Зарождение вихря

Глава 1

Вемба Глисс оглянулась по сторонам – и сразу же решительно направилась вперёд. Путь лежал через железную дорогу, к неприметному дому на отшибе; он был выбран уже довольно давно, присмотрен тщательно, несколько раз проверен. Легко прийти незаметно, легко уйти незаметно, никаких вопросов ни у кого из соседей не возникнет. Просто потому, что их нет, соседей этих, ближайший дом – отсюда даже не разглядишь, хоть и на крышу забравшись. И оттуда тоже точно не заметят, что тут что-то изменилось, что появился новый жилец. Для её цели – самое то.

Восемнадцать лет назад Вемба шагала вот так же, совсем по другому городку, но столь же тихому и неприметному. Именно там её и присмотрела Организация.

Она мягко усмехнулась, открывая тяжёлые кованые ворота и делая шаг во внутренний двор, вымощенный кирпичом. За хозяйством присматривали люди из ближнего круга Организации — а может, и вовсе нанятые со стороны посторонние. Поливали грядки и клумбы, пропалывали сорняки, мыли пол, выбивали ковры. Да и вообще, к такому-то делу точно удобнее привлекать непосвящённых, потому что мало ли кто ухаживает за домом, которое временно пустует. Обычное дело в наши дни.

Замок входной двери открылся бесшумно — да иного, собственно, и не следовало ожидать. Запоры все подбирают так, чтобы они не скрипели, не выдавали, если понадобится вдруг незаметно войти или уйти. А чужой всё одно сюда просто так не подойдёт, потому что не сумеет – хитрые волшебные и технические сигналки сработают.

Пройдя внутрь и оставив свой рюкзак на тумбе у входа, Глисс щёлкнула выключателем; нет, в принципе в этом не было необходимости, неплохо видно и в полумраке, но зачем усложнять себе жизнь, если можно сделать немного поудобнее? Интерьер самый что ни на есть обычный, хотя для здешних мест, пожалуй, нетипичный. Но для нынешнего дела — сойдёт. Провести ей тут нужно будет дня три, не более, потом – акция, и сразу после этого – назад через границу, если повезёт. Если же не повезёт, что ж… Останется память в виде таблички в штаб-квартире Организации, и всё, по большому счёту. Таков путь.

Открыла сковороду с тушёным с овощами мясом — даже со специями! Видно, неведомые помощники расстарались. Хотя они и не знали, для кого готовят: в Организации заведено, чем меньше сведущих, тем лучше. Поужинав, Вемба открыла принесённую с собой газету.

Прочитать её, вообще-то, можно было и в пригородном поезде, но сейчас это гораздо приятнее будет, что ли. Где-то вдалеке прокричала птица, ей ответила другая, потом третья…

- Так-с, что тут у нас? Ах да, сельскохозяйственная выставка… отставка министра транспорта. Открытие нового универмага в центре города откладывается. Трамвайные пути продлят на две остановки. Трое рыбаков пропали в неизвестном направлении, ведётся поиск, полиция просит всех, кто что-либо знает, позвонить по телефону… Страница с объявлениями… Кинотеатру требуется киномеханик. Кроссворд… а, вот, то, что нужно! День показательных полётов. «Гвоздь программы» — знаменитый лётчик, два рекорда длительности в воздухе, мастер пилотажа. Ты-то, голубчик, мне и нужен!

Глисс села в кресле поудобнее, закрыла глаза…

Пятнадцать лет назад. Ей – семнадцать. Она – средней руки, даже скорее, «серенькая» волшебница. Никаких ярких способностей. Всего понемногу, как ни бились наставники и экзаменаторы, но выделить «ту самую» склонность не сумели; оттого путь впереди один лишь – искать профессию, где точно эти дарования не понадобятся. После последнего, окончательного и самого глубоко проникающего, теста, Вемба не спала целую ночь, рыдая от досады. Четыре поколения её предков были пусть не знаменитыми, но очень даже даровитыми и умелыми. Один из них даже поучаствовал в большом исследовании — правда, на вторых ролях. Но именно такие исследования раздвигают границы понимания магии, помогают глубже разобраться в её особенностях. Конечно, ни строчки в справочниках и энциклопедиях ему не досталось, туда не вносят «лаборантов обыкновенных», которые только лишь помогали экспериментаторам, но – именно на таких людях всё и держится.

Наутро же, старательно держа каменное лицо, она объявила – уходит из дома и поступает в сельскохозяйственное училище, вот прямо так, даже почти не собирая вещи (да и какие у неё тогда вещи были? Хотя, если честно, их и посейчас не прибавилось особо). Да и что там прибавилось, спрашивается? Даже килограммов лишних и тех не появилось, как была «жердь жердью», так и осталась. Короткие светлые волосы, несколько застарелых царапин (убрать их вообще не проблема, с этим и куда менее умелые маги справляются шутя, но… отчего-то неохота просто, вот и всё – разве что на лице и шее всё подчищено. Комплекция – типичная жилистая, взгляд голубых глаз жёсткий, внимательный… Весь секрет прост: обилие физических нагрузок, далеко не всегда достаточное питание, постоянные переезды туда-сюда, неизменный риск. Одежда? Платья простого покроя, невыразительные практически, прочные и немаркие, при таком образе жизни самое то.

Вемба ещё раз обошла дом, задумчиво посмотрела в окно, за которым уже начинали сгущаться сумерки. Завтра предстояло совершить ту самую акцию, а мысли вновь унеслись в прошлое…

Их второй курс аграрного училища отмечает окончание сессии и начало каникул. После полудня они все вышли в кафе на углу двух основных проспектов города. Сидели за столиками под навесом на улице, стояла яркая солнечная погода, на небе не было ни облачка. Туда же пришли студенты также из кулинарного техникума, из железнодорожного института, поэтому все столики были заняты. Внезапно раздался в вышине накатывающий стремительно гул, и Глисс подняла глаза, как и все окружавшие. В этот день полётов авиации не планировалось, все это точно знали, и первой мыслью было – кто-то нарушил запрет, установленный для спокойствия жителей; закон однозначно говорил, что летать можно только по правилу «один день через три». Сейчас как раз был второй день паузы, и хотелось, конечно, увидеть столь недисциплинированных пилотов, которые готовы даже уплатить конский штраф.

Тут уже кое-кто из железнодорожников нахмурился:

- Это же не наши аэропланы, это из-за границы прилетели…

Аппараты же стремительно снижались, вернее даже, пикировали – и через несколько секунд с них посыпались авиационные бомбы. Взрывы гремели повсюду, горело нефтехранилище, запылал национальный музей изобразительных искусств, двор перед главным управлением земледелия покрылся битым стеклом, на улицах тут и там лежали убитые и раненые. Кареты скорой помощи одна за другой проносились куда-то, наверное, туда, где пострадавших было ещё больше. В числе пилотов тех эскадрилий, которые совершали налёт, был и тот самый «блестящий полковник, автор ряда новых приёмов воздушной войны, виртуозный организатор военно-воздушных сил». Именно его лицо сейчас улыбалось с передовицы газеты, доставленной из-за рубежа.

В ту войну этот человек «отличился» не раз, он ещё неоднократно вылетал на бомбардировки, причём излюбленной мишенью для него выступали именно гражданские объекты, даже если в них не было ни малейшего военного значения, хотя бы предположительного. Как говорил этот военный в интервью армейскому журналу незадолго до окончания конфликта, «мы ломаем дух, а плоть поддастся вслед за этим». Тогда – у его страны ничего не вышло, несмотря на подобные волчьи выходки, она не сумела удержаться и истощилась, вынужденная признать своё поражение «по очкам». И стремительные воздушные рейды тоже ничуть не помогли… Однако виновнику удалось скрыться от преследования, переехав за рубеж, причём прятался не слишком искусно, просто у него нашлись могучие покровители. Попытка организовать хотя бы заочный судебный процесс провалилась, кто-то могущественный нанял лучших адвокатов, и они сумели рассыпать обвинения, исказить все факты.

Потом, когда страсти улеглись и жизнь пошла своим чередом, «авиатор» всплыл, уже даже с повышением в должности. Ещё через пару лет его сделали инструктором; к власти в соседней стране рвались уже реваншисты, и в угоду им его и начали подталкивать наверх, присваивать внеочередные чины и заодно – прославлять. Впрочем, не только его, но и других «талантливых военных» начали поднимать по должности.

После той трагедии Вемба долго не могла прийти в себя. После войны – неоднократно участвовала в акциях протеста, требовавших найти и покарать злодеев. Там-то её и заметил один мелкий функционер Организации, который предложил не ждать, пока правосудие доберётся до преступника, а самим браться за дело. Он только лишь проезжал мимо по улице, и обратил внимание на нескольких особенно активных молодых демонстрантов. В ту пору Глисс была в поиске работы – после окончания обучения найти хоть какое-то место по специальности оказалось проблематично, мягко говоря. Потому предложение пройти специальную подготовку и после этого – устранять злодеев – пришлось вполне ко двору.

Обучение в тайной школе контрразведки оказалось нелёгким. немного разве что выручило знание основ биологии и химии, изученных ещё во время основного обучения. Ранее девушка не жаловалась особо на недостаточные физическую форму, в училище занимала второе место по бегу и участвовала в команде по гребле на каноэ. Однако спецподготовка, даже несмотря на врождённое магическое улучшение, давалась непросто, для подобных бойцов просто задавали повышенные нормативы. Вопросов не возникало: лучше иметь более высокий уровень и надрываться сейчас, нежели потом рисковать провалом серьёзной операции.

Вемба просто сидела и вспоминала, даже не включая пока свет – потому что не хотелось, и всё тут. В голове мелькали эпизоды специальной подготовки; всех гоняли до тех пор, пока стрельба из основных видов оружия не въестся в плоть и кровь. Учили и приёмам рукопашного боя, проникновению на объекты, выявлению слежки, отрыву от неё, всё по-взрослому, в общем… Как говорил один из инструкторов:

- Асов шпионажа мы из вас, конечно, не сделаем, но и за боевиками тоже могут следить иногда, и вам нужно быть к этому готовыми. Да, если наблюдение будут вести профи экстра-класса, то вы об этом узнаете только тогда, когда будет поздно, но в остальном навык полезен, и пригодится вам не раз.

Сама Глисс впоследствии в этом убедилась, и могла бы многое рассказать…

Потом – замелькали, подобно скорому поезду, впечатления от первых боевых операций. Не только ликвидации тогда были, ещё и вылазки на военные объекты, на оборонные предприятия вероятного противника; после таких визитов там обязательно что-то горело, взрывалось, иногда – пропадали важные документы, изредка – через границу перемещались видные специалисты. Вембе было прекрасно известно, что противник даже в условно мирное время действует против её страны точно таким же образом, так почему же ему нельзя отвечать, спрашивается?

В назначенный день, едва рассвело, агент уже была на ногах. Ровно через пять минут она выезжала уже из гаража. Автомобиль для миссии, опять же, подготовили неведомые помощники, и подготовили как следует – машина прекрасно слушалась руля, мчалась по полупустому шоссе со скоростью восемьдесят километров в час. Поспешать стоило потому, что проклятый злодей постоянно перемещался, словно стремился избежать проблем… Вот и теперь то же самое повторилось – удобный момент для нанесения удара не продлится дольше нескольких минут.

Примерно за полчаса до назначенного момента Глисс свернула на лесную дорогу и поехала уже гораздо медленнее. После третьего поворота потянулась череда холмов, в густом кустарнике около подножия одного из них уже ждал мотоцикл с водителем – тот был, естественно, незнаком и ни слова не произносил. Двухколёсник стремительно понёсся по ещё какой-то грунтовке, потом, после резкого поворота, сразу выехал на широкое асфальтированное шоссе, после чего водитель прибавил скорости опять.

Мотоцикл ревел как бешеный зверь, и вот уже показался тот самый поворот, про который сказали при инструктаже – удобный участок для стрельбы. Просвет между домами не так уж велик, буквально десяток метров, и преступник виден сбоку окажется, потому стрелять нужно будет быстро, очень быстро… Вемба ещё на подъезде извлекла из кофра, который держала в руках, специально сконструированный пистолет-пулемёт. Его зарядили заранее особенно мощными и убойными патронами. Водитель же начал немного, самую малость, притормаживать, чтобы облегчить выполнение задачи. Вот уже сейчас мелькнёт нужный просвет, вот он!

… Длинная очередь ударила сразу же, треклятый пилот снопом повалился на землю. Вновь рычаг выжат до упора и мотоцикл полетел вперёд стрелой, вот только…

Вот только уже на следующем повороте с параллельной дороги сворачивали сразу несколько патрульных машин.

- Быстро они! – сквозь зубы прошипела Глисс, швыряя куда-то назад гранату. Вторую гранату пришлось использовать уже через пару минут, когда прямо навстречу им выехали ещё два патруля. Беглецы торопились добраться до леса — прочёсывать его властям будет тяжело. А там полсотни километров до границы. Сущая мелочь для бойцов. Тем более что теперь можно не спешить: маршрут перехода подготовлен, всё продумано заранее.

Не продумали только одно – к поиску покушавшихся на своего командующего подключатся самопроизвольно ещё и военно-воздушные силы. Два бомбардировщика вылетели на поиски вместо обещанного представления, и их командиры только немного выждали, чтобы подвесили бомбы и зарядили пулемёты патронами. Самолёты взлетели спустя тридцать минут после сообщения о нападении. Оно прозвучало во время прямого радиорепортажа. И, что горше всего казалось для слушателей, корреспонденты должны были освещать праздник… Механики и аэродромный персонал просто очень торопились всё сделать, даже наплевав по такому случаю на все нормы безопасности. И вот мотоцикл, о котором уже сообщили также по радио, проехал километров пятнадцать. Перехватить его раньше не могли, потому что сил полиции в районе недоставало. Вдали уже показалась стена леса, сулившего спасение и размеренный отход. Но тут вдалеке в небе раздался шум моторов.

В первые секунды рёв мотоциклетного двигателя заглушал этот звук, а когда он всё же пробился через шлемы, стало уже поздно. Стремительно пикировавшие на цель машины уже никак было не обогнать, хоть как выжимай скорость.

До деревьев оставалось метров триста, и если бы дело было только в погоне наземной, никаких проблем не возникло бы. Но теперь, хотя первая сброшенная бомба легла довольно далеко, положение сразу стало безнадёжным. Два беглеца ещё неслись вперёд, когда следующая бомба рванула буквально метрах в пяти. Мотоцикл отшвырнуло, словно это был не тяжеловесный комок стали, а скромная гипсовая статуэтка. Даже после такого падения Вемба кинулась вперёд – сказывалась всё-таки её особенная сила, но короткая очередь восьмимиллиметровых пуль, выпущенных из авиационного пулемёта, прошила её насквозь. Ступив буквально шаг, другой, она завалилась на рыхлую землю. Она уже не могла видеть, как самолёты в остервенении бомбят пустое поле вокруг. Их экипажи делали тем самым импровизированный салют своему шефу. Не разглядела она и того, как выезжают, сверкая проблесковыми огоньками, запоздавшие безнадёжно патрульные экипажи. Убитых осмотрели, сфотографировали и в холщовых мешках увезли в морг городской больницы. Ни следователи, ни консультировавший их анатом не могли предположить, что «злодейка» на самом деле не погибла, а реинкарнировалась.

Глава 2

Сначала появилось ощущение, что что-то сдавливает лёгкие. Голову зажимало, словно обручем, раскалённым стальным обручем. Внутри всё горело, и мелькнула мысль, не вдохнула ли я часом зажигательную смесь какую, но сразу же эта мысль сорвалась, потому как голова раскололась ещё сильнее. Глисс вздохнула… попыталась это сделать, однако получалось очень плохо и неуверенно. Зрение восстанавливалось постепенно, потом начал оживать слух, и тут стало понятно, что склонившиеся над ней фигуры что-то ей говорят. Наречие оказалось незнакомым… но когда это её бы остановило?

Небольшое усилие, и сразу стало всё (или почти всё) понятно.

- Генриетта? Что с тобой? Зачем ты полезла купаться в эту реку?

«Какая ещё Генриетта?», хотелось закричать и наброситься на этих людей. Но – голова продолжала раздираться от страдания, и оставалось лишь ждать и надеяться, что всё станет вскоре понятно. Тем временем одна из фигур начала тараторить без умолку, так что от её щебетания виски заломило ещё круче – хотя казалось бы куда уж круче. Тем не менее, именно эта балабольщица пролила кое-какой свет на произошедшее. Оказывается, «владелица мелкой фермы Генриетта Фельзнер», вместо того, чтобы отправиться кормить коров, по какой-то непонятной дури пошла гулять на реку, да там и обрушилась в воду. И это на совершенно ровном месте-то! Хорошо, что рыбаки, забросившие удочки неподалёку, подоспели почти мгновенно, однако она наглоталась воды всё равно.

«Я? Наглоталась воды? Да я плаваю и ныряю намного лучше, чем вы оба и те рыбаки впридачу, вместе взятые». Вслух, однако же, Глисс ничего не произнесла, так как ей буквально в подкорку вколачивали: хороший агент тот, кто меньше говорит, а больше слушает. Так, теперь сфокусировать взгляд на другой фигуре… Опа, и почему такой странный костюм? Надо будет разобраться. Пока же она просто пробурчала нечто нечленораздельное наугад.

Ближе к ночи, когда от неё наконец отстали со всеми этими растираниями ступней и ладоней, Вемба осталась одна и получила возможность сосредоточиться уже на своих мыслях. «Итак. Первое – мой организм при мне, полностью, иначе не оставалось бы той самой силы, которая у меня была. Второе – значит, я просто до крайности, неотличимо, схожа с этой Генриеттой, так что никакая черта внешности, и даже голос, не выдали. Третье – что это за место, до сих пор непонятно. Четвёртое – та самая Генриетта, за которую меня принимают, занималась работой на ферме. Миленькое положеньице, ничего не скажешь! Из секретных агентов – в пастухи. Но главное-то даже не в этом!».

Вемба всегда могла положиться на свою память на 450%. Ей достаточно было услышать звук, взглянуть на лист бумаги – и навсегда сохранить это. Однако имя Генриетта, как и другие, прозвучавшие в разговоре – типа Густава или Фрица – ранее никогда не встречалось. Равно как и упомянутый мимоходом рынок в каком-то Белостоке. Ещё и какой-то Вилли Кривой, мельник местный. Неизвестная «Кася» из соседней деревни. Что же всё это значит? Ладно, утром станет немного яснее. Пока же – сон лучшее лекарство, даже от этого невразумительного утопления. Хотя… почему невразумительного, всё понятно. «Генриетту» выхватило как-то, когда она стала тонуть, а я оказалась на её месте, прямо в толще воды, сразу, после ранений ужасных. Уже лишившись сознания, и нахлебалась… Стоп! Ни о каких ранениях никто не говорил. Значит, и без зеркала ясно – их малейших следов попросту нет».

Это уже не просто из серии «схватили, вывезли непонятно куда, заставили артистов представляться вымышленными именами». Медицине, даже со всеми магическими приколюхами, это неподвластно. Или же не было даже и самой бомбардировки? Нет, точно была, такое не нафантазируешь. И ведь не станешь же спрашивать о таком, ни в лоб, ни даже намёками и осторожными заходами – или не поймут, или поймут, но не так. Начнут замерять рефлексы, задавать вопросы «что вы видите в бесформенном пятне» и так далее. Гипнотизёрам, конечно, её, Вембу Глисс, не вскрыть, даже без учёта собственных ментальных подготовок в семье. Достаточно и того, чему учили на спецкурсах, как противостоять давлению на психику всякого рода. Однако если подключится менталист реально высокого уровня – продержаться удастся считанные минуты. Профи экстра-класса вообще проникнет сразу, вот только кто ради случайной деревенской фермерши потащит такого крутого спеца?

Впрочем, даже и не это главное. Пусть думают, кто бы это ни был вокруг, что всё идёт по их плану, или по тому, как они всё сами воспринимают. Чем меньше необычностей проявляешь, тем меньше к тебе внимания, таков железный закон мироздания. Решено – нужно побольше слушать, опять же, хорошо всё делать, насколько получится, да и не магичить пока что. Тем более подпитывающий фон – скудный донельзя, вроде есть, но раз в десять меньше нормального. Запас-то энергии в семье ещё у неё прокачали нехилый, надеялись тогда ещё, что для проявления ярких способностей просто не хватает силы, оказалось, всё куда фатальнее. Впрочем, сейчас как раз этот обширный резерв может стать огромным преимуществом; интересно ещё, что за ловушка непонятная для фона придумана?

Ах да, что ещё упущено?

Вот что – теперь, чтобы уж точно не засветиться, для всех я – Генриетта. Придётся откликаться на это имя, раз уж им так понятнее. И лучше иной раз показаться теперь медлительной тугодумкой, нежели сделать что-то слишком быстро, и тем вызвать непонимание или даже гнев. Кстати, скорее гнев будет, потому как ферма, судя по некоторым признакам - сравнительно зажиточная, но именно «сравнительно», видала я немало хозяйств и получше. Пол деревянный, хотя и не паркет. Сделан крайне добротно, не придерёшься. Разноцветные половики, сшитые из разнородного тряпья.

А на таких хозяйствах ценят и уважают каждый клочок, за всякой вещью следят. Это ведь про такие точно фермы и сложена поговорка «бьет, как грабителя по голове».

А потом пришла новая мысль - «и я ведь ограблена. Ограблена на целую собственную личность, вместо которой теперь непонятно кто. Впрочем, и сама эта подмена произошла – непонятно как. Вплоть до того, что каким-то образом я не только поменялась местами с этой Генриеттой, но и встроилась в её платье. Предельно точная подгонка пространства, не иначе; как будто очень ловкий скульптор всё это конструировал. Так, стоп, пора от предположений переходить к выводам и рекомендациям себе. Потому как неизвестно, как именно я буду действовать дальше, и с этим пора разобраться сейчас, ещё до того, как придёт сон».

Самое простое, как кажется со стороны – это использовать ментальные методики. Взломать кому-нибудь голову, образно выражаясь, да и выскрести оттуда всю нужную информацию. Ах, если бы всё было так просто! Конечно, даже с текущим уровнем – отыскать требуемое было бы несложно, если точно знать, что именно ищешь. Существует и ещё один вариант: полное считывание всего сознания, вот только есть два огромных жирных НО. Первое – это означает полное же уничтожение личности и психики, необратимое; подвергнутые такому считыванию утрачивают даже способность ходить на двух ногах, могут только ползать или по-звериному на всех четырёх конечностях носиться. Это уж слишком жестоко и беспринципно по отношению к тем, кто пока ничего плохого не сделал. Второе – то, что при считывании внутрь поступает просто колоссальный вал информации. Буквально каждое впечатление, мысль или воспоминание за всю жизнь. И тот, кто сие действие производит, если не обладает необходимым уровнем подготовки, не сумеет отфильтровать и отсортировать такой поток. В результате – натурально сойдёт с ума, а это тоже никуда не годится. Во время службы таким заниматься не приходилось, так что практики никакой вдобавок, но как-то раз рассказывали, что даже не самый прошаренный менталист может сохранить собственную хотя бы психику целой… но при дополнительном условии – его будут «страховать» двое более опытных и квалифицированных. Значит, эту идею – отодвигаем в сторону. Ладно, завтра всё станет совершенно понятно.

Утро началось мягко, хорошо, так что даже не сразу удалось осознать, что вокруг что-то не так, как должно было быть. Лишь затем что-то щёлкнуло в глубине сознания, и от умиротворённого настроения не осталось и следа. Вместо него наступила чёткая внутренняя мобилизация. Хотите, значит, поиграть в игры? Что ж, только смотрите, чтобы не оказаться в пролёте, уж это я вам, граждане кукловоды, постараюсь организовать! Но сначала – разобраться в правилах игры, которая сейчас происходит.

Свет едва струится через плотно закрытые окна, и воздух уже довольно студёный какой-то, не такой, какой должен быть в это время года. Хотя… в совершенно неизвестном ранее месте ещё и не такое можно ожидать, всё ж таки там не всегда сладко должно быть. Не то чтобы это являлось какой-то серьёзной проблемой, да это вообще не проблема, всё ж таки терморегуляция отменная, но – надо же в любом случае разобраться, почему это так и что всё означает вокруг. Что ж, приступим к знакомству с окружающим миром.

Дверь в соседнюю комнату отворяется с лёгким, едва слышным скрипом – неужели тут не знают, что петли надо смазывать, что всякий хороший хозяин именно так и поступает? Ладно, не забиваем себе голову, пока просто смотрим и изучаем. Так, на стене два портрета. На одном – субъект в короне, на другом субъект без короны, но кто они такие, почему не знаю? Вместо кровати – деревянные нары с соломенными тюфяками… мда, ну и дикость, однако, такого даже в дешёвейших провинциальных гостиницах для студентов не встретишь, да что в гостиницах, в тюрьмах уже от такого несколько лет как отказались.

Шкаф – вот он иное дело, из массива дерева, потемневший от времени, сразу видно, настоящий антиквариат или на грани антиквариата. Возможно, это вообще самая ценная вещь в доме, визитная карточка его и предмет гордости жильцов – хотя, опять же, торопиться с выводами пока не стоит. В углу сундук… кованый, обитый полосами железа, без сомнений, ручная кузнечная работа. Стены оклеены газетами, содержание их пока неизвестно нисколько, но 100%, что издания разные, шрифт совсем неодинаковый в каждом. Так, а что в следующем помещении? Ага, огромная светло-зелёная печь, на которой стоит внушительный такой котёл, по виду чугунный… и по звуку тоже.

Мда, стучать точно не стоило. На резкий звук явились те самые Густав и Берта, которые вчера крутились над «недавней утопленницей». Сканирую, и результат сразу отрицательный – никакими способностями они и близко не обладают, значит, ожидать от них атаки точно не приходится. Впрочем, и с самым обычным вооружением, как уже давно ясно, можно устроить крупные неприятности сколь угодно подготовленному магу. Как вообще волшебство и технология у нас сосуществуют? А вот так и сосуществуют! Как разные инструменты или разные вооружения. Пила нужна в одних случаях, микроскоп в других, или же, коль угодно говорить по-военному, нож для рукопашной, а пушка для дальнего боя, и при правильном применении оба рода оружия могут оказаться крайне опасны.

Всё это проносится в мозгу вместе с ещё одной мыслью – ладно, Генриетта Фельзнер, так Генриетта Фельзнер, с этой минуты только так себя и называю, пока не сменится ситуация. В конце концов, агентам приходится периодически менять имена, легенды, и уж это получается делать мастерски. Вот только в том закавыка, что никто легенду заранее не довёл, так что придётся её добывать и лепить самостоятельно. Для добывания подойдёт лёгкое воздействие на психику… совсем простое и элементарное. Пусть думают, что я всё ещё больна и немощна… хорошо, что регенерацию прикрутила до минимума сразу же, как только пришла в себя. Теперь изображать слабость и последствия утопления будет проще, то есть поверят мне больше. Так, пора начинать…

Спустя часа четыре после того как Берта осталась «поддерживать болящую», настало время отпустить её. И – помотать головой от переполняющих её мыслей, справляясь с гудящими от напряжениям висками. Собственно, приём был чистой импровизацией, как и его применение. Пришлось начать с лёгкого, малозаметного подавления недоверия, и навязывания «весёлой игры», когда кто-то задаёт вопросы самые обыкновенные, а другой подробно на них отвечает. Итак, очень много всего удалось узнать, но ничего яснее не стало почти.

Местность – Белостокское воеводство. Страна – Польша. Момент – 28 июня 1936 года. Личности на стене – какой-то Вильгельм, какой-то Гинденбург. Я – племянница так называемого «немецкого колониста старого» в так называемом «всходном кресе». Что всё это означает, понять невозможно. Где самый колонист? Разбойники в лесу прибили в прошлом году. Других родственников поблизости нет, только один дальний из некоего «Золингена» периодически пишет. Я одна владелица этой фермы, что и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что никто со стороны особо не полезет и можно распоряжаться почти свободно, а плохо – потому что вот не включала спецподготовка «польскую экономику, бухгалтерию и право», хи-хи три раза!

Что ещё удалось узнать? Да самое важное для того, чтобы не провалиться на первых порах. Названия всех-всех-всех окрестных деревень, посёлков и городков. Названия основных государств и столиц. Названия местных и столичных газет. Имена и прозвища непосредственных соседей и знаковых людей из ближайших деревень. Виды монет, купюр, их номинал, примерные цены на хлеб и мясо. И – сразу несколько исключительно слабых мест в создаваемой легенде.

Местная религия – раз. Тут все почти верующие, причём последовательно и неуклонно, хотя бы внешне. Ну а когда об этом ничего не знаешь, то ясно, что десятком даже самых тщательно поставленных вопросов тему не исчерпать. Знать бы ещё, какие ставить вопросы-то!

Местные «коллеги» по «специальным делам» - два. И ближайшие, и более отдалённые. Цели, возможности, задачи, структура, вооружение и снаряжение, транспорт, полномочия, методы слежки, разветвлённость сети, методы вербовки, и так далее и тому подобное… Тоже полный ноль! И в отличие от предыдущего пункта – в глуши ничего толком узнать нельзя об этом.

Внешняя и внутренняя политика, экономика и военное дело – то же самое, это три.

И – практическая безграмотность, это четыре. «Встроенный переводчик» великолепно работает… внешне, для непосвящённого наблюдателя. На самом деле это адски напряжно, приходится постоянно концентрироваться, чтобы чего-то не упустить, транслируя нужные образы или расшифровывая их. Нужно как можно скорее учить местный язык, причём не только устный, но и письменный. И – проклятье! – их тут как минимум два.

Но отсюда же и пункт номер пять. Как всё это учить? С чьей помощью? На какой основе? Как выкроить время на эту ультрасрочную необходимость, не вызывая ни малейшего подозрения? Зайти в книжный магазин и искать там – но я не знаю письменного немецкого… да даже если и узнаю, то как раз на нём, в отличие от польского, книг и журналов тут не особенно много. Не очень-то правительство благосклонно к ним относится. Да и есть ли книжный магазин поблизости? И можно ли туда отлучиться, как и в библиотеку, впрочем, получится ли бросить хозяйство? Кто я для окружающих? Да обычная вдова, живущая скудно, поскольку рабочих рук на ферме не хватает и нанять не на что. Потом, я, как это... немка, да. А тут это люди второсортные, оказывается, никакой им помощи от властей, одна полная строгость. Налог заплати вовремя и на ссуду и другую поддержку рассчитывать не смей! Да и местность какая-то унылая, электричества даже почти ни у кого нет... И ещё, мельком узнала, тут какой-то кризис пару лет назад отгремел, до сих пор отголоски ползут, а страна-то и раньше в целом не очень процветала. Так что ожидать, что на близком расстоянии легко будет найти хорошую библиотеку или книжный магазин - просто глупо. Мизерный шанс есть, да, но не более того.

И ведь наверняка есть ещё немало всякого разного, от одежды до пищевых привычек… вот ОТКУДА знать, что нравилось той самой хозяйке, а от чего она нос отворачивала? Какие книги читала? С кем из соседей общалась приветливо, а кого обходила десятой дорогой? И наверняка ещё миллиард таких «топорщащихся улик» вылезет. Ладно, пора двигаться вперёд, что-то решать, браться за дело. Теперь главное – показать всю свою старательность и аккуратность, потому что именно это самое главное на ферме. И усвоить, не просто запомнить, а усвоить каждой клеточкой ещё раз хорошенько – я Генриетта Фельзнер. Даже во сне, в бреду, под пытками или в пьяном угаре – я Генриетта Фельзнер и точка. Придёт время, и так же легко понадобится заскользнуть в новую «шкуру»? Что ж, это будет потом, и будет – только в том случае, если здесь и сейчас всё получится!

Глава 3

Так минул один день, другой, третий… Какое везение было, что за плечами есть солидная сельскохозяйственная школа! Оно понятно, что растения и животные – совсем не те, что привычны, но основные принципы-то неизменны остаются всё равно, это база самая общая. Оснащение не блестящее, прямо скажем, те машины, про которые рассказывали нам целых полтора десятилетия назад, тут до сих пор отсутствуют, всё вручную делается, можно сказать. Удалось, правда, узнать, что где-то далеко отсюда, есть и разные другие края и даже целые страны, где тракторами, комбайнами, механизированными фермами никого особенно не удивишь. А тут же – словно время застыло, как муха, севшая на смолу.

Лошадь-тяжеловоз, оказывается, тут верх совершенства. Некоторые соседи победнее ещё и на каких-то рогатых медлительных «волах» пашут. А если нужно переработать молоко, то пожалуйста, деревянные приспособления тебе в помощь! Ещё есть, правда, центрифуга… но тоже ручная, вот примитив! Впрочем, не это самое главное и неприятное вообще-то, и даже не то, что мало что понятно с обработкой волокна, так называемого льна…

Настоящая проблема теперь – финансы. Долги, особенности работы с ними тут. Всё придётся узнавать потихоньку - такая мысль настигла Генриетту в момент, когда она принялась коптить колбасы. А далее рассуждения приняли совсем иной оборот…

На что же потратить деньги, если они вдруг каким-то образом и появятся, каким – ещё нифига не понятно, правда? Само собой, можно было бы попробовать больше плугов купить, а то их не хватает вечно в хозяйстве, об этом постоянно говорят. Да что там, даже молотилки, и той нет, только у двух семейств в ближайших «фольварках» и имеется подобное «чудо техники». Как молотить зерно, когда созреет урожай? Да обыкновенно, цепами ручными, как в седой древности делали. И волокно льняное вручную мнут, вот это да. Неужели нельзя никакую машину к тому приспособить, хотя бы самую простенькую, должны же уже быть? Изредка доносится гул поезда, а сегодня утром пролетел самолёт (не фанерно-тряпочный аэроплан, а сразу ясно, что именно самолёт, с характерным металлическим блеском плоскостей). А это значит что?

То, что пора уже думать, как выбираться отсюда! Куда? Не имеет значения… почти. Но обязательно – туда, где взлетают эти самолёты, где носятся по улицам автомобили, на которые вечерами падают лучи электрических городских фонарей. Туда, где не закиснешь вот просто так. Обосноваться тут, как «капуста» на грядке, несложно, однако же – было бы слишком скучно и наивно. Конечно, о том, чтобы «дёргать» просто так, речи не может быть, сначала надо разобраться, куда, зачем, для какой цели направиться. Желательно, кстати, что-нибудь более привычное, разведывательное или контрразведывательное, в идеале. Ухаживать за коровами или поливать вьющиеся растения такое себе занятие, если честно. Пусть этим кто-нибудь другой занимается, кто к этому тяготеет; каждый должен заниматься тем, что лучше всего умеет.

Кстати, об умениях… Что я могу-то? Ну, кое-как готовить, вернее, импровизировать с продуктами, получается вполне. Правда, приходится ещё и учиться на ходу, а то смотрят косо, но это «лечится» перенятием кулинарных приёмов. Однако – не идти же, в самом деле, в армейскую кухню? Нет, конечно. Приоритет номер один, как уже сказано, это разведка или контрразведка. Приоритет номер два – полиция… и уж, конечно, не перекладывание бумажек, а оперативная работа и задержания. Приоритет номер три – армия, желательно, пехота для начала… можно, конечно, помечтать о морской пехоте, о десанте, армейской полевой разведке, комендантской службе и прочем, но в такие структуры берут далеко не всех, сначала нужно зарекомендовать себя, показать, что умеешь. Оружие, уставы, форма и прочее, само собой, полностью незнакомы окажутся, но это дело наживное, тем более, не один день пришлось с пистолетом отбегать.

Другой вопрос – что именно показать получится? Естественно, светить особенные способности резона никакого нет, и не только потому, что тут вроде бы относятся к ним косо… хорошо, что попытка узнать про такие вопросы была крайне осторожной и неопределённой. Считают здесь, оказывается, что всё подобное – порождением некоей злобной силы, стремящейся то ли уничтожить, то ли поработить род людской. И всё же – что я могу сделать?

Вообще, возможности волшебников, даже реально крутых, далеко не так велики, как показывают ради красочности в фильмах и книгах художественных. Против одного стрелка с винтовкой или пистолетом такой «одарённый» боец может выйти смело, против двух-трёх – уже туговато приходится, потому как достаточно одной пули в голову летящей вовремя не отбить, и финиш. Против десяти и более, или против пулемёта… если ты не в «высшей сотне по способностям», проще сразу сдаться.

Ну а у меня – не высшая сотня и даже не «полусредняя лига». Я – маг низкоквалифицированный, если можно так выразиться, или, более уважительно, «слабый универсал». Что можно предложить, кроме простейших приёмов ментального воздействия на низком уровне и защиты от него же, да исключительной памяти? Ну-у, для начала, физические кондиции. Улучшенная регенерация та же, превосходный иммунитет, повышенная стойкость к ядам (примерно в два-три раза как минимум против обычных людей)… Стоп, кстати, иногда возникает вопрос, отчего такие «люди-плюс» не у власти тотально и не на хлебных должностях вообще. Всё оттого, что мало, исключительно мало тех, кто прямо настолько выделяется, чтобы безоговорочно доминировать. Тех, кто на моём плюс-минус уровне, уже больше, но и то, хорошо если полпроцента от рождения одарены. В принципе, можно прокачаться-освоиться кому угодно до такой примерно планки, на моей планете, не на этой, естественно – но… вот зачем это делать? Никаких профессиональных преимуществ это не даёт, чтобы вот прямо стоило так упираться и пыхтеть. Окажешься, как я, вдвое сильнее среднестатистического взрослого солдата «без дарований и подготовки», сможешь бегать в полтора-два раза быстрее него, не простужаться от осеннего дождя, согревать себя даже без помощи топлива (была бы пища), довольно быстро заживлять раны и так далее? Полезные качества, кто бы спорил, но всё одно, обычные технологические приёмы решат те же задачи гораздо проще и эффективнее. Зачем, к примеру, совершенная терморегуляция, если есть одежда и обувь, ради использования которых не нужно проводить долгие изнурительные тренировки месяцами, даже годами…

Кстати! Начинать нужно – строго до двенадцати лет. В идеале до семи-восьми лет пройдя отбор. И детства после этого у вас почти не будет, из-за тех же тренировок и прочего. Позже – уже дорога будет закрыта вовсе; попробуйте-ка объясните маленьким детям, а также их родителям и воспитателям, что нужно не в игры играть, а «всякой ерундой» заниматься. Обещаю, узнаете много интересного и о себе, и о своих предках, и о том, на каких животных вы похожи, и всё в таком духе.

Ладно, что ещё в собственных закромах имеется, какие моменты? Прежде всего, улучшенное восприятие. Слышать, видеть, обонять начинаешь после подготовки в несколько раз лучше, чем до неё. Причём, что характерно, это всё как-то балансируется, то есть сильные нервные возбудители типа громкого шума или ярких вспышек неприятны, конечно, но не мешают особо, во всяком случае, не сильнее, чем обычным людям. Чего точно не будет – это всякой некромантии, умения открывать волшебные порталы, лечения кого бы то ни было ещё… первые два момента и вовсе по разряду вымысла проходят, это твёрдо знаю, третий вроде есть, но не про мою честь. Исключение – самая первая помощь, кровотечение там остановить, боль немного унять… но это уже скорее за счёт внушения. Проклятий, кстати, тоже у нас не существует, как и специфических магических предметов, хотя писатели очень любят такое в сюжеты свои вводить. Как со всем этим обстоят дела в том мире, в котором меня угораздило очутиться, ещё предстоит выяснить, но, есть сильное подозрение, что тоже негусто.

Что ещё из полезного есть в арсенале? Ах да, ещё есть «огненный кокон», метод не боевой, а просто для уничтожения всяких подлетающих к тебе кровососов. И – «тихое пространство»: можно в некотором (не слишком большом) пространстве как бы «запереть» звук. Работает ограниченно, то есть, если с кем-то общаешься скрытно, то громкий голос снаружи не слышно будет. Самые яростные и свирепые вопли могут пробиться, хотя и приглушённо; есть и те, кто умеет этого избежать, но за таким усовершенствованным «акустическим щитом» обращайтесь, пожалуйста, к кому-то другому, у меня никогда этого не выходило и близко. И – даже если и получалось бы, звуки выстрелов акустический щит не удерживает, многократно доказано на опыте. Ещё… всякая мелочь, которая может ситуативно пригодиться, но прямо сейчас совершенно бесполезна, и даже неясно, получится ли её использовать в обозримой перспективе.

И да, в довесок ко всему – долгая жизнь. Трёхсотлетние среди волшебников высшего ранга не редкость, а правило, причём – могут выглядеть «на двадцать-двадцать пять», если пожелают, даже очень долго после этой даты. Более слабые, на моём уровне примерно, могут прожить до полутораста лет, если постараются, способны иметь внешность вдвое меньше против своего истинного возраста. Однако никто этому, вот уж повелось так в нашей цивилизации, особо не завидует и к тому же специально не стремится. Вот не считаем отчего-то такой приз исключительно ценным, ради которого стоит рвать жилы. Мне, впрочем, это долголетие тоже едва ли светит, в силу профессиональной вредности, так сказать. Ну да ладно, хватит всё об этом личном талдычить, пора к делу!

А дело уже напрашивалось само собой. Пришла пора заботиться о деревьях, которые тут яблонями называют, потому что они-то точно не виноваты, что их самозваная хозяйка позволила себе предаваться отвлечённым размышлениям. Что с ними, кстати, делать предстоит-то? Сейчас всё и выясним.

Как оказалось, деревья нужно опрыскать некой жидкостью (известковым молоком называемой, она же - гидроксид кальция). Приходится лезть на высокие переносные лестницы. И – странное ощущение – приходится себя сдерживать, чтобы не выдать даже при этом. Без особых затруднений получилось бы переносить такую лестницу быстро, в одной руке, в другой – ведро с известью. Но только другие-то носят иначе! Хорошо, хватило соображения заранее пойти к соседям в сад под случайным предлогом, и там посмотреть. Даже достаточно крепкий на вид наёмный работник – сначала принёс лестницу, потом пошёл за жидкостью. И всё – шагом, а не бегом. Представляете картину, если ничем не выделяющаяся внешне и не особенно мускулистая на вид особа начнёт вдруг носиться в разы шустрее его?

Потом пришлось… снова лёгкое побуждение использовать, чтобы разговорить соседей. Узнать от них, что ещё требуется с этими самыми яблонями делать, а то ведь культура совершенно незнакомая. Оказалось, что теперь ещё нужно отбраковать плоды, выбросив наименее подходящие среди них. Оставить лишь один из каждых четырёх, наиболее крупный и спелый. Всё, что кривое, имеет хоть одно пятно – сразу в компост или на корм животным. Потом ещё – покрыть листья глиной с молочной сывороткой, чтобы они не выгорали, бороться с яблонной тлёй, прикрепить толстые ветви и сучья под ветки с урожаем.

А долго задерживать нельзя соседей, у них своих хлопот более чем достаточно. Впрочем, удалось ещё немного полезного узнать, например, как заботиться о льне, о картофеле, о других культурах... плюс выдернуть ещё названия нескольких тканей. Вернувшись домой, пришлось сначала прислониться спиной к стене, затем сползти по ней и довольно долго рассматривать руки. Сколько ещё ловушек таких встретится на пути...

Лучше даже не представлять, что было бы, не имейся за спиной то самое аграрное училище. Ладно, хватит переживать, надо заниматься решением проблем. А сначала – успокоиться, вдыхать и выдыхать… и это только прелюдия. Далее – аутогенная тренировка, которой, по счастью, тоже обучали во время специальных курсов. И – дальше-то что? Дальше – сосредоточиться на том, чего не хватает, и поискать решение проблемы. Желательно – чтобы без посторонней помощи можно было этого решения добиться. Есть ли такая «удобная» трудность? Конечно, есть. Прежде всего, раз теперь этот дом – постоянная база, значит, тут должно быть то, что необходимо агентам. А точнее, турник. Отбор даже начинающих волшебников в спецподразделение подразумевает, что нужно уметь подтянуться шестьдесят раз, прокрутиться двадцать раз вокруг верхней трубы, потом восемьдесят раз отжаться на одной руке… и после этого пульс должен оставаться ровно таким же, как и до начала упражнений. Иначе – какой же из тебя спецагент?

Потом, во время службы уже, доводилось существенно превышать эти нормативы. А сейчас – даже проверить, сколько раз удастся подтянуться, нельзя, потому что не на чем! Значит, что? Значит, надо сколотить подобие турника из досок или палок. А их придётся не только заготовить и соединить, но и, понятное дело, обстругать и отшлифовать. Потому как – перетерпеть-то занозы можно, и вытащить тоже, однако… и без того трудностей хватает, так что лучше уж совсем очевидную заранее обойти, когда возможность есть. Мастерская в доме есть, но до сих пор пришлось ограничиться только её беглым осмотром. Следовательно, сегодня вечером, когда в поле всё, что можно, будет сделано, надо ознакомиться с инструментами более подробно и обстоятельно. А сейчас… сейчас, пока что ограничиться тем, что доступно и без спортивного инвентаря. Нужно проверить, получится ли отжаться от пола сто раз. Почему именно такая цифра, а не предельно возможный уровень, который существенно выше будет… должен быть, точнее? А оттого, что это – просто проверка. Проверка того, «есть ли готовность хоть на нижнем пороге», или уже все навыки утрачены.

Ладно, теперь – немного передохнуть, самую малость. Базовый физический уровень подтверждён, значит, можно хоть немного расслабиться и… нет, не лечь и погрузиться в свои мысли. Наоборот, пора как можно скорее идти в домашнюю мастерскую, внимательно ознакомиться с тем, что там есть.

Содержимое закутка в сарае, надо сказать, приятно удивило разнообразием. Рубанки, фуганки есть, ну надо же, причём явно заводского, солидного образца. В противоположном углу – коловорот, на стене – приличный топор, сразу видно, им не дрова колоть собирались, а делать заготовки для куда более тонкой работы. Но даже этим, набором, пилами, стамесками и ножами дело не ограничилось. В соседнем помещении скрывалась даже небольшая домашняя кузница, с горном, наковальней и плашками для нарезки резьбы. Что ж, могло быть гораздо, гораздо хуже!

Дом в целом приличный, одним словом. Осталось только подобрать конкретное место, где можно будет заниматься магическими тренировками. Там, где тебя не увидят, но и узкий закуток не подойдёт, там попросту не развернёшься. Наконец, такое место нашлось, и она выдохнула с облегчением: вот теперь всё полностью готово, можно заниматься своими делами свободно. Ну как свободно... пока не возникнет никаких внезапных проблем. Но главное - теперь уже ясно, куда двигаться, так что бодрее и выше нос! Её ещё узнают, ещё поймут, насколько недооценивали, насколько необоснованно считают глупой сейчас.

Глава 4

Впрочем, мысль о чём-то таком смутно пробивалась уже давно, несмотря на все трудности. Потому как – в хозяйстве немало орудий, одни однолемешные плуги чего стоят… а ведь, кроме них, есть и целый ряд других железных орудий. Всё это надо где-то чинить, как-то обихаживать. Значит, либо платить за услуги мастерской, либо чинить самостоятельно. Вот засада – не спросишь даже просто так, кто из работников выполнял всё это прежде! Да, можно предположить, что и сама хозяйка «руку прикладывала», однако же версия крайне сомнительная получается. Попросту нет возможности всё успеть да одинаково хорошо всё уметь. Впрочем… в любом случае теперь ясно главное – сам уход за инвентарём непосредственно на месте проводится. И… вот чему-чему, а этому не учили точно. Ни тому, как самостоятельно всё это проделывать, ни даже как контролировать работу других людей. А то напортачить в подобном деле, наверное, легче лёгкого.

Что же предпринять теперь? Как всё это вытянуть? Вопросы без ответов, да и только.

Ладно, только и остаётся, что решать проблемы по мере возможности. И ещё одна может появиться вскоре, ну как вскоре, через несколько месяцев, однако делать что-то тоже придётся поскорее. Запас дров очень скромный, только для приготовления пищи летом и хватит, пожалуй. А тут, судя по всему, умеренный климат, и, значит, холода неизбежны. Откуда и как топливо раздобыть, сколько это стоит и в какие сроки должно быть всё запасено? Снова затык, снова неопределённость. А вот то, что совершенно ясно, это факт – во многих соседних деревнях хозяйства и тех инструментов вроде бы не имеют, которые тут есть. Мельком что-то такое прозвучало в одном разговоре…

Однако же, в тот же день, первого июля, обнаружилась совсем иного рода сумятица. Выяснилось это в самой что ни на есть неудобной ситуации, при поездке на ближайший рынок. Цель была совершенно невинной, купить немного материи для починки одежды. Оказалось, что ткани там продают на какие-то «аршины». Пришлось стремительно скомкать разговор, путано и нелепо перескочить на другую тему, потом на третью и распрощаться. Что ж, казалось бы, выход есть, надо обратиться к кому-нибудь, у кого ткань имеется.

… Пришлось объехать две соседние деревни, расспрашивая всех местных жителей. Нашлись, конечно, те, у кого можно выменять ткань на продукты. При этом часть продуктов она пообещала отдать позже – пока ещё её не было. Однако ещё одна сложность была в том, что люди тут использовали разные единицы измерений для разных случаев. Кто-то привык мерить ту же ткань в локтях, кто-то в футах, при этом налоговые инспекторы требовали пересчитывать всё на метры. Генриетте пришлось то и дело сопоставлять эти числа, тогда как для её собеседников всё оказалось очевидно. В её мире существовали совсем иные единицы измерения, а новые для себя меры приходилось осваивать постепенно. Какая разница с людьми, которые «варились в этом котле» с детства, и не задумываясь, могли сравнить разные величины! Они не знали, счастливцы, что значит пытаться всё моментально рассчитать, представить, дрожа внутренне от ощущения, словно ходишь по краю ущелья, и камешки уже сыпятся вниз при каждом твоём шаге.

В следующие несколько дней она предпочла пробыть дома, только о том и заботясь, чтобы не выдать себя неловкими движениями. Скот, огород — всё это было знакомо лишь по книгам, и теперь приходилось учиться на ходу: подглядывать за соседями, повторять за работниками, набивать шишки там, где казалось, что всё просто. Каждое новое слово она ловила, как верёвку, за которую можно уцепиться, и тут же старалась встроить его в свой лексикон. Однако настоящим «днём истины» и испытанием на прочность стало пятое июля тридцать шестого года.

Ещё накануне, вечером в субботу, по деревне прокатился слух о приезде некоего пастора, который прибыл недавно из Восточной Пруссии. Прибыл тайно.

- Чего же вдруг тайно?

- А потому, что власти не одобряют. Но «большому собранию» быть.

Итак, власти это почему-то не одобряют. Как мало ещё известно...

Или вот ещё что неясно. Оказалось, тут не два языка. Четыре! Причём один из них – похож на тот «немецкий» во многом, на котором мне сейчас приходится с работниками разговаривать. При этом – всё же существенно отличается. В соседнем городке, куда езжу за покупками, таких чуть ли не 9 из 10 жителей. Многие из их мужчин придерживаются оригинальной моды: носят чёрные шляпы или какие-то накладки на макушку, делают себе бакенбарды причудливой формы. Вчера вечером, в «пятницу», как тут говорят, они начали всеобщую забастовку, но полиция почему-то бездействует...

И вот настал, наконец, тот самый день, когда явился пастор. Генриетте опять повезло – она оделась максимально торжественно и… случайно попала в ту самую норму одежды, как и все. Собрание проходило в самом крупном из домов, но даже там места не хватило, так много желающих оказалось посетить воскресную проповедь. Поэтому часть людей осталась на улице и торчала там своеобразным «хвостом».

«Ну и ну», вот что было первой мыслью при выходе этого служителя. Несмотря на достаточно жаркий день, он был в длинном чёрном пальто с воротником из незнакомой (но яркой и явно дорогой!) ткани. Брюки тоже чёрные, а ботинки лакированные, «как у франта какого-то». Клиновидная борода показалась Генриетте не менее странной – она-то привыкла, что все или чисто бреются, или отпускают её максимально ровно. Дети, присутствовавшие на собрании, вели себя как-то нервозно, это с первого взгляда выделялось. Причина обнаружилась сразу: пастор в какой-то момент начал их подзывать одного за другим, и, раскрыв какую-то небольшую книгу, задавать вопросы. Как только ему не нравился тот или иной ответ, он стучал костяшками пальцев по переплёту и насупливал брови.

Все тихо пели какие-то песни – с гортанным произношением. Что ж, оставалось лишь одно, самое разумное – подпевать в такт. Когда ритуал завершился, Генриетта поразилась преображению этого человека. Он моментально стал… самым обычным. Сел среди мужчин за стол, преспокойно ел суп вместе с ними, о чём-то шутил, разве что ногами не болтал. При этом от неё не укрылась и маленькая деталь: при всём видимом уважении к служителю, некоторые из местных поглядывали искоса на значок, прикреплённый на лацкане. На значке виднелась какая-то неизвестная эмблема. «Выходит, тут есть ещё и малозаметные разногласия», последовал внутренний, не озвучивавшийся, конечно, вывод.

Интерлюдия.

2 июля 1936 года.

Двое крестьян, Петер и Фриц, встретились после работы в кузнице на окраине деревни, собираясь обсудить свои дела. Здесь, рядом с тлеющими ещё углями, располагался импровизированный «клуб», где как раз и можно было переговорить спокойно, размеренно обо всём.

- Рожь в этом году знатная уродилась, да…

- Ну, Петер, зато цены куда как ниже прошлогодних. Невыгодно это стало теперь.

- Да, Фриц, не в том главная беда. Помнишь писарь к нам приезжал, обмерять участки, в прошлом месяце ещё.

- Как же не помнить? Крутился повсюду, важничал.

- Если бы только важничал… Оказалось теперь, что насчитал он каждому по доброму гектару сверх истины.

- Это ж сколько лишнего налога заплатить придётся?

- Немало, конечно. И всё – в эту ненасытную варшавскую казну пойдёт, чтоб ей гореть.

- А Етта-то после утопления рехнулась слегка, похоже, вопросы глупые задаёт. Да и раньше шустрила постоянно, а теперь ползает как сонная муха. Ещё положила нож на бочку с мукой позавчера, «отрезала» урожай. И что-то в доме насвистывала сегодня утром, когда соль одалживать заглянула.

- Хм, у свистунов ветер хлеб ломает, это все знают. Выходит, действительно мозги набекрень встали...

- Да, ты прав. А сколько с тебя староста взял, чтобы поменьше свиней насчитать для налога?

- Семь злотых в этом месяце я ему дал и ещё столько же в следующем передать должен буду.

Наступила короткая пауза, во время которой оба обдумывали только что услышанное и потягивали цикорий из керамических чашек, взятых с собой.

- Говорят, что в фатерланде теперь большие дела вершатся. Дороги строятся – загляденье, вот только в кирху всё меньше ходят.

- Откуда вести такие?

- Да с оказией письмо пришло. Ляшской-то почте особо доверять нельзя.

Они перекинулись ещё несколькими репликами, обсудили виды на урожай свёклы и ожидавшуюся вскоре погоду, и разошлись каждый в свою сторону.

Миновало ещё два дня, и 7 июля произошло событие, которое вновь круто изменило всё. Выглядело оно совершенно обыденно, даже скучно. К чудачествам хозяйки отдалённой фермы уже начали привыкать всё же, да и то сказать – никакой опасности они вроде бы не представляли, так чего о них думать крестьянам в округе? Да тут ещё и полевые работы в самом разгаре, и теми же дровами, сеном нужно запастись, и одежду и обувь зимнюю уже сейчас подготовить. Так что только успевай поворачиваться да о делах непосредственных раздумывать! Ну а во время работы – отчего же и не перекинуться-то короткими репликами друг с другом. И вот, незадолго до полудня, когда жара начала ощущаться уже довольно сильно, фермерша услышала невзначай:

- До 31 июля нужно будет уплатить земельный налог.

От этих слов бросило в жар. Не то чтобы такая проблема, как налогообложение, была непредсказуемой, просто – на фоне других хлопот и тревог оказалось просто не до мыслей о подобных вещах. Ну а теперь эти мысли потекли совсем в иную сторону…

«Итак, до выплаты налога – двадцать дней. Нет, по календарю, уже точно знаю, чуть больше, однако оставим резерв времени на всякие дополнительные дела и неожиданности. Две декады, в течение которых с этим делом обязательно нужно, так или иначе, разобраться. Потому что, если не разрешить его, каким угодно способом, конфликт с властями неизбежен, и тогда уже что тихой деревенской жизни, что надеждам на возобновление карьеры специального агента, определённо, придёт конец.

Заплатить из собственных средств точно не хватит, ведь урожай ещё никак нельзя будет срочно продать. На кредиторов тут жалуются постоянно, так что это тоже не вариант. Да даже если заняться сельским хозяйством прочно и была бы возможность получить ссуду хотя бы и на щадящих условиях… всё равно это путь в никуда. Азбучная истина экономики гласит: только то предприятие может стать устойчивым, которое текущие расходы покрывает из оборотных средств, а внешнее финансирование ищет лишь для расширения, и то если иного выбора нет. Следовательно… надо искать какой-то третий выход.

И он напрашивается сам собой уже, почти. Нет никакого смысла бороться за то, чтобы эта небольшая ферма процветала. Узнанного вполне достаточно, чтобы понять – ей будут намеренно ставить палки в колёса; как и для любых владений того национального меньшинства, к которому мне пришлось примкнуть, даже отсрочки по уплате взносов не применяются. И нет оснований полагать, что такой курс у властей изменится в обозримом будущем; впрочем, главное даже не в этом.

Ведь и сама-то цель никуда делась, по-прежнему стоит стратегическая задача искать подходы к серьёзной деятельности – агентурной, полицейской, армейской… Сделать это, находясь тут, невозможно по определению, значит, надо отправляться туда, где есть реальные шансы, пусть и скромные. В конце концов, крупные города предоставляют и множество других возможностей, которые в крайнем случае станут компромиссом. Ферма свою задачу в моей жизни сыграла или уже почти сыграла. Она стала опорой и позволила обустроиться, пожить какое-то время, довольно многое узнать о том, что происходит вокруг. Однако же – приближается момент, когда надо будет покинуть её, а проще говоря, скрыться отсюда и уже вряд ли когда-то возвращаться. Разве что в совсем ином качестве и с совсем иными задачами уже придётся появиться.

Отсюда вывод – время Генриетты Фельзнер постепенно заканчивается. Нужно бежать, скрыться и появиться уже под другим именем, в совсем новом месте. Да, пусть не получится, скорее всего, сразу заняться тем, к чему есть склонность. Но это и не требуется, потому что теперь главное – чтобы порваны были все нити, ведущие на эту ферму, чтобы никто никогда не связал две личности. А уж какое занятие поначалу удастся найти – это уже частный вопрос, который предстоит решать на месте. Осталось продумать некоторые детали бегства и как следует подготовиться к нему…

Прежде всего, нужно максимально сосредоточиться на расширении навыков и знаний, которые могут быть полезны в ближайшее время. Конечно же, знание языка, и «своего», и государственного, стоит усовершенствовать до предела, как только вообще возможно за оставшееся время. Потому что без этого – ни о какой перспективе говорить вообще не приходится… даже если вдруг всё перерешать и остаться тут. Всё равно, без умения свободно общаться – никуда.

Потом – раз уж бежать и скрываться, то надо побольше выяснить про более отдалённые уголки… Да, именно так. Конечно, уйти в какую-нибудь другую страну можно, но – там придётся опять, скорее всего, с нуля знакомиться со всеми условиями, с языком и прочим! Нет, сделать-то это можно, преграда вполне преодолима. Вопрос лишь – зачем на это идти, если есть возможность поступить проще.

Ну и третье… Важно разобраться, какое здесь существует оружие, хотя бы в общих чертах, чтобы понимать, с чем можно столкнуться.

Хорошо, впрочем, что попытка поскорее приобщиться к знаниям была предпринята почти сразу, уже на следующий день, хотя бы напрасная надежда быстро исчезла. Оказалось, что преграда куда серьёзнее, чем казалось прежде. Барьер включал не только полное отсутствие знания письменного языка, не только то, что библиотеки в селе поблизости не оказалось. Выяснилось ещё, что за доступ в библиотеку Белостока придётся внести залог. А денег-то на него и близко нет, и в скором времени не предвидится! И, внимание, даже если каким-то образом устранить эти трудности… книг на немецком-то и нет вовсе в этом собрании. Потому как их все оттуда убрали уже больше пятнадцати лет назад, не годится, мол, подобное чтение, литература должна быть только на государственном или иногда на иностранных языках.

Конечно, единого источника таких сведений не было, их пришлось собирать по крупицам, по оговоркам. И потратить целый час дополнительно при поездке в самый Белосток, крутиться около библиотечного здания, слушая речи входящих и выходящих читателей. Каюсь, пару раз понадобилось слегко их «простимулировать», если казалось, что человек что-то знает, но не расположен говорить. И попутно собирались и всякие другие факты, которые могут со временем, возможно, пригодиться. Например, какую книгу написал тот или иной писатель, в каком городе и как давно он жил.

Для чего поездка в город? Да за покупками же; правда, пришлось сочинять историю, почему такое позднее возвращение было. Как же всё это вымораживает, необходимость постоянно изворачиваться и лепить оправдашки даже на самые простые, обычные и понятные действия. Кстати, а есть ли что-то в доме книжное? До сих пор не проверено… вот я разиня! Ладно, иду искать, и через минут десять понимаю, что… ничего яснее не стало, только обнаружилось, что одна из имевшихся там книг религиозная, судя по символу на обложке, а в остальных пока невозможность прочитать даже и названия. От чувства беспомощности хочется реветь, колотить всё и крушить вокруг, и лишь тусклый огонёк надежды мешает бесповоротно скатиться в пустыню отчаяния. Завтра, 9 июля, нужно будет сделать побольше всего, потому как за сегодня многие дела оказались упущены из виду, а потому – немедленно заканчивать день, до утра нужно ещё сил набраться!

Глава 5

Новый день, девятого июля, начался с сенокоса. Как ни странно, именно это занятие, впервые за долгий срок, позволило успокоиться и расслабиться эмоционально. Оно было, во-первых, полностью ритмично, выверенно, и в этой размеренности чувствовалась своя скрытая гармония. И, во-вторых, впервые за всё время пребывания тут, в крайне непривычной реальности, Генриетте удалось вживую, явно и ярко, увидеть непосредственный результат своих усилий. Раньше же – каждое дело, которым приходилось заниматься, оставляло недоуменное ощущение, как будто вроде что-то и совершается, но итог совершенно неясен.

Потом, когда солнце поднялось ещё выше и начинался настоящий зной, крестьянки, как и подростки, пошли на более простую, но совершенно монотонную работу, им предстояло теперь сгребать граблями подвявшую, скошенную накануне траву. Это унылое однообразие, как ни странно, оказалось вполне уместно и даже необходимо, можно было просто работать и параллельно размышлять о важных делах.

«Итак, здесь есть четыре народа, четыре языка – это совершенно точно. Но не только они, поскольку существуют и многие другие нации, которые тоже мне прежде были совсем незнакомы. Как и весь этот странный мир… реально странный, ведь все наши исследователи, независимо от своих расхождений, были едины в том, что магические феномены есть просто обязательная часть мироздания. Да, науке ещё только предстоит создать полноценную теорию этих самых феноменов, распознать их материальный носитель… но не было прежде повода сомневаться, что это универсальное явление. Однако, насколько удалось выяснить, в этой реальности ничего подобного нет, и наука даже не сомневается, что все утверждения об особых способностях ложны! Что ж, не вижу смысла ни лезть к исследователям, ни устраивать их травлю, потому что оба подхода глупы и аморальны одновременно.

Более того, сейчас передо мной совершенно иная задача – выжить и адаптироваться, не ломать через колено весь этот мир, не навязывать свои правила и взгляды, а добиться своей цели. Тем более, пока что знаний слишком мало, чтобы уверенно сказать, какой шаг будет правилен, а какой – нет. Плана детального составлять я не буду, потому что слишком много ещё неясного, мутного вокруг. Просто поставлю ближайшую цель – изучить всё же письменный язык; это абсолютный приоритет, но тонкость в том, что… ущерба для хозяйства допускать нельзя. Учиться придётся в свободное время, хотя его крайне мало, как будто, значит, придётся это самое время увеличить».

Генриетте было прекрасно известно, что практикующие маги, даже слабые, способны до одной недели обходиться без сна. Или же – теоретически неограниченное время – сокращать его до одного часа в сутки; правда, это само по себе требовало концентрации и расхода энергии, которой могло бы не хватить тогда для решающего боя. Однако же – если не обучиться сейчас, этого самого боя можно и не дождаться вовсе. Значит, теперь предстояло воспользоваться этой методикой, которую все усваивали ещё в самые юные годы, не позже десяти лет. В том возрасте подобное упражнение осваивалось с энтузиазмом всегда, потому что начинающие волшебники воспринимали дополнительно выигранное время как возможность свободно играть и развлекаться. Ещё не знали они, что через короткий срок, обычно между одиннадцатью и двенадцатью годами, объём тренировок возрастёт ещё больше, и возможности весело проводить время с ровесниками почти не останется. Всё, на что хватает сил после напряжённых тренировок, так это на то, чтобы поскорее проглотить с равнодушным выражением лица порцию пищи и потом сразу же завалиться спать. Позже, с тринадцати-четырнадцати лет напряжённость занятий падает, потому что необходимости столь настойчиво загружать учеников уже нет, потому что окно самое благоприятное, когда упражнение даёт наивысшую отдачу, проходит. Но, правда, многие волшебники и годы спустя не могут отучиться от напряжённого режима, потому что он становится привычкой, и сидит эта привычка в человеке покрепче, чем хорошо завёрнутый шуруп в стальной балке.

Однако же всё это не помогает ответить на ключевой вопрос: кого взять в учителя и как именно обучаться, чтобы это не привлекало ничьего внимания. Обратиться в школу, где есть вроде бы какой-то курс обучения грамоте для взрослых? Не вариант – и как бы «свои», то есть немцы, заклюют, и начинаются занятия только осенью, на лето всё это закрывается, и даже разрешение от старосты, которое необходимо для допуска, могут вовсе не дать, потому что поглумиться для таких людей самое милое дело. Пойти к пастору – вроде бы кто-то и так обучился? Нет, тоже не подойдёт, этот самый служитель теперь уехал и сможет вернуться только зимой; ждать так долго нет ник малейшего смысла.

И ведь это далеко не все преграды! Сейчас, в разгар полевых работ, нужно проводить на земле по шестнадцать часов в день, где уж там чему-нибудь обучаться – раз, да и освещение весьма дорого выйдет, это два. И, три, кроме пастора и школьных учителей, и обратиться-то тут не к кому: своих родных тут, понятное дело, нет, а обращаться к чужим подросткам чревато, да и не пойдут они, в страду каждая пара рабочих рук ценна. Отсюда вывод… да, вывод вполне ясен – раз нельзя найти, где и как обучиться здесь, то тогда надо – найти место, где учиться проще и легче, где с этим помогут как следует!

Генриетта оглянулась по сторонам – все остальные точно так же продолжали размеренно грести свою траву. Однако было ясно: вскоре наступит момент, когда придётся расходиться по домам, поскольку зной заметно усиливается. «Куда же направиться? На запад страны, в непонятную и неизвестную Познань, или же всё-таки попробовать уехать в моё мнимое отечество, в этот самый Дейчланд? Лучше всё-таки первое, потому как и ближе, и нет проблем с пересечением границы, и...». Что именно «и», додумать так и не удалось, поскольку все остальные свернули работу и отправились в сторону своих домов.

А вот за обедом, вместе с отламыванием первого куска хлеба, мысли вернулись сразу же. «Необходимо ехать, но денег нет – ни на саму дорогу, ни на обустройство на месте. Что ж, придётся рискнуть, и чем скорее, тем лучше. Зачем дожидаться того момента, когда налоговая инспекция начнёт разбирательство и придёт опечатывать дом, если можно ещё заранее удрать от этой проверки? Да, в таком случае ждёт множество трудностей и опасностей новых, конечно, но именно это вполне устраивает меня. Решено – убегать следует в следующую ночь, с четверга на пятницу… тьфу, никак не привыкну ещё к этим названиям. Или – проще, по-календарному, с десятого на одиннадцатое июля».

Около четырёх часов следующего дня, во время обычного трепания льна, Генриетту пришлось отпустить, так как она почувствовала себя плохо. Суетиться особенного желания никто не испытывал, так, дали краткие советы, как действовать при пищевом отравлении. Агентесса пошагала быстрым шагом домой, и никто бы не усомнился в её страданиях, даже если бы смотрел из чужих окон, но никому до этого особенно дела не было. Лишь зайдя внутрь и выждав примерно минуты полторы, чтобы убедиться, что за ней никто всё-таки не придёт сразу же, она немного, едва заметно, улыбнулась: «симуляция сработала, теперь можно и передохнуть немного».

Минуты тянулись медленно, словно какая-то вязкая патока, и казалось, что вот-вот весь великолепно продуманный и тщательно выполняемый план сорвётся самым что ни на есть обидным образом. Но потом пришло понимание – это надо просто пережить, потому как ничего ускорить нельзя, день по личному желанию сократить невозможно. В голову лезли всякие посторонние мысли, вроде того, как странно, на этой причудливой планете отсчитывают время. Ещё когда она звалась открыто Вемба Глисс, привыкла непоколебимо к тому, что час разбит на пятьдесят минут, и не подозревала (как и прочие её сопланетники, впрочем), что может быть какая-то иная логика.

Однако вот, наконец, нужный момент приблизился и тени стали удлиняться. Кстати, ещё одна странность безмагического мира – та, что тут свет исходит от жёлтого, а не от оранжевого карлика. Впрочем, хватит отвлечённых рассуждений, пора собираться! В неброскую сумку из какой-то грубой материи положить нож, флягу с водой, кусок мяса, спички. Кровать придвинуть к окну, выложить там из тряпок и одежды подобие человеческой фигуры; затем – сразу сесть в дальний угол комнаты, которая снаружи не просматривается и сидеть там неподвижно, чутко вслушиваясь в любой доносящийся снаружи звук.

Деревенские шумы плавно стихали, словно кто-то неизвестный убавлял звук на патефоне, свет тоже неуклонно мерк, и вот настала пора выбираться через узкое окно в подвале, что потребовало уже некоторой акробатики. Около двадцати двух часов станция мелькнула вдали, по правую руку; пробираться мимо неё приходилось дальними задворками, потому что Генриетта мысленно очертила себе радиус в полторы тысячи шагов вокруг вокзала, на которые пока что ступать нельзя. Там всё под прицелом десятков глаз и под плотным надзором местной полиции, а у неё с собой нет никаких документов и денег; эти вещи сознательно были оставлены в брошенном доме, потому что не хотелось уже ничего из прежнего балласта тащить за собой.

Вот показался, наконец, участок железнодорожной насыпи, где путь делал поворот, и можно было не сомневаться, что локомотивная бригада сбавит ход. Точно так и вышло: спустя минут двадцать, когда темнота ещё плотнее сгустилась, вдали раздалось характерное паровозное пыхтение, нарастающий перестук колёс. Вемба Глисс дождалась, пока мимо прокатит четыре вагона, чтобы снизить риск обнаружения машинистом, и, приблизившись, схватилась за что-то и полезла наверх. Узел с необходимым грузом был у неё прочно привязан несколькими верёвками к корпусу, ещё одна верёвка на всякий случай (вдруг кого-нибудь связать нужно будет или ещё что…) лежала в кармане. Примерно через пятнадцать секунд беглянка уже занимала место на крыше вагона, плотно прижимаясь к ней и стараясь нащупать более удобное для захвата место. Наступившая ночь обещала быть бессонной, тревожной, заставляющей постоянно следить за тем, чтобы не ослабла рука, не соскользнула нога, не заметил вдруг чрезмерно бдительный путевой обходчик или работник станции. Но всё же она сулила и необыкновенное чувство щемящего счастья, потому что впервые за столько дней выбор пути оказывался вполне сознательным, а не диктовался необходимостью следовать обстоятельствам или чьей-то воле. Неудобно? Зато какие потрясающие перспективы могут открыться!

Вемба не знала, куда идёт этот состав, что находится в ящиках или коробках, сложенных под этой крышей, однако заметила, что поезд движется весьма быстро и не стоит на малых полустанках. Утром, когда уже основательно рассвело, пришлось спешно соскакивать с него и стремительно убираться в ближайший лес. Произошло это, когда поезд прокатил мимо сразу двух таких же стоявших товарняков, а вдали явственно показалась сортировочная станция; встреча с охраной в планы уж точно не входила. Что это за город, около которого она оказалась, Глисс понятия не имела, а пробираться всё же на станцию и узнавать её название было совершенно не резонно.

Беглянка осмотрелась, лишь только отбежав немного от железнодорожного полотна; руки и ноги ощутимо ныли, несмотря на всю подготовку и выносливость, но думать об этом было некогда, требовалось как можно скорее найти хоть какое-то укрытие. К огромному её разочарованию, леса или просто зарослей вокруг не было, и потому оставалось, несмотря на только что пережитые трудности, шагать вперёд, удаляясь как можно больше от рельсов, от домов и от прочих мест, где могут хотя бы потенциально вестись розыски. Насколько серьёзно власти заинтересовались пропажей самой обыкновенной крестьянки, пусть и с лёгкой придурью, оставалось неясно, но… живой агент – это осторожный агент, такую установку накрепко, словно паровыми молотами, вколачивали в них в разведшколе, а затем и во время службы.

Продукты, взятые с собой, уже успели заветриться изрядно, и всё ж таки это была первая полноценная трапеза в новом месте. Потому Вемба съела всю пищу без остатка, как только оказалась всё же посреди полосы кустов, росших в овраге; кусты были незнакомые, колючие, однако же – именно это больше всего подходило сейчас, потому что заведомо отталкивало возможных преследователей, даже рассеивало у них мысль, что в таком месте кто-то укрылся. Воду пришлось беречь; во фляге к тому моменту оставалось около половины, а остальное спасающаяся выдула сразу, как только оказалась в стороне от железной дороги, прямо на ходу. Развязывать узел, отпуская выступы крыши, потом отвинчивать крышку на ходу, означало с большой долей вероятности сверзиться вниз прямо во время езды, особенно на поворотах, или потерять свой груз.

Что делать дальше? Глисс ничуть не питала иллюзий насчёт того, что кого-либо, к тому же приехавшего без денег и документов из далёкого села, могут ждать в городе с распростёртыми объятиями. Кроме того, город – это обязательно полиция и контрразведка, а с ними встречаться сейчас не резон, конечно, лучше подождать до более удобного момента, когда будет уже прочный тыл за собой. Прежде всего нужно… нет, не жильё и не пища, а – источник постоянного дохода, работа, проще говоря. И… в том же городе её, разумеется, гораздо больше, чем в глухомани, однако любые одиночки, которых никто не знает – желанная добыча для криминала ещё, а сталкиваться с ним прежде, чем освоишься в целом, тоже откровенная глупость. Вряд ли от всего можно отбиться просто так, ведь некоторые из этих людей не упустят случая и пистолет в ход пустить. И даже если удастся защититься, то… слухи о некоей особе, которая одерживает верх в ситуациях необыкновенно сложных, которая громит и преодолевает хитростью более опасных противников, сразу обратят на себя внимание. Сыщики начнут копать, выяснять, что за новая личность нарисовалась в преступном мире, сами бандиты тоже могут начать свои розыски, и неизвестно кто ещё из них окажется опаснее.

Вывод напрашивался сам собой: в ближайшие десять дней точно соваться в городскую черту не следовало вовсе, ни под каким предлогом. Голод ей не грозил особо, так как одной из ценнейших особенностей после магической трансформации была возможность питаться, в принципе, всем растительным вообще, даже листьями и травой (главное, чтобы там не оказалось каких-то особенно опасных ядов в значительном количестве). Но – всё равно ведь гораздо приятнее трапезничать нормально, иметь крышу над головой, да и понимать, что происходит вокруг, что делают другие люди, тоже было крайне важно. Следовательно, - решила Вемба, - пора искать себе новое пристанище где-нибудь в пригороде, там, где выращивают растения, ведь в сезон их сбора не хватает персонала в хозяйствах, и это отличный вариант, чтобы перекантоваться какой-то срок, выдохнуть и осмотреться.

Около двадцати минут ушло на поиск какой-никакой грунтовой дороги, правда, первоначально направление оказалось ошибочным, колея сужалась, потом и вовсе разделилась на пешие тропинки. Глисс сплюнула от досады, стукнула себя ребром ладони по лбу за глупость и отправилась в обратном направлении, ускоряя шаг.

Ещё примерно через час Войцех Кшетуский, арендатор, услышал от очередной бродяжки:

- Пан, не желаете ли меня нанять? Я буду убирать огурцы на ваших полях усердно, вот увидите.

С сомнением засопев, Кшетуский всё же коротко пробубнил в ответ:

- Беру. Иди за мной. И запомни: никакого стачкования я не допущу!

Глава 6

Шестнадцатого июля тридцать шестого года Кшетуский сидел в своей конторе и размышлял о текущих делах на арендованном им участке земли. Дела шли вполне уверенно и спокойно, без особых прорывов, но и без какой-то катастрофы, так что можно было не сомневаться, что результаты этого финансового года обрадуют. На счёт в банке удастся положить новую кругленькую сумму, и это позволит вскоре обновить автомашину да прикупить ещё квартиру в Лодзи, так как туда приходится ездить всё чаще по делам. Ведь там, под Лодзью, около сотни гектар уже арендуется, и хотя тут, в окрестностях Варшавы, добрых двести семьдесят у него, Войцеха Кшетуского, в управлении, но всё равно – отдавать лишний раз деньги в гостинице глупо.

Арендатор прикидывал на счётах свои расходы и доходы, чтобы внести в бухгалтерскую книгу необходимые цифры. Он был крайне сосредоточен, ведь сейчас подбивал реальный баланс, а не тот, который светил в налоговой декларации. Что-то его напрягло, какая-то мысль не давала покоя… Ах да, это же вексель в пользу общества «Саванна», которому фирма задолжала за поставку семян! Где этот чёртов документ, а?

Вексель нашёлся в ящике стола, и латифундист с удовлетворением выдохнул. Вот теперь всё полностью сходилось и не вызывало никаких сомнений. Правда, в этот момент в дверь позвонили, и вскоре секретарь принёс запечатанный конверт:

- Джеймс Томлинсон подал на нас в бирмингемский суд. Требует возмещения убытков из-за несвоевременной отправки партии картофеля.

Кшетуский с трудом удержал рвущуюся наружу нецензурную тираду, и ограничился только тем, что побагровел, как кетчуп. Надо было теперь готовиться отстаивать свою честь и доброе имя, связываться с юристами. Это его работникам хорошо, той же Анне Новак, которую он сам несколько дней назад разрешил нанять на участке номер два. Собственно, непосредственный отбор персонала это не дело арендатора такого уровня, но раз уж оказался он там как раз на месте, когда эта оборванка пришла, то надо же свою власть и значимость показать было. Продемонстрировать, что в любом случае решение остаётся за ним, за Войцехом Кшетуским.

- А, гори этот Томлинсон синим пламенем! – вдруг вырвалось у него. Секретарь, который как раз в это время старательно перепечатывал отчёт на машинке, взглянул на него с недоумением, но промолчал благоразумно: своё приличное место дороже. Мысли же латифундиста переключились на совсем иное дело: ехать ли сегодня вечером в оперу, где какой-то чудный итальянский бас будет выступать, или же скататься в «Клуб на Мазовецкой», где давно пора поставить на место Тадеуша Мильчарека, хвастающегося своим мастерством игры в бридж?

Само собой, Анна Новак ничуть о подобных тонкостях не думала, ей некогда было играть в бридж, да и вообще таскаться по самым разным клубам. День за днём был посвящён теперь сбору огурцов, за который ежесуточно платили по паре злотых, да давали порцию супа и хлеба; размещались все нанятые сезонные сотрудники в деревянном бараке с полусгнившими полами и висящей на одной скрипучей петле дверью, хлопавшей всякий раз, как только поднимался ветер.

Несмотря на столь неприятные условия, повода для уныния не было, наоборот – радовало то, что сейчас обеспечена полная безопасность. Даже если местные разведки и контрразведки уже активно ищут её… что само по себе паранойя, но допустим, то никто не предположит, что секретный агент может прятаться в подобном месте. Скорее будут перетряхивать городские притоны, сети контрабандистов, работать с главарями мафии и так далее. Конечно, остаётся ещё опасность обнаружения полицией, но с этим ничего не поделаешь, как при какой-нибудь облаве, так и при розысках по заявлению о бесследном исчезновении придётся действовать по обстоятельствам. Пока же предстояло просто работать, привыкать и осваиваться в этом мире окончательно, потому как малейшая надежда вернуться назад уже совсем потухла. Да и стоило ли возвращаться, - внезапно мелькнула мысль, которая сначала вызвала оторопь. А потом… стало понятно, что и в самом деле особого смысла рваться в прежнюю реальность не имелось. Да, здесь и сейчас было крайне сложно, дофига всего непонятного, и до обидного нелепо, что профессионалу явных и тайных войн приходится собирать плоды на плантации. Однако… если рассматривать это как трамплин для нового рывка, ситуация меняется. А там, в прежней реальности… несколько человек произнесли сухие гневные речи, в стане врага обрадовались, конечно, своему успеху, есть безымянное захоронение или братская могила где-нибудь, и… всё, в общем. Тут же – перед тобой целая галактика возможностей, шансов и сведений, открыты сотни и тысячи путей. Так что, разведчик, дерзай, у тебя всё получится!

Но… не оставаться же тут бесконечно долго? И ведь чем больше затягивается время работы здесь, тем выше риск что-нибудь упустить. Нужно только… подготовиться как следует к новому шагу, решила про себя Новак. Пока трогаться в путь нельзя, нужно сначала овладеть грамотой. В самые жаркие часы, во время ливней, при любых иных простоях несколько батраков помоложе учили возрастных работников читать; естественно, она с жадностью ухватилась за такую возможность.

Собирались вокруг владельца старого молитвенника, разве что пару раз, для разнообразия, подвернулась старая газета, использованная как обёртка для товаров. Методика обучения самая простая – повторяй по слогам всё, что нараспев тянет «преподаватель», потом переходи к прочтению слов целиком. Анне приходилось даже притормаживать себя, чтобы не выдать ненароком слишком уж быстрым по сравнению с другими результатом, вернее – старательно изображать, будто она не особенно выбивается из числа остальных. Тем не менее, несмотря даже на прерывистость обучения, удавалось уже и немного читать, и ставить подпись (нарочито изображая неуверенность) где-то к 10 августа. Тем не менее, она осталась ещё на пару дней, потому что решила дождаться, когда сельхозработы начнут постепенно сокращаться; так и вышло – в аккурат к тринадцатому августа уже завершили сбор не только огурцов, но и основной части картофеля, и более уже такого аврала не ожидалось.

Несколько большей трудностью, нежели письмо, оказалось изучение письменного счёта, потому как знаки цифр тут были совсем не те, привычные прежде – ни один символ не совпадал. Несколько раз за время этой сезонной вахты работников гоняли в церковь, причём Анна Новак посещала службы исключительно охотно и добросовестно, не потому что вдруг воспылала тягой к сверхъестественному, а потом, что это была важнейшая грань тех знаний, без которых вскоре последовал бы жесточайший провал. Из обрывков разговоров уже стало понятно, что даже хозяева земли, на которых работала вся эта бригада, не рискуют идти против требований духовных лиц; если на коммерсантов напишут жалобу, что те препятствуют приобщению своего персонала к религиозной жизни, у предпринимателей будет немало неприятностей, вплоть до обвинения в антипатриотизме. Да, впрочем, и собственный расчёт этому помогал, сугубо прагматический: раз сотрудники ходят в костёл, то они в это время, во всяком случае, не налижутся в трактире, не проиграются в карты, не устроят какой-то иной выходки, из-за которой могут быть убытки и проблемы.

Впрочем, теперь всё это в любом случае оставалось позади: сейчас было около одиннадцати вечера двенадцатого июля, и Анна, получив несколько часов назад расчёт, уверенно шагала по окраинной варшавской улице. Хотя уже не грохотали, конечно, трамваи, не носились толпы студентов, школьников, не торопились куда-то озабоченные чиновники и служащие, город по-прежнему продолжал ворочаться, как беспокойный великан, только делал это немного иначе. Вот прокатила куда-то припозднившаяся повозка, может быть, с ночными гуляками, а может быть, с людьми, у которых какое-то срочное дело наметилось. Вскоре сколько-то освещённая улица закончилась, Новак решительно свернула за угол, туда, где даже из окон домов не пробивалось почти света; и всё же даже в таком тихом месте донёсся пару раз едва слышный гудок паровоза. Из какого-то трактира вывалилась подгулявшая компания: трое мужчин, на вид лет сорока, одетые в потёртую, но сравнительно чистую одежду, со смехом игриво мутузили друг друга кулаками. Проходивший мимо постовой неодобрительно взглянул на них, однако тут же отвёл взгляд в сторону, потому что понял – драка ненастоящая; полицейский прибавил шагу, видимо, опаздывал уже. Откуда-то донёсся лай собаки.

Искать счастья в фешенебельных кварталах Анна отнюдь не собиралась, её маршрут был направлен в Прагу, где она начала рассматривать обшарпанные дома, слепленные в узкие улочки. Однажды вдали показался тип в кепке, надвинутой по самые брови, небритый, пошатывающийся слегка от выпитого только что алкоголя; рука беглянки невольно сжала в кармане рукоять ножа, купленного со скудных сбережений, однако подозрительный тип, к счастью (в том числе для себя) поспешил юркнуть в какой-то подъезд. В одном из окон горела до сих пор свеча, и из него доносилось глухое бормотание, похожее на то, которое звучало во время месс. «Кто-то латинский текст зубрит», сообразила Новак и вновь оглянулась вокруг. Вообще, тут приходилось держаться очень внимательно, потому что опасность представляли не только молодчики, жаждущие разжиться несколькими дополнительными монетами, но и ночные сторожа, имевшие при себе фонари и свистки. Чем меньше внимания привлекаешь, тем лучше; оттого приходилось шхериться время от времени в каком-нибудь укромном углу, когда такой сторож показывался на горизонте. И ведь не побежишь стремительно при виде его, так как это сразу повод для тревоги и даже, возможно, полицейской облавы; потому и приходилось постоянно шарить вокруг глазами, высматривая, куда же можно запрятаться с минимальными усилиями.

А вот и долгожданная дверь, вывески или надписи на ней никакой не было, но из освещённого окна рядом пахнуло свежим пивом. Анна сразу направилась внутрь, войдя в это заведение, как в холодную воду осенью – раньше бросишься, раньше выйдешь. В помещении кафе светилось несколько тускловатых жёлтых ламп, которые рассеивали мрак посередине, но не мешали довольно густой тени притаиться в углах. В самом центра зала стояла больших размеров чугунная печь, к которой подходил длинный стол, заваленный тестом и заготовками из него. Навстречу вошедшей двинулся мужчина примерно полувекового возраста, в затрёпанном до безобразия фартуке, который стёр всей пятернёй с лица мучную пыль. Обернулся на вход – и сразу же продолжил сажать в печь только что замешанный хлеб – пекарь в серой рубашке с закатанными рукавами.

Новак сразу взял быка за рога:

- Добрый вечер, пан хозяин. Не нужна ли вам посудомойка ночная?

Внимательно изучив гостью и убедившись, что она не пьяна и в чистой, хотя и не самой приличной, одежде, шеф коротко бросил:

- Приходи в полночь. Начнёшь сразу отмывать противни, потом наведёшь порядок на полу. Каждый выход – пара злотых. Если не будешь забирать остатки пищи с собой, ещё пятьдесят грошей сверх того плачу. Как придут легавые или санитарный инспектор, ты проездом из Кракова в Гдыню к тётке направляешься, тут просто решила немного помочь один раз. Всё уразумела?

Анна кивнула, хотя не имела ни малейшего представления ни о Кракове, ни о Гдыне. Затем молча развернулась и направилась к выходу опять. Так как стояла тихая ночь, можно было хорошо услышать, как часы на костёле отбивают время каждые полчаса. Поэтому она не решилась далеко отходить пока от нужного места, а побродить поблизости, заодно осматривая все здания и места рядом с новым местом работы. Поймала себя на мысли вдруг, что каждый дом оценивает по-особому, не так, как обычные люди – те бы подумали об удобстве размещения, о стоимости аренды, о том, как долго добираться до центра Варшавы или нужных точек, о комфорте проживания и этаже, где находится квартира. Она же машинально выискивала, откуда будет хороший обзор улицы, но чтобы при этом сложнее было снаружи наблюдать за окнами, просчитывала, как можно быстро подняться по водосточной трубе или спуститься, пользуясь едва заметными выступами на стене. «Профессиональная деформация очень уж глубока», глубокомысленно хмыкнула неприкаянная особа.

Вернувшись в заведение намеренно раньше намеченного срока, Новак сразу же приступила к уборке. Спустя несколько минут пекарь приоткрыл дверцу печи, чтобы посмотреть, как выпекаются хлебы, наружу вырвалось море жара и света, и на несколько мгновений стало отчётливо заметна каждая крупинка муки на столах. Даже мыши, бегавшие в углу, словно замерли, но затем сразу же вновь устремились по своим мышиным делам. Один из подмастерьев, проходя мимо, коротко бросил:

- Слышь, новенькая? Не царапай противни – хозяин разозлится и вышвырнет. А если придут надзиратели, беги через подсобку, там есть грузовая дверь на задний двор.

К утру руки и спина немного утомились, однако же – начало было положено, первые два злотых перекочевали в её карман. Хозяин сухо, не поднимая головы из-за бумаг, проговорил:

- Сегодня выходишь к одиннадцати вечера ровно. Если припозднишься, пеняй на себя, желающих хоть полсотни найдутся.

На улице уже наступал светлый день, и единственным побуждением Новак теперь было найти себе хоть какое-нибудь пристанище. Неважно какое, пусть даже совсем не безопасное с привычной агентской точки зрения, лишь бы это была крыша. Далеко уходить от места работы не следовало, потому как мало ли какие неожиданности могут приключиться внезапно, то ли непогода, то ли ещё какое-нибудь бедствие или задержка. Поиск подходящей недвижимости не занял много времени, и всего через час у неё уже была договорённость с шестидесятилетней пани Вандой, сдававшей комнаты внаём полулегально, по объявлениям, написанным мелом на стенах.

- Откуда ты? – поинтересовалась хозяйка.

- Из Жешува, - с привычной осторожностью путая следы, ответила Новак.

- Хорошо, - слегка поджав губы, заявила арендодательница. – Никакого шума. Увижу с бутылкой или вместе с Ромео, - сразу вещи в окно выкину.

В голове тут же вспыхнула галочка: «Выяснить, кто таков этот Ромео и почему он настолько опасен для хозяйки».

Взгляд сразу же сосредоточился, впрочем, на стальной панцирной кровати, и осталось единственное живое побуждение: «Дождаться, пока эта карга уплетётся в свою часть, и рухнуть сразу же, хоть немного расслабиться после всех этих приключений». И будь что будет, если даже за это время её прирежут, так уже совершенно всё равно...

Мертвецкий сон продолжался с шести утра до трёх часов дня. Затем, разлепив глаза, Анна Новак пару секунд присматривалась вокруг, словно сканируя пространство, и вновь восстанавливая в голове, что это за место и что теперь нужно делать. Затем резко поднялась и стала копаться в своих вещах; убедившись, что всё на месте, вытащила оттуда пару кусков хлеба, захваченных в кафе, и начала их жевать, запивая водой из-под крана. Затем собралась и двинулась в сторону рынка, где собиралась приобрести немного картошки и селёдки на ужин. Домой она вернулась меньше чем спустя час, причём пани Ванда даже слегка удивилась про себя: «экая шустрая попалась», но предпочла промолчать, так как это было, в конце концов, совсем не её дело, кто из жильцов как быстро возвращается с покупками. Главное, была бы квартплата вовремя да не заглядывали бы люди в форме лишний раз, и вовсе всё прекрасно станет!

Глава 7

Долго засиживаться, впрочем, было нецелесообразно: раз вокруг огромный город, и ты – секретный агент… пусть и на непонятной «консервации», и притом на птичьих правах, то вполне логично будет поскорее изучить окружающую обстановку, выяснить, кто чем дышит и на что тут вообще можно рассчитывать. Как раз около этого времени зной начал ослабевать, и настала пора поскорее изучить раскинувшийся вокруг район – так называемую Прагу.

Обнаружилось сразу же, что здания там грязны и выглядят скудно, что во многих дворах устроены склады для дров и сараи для всякого побочного инвентаря, инструмента и просто ненужных вещей. Под вечер почти из каждой квартиры доносился уже неплохо знакомый запах жареных капусты и лука, а трактиры на углах выдавали себя характерным запахом кислого пива. Новак заходила в разные дома, но скоро плюнула на эту идею – хозяева грубо и неприветливо встречали незнакомку, решившую заглянуть в их подъезды. К тому же там постоянно сновали вверх и вниз группки детей, что сильно напрягало; ведь именно они лучше прочих, как ни странно, запоминают всех пришедших, в отличие от вечно торопящихся по тому или иному делу взрослых. Да и, наконец, ни малейшего смысла изучать все эти однообразные подъезды не было ещё и потому, что те, кто знает один такой, легко представят их все… вот если бы это было важно для какого-то конкретного дела, тогда да, стоило бы ходить и осматривать.

На улицах Анне прежде всего бросались в глаза ремесленники, сидевшие прямо на порогах своих мастерских в ожидании очередных клиентов. Также её удивили бредущие постоянно с вёдрами люди… далеко не сразу удалось осознать, что это не результат отключения водопровода, а последствия того, что его вообще нет в этих местах. «Ну и дела! Столица, типа блестящий город должна быть, а тут не удосужились даже и водоснабжением озаботиться».

Однако же – ничего подобного не было и в помине, несмотря на наличие железных дорог, авиации и прочих технологических достижений… хотя – вспомнилось вдруг, как грузовой поезд, доставивший её в эту самую Варшаву, повстречал идущие навстречу составы, и те как раз тащились еле-еле, словно их машинисты засыпали и едва успевали подкидывать уголь в топки. Собственно, и о наличии государственной власти в этом районе напоминал лишь один-единственный постовой на весь квартал, который занимал угол двух главных улиц и неторопливо наблюдал за движениями толпы. «Небось, если кого прикокают на его глазах, он так же неспешно двинется и преступнику не составит труда убежать», подумалось вдруг. А впрочем, какое ей до этого патруля дело? Будь даже и документы, и деньги на руках, смысла обращаться к такому стражу порядка не виделось никакого, лучше уж самостоятельно со своими проблемами разбираться или подключить кого-то хорошо знакомого, нежели полагаться на подобную нелепую фигуру.

Новак двинулась дальше, по торговой части района. Тут тоже происходили вещи удивительные – свиные туши, колбасы, хлеб на прилавках и многое другое продавались в не самом санитарно грамотном виде. Хотя она и не была опытным торговым инспектором, всё равно вопиющая картина то тут, то там бросалась в глаза. Однако же это внушало, как ни странно, некоторую надежду… «С пищевыми инфекциями организм как-нибудь справится и сам. А вот то, что государственные институты и надзоры тут работают шаляй-валяй и много на что закрывают глаза – не исключено, что и за скромную мзду – позволяет рассчитывать, что некоторые вопросы удастся решить легко».

Поразмыслив, не искать ли выход на торговцев документами, новоиспечённая варшавянка всё же отказалась от такой идеи. Слишком очевидно было: человеку, которого никто не знает и за которым не стоит кто-либо могущественный, легче лёгкого впарить туфту, а потом исчезнуть с деньгами. И хорошо если удастся этот шлак распознать сразу же, самостоятельно, а не дождаться, пока подделку раскроет какой-нибудь государственный служащий.

Вдруг на пути попалась лавка старьёвщика, и Анна решительно толкнула дверь: хотя оставалось совсем не так уж много монет, но приобрести ещё пару запасных комплектов одежды (в дополнение к тем двум, которые уже имелись… один – уже обтрёпанный после всех приключений и тяжёлых полевых работ, другой купленный при первой возможности ещё на плантации) было крайне важно. Выйдя наружу, она тяжко вздохнула: три злотых за летний гардероб и пять за зимний, и… всё – средств уже не остаётся вовсе. Полный ноль, пустые карманы; о том, чтобы поехать куда-то на трамвае, зайти в столовую или приобрести тут же в лавке ещё какую-то вещь, уже речи быть не может. Да, вечером будет новая смена, после которой она получит… может получить новую пару злотых. Однако такая жизнь «с колёс» очень уж напрягает. И ведь раньше, во время службы в Организации, казалось, что специальные задания, связанные с ними риски и трудности это по-настоящему серьёзное испытание.

Ха! Вот это называется попасть пальцем в небо. Да, в разведывательной или диверсионной миссии нелегко бывает, кто бы спорил. Но обычно – возвращаешься к себе на базу, докладываешь о проделанной работе и всё, можешь до следующего приказа расслабляться. О питании, крове, одежде, транспорте и прочем можно не думать вовсе, за это отвечают совсем иные люди. Даже если попадёшься в руки врагов – что ж, это гораздо серьёзнее бывает, вплоть до допросов третьей степени, но это продолжается недолго чаще всего. Или от тебя добиваются нужных показаний, или не добиваются, и в обоих случаях – точно знаешь, когда и как это прекратится. Да и избежать можно такой проблемы заранее, если подготовить и провести операцию как следует. Конечно, могут случиться всякие нелепые неожиданности (в том числе произошедшая со мной…), да и «крот» иногда всё сдаёт противнику, но это уже частности.

Впрочем, - сказала себе Анна Новак, - хватит мыслей о случившемся прежде, как и о том, что только может случиться когда-нибудь. Пора готовиться к новому шагу, а для этого – надо ознакомиться с городом более плотно. Нет денег на трамвай – вообще не страшно, даже в каком-то смысле хорошо, значит, пока надо изучать ближайшие окрестности как следует, чтобы точно знать, что от них ждать. Старьёвщик сказал ей, что сейчас без пятнадцати пять, стало быть, около трёх часов у неё есть. Даже, пожалуй, около четырёх – слишком долго, впрочем, тоже задерживаться не следует, чтоб прибыть на место заранее, до назначенного времени, ведь все начальники ценят пунктуальность подчинённых. Да, квартира недалеко от места работы, но ведь туда ещё нужно вернуться, чтобы наскоро надеть чистую одежду.

Обойти «Прагу» с севера на юг получилось примерно за два часа, ещё удалось пройти какое-то расстояние в западной части района. Хотя некоторая его доля оставалась ещё неохваченной, можно было сделать первый важный вывод – тут нет сколько-то крупных финансовых, военных, промышленных или дипломатических объектов. Значит, можно почти не опасаться, что по округе начнёт рыскать контрразведка, да и постоянно «проверяться» нет необходимости.

В последний день августа тридцать шестого года она подвела итог своим «исследовательским экспедициям». Теперь основная часть Варшавы была изучена если и не вдоль и поперёк, то хотя бы достаточно основательно, чтобы не потеряться там, даже во время преследования кого-либо, или когда понадобиться отрываться от наблюдения. При этом выстроилась и чёткая карта мест, куда точно соваться не следует, даже с документами (а уж без них и тем более). Стало понятно, где расположен правительственный квартал, где находятся посольства, банки, конторы основных компаний, редакции газет, военные учреждения, тюрьмы, железные дороги. Новак прекрасно понимала: стоит появиться в таких местах (и в им подобных) дважды, как неприятности неизбежны, ведь там полиции больше, чем начинки в праздничном пироге. Впрочем, показываться там она не собиралась и однажды, именно по этой самой причине; если бы проводилась какая-то операция с прикрытием другими людьми, тогда риск был бы оправдан, а вот когда совсем нет никаких помощников, на кого можно было бы опереться, это уже совсем иной поворот событий будет.

Ходя по Праге, Анна ощущала себя как в декорациях дешёвого фильма ужасов. Вечером и ночью мрачные силуэты зданий смотрелись одновременно внушительными и пугающими. Иногда она ходила сознательно по улице Зомбковской, которая считалась особенно криминальной и жуткой, и даже без учёта возможного нападения длинные вереницы дворов-колодцев, где и в ясный день царит полумрак, поневоле могли бы внушать опасения. Но для неё это была отличная возможность потренировать психику, поддержать её в тонусе. Ведь если ты боишься расхаживать в неблагополучном районе по ночам, то как можно тебе доверить вербовку или посылать на серьёзную диверсию?

Ознакомилась бывшая Вемба Глисс и с основным кругом посетителей ночного кафе, условно поделив их на три группы. Первая – утомившиеся после долгих поездок по варшавским улицам извозчики, а также возчики грузов, иногда – шофёры автомобилей; обычно они старались побыстрее съесть нехитрую пищу и сразу вернуться к прерванному занятию. Чуть реже встречались те, кто шёл на ночные смены или возвращался с них; эти оказывались особенно утомлёнными, не говорили практически ни о чём, даже между собой. Встречались также, разумеется, пьяные компании (самая шумная и беспокойная часть публики, которая громко спорила о происходивших в стране и мире событиях… и полученные таким способом обрывки новостей отчасти извиняли в её глазах даже иногда случавшиеся скандалы, пролитые напитки и разбитую посуду). Ну и ещё встречалась сомнительная категория – скорее всего, мелкие преступники, полицейские осведомители и прочий мутный элемент.

Двадцатого и тридцатого августа она вновь использовала лёгкое ментальное воздействие, причём со вполне себе невинными целями – заполучить газету, которую прочитал тот или иной солидный, благообразный господин. Естественно, приходилось следом применять и иное внушение, чтобы он не запомнил самого этого факта, просто говорил всем, что выкинул прочитанное издание в урну, а её собственные черты запомнил бы только крайне приблизительно. Может быть, последнее и являлось излишней предосторожностью, однако же, как говорили всегда на курсах в Организации, «параноики часто живут дольше легкомысленных».

В газетах писали о войне, разгоревшейся далеко на юго-западе континента, о сельскохозяйственной выставке, о недавно завершившихся олимпийских играх в Берлине; даже в этих сухих строчках, посвящённых вроде бы чисто спортивному событию, чётко звучала растущая напряжённость. Особенно усилилось это на фоне массовых беспорядков, произошедших в Данциге; но, так или иначе, оставалось неясно – как именно использовать все новости последнего времени, как они могли бы помочь продвинуться к своей цели? Поневоле зарождались уже мысли упаднические, что придётся вот так весь остаток жизни ходить и мыть посуду по ночам. Но именно в ночь с тридцать первого августа на первое сентября тридцать шестого года произошло событие, которое изменило всё.

В кафе вошёл очередной посетитель – было это примерно в половине третьего, и никто уже почти не ждал новых гостей. Только что из заведения вышли трое извозчиков, на чём свет стоял клявших последние постановления городского начальства об учёте лошадей; даже когда они уходили, их раздражённые голоса заглушали лёгкий скрип открывшейся двери. Вошедший выглядел как типичный мелкий торговец, одет был невыразительно, но вполне чисто; что-то в его облике сразу показалось знакомым, да и манеры поведения хоть самую малость, но отличались от привычек типичного купца.

Новый клиент заказал чай и несколько сушек, разместился в дальнем углу зала. Когда оттуда вышел ещё один, последний из иных посетителей – ночной почтальон, этот торговец сразу направился к стойке и принялся есть. Однако же, уже почти завершив свою трапезу, он окликнул её, пользуясь тем, что даже пекарь ушёл подышать свежим воздухом на улицу, и они остались одни:

- Слушай, не желаешь ли заработать два десятка злотых?

- И где мне ещё нужно будет мыть посуду для этого, в каком заведении?

- Ого, какая резвость! Ничего мыть не нужно. Надо будет только кое-какое мелкое поручение исполнить. Ничего сложного, буквально полчаса дела, и двадцать монет у тебя в кармане. Я завтра еду за город, к родным на дальний хутор. В это время примерно в Варшаву приезжает один покупатель, с которым я договорился о поставках товара, но сам прийти, как понимаешь, не смогу никак. Передашь ему от меня записку?

- Давайте, конечно, передам.

Торговец зашарил по карманам.

- Уф, забыл! Впрочем, ничего страшного, я могу вручить тебе записку завтра, у железнодорожных путей на подходе к Саской Кепе. Там, где рельсы расходятся и есть открытая лужайка.

Новак сразу кивнула, а в голове защёлкало: «Точно. Ему нужен одноразовый агент. Что ж, можно рискнуть, чтобы наконец вырваться из этой липкой паутины.

- Когда приходить?

- Будь там к восьми часам утра.

«Ясно, значит, к шести, максимум к половине седьмого уже сам будет на месте, и, возможно, не один».

- Хорошо, приду, пан…

- Замойский.

Завершала смену она как обычно – ни словом, ни жестом не выдав ничего, что только что происходило в кафе. И сразу же, как только получила на руки деньги за отработанную ночь, направилась в указанную точку – пешком, естественно, потому что не хотелось привлекать к себе излишнего внимания и быть запомненной пассажирами трамвая.

Идя навстречу вербовщику, Новак осмотрелась по сторонам, но ничуть не более того, что мог бы позволить себе самый обычный человек в такой ситуации, не вызывая подозрения у встречающей стороны. Место сразу ей понравилось, и тихое, и лесок рядом… точно понятно, что к ней пришёл только один человек. Не только потому, что отправлять несколько сотрудников на подстраховку контакта с ночной посудомойкой слишком жирно будет для любой секретной структуры, но и как раз именно из-за выбора такой точки, где можно удобно контролировать всё самому.

Серый тонкий конверт без указания адресата и отправителя перекочевал из рук в руки. Вербовщик дважды повторил, где именно, когда и кому его следует передать. Вслед за этим он извлёк из своего портфеля обещанные двадцать злотых. «Всё по классике», подумала Анна. «Теперь пора действовать».

Уронив, словно невзначай, одну из купюр, она нагнулась, чтобы подобрать её как будто – и тут же нанесла из этого, кажущегося неудобным, положения, удар по ногам, не сильно даже болезненный, но валящий на спину. Одновременно – магический приём, временно парализующий голосовые связки и, несколькими уверенными, чёткими движениями, скрутить руки, опутать их заранее приготовленной верёвкой. И – сразу же, затянуть подальше в кусты, где их никто не увидит.

Новак смотрела внимательно, как вербовщик сотрясается крупной дрожью от непонимания происходящего, ведь это – явно не арест контрразведкой, даже не нападение банды, а нечто, что он и осмыслить-то не в состоянии. Когда они оказались на небольшой поляне, Анна лёгким пинком ноги отправила его сидеть, одновременно парализовав мышцы рук и ног. «Да, в отсутствии тут волшебства есть пока что гигантский плюс для меня. Даже с самым слабым мажонком уже бы такой трюк не прошёл», подумала она, раскрывая портфель. Там обнаружились блокнот (пустой, ещё без единой пометки), удостоверение коммивояжёра «Торгового дома Замойского и братьев».

Глава 8

После этого она сначала соорудила вокруг полянки магический акустический щит, потом убрала блокаду голосовых связок пойманного вербовщика.

- Кто ты такая? Что тебе от меня нужно? Откуда в дефензиве узнали обо мне? – просипел он.

- Что такое «дефензива»? – вопрос прозвучал намеренно наивно, стараясь ещё больше вывести «субъекта» из себя.

Глаза у него нехорошо сузились, пленник выплюнул злобно короткую тираду:

- Придуриваешься? Ладно. Дефензива – это польская контрразведка. А теперь зови своих костоломов, только знайте, я не при делах почти и мало что знаю о предстоящих операциях.

«Не врёт. Такому сопляку, на вид не более двадцати двух – двадцати пяти лет, точно не доверяют ещё что-либо серьёзное. И информацией не делятся. Ладно, сейчас сломаем ему игру ещё больше».

- Никаких костоломов, пан Замойский, или как вас там, у меня нет. Начальников и других помощников тоже. Вы уже убедились, что находитесь в полной моей власти. И никто и ничто в целом мире вам не поможет, и не спасёт. Только если вы согласитесь дать ответ на мои вопросы. Без этого ответа – ни дефензива, ни кто-либо ещё вас не выручат.

«Правда, голубчик, и в этом случае тебе не жить, так что не обессудь».

- Хорошо, - не без колебаний согласился он.

- Когда вы должны положить записку в тайник?

- В четверг, в полдень.

«Отлично, ещё больше двух суток есть».

- Где расположен тайник?

- На Зомбковской, но место я тебе, гадина, не расскажу и не покажу.

- Ну и не рассказывай, весело рассмеялась она.

«Всё равно я уже взяла из твоей головы и местоположение тайника, и то, как должна выглядеть контролька. Впрочем, и это тоже неважно, только для общего развития. После твоей гибели все нити выхода на следующие звенья цепи обрубят, это аксиома».

- На кого вы работаете?

- На Великую Германию!

- Ого, какой пафос! А поподробнее, в чём она, допустим, «великая»?

- На помощь! Грабят!

- Не рви глотку. Всё равно тут никого нет, и таким дешёвым приёмом ничего не добьёшься.

- На что ты рассчитываешь? Я не один, мои коллеги по абверу доберутся до тебя, и тогда…

- Некому добираться. Ты работаешь один, в режиме свободной охоты, никто не знает, где ты вообще в настоящий момент, кто твои бывшие и нынешние контакты. Раз связь только через тайник, значит, ещё два дня тебя никто не хватится… а когда поймут, что что-то случилось, поиск всё равно ничего не даст.

Пленник пару раз тяжело вздохнул, потом предложил, уже медленно и не совсем уверенно.

- Может быть, тебе нужны деньги? Я могу заплатить тебе. Или желаешь уехать за границу? Это вполне можно организовать.

«Врёт. Даже без ментальной проверки ясно – в разведке каждая купюра на строгом учёте, а каналы нелегального перехода границы такой мелкой сошке заведомо неизвестны и недоступны».

- Ничего этого мне не нужно.

«Так, очень хорошо. У нас-то на каждом агенте, даже не волшебнике, всегда стоят ментальные блоки, ловушки, даже сигнализации специальные, которые уведомляют о вторжении в сознание и отправляют специальный сигнал бедствия, независимо от состояния самого человека и от того, может ли он связаться со своими обычным способом. А тут – ничего подобного нет и близко, работать одно удовольствие. Так, память о себе я ему скорректировала, вроде всего ничего, пара черт изменена, но по такому описанию внешности теперь пусть хоть все разведки и полиции вместе работают, могут годами ходить рядом и не распознать ничуть. Когда будет уходить, затру ещё воспоминания о необычности ситуации, чтобы не знали о возможном обездвиживании и отключении голоса, потому как это очень сильные преимущества, и надо на всякий случай сохранить их – пока что – в тайне, как дополнительное оружие. Конечно, рано или поздно об этом станет известно, однако сейчас, когда сталкиваешься с могучей тайной организацией, иметь дополнительные козыри против неё крайне важно. И, кроме того, если будет известно просто об обычном захвате, без всяких странностей, тогда полиция и контрразведка будут иметь меньше стимулов, чтобы усиленно рыть землю. Обольщаться не стоит, потому как никакие способности и подготовка не помогут, когда начинают на тебя интенсивную охоту, поэтому самое разумное сейчас – отступить в тень и вновь переменить место дислокации.

Хотя… стоп, что это я делаю? Не так надо. Ещё раз залезть ему в сознание, и подготовить установку иного рода. Никакой Анны Новак он не встречал и не пробовал вербовать даже. Просто, находясь в своём свободном поиске, заглянул в ночное кафе, съел заказанную пищу и ушёл ни с чем. Утром отправился прогуляться по окраине города, чтобы развеяться, а потом ушёл к себе домой. Никакой встречи, никакого захвата, никакого допроса не было. Потом склею его воспоминания, чтобы не было разрывов и даже сам странностей и нестыковок не замечал. Раз ничего не происходило, значит и искать некого, и беспокоиться не о чем вообще. Меня не существует для этих абверовцев, ноль».

Пока все эти мысли носились в её голове, между тем, допрос продолжался всё равно. Теперь нужно было выяснить побольше о том, какие цели ставит загадочная страна Германия и к чему стремится, каковы её возможные взаимодействия с этой самой Польшей могут быть в обозримом будущем...

Отпустив своего визави (следить за ним далее не было никакой необходимости, да и опасно это было до крайности), Анна Новак шла по улице и ругала себя последними словами мысленно. «Это же надо было так действовать! Чуть было не погорела на ровном месте! Вот что значит отсутствие чёткого плана, расслабленность и неготовность к опасным ситуациям. Вот тебе и профессионал тайного мира, блин… впрочем, профессионалы всегда работают в команде и по чётким указаниям начальства. Даже если вот так же как этот пойманный – всё равно есть чёткая и однозначная инструкция, как действовать, как прятать следы, кого искать и куда не соваться; если же активничать по наитию, то рано или поздно попадёшь в ловушку. И тогда уже никакие умения и навыки не выручат, тому примеров масса в истории любой спецслужбы. Сейчас-то импровизация выручила, но нельзя рассчитывать, что так хорошо будет всегда.

Впрочем, сейчас на первом месте не какая-то разведка или контрразведка, а собственная квартирная хозяйка. Та поинтересуется, конечно, отчего такое позднее возвращение со смены произошло. Можно, конечно, ей сказать, что просто задержали на работе, начальник распорядился драить котлы, мыть полы и убирать прилегающую террнторию вдобавок. Но долго такой обман не продержится, потому как в этой части «Праги» все друг друга знают, и потому не пройдёт и двух недель, как хозяйка пересечётся с начальником или с кем-то из других работников кафе, либо же вкруговую до неё сведения дойдут в разговоре. Это значит, что…

- Пора укатываться куда-нибудь подальше, пока не выгнали. Лучше расстаться по-хорошему, нежели уйти со скандалом. Конечно, полиция вряд ли заинтересуется случайной мелкой ссорой, а тем более маловероятно, что всю эту ситуацию начнут раскручивать дефензивцы… дел у них мало, что ли, за всякими подсобными работниками следить. Вот если бы конструктор оружия, командир полка или на худой конец начальник охраны военного склада, тогда другое дело, тогда бы больше внимания обратили. Но всё одно, неуютно, и настало время сматывать удочки.

- Итак, что же теперь известно о Германии? – продолжила она размышлять про себя, идя быстрым шагом, и не забывая при этом бдительно контролировать обстановку вокруг. – Там считают, значит, всех представителей своего этноса обделёнными судьбой и обиженными некими могущественными, трудно уловимыми врагами. Вся деятельность правительства, в том числе его военных, его разведывательных структур направлена на решение одной задачи как будто: собирание всех соотечественников в пределах своих… даже, возможно, если придётся эти самые пределы раздвигать принудительно. Ключевой противник расположен далеко на востоке, и даже то, что с ним нет сейчас общих границ, не уменьшает ту степень ненависти, которую в Германии всячески стараются поддерживать. Польша в их глазах – попросту неполноценная страна, продукт мирного договора, который нарушил как будто все помыслы немецкие и заставил государство отказаться от своих целей в прошлой войне.

Что ещё? Расположенные к западу от Германии несколько стран – также в списке ключевых врагов. Одержать над ними верх – тоже крайне важно считается теперь, потому что это рассматривают не как простой реванш даже, а как способ отстоять интересы своей нации и так называемой расы. Основной упор немецкая разведка делает на немцев же, живущих в этой самой Польше, используя реальные и мнимые обиды, таковым жителям страны причиняемые. Сейчас уже идёт активное перевооружение армии Германии, которая в ближайшее время станет достаточно сильна, чтобы бросить вызов всем своим противникам. Вот так вкратце они ситуацию и представляют.

Какие же выводы для себя можно сделать из этого? То, что вскоре начнётся серьёзная война, хотя конкретные сроки пока что назвать никто не может. Ну а в тени большой войны всегда активизируются разведывательные дела, особенно же – когда она начнётся. Но… что мне-то делать? Высказывания сего подсобного разведчика сильно смахивают на речи того пилота, которого мне довелось уничтожить. И, соответственно, его единомышленники тоже крайне напоминают нынешнюю администрацию Германии. Отсюда вывод – хотя я и знаю немецкий, но с ними категорически не по пути. Пробираться через границу – такое себе, но не потому что не получится, а просто нет необходимости прямо сейчас.

Чёрт, как же подобраться к какой-нибудь разведке и попасть в её ряды… Не немецкой, естественно. Этот вербовщик – не вариант, понятное дело; попросту он не привлекает никого к серьёзному сотрудничеству, этим занимаются совсем иные люди, гораздо более подготовленные. И ясно, что обычной посудомойке нет никакой возможности отыскать их… да они и не посмотрят в такую сторону, им бы лучше подошли какие-нибудь носители секретов и так далее. А что, если?

Она замерла, напряжённо ловя мысль, которая никак не желала выхватываться из потока. Наконец, нужный тезис удалось оформить. «Зачем мне приставать к кому-либо, если можно – попробовать создать собственный разведывательный центр? Небольшой такой, но эффективный, способный предлагать услуги кому угодно, в принципе. Опять же, кроме Германии. Да, это отличный выход; если предложить комплексную услугу разведдеятельности какой-нибудь спецслужбе, то она с радостью ухватится, скорее всего, за подобную помощь. Особенно если заранее продемонстрировать приличный результат, показать, как именно наши люди умеют работать. Но делать это в Варшаве чрезвычайно рискованно, потому что тут слишком много полиции, значит, надо перебазироваться в более тихое и удобное место, где не будет такого плотного контроля. Хотя… почему я думаю всё время только о сборе информации, как будто это единственное направление в деятельности спецслужб? Но гораздо лучше ведь получится, если создать свой центр диверсионной деятельности, в этом плане опыта и знаний куда как больше у меня, конечно, чем в чистой разведке.

Естественно, полноценно обучать стрельбе и взрывному делу просто так не получится, для этого нужно прямое уже правительственное покровительство, специальные помещения, полигоны, специфические предметы и очень много денег вдобавок. Однако же рукопашку я им поставлю, если будут стараться, опять же, тактике и приёмам обучить в общих чертах сумею, тем же подходам к объектам, выявлению наблюдения и уходу от него, собственно ведению наблюдения. Для взрослых – это и предел, пожалуй».

Тут же явилась, однако, и иная мысль – а почему вдруг надо ограничиваться именно взрослыми? Ведь можно предложить то же самое магическое усиление и детям. Стоп-стоп-стоп. Ведь ясно, что это потребует просто огромных усилий и концентрации на предстоящих занятиях. Поэтому подготовить можно будет только лишь кого-то одного, уже двоих и более вряд ли получится. Ведь предстоит ещё и работать, и основательно работать, чтобы иметь приличные средства к существованию. И, более того, надо предельно тщательно отобрать того единственного кандидата, которого предстоит обучать, потому что он не должен сломаться на полдороги из-за повышенных нагрузок и прочего. И притом он обязательно должен быть таким, чтобы никто не мог пожаловаться на увод из-под семейного влияния, такие дела. Путь предстоит долгий и сложный, как минимум лет шесть-семь понадобится, чтобы при таком скудном магическом фоне кого-либо не просто инициировать, но и довести до приличных кондиций, хотя бы до своего уровня, к тому же возрасту бывшего.

Почему так долго? Не так уж и долго, на самом деле – ведь, помимо низкой энергетической подпитки, большой проблемой станет невозможность проводить по-настоящему систематические занятия. Потому придётся ограничиваться редкими тренировками, что, конечно, снижает эффективность подготовки в разы. А если ещё и бессистемно, нерегулярно придётся заниматься, значит, результат окажется ещё хуже. Ну что ж, в любом случае времени у меня впереди по жизни много будет, успею всему, чему нужно, обучить своего воспитанника или воспитанницу. Пусть мне уже путь заказан в диверсанты и разведчики профессиональные, после двадцати (а выгляжу я на двадцать примерно как раз), кандидатов уже не отбирают с нуля, разве что из войск и полиции… но в войска или полицию попасть тоже отдельное приключение само по себе. Зато я хотя бы подготовлю свою смену, и утешу себя мыслью, что раз карьера завершилась таким нелепым образом, то, перестав быть полевым агентом и лазутчиком, я стану инструктором.

Тот или та, кого я обучу, смогут отличиться по службе – любой, в военных силах, в органах правопорядка, в правительственной охране, на границе, в пожарном деле и так далее. В разведке и контрразведке опять же, конечно, проявят себя в полной мере. Обнаружить, в чём причина их повышенных физических навыков, вряд ли удастся, потому что тут нет никаких магодетекторов; если станут действовать осторожно, то успешно выполнят любое задание и справятся в короткий срок, не вызвав никакого подозрения.

Последние мысли она обдумывала, идя уже гораздо медленнее, словно стараясь растянуть время и завершить подготовку к ответственному шагу. И, сразу после этого созрело понимание: необходимо срочно поменять место жительства. Прежний район категорически не годится для её нового замысла, в Праге нет подходящих условий, все на виду друг у друга. Надо переезжать, причём обязательно в пределах Варшавы – тоже довольно рискованно, вдруг на знакомых нарвёшься. Ну что ж, это риск почти того же рода, с которым приходится сталкиваться на специальной службе, это ей вполне знакомо, и, значит, пора приступать уже к выполнению своего плана. Переселиться предстоит в Чернякув, и это тот случай, когда можно и нужно проявить авантюрную жилку; выселяться и увольняться «в никуда», просто поставив квартирную хозяйку и работников кафе перед фактом. Потом прибыть в нужную часть столицы, быстро отыскать себе ночлег, договориться о трудоустройстве, несколько времени пообвыкнуться, а затем уже – действовать решительно и настойчиво. Имя менять не стану, а вот фамилией буду называться другой, чтобы немного снизить риск возникновения проблем. Да, не мешает сделать напоследок и хозяйке, и персоналу кафе внушение небольшое, после которого через месяц примерно мои черты у них в памяти расплывутся необратимо. Нет, можно разрушить свой образ сразу же, однако – это будет слишком подозрительно выглядеть, могут всё ж таки прицепиться и выследить. Что я говорю! Паранойя, уймись, наконец!

Глава 9

Зайдя в квартиру, которая так долго была её обычным пристанищем, Анна – теперь уже для себя, но пока ещё не для прочих, Вишневская, тяжело вздохнула. Всё-таки не очень хотелось оставлять уголок, послуживший верой и правдой, но – нечего делать, придётся уходить. Тем более, раз она намерена продолжать шпионскую карьеру, пусть и в новом направлении, то это вполне естественно и даже неизбежно как раз. Сотрудник спецслужб себе не принадлежит, и всякий раз, уходя на задание, ещё не знаешь, вернёшься ли на тот же самый адрес или понадобится куда-то в новое место перебираться. И привязанности к людям, к конкретным местам только мешают, вообще-то. Ей-то ещё повезло, можно сказать, все решения принимаются самостоятельно… да, груз ответственности не с кем разделить, но зато и никто не озадачит внезапными крутыми переменами.

- Какое же это достоинство, - вполголоса сказала она вслух, собирая свои нехитрые пожитки, - всё-таки, несмотря на возможные проблемы, на самодурство начальников и вероятность подставы от коллег, организованно работать лучше.

С собой Анна взяла все сбережения и одежду, а вот пищу, спички решила оставить хозяйке. «Всё-таки однажды меня может подвести эта страсть к риску, к действиям с минимальным снаряжением. Ну да ладно, была не была».

- Пани Ванда, я только что получила письмо из Кракова. Там сестра подыскала мне место почти такое же, как здесь, в кафе, но только платить будут в полтора раза больше. Единственное условие – приехать как можно быстрее, поэтому уже прямо сейчас я отправляюсь на вокзал и сяду в первый подходящий поезд.

- Что ж, пани Анна, - хозяйка скупо, самую малость, улыбнулась ей, - успехов вам на новом месте.

И она и в самом деле отправилась на вокзал, прошла даже через него, а затем незаметно, насколько возможно, ушла оттуда, по пути несколько раз внимательно «проверилась», так как эта привычка была вставлена спецподготовкой и службой намертво. Никакой слежки, понятное дело, не обнаружилось, однако же такая «игра в настоящую разведку» приподняла настроение.

Чернякув встретил беглянку длинной цепочкой складов, откуда-то несло ароматами выделанной кожи. Вдали виднелся один из небольших металлообрабатывающих заводов, а по тротуару строевым шагом прошла рота стрелков – они направлялись в казармы расквартированного рядом полка. Однако первое побуждение – отыскать каких-нибудь офицеров и устроиться к одному из них в услужение – сразу испарилось, потому что такая деятельность однозначно повышала риск попасть на карандаш к контрразведке или привлечь интерес уже реальных резидентов и их помощников. А это уже совсем не то же самое, что столкновение с незадачливым «паном Замойским», если вцепятся как следует и крупными силами, в одиночку отбиться будет проблематично, а если и отбиться, то заходы будут повторяться вновь и вновь, потому как сам успех означает, что они натолкнулись на кого-то умелого. И любой резидент заинтересуется, конечно, кто именно на его территории «пасётся», уж не агенты ли соперничающей державы вдруг активизировались там? А если представить, что и контрразведка перехватит такую информацию, или у неё есть в разведслужбе «крот», тогда оказаться меж двух огней как нефиг делать.

Впрочем, обойти такую опасность тоже не составит особенного труда, надо найти себе занятие, которое точно не привлечёт никакого «специального» интереса. Сейчас же – просто ещё раз надо взглянуть на самый район, чтобы получить представление о происходящем тут. Впечатление, впрочем, оказалось скорее неблагоприятным, потому что дома выглядели уныло, большинство выстроено из дерева и притом без каких-либо сложных проектов. Усиливалось подозрение, что тут тоже нет ни канализации, ни водопровода в большинстве случаев, однако район хотя бы не настолько криминальный, как «Прага», что тоже хорошо – значит, и облавы криминальной полиции маловероятны.

- Ого, да тут огородов полно, и на пустырях кур держат, - сдержать удивление не вышло. Прямо не столица одного из крупных государств, а какая-то большая деревня; впрочем, это и хорошо в каком-то смысле, если что, трудностей с пищей не будет, всегда можно какие-никакие плоды вырастить.

- Ну это при условии, что ещё тут останешься, когда эти самые «трудности» придут, запищал противно внутренний голос.

По традиции, сначала требовалось отыскать место работы, а уже потом выбирать себе жильё. Поэтому ничего не оставалось, кроме как решительно направиться в ближайшую швейную мастерскую. Как и следовало ожидать, в крохотном окошке, прорезанном в металлических воротах, показался человек.

- Чего тебе, прохожая?

- Место очень нужно. Не примите ли?

- Ну, проходи, - «страж ворот» сдвинул увесистый даже по внешнему виду запор и приоткрыл створку.

Когда явился мастер, он был откровенно хмур, потому что его оторвали от важного дела – отчитывания нескольких работников, допустивших серьёзный косяк. Ещё один промах такого рода в цехе, как сказал директор, и его самого вышвырнут с волчьим билетом, так что даже чистить нужники не возьмут никуда.

- Кто такая? – почти пролаял мастер, нервно смотря на облезлые от долгой носки наручные часы.

- Вишневская Анна, бывшая лодзянка. Сюда приехала, чтобы хоть какую-то работу сыскать. На пожаре в суматохе всё погорело, даже паспорта и другие бумаги, так что и хозяйства, на котором как-то держалась, не осталось тоже.

- А родные?

- Близкие родственники сгорели сами. А единственный оставшийся двоюродный дядя, больше никого и не знаю-то, - при этих словах пришлось промокнуть уголки глаз какой-то засаленной тряпицей, - грубо вытолкал и назвал нахлебницей, заявил, что куда хочу, там и должна искать себе угла, а его надо оставить в покое, иначе он полицию позовёт.

Мастер глянул на руки: они были жилистые, неухоженные, с застарелыми царапинами. Беглянке пришлось их делать специально и ещё старательно состаривать, но сейчас результат был достигнут: её приняли на работу и позвали сразу проходить в мастерскую, выбирая себе участок, на котором предстояло трудиться. Собственно, выбор оказался скуден, всего лишь пара свободных швейных машин «Зингер». Другая пара стояла в противоположном углу плохо освещаемого подвала, однако за ними мастерицы уже вполне сидели, так что подходить туда не имело смысла. За одним столом ушивали военный мундир - «видимо, его владелец похудел за последнее время», констатировала про себя Анна, за другим как раз налаживались чинить рубашку, у которой один из рукавов болтался только на двух тоненьких ниточках буквально. В воздухе разливался запах воска и тот особенный аромат, который бывает, когда лишь недавно водили раскалённым железным утюгом по мокрой ткани.

- Садись за машинку, - кивнул мастер, он же и заведующий всем этим заведением. И добавил, - на чём работала прежде?

- На ручной. Тоже на «Зингере», старательно выводя уверенность в голосе, ответила она.

«То, что это была домашняя машинка, которую использовали лишь для себя, а не для работы на заказ, и про реальное название производителя, и про иной мир – ни полслова» - повторила она установку.

Экзаменовка оказалась очень проста всё-таки, только и требовалось, что прострочить прямой шов, заутюжить да вручную довести результат работы до совершенства. «Ничего удивительного, в ателье из таких манипуляций девяносто процентов дела и состоит, крайне редко встречаются более сложные дела», отметила про себя Вишневская.

Посмотрев на проделанную работу, мастер, прежде чем вернуться к своему закроечному столу, довольно потёр ладони:

- Отменно действуешь. Слушай мою волю: неделю пообтешешься, покажешь, что можешь делать. Если всё устроит, тогда уже приму на постоянную работу. Плачу за каждый заказ отдельно, таксу узнаешь после смены у других швей, мне объяснять всё некогда, сейчас ткань выкрою и отправлюсь на базар за новой партией. Жить-то есть где?

- Н-нет, пока ещё даже не искала.

- Ну и превосходно! – расплылся швейник в улыбке. – В соседнем доме, во втором подъезде, на третьем этаже, сдаётся комната без удобств, стоит четыре злотых помесячно. Документов тоже не требуют. Готова носить воду из колодца и топить печь?

- Да, - без колебаний ответила Анна.

«А что мне ещё остаётся, если иного пути к моей заветной мечте просто нет».

- А когда же приступать? – задала она новый вопрос.

- Приходи завтра к восьми утра.

Комната у старого «пана Яна», который явно был чем-то обеспокоен и хмур – но, как поняла Вишневская, тревога хозяина не с ней самой оказалась связана, - сразу заявил:

- Никаких попоек не устраивай мне тут. Если хоть чего отчебучишь или посуду разобьёшь, то стребую с тебя долг по полной цене.

Убедившись, однако, что новая арендаторша выглядит вполне благонравно, он, прежде чем уйти, позволил себе предаться воспоминаниям.

- Я помню Варшаву, - говорил Ян Пулавский, отхлёбывая шумно чай из фарфоровой чашки со сколотым немного краем, - когда она была ещё настоящей. Когда не носились в небе все эти будоражащие воображение аэропланы, когда не катались по улицам автомобили, а степенно катили солидные экипажи. На речных берегах стояли старые корчмы и пивные, и в них разливали неимоверно вкусные напитки; не то что нынешнее пойло, которое делают даже на самых солидных как будто пивоваренных заводах. Каждое лето по Висле шли пароходы с музыкой… эх, время было! – махнул он рукой с таким раздражением, словно этим жестом и в самом деле мог убрать бы целый временной пласт и вернуться назад.

- Потом, - продолжил хозяин уже с видом гораздо более задумчивым, - началась война. Все думали, что она продлится месяц, ну максимум два, однако она гремела долгих четыре года, и более всего те годы запомнились мне не мельтешениями политическими и не маршами разных армий по дорогам, а тем, что было голодно, холодно и неуютно. И вот теперь опять что-то готовится, хмурится, опять немцы строят большие корабли и усиленно маршируют. Дай бог, чтобы я уже не увидел, как опять мир рушится пополам, как рвутся снаряды и шагают полки…

Тридцатого сентября Анна Вишневская в который раз уже шагала в мастерскую, и коротко подводила итоги завершённого только что месяца. Ей удалось не просто продержаться всё это время, но и быть принятой в эту своеобразную швейную компанию. И даже – возникло желание обустроить своё жилище более или менее прилично! На окне появился горшок с геранью, была повешена занавеска, а самое главное – теперь к ней соседи спокойно оставляли своих детей, когда приходилось долго задерживаться на работе. Особенное внимание постоялицы привлекли Марек и Зося – им только в июле исполнилось по семь лет, и у обоих она чувствовала немного большую восприимчивость к магическому фону, чем у всех остальных. Естественно, эти проверки проводились очень осторожно, совершенно тайно, и даже сами дети (более того, именно они – в особенности!) ничего о том не подозревали.

Ну а теперь – оставалась ещё одна забота, с которой уже пора давно разобраться тоже.

Первого октября тридцать шестого года дверь костёла отворилась, и ксёндз Адам Кисель поднял голову, оторвавшись от епархиального журнала. Время мессы ещё не наступило (или, если иначе посмотреть, уже давно прошло), поэтому он с недоумением взглянул на вошедшую незнакомку. Заломив пальцы, она неуверенным, квёлым шагом двинулась в его сторону.

- Я Анна Вишневская. Вся моя семья, муж и даже дети, погибла при пожаре в предместье Лодзи год тому назад. С тех пор тыкаюсь, мыкаюсь повсюду, и вот даже выправить документы толком не могу.

Служитель посмотрел на неё с сочувствием и кивнул:

- Пани требуется устроиться на постоянную работу, а без бумаг никуда не берут?

- О да! – грустно улыбнулась она и развела руками. – А сейчас ещё и всё дорожает со страшной силой, так что дохода от временных подработок ни на что не хватает почти.

- Что ж, пожевал ксёндз губами, - вам нужно заручиться поручительством; пусть кто-либо из ваших соседей, желательно, двое хотя бы, напишет, что вы уже определённое время прожили в таком-то доме и показали себя с хорошей стороны, что закон вы не нарушали.

- У меня уже есть такое письмо наготове, - вынула она слегка помятый листок из кармана.

- Это просто замечательно, - поднял вверх руку со сжатыми в ней чётками Кисель. – Сейчас я напишу письмо для магистрата. Отправьтесь туда с ним, не забудьте захватить и бумагу от поручителя. Служащий выдаст справку, которой можно пользоваться вместо паспорта около двух месяцев.

К счастью для неё, носить с собой справку целых шестьдесят дней не пришлось. Уже на десятые сутки почтальон бросил в почтовый ящик небольшой конверт, в котором лежало приглашение на выдачу полноценного удостоверения личности. Да, в Лодзи не смогли подтвердить, что такой человек реально существовал… но поток запросов в канцеляриях в это время особенно возрос, чиновники запурхались, и после шаблонного ответа, что данные не найдены, сочли возможным заключить, что все сведения попросту были утеряны. Поручительство от священнослужителя и от соседей есть? Жалоб в полицию на эту персону нет? Значит, гражданка польской республики вполне благонравна и не склонна к сомнительным делам, и лучше всего взять и выдать ей постоянное свидетельство, да и дело с концом. Первый официальный документ на имя Анны Вишневской из-за всех проволочек, которые всё-таки возникли, из-за пересылки документов между инстанциями, вручили получательнице только шестнадцатого октября года.

К тому времени она уже прочно наладила контакт со своими двумя ближайшими подопечными. Зося была наполовину сиротой: её отец имел только каких-то отдалённых родственников в некоей глухой деревушке около Замостья, и зарабатывал тем, что ездил регулярно в Силезию добывать уголь. Вот только в позапрошлом, тридцать четвёртом, году, как раз в такое же осеннее время, свод шахты обрушился, а когда завал разобрали, оставалось лишь отправить короткую, сухую и беспощадную в своей лаконичности телеграмму… С тех пор неутешная вдова начала постепенно, но неуклонно, опускаться, и её видели с бутылкой всё чаще. Отпускать свою дочь она решилась довольно охотно, чтобы оставаться одной и никто не мозолил бы глаза.

У Марека, жившего в соседней с Зосей комнате, мать пропадала всё время на ткацкой фабрике, отец в речном порту. Ранее они ходили постоянно играть на пустырь, и родители оказались даже рады тому, что теперь за их чадом есть кому присмотреть как следует, что он едва ли загремит в какую-нибудь дурную компанию. Анне Вишневской повезло в том смысле ещё, что комната, которую она сама снимала, была единственной в квартире, а за стенкой с утра до вечера почти никого не бывало, все работали очень напряжённо. Это давало возможность тренировать своих подопечных физически – не очень интенсивно, правда, пока что, - и… всё-таки колебаться, инициировать их магически или нет. Так день шёл за днём, и с приходом зимы новоявленная «специальная няня» начала осознавать: в этом мире климат действительно прохладнее, чем в привычном ей. «Что ж», говорила себе она, «ко всему уже приспособилась, и это тоже переживу, так или иначе». Тогда ещё не подозревала она, что вскоре жизнь совершит очередной поворот, и вновь придётся резко поменять адрес, причём уехать даже дальше, нежели прежде. Всё случилось в аккурат после рождества, двадцать седьмого декабря; в тот вечер сыпал мокрый снег, а пронизывающий ветер заставлял людей усерднее подкидывать дрова и уголь в топки своих печей. И события, развернувшиеся буквально через несколько часов, были сколь закономерны, настолько же и непредсказуемы.

Трубу в том доме, где жили семьи Марека и Зоси, не чистили, пожалуй, ещё со времени избрания далёкого президента Рузвельта. И вот, когда печи стали топить особенно мощно, сажа в дымоходе вспыхнула и выгорела; со стороны это выглядело просто как особенно сильный столб дыма. Однако выходить на улицу в тот час было некому и незачем особенно, и потому этого никто не мог увидеть, да даже если бы и вышли, то всё равно, как догадаешься поднять взор вверх, да и понять, что густота дымовых клубов – повод бить тревогу? А в это самое время огонь и жар уже начали прокладывать себе дорогу сквозь трещины в расколовшихся от нагрева кирпичах дымохода!

… Как раз в тот день, двадцать седьмого декабря года, Анна Вишневская взяла своих подопечных на длительную тренировку за городом. «Хоть я и не смогу за ними следить в самое ответственное время, а значит, и не имею права трансформировать их магически… но вот подготавливать постепенно к напряжённым действиям, вводя постепенно те упражнения, с помощью которых и меня обучали диверсиям, вполне возможно. Да, теоретически ещё и в следующем году их можно было бы трансформировать, вплоть до июля примерно, однако вряд ли что-то изменится кардинально в этом плане». И, около четырёх часов вечера, когда она вместе с Мареком и Зосей возвращалась в город, к их дому, расположенному точно напротив окон её квартиры, как раз заканчивалась проливка очага возгорания. Вода стекала струйками в сторону и быстро схватывалась коркой льда, уже бессильная что-либо изменить.

Спустя менее чем час экстренные сборы были завершены. Вишневская решила твёрдо, в первые же мгновения, как только поняла, что произошло. «Категорически нельзя допускать, чтобы их забрали в приют, где могут обдирать нерадивые чиновники, где воспитание сводится обычно к розгам, а человеческое обращение скорее редкость. В стране, где не умеют должным образом заботиться о пожарной безопасности, доверять официальному дому для сирот есть откровенная глупость».

Хозяин мастерской, которого она навестила сразу же, был крайне огорчён потерей столь старательной и усердной работницы. Нет, она вслух сказала только о том, что «уедет на время, чтобы дать несчастным сиротам немного прийти в себя», но он сразу понял то, что не было высказано словами, а оказалось лишь растворено в общей атмосфере беседы. То, что теперь, со следующего дня, больше никогда не увидит её совсем, и куда конкретно они направятся с детьми – ему даже не говорят; значит, явно куда-то далеко, может быть, в Щецин, в Мазовию или куда-то ещё. Насчёт большого расстояния он не ошибался, кстати, а вот с направлением движения откровенно не угадал.

Вся компания направилась на юг, но не в какой-либо польский город, чтобы там поселиться и спокойно жить, а в сторону чехословацкой границы. Естественно, у Анны Вишневской не имелось на этой границе даже самой скромной «форточки» или подвязок, и всё-таки она рискнула идти вперёд, несмотря даже на отсутствие денег на найм проводника. Да и самого проводника, знающего тайные тропы, искать было бы проблематично и долго, а пропавших детей должны были хватиться уже в самом скором времени. Вышли они из дома около шести часов вечера, вышли тихо и скромно, стараясь не привлекать внимания. Правда, ей пришлось немного поработать со своими крохотными спутниками ментально, чтобы они вели себя спокойно, не дёргались, не переживали внешне…

Пеший путь был выбран вполне сознательно – хотя за минувший день даже сама Анна несколько утомилась, и прекрасно понимала, каково сейчас Мареку и Зосе, совершенно ясно было и другое: использование такси, трамвая, автобуса оставляет много ненужных свидетелей, а вот если прийти на станцию Варшава-Главная пешком, можно проскользнуть мимо бдительного ока людей.

Ближайший поезд на Краков уходил в четверть девятого вечера, а пришли они только лишь без двадцати восемь. Невольная путешественница начала покусывать губы, глядя, как медленно сокращается расстояние до вожделенного окошка кассы; когда же билеты были, наконец, у неё в руках, осталось только выверенными движениями сунуть их понадёжнее в карман, а затем, сгребя Зосю в охапку, прикрикнуть на Марека:

- Шевелись быстрее!

И всё-таки они успели, подошли к вагону уже почти самыми последними, буквально за шесть минут до отправления. Ночь выдалась тревожной, Анна спала урывками, несмотря на всю свою разведывательную выучку и привычку к чётким, однозначным действиям, к жизни в очень сложных и неопределённых условиях. «Успеем ли мы перейти границу прежде, чем начнутся активные розыски? Хорошо ещё, что на ближайший по времени поезд сели, но всё-таки, это крайне трудная задача. Не позднее завтрашнего утра варшавская полиция будет оповещена о пропаже; хотя никто не знает, куда именно мы движемся, просто начнут рассылать ориентировки во всех направлениях, и времени на то, чтобы доехать до Цешина, у нас немного. По расписанию выходит так, что будем на цешинской станции к десяти утра, это с пересадкой и небольшим ожиданием в Кракове».

За окном, меж тем, мелькали то леса, то силуэты далёких сельских строений. То Марек, то Зося тревожно просыпались: эффект от внушения она сознательно не стала делать особенно длительным или мощным, чтобы проскочить вокзал только спокойно, при этом не искривив нежную развивающуюся психику. Только и оставалось, что тихо говорить им:

- Спите. Мы в пути, я с вами, и больше ничего не случится.

Глава 10

«Знать бы точно, что именно так и будет», стучалась то и дело из глубин сознания мысль.

Как только поезд Краков-Цешин начал притормаживать на подходе к вокзалу, Анна ощутила, что начинается новый этап гонки со временем. Ранее, во время основной части маршрута, это как-то не чувствовалось, возможно, потому, что скорость движения зависела только от машинистов и других сотрудников железной дороги, ну ещё от состояния поезда и путей, по которым он катился. Теперь же всё могла решить только её готовность быстро отыскать правильный выход, грамотно определить путь, по которому можно было бы пересечь границу. Тут уже некогда успокаивать собственные нервы аутогенной тренировкой, заниматься иными упражнениями или просто расслабляться. Вперёд и только вперёд, шаг за шагом преодолевая препятствия, импровизируя в поисках выхода – вот единственный путь, который позволит добиться успеха… или хотя бы попробовать.

«Всё-таки, зря в Организации говорили, что у меня железные нервы», подумала она, но тут же подавила эту мысль, ещё не хватало после стольких передряг разнюниться… может быть, вообще биться головой об стену, чтобы её забрали в дурку сразу же тут?

Слегка прорычав в воздух нечто нечленораздельное, Анна тут же проговорила вслух, обратив всё в шутку:

- Так, начинаем игру в разведчиков. Помните, как мы это делали… сейчас будет всё то же самое, но только немного подольше.

Два осторожных, неуверенных кивка маленьких голов стали ей ответом. Далее новоиспечённая нарушительница пограничного режима взяла Марека и Зосю за руки, и – быстро повела их в сторону реки. Спрашивать у кого бы то ни было путь нельзя было, приходилось идти строго по наитию. Подходить напрямую к самому берегу – тоже; выручало только усиленное зрение, позволявшее обнаруживать затаившиеся посты на большом расстоянии, не опасаясь, в свою очередь, обнаружения и грозного окрика с их стороны. Как и следовало ожидать, днём таких застав было размещено сравнительно немного, потому как предполагалось, что лишь отчаянный контрабандист рискнёт рвануть в светлые часы через хорошо заметную реку.

И вот нужное место было замечено! Не ожидая более ничего, Анна решительно повела детей к реке, надеясь лишь на то, что попала в удачное окно, когда патрулей именно на этом участке нет. К берегу они шли через кусты, прикрытые тем самым от посторонних взоров, но на подходе к самой воде сердце её ухнуло в пятки. Хотя Марек и Зося воспринимали в самом деле происходящее как очередную игру, опытному глазу были очевидны две очень серьёзные вещи, которые могли поставить крест на всём плане прорыва. Во-первых, перед ними располагался явно весьма тонкий лёд, двигаться по каковому следовало бы не слишком быстро, во-вторых, явно противореча этому, русло реки здесь оказалось шире, и надо было бежать достаточно споро, чтобы попытаться проскочить опасную зону.

И всё-таки у них это получилось!

Несмотря на скрипевший под ногами лёд, несмотря на то, что Зося однажды почти провалилась в полынью… если бы не отменная реакция организаторши этого побега, всё могло сразу закончится печально, ещё секунды три, и несчастная семилетка ушла бы глубоко под лёд. Но в районе одиннадцати часов они уже не просто пересекли границу, но и выбрались за пределы той зоны, где наблюдение пограничных сил велось особенно плотно. Сердце у Анны стучало гулко, словно кузнечный молот, и сейчас она не собиралась его утихомиривать, не считала попросту нужным это делать, хотя отрегулировать пульс можно было бы легко. Вот только – после очередного экстремального рывка, да какого, с живыми «гирями» на руках, позволить себе ускоренное сердцебиение не казалось чем-то предосудительным.

И вот теперь перед ней обнаружилась, наконец, вся сложность обстановки. Нужно опять – срочно, причём – искать новую работу, новое жильё, опять встраиваться в жизнь на этом непривычном месте. Надолго ли? Никто на свете сказать ей это не мог, и даже прежний опыт и знания молчали. И кто в этом виноват, что приходится вот так вот постоянно удирать, озираясь? Конечно же, вся эта германская шобла; если бы не тот злосчастный посетитель, можно было бы до сих пор сидеть в варшавской «Праге» и…

Стоп, сказала она себе. Ты же ведь рвалась к приключениям, к риску, вот и хлебнула уже того и другого впридачу по самую макушку… и ведь знаешь же, что не остановишься просто так, несмотря на все переживания, несмотря на ответственность. Даже нет, не так – именно потому, что чувствуешь ответственность за этих двоих, будешь делать всё, чтобы помочь им, и не в смысле банальной опеки и заботы только, а в том смысле, чтобы не было всяких уродов, желающих их – и многих иных – поработить. А потому сейчас – сцепить зубы и вперёд, ты справишься, Глисс-Фельзнер-Новак-Вишневская! Ты уже полгода тут, в одиночку вон с какими делами разобралась, а впереди ещё куда большие… если удастся выйти на серьёзных людей и помогать им, конечно.

С чем помогать? Да вот, хотя бы, со сбором информации, пусть и по крупицам, если только удастся внедриться туда, где эти самые крупицы имеются. Некоторые мысли на этот счёт есть, но надо теперь пробовать, потому что не всегда же берут просто так на работу туда, куда пожелаешь, это все знают, и придётся выбирать не «самую важную цель вообще», а только самую важную среди доступных.

Двадцать девятого декабря тридцать шестого года в городе Дечин Судетской области стояла откровенно мрачная погода, снегопад шёл беспрерывно с самого утра, и потому здание с высокими трубами, пахшее углём и песком, казалось, появилось словно из ниоткуда, стоило к нему приблизиться. Ну а далее – вновь повторилась та же привычная уже сцена с вызовом мастера через сторожа; начальник, вникнув в ситуацию, буркнул лишь:

- На упаковку новые люди нужны. Комната в доме при фабрике будет, за аренду минус две кроны. При желании даём аванс, но это надо будет ещё с бухгалтерией обсудить.

Уже через пару часов Вишневская сидела в небольшой комнатке, в доме барачного типа, и мысленно настраивалась на новое самопроизвольное задание. «Итак, теперь моя цель – как будто упаковывать стекло; учитывая, что предприятие очень крупное, можно надеяться, что часть продукции уходит в Германию. В том числе и для особенных, то есть военных и специальных нужд, и при этом особого интереса к персонам упаковщиков вражеская контрразведка не должна проявлять, всех подсобников досконально проверять – никаких сил не хватит. Потому важно действовать максимально осторожно и не давать повода для усиленного контроля. Но в то же время – придётся и сведения собирать, и… уже и вредить начинать по-тихому, если подвернётся возможность».

В самом деле, уже спустя неделю стало ясно, что фабрика действительно выполняет немецкие заказы. Поэтому сюда везли даже иногда сырьё с тщательно проверенным качеством («ага, это намёк, значит – здесь производят продукцию со строго проверенными характеристиками», был сделан вывод). Однако же сразу возникло и понимание – даже тут задерживаться долго нельзя, слишком близко граница, слишком легко могут похитить в случае какого-либо провала, или же… «Нет, если врагов бояться – лучше в подобные игры не играть. А не играть не получается, нельзя. Что ж, значит, необходимо просто подождать до критического момента, до угрожающей ситуации, а потом уже дёргаться вновь».

Восьмого января до блеска начищенный «Опель-Блитц» из Мюнхена, мерно порыкивая, катил по шоссе в сторону транзитного склада в австрийском Браунау, который использовался для доставки партий оптического стекла для биноклей. Проходя через это звено, груз как бы очищался, и даже если бы кто-то вздумал за ним отследить, то понадобилось бы собрать множество документации в других звеньях цепочки, чтобы достоверно установить: да, этот товар отправляется именно для военных, а не для гражданских нужд. Но всё же – многое говорила и сама маркировка на ящиках, на иных упаковках, и эту маркировку видели не только те, кому это было совершенно безразлично.

Нет, видела – и тщательно запоминала все сведения и Анна Вишневская. Запоминала – и анализировала ещё и ситуацию вокруг, которая ей очень не нравилась, и с каждым днём, всё больше. «Раньше казалось, что вот он враг, Германия. Теперь же ясно, что это – ещё и множество тех людей, которые вокруг находятся. Да, они могут быть приятными и обходительными в общении, участливыми, когда приходится сложно кому-то из них. Но – всё же жить среди них невозможно, это как на пороховом складе почти. Хорошо довелось – и на деле, и благодаря своим, кхм, способностям, узнать польскую натуру. Там все видят себя триумфаторами, беспощадно топчущими и грабящими своих поверженных противников, чем это отличается от типичного немецкого стандарта поведения, понять едва ли возможно. Что там, что там отовсюду – в школе, на радио, в газетах, в проповедях, в речах обычных жителей – звучит один лейтмотив: обязательное и неукоснительное господство великой нации, причём имеющей не только право, но и обязанность занимать территории соседних государств. Представители национальных меньшинств в Польше, впрочем, не лучше, они стремятся к тому же самому идеалу, только сил у них поменьше, вот и вся разница.

Чехи – работают, и только; до всего остального им дела нет вообще. С одной стороны, это в каком-то смысле лучше, хотя бы нет такого стремления всех вокруг подмять под себя… впрочем, возможно, это просто из-за отсутствия возможности что-то такое сделать. С другой же стороны – возникает стойкое впечатление: чешскому населению вообще всё на свете безразлично до такой степени, что ему нет разницы даже, есть ли своё государство или нет, кому достаются плоды их усилий. Если сюда придут немцы те же, то местные жители будут так же размеренно и спокойно выполнять их волю, потому что ни на что иное в принципе неспособны; вообще же установить тут любое правительство извне будет достаточно просто и легко, потому как, за исключением совсем уж скромной части, все примут любой порядок безропотно и всецело. Не становясь, однако, его реальными сторонниками, стоит лишь поменяться положению дел, и они все мгновенно перекрасятся. Противно и горько жить в таком окружении, но что ж поделаешь? Пора действовать».

Одиннадцатого января Вишневская шла по одной из улиц городка; но это была не просто прогулка на свежем воздухе, как могло показаться со стороны. В кармане лежали несколько листков бумаги, на которых вырезанными из газет буквами были оформлены краткие сообщения о количестве отправлявшихся в немецкие и австрийские города партий стеклянной продукции. Вот впереди показался один из местных жителей, который шёл навстречу в полном одиночестве, и беглый взгляд по сторонам подтвердил, что никаких наблюдателей нет. Как только прохожие поравнялись друг с другом, Франтишек услышал:

- Который час?

Он машинально, по привычке, посмотрел на часы, потом поднял глаза, отвечая, и… так и застыл на несколько мгновений с остекленевшим взглядом.

- Бери эти листки. Отнеси их в основные посольства, кроме немецкого, австрийского, итальянского и японского. И запомни – откуда они взялись у тебя, не знаешь, и никого здесь сейчас ты не встретил. Стой две минуты, потом отомри и иди домой. Передавать записи будешь через пять дней, не раньше.

Шестнадцатого января наступила оттепель, снег стал липким, и пройти по нему, не оставив слишком выразительных следов, было практически невозможно. Именно потому в тот день Анне Вишневской не пришло в голову отнюдь ходить осматривать подъездные пути разных предприятий и организаций, чтобы обнаруживать транспорт, прибывший из Германии, либо улавливать звуки немецкой речи; она предпочла провести вечер дома, и заодно – после тяжких раздумий – попробовать всё же запустить процесс трансформации у Марека и Зоси. «Может, хоть немного здоровее окажутся, если даже и не смогут хоть что-то освоить», думалось ей. В тот момент никто на свете ещё не мог предположить, к чему приведёт такой шаг на самом деле, так что после завершения первичной процедуры началось уже приготовление к первой силовой акции.

Натолкнуло на эту мысль одно внезапное наблюдение, вернее, случайно услышанный разговор двух других работников.

- А у нас в доме натуральный немецкий барон поселился, - с ухмылкой поведал один из них, стараясь впечатлить напарника своей необычной осведомлённостью.

- Квартиру снял, что ли?

- Ага, самую лучшую, конечно, и ещё при этом и недоволен говорят, ходит с кислой миной.

- И зачем же он сюда-то приехал, спрашивается?

- А оттого, что в лучшем отеле, номер которого собирался этот барон снять, сейчас ремонт, и даже ради его высокого происхождения не будут просто так прерывать работы, конечно. Вот и щеголяет он в своём мундире повсюду.

- В мундире?

- Да, в мундире, и не упускает случая рассказать всем, что он – майор семьдесят четвёртого баварского артиллерийского полка.

«Вот это довольно крупная рыба уже. Можно обратить внимание на него, даже рискнуть. Что ж, теперь главное всё продумать и ничем не выдать своих намерений».

Найти место, где обитал этот самый аристократичный артиллерист, не составило труда. Анна переговорила с одним из соседей нового постояльца, конечно, не о нём самом: завела разговор о доме, о других жильцах, о квартирной плате и даже о школах – главное, как можно дальше от той темы, которая интересовала её. Теперь даже если полиция или контрразведка поинтересуются, то не обратят внимания на такую мелочь, явно не относящуюся к их сфере. Одновременно аккуратно проникла в сознание и быстро отыскала нужные сведения. Идя назад, размышляла: «Значит, он действительно ведёт себя чванливо и грубовато, делает вид, что ему все должны уже в силу его особого статуса и принадлежности к германской нации. Отсюда вывод – у него могут быть даже косметические разногласия с нынешним германским правительством, но главный принцип – стремление к мировому господству, он ничуть не собирается ставить под сомнение. Такого обязательно надо убрать с дороги».

Как именно? Выяснилось, что артиллерийскому офицеру мало оказалось той стрельбы, которую устраивали его подчинённые, и он очень любил охотиться. Каждое утро практически выходил с семи до десяти часов, рассчитывая подстрелить всё же пару зайцев. Этот момент и решено было сделать опорной точкой нового плана, а именно – незаметного устранения столь опасного звена вражеской военной машины. «Пусть, казалось бы, это ничтожная мелочь, однако – одна подготовка квалифицированного артиллерийского командира есть дело долгое и сложное. Обесценив вложения, сделанные в него, можно заставить германское государство тратить дополнительные суммы на обучение новых людей – а ввиду всё большей близости такое обучение примет характер торопливый, окажется менее продуктивно. Со всех сторон получается, таким образом, удар по немецкому делу, и польза для дела противонемецкого, как раз то, что и нужно сейчас».

Отпроситься с предприятия удалось под вполне благовидным предлогом: возникли-де какие-то срочные дела, но можно будет в дальнейшем отработать недостающее время в других сменах. Естественно, спросил мастер:

- Какова же такая необходимость, из-за которой придётся выходить не к шести утра, а аж к целому полудню?

- Да просто на прогулку по городу и его окрестностям отправлюсь.

И, что характерно, эти слова были чистейшей правдой, разумеется, не полной.

Рано утром, ещё часа в четыре, Анна Вишневская сразу направилась в сторону ближайшего леса, где должен был появиться охотник. Требовалось заранее присмотреться и изучить все особенности будущего места действия, определить, куда может двигаться немецкий военный и как укрыться в случае вероятного обнаружения. Предварительный план оказался готов довольно быстро, и оставалось лишь ждать появления этого человека на сцене. Конечно же, детей она накануне предупредила, что им придётся самостоятельно позаботиться о себе утром, чтобы это не стало полной неожиданностью, и при уходе повторила своё предупреждение.

Около половины десятого майор, наконец, показался вдали. Шёл он на лыжах, чтобы увереннее преодолевать глубокий снег, за спиной у него виднелся ружейный ствол, а на плечах лежали лямки рюкзака. Естественно, об использовании ножа, пистолета или приёмов рукопашного боя сейчас не могло быть и речи, требовалось, чтобы случившееся сочли несчастным случаем и не могли расследовать эффективно. Драгоценные секунды утекали, и тут пришло понимание, что из всех возможных вариантов подойдёт только один – наиболее утомительный и наименее же практичный, но выхода уже не оставалось.

Диверсантка сосредоточилась и, не покидая кустов, начала формировать вокруг головы офицера специальный магический каркас; делать это приходилось крайне быстро, так как он стремительно двигался вперёд на своих лыжах. Сразу видно было, что ходить на них немец умеет очень хорошо, и, пожалуй, мог бы даже участвовать в лыжных кроссах, занимая не последние позиции. Он уже почти вышел за пределы «радиуса поражения», когда наконец появилась возможность дать команду на откачку воздуха из этой области. Майор сначала ничего не заметил, лишь в последнюю пару секунд замедлился, вздохнул тяжело, однако же вакуумирование было ещё не завершено, и потому он всё же пытался двигаться вперёд, хотя и не так уверенно. У Анны едва не началась паника, и лишь громадным усилием воли удалось заставить себя совершить несколько широких шагов вперёд, параллельно траектории движения своей мишени.

Возвращаясь домой, она размышляла о том, что достигнутый результат это, по сути, лишь случайная удача. Применять только что проделанный приём постоянно, и даже дважды, не было никакой возможности. Уже сейчас диверсантку слегка пошатывало от приложенных усилий, и ничего удивительного в этом не было, если вдуматься. Кривая усмешка исказила её губы. «Как-то раз я видела совершенно кретинский фильм, в которой главный злодей походя только и делает, что душит всех подряд магически. Да попробуй он это сделать в реальности, за несколько минут выдохся бы, ведь это требует большого расхода сил. Ведь нужно не только постоянно откачивать воздух из опустошаемой области (да и это уже весьма сложно, ведь КПД такого метода составляет всего лишь жалких десять - одиннадцать процентов в идеальных условиях, вчетверо меньше, чем у промышленных воздушных насосов). Кстати, именно из-за малой эффективности такого подхода инженерные методы в реальных индустриальных операциях не имеют магической альтернативы. Впрочем, не только в самом низком КПД, повторюсь, дело, требуется ведь ещё не только качать, но и расходовать энергию на то, чтобы в обрабатываемую область пространства не притекал новый воздух. В обычных насосах ту же самую задачу выполняют просто стенки ёмкости, а в открытой атмосфере какие стенки? Вот и приходится ещё над барьером работать, его поддерживать – и ведь всё это должно быть совершенно бесшумно, чтобы не привлечь ничьего внимания!

Вообще, именно эти моменты часто недооценивают или намеренно игнорируют – ради красочности – в художественной литературе и кинематографе. Например, как-то показывали волшебника, одним мановением руки останавливающего несущийся на него поезд. Но мало кто из зрителей подумал, конечно, что для этого нужно оказывать на вполне материальный поезд – материальное же воздействие. Теоретически это даже было бы возможно… обеспечь тот маг на экране – точно такой же импульс, как у поезда, только противоположный ему, иначе движение не прекратится. И подобные ограничения – во всём проявляются, вообще. Можно, например, попробовать подтянуть к себе плод со стола, или даже оторвать его с ветки, совершив магическую манипуляцию. Но – приложенная энергия расплывается, рассеивается в пространстве, а не концентрируется; если расстояние увеличивается в квадрате, то расход силы возрастает уже в кубе. Вот и получается, что если можно протянуть руку и взять тот же плод, то волшебство в этом случае не нужно… если же нельзя протянуть, так как слишком далеко, то… оно тем более непрактично! Потому-то его даже в нашей реальности применяют не вместо технических средств и обычных физических усилий, а вместе с ними, когда это оправдано. Собственно, даже и сейчас это была скорее отчаянная импровизация, когда не хватило времени продумать и подготовить использование более удобных и надёжных средств. Если бы ещё не пришлось так торопиться вдобавок!».

Тем не менее, несмотря на усталость, требовалось ещё завершить начатое, поставив финальную точку. А именно – внушить нескольким людям в разных частях городка, что они видели её как раз в те часы, когда этот уродский майор охотился. Это было, практически, самое лучшее прикрытие, на которое только можно было бы рассчитывать.

И в этот момент сюрприз свалился с совершенно неожиданной стороны. Изменения у Марека и Зоси происходили совсем не так, как рассчитывала Анна.

Глава 11

Первый «звоночек» был тихим, едва заметным – хотя во всех учебниках и методических руководствах, известных ей, не исключая и засекреченных материалов, указывалось, что после инициации сами «обработанные» начинают воспринимать магические импульсы на восемнадцатый день после стартовой процедуры, она услышала рассказы о том, что они видят нечто непривычное уже сразу после своего возвращения с миссии. То есть тогда, когда не прошло ещё и шести полных суток после воздействия, и это было ни с чем не сообразно. Поколения исследователей потратили уйму времени, стараясь осмыслить законы, управлявшие особенными явлениями, упорядочить представление о волшебных процессах – точно так же, как они упорядочивали представления об электричестве, теплоте или химических реакциях. В каждом учебнике, посвящённом этой теме, давалась чёткая и непротиворечивая картина, которая получилась в результате этих многовековых изысканий, проводившихся тысячами людей.

Так что ничего удивительного в последовавшей реакции не было, только и оставалось, что сказать:

- Не выдумывайте, этого не может быть. Или вы не верите, что я прекрасно во всём подобном разбираюсь? И не вздумайте никому трепануться!

Собственно, последнее предупреждение прозвучало лишь для проформы, потому что уже заблаговременно, не полагаясь только лишь на свой авторитет, и вдобавок понимая, что для семилетних разбалтывать всё, что угодно, совершенно естественная и неизбежная манера поведения, она поставила ментальные блоки. И, успокоившись на том, принялась обдумывать новые планы действий, не менее решительные, но уже совершенно иного рода, не связанные с покушениями на чью-либо жизнь. Кстати, уничтожение майора наделало довольно много шуму, приезжали в городок и чешские, и немецкие эксперты, однако они так и не смогли достоверно определить, разумеется, подлинную причину его гибели. Ограничились в итоге заключением о внезапно возникшей асфиксии неустановленной природы, и все попытки следователей добиться более конкретного ответа не увенчались успехом. Уголовное дело об убийстве закрыли уже двадцатого января, и в короткой заметке в местной газете указывалось, что «состава преступления или признаков чьей-либо вины нет».

Для Анны Вишневской так и оставалось всё равно неясным, то ли это какой-то хитрый приём следствия, призванный успокоить потенциальных злоумышленников, то ли – действительно расписка в своём непонимании происходящего. Однако, так как военная опасность никуда не делась, приходилось рисковать и далее, правда, обстоятельно меняя почерк, чтобы исключить угрозу провала хотя бы с этой стороны. И заодно - выкраивать иногда время, чтобы начинать тренировать Марека и Зосю. Сейчас занятия могли вестись ещё в щадящем режиме, однако уже скоро им придётся посвящать больше времени.

Второго февраля в город приехал новый представитель одной из германских фирм, который должен был заключить договор о поставке очередной партии стекла. При этом в Дечин он заглянул не просто так: там готовилось важное собрание судетских немцев, куда пригласили и его – не как функционера известно какой организации, а как деятеля коммерции, способного многое поведать о делах, происходящих на территории райха. Естественно, освещать эти самые дела следовало только в самых блаженных и красивых тонах, чтобы подбодрить дух местных жителей и поощрить их активнее бороться за германское дело.

Собрание назначили в спортивном зале, потому что туда рассчитывало прийти большое количество людей, и каждый другой дом, которым располагали немецкие «как бы культурные» организации, не вместил бы всех желающих. Вход сознательно сделали свободным, рассчитывая при помощи такого широкого жеста показать свою открытость и заодно привлечь возможно большее число сторонников. Как обычно, приглашённый гость рассчитывал выступить с чёткой, подробной речью, обстоятельно объяснив слушателям, насколько важен немецкий дух, и почему они должны стремиться к единству всегерманского тела. Естественно, без малейших призывов к насилию или к явственному сепаратизму, просто на уровне общей агитации, которую можно легко объяснить правом на свободу слова. «Вот вы у нас попляшете!», - обводил взглядом собравшуюся публику лектор, думая не о ней, а о чехах и прочих поляках, каковые упорно не желали следовать единственно правильной линии, подчинению могущественному немецкому господину. «Все эти права и свободы у нас вот где сидят!». Вслух, конечно же, ничего не говорил этот гость, предпочитая слушать, что произносят другие. Внезапно до него долетели фразы о гибели немецкого майора, и лектор сразу встрепенулся, довольно потирая ладони. «Вот она! Вот главная изюминка моего нынешнего выступления. Если даже человека военного тут подстерегает опасность, пусть и непонятная, если, судя по всему, чешские врачи прошляпили на курорте появление у него внезапной болезни, надо на этот момент всячески и упирать. Пусть знают, что в райхе каждому немцу гарантировано полноценное медицинское обеспечение, в отличие от этой гнилой Чехословакии, которая… которая, быть может, ещё и травит вообще наших людей, стремясь помешать возрождению национального духа!».

Ни он сам, ни кто-либо другой не обратил внимание на то, что одна из местных жительниц – и одетая явно не по-немецки – прошла мимо собиравшихся у входа перед началом мероприятия людей. Она двигалась по своим делам, как будто даже не обращая внимания, что происходит вокруг, о чём переговариваются стремящиеся к объединению судетские немцы. Дело совершенно обычное, миллионы раз во всём мире каждый день кто-нибудь проходит, и всё не вызывало никаких подозрений, тем более что не было никаких признаков агрессии или даже явного недовольства. На самом будущем ораторе проходившая сосредоточила долгий задумчивый взгляд, но опять же, без малейшей враждебности или вызова, скорее какой-то рассеянно-изучающий, если такое определение уместно.

И вот он вышел вперёд, и начал свою речь.

- Уважаемые соотечественники! Я приехал, потому что знаю твёрдо – именно хозяйство, твёрдое и принципиальное, есть основа жизни любого народа. За моей спиной – путь через половину Европы, который я проделал, чтобы извлечь максимальную пользу для немецкого народного организма, для германского государства. И везде можно убедиться, что именно немецкая предприимчивость, немецкая настойчивость…

В этот момент оратор содрогнулся, словно коснулся оголённого провода, и завопил, ни к селу ни к городу:

- Иго-го!

На него посмотрели с откровенным недоумением. К трибуне подошёл ведущий собрания, и посмотрев на гостя строго, сказал:

- Герр Шмидт, ведите себя серьёзно. Уважайте нас, пожалуйста.

Выступающий вытер пот со лба и щёк, судорожно сглотнул и заверил:

- Я сам не знаю, что сейчас было. Впрочем, нужно продолжить…

И, одёрнув одежду, возобновил речь:

- Многие из вас, я это точно знаю, чувствую себя чуждыми, неприкаянными на собственной земле. Вы умеете и хотите созидать, приносить пользу друг другу, но вам не дают это делать, мешают сохранять свой язык, желают превратить в примитивный придаток чешского государственного организма. В вас видят людей второго сорта. Может быть, вы желаете высказаться о своём положении, поделиться…

Он хотел сказать «обидами», но вместо этого слова выкрикнул звонкое, задорное «Ку-ка-ре-ку!». Слушатели не смогли уже сдержать смешков и улыбок, а сам оратор побагровел, начал зачем-то массировать своё горло. Председатель собрания смотрел на него теперь уже без всякой симпатии, даже погрозил пальцем.

Всё-таки выступающий решил завершить своё выступление, скруглить его, стараясь избежать углубления своего позора.

- Никто не может быть успешен в деле, если его принижают и ограничивают. Только держась вместе, мы сможем противостоять враждебному миру и всем его проискам. Время работает на наше дело, но именно поэтому требуется как можно скорее проявить монолитную сплочённость, чтобы МЯУ!!! ГАВ!!! БЕ-Е-Е!!!

В зале кто-то захохотал, кто-то выбежал, чтобы не смотреть на это нелепое зрелище, несколько человек скрутили оратора, и несмотря на его вялое сипение, потащили в подсобную комнату, где напоили успокаивающей микстурой. Председатель позвонил в больницу, и через пятнадцать минут оттуда прибыл автомобиль скорой психиатрической помощи. Даже когда пациента уже вели под руки, он всё ещё не мог остановиться, то и дело бессвязно блеял, мяукал, временами останавливался, правда… чтобы уже истерически зарыдать вдруг. Только после инъекции сильнодействующего успокоительного он наконец затих.

А вот Анну Вишневскую тревожило несколько иное в это время, у неё в голове опять зароились новые мысли, которые заставляли внутренне напрягаться. «Итак, одно собрание удалось сорвать – одно из многих, которые проходят постоянно и будут проходить ещё. Но это не повод обольщаться, потому что на противоположной стороне играет гораздо более серьёзная сила, на несколько порядков более весомая, чем один человек, даже обладающий некоторыми нестандартными для этого мира умениями. Если они обратят внимание – а они обратят, стоит только повториться несколько раз одному и тому же случаю, начнётся разбирательство более глубокое, начнут шерстить, кто может быть причастен. Даже если менять приёмы и варианты воздействия, всё равно этого надолго не хватит, сам факт противодействия установят и начнут разматывать цепочку… да и сколько их, этих приёмов, у меня в запасе? Не так уж и много, если честно говорить, и повторяться придётся скоро уже. Есть теоретически вариант остановиться… но так нельзя, потому что ничего не делать и смотреть, как эта дрянь захватывает всё большее пространство, протягивает свои щупальца повсюду, точно не следует. Следовательно – что?

Следовательно то, что необходимо переставать уже полагаться на собственные силы только. Это в красивых лозунгах психологов хорошо звучит только – выходи из зоны комфорта и всё такое прочее… посмотрел бы кто на этих психологов, окажись они в реально трудной неопределённой ситуации. Да и вообще, командой даже и врагов бить веселее, надёжнее и спокойнее, в том числе и потому, что всегда есть кому прийти на помощь. Однако сейчас – не время, ещё срок не пришёл, ещё можно что-то сделать самостоятельно. Да и что, с другой стороны, чехословацким властям предложить, если они сами, похоже, не очень-то горят желанием защищаться от потенциальной агрессии? Об этом говорит уже то, что они плохо, очень плохо защищают свои объекты от шпионажа, уж кому как не мне судить о защищённости этого самого стратегического производства оптических стёкол. Да при таких раскладах, если попробовать заручиться поддержкой, то можно опасаться, что тебя же немцам в конечном итоге и сдадут, потому что информация утечёт, и никому дела до тебя не будет.

Так, стоп, хватит, нужно уже что-то решать. И тут на неё нашло озарение.

Хватит вечно толкаться в этой ложной дилемме, или действовать поодиночке, или же встраиваться в готовую чужую структуру. Пора создавать свою собственную, об этом ведь уже была мысль, но оттеснилась почему-то вглубь… а это непорядок. Собственно, она уже сделала кое-какой шаг, через ту самую инициацию... может быть, это даже совершенно не вовремя так, но, с другой стороны, если оттянуть... время будет бесповоротно упущено. Так что всё правильно - хотя и придётся вертеться ужом, чтобы всё прикрыть и успеть с этими магическими тренировками, другого варианта нет. Но это - структура, на далёкое будущее закладываемая, а действовать нужно также здесь и сейчас.

На следующий же день, третьего февраля года, Вишневская подошла во время обеденного перерыва к нескольким работникам стекольного цеха, но это сразу привлекло внимание мастера. Тот с раздражением посмотрел на самовольные переговоры, даже стал прислушиваться, и лишь постепенно успокоился: беседа шла о погоде, об общих делах в городе и тому подобных вещах. Никакой политики, войны или прочих сомнительных вопросов не затрагивалось, действия хозяев предприятия, расценки и стоимость жизни тоже не обсуждались, значит, и ожидать подготовки какого-либо смущения умов не приходилось. Откуда же мастеру было догадаться, что недавно устроившаяся на работу упаковщица обладает необычным талантом прощупывать других людей ментально. И что она уже выбрала одного из потенциальных кандидатов, с которого и решила начать.

Лукаш Прохазка был даже внешне моложе её, ему-то и исполнилось девятнадцать лет на днях только лишь. Он не вступал ни в какие пронемецкие объединения, а его брат даже стал учителем чешского в школе, что говорило о многом: едва ли такие люди будут связывать своё будущее с Германией. «Пусть это окажется только лишь временный попутчик», думала Анна, заворачивая вскоре очередной бокал в коричневую бумагу и кладя его в коробку, «но всё-таки совместные удары могут принести некоторую пользу». Главное – не очаровываться излишне открывающимися перспективами и не расширять тайное сообщество сверх минимальных цифр. Хватит с них даже на пике трёх или четырёх человек.

Ментальное сканирование – штука, конечно, мощная, но она не гарантирует на сто процентов, что человек не предаст, а лишь показывает, что он не готов предавать прямо сейчас. В её мире, вдобавок, пользоваться таким инструментом удавалось лишь с большими ограничениями, и далеко не всем. Когда она ещё была Вемба Глисс, то и не думала даже всех подряд «взламывать» на улице, потому как знала – у любого гражданина по умолчанию ставится специальный защитный блок, который не только мешает «вскрытию», но и сам по себе служит потом источником тревоги. Регулярно эти блоки проверяют, и если в них записывается факт нарушения, можно на долгие годы угодить в тюрьму. У полиции, прокуроров, судей, дипломатов и иных подобных людей защита ещё совершеннее, может даже отсылать автоматически сигналы тревоги. У школьных педагогов иной вариант: автоматического оповещения нет, но изощрённость изолирующего блока тоже очень велика, почти как у профи в разведке, потому что ученички, то ли от скуки, то ли от горячего желания вытянуть правильные экзаменационные ответы, могут проявить недюжинную смекалку. В этой реальности ничего подобного и близко нет, что дополнительно убеждало – тут и в самом деле отсутствовала магическая практика… Да, именно так, в прошедшем времени, потому что теперь она точно будет, независимо от того, нравится это кому бы то ни было или нет!

Так или иначе, словно невзначай, в случайно начатом разговоре Вишневская сказала Прохазке:

- Ты тоже видишь ящики, которые идут в Германию? Постарайся запомнить адреса или другие детали маркировки. Потом сообщишь мне, и я передам эти сведения одному газетчику, который на меня вышел, он как раз пишет сейчас статью о том, сколько грузов уходит в разные страны. Конечно же, он обещал, что никакой огласки и привязки нашего участия ко всей этой информации не будет, зато другие жители нашей страны узнают лучше, с кем торгует стекольная промышленность.

Разумеется, никакого газетчика не было и в помине – это оказалась чистейшей воды импровизация, необходимая для проверки первого «конфидента». Мысль была при этом: «уф, ну и примитив, не то что в настоящей разведке, когда подводят к потенциальному кандидату, а ты уже всё про него знаешь чётко». Однако ничего не оставалось, кроме как следовать ранее принятому плану, поэтапно раскручивать нового помощника, надеясь на то, что он окажется всё же поприличнее, чем иные чехи. И, к счастью, это предположение оказалось верным, потому что уже на следующий день потенциально вербуемый, когда они уходили уже с территории предприятия, в тихом месте догнал её и, ни слова ни говоря, вручил листок с необходимыми записями. Просмотрев его, Вишневская убедилась, что там указаны некоторые номера контейнеров и временные отметки отправок, которые могли быть известны только Прохазке.

Потом было следующее прощупывающее задание – узнать осторожно, когда приходят новые люди из Германии в контору предприятия. Эти визиты следовало вдобавок сопоставить с увеличением объёма работы вообще. «А уж то, как это влияет на объём поставок специфических марок стекла, я установлю лично, при собственном наблюдении», мысленно добавила она. И, наконец, седьмого февраля, когда был дан первый подобный отчёт за несколько дней – и стало ясно, что это, похоже, не липа, пришло время для следующего серьёзного шага.

Глава 12

- А ты мог бы выяснить, куда ходит наш мастер Шульц? Посещает ли он особенные немецкие собрания? Ну ты понял, о чём речь…

Теперь дело уже принимало откровенный, даже можно сказать – политический оборот. Однако же Лукаш, несмотря на минутное колебание, всё-таки согласился, и, когда он ушёл вновь продолжать пока обычную работу, у новоиспёченной главы стихийного разведцентра появилось давно уже не встречавшееся ощущение. Оно возникает у каждого, наверное, кто принимается за новое дело, и почти сразу достигает пусть ограниченного, но успеха. «Так, спокойнее и не разгоняемся», одёрнула она себя внутренне. «Эйфория эйфорией, но главное сейчас не форсировать события, чтобы не напортачить чего-нибудь, о чём придётся пожалеть».

Ждать пришлось в этот раз до двенадцатого февраля, новоявленный напарник говорил с загадочным видом, но на осторожные вопросы отвечал уклончиво. Анна особенно старательно сканировала его и всякий раз, при обычных встречах в цеху, внимательно наблюдала – но никаких аномалий в поведении не обнаруживалось. Тем не менее, небольшая, очень скромная, но неустранимая доля опасения всё-таки присутствовала. «В этом мире магический фон – да, слаб, но он всё же есть. Следовательно, нельзя до конца исключать вероятность, что где-то в глубокой тайне, в спецслужбах, научились использовать всё же такое средство, в том числе и для введения в заблуждение. Я всё же не самый крутой сканировщик, честно говоря, да и тому понадобилось бы время и условия, чтобы вскрыть глубочайшие маскировки обмана. Что, если всё это на деле подставная утка, и, воображая, что всё идёт по намеченной схеме, на деле всё сильнее застреваешь в капкане?».

Тем не менее, двенадцатого числа, как только завершилась смена, Лукаш догнал её в переулке и торопливо начал рассказывать:

- Шульц посетил пару раз это самое собрание, причём задерживался даже после его окончания, о чём-то беседовал на улице с другими посетителями.

- Он тебя точно не видел?

- Если бы видел, ко мне бы уже их «быки» подкатили, поинтересовались, чего я там вынюхиваю. Но не только в Шульце дело…

- А в чём ещё?

- Водитель Глобке, - ну, тот, который возит грузы только в Брно и Братиславу, - пояснил Прохазка, увидев в глазах непонимание, - вроде бы до сих пор не помоился всеми этими штуками немецкими. Однако же с начала февраля как раз проявил интерес, у него видели пару раз газету немецкого союза, а сегодня он даже о чём-то шушукался с двумя известными приверженцами Берлина.

- И много таких приверженцев среди водителей?

- Да ещё только один, зато там также электрик числится заводской, пара человек из фабричного управления, трое инженеров. Но у нас ещё хорошо, на других фабриках таких больше.

- И ты всё это за считанные дни узнал?

- Не всё. Кое-что знал и раньше, немногое выспросил у тех, кому доверяю – и, разумеется, спрашивал под невинными предлогами.

- Ты это, смотри никого не втягивай и не говори, зачем интересуешься, - голос Вишневской зазвенел кованным металлом.

На том они и разошлись, чтобы выполнять свои обычные дела, а заодно – не привлекать излишнего внимания долгими задержками, соседи-то ведь могут оказаться не менее бдительными, нежели мастера цехов. И любое отклонение от привычного, устоявшегося уже поведения, они фиксируют не хуже самого опытного сыщика.

Тринадцатого февраля Анне пришлось, впрочем, столкнуться с проблемой, о которой она уже и думать как будто перестала. В этот день следовало проверять, как идёт процесс трансформации у детей. Проверка была начата в полной уверенности, что всё идёт по обычной, накатанной дорожке. В голове всплыла чеканная формулировка из учебника: «К концу первого месяца после запуска процесса максимум возможного результата – это чёткое видение контуров энергетического потока. Предпринятые в прошлом веке исследования дали однозначный ответ: ускорить процесс невозможно. Первые попытки самостоятельного управления внутренней энергией могут быть предприняты не ранее чем через три месяца после инициации».

Показатель внутреннего уровня – насколько можно было определить его без специального прибора – оставался в норме у обоих испытуемых. И вдруг, когда обычная проверка уже завершилась, Марек вдруг проговорил:

- А я ручеёк уже направляю…

- Какой ещё ручеёк? – не поняла она даже поначалу.

- Да тот, который мы учимся добывать сейчас.

- Хватит выдумок, ужинать идём!

- Это правда! Смотри, вот так я его в один угол направляю, потом в другой.

С замиранием сердца Анна наблюдала эту сцену, совершенно ничего не понимая. «Это уже галлюцинация? Или здесь всё устроено иначе, чем у нас? А может, это какая-то редкая аномалия?». И ведь ни одно из этих предположений проверить нельзя!

Не получится в одиночку исследовать базовые свойства мира – для этого чуть ли не целый институт нужен. Не выйдет, конечно, проверить и своё психическое здоровье самостоятельно. А если пойти к врачу… нет ни денег, ни времени на этот визит, да и стоит только на приёме заговорить о всяком необычном, как сразу же госпитализируют. Никто не будет просто так разбираться в ничем не подкреплённых словах. Проверить аномальность или типичность такого случая… тут с одним бы разобраться, а если ещё начать экспериментировать с другими детьми, то никаких сил вообще не хватит! Не говоря уже о том, что это откровенно жестоко – проводить опыты над людьми, последствий которых не понимаешь. Весь этот вихрь мыслей пришлось подавлять волевым образом, чтобы отдохнуть как следует до завтрашнего дня, и тогда уже с полной отдачей продолжить своё дело. «Ну а что там будет с трансформацией, это уже как получится», обречённо вздохнула она, погружаясь в непривычно беспокойный сон. Всё равно остановить этот процесс или повернуть его вспять уже нельзя – хотя, какая теперь к лешему уверенность даже в этом?

Утром четырнадцатого февраля одной из первых её мыслей была такая – нужно сделать что-то, что вернёт уверенность, что покажет: ситуация под контролем. Вот только не сразу стало понятно, что же, собственно, лучше предпринять, и самостоятельно ли, либо с помощью новоявленного напарника. Следить за военной техникой рано, да и кто их отпустит на такую продолжительную слежку? Стоит отлучиться подольше с работы, даже по внешне уважительной причине, как неизбежно возникнут вопросы. А потом, если кого-то заметят не там, где надо, опять же, пойдут разговоры, слухи… «Могу, конечно, прибегнуть и к некоторым способам маскировки специфической. Но лучше приберечь это средство на случай более серьёзных осложнений, когда появятся те или иные настоящие задачи. Когда уже придётся идти в серьёзный бой или выведывать информацию тактического, как минимум, уровня. То, чем до сих пор занимаемся, это, по сути, баловство одно».

Впрочем, о баловстве… Не пора ли – пугануть кое-кого из местных любителей «германского дела»? Вот того же мастера Шульца, например; его в цехе не любят не только за скрытность и за то, что он с германцами якшается, но и за чрезмерную, неоправданную строгость. Нет, конечно, бывают и просто требовательные, даже въедливые начальники, но этот – злобен и готов буквально месяцами преследовать и изводить тех, кто не желает подчиняться его приказам, прихотям…

Что ж, значит, за это и нужно его наказать. То, что если попутно дезорганизуется пронемецкая активность, это всего лишь случайное обстоятельство, которое ни о чём не говорит. Не будут искать тайную организацию там, где можно усмотреть самый обыкновенный служебный конфликт. За обедом Вишневская вполголоса сказала Прохазке:

- Сегодня вечером идём доставать этого самого Шульца. Пусть он не задаётся так уж сильно.

После работы они предусмотрительно разошлись в разные стороны, чтобы никто не видел, как к цели идут уже вместе. Пробираться туда понадобилось глухими задворками и кустами, так что по пути то и дело мешали ветки, а также рыхлый, довольно глубокий снег; приходилось постоянно следить, чтобы не провалиться ногами в эту мешанину. Примерно на половине пути, когда солнце уже коснулось горизонта и последние его лучи освещали окружающую местность, Лукаш вдруг спросил:

- А если Шульц сейчас дома?

- Не бойся, я сначала всё проверю, - ответила Анна, демонстративно властным взглядом обводя близлежащие кусты, тем самым демонстрируя: «всё под контролем». Ещё бы внутри вполне уверенность иметь, а не только показывать её окружающим, подумалось вдруг. Но делать всё равно было нечего, не поворачивать же назад на полпути, ведь если сейчас всё свернуть, то на планах дальнейшей совместной деятельности можно поставить жирную точку.

Жил мастер Шульц в отдельном доме, сложенном из силикатного кирпича, с коваными воротами, причём располагался его дом достаточно удобно, не на самом отшибе, правда, но и наблюдать за ним из соседских окон было едва ли возможно. Маловероятно, что в этот поздний час кто-то стоит и смотрит с заднего двора, как какие-то фигуры крадутся вперёд. Если увидят, конечно, могут и в полицию позвонить, но то такое дело, риск вполне оправданный.

Повезло им в том смысле, что начальник цеха не держал дома собак, отчего-то он их не очень любил. Работавшие у Шульца по найму люди уже закончили свои дела и ушли в собственные дома, торопясь поскорее оказаться вблизи уютного очага. Тем не менее, Вишневская сначала осмотрелась, и лишь затем двинулась вперёд, рассчитывая поскорее пересечь открытое пространство. Тут-то и обнаружилась слабость задуманного плана: Лукаш попросту не мог двигаться настолько же быстро, сразу начал отставать. Пришлось смириться с этим, сбавить скорость, а заодно – обругать себя мысленно: сколько можно мерить окружающих собственными мерками.

Но вот уже и те самые двери, которые им нужны; вскрывать их пришлось очень быстро и грубо, намеренно повреждая замки прихваченными с собой инструментами, пусть думают, что это просто какие-нибудь очередные хулиганы.

Попав внутрь, Вишневская огляделась, и сразу покачала головой: вот такова, значит, типичная немецкая обстановка. Всё чисто, комфортно, но как-то без души, что ли – такое впечатление, что человек тут живёт чисто механически. Время, однако, тикало: как бы не любил Шульц свои собрания, он мог вернуться уже довольно скоро, и они сразу принялись за дело; писали углём и мелом угрожающие надписи, кромсали кожаный диван ножом, пробивали канализационную трубу в подвале, били стёкла. Уходя после акции, Анна оглянулась издалека: по улице шла какая-то долговязая фигура, и это почти точно был тот самый мастер: он стоял на месте, и, хотя выражение лица на таком расстоянии даже ей было бы не рассмотреть в вечернем мраке, ясно было, что пришедший озадачен увиденным зрелищем.

Однако стоял этот самый Шульц не так уж долго, он почти сразу бросился вперёд, рассчитывая поскорее найти и покарать тех, кто совершил акцию. Ни в доме, ни поблизости от него он никого, конечно, не обнаружил, и потому помчался уже скорее в полицию, чтобы заявить о непонятном преступлении; прибывшие на место событий полицейские сначала не горели желанием особо что-то расследовать, но, увидев пару антинемецких лозунгов, оживились.

- Тут явно уже организованная сила орудует, и мы её вычислим! – заявил старший патруля.

«Вычислите, как же!», со злостью подумал про себя Шульц. «Все вы, чехи, заодно, небось напишете в рапорте, что никто не найден, а сами тут же присоединитесь к этим бандитам».

Между тем, в британском посольстве (куда, помимо прочих, подбросил переданные ему записки Франтишек), разбирательство по поводу этого сообщения уже завершилось как раз в те же самые минуты. Экспертиза показала, что никаких опасных ядов в письме нет, однако каких-либо шагов предпринимать англичане не стали. Как заявил один из третьестепенных работников представительства, коему и выпал случай разбираться с поступившей информацией:

- Наверняка это очередная чешская провокация. Вот чего хотят в этой Праге, мне непонятно совершенно. Если там думают такими дурацкими действиями, как подбрасывание этаких писулек, переломить наш подход, то очень сильно ошибаются.

Письмо попросту уничтожили; точно так же поступили и в американском представительстве, потому что оно было попросту малоинтересно ему. Французские дипломаты скопировали послание и отослали его в военное ведомство, не дав никаких комментариев; все прочие получатели также поступили в том же духе. Сам же незадачливый «доставщик» находился в это время в контрразведке, ведь окрестности каждого представительства были, естественно, под полным контролем её наблюдателей.

- Откуда вы взяли это послание? – сурово спрашивали его, предъявляя одну из копий текста, которую он не донёс в швейцарское представительство.

- Н-не знаю, испуганно мычал он.

- То есть как это не знаете? Вы же отнесли его сами, стало быть, или изготовили своими руками, или получили от кого-то другого? Не с неба же оно на вас свалилось!

Франтишек испуганно вытаращил глаза, и, едва не рыдая, помотал головой:

- Не с неба, нет, и я сам бы хотел знать, но вот не представляю, откуда оно взялось…

Все попытки следователей добиться более вразумительного ответа, конечно, не увенчались успехом. Не удалось даже выяснить, заходя с другой стороны, по какому принципу он выбирал дипломатические миссии в Праге. В отчёте руководителю отдела столичной контрразведки так и значилось: «мотивы, по которым подозреваемый посещал те или иные посольские органы, остаются неизвестными; достоверно установлено при этом, что он не успел посетить турецкое, советское, канадское и ирландское посольства». Эксперты однозначно пришли к выводу, впрочем, что содержащаяся в послании информация не представляет сколько-то значительной ценности. Подследственного отправили на психиатрическое освидетельствование, и на этом, по сути, «дело» и завершилось, потому что стало ясно – ничего нового толком узнать не удастся. Связать маловразумительный визит в посольства с погромом в доме мастера Шульца ещё никто не удосужился, в том числе и потому, что эти происшествия расследовали разные ведомства.

Свои выводы из случившегося – пусть отталкиваясь от слухов – сделали и гражданские администраторы в Берлине. Они решили, что нужно прислать лектора посолиднее, с большим заведомо авторитетом, чтобы хоть как-то изгладить негативное впечатление и поддержать должный вес немецкого государства в глазах судетских жителей. Выбор пал на одного из специалистов по этнографии, которому поставили задачу не просто рассказать местным о преимуществах жизни в единой Германии, но и вдолбить, что судетские немцы – одна из важнейших частей национального организма, носители древнего величественного духа. На новое собрание приглашали уже с заведомым разбором людей, проводили его в более камерной обстановке, что ли. Тем не менее, слухи о визите и прочитанной публичной лекции распространились по всему Дечину. Вывод Анны был однозначен:

- Они исправляют нанесённый урон, как на корабле стремятся поскорее заткнуть пробоину. Значит, нужно действовать решительнее и настойчивее, наносить новые удары, чтобы осложнить ещё немного положение немецких дел.

Беспокойство о Мареке и Зосе временно отступило на второй план, потому как ровным счётом ничего плохого пока что не происходило. После непонятного для себя ускорения процесса трансформации контроль она вела ежедневно, однако каких-либо новых тревожных признаков не обнаруживалось. Правда, занятия проходили иногда весьма напряжённо. Попробуй объясни маленьким ещё детям, по сути, что они должны концентрироваться на чётком управлении энергией, а не хаотично играть с ней. Это может быть довольно опасно, и не только потому, что грозит разоблачением тайны, но и... банально можно дел натворить. Кроме того, нельзя упускать на самотёк процесс ещё и потому, что это может помешать становлению будущих профессионалов. Привыкнув неправильно действовать с самого начала, переучиться окажется очень сложно. Иногда, если совсем контроля и наставничества не было, практически невозможно.

- Вот же ж характер у меня! Иногда сначала делаю, а потом думаю. Вот так ли уж обязательно было их инициировать? Теперь и тайну держи под контролем, и наставляй их самих на путь истинный. Да это сейчас ещё цветочки, по-настоящему сложно станет чуть позже. Когда нужно будет - вынь да положь - вести тренировки по три-четыре часа в сутки. Это самый, самый минимальный минимум, если можно так выразиться... знаю, что неграмотно, но вот так. Меня вообще по семь часов, не меньше, гоняли, и то это был праздник, а обычно восемь и более. Но там условия были, и всё легально. открыто. А тут взвален на себя воз обязанностей во враждебном почти окружении.

Глава 13

Поэтому неудивительно, что вскоре возникли новые неприятности у тех, кто связан был с Германией тем или иным образом. Пятнадцатого февраля тридцать седьмого года небольшой грузовик пересёк границу; его водитель, как обычно, должен был получить груз муки и сушёных фруктов, а затем – отвезти по назначению на указанный заранее склад. Время в пути всегда составляло около четырёх часов, поэтому, когда прошло уже пять с лишним, в фирме-перекупщике забеспокоились, ведь прежде этот шофёр всегда исправно и вовремя доставлял товар. Ещё примерно спустя полчаса первоначальное глухое недоумение сменялось уже тревогой, и тут зазвонил телефон у директора. Начальник местной полиции сообщил ему:

- Ваш шофёр нарушил скоростной режим, на обледенелой дороге разогнался. В итоге машину занесло и она перевернулась.

- Водитель-то жив? – слегка похолодев, спросил директор.

- Жив, сейчас оперируют. Ранения не самые существенные, но придётся ему неделю на лечении пробыть как минимум. Пришлите буксир, чтобы забрать машину и часть товара.

- Часть? – тупо переспросил директор, и тут же хлопнул себя по лбу. «Ну конечно, мука рассыпалась по дороге, фрукты тоже».

Никто так и не установил, что к этой аварии тоже причастна внеземная диверсантка. Естественно, делать внушение «превысь скорость» она не стала – это было бы слишком топорно и неэффективно, а вот дать установку максимально торопиться (причём на скорейшем приезде настаивало в этот раз и начальство) – куда проще. Даже самые въедливые следователи не станут копать настолько глубоко, а если даже представить, что станут… Ну-ну, обычная психиатрическая экспертиза, в том числе с использованием гипноза, не обнаружит ничего подозрительного.

И всё-таки она оказалась скорее недовольна, потому что пришло осознание: нанесённые булавочные уколы слишком слабы, чтобы хоть как-то существенно воздействовать на немецкую военную машину. Последствия таких шагов в очень короткий срок устранят и продолжат накатывать далее, усиление германского могущества не прекращается ни на минуту. К тому же споры усиливались только с каждым буквально днём, как росло и отчуждение между чехами и судетскими немцами. Даже в обычных чисто служебных делах, за которыми Вишневская могла наблюдать постоянно, это проявлялось в полной мере; люди кучковались всё чаще по национальному признаку, а распоряжения цехового мастера хотя и выполнялись, но сразу стало видно – его слушаются теперь скорее по необходимости, чем из-за авторитета. Более того, шестнадцатого числа произошла в Дечине первая чешско-немецкая потасовка, связанная с тем, что активисты судетской оппозиции проводили шествие с немецкими знамёнами и песнями, а прохожие попробовали им в этом помешать. Поэтому решено было провести новую дополнительную акцию противодействия, чтобы хоть как-то вставить палки в колёса берлинскому курсу.

Сложно всё это сочетать с магическими тренировками для приёмных детей, да - появилась вдруг мысль, но она сразу её отогнала. В любом случае, откатить ситуацию назад уже не выйдет, значит... надо приспосабливаться как-то. Например, семнадцатого числа они проводили тренировку по точности направления энергетического потока. Цель была, конечно, не как у взрослых - при необходимости готовых попасть даже точно в игольное ушко. Однако уже к восьми - девяти годам нужно добиваться, чтобы поток мог быть точно введён в открытую часть столовой кружки, и не выходил бы за её пределы, даже с расстояния около двух метров.

- Смотрите, - говорила она - вот так нужно делать, чтобы на краю не было никаких неровностей.

- Так он же расползается!

- Да, он у всех расползается. Но можно сделать это грубо, а можно - тонко и внимательно. Ещё пару раз на сегодня попробуем, и всё. Завтра новая тренировка.

Восемнадцатого февраля в лесу в пяти километрах восточнее Дечина, в нескольких арендованных у местного лесничества домиках, уже в семь утра несколько десятков крепких, подтянутых молодых людей выстроились в шеренгу и задорно обтирались снегом. День их был заполнен лыжными марш-бросками, рассказами инструкторов о «подлинной сути версальского соглашения», работой с картами, различными тренировками и упражнениями. Это были последние сутки работы подготовительного лагеря, и все торопились поскорее нахватать впечатлений и обучиться необходимым навыкам как можно лучше. Практически сложилась уже единодушная обстановка и общая цель.

- Нужно быть крепким и выносливым, чтобы преодолевать сопротивление врагов германского духа! – заявил один из «спортсменов» как-то раз, обогнав остальных на лыжах.

- Не торопись сверх меры! – ответил ему другой молодчик, смотря по сторонам и сверяясь с картой, чтобы понять, куда именно они вышли.

Так или иначе, из подготовительного лагеря они вышли чуть крепче, выносливее, но самое главное – решительнее, и много лучше прежнего понимали, какую задачу перед ними ставят кураторы. Вот только не всем из них суждено было так просто продолжить свою деятельность, у некоторых быстро возникли проблемы. В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое февраля один из таких активистов возвращался домой в свою небольшую деревню, и по пути туда с железнодорожной станции вдруг услышал, как его окликнули сзади. Он уже начал оборачиваться, но не успел, потому что в лоб сразу прилетел мощный удар, от которого зазвенело в голове. Что было далее, он так и не смог рассказать ни врачам, ни полиции, поскольку деталей столкновения и лиц нападавших не запомнил; осмотр места происшествия почти ничего не дал и даже не позволил точно установить, сколько этих самых нападавших было.

Утром девятнадцатого числа, собираясь привычно на работу, Анна с лёгкой угрюмостью размышляла. «Ну вот это уже лучше. Побили вроде одного из этих волков, на время вывели его из игры… вот только это действительно – временно. Он поправится, организм крепкий ещё очень, и, вполне может быть, станет лишь упорнее идти по своему пути. Да и для других такое воздействие может, напротив, стать поощрительным примером. И, даже если представить, что он расстанется со своими химерами, что очень вряд ли, всё равно, точно таких же ещё тысячи, и всех не переколотишь».

Между тем, планы противодействия пришлось вынужденно корректировать… В Дечин приехали сразу несколько десятков чешских активистов, которые стремились всё-таки, хоть как-то, переломить ситуацию. Правда, делали это, по мнению Анны Вишневской, откровенно по-дурацки: организовали два митинга, провели концерт чешской музыки, разъясняли школьникам важность национального духа. «Не то чтобы всё это было прямо бесполезно… но, неужели они всерьёз думают, что кого-то впечатлят такими шагами? Да для немецких националистов всё безразлично, те сейчас укрепляют и сплачивают свою структуру, и готовятся уже к прямому противостоянию. Моральное осуждение для них роли уже не играет, а то, что у вас нет своей боевой силы, наоборот, делает вас лишь лёгкой добычей». Однако её словам никто внимать особенно не собирался, и активное противодействие выражалось по-прежнему лишь в попытках отдельных людей, редко – небольших толп – преградить дорогу неприятельским шествиям.

Прохазка тоже охладел в значительной степени к активным действиям, предпочитая больше «тусоваться» в компании своих. Ему казалось почему-то, что теперь, когда прибыло подкрепление, этого окажется достаточно для перелома ситуации. Уже двадцать второго февраля он сказал при очередной внезапной встрече на улице:

- Наши делают дело более размеренно и культурно. Полиция на это смотрит лучше, и за наши дела не сцапает никого. А если продолжить драться и вредить, то можно вскоре и в каталажку загреметь надолго.

После этих слов проорать что-нибудь вроде «Ну и вали к своим высококультурным друзьям» хотелось до жути. Однако же первое побуждение сразу сменилось холодным расчётом: «Что ж, посмотрим на то, кто из этих ребят на что действительно готов… лучше уж какая-никакая структура, чем полностью рыхлая каша».

И вот тут-то и обнаружилось, что далеко не всё так просто, как кажется. Точнее, её стремление поскорее разобраться и изучить деятельность местной чешской организации натолкнулась на глухое раздражение большинства.

- Ну что тебе надо, иди к своим, если найдёшь, или уезжай в свою Пшепшекию, если сможешь!, - заржал один из участников очередного собрания, когда узнал, кто туда пришёл.

Да, большинство других отнеслось куда более спокойно к гостье, но и только – ограничившись тем, что позволили сидеть у стенки и слушать речи ораторов. Мысли при этом появлялись скорее невесёлые отнюдь, потому что становилось ясно – цветастые выступления и пылкие призывы не подкрепляются реальными делами. Да, говорили о слишком мягком отношении к пронемецким силам со стороны правительства, о том, что нельзя особенно полагаться на английскую и французскую поддержку, однако дальше этих высказываний дело не шло. И, между тем, мелькнула мысль – а вдруг всё же ситуация нормализуется сама собой? Мало бы бывало случаев, когда конфликты вызревали, да так и не вызрели до конца, потому что стороны находили некий компромисс. И, хотя все признаки были слишком тревожны, эта надежда заронила в то же время и тень сомнения: правильны ли были насильственные шаги, может быть, это избыточная эскалация, которая только подливает масла в огонь? Однозначного ответа дать не получалось, и весь прежний опыт и знания не помогали. День шёл за днём, а решение всё никак не удавалось принять. Но, как это часто бывает, стимулом стали события внешние.

Четвёртого марта года настал срок проверить – согласно теории – уровень магических сил у недавно инициированных. Сама эта процедура была настолько рутинной, что на полученный результат внимания Анна почти не обратила, не учла, что показатели – подходят к верхней границе нормы для первого контроля. Даже не осознала поначалу значения своего наблюдения, потому как собственного опыта в подобных наблюдениях не имела, иначе сразу бы начала задумываться. Только спустя неделю – как и рекомендовали наставления – она провела повторную проверку, и вот в этот-то раз и насторожилась впервые. Показатели выросли больше, чем считалось возможным.

«Превышение незначительное, да», - напряжённо думала она, идя в очередной раз на работу, - «но всё-таки это уже второй факт, который понять не получается. Ну а если не понимаешь, что происходит, то как догадаешься, к чему же всё это привести-то может? Не причинит ли это вреда их здоровью? Не получатся ли ходячие бомбы вообще».

- Проклятье! – в сердцах выкрикнула она, саданув кулаком по какому-то забору. Доска треснула от удара, костяшки пальцев загудели от боли, и это ощущение немного отрезвило. Стало неловко, что можно было так сорваться и начать хулиганить на пустом месте.

Но и в цехах обстановка выглядела тревожной, нервозной. Любую свободную минуту люди использовали, чтобы шептаться о чём-то между собой, причём чешская и немецкая часть посматривали друг на друга с явной уже неприязнью.

- Что случилось? – спросила Вишневская у проходившего рядом коллеги. – Чего сегодня все такие злые?

- Генлейн требует теперь уже не только прав на культуру, но и образования автономии. Чтобы немцы, так сказать, сами собой распоряжались, а мы бы к ним отношения вовсе не имели.

- Ну так пусть была бы автономия, со своими депутатами и другими представителями…

- Так они хотят ещё себе особую полицию и отдельные суды!

- Да, хотим – и мы этого добьёмся, как бы вы не упирались, - выкрикнул один из недавно нанятых немецких работников, который до той поры больше молчал и не отсвечивал.

Шум голосов привлёк мастера Шульца.

- Что тут у вас вообще происходит? - гаркнул он во всю мощь своей глотки. – А ну быстро разошлись по местам и за работу, лодыри! Я вам покажу все эти споры!

Если немецкая часть персонала сразу и охотно последовала распоряжению, то чешская отходила к своим местам не так быстро, бросая на своих торжествующих оппонентов раздражённые взгляды. «Мда», - поняла она, - насчёт компромисса это была беспочвенная идея. Наоборот, взаимоотношения накаляются всё сильнее». Впрочем, предаваться и этим размышлениям особо было некогда: упаковывать теперь приходилось больше, чем раньше. И – в качестве получателей сейчас германские заказчики значились чаще, чем в предыдущие месяцы. Под вечер, шагая домой, Анна сообразила, что это – как раз тревожный признак. Поскольку немцы начинают усиленно скупать товары, они, следовательно, запасаются на случай перебоев с поставками; а когда же бывают предвиденные перебои с поставками, не перед землетрясениями же? Понятное дело, перед военными действиями. По дороге встретилось три листовки на немецком языке и одна – полуоборванная, да и то потому просто, что отрывать её до конца, видимо, недосуг было – на чешском. Вывод оказался ясен и горек: противостояние берлинским аппетитам происходит вяло и неуверенно, с какой-то обречённостью, и развязка стремительно приближается..

Девятого марта проходила очередная чешская демонстрация, на которую Анна Вишневская заглянула с интересом – надо же выяснить, кто решится хоть как-то выразить своё несогласие с растущими немецкими притязаниями. И среди собравшихся она с удивлением обнаружила даже нескольких хорошо знакомых ей людей, которые прежде были типичными тихонями. Сейчас, на уличном собрании, они вели себя уже немного решительнее, но всё-таки для неё не стало, конечно, секретом – особых надежд, что что-то изменится, никто не питает.

Внезапно раздался какой-то громкий топот, и все повернули головы в сторону источника шума. Поздно! В толпу уже через несколько секунд словно тараном врезалась другая толпа, гораздо более решительно настроенная. В руках у генлейновцев были камни, палки, ножи; кое-кто из чехов тоже извлёк подобные «подручные средства», но задор и сплочённость делали своё дело, атакующие немцы начинали брать верх. И даже срочное прибытие отряда полиции не особенно повлияло на результат; количество арестованных немецких активистов было не в пример меньше, чем задержали их противников. Задержали, пусть ненадолго, и Вишневскую – она не приняла участия в стычке, потому что не видела в том необходимости: ведь ясно было, кто одолевает, а любое долгое задержание, если активно драться, только поставит на ней пятно.

И ведь и это в итоге не особенно помогло! Правда, у полицейских – по тому конкретно случаю, - вопросов не возникло. Однако же претензии, как оказалось, есть у оппонентов. Возвращаясь домой одиннадцатого числа, она услышала, как кто-то её окликает… В этот раз двоих немцев подвела их самоуверенность и недооценка противника – они-то не рассчитывали, что могут встретить достаточно серьёзный отпор. Однако, хотя Анне и удалось избежать ранений, даже немного помять одного из противников – другой благоразумно предпочёл ретироваться, куртка оказалась порвана. Зашивая дыру, она печально размышляла: «Вот теперь они потерпели неудачу, но зато выполнили, можно сказать, разведку боем. Точно знают сейчас уже, что надо на меня набрасываться куда большей толпой, или же пускать в ход оружие. В газете промелькнуло вчера, что у границы накрыли один нелегальный склад, и что усиливается пограничная охрана. Да что толку в этих символических жестах! Ясно ведь, что по-настоящему Прага не ответит на притязания берлинские, только и ограничится, что протестами да декоративными выражениями недовольства. Она боится противника и не рассчитывает особо на помощь извне. Собственно, при её текущем положении полагаться на каких-либо союзников не следует как раз, тем более что те, похоже, ведут игру двуличную. Но должно же быть какое-то самоуважение у самой этой страны, в конце-то концов?

Стало быть, мне пора вступить в противостояние более решительно. Идея с самостоятельным клубом противников Германии изначально была наивной. Тем не менее, стычка показала и другое – всё-таки есть и те, кто готовы хоть как-то противостоять немецким поползновениям. Стало быть, нужно к ним примкнуть, причём поскорее, уже буквально завтра. Только объединяясь, получаешь какой-то шанс на успех. Да, я несу ответственность за тех Зосю и Марека, а в противостояниях мало ли что может случиться… Думать об этом не хочется. Категорически! Однако же – и бездействовать нельзя, потому что отказавшись встать на пути накатывающей тьмы – только способствуешь ей, и она же тебя и поглотит. Можно подумать, если этих детей захватят просто так немцы и воспитают по-своему, будет для них прямо сильно лучше, чем если даже я и погибну. И если остановиться… это как раз едва ли не опаснее окажется. Ведь внимание врага на себя уже обращено, следовательно – теперь я точно останусь мишенью, даже если выйду из игры. Только уже мишень та будет одиночная и слабая».

Глава 14

Шестнадцатого марта тридцать седьмого ей пришлось уйти с работы немного позже обычного: тот же самый мастер начал откровенно придираться ко всем, кто был ему теперь неудобен. Шульц открыто расхаживал со значком пангерманского союза, и ни директор на самом предприятии, ни полицейские на улицах придираться к нему не решались, даже если кто-то и смотрел неодобрительно. Все отчётливо понимали, с чем это связано: нажим извне усиливается, и теперь возражать против этого наглядного выражения своей позиции правительство не станет. Да, оно понимает возможные проблемы, однако же окрик из Берлина куда как существеннее для него.

- Тэк-с, - подошёл он к одному из подчинённых, - одного из ваших я уже подвёл почти к увольнению. Скоро и все остальные за ним последуют. Здесь должны немцы работать, и точка! А вашего поганого чешского племени и вовсе быть не должно. Разве только на подай-принеси.

Тому оставалось лишь промолчать и угрюмо продолжать свою работу – отчётливо понимая, что вскоре, так или иначе, мастер его выживет… или, если уж совсем никак не получится, молодчики с крепкими кулаками доходчиво объяснят, что пора уходить.

- Ну а вы, фройляйн Вишневская, - Шульц шагал откровенно медленно, торжествующе, с гаденькой ухмылочкой на местах, - и вовсе можете прямо сейчас собирать вещички и уматывать. Да-да, скотина, - выражение его лица из обманчиво-мягкого становилось всё более злым и колючим, - наши прекрасно знают, что ты с чехами якшаешься. Так что проваливай поскорее!

Что ж, пришлось, в который уже раз, действительно покинуть своё место и убраться подальше… Хотя и не так далеко, как хотелось бы генлейновцам, но – на другое место работы, теперь уже, как ранее в Варшаве, в швейную мастерскую. Да и там было всё совсем неспокойно, несмотря на размеренную и чинную атмосферу в самом помещении. Точно так же, как и раньше, стрекотали швейные машинки, щёлкали ножницы, иглы проходили сквозь ткань, а мел чертил линии для отреза. Но за этим мнимым уютом не мог скрыться тот факт, что ателье работало уже только для чешского населения – немцы начали массово избегать его. Ходили даже слухи, что кого-то из нарушивших негласный запрет свои же немного и побили, а другие посмотрели и… сделали «правильный выбор».

Свою деятельность, между тем, она ничуть не прекратила, только немного изменила подход. Листовки на чешском, говорите, появляются редко, а немецкие давят их числом? Что ж, можно попробовать хоть это изменить. И пусть каждый день приходится тратить дополнительно час на написание новых призывов от руки, а потом ещё около часа всё это расклеивать, да паралелльно германскую пачкотню ещё срывать и соскабливать ножом, но – это вполне оправданная потеря времени. Как ни ничтожна была такая мера, всё же немного приподняла голову в городке антинемецкая оппозиция, самую малость, правда, но приподняла. И, увы, это почти сразу же вызвало и решительное противодействие заинтересованной стороны…

Двадцать пятого марта, когда Анна возвращалась домой с работы, стоило повернуть за угол, как на пути появились человек семь, в тёмных пальто и резиновых сапогах. Уже по тому, как они держали руки в карманах, стало понятно – у каждого как минимум по ножу, и возможно, не по одному. Нельзя было дать гарантии, что у кого-то не найдётся и пистолет. Что ж, пусть заговорят первыми, выскажутся, - решила она не брать пока слишком инициативу в свои руки, мало ли как дело обернётся.

- Слушай, плутократка долбанутая, - подошёл решительным шагом к ней Шульц. – Я ведь говорил, что не стоит тебе тут оставаться. Так вот, я вижу, ты никак не уймёшься. Всё пытаешься своими листками толпу разогреть. А вот только ни черта у тебя не выйдет, потому что враги ариев обречены на поражение. Все эти мерзкие существа, которые топчут землю, по праву принадлежащую райху. Поэтому делаем тебе второе и последнее предупреждение – если через неделю не одумаешься и не закончишь свою пачкотню, мало не покажется. Всё ясно, или тебе на идише повторить, на языке твоих хозяев! – рявкнул он.

К ним приблизился ещё один из активистов, который проговорил не менее решительно:

- А чтобы лучше думалось, у нас есть пара верных средств. Узнаешь о них вскоре.

И в самом деле, уже двадцать седьмого марта Марек и Зося пришли из школы с хорошо заметными синяками. Как выяснилось, их обзывали предателями, толкали – это делали старшие ученики из преимущественно немецкого класса, и никто особенно не решился вступиться за них. Дело в том было, что обидчики пользовались грозной славой, третировали уже давно всю школу, ещё до того, как присоединились к «национальному движению», любили распускать кулаки по любому поводу. Педагоги не рисковали с ними особенно связываться, а теперь побаивались откровенно и сделать замечание. Вот таковы были «светлые лица немецкого национального возрождения», о которых с восторгом писала германская пресса.

Случившееся вызвало у Анны приступ холодного бешенства… поначалу. Да, хотелось бежать, крушить и вставить по первое число тем, кто всё это организовал, а заодно и непосредственным исполнителям… и тем, кто старательно покрывал преступников. Сначала, правда, она попробовала действовать официальным порядком, обратилась в полицию, и там даже приняли заявление. Однако же не потребовалось и читать мысли оперативников – достаточно было взглянуть на выражение их лиц, чтобы осознать: никаких мер власти принимать не будут, а если и попробует кто-то, то на него прикрикнут из Берлина, и тогда у правительства задрожат коленки опять. Прага и все её чиновники на всех уровнях в очередной раз трусливо уступят. Точно так всё и вышло, даже ещё быстрее, чем можно было ожидать.

Не успели они втроём покинуть территорию полицейского участка, как дежурный окликнул их, догнав во дворе:

- Господин начальник только что позвонил, сказал, чтобы вы к нему ещё зашли.

Ничего не оставалось, кроме как принять это приглашение, несмотря на то, что примерно полученный ответ уже был ясен. Начальник принял их в своём кабинете, учтиво поднялся из-за дубового стола с изящными резными ножками, затем проговорил:

- Мне доложили о вашем случае. Должен предупредить, что свидетелей полиция едва ли отыщет, а без них предъявить обвинение кому бы то ни было будет проблематично. Ни один суд не примет таких доказательств. И… вы же понимаете, что если будете упорствовать, это только ухудшит ситуацию. В стенах здания полиции вам ничего не угрожает… пока не угрожает. Но мы не можем приставить к вам непрерывную охрану. У нас нет ни сил, ни полномочий на это.

- Господин начальник, вы не какую-то там польку с приёмными детьми защищать не желаете. Вы не собираетесь оберегать вашу собственную страну. Потворствуя всей этой шелупони, вы её только раззадориваете и поощряете совершать новые насилия, травить всё большее количество людей. Если бы вы все действовали последовательно и не давали бы разгуляться этой пене, то…

- Учить вздумала, соплячка! – благодушие шефа полиции слетело моментально. – Да кто ты такая, чтобы от меня что-то там требовать! Запомни – на нашей стороне могучие государства, Англия и Франция, а ты никто, и звать тебя никак! И я не позволю никому задевать немцев, потому что каждое такое столкновение даёт лишний аргумент сторонникам жёсткой линии. А нашим защитникам становится труднее доказывать Берлину, что он должен пойти на компромисс.

Не произнося больше ни слова, диверсантка ушла, демонстративно хлопнув дверью чуть ли не со всей силы. На выходе, прямо рядом с участком, маячили три фигуры с натянутыми наглухо капюшонами, лица у них оказались обмотаны шарфами, но полицейский, возвращавшийся, видимо, из патрулирования, как будто избегал смотреть на них. Один из околачивавшихся направился к Вишневской, и она машинально вышла вперёд, убрав за спину Зосю и Марека. Тот презрительно усмехнулся лишь, помахал рукой в воздухе, будто сеял какие-то семена на огороде, и, растянув губы от удовольствия, сказал:

- Ну что, как работает полиция? Всех преступников нашли, уже посадили и осудили? Они небось плачут и просят поскорее освободить их, родные с ног сбиваются, ища лучших адвокатов? Нет? А что случилось?

На всю эту пламенную тираду отвечать ничего не хотелось, и единственной реакцией стало – пройти через толпу как ледокол, с гордо поднятой головой. Правда, уже не вызывало сомнений, вскоре такой демонстративный приём перестанет действовать на этих любителей кастета. Ещё один из них уже издали крикнул вслед уходящим:

- Раса сильнее какого-то там закона! Запомните это раз и навсегда! Масарика на виселицу!

Что ж, решила Анна Вишневская. Пусть они пока хорохорятся и топорщатся, но это как раз потому, что встревожены и почувствовали некую смутную опасность. Нельзя прекращать просто так и спускать это дело на тормозах, необходимо что-то провернуть, чтобы не ходили подобные личности и не глумились просто так, чувствуя свою безнаказанность. А пока что – она отправилась в местный патриотический союз и там подробно рассказала о случившемся. На следующий после обращения день, двадцать седьмого, во время расклейки очередной партии листовок показались было вдали уже несколько «быков», но в это время мягко подрулила откуда-то взявшаяся полицейская машина, в которую её и пригласили. Там сидел уже тот самый шеф, смотревший со странным ощущением усталости и злости.

- Так, сейчас едем ко мне и пишем новое заявление. Ты, чувырла, доковыряешься, вскоре. Сейчас повезло, пресса «ухнула», - он извлёк из портфеля сложенный вдвое номер столичной газеты и швырнул его в лицо пассажирке с раздражением. – На, почитай, что твои дружки сочинили. Но помни, это был первый и последний раз. Ещё будешь выёживаться, мы останемся в стороне, потому что проблемы с райхом нам тоже не нужны.

Что ж, заявление было написано, и делу поневоле пришлось дать ход. Даже организованная генлейновцами демонстрация не оказала сколько-то заметного эффекта, наоборот, кампания в прессе, уже без подталкивания, начиналась серьёзная, и не только этот, но и несколько других случаев расправ начали, наконец, расследовать. Один за другим виновники отправлялись вскоре за решётку, пусть и на символические сроки.

В основной немецкой газете, издававшейся в Судетской области, вскоре написали ответную статью – о том, как «ни в чём не повинные юноши становятся жертвами полицейского произвола, гонящего их только из-за нежелания подчиняться страшному подавлению». В красках расписывался жизненный путь и блестящие перспективы каждого из осуждённых, при этом делался туманный намёк, будто они вскоре «вернутся к полнокровной жизни в народном организме, а не будут прозябать бесконечно на чуждых задворках». Пресса райха фонтанировала гораздо более яркими тезисами, пафосно обличая ужасных подавителей немецкого духа, и, хотя там не писали ничего о необходимости каких-то политических шагов, было полностью понятно – так готовится атмосфера для будущего вторжения, это явно работа на долгий срок.

Впрочем, вскоре маски были явно сброшены и внутри Чехословакии. Основная часть судов над преступниками прошла в первой половине апреля, но уже 20 числа, в честь известно какой даты, генлейновский союз устроил новую волну демонстраций, в том числе и в Дешина. Вишневская не могла наблюдать это шествие вживую, так как в это время находилась на работе, однако же – даже через узкие окна фабричного здания доносился топот марширующей толпы, скандируемые ею лозунги:

- Судеты – немецкая земля!

- Не дадим себя в обиду!

- Германия, не будь безучастна к нашим бедам!

- Только единый дом может быть счастлив!

- Больше никаких несправедливых приговоров!

«Мда, они совсем уже распоясались и почти перестали кого бы то ни было бояться. Если бы вот мы вышли с аналогичными призывами, сейчас бы полиция набежала и принялась бы молотить своими дубинками почём зря. А эти знай спокойно себе идут, потому что чувствуют покровительство… и ещё то, что даже в этом конкретно Судетском краю их большинство».

К тому времени союз «Сокол», к которому она примкнула, перестал расти количественно, и не только потому, что многих запугали. Нашлось, увы, немало и тех, кто полагал – возможен какой-то компромисс с Германией; в основном это были владельцы различных лавок, представители консервативного лагеря. Католическая церковь хранила молчание, но в целом создавалось отчётливое впечатление – для неё переход Чехословакии в руки райха был бы явно более желательным исходом событий, чем победа антинемецких сил.

На какую-либо шпионскую или диверсионную деятельность Анне в марте и апреле уже не хватало времени. Приходилось, всё-таки, усиленно работать и не менее усиленно помогать на легальном политическом поприще. Теперь нужно было не только писать и размножать листовки, но и охранять тех, кто их расклеивает. Увы, сплошь и рядом оказывалось так, что едва успеешь наклеить, а уже это послание вскоре сдирают. Попытки раздавать листки на улицах были, но они привели только к нескольким дракам, причём у немцев всякий раз имелось большое численное преимущество. Её пока что не трогали специально, может быть, потому, что у противной стороны и без того хватало своих хлопот, а основную борьбу вели теперь на улицах, стенка на стенку, не кулуарно, как прежде…

Одна из массовых драк началась буднично, как будто на ровном месте. Небольшая группка чешских студентов, к которым присоединилась и она – вместе с несколькими другими людьми, желавшими выразить поддержку действием – собиралась вывесить национальное знамя на одном из городских зданий и после этого пройти маршем по главной улице. Однако же на подходе к месту сбора они были сразу атакованы разгорячённой толпой недругов. Те не просто визжали, улюлюкали и бросались камнями, как обычно, нет – они решительно кинулись в атаку, причём около двух десятков человек выхватили ножи. Схватка сразу распалась на несколько разрозненных стычек, в каждой из которых постепенно всё-таки брали верх немцы. Примчалась полицейская машина, однако же о том, чтобы разнимать дерущихся, имея столь незначительные силы, стражам порядка нечего было и думать – тем более что кинутый кем-то из генлейновцев камень угодил в лобовое стекло, осыпавшееся сразу же.

Осознав, что даже силы правопорядка не в состоянии им чем-то помочь, демонстранты, пытаясь сплотиться, собрались на пятачке, где оказались сразу же окружены беснующейся толпой, сомкнувшейся ещё более, чем прежде. У кое-кого из чехов тоже сверкнул в руках нож, но немцы восприняли это как сигнал к решительной атаке, и стали бить своими лезвиями уже куда придётся. Один из них попробовал налететь на Вишневскую, однако с необыкновенной быстротой ощутил, что нож из его руки выпал, а выкручиваемый причудливым образом локоть пронзила острая боль. Разъярённый случившимся, приятель захваченного сгоряча нанёс удар кому-то из подвернувшихся рядом чехов. Тот покачнулся, словно не веря, потом посмотрел на торчащую рукоять, захрипел и упал на землю; его сразу же стали пинать, а устремившихся было на выручку «своих» встречали ударами кулаков. Спустя примерно час с небольшим пришедшие в зал собраний «Сокола» наблюдали, как председатель патриотического клуба отвечает на звонок из местной больницы. Потом он положил трубку и выразительно покачал головой. Присутствующие подобрались, замолчали, несколько человек сняли кепки.

Утром следующего дня, пятого мая тридцать седьмого, Ганс Прютцман, двадцатичетырёхлетний повеса, вот уже три года как состоявший в «немецкой национальной партии», сел в полученный им два месяца назад в качестве приданого «Опель-Олимпию», и помчался с ветерком по шоссе, чтобы забрать заказанную накануне в типографии очередную партию листовок. Проблему он заметил слишком поздно. И так никогда и не узнал, что вчера поздно вечером его гараж был тихо вскрыт, и почти точно такой же нож, каким он махал во время атаки, полоснул по тормозному шлангу.

А в то же самое время, пока полицейские осматривали место происшествия и делали предположения, что же могло случиться, Вишневская проводила очередное занятие с Зосей и Мареком. На этот раз целью тренировки стало повышение уровня контроля, но уже не в пространстве, а во времени.

- Вот так, направляем поток... а теперь, на счёт четыре, отводим его вправо, затем влево. Что ты делаешь, зачем узел вяжешь, разве об этом прошу?

- Так он сам гнётся.

- Конечно, сам. Ведь если просто начинать крутить, а не смотреть постоянно и не держать, то как угодно завернуться может. Учитесь сразу правильно делать, иначе зря силы тратить будете.

И так повторялось из раза в раза, около полутора часов. Анна буквально находилась на грани бурления, когда, наконец, начало хоть что-то получаться. Она выдохнула, сжала немного кулаки, затем разжала их. "Спокойно, не торопимся. Мне-то хорошо было, со мной наставники занимались опытные, и не урывками, а по системе. Всё придёт, только не сразу".

- Завтра будем заниматься в лесу. Ночью пойдём, так что ложитесь пораньше, вам нужно хорошенько выспаться.

- А почему в лесу?

- Так надо.

"Да потому что так захотелось отчего-то! Но надо же держать марку перед ними и показывать, что каждое действие имеет свой глубокий смысл. Иначе весь авторитет рухнет напрочь, а без этого - какое же обучение?"

Глава 15

В немецкой общине Судет такое происшествие вызвало настоящую бурю эмоций, хотя и не слишком заметную поначалу со стороны. Появилось – и крепло всё более – ощущение, что «их предали», «против них жёстко выступает всё местное население» и т.д. Вишневская внимательно следила за происходящим, следила потому, что нельзя было бы игнорировать всё происходящее, как бы к нему кто не относился. День шёл за днём, и, если не считать того случая с машиной, она не бралась за «старое», потому как и без того хлопот хватало, и на работе, и в политическом объединении, и ещё вот с детьми проблемы…

Нет, вели-то они себя смирно, вот только – прирост магического уровня происходил всё-таки быстрее нормы по-прежнему. Утешать себя можно было лишь тем соображением, что до пика, какой она представляла, им ещё далеко, и что по всем сведениям науки выходило – прирост должен остановиться где-то через восемь—одиннадцать месяцев. «Жаль, нельзя их местным учёным показать и с ними проконсультироваться… да и где тут выкроишь время на подобные заботы, крутишься почище хомяка в колесе», мелькала то и дело мысль. Обстановка и взаправду становилась всё более тревожной и неприятной. Уже на собрании двадцать девятого мая кто-то из активистов обронил:

- Немцы теперь ещё и налоги собирают.

- Какие такие налоги? – не понял другой.

- Обыкновенные. Под видом добровольных взносов. Вот даже в их газете пропечатано за вчерашний день. «Для поддержания деятельности судетского объединения немецких граждан необходимы значительные средства. Каждый желающий может внести их, передав ближайшему нашему представителю под роспись. Настоятельно призываем всех торговцев, владельцев предприятий, а равно любого, кто имеет тот или иной доход, жертвовать на общее дело. Ваш вклад не будет забыт, и фатерланд воздаст вам сторицей за подобный благоразумный шаг. Те же, кто осмелятся противостоять нашему священному делу народного воссоединения – да будут прокляты навеки потомками!».

- Что, так и сказано, народное воссоединение?

- Да, и ещё отдельные немцы похваляются тем, что вскоре соберётся их отдельное представительство. Самозваное, конечно, и вне всякого закона формируемое, но это-де как раз именно то, что им необходимо.

- Что, неужели они и армию свою создавать будут? – с раздражением бросил ещё один делегат.

Вместо ответа в окно прилетел камень, затем второй. Нападать на самих людей никто не стал, но было понятно – теперь силовое столкновение окажется лишь вопросом времени.

… И в самом деле, пусть не армия, но что-то наподобие неё уже вскоре начало создаваться. Занятая плотно – по самые уши, можно сказать, Анна Вишневская поначалу остолбенела, когда увидела небольшую группку генлейновцев, вооружённых охотничьими ружьями и старыми пистолетами. Не просто вооружены они были, впрочем, а – ещё и носили какое-то подобие военной формы со знаками различия. Группа стояла на перекрёстке дорог и проверяла автомашины, обыскивая их. Анна обошла этот импровизированный пост и спросила у одного из озадаченных водителей:

- Что это они там делают? Что говорят?

- Говорят – оружие ищут! Как будто в Чехословакию везут оружие самолётами, кто-то где-то видел летящий с востока тяжёлый транспортник, а потом, по слухам, на аэродроме из него винтовки выгружали.

- Какие ещё винтовки?

- А мне-то откуда знать? – разозлился вдруг шофёр. – Это ты попробуй у немцев спроси, что они там себе вообразили!

В это время раздалась полицейская сирена, и боевики, «охранявшие» перекрёсток, порскнули в разные стороны, как тараканы в комнате, где зажгли свет. Только один из них, наименее расторопный, пятидесятивосьмилетний строитель, попался в руки стражей порядка, остальные, сплошь молодые да крепкие, вовремя убежали на достаточное расстояние. Она же провожала взглядом «упакованного», и, закусив губу, пошла дальше по своим делам. «Вот такая вот ситуация – метафора всего положения в стране», подумалось вдруг. «Горстка людей, опирающаяся на национальное меньшинство и поддерживаемая из-за рубежа, всячески провоцирует власти, а они, боясь ухудшить своё положение и спровоцировать удар извне, думают обойтись компромиссами, полумерами».

Значит, надо вновь брать дело в свои руки, не только одними политическими мерами обходиться, но и силу демонстрировать. Только осознав, что ему противостоят серьёзно, враг, может быть, одумается или хоть на время приостановится. Законы, суды, реформы – всё это для него пустой звук, или же, в лучшем случае, средство заполучить какую-то трибуну и протолкнуть свою демагогию.

С такими мыслями и шагала она в магазин за покупками – в чешский, конечно. Один-единственный, остававшийся только в Дечине, все остальные теперь обслуживали строго немцев. На улицах исчезла былая лёгкость разговоров, если что и обсуждали, то разве что погоду и цены в магазинах; цены эти никого не радовали особо, однако даже эту, казалось бы, безусловно общую тему – обсуждали только среди «своих» по национальному признаку. Хорошо, что хотя бы можно не заботиться о школьных делах после окончания учебного года и сосредоточиться на общих делах чуть больше…

Жаль, что нельзя ходить в ночные патрули, караулить квартал от проникновения каких-нибудь извергов. Но это окажется слишком уж подозрительно, потому что кто же может обходиться таким минимумом сна, как она? Однако и днём не особо спокойно, вообще-то, пусть это и касается пока лишь только взрослых. Раньше конфликты сводились почти исключительно к перепалкам, теперь же всё чаще возникали драки. «Есть ли в том моя вина? Я ведь тоже нанесла удары по немецкому противнику, и била даже тогда, когда напряжённость ещё не такая сильная была. Нет, конечно же, какая ерунда в голову лезет, понятно ведь, что подобные крупные конфликты не из-за отдельных людей случаются. Так что мои действия скорее, как ни странно, снижают напряжённость, может быть. Выбиты личности, которые могли бы сыграть значимую роль с немецкой стороны. Вывод – не стоит заниматься самокопаниями, а следует решительно лупасить и дальше, потому как иначе уважения ни к себе, ни к своей стороне в целом не добиться. Немец он такой, упорный, конечно, но лишь если наткнётся на действительно серьёзный отпор, там же и заткнётся, и, может быть, задумается».

Внезапно на нескольких покупателей, которые выходили из магазина, набросились с цепями и кастетами. Анна, не задумываясь, кинулась в контратаку, врезала кому-то из нападавших апперкотом, у другого вырвала цепь, и ему же с размаху по руке и саданула – тот завопил, упал, а конечность повисла кулём. Другой немец с воплем «за фатерланд» кинулся на неё с ножом, но, получив удар по шее, осел и выпучил глаза; впрочем, передышкой и не пахло, потому как пришлось тут же, выхватив тот самый нож, ткнуть им в ещё одного нападавшего, затем уклоняться от удара палкой. Из подворотни выбежали ещё двое чехов, включая Прохазку – но это было крайне слабым утешением, потому как новый отряд генлейновцев уже выскакивал из кузова примчавшегося грузовика. Пришлось поневоле всем уже отступать, отбиваясь от наседающих немцев, и оглядываться в поисках каких-нибудь укрытий или в ожидании, всё-таки, подмоги; впрочем, немногочисленные прохожие спешили или пройти мимо, или присоединиться к генлейновцам. Наконец, подоспел полицейский отряд, навёдший хоть какой-то минимальный порядок, но, что примечательно, среди немецких боевиков почти никого не задержали, сделали вид даже, что их тут и не было вовсе.

Да, школьные заботы прошли... общие, и добавились ещё заботы, связанные с её политической активностью. Но не приходилось забывать, впрочем, о развитии Зоси и Марека! Как раз подошло время для первых ментальных тренировок - пока ещё очень простых и даже, можно сказать, примитивных. Например, заставить определённое насекомое что-то сделать... или не сделать. Если оно сидит - пусть взлетит или поползёт, если движется, пусть остановится, если что-то тащит, то пусть на время отпустит и начнёт осматриваться...

- Не филонь, Марек! Я же вижу, что ты не дожимаешь воздействие, что просто ждёшь, когда эта букашка сама сделает то, что нужно. Так дело не пойдёт.

- Но ведь это слишком сложно так целиться.

- Вот! Сколько же раз было говорено, чтобы отрабатывали контроль, чтобы точно всё направляли. Магическое искусство это тебе не волшебной палочкой махать, как в сказках пишут, это вообще не искусство скорее, а ремесло. Знаешь же уже, если недосыпет обувной мастер щепотку крахмала, клей может хуже выйти гораздо. Подошва отлепится, и почти обязательно в разгар осени, под дождём, когда пора бежать в дом. Так и в этом деле - точность и аккуратность превыше всего.

Она повернулась в другую сторону:

- Зося, негодница! Немедленно перестань надувать эту жабу, она же лопнет скоро!

- Я... я пробовала паука гонять, так он не гоняется. А жаба хорошо слушается.

- Кому сказала, брось! Вон стрекозы прилетели, ими займись. Пусть они у тебя повисят немного... только секунд пятнадцать, не больше.

Примерно так шёл день за днём, и количество стычек всё нарастало и нарастало. Пятнадцатое июня того года стало для неё особенной датой – впервые пришлось поучаствовать в двух столкновениях за один день, причём второе вообще началось из-за мелочи. В самом прямом смысле!

Один из небольших немецких магазинчиков, пытавшийся ещё держаться кое-как в стороне от разгорающейся вражды, принимал всех посетителей, независимо от их происхождения. Однако же в тот день, как назло, туда забрёл на свою беду посетитель, не понравившийся сразу кучковавшимся рядом со входом штурмовикам. Они посчитали было, впрочем, что одиночная жертва – совсем не повод задорно стёсывать кулаки об какого-то случайного чеха, и просто стояли на улице, травили свои похабные анекдоты. В это время в магазине началась ссора: продавец возмутился тем, что у покупателя не хватает одной мелкой монеты на оплату. Взбодрившиеся генлейновцы переглянулись и вошли в магазин, правда, сначала не все.

- Ну, что это существо тут натворило? – грозно спросил их предводитель у продавца.

- Да вот, - указал тот на съежившегося посетителя, - не доплатил за товар сразу.

- Я схожу сейчас домой и принесу, - пробормотал тот, собираясь сделать шаг к выходу.

- Глядите-ка! – насмешливо сказал главарь, - он собирается принести деньги. Вот тебе, скот, за немецкий товар сдача! – хлестанул громила своей костлявой рукой по лицу. Вот тебе немецкий товар сам, - прорычал он сквозь зубы, направляя хук в голову жертвы. Затем несчастного схватили за руки и за ноги и понесли к реке.

- Сейчас мы устроим тебе настоящее германское крещение! – гоготали они.

Пройти, впрочем, удалось недалеко: путь им преградил «соколиный» патруль, причём у чехов, по печальному опыту противостояния, имелись с собой уже и дубинки, и ножи. Один из генлейновцев вскоре привёл подкрепление, пришло оно, пусть менее значительное, и к их противникам. Столкновения вспыхивали тут и там в разных местах, звенели стёкла, даже было подожжено несколько автомобилей, включая полицейский. Только подтянутый срочно к вечеру пехотный батальон сумел навести какой-никакой порядок. В драках того дня волшебница сумела нокаутировать одного и проколоть ножом другого немца, однако и сама получила несколько ссадин, а также ей разбили нос.

С тех пор её мечтой стало обзаведение каким-никаким оружием, потому что стало ясно – полагаться на власти нельзя, те уже откровенно пасуют перед наглеющими оппонентами, даже не сознавая, что теряют из-за этого единственное своё оружие – авторитет среди желающих отстаивать независимость страну. Но пока что попытки разъяснять, что нужно самим вооружаться и создавать боевые отряды, не встречали особого понимания. Те, кто, как и она, пробовали это доказать, упирались в глухую стену непонимания…

- Мы культурная нация и обязаны вести себя культурно. Если мы поведём себя как насильники, то враги этим воспользуются и наши друзья не будут иметь возможности поддержать нас. Надо сделать так, чтобы никто не смог бы обвинить чехов в насилии, - говорили эти люди.

- Да не культурная нация вы, а чистоплюйская! – горячилась она, пытаясь преодолеть эту стену глухого непонимания. Напрасно – они попросту не собирались воспринимать слова всерьёз. И даже то, что противостояние шло уже всерьёз, никого особенно не беспокоило.

Между тем, конфликты множились, новости о стычках приходили буквально отовсюду. Трудно было пройти по городу, не встретив ни разу хоть нескольких человек с синяками и ссадинами. Вечером того же дня, 15 июня, она заметила, возвращаясь с работы, что усилившиеся изначально полицейские посты куда-то делись, и даже патрулирование в Дечине прекращено, по сути. «Как мило», подумала она. «Как раз в тот самый момент, когда закон и правосудие нужны более всего, от них отказываются и не хотят давать людям защиту. А потом те же самые депутаты и министры начнут жаловаться, что их никто не поддержал в трудную минуту».

На стене дома виднелся плакат – немецкий, естественно. Чешские-то постеры теперь уже не встретишь нигде почти, кроме тех мест, которые патрулируются «своими», да и там особой защищённости как-то не чувствуется. Вот с этим и надо разбираться, - вслух сказала она.

- Ну и с чем же ты разбираться будешь, красава? – Шульц шагнул навстречу из-за угла, попробовал схватить за руку. И – остановился, когда вместо запястья зацепил пальцами один только воздух, а перед его лицом возникло острие ножа. Мастер сразу вздохнул, острая сталь как нельзя лучше прочистила его мозги.

- Что, перед клинком страшно находиться? – насмешливо спросила его волшебница.

- Ну вот резанёшь ты меня, - хмыкнул он, стараясь не отводить взгляда от лезвия и одновременно унять растущее напряжение, справиться с нервной дрожью, - и чего добьёшься? Всё равно, как видишь, наше дело побеждает, потому что за нами истина великой расы. Погоди, и до твоих щенков доберёмся!

- Только попробуй! – хмуро ответила ему Вишневская, сильнее вцепляясь в рукоять ножа.

- И попробую! – выкрикнул тот азартно, хватая ладонь и пытаясь разжать её, выхватить оттуда рукоятку, а второй рукой – наотмашь ударить по лицу. Однако этот приём, хотя и был проведён им весьма профессионально, сразу же натолкнулся на сильный отпор. Шульц и не успел заметить, как оказался на земле с лихо заломленной за спину рукой.

Впрочем, тут подоспели ещё шестеро генлейновцев, которые были привлечены шумом. Справиться сразу с семью противниками удалось с огромным трудом, при этом не обошлось без подбитого глаза, дюжины синяков, клока вырванных волос и даже нескольких болезненных, глубоких царапин, оставленных ножами, причём одна ссадина находилась в паре сантиметров от сонной артерии. На её счастье, вовремя подоспели ещё четверо чехов и один из польских строителей, прибывших сравнительно недавно, и у одного из прибывших был карабин. Связываться с таким отрядом побоялись, а подтягивать дополнительные силы мастер не желал. Правда, и уходившие были не очень рады, что ввязались в такую стычку.

Двое прихрамывали, так как Анна намеренно целилась в ноги, стараясь пинками повредить суставы или связки, чтобы причинить боль и на время вывести противника из строя. Один шепелявил и сплёвывал кровью из разбитых дёсен. Ещё двое зажимали кровь, тёкшую из руки, а один, пошатываясь, держался за стену – по всей видимости, получил лёгкое сотрясение. Шульцу повезло: он как-то оказался дальше всех от центра драки, и скорее наблюдал её чуть со стороны, получив от Вишневской лишь удар кулаком по плечу. Побитое место ныло, и мастер знал, что там теперь образуется синячище, но по сравнению с остальными драчунами его положение было сравнительно выгодным.

- Ну и горазда же она драться! – проборматал один из участников стычки чуть позже. – Натуральная валькирия… почти.

- Ты это, осторожнее со словами! – оборвал его другой. Валькирии только за немцев бы дрались, конечно, а не за эту мутную недонацию.

Далее разговор скатился уже в чисто практическое русло: как именно более продуктивно бороться за своё дело, какие силы выставить и так далее. Однозначно было решено, что теперь следует делать максимальный упор на оружие.

- Вот было бы у нас по пистолету, - говорил один, жуя солёный огурец, - тогда бы эту попрыгунью гадскую мы бы завалили разом, и все дела. Не пришлось бы кое-кому из нас лечиться в самый ответственный для нации момент, - покосился он на перебинтованную голову своего подельника.

Сама героиня этого вечера тоже сделала свои выводы. «Итак, полиция нам точно больше не друг и не помощник. Придётся обходиться без неё и решать проблемы своими силами, минуя официальный порядок. Раз господа в Праге играют в свои игры, надо просто плюнуть на всё это и противостоять немецкому засилью его же методами, и даже жёстче. Надеюсь, мой опыт тут принесёт свою пользу, хотя, к сожалению, прямо говорить про него нельзя, но применять-то можно! Вскоре этим фанатам загадочного некоронованного короля сопредельной страны станет очень даже неуютно, если найдутся люди, готовые встряхнуть их всерьёз!».

Глава 16

Июль тридцать седьмого мог бы ей очень понравиться: тепло, короткие грозы освежают атмосферу чешских гор и лесов и наполняют её озоном… Но ни прелестная погода, ни зелень лесов и прелесть гор уже не обращали на себя внимание – потому как всё-таки на первом месте были совсем иные вещи. Борьба продолжалась, хотя становилось понятно: они её проигрывают!

- А всё мой излишне бойцовский характер! – ворчала про себя Анна, идя по улице и чувствуя, как тёплые лучи утреннего солнца прогревают кожу. Время от времени раздавался голос птицы, летящей в небе. Но диверсантка продолжала свой внутренний диалог. – Если я ещё раз вляпаюсь в какую-нибудь шляпу из-за своей горячности и стремления всё сделать энергично, сокрушить врага, то из-за этого могу пострадать не только сама… под ударом окажутся ещё и дети. Необходимо как-то сделать, чтобы достучаться до немецких мозгов, и при этом не подвергаться излишней опасности. Вот только знать бы ещё, как это сделать.

В этот день, девятого, она зашла в своё ателье, и сразу увидела там, что другие работники откровенно взбудоражены.

- Что приключилось сегодня?

- Генлейн пошёл ва-банк. Он требует сегодня провозглашения автономии судетского края либо даже его полного отделения. То есть, поглощения Германией, по сути. И двое из нас уезжают сегодня же. Пока ещё ходят поезда и можно легально купить билеты на них.

- Ну я же говорила вам, что нельзя, не получится с ними договариваться! – в сердцах воскликнула волшебница. – Надо не уезжать, а решительно бороться, потому как они вас всё равно догонят и врежут по полной программе. И никуда вам от них не удрать, ни в Чехословакии, ни в какой-либо другой стране. Они уже создают отряды самообороны так называемые, а по сути это настоящая армия… передовой отряд армии вторжения, если точнее быть.

- Но что мы сможем сделать без правительства, и даже вопреки ему? – возражали ей. – Без власти, без армии и полиции нам не получится противостоять немецкой орде, а если государство ещё и принялось запрещать нам вооружаться…

- Как это – запрещать вооружаться? – у неё аж потемнело в глазах и в висках загрохотала барабанная дробь. – А разве можно в такой опасной ситуации не вооружаться?

- Да, можно! – в бессильной злобе прорычал владелец ателье, начавший ходить по комнате. – Выходит, что можно. Нас отсюда начинают выживать, причём на стороне германских претензий оказываются также английские и французские наши доброхоты. Они, видите ли, желают, чтобы не было войны в Европе, и полагают, что надо отдать Берлину Судеты.

- Вот тогда-де тот насытится, заурчит довольно и свернётся клубком. – Горько проговорила Вишневская.

Хозяин мотнул головой и заявил:

- Не трави душу, пожалуйста. Не трави, а то и без того тошно стало. Разве я не понимаю всего этого? Но мы небольшая зависимая страна, которой никто не сможет прийти на помощь. Соответственно, дать отпор немцам для нас значит погибнуть в бесплодных боях.

- А без боёв вы погибнете полностью как нация, потому что, кто не готов отстаивать свою независимость, даже в минуту наивысшей опасности – или, вернее, именно в минуту наивысшей опасности… - заикнулась было Анна.

Хозяин выглядел как ошпаренный кипятком, он едва не побурел от злости, и сдержался только каким-то чудом.

- Чтобы я вот такого больше никогда не слышал, - сухо заявил он. – Ещё одно подобное радикальное высказывание, и ты вылетишь из моей мастерской как пробка. А тебе уже не десять лет, должна бы понимать, как сложно теперь найти работу, когда все предприятия сокращают сотрудников из-за нового кризиса и отсутствия заказов.

Тем не менее, Вишневская пробовала всё-таки что-нибудь сделать. Её особенно встревожил такой признак, как чёткое разделение улиц на используемые чехами и немцами. Две нации фактически уже жили в разных мирах, хотя формально никто ещё не объявлял о разрыве между ними. И перед своей последней попыткой она услышала на улице разговор двух школьных учителей. Один рассказывал про стремительные налёты, в которых используют теперь и автомобили.

- Подъезжают эти твари, значит, к нам, выскакивают оттуда, ловко бьют, прыгают обратно в салон и по газам. Поминай как звали. А у наших трое окровавленных валяются, и никто ничего сделать-то не успел.

- Хорошо, что в местном «Соколе» теперь трое отставных вояк появились. Уж они научат остальных, как правильно сражаться.

«Вот если бы весной те военные пришли», сокрушённо подумала она, - «да не ставили бы из Праги и других столиц нам препятствий, тогда бороться было бы проще гораздо. Впрочем, бросать начатое дело на полпути глупо».

И она – не бросала. Взялась обучать некоторых остававшихся патрульных приёмам борьбы (одновременно кляня и себя за то, что такой очевидной вещью не озаботилась ранее). Правда, тут же пришло и понимание – нельзя в одиночку охватить сразу всё, потому что время ограничено, и не только у неё, но и у других людей тоже. Но уж теперь-то на этом можно сосредоточиться! И потому всё свободное от основной работы, от патрулирования и от участия в стычках время она проводила на импровизированных спортивных площадках, где «ставила удары», показывала методы освобождения от захватов и всё в таком духе. Вот только реальность всё равно дала о себе знать и красноречиво показала: попытка сдержать надвигающиеся события обречена на провал.

Четвёртого августа после одной из стычек – неожиданно массовой и упорной – полиция так и не появилась вовсе, даже для того, чтобы хоть обозначить своё присутствие на месте преступления. Но не это стало главным (и самым неприятным) сюрпризом для Анны. Один из немцев бросил на месте, уходя, газету генлейновского союза. Там уже в открытую говорилось, что никто более не планирует подчиняться «пражским бюрократам», что «теперь ожидать никто ничего не будет, и мы станем только действовать и брать то, что нам причитается по праву».

Вишневская поторопилась после этого купить газету вполне официальную там говорилось, что ряд немецких изданий наиболее агрессивного толка закрывается, что проведение собраний с античешскими лозунгами отныне воспрещено. В номере были сообщения и об арестах гейнлейновских активистов в разных городках. Но – на этой заметке она остановилась особо – приводились и слова нескольких немецких дипломатов, которые не таясь стали заявлять: «Судетский вопрос заслуживает справедливого решения, и попранные права тысяч наших соотечественников, по всей видимости, не будут защищены официальными пражскими властями».

Что это означает, не требовалось особо объяснять. Подготовка к вторжению объявлена открыто, если уже не завершена полностью, и нужен лишь последний предлог да некоторое дипломатическое оформление… или же – нет, просто манёвр. Психологическая игра, пока что – всего лишь долбаная психологическая игра. И поощрение роста тех сил, которые и должны будут отмежевать Судеты от Чехословакии.

Опытным глазом она уже замечала, как среди генлейновцев то и дело мелькают личности с характерной военной выправкой; одень таких хоть в костюм дипломата, они всё равно будут выглядеть так, словно носят мундир и маршируют на плацу. Несколько соседей Вишневской в первой половине августа съехали и перебрались в столицу или в Брно. Это и подзадоривало, но и заставляло тревожиться всё сильнее, так как становилось понятно – ситуация выходит из-под контроля, и преодолеть накатывающий хаос уже невозможно. «Больше года я уже здесь – и вот чего добилась и чему помогла, спрашивается? Да ничему, только побила кого-то, других людей драться обучила, нескольких убила, гору посуды перемыла, массу одежды перешила и… и всё, в общем-то. Королева спецназа Вемба Растяпа собственной персоной».

Тем не менее, она пыталась продолжать борьбу. Даже после очередного, крайне неприятного, сюрприза. Восемнадцатого августа хозяин мастерской заявил, что оставляет город и срочно уезжает. Она взяла бразды правления в свои руки:

- Можно я останусь тут и стану делать работу уже от своего имени?

Он повертел пальцем у виска:

- Ну если тебе всё равно, что могут в любой момент открутить голову, тогда оставайся, конечно. Бери и делай, что хочешь, но только потом не говори, что я тебя не предупреждал об опасности.

И Вишневская честно пыталась. Её неукротимый нрав вновь дал о себе знать: и потому ещё несколько недель проработало самое последнее ателье – с одной-единственной работницей, изредка появлявшейся там. С одной-единственной, потому что другая, тоже вознамерившаяся было остаться, уже через несколько дней была запугана. Анна же заглядывала туда упрямо, несмотря ни на что продолжая выполнять временами заказы немногочисленных остававшихся ещё на месте чехов. Двенадцатого сентября, идя туда как обычно, она вдруг увидела, что здание объято пламенем – причём всё говорило, что поджог произошёл непосредственно почти перед её приходом. Это была не просто акция на вытеснение остатков неугодных, это акция устрашения.

И она не могла тогда отнюдь знать, отчего настолько сильное внимание привлекла. Причиною послужил азарт того самого мастера Шульца, который верховодил теперь среди местных штурмовиков. Он заявил одному из своих приближённых – по большому секрету, конечно:

- Я собираюсь выжить эту гадину из города. Посмотрю, насколько у неё на самом деле прочные нервы. Поэтому – не трогайте её никоим образом, пусть вокруг неё всё разрушается. Мы же будем смотреть, как долго такая упрямица сможет продолжать бороться с неизбежным.

И, надо сказать, что она не сломалась и под таким напором. Кое-как наладив подобие ателье у себя дома, став обшивать там единицы остававшихся ещё прежних жителей, Анна продолжала вести и арьергардные бои, стычки. Но – всему приходит конец, наступил он и у этой части её эпопеи. Когда на второй день октября выяснилось, что из города уходит даже официальная полиция (до сих пор хотя бы символически сидевшая в своём здании), стало понятно – дольше задерживаться нельзя. Последние беглецы тонкой струйкой тянулись в другие дальние города, и даже среди них Вишневская-Глисс была одной из замыкающих, причём ещё за полчаса до отъезда, когда явились жечь дом соседей, также упаковывающих вещи, она вышла с купленным за бесценок охотничьим ружьём. И потому – забрать вещи оттуда удалось вполне уверенно, хотя другие люди, уходившие последними, оказались обобраны дочиста.

Во время отъезда, уже заходя в вагон поезда, она погрузилась опять в свои мысли о том, как тренировать подопечных далее. "Базовые занятия по ментальному мастерству, по самым основам, прошли вроде бы успешно. Работать с потоками они умеют уже не так уж плохо для своего возраста. Точнее говоря, по привычной мне мерке на троечку, но - чего же большего желать теперь? А вот с управлением растущей физической силой оба, и Зося в особенности, справляются из рук вон плохо. Хорошо, что она пока ещё не выбивается особенно за пределы возрастной нормы, однако уже месяца через три-четыре усиление станет более заметным. Надо будет их учить умению дозировать усилия, иначе в шуточной потасовке могут легко сломать кому-то кость или погнуть ручку двери, неосторожно взявшись за неё. Ммм... А вот этот момент очень сложный будет. Надо ведь, чтобы точное распределение силы чисто рефлекторно происходило, иначе отвлекутся и могут как раз в это время дел натворить.

Вот только - когда же всем этим заниматься, как выкроить время и на работу, и на подпольную деятельность, вдобавок. И при этом ещё и надо думать, как не попасться местной полиции на карандаш, потому что всякое может быть. Как же всё это утомляет...". Она закрыла глаза, слушая монотонный перестук колёс: поезд уже выехал из города и шёл по длинному прямому участку, где можно было разогнаться. И - думала с тоской: как была исцарапанной жердью, так и останется, видимо, навсегда. Только теперь - потому что впряглась во все эти дела.

Перебравшись в Прагу, диверсантка была впечатлена как архитектурой города, так и царящей там подавленной атмосферой, обстановкой напряжённого ожидания. И первой её мыслью оказалось: «Ну, тут всё развивается по накатанной, там, в Судетах, тоже обстановка поначалу была похожей». Но, вместе с тем, крепла и уверенность: надо попробовать упредить негативное развитие событий, действовать даже раньше и энергичнее, чем прежде. Вот только как именно это можно было бы сделать?

Она встряхнула головой и двинулась вперёд по городу в поисках хоть какого-нибудь убежища. В голове стучало рефреном: «Если я его не найду, то всё остальное не имеет уже смысла». Вокруг кипела жизнь как будто, ездили машины, в кафе было полно народа, однако же, хотя она уже около часа ходила по пражским улицам, так ни одной идеи и не появлялось, куда же пристроиться и что делать далее. Что ж, сначала – в бюро по найму жилья, потому что сейчас, пока остались хоть немного средств, надо разместиться в конкретной точке. Поговорив с агентом, она выбрала себе жильё на Виноградах, потому что только там и оставались уже достаточно дешёвые комнаты.

- Ну и что стоило приехать пораньше? – словно упрёк бросила она себе. Тогда ведь не составило бы труда отыскать и предложение повыгоднее, а сейчас столица забита вынужденными переселенцами уже, и многие привлекательные квартиры успели занять, да и рабочие места тоже в основном закрыты. Но всё это было откровенно несерьёзно, потому что Вишневская отчётливо понимала, что не могла попросту раньше выехать из Дечина, не завершив там своей «военной кампании», не сделав решительно всё, что только можно, лишь бы добиться успеха. И не её вина, что такое безнадёжное дело в итоге провалилось всё равно, никто не мог бы упрекнуть и заявить, что можно было предпринять ещё больше. Что ж, теперь пора устраиваться куда-нибудь уже…

Оставив и накормив детей, на что израсходованы были уже самые последние деньги, Анна решительно двинулась вперёд на поиски работы. И – обнаружила, что почти все швейные мастерские в городе забиты мастерами до отказа. После полудня долгих и изнурительных шатаний ей посчастливилось всё же попасть в одно такое заведение, примерно в часе пешком от своего нового жилища. «Мда, никогда прежде в этом мире я настолько далеко от своего дома не работала. Ну да ничего, значит, всё пойдёт иначе, и нужно будет вновь приспосабливаться». Она остановилась, присев на скамейку, и грустно улыбнулась – как будто прежде, в несколько последних месяцев, приходилось делать что-то иное, нежели приспосабливаться.

- Что ж. Раз земля постоянно осыпается и нельзя шагу ступить, чтобы не попасть в провал какой-нибудь, необходимо просто смириться. Пока что мы трое живы и более-менее здоровы… даже я. После всех пережитых передряг оставались, конечно, шрамы, но их пришлось убрать, чтобы не привлекать внимания. Пусть говорят, что такие шрамы украшают бойцов, но для нас – здесь и сейчас – это лишний источник проблем. На них смотрят и сразу распознают, «ага, вот это типичные уличные бойцы, подпускать их к какой-либо деятельности вообще не следует, да и вообще, желательно проследить, что именно они там делают и куда стремятся, не выйдет ли из этого особенного вреда для чехословацкого интереса».

Мастер Шульц в то же самое время – ходил «гоголем», и в эту минуту как раз объяснял присланным из центра Германии новым подручным, как им управлять в городе, где что находится и всё в таком духе. Не упустил он случая и продемонстрировать свой выдающийся успех.

- А ещё мы выжили из Дечина всех чехов и поляков. Сами, только при помощи, конечно, со стороны райха, но всё ж таки в основном собственными силами обошлись. Даже пару особенно зловредных гадов выдавили, хотя те и упирались.

- Кто же эти гады были? – полюбопытствовал один из недавно приехавших на «усиление», вернее даже сказать, не приехавших, а хлынувших через моментально ставшую дырявой границу.

- Да так, - хмыкнул Шульц, - отребье всякое, естественно, кто ж другой против нашего великого дела-то пойдёт? Только дурак, а таких, к слову, даже среди чешского сброда не слишком много набралось. Правда, упорные уж очень людишки попались, но ничего, и с ними мы уверенно справились. Крови они нам попортили немало, особенно одна польская тварь. Убежала в Прагу в последний момент, так как мы с ней расправляться не стали. Потому что здесь и сейчас для нас закрепиться важнее, чем до всех дотянуться, а потом и до неё доберёмся, само собой.

Обо всех этих планах Вишневская, разумеется, ничуть не знала, и не особенно тревожилась. Поводов для беспокойства, впрочем, и в окружающей реальности было более чем достаточно. В первые же дни на новом месте она заметила, что многие чувствуют какую-то разлитую в воздухе неопределённость, что они стараются поскорее уходить домой вечерами, словно это может быть опасно. Впрочем, почему может быть, это ведь и на самом деле вполне опасно. Кому как не ей, побывавшей в вихре дечинских событий, это знать – всё с того самого примерно и начинается, когда вроде никакой явной опасности нет, но уже что-то готовится, и ты это чувствуешь, только не можешь пока выразить словами.

Тренировать детей она всё равно не прекращала, хотя это стало даже труднее, чем прежде. Или, может быть, усталость копилась со временем всё-таки, ведь отдыхать теперь удавалось очень редко. Радовал лишь сам результат - то, чего Зося и Марек теперь добивались, их собственное удовольствие от каждого достижения. Так, сегодня, пожалуй, стоит провести занятие подольше, а то в предыдущие дни как-то расслабились и сократили интенсивность работы. Дальность направления энергетического потока отрабатывали дети уже неплохо, точность - надо самую малость подтянуть, а вот с маскировкой у них совсем беда. Иногда бывает нужно воздействовать на противника скрытно, чтобы он, даже будучи сам магом, до последнего момента не понимал бы, что происходит. Конечно, учат и преодолевать подобную маскировку, но это уже извечное соревнование снаряда и брони. Сейчас бы только первый шаг сделать.

Глава 17

- Мда, действительно, что-то назревает, - думала тогда Анна, зашивая порванную рубашку, которую доставил клиент. – И как я могу в этом поучаствовать и на что-то повлиять? Кажется, сейчас ещё почти никак. В одиночку, и даже небольшой группой, эту самую завоевательную машину перебороть невозможно, даже ослабить не выходит. А крупную силу вокруг себя сплотить… тоже не получается. Потому как самим местным жителям это попросту не нужно, в подавляющем большинстве их. Не нужно фермерам, не нужно горожанам, не нужно и государственным властям даже – несмотря на то, что последние сильно проиграют при захвате, они не готовы отстаивать хотя бы собственные должности и полномочия.

Но всё это оставалось далеко позади уже – и воспоминания о пражской жизни оказались не слишком-то и свежи. Теперь всё вокруг было совсем иным, и былой настрой казался крайне наивным. Как вообще можно было думать, что получится устранить германскую угрозу, просто призывая кого-то к противостоянию, сплачивая и иногда дерясь? За минувшее время она неоднократно находилась на грани чёрной меланхолии. Так было в октябре тридцать восьмого, когда только чудом за излишнюю резкость в оценках происходящего захвата Судетской области её не отправили в тюрьму – видимо, властям просто оказалось не до «зудящего комара». Зимой разговоры стали более тихими, по улицам ходили уже военные патрули, но это никого не могло обмануть, а уж наиболее проницательных людей – тем более. И как пришлось удирать, когда весной тридцать девятого панцеркампфвагены потоком, прямо колоннами, без боя хлестанули через границу.

Тогда уже стало понятно Вишневской, что Марек и Зося «прогрессируют» не просто быстро, что они набирают темп – но думать об этом оказалось некогда, потому как они бежали втроём, схватив минимум вещей, пробираясь через две венгерские границы. И только когда они добрались уже до Кишинёва, и осели там – в конце марта – получилось немного выдохнуть и… впасть в отчаяние ещё больше, по мере осмысления происходящего. Не прошло и полугода, как наступила очередь позарившегося на приманку польского государства, и, хотя это можно было считать своеобразной расплатой, становилось ясно – шансов на продолжение борьбы не было. Как не было шансов, казалось, и понять, что же происходит с трансформированными детьми.

Около полутора месяцев после переселения она ходила как в каком-то тумане, окружённая полной неопределённостью. Однако же постепенно до сознания доходила единственная версия, которая хоть как-то позволяла состыковать все странности. А именно – то, что тут, видимо, сама трансформация происходит быстрее, чем в её собственном мире, то ли как компенсация скудости магического фона, то ли даже благодаря этой самой скудости. И куда большую тревогу, буквально угнетавшую её, создавало понимание: они оказались не просто в каком-то случайном, доселе неизвестном, государстве, а на территории одной из тех стран, которая им категорически неудобна… но других вариантов не оставалось – попытка проезда в Югославия была пресечена венгерскими властями, возвращаться же в Польшу Анне тоже не хотелось.

Мало того, что там её могли активно разыскивать за похищение детей, за уклонение от налогов и нелегальное пересечение границы, так и ей самой положение дел в той стране было ну совершенно не по вкусу. Представления о том, каковы другие государства, она не имела, иначе не ломанулась бы всё-таки в Румынию, а уж потом, осознав, куда устремлена политика Бухареста, уезжать оказалось уже невозможно. К тому же решительная прогерманская направленность курса была ещё впереди. Да и не не нужно особо, потому как что-то внутри неё надломилось, стержень изрядно расщепился. Рваться вперёд, сражаться и отбиваться – уже не хотелось, потому что результат был ясен – попросту отобьют почки, а то и бросят в тюрьму непосредственно.

Единственное, что оставалось – это как раз забиться подальше от центра, от бодрого правительственного Бухареста, где по улицам маршируют тысячи любителей агрессивной политики, а в престижных гостиных уже делят имущество местностей, которые ещё только предстоит захватить. И никто не сомневается, что это вполне возможно, более того, такой успех считают делом весьма лёгким. Ведь на их стороне – «великое» германское государство, которое очень эффективно расширяется и поглощает всё подряд. До провинции, хотя и довольно шумной, эти новости долетали не так уж быстро, и жизнь тут выглядела спокойной и размеренной. Как будто не гремят вдалеке войны, не ходят туда и сюда армии, не решают политики и дипломаты судьбу целых стран…

Вот в Кишинёве Анна и осела. Скорее даже от какого-то усталого отчаяния, потому что казалось – за что ни возьмись, всё расползается, как гнилая ткань под мощными ударами. В этот раз она решила: да, совсем прекращать активность не стоит, но нужно действовать крайне осмотрительно, чтобы избежать ненужных проблем.

- Хм, немцы чувствуют себя почти как дома. Да, англо-французское влияние тоже чувствуется… но ведь не удержало оно Чехию от падения в лапы германских хищников – так стоит ли надеяться на это вновь?

В отличие от Варшавы и Праги, швейных работниц тут более чем хватало, так что пришлось на ходу перестраиваться, устроившись на трикотажное производство. Вязальное дело Анна Вишневская знала далеко не так хорошо, как ткацкое или вышивальное, по сути, её навыки ограничивались простейшими приёмами. Но даже с такими качества новую сотрудницу приняли охотно, когда сообразили – предоставив ей готовое жильё для всей семьи, можно сократить накладные расходы на треть по сравнению с полной оплатой. Как раз имелась наготове и скромных размеров комнатка, которую выделить не составляло труда. Раньше там хранились запасы полуфабрикатов, однако с недавних пор для них выстроили отдельный сарай, потому место пустовало…

С самого начала диверсантка рыскала в любую свободную минуту по окрестностям. Не только потому что этого требовала неугомонная её натура, заставлявшая везде искать подходящие укрытия, пути подхода и отхода, но и потому, что нужно было отыскать удобные места для скрытых тренировок. Не слишком далеко при этом расположенные, чтобы туда было попроще добираться. Жаль, что таких свободных мгновений выдавалось не слишком много... впрочем, когда было иначе - утешала она себя. И в то же время продумывала конкретные планы новых упражнений.

Первые недели три – примерно до половины апреля – ушли в основном на то, чтобы приспособиться и приноровиться к новым условиям. Так как заказов фабрика получала много, работать в это время приходилось с семи утра до восьми вечера, однако это ничуть не пугало и не напрягало Анну, потому что давало возможность понаблюдать за делами других работников, за их поведением, глубже вникнуть, как тут вообще живут. И, естественно, она обращала внимание на то, о чём думают кишинёвцы. Больше всего огорчения доставляла настойчивая, занудная румынизация – именно эту мысль доносили до неё многие коллеги, звучали такие слова и в уличных спорах, хотя в газетах, понятное дело, писали исключительно благостные вещи.

И почти сразу же ей бросилось в глаза и присутствие тех людей, которых она больше всего на свете ненавидела. По улицам рассекали иногда легковые автомобили, в которых сидели солидные люди в серых или чёрных костюмах; они приезжали покупать хмель, зерно, ткани, сбывать промышленные изделия. Каждый день с кишинёвской железнодорожной станции несколько вагонов грузов убывало к германским заказчикам. Вишневская, увидев 3 апреля в первый раз целую кавалькаду из трёх иномарок, до боли сжала кулаки.

- Они уже здесь. – Прошептала она. – Они уже стараются всячески подмять ещё и эту страну, закабалить её своими поставками, своими кредитами. Наверняка стремятся ещё и промыть мозги местным жителям, чтобы добиться преимуществ. Да как же далеко распространяются их аппетиты, остановятся ли они когда-нибудь, или вообще этим притязаниям не будет никакого предела и края?

И, к своему ужасу, она обнаружила ещё и значительную общину местных немцев, которые ездили в город с разных сторон Бессарабии!

- Вот и готовая пятая колонна. – Печально констатировала Вишневская. – Да есть ли тут в целом свете хоть одна страна или земля, куда бы эти немцы не просочились и где не стремились бы всячески навредить!

Этот вопрос, естественно, был риторическим и выражал простой и ясный настрой: здесь, как и в других местах, тоже постараться встать на пути германизации. И начать она решила, естественно, с поиска информации, с обнаружения основного вражеского гнезда. Неприятным сюрпризом стало то, что центра влияния – немецкое консульство.

- Мда, эту охраняемую шайку сковырнуть будет сложнее, чем обычных граждан. Ну да ничего, придумаем!

И придумывать долго не пришлось…

Георг Мейснер не без основания считал себя одним из самых опытных немецких агитаторов, которых отправили в этот регион. Мало кто умел настолько хорошо объяснить местным жителям, к примеру, что только в союзе с германским государством их ждёт процветание и всяческий успех. Мейснер за свои старания был награждён по достоинству, и не только какими-то там значками; имелся у него приличный дом и быстрый автомобиль, благодаря которому можно было легко добираться до любого места. Как говорил сам пропагандист, мощь Германии сосредоточена даже в моей машине, позволяющей проехать по какой угодно дороге, даже в глуши; а если так – то кто же может противостоять подобному аргументу?

Вот и в тот день на окраине Кишинёва Георгу предстояло выступить с очередной речью. Его уже знали, знали – и хорошо ждали. Несколько фольксдойчей, обитавших поблизости, выдвинулись в качестве группы поддержки; вот уже показалось и известное им авто журналиста. Он, перед тем как отправиться выступать на сцену и толкать пафосную речь о национальном единстве, решил, на свою беду, умыться; в туалетной комнате его и нашли, крепко избитого, спустя десять минут. Кто именно на него напал, Мейснер так и не смог рассказать, говорил только, что удар был нанесён внезапно и с необыкновенной силой, а потом его колотили почти беспрерывно, так что отбиться не было ни малейшей возможности. Румынская полиция вначале взялась за расследование с энтузиазмом, схватив нескольких известных антигерманских активистов, но в итоге спустя неделю вынуждена была развести руками – следствие зашло в тупик, и никаких следов преступников не удавалось найти.

- По всей видимости, это какая-то небольшая оппозиционная группа, которая нам ранее не попадалась на глаза, - вынужденно сообщал полицейский департамент Кишинёва на запрос из посольства райха. – Но будьте уверены, что если мы получим какую-то информацию, то немедленно арестуем виновных и крепко накажем их.

- Может быть, вам нужна помощь наших специалистов? – забросил пробный шар посол.

- Нет, конечно. Мы точно справимся с подобным вызовом сами, и приглашение внешних помощников отнюдь не обязательно, чтобы искать злоумышленников.

Несмотря на такие слова, один из сыщиков, присланных Берлином, вёл параллельное негласное расследование, однако и оно не увенчалось успехом.

Как нетрудно догадаться, в Кишинёве Анна Вишневская нашла единомышленников, готовых вместе с ней выступать против германского засилья. И, что радовало, число таких не в пример больше оказалось, чем в чопорной Праге или взбалмошной Варшаве!

- Пока в тех столицах кичатся своей изысканностью и лоском, тут просто делают дело, и готовы на полном серьёзе отстаивать себя от притязаний райховского начальства, заключила диверсантка.

И, разумеется, в первую же свою акцию, она решила захватить пару новых напарников – которые считали, что бухарестское правительство начинает слишком уж стелиться перед немецкими «коллегами», что это унижает само достоинство страны. Её же саму обрадовал важный факт: нашлись подобные люди легко, куда легче, чем в той же Польше… следовательно – сделала она новый логический шаг – здесь жители более самостоятельные и не так сильно зависят от заморского мнения. Правда, до грубого насилия в тот момент Анна ещё не допустила своих помощников, и не оттого, что не доверяла им, скорее – стремилась не допустить ошибки и внимательно убедиться, что они в деле проявят себя хорошо. «Вот и ещё одно ограничение ментальной магии» - подчеркнула для себя волшебница – она не может установить, насколько человек профессионален, только реальная практика всё это и показывает».

Первым заданием для новичков стало соскабливание неприятельских листовок и стенных газет. Вишневская не наблюдала за ними со стороны, это было бы слишком рискованно для неё – велика вероятность, что шатающуюся поблизости саботажной акции особу приметят и начнут раскручивать всю нехитрую цепочку. Она лишь прошла по тому же месту спустя некоторое время, и убедилась, что полицейские уже осматривают окрестности в поисках таинственных злоумышленников. «Вот как тут нейтралитет соблюдают, на словах-то все за мирное урегулирование и равноправное сотрудничество, а вон смотри, что румынское государство вытворяет», хмурилась она. «Явно хотят присоединиться поскорее к большому крестовому походу, аж из брюк выпрыгивают, стараясь свою полезность берлинским шефам всячески доказать».

Тем временем приходилось ещё следить, чтобы Зося и Марек не бросали тренировки. В один из дней пришлось вообще проводить не самые приятные занятия - на терморегуляцию. Безусловно, волшебник контролирует её полностью, но так то взрослых или старших подростков касается. А её приёмные дети как раз входили в тот возраст, когда надо учиться делать это сознательно. Упустишь время - точно не сумеешь управлять подобным свойством организма; значит, следует тренироваться. И делать это приходилось в водоёмах, причём по ночам: и температура воды ниже, и свидетелей точно не будет. Очень неприятно - она сама помнила это по своему прошлому - начать залезать в холодную воду до того как научишься всё регулировать. И ведь повторять подобные тренировки надо в течение месяца каждый день, вернее, каждую ночь, конечно. Иначе - качественный навык не выработаешь. Приходилось даже немного поддавливать ментально, чтобы скорее заставить выполнять это дело и сберечь время, не заниматься попусту уговорами. Потом они поймут - и скажут ещё спасибо.

В июле в воздухе уже висело напряжение. До кишинёвцев долетали слухи о готовящейся европейской бойне, о последних неловких манёврах политиков, о столкновениях в Азии, где японцы начинали уже разворачивать серьёзную экспансию. Газеты трубили и о военных приготовлениях разных сторон, о том, какое оружие сейчас поставляется в армии, о проводимых парадах и учениях.

- Глупцы, - отозвалась Вишневская. – Они думают этими декоративными мерами утихомирить агрессора, но забывают, что тот уже закусил удила и готов идти ва-банк. Возможные потери его не пугают, потому как в Берлине уверены – уступчивость его противников безгранична, англичане и французы чуть ли не себя самих готовы продать, лишь бы угодить господину Шикльгруберу и его бездарной клике.

- Отчего же бездарной, если у них вот всё так хорошо получается? – уныло спросил один из помощников.

- А хорошо получается у них лишь по одной причине – им всячески подыгрывают, а каждого, кто выступает против, высмеивают, изолируют и собираются вообще чуть ли не громить вместе с самими берлинскими заправилами. Просто по той банальной причине, что это, видите ли, разрушение цивилизации идёт. Великолепная цивилизация, с превосходными достижениями типа изгнания массы учёных по национальному признаку! Прощай, великая немецкая наука, и покойся с миром… нам будет очень не хватать тебя! – саркастически усмехнулась Анна.

- Ну, не всё так плохо, в райхе всё же громадная сила собралась, - глубокомысленно возразил другой единомышленник.

- Так-то оно так, но не совсем! Точнее, сила есть, но она явно будет использована самым глупым образом, на попытку завоевать и подмять вообще всех разом. При этом Германия, конечно, успеет натворить множество бед, но в итоге её попросту запинают превосходящей силой, и потеряет она гораздо больше своих способностей, да и самого своего народа, нежели может себе позволить.

В первой половине осени, не успели ещё облететь листья, как начались массовые аресты среди всех, кто хоть как-нибудь высовывался и мог выступить против дальнейшего сближения с Германией. Анна возликовала, что не особенно стремилась показываться на виду. Наоборот, всячески действовала из тени и старалась максимально сохранять тайну каждого шага. Работы стало несколько меньше, поскольку при увеличении военных приготовлений неизбежно спадали заказы на платья и всякие подобные гражданские вещи, однако же она не унывала, понимая отчётливо: как раз приближение опасного времени откроет для неё новые возможности.

Потенциал Зоси и Марека к тому моменту уже стал расти более полого, и диверсантка полагала, что вскоре он вообще перестанет увеличиваться. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться.

Глава 18

Десятого декабря тридцать девятого года.

- Ну вот, опять про победы германского оружия пишут! – Она с раздражением отбросила газету в сторону. – Как будто им там мёдом намазаны, победы эти! Нет бы о чём-нибудь нормальном написать, о каких-нибудь полезных делах и вообще о жизни. О ванных комнатах там, о новых моделях сантехники, об охотничьих ружьях хотя бы. Но нет, смакуют все эти подробности осенней кампании, словно собаки, радующиеся великому счастью - перепавшей им неожиданно сочной кости. И умом-то понимаешь, что всё это чисто ради политических целей, и писать об ином пресса просто не может. Однако же, как противно всё это читать. Словно в душной комнате находишься и выйти не можешь.

Анна сидела в небольшой парикмахерской и читала газеты ровно потому, что делать больше нечего было. Всё-таки ждать так утомительно… особенно если ожидаешь не какого-то большого дела или просто значимого для себя, а самой обыкновенной стрижки. Парикмахер щёлкал ножницами, как ей казалось, невыносимо медленно, словно пытался вывести её из себя этой нарочитой неторопливостью. Но ещё хуже доставало то, что по-прежнему не удавалось почти ничего полезного сделать. Ну да, несколько человек побито, стёкла выбиты в доме, где собирались немцы и их клевреты, порезаны шины автомобиля, разгромлена принадлежащая одному из фольксдойчей (особенно рьяно отстаивавшему «своё германское дело») аптека. Но разве же это по-настоящему серьёзные дела? Так, как и раньше, комариные укусы. Ещё и то, что нельзя даже вслух свои мысли озвучить, вдруг сообщат в сигуранцу о выявленной крамольнице. А ведь и сообщат, без вариантов, ещё и вознаграждение заслужат, и общественное одобрение. Как же, помогли выловить лютого врага государства.

Чуть в стороне варилась краска – видимо, какая-то особа решилась изменить цвет волос радикально… или не очень, а просто закрасить седину с помощью профессионалов. Расспрашивать обо всём этаком не хотелось, чай, она всё же не модница примитивная, она настоящая гроза своих врагов, и все эти "сю-сю" да "масю" просто физиологически ей противны. Зла прямо не хватает оттого, что кто-то вот такой ерундой занимается. А возможно, это оттого, что перед ней враги? Да, именно поэтому, скорее всего, такие эмоции её и переполняют. Раньше-то ведь она совершенно спокойно смотрела на тех, кто занимается своей красотой и всеми подобными делами, а тут самый лютый раздражитель - то, что всё это делают крайне неприятные особы. Те, кто наживается, скорее всего, на оборотах с Германией, или всячески ей симпатизирует.

В помещение парикмахерской ввалился патлатый детина откровенно неопрятного вида. Анна поморщилась: в её стране такого никогда бы не допустили на стрижку, а если бы он попытался упорствовать, могли бы и вовсе полицию вызвать. Причём полицейские отнеслись бы к нему очень сурово... Ба, да этот типус ещё и пьян, судя по всему, вон как развязно себя ведёт! И точно, уже через несколько минут новый посетитель сделал неприличный жест в адрес другого клиента, тот же всё это пассивно проглотил, словно ничего вообще не произошло. Внутри поднималась настоящая буря негодования, так что пришлось успокаивать себя специально. "Я просто жду своей очереди, жду и готовлюсь к самому важному для меня делу, а всё остальное вообще значения не имеет". Мысли вновь переместились в плоскость большой международной политики, и это, как ни странно, принесло облегчение, несмотря на то, что меньше вонять перегаром не стало.

Ещё и неясно, какую позицию всё же займёт румынское правительство… а ведь от неё очень многое зависит. Если в Бухаресте решат, что надо действовать по-германски и под берлинское крылышко уверенно пойдут, тогда, блин, понадобится ещё раз куда-то бежать. И вероятность очень высока, ведь сближение с Германией уже идёт вовсю... просто потому, что те же Англия и Франция - ни рыба ни мясо, разве что себя защитят, а уж далёкое черноморское государство им прикрывать и вовсе резона особого нет сейчас. В отличие от той же Варшавы и Праги, они даже ничего не обещали Бухаресту, следовательно, могут и вовсе со спокойным видом отступить в сторону. Достало уже это постоянное переселение, и так хотелось бы пусть драться и биться, но не покидать уже пределов одной страны, кроме как по необходимости. Неужели так сложно этого добиться? Почему каждый выбор, который она делает, заводит её всё дальше в какие-то непонятные дебри? И агенты гестапо уже шарятся почти свободно по румынской республике, словно находятся у себя дома. Что ж такое-то, почему никак не удаётся найти место, где им не дадут резвиться без ограничений?

Вот очередь дошла до неё, и Анна указала парикмахеру:

- Сделайте мне, пожалуйста, «Марсельские волны».

Следующие минут двадцать она провела, слушая, как над ухом то и дело щёлкают ножницы, и смотрела, как срезают то один, то другой клок волос.

Двенадцатого декабря в мастерской обсуждали, что где происходит в городе, какие есть важные и интересные новости, даже просто слухи. Одна из работниц, отойдя на время от вязального станка (все эти аппараты как раз по очереди проверял приглашённый мастер, так что делать всё равно нечего было) – вдруг сказала:

- А вот вчера мой сосед, сторож, рассказал – с их склада каждую ночь увозят зерно. Аж в самый Гамбург отправляют, представляете?

- И что же, в Гамбурге своего зерна нет, что ли? Раз уж решили от нас возить, в такую-то даль.

- Есть вроде бы, но мало, раз тут закупать решают.

- А почему по ночам возят?

- Да кто их знает, может, удобнее им так, чтобы к утру уже доставить груз в порт и отправлять его на корабли. Или ещё какой повод… кто ж их знает, людей-то этих.

- И много ли зерна увозят? – вдруг скучающим тоном поинтересовался мастер.

- Когда как. То один грузовик, то сразу три отправляют. Никакого порядка, хотя у немцев с ним всё должно строго оказываться, на то и культурная нация.

Анна начала прикидывать, что к чему. «Итак, даже и один грузовик – это добрая тонна продовольствия, которая очень нужна немцам, иначе бы они не заказывали столь дальнюю доставку. У них ведь и нефти не особо, а раз на такой маршрут бензин тратят, то, следовательно, есть из-за чего связываться с этим делом, и притом постоянно. Везут, по всей видимости, в сторону пограничного перехода, потом через венгерскую территорию отправляют – это практичнее, чем перегружать на корабль столь малые партии. Про порт, следовательно, это скорее дезинформация для красного словца, чтобы запутать людей. Интересно, местные агенты купятся на подобные сведения, или же догадаются сообщить своему руководству, что информация не подтверждена? Впрочем, это уже их дело, а моя задача – поскорее взяться за дело. Пусть это самое зерно не дойдёт всё-таки до немецких получателей; они там есть хотят – пусть едят амбиции своих начальников».

Что ж, осталось только подготовиться как следует. Расспрашивать подробно, где расположен склад, как его охраняют, на чём конкретно возят (машины какой марки используют и так далее) она не стала. Ведь очевидно, что потом эти разговоры всплывут… Попытка сканирования собеседников также ничего особенного не дала, выяснилось, что они если и представляют себе детали, то весьма смутно, а значит, самое лучшее – это выяснить всё на месте и действовать по обстоятельствам. Всё как всегда, впрочем, море импровизации и минимум качественных исходных данных. Ну нет у неё «топтунов», которые бы всё проверили, осмотрели бы незаметно, да и других помощников не ахти как много! Ведь румынское население, как ни крути, не подобьёшь на подобную авантюру, а если и попробуешь, то мигом тебя же сдадут в сигуранцу. Некоторые, возможно, и не сдадут, но таких ещё поискать надо, а времени на обстоятельные поиски у неё толком нет. Надо действовать, и действовать скорее, пока груз не ушёл.

Вернувшись домой, посмотрела, как там Марек и Зося, чем заняты и не беспокоятся ли. Они играли – и играли увлечённо, так что сразу было ясно: с нетерпением ждут возможности вновь продолжить своё занятие. Ну а ей предстояло, соответственно, вступить вскоре в свою «игру». Потому, приготовив наскоро нехитрый ужин, диверсантка начала собираться на прогулку, с собой взяв небольшой, узкий как игла, стилет; раз придётся орудовать, по всей видимости, в узком пространстве грузовика или склада, значит, и оружие должно быть малогабаритным, удобным для боя. Что ещё с собой взять? Может быть, пару кирпичей, бить стёкла и кидать в головы врагам? Да нет, конечно – ведь сейчас ещё не время идти в атаку, пока предстоит только разведка. А потом – когда придёт время – станет уже ясно, кирпичи ли брать, или искать какое-нибудь оружие поблизости от места стычки. Должны же там быть хотя бы какие-то палки, камни и прочие вещи, которыми можно нанести удар.

Давно наготове уже и банки со скипидаром и керосином. Обычные вполне запасы, которые не вызовут ни у кого подозрения, потому что в доме такие вещества вполне себе нужны. А вот перед самой акцией их можно будет смешать, и получится импровизированная горючая смесь. Не армейское зажигательное средство, конечно, но пылать и дымить сможет будь здоров, никакая фабричная дымовая шашка не нужна. Но сначала надлежит всё прощупать и как следует разобраться…

Но на следующий день отправиться на разведку не получилось, только четырнадцатого декабря в мастерской наступило затишье из-за сокращения объёма заказов, и поэтому Анна сумела выйти в путь. Отыскать нужную дорогу удалось спустя несколько часов, ещё почти весь вечер ушёл на осмотр маршрута; приходилось то и дело прятаться, потому что по шоссе несколько раз проезжали вооружённые патрули. Да, по их виду было ясно, что они не ищут кого-то конкретно, однако же попадаться лишний раз на глаза таким стражникам отнюдь не стоило. Несколько раз диверсантка внимательно присматривалась и к удобным кустам, к маршрутам отхода. Увиденное не слишком радовало: всё-таки то расстояние до дороги слишком большое, то бежать назад придётся в случае чего по открытой местности, где тебя любой дурак из винтовки «снимет». Наконец, попалось одно более или менее подходящее местечко, которое ещё и скрыто было с шоссе: машины перед ним поворачивали, следовательно – сбавляли скорость до минимума.

«Это мне пригодится», обрадовалась она, и только отходя назад, подумала – вдруг и жандармам такое укрытие известно, вдруг они постараются проверить всё сами, не дожидаясь, когда пройдёт по дороге колонна. В особый профессионализм провинциальных стражников не верилось… но вдруг среди них найдётся всё-таки въедливый начальник, который настоит, чтобы подчинённые всё изучили, и не «слезет» с них просто так.

- Какая всё-таки у меня неугомонная паранойя, - пробормотала Анна и стала подниматься по склону холма, чтобы вернуться в город. В этот момент вдали раздалось тарахтение мотоцикла, и ничего не оставалось, кроме как присаживаться в густом кустарнике, оставаясь едва заметной со стороны. К её счастью, то была не облава и даже не патруль; кто-то из местных жителей, видимо, весьма обеспеченный, раз может позволить себе мотоцикл, ехал по одному ему известным делам. По сторонам он не смотрел, только выжал скорость до упора, видно, сильно торопился.

- Ну, спешащий человек, ты мне очень даже на руку! – обрадовалась она, внимательно осмотревшись всё же опять, прежде чем двинуться дальше. Вдруг какую-то неожиданность всё-таки это принесёт, причём такую, о которой придётся пожалеть. Невероятно обидно сейчас окажется, если она провалится через корку снега в замаскированную яму. Но пока что всё шло как нельзя лучше.

И в самом деле, мчавшийся мотоцикл заглушал её быстрые шаги и даже треск кустов, через которые приходилось ломиться, и наиболее трудную часть пути она проделала без происшествий, оказавшись уже достаточно далеко от дороги, чтобы не привлекать внимания. Правда, на снегу должны были остаться ещё и следы, но вряд ли кто-то до утра будет осматривать придорожную полосу, тем более – лес, а по всем приметам выходило, что вскоре начнётся внушительный снегопад, вон и небо уже тучами вовсю заволокло… Самые лучшие условия, чтобы уверенно скрыться от опасности и точно не попасться в лапы противников, никто попросту не выйдет на патрулирование глуши при такой погоде, когда нельзя ничего толком разглядеть на каких-нибудь трёхстах метрах. Даже она сама, пожалуй, не положилась бы, что не пропустит в этой снежной хмари кого-то, потому как чувства у неё хоть и развиты, но теплового зрения точно нет. Вспомнился рассказ о каких-то приборах, которые способны уловить человеческое тепло, но такие вроде бы есть ещё только в лабораториях, и до их практического применения дело нескоро дойдёт. Ну и ладно, здесь и сейчас это плюс, гораздо гаже вышло бы, окажись у неприятеля такая техника!

Основной удар Анна благоразумно отложила на завтра, потому что неясно было, в какой момент сегодня пойдёт колонна вообще, да и приготовиться к делу надо было основательно. И даже сейчас она колебалась – получится ли справиться, если охраны выставят очень уж много. Теперь положение в приграничных районах неспокойное, только дня три назад удалось властям подавить крупные волнения, так что они сильно настороже. Могут и ужесточить меры безопасности, а уж если заподозрят, что кто-то специально на груз охотится, тогда вообще охранять станут так, что и не подобраться.

Поздним вечером пятнадцатого декабря диверсантка вышла из дома, внимательно убедилась, что везде в окнах вокруг погас свет, что никто нигде не шевелится; естественно, детей она заранее накормила и уложила спать, по-своему убедившись, что они не подскочат внезапно и не отправятся её разыскивать. Ещё не хватало спалиться на ровном месте, столкнувшись с соседями, лютыми румынскими патриотами по большей части! Те задерживать её не станут, конечно, но, даже в случае успеха, могут в полицию обратиться, рассказав о столь странном поведении и прося принять меры, разобраться. Но помех, к счастью, не предвиделось, поэтому Анна устремилась вперёд, словно быстроходная торпеда. Путь через лес оказался нелёгок, тем более что опыт подсказывал – выбирай самые трудные места, туда никто не полезет, и искать там следы окажется существенно сложнее, если всё-таки спалишься. Когда до нужной «лёжки» оставались какие-то четыреста шагов, руки словно сами полезли в заплечный рюкзак – и вытащили оттуда большой кусок чёрного полотна. Спустя несколько секунд он уже был основательно намотан на лицо, оставив лишь глаза и нос открытыми; теперь, даже если и увидят вдруг в темноте её, то не смогут, скорее всего, распознать. Ну а если даже и при такой предосторожности смогут… что ж, значит, провал был неизбежен и сделать с этим нельзя ничего.

- Да что ж ты, никак не успокоишься! – прикрикнула она на свою паранойю, замедляя шаг, так как теперь вышла на крутой склон, и полететь вниз кубарем отнюдь не улыбалось. Нет, она справится, конечно, и не с таким справлялась, однако зачем лишний раз усложнять то, что должно получаться легко и естественно, на одном дыхании, как принято тут говорить?

Наконец, нужное место оказалось достигнуто, и Анна замерла, вжимаясь в землю, и надеясь, что её не будет видно с дороги. Вдалеке раздалось спустя каких-нибудь полчаса конское ржание, и внутри всё похолодело – неужели облава, и теперь надо будет принимать смертный бой… иначе кому вдруг вообще понадобилось выезжать на коне в вечернем сумраке, в такую холодину? Недоразумение, впрочем, сразу разъяснилось: по шоссе рысила тройка, запряжённая в фургон с едва уловимой надписью «Почта».

- Поседеешь тут с вами, письмоносцами…

Ждать появления того самого грузовика с зерном пришлось ещё около трёх четвертей часа, и всё это время Анна провела в ложбине, сохраняя полную неподвижность, чтобы ничто не выдало её внезапно. К огромному облегчению диверсантки, машина ехала одна, притом далеко не на полной скорости: видимо, торопиться особо водители не привыкли, а может быть, их и не подгоняло начальство. Что ж, для неё этот момент станет дополнительным преимуществом, ведь если бы опасались чего-то, ехали бы скорее, да ещё, пожалуй, взяли бы с собой охрану на пущенном впереди мотоцикле. Именно так она бы и поступила, если б ей доверили меры безопасности – хорошо, что местные не настолько щепетильно ко всему этому относятся.

Так, теперь собраться… позиция хороша… главное, не сомневаться, что всё получится, и действовать чётко, как хорошо смазанный механизм.

Вот и горстка мелкой гальки летит под колёса грузовика: во тьме эти камешки незаметны, да что во тьме, даже днём они вне поля зрения водителя уже. Тем не менее, характерный звук, подобный тому, который издаёт лопнувшая камера, они обеспечивают. Так, тормоза нажаты, грузовик резко тормозит, уходя манёвром от заноса, и становится почти поперёк дороги, под некоторым углом к ней. Диспозиция просто идеальная, мелькает мысль в голове, но Анне некогда додумывать: она стремительно кидается вперёд, к вышедшему из кабины водителю. Тот начинает нагибаться над колесом, слышит короткий топот, разгибается снова, вытягивает шею, стараясь разглядеть, кто именно производит весь этот шум.

- Не успел, - констатирует сухо бегущая, нанося мощный удар кулаком в грудную клетку. От этого толчка шофёр, человек отнюдь не слабый, складывается и валится на спину, и даже не может завопить от боли, потому что чувствует: пришла большая опасность. Спустя пару мгновений он уже хоть как-то приходит в себя и начинает пытаться достать пистолет из кармана. Однако в эту самую секунду диверсантка заломила ему руку за спину, согнула и придавила коленом, после чего связала руки припасённой верёвкой, заткнула рот куском ткани, подобранным где-то на пустыре. Возможно, этот лоскут ещё летом был частью одежды одного из пастухов, гонявшего свой скот на тот самый пустырь.

Теперь оставалось ментально усыпить беднягу, и, понятное дело, внушить сразу же, что он вообще не запомнил, кто появился из леса, даже самой маленькой детали о ней не помнит, хотя… стоп! Можно же подменить память, а не блокировать её! Улыбка коснулась краешка её губ, но затем мстительница сразу посерьёзнела. И вскоре в голове у атакованного она сформировала новый образ. Теперь тот самый агент абвера, выдававший себя за «пана Замойского», и будет «виновником атаки». А чтобы было правдоподобнее, можно – да просто пусть расскажет водила, что увидел фигуру и физиономию выхваченными наскоро лучом света фар, и настолько внимательно смотрел за дорогой, что вообще все детали запомнил.

Конечно, если будут проводить детальную трасологическую экспертизу, то обнаружат несоответствия, возможно. Кто откуда бежал, куда фары светили и все такие детали всплывут. Но скорее всего румынские полицейские просто отправят этот самый фоторобот в центральную управу, там его зарегистрируют, разошлют ориентировки и… никого, скорее всего, не найдут. И вот будет веселье, если отправят фотографию в Берлин, то ли местные сыщики, то ли по запросу из немецкой столицы – кто тронул, стало быть, подданных фюрера, а ну быстро представить сюда сего грандиозного злодея, наймита коварной международной закулисы! Потом разборок на пару месяцев хватит, как это секретный агент, в Варшаве работающий, вдруг оказался в другой стране, в союзнической почти, и там участвует в нападениях на немцев же.

Что ж, остаётся всего ничего. Вылить всю жидкость из бутылки на зерно в кузове, чиркнуть спичкой, хотя… всё зерно от одной бутылки керосиново-скипидарной смеси не займётся, конечно же. Однако можно и усилить эффект. Анна достала другую бутылку, запасную, и, осторожными ударами заранее захваченной с собой палки, разбила стекло в окне кабины. Через отверстие – вылила внутрь ещё одну порцию жидкости и бросила туда же новую спичку; пламя сразу побежало лизать всё, что доступно, и через каких-нибудь тридцать секунд охватило всю кабину.

Пока нападавшая удирала во мраке через лес, пока она путала следы, шофёр лихорадочно дёргался, пытаясь снять свои путы с рук. Ничего, однако же, не получалось, поэтому лишь спустя несколько минут, когда прибежали заметившие непонятный пожар на дороге жители окраинного дома в одном из селений, он беспомощно корчился, извивался, и, пуча глаза, смотрел, как огонь пожирает машину. Он понимал только одно: шанс получить в этом году премию за беспорочную службу выгорает прямо сейчас, и сделать с этим уже ничего не получится.

И не мог никак он знать, что в ту же ночь "преступник", который это деяние провернул, не сомкнёт глаз. Потому что должен будет заниматься ещё одной напряжённой ментальной тренировкой со своими подопечными. Напряжённой - потому что всё-таки занятие проходило уже в опасной зоне. Впервые дело дошло до блокирования воспоминаний; Зося и Марек отрабатывали этот навык по очереди. Их наставнице приходилось изощряться, чтобы всё прошло полностью контролируемо. Всего-то дел - выделить обособленный участок сознания, поместить в него копию выбранного воспоминания, проследить, чтобы этот "отсек" оставался полностью изолирован, и чтобы даже случайно оттуда нельзя было воздействовать на всё остальное. Казалось бы, рутина, и методика-то полностью отработана, в учебниках очень хорошо расписывалась. Вот только - выполнять её, по идее, должны менталисты более высокого уровня. Но вот только где таких найдёшь, спрашивается? Вот и оставалось, ежась от страха ошибиться, идти всё же на этот риск.

Глава 19

Четырнадцатого января сорокового года на окраине Кишинёва вновь наступали ранние зимние сумерки, к тому же ударил и неприятно крепкий мороз, около минус пятнадцати; так как ветер дул с Чёрного моря, к холоду добавилась сырость. Все хозяева домов предпочли попрятаться внутри, чтобы согреваться у очагов и клясть некстати свалившуюся дурную погоду. Все – да не все – ведь две фигуры шли под покровом тьмы, несмотря на неприятные условия. И – надеялись на то, что их надёжно укроет ещё и густая облачность, не дающая заметить что-либо уже в жалкой сотне метров по сторонам. Нет, Анна знала, что силуэты можно разглядеть и существенно далее, но только одних силуэтов маловато, чтобы хоть как-то распознать идущих.

«Эх, была бы у меня хоть пара мешков взрывчатки! Тогда бы не такой ерундой, как сейчас, занимались, а делом посерьёзнее. Можно было бы и локомотив подвзорвать. Скучно без настоящего дела, вот и приходится всякой мелочёвкой себя утешать. Вот только никто мне взрывчатки не даст, и добыть её самой тоже особо неоткуда». И даже оружия толком нет, не считать же собственноручно изготовленный кастет и железную гирю за полноценное вооружение? И наточённый до хорошей остроты нож мало что меняет в этом плане. Вот был бы пистолет, желательно крупного калибра, тогда другое дело. «Ага, и ещё пистолет-пулемёт, и пара рот спецназа армейского для прикрытия тыла, и пулемётчиков куда-нибудь посадить для поддержки, и снайперов расставить на позициях… Не слишком ли круто так фантазировать?»

Цель на этот раз была – не склад и даже не мастерская какая-нибудь, а самый обычный старый дом, затерявшийся среди кривых улочек дальнего района Кишинёва. В одноэтажном кирпичном доме живёт рьяная поклонница «германского гения», некая фрау Эльза, причём не из приезжих, а именно из самых что ни на есть обычных, местных немцев. Тех, которые десятилетиями вполне себе жили тут, работали, служили в армиях, воспитывали потомков… так нет же, захотелось им, значит, приключений на свою голову и заодно дополнительного прибытка за чужой счёт! Именно поэтому и стала она поддерживать всё, что удобно для райха, даже если это самое крайне неудобно и не нужно основной части местных жителей. Они ведь что, они просто пыль под ногами любителей процветать и доминировать.

И притом поступала Эльза весьма хитро и осмотрительно. Подобно злобному пауку, распространяла она повсюду агрессивные нити, но не шёлковые, а пропагандистские. Каждые несколько дней к её дому подъезжал грузовик с листовками и газетами, и она распространяла их по знакомым, по соседям, ловко оплетая умы своей ложью. Даже обзавелась, по слухам, печатным станком, на котором тиражирует ещё и листовки собственного уже сочинения. А сочиняла она здорово – Анну Вишневскую впечатлили пассажи, которые встретились в одном из таких листков. Крайне злобные, тупые и примитивные, они, однако, безупречно работали на индоктринированную аудиторию, да и просто на обычного обывателя, жаждущего поскорее разжиться чужим добром, действовали совершенно безотказно.

Вместе с мстительницей шёл ещё и пятнадцатилетний Мирча, родители которого ранее работали на фабрике, принадлежавшей немцам. Однако при взрыве установленного там парового котла они получили тяжёлые травмы и в муках скончались. Убедить юношу, что всё дело не в банальной экономии на технике безопасности даже, а в сознательном пренебрежении к местным жителям, не составило особенного труда – более того, у него у самого ползали те же самые мысли. Делиться ими с дядей, ставшим опекуном, нельзя было, однако, потому что тот оказался также суровым германофилом, прославляющим «порядок и дисциплину» райха. С таким не забалуешь, попробуй заикнись хотя бы небольшой неудобной мыслишкой, посмотрит строго и яростно, потом -

Вот потому-то он и шёл теперь вместе с ней – через кусты, через глубокий овраг, надёжно скрывающий их приближение от посторонних. Смотрел на неё Мирча скорее восторженно, завидуя тому, что сам не готов пока так ловко и почти бесшумно передвигаться по лесу. Но идти оставалось уже недолго – вот и старая айва с обледеневшими ветвями, по которой Анна вскарабкалась почти настолько же свободно, как если бы это была верёвочная лестница. Чердачное окно распахнулось без малейшего скрипа, поскольку петли Эльза, выпячивавшая типичный немецкий аккуратизм, на свою беду обильно смазала. Хотя на чердаке и было довольно темно, диверсантка без колебаний двинулась вперёд, специально наступив на лежащие на полу грабли. Их тщательно обструганная деревянная рукоять поднялась и со стуком опустилась опять на дощатый пол. Это-то и нужно было идущей; хозяйка насторожилась, и через минуты полторы с зажжённой керосиновой лампой в руке полезла наверх.

- Крысы там, что ли, бегают? – бормотала она, шаркая кожаными туфлями и старательно вытягивая жилистую шею, над которой нависал мощный, как корма сухогруза, второй подбородок. Ничего нового, однако, она не видела, только всё ту же пыль, которая скопилась на полу; Анна предусмотрительно юркнула вбок от двери, и пока ещё оставалась полностью вне поля зрения входящей.

Дальнейшее было делом техники, вернее – специальной подготовки. Несколькими заученными до автоматизма движениями диверсантка скрутила Эльзу, аккуратно отняла у неё лампу, а затем, отпихнув саму хозяйку, тычком ноги заставила её сесть прямо на грязный пол.

- Ты кто такая вообще? А ну убирайся? Или я позову полицию! – начала кипятиться домовладелица.

Однако «выключить чайник» не составило особого труда.

- Ты не в том положении, дорогуша, чтобы мне что-то там приказывать. Я тебе не девочка на побегушках, и не воровка тупоумная, а личность зрелая и состоявшаяся, так что говори со мной, пожалуйста, уважительно. Иначе тебе будет очень плохо вскоре.

- Что тебе надо тогда? – уже несколько надламывающимся голосом спросила Эльза. – Бери деньги, драгоценности, я покажу, где всё лежит.

- Цацки твои и бумажки, - Анна презрительно взглянула на хозяйку, не отпуская её плечо из своих цепких пальцев – мне вообще без надобности. Да не трясись ты так, твоя глупая душонка тоже не нужна мне совсем! Я пришла только сказать, чтобы ты своими газетками и листочками больше не занималась. Цветочки выращивай… можешь даже садоводческий журнальчик распространять, коль пожелаешь. Но чтобы от всякой пачкотни держалась за полкилометра!

- А то что? – сощурилась Эльза.

- А то я найду тебя и покараю. И только попробуй затаиться или обратиться в полицию! Я жена начальника отдела сигуранцы, курирующего всю Бессарабию. Хотя у меня нет должности официальной там, но насколько я готова проникать куда угодно – ты только что убедилась. Меня очень хорошо учили… и стрелять тоже. Если попробуешь рыпнуться или подать заяву, вместо полиции к тебе придут подчинённые моего дражайшего супруга. И уж тогда, будь уверена, одними только синяками не отделаешься.

Эльза тихо затряслась, словно её колотил озноб. Она только несмело прошелестела буквально одними губами:

- С чего бы это сигуранце быть против Германии?

- С того, что мы хотим полной независимости и свободы рук.

При слове «мы» палец Анны выразительно показал куда-то вверх.

- Л-ладно, я перестану! – выкрикнула хозяйка, причём на её глазах выступили уже крупные слёзы. – Только отстань от меня! Только уходи и не возвращайся!

- Конечно, уйду. И помни, ты под полным нашим контролем. Попробуешь сунуться куда-нибудь или к твоим любезным немцам вновь обратишься, чтобы они тебя прикрыли, мы будем об этом точно знать. И о тех, кто тебе пишет, и кому пишешь ты, мы тоже прекрасно осведомлены. В том числе о неофициальной твоей почте, о писульках, которые ты можешь отправить через доверенных твоих людей. До Германии ничего не дойдёт, никакими путями не дошлёшь, ты это поняла, или ещё раз всё как следует объяснить?

«Никуда ты не сунешься, естественно. И письма более отправлять не станешь, не попробуешь поднять тревогу. Потому как я внушила тебе, чтобы ты безоговорочно во всё это верила. Верила – и никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывала. Это в самой Германии ты бы попробовала, потому что чувствовала бы за своей спиной поддержку гестаповцев. Тут их нет, что радует… Ладно, пора мне уже и на выход, а то напарник там извёлся, небось, уже, тревожится, не случилось ли что».

Когда она поделилась вкратце содержанием беседы, состоявшейся на чердаке, юный румын присвистнул:

- И что, полагаешь, она поверит в то, что ты ей залила? Что в сигуранце водятся силы, которые против союза с немцами пойдут?

- Поверит или нет, это неважно. Важно, что я оставила ложный след. И той же полиции обычной, если она туда обратится, охота всё это проверять, что ли? «Уважаемые господа из сигуранцы самой, у вас завелись, похоже, кроты, работающие против национального интереса. Не соизволите ли вы на наш запрос сообщить, кто они таковы и почему вы их сами до сих пор не разоблачили и не арестовали». Представляю, какие физиономии станут у специальных безопасников, которые получили бы запрос в таком духе от криминальной полиции!

Двадцатого же января настала очередь новой тренировки, на этот раз - повторения занятия по терморегуляции. Задача в учебнике формулировалась просто: следовало только лишь "находясь в обычной домашней одежде, не в верхней ни в коем случае, подвергнуться воздействию холода". И даже, казалось бы, всё дополнительно облегчается тем, что этот самый холод кругом везде царит. Не нужно его специально искать, забираясь в холодильник, просто выйди на улицу. Вот только - как обойти бдительных соседей, которые могут увидеть странную сцену и начать задавать вопросы. Можно, конечно, заблокировать их память, но зачем ещё и с этим хлопоты себе находить, проще же обходить ситуацию неприятную. Ага, проще... вы попробуйте мимо постоянно зырящих за всем людей проскочить, тогда и поймёте, насколько это нетривиальная задача.

Двадцать седьмого января Анна и Мирча шли уже по иной дороге, по самой обычной городской дороге, если точно. Её надёжно скрывал снег, мела позёмка, сразу почти перекрывавшая их следы, и они не могли бы рассчитывать, пожалуй, на более оптимальные условия. Правда, теперь они хотели не совершать диверсии, а заняться немного иным, более спокойным, делом, и потому не особенно тревожились бы, даже если и наследили где-то. До них дошёл слух, что один из германских предпринимателей – точнее, из австрийской зоны – приехал в Кишинёв, чтобы организовывать поставки товаров. Вишневская побывала в его конторе, выдавая себя за пробующую трудоустроиться в эту фирму. Само отделение компании выглядело очень солидно, было обставлено приличной мебелью, но не это, и не вероятные «условия труда», конечно, интересовали посетительницу. Переговорив с несколькими людьми, она заявила:

- Извините, предложенные условия мне не подходят.

На самом деле визит, конечно, был вызван только одной необходимостью – хотелось самостоятельно разобраться, будут ли происходить поставки, и если да, то кто за них отвечает. К вящей радости Анны, ментальное сканирование сотрудников показало – сюда приедет ни много ни мало ведущий специалист по закупкам в Восточной Европе. Он имеет большой опыт и налаженные связи, способен мастерски вести переговоры. «Ну мы тебе такие переговоры устроим, что небо в алмазах покажется!», злорадно думала она, идя к выходу из здания.

Было это три дня назад, когда погода стояла спокойная и небо оставалось полностью ясным. Настолько же ясным, насколько выглядели и их собственные перспективы.

Представитель компании предпочёл не снимать номер в гостинице, а взять комнату напрокат у одной из фольксдойчевских семей.

- Наверняка он хочет таким образом и благорасположение показать, и поддержать звонкой монетой местных, и к тому же – вполне возможно – промыть им мозги своей импортной дребеденью, - заключила Вишневская.

- И что же мы с ним сделаем? – дёрнувшись, как от разряда, спросил Мирча. – Это ведь просто купец, пугать таких, тем более убивать, нельзя.

- С чего ты взял? – подняла брови диверсантка. – Насмотрелась я на таких «просто торговцев»… сначала приходят они, потом появляется следом регулярная армия. Питающаяся, между прочим, той же самой пищей, которую они покупают у крестьян.

- Ну наверное всё же немецких солдат кормят собственной пищей, а всё, что здесь берут, в лавках у них продаётся.

- Это ничуть не лучше. Ты ведь понимаешь, что если обычный мирный человек получит какую-то пищу, то солдату уже можно и местное дать в большем количестве, надеюсь? А если у мирных не будет вот этих продуктов, или хотя бы какая-то заминка возникнет, тогда и войскам потяжелее придётся.

- Но горожане…

- А горожане съедят вот то же зерно и потом пойдут делать снаряды, которыми в нас стрелять будут. Или шить сапоги, чтобы солдаты в них шагали. Или ещё что-нибудь.

- Ладно, а что ты там говорила про импортную дребедень, которую он в головы засовывать хочет?

- Ну ты, наверное, слышал, что Германия обещает прийти и поставить какой-то хороший порядок?

- Мельком слышал пару раз. Ну, дадут им денег, может быть, разрешат какие-то дела вести по-особому.

- Это ты слишком мягко слышал. Недопустимо мягко! Потому что – я-то знаю на опыте, если немцы приходят куда-нибудь, они начинают обычно со сгона местных жителей. Разрешают оставаться лишь тем, кто им самим для чего-нибудь нужен, да и то, на хорошую прежнюю жизнь рассчитывать уже нельзя. Если немцу не позволяют это сделать просто так, он приходит с громом пушек и старается забрать всё нужное через силу.

- Но ведь немцы – наш союзник…

- Они союзник только СЕБЕ. – С нажимом проговорила Вишневская. И заботятся исключительно о собственном благе. Уболтать кого угодно это одно для них, а вот выполнять свои обещания и даже просто вести себя по-честному, это противно немецкой душе нынешней. Если что плохо лежит, значит, нало тащить, если не дают, нужно бить, и ещё вопить, что те, кто мешает, составляют злой заговор против немецкого народа.

- И местные немцы?

- Про всех не скажу, конечно. Но те, кто привечает гостей, кто помогает им и всячески общается, те уже бесповоротно потеряны, сомнений нет. И если они начинают уж очень сильно возникать, то тогда лучше всего их обезвредить.

- Ну почему ты такая кровожадная!!! – воскликнул Мирча.

- Заметь, речи об убийстве не было. Есть много разных способов сделать так, чтобы человек никому не вредил. Грубая сила – лишь один из них, и далеко не самый лучший. Особенно для нас сейчас, потому что не облечены мы законом и не назначены вершить правосудие. Потому, если столкнёмся с полицией, может выйти худо.

- Ну так ты вломишь и полиции даже.

- Вломлю только в том случае, если другого пути, опять же, видеть не буду. Но пока что самое лучшее вообще обходить полицию стороной, чтобы она о нас не знала, а мы могли о ней не думать в наших делах. Тогда сможем выполнить своё дело свободно, не тратя времени на борьбу ещё и с румынским государством. Я ведь, кажется, уже объясняла тебе, что не собираюсь состязаться в скорости с вражескими пулями?

- Да, помню, кивнул Мирча, поправляя заиндевевший воротник куцего пальто. – Ещё повторяла, что лучшая опасность – это та, которую предвидишь заранее и обходишь, а если вляпываешься на ровном месте и отчаянно преодолеваешь, то это не героизм, а просто дурачество поверхностное.

В центре города, где они шли, стоял холодный полуденный час, по улицам гулял пронизывающий ветер. Почти все сидели дома или в конторах, и редкий путник отваживался выйти за дверь без самой крайней необходимости. Однако же – они шли, пользуясь именно тем предположением, что навстречу никто не попадётся. Во всяком случае, так полагал сам Мирча, поэтому он с напряжением высматривал каждого, кто мог бы появиться на пути. Увидев одинокого извозчика, жавшегося к стене дома, юноша напрягся…

- Да не бойся ты так! – подбодрила его Анна Вишневская. Он ездока ждёт, а мы с тобой, раз не поедем никуда, ему вообще не интересны.

Естественно, она знала, что всё не так просто, и применила специальное средство из своего «особого арсенала». Теперь каждый, кто покажется, будет вынужден смотреть куда угодно, но только не в их сторону. Естественно, это средство имеет свои ограничения – если начать бегать и кричать, шуметь, тем более стрелять, вся атмосфера невидимости рассеется напрочь. Но если идти спокойно, шагом, можно незамеченными выскользнуть даже из полностью враждебного места… очень полезная штука.

Коммерсант в это время, как полагала диверсантка, просматривает письма, читает газеты или же знакомится с документами своей фирмы и контрагентов. Ей была прекрасно известна эта манера ещё по своему миру, когда вынужденный простой сковывает дела, однако в этот раз подобное ожидание оказалось опровергнуто, и им предстояло в этом вскоре убедиться.

Глава 20

В массивную дверь было врезано несколько мощных даже на вид замков. Поневоле пришедшая посмотрела на них с уважением – несмотря на собственную силу, выломать подобную преграду оказалось бы весьма трудным делом, и уж во всяком случае, за это время сюда успела бы примчаться полиция. То, что в доме есть телефон, не вызывало сомнения; впрочем, вламываться насильно в её планы отнюдь и не входило, вообще-то, зачем так делать, если можно войти спокойно. Собаки почему-то не было, хотя привязь для неё находилась на обычном месте, и потому они сразу же двинулись к двери. Открыл им затурканный слуга – видимо, у коммерсанта немало имелось дел в последнее время, и он яростно гонял своих помощников. Естественно, такая метода ничуть не импонировала Вишневской, однако высказываться вслух она отнюдь не собиралась.

- Кто вы такие?

- Мы пришли узнать, может ли господин принять нас на работу?

- Хорошо, сейчас я о вас спрошу.

Так как делец находился в прекрасном расположении духа, а в его переговорах с местным партнёром наступила пауза – почему бы и не принять попросивших об аудиенции? Слугу он, почему-то, сам не понимая причины, вдруг решил отпустить, и даже сказал:

- Запрись в своей комнате и не выходи в ближайшие три часа.

Помощник, потирая осоловелые от постоянного напряжения глаза, поплёлся в свою каморку – возможность хорошо выспаться выпадала ему не слишком часто, особенно среди дня. А сам коммерсант просто поговорил с потенциальными кандидатами на устройство в филиал своей фирмы. Юношу, который стоял точно напротив него, он взял в качестве курьера, хотя обычно поручал найм своим заместителям и другим сотрудникам. Девушке же, владевшей, как оказалось, и немецким, и румынским языком, предложена была иная вакантная должность – штатного переводчика. Вообще, в фирме такой был, однако же он вдруг свалился некоторое время назад с тяжёлым заболеванием, и медики, увы, давали неутешительный прогноз. Даже если он выздоровеет, то по всей видимости останется глубоким инвалидом.

Когда они вышли, Мирча тихо спросил у Анны:

- Значит, мы всё-таки не будем его убивать.

- Нет. Мы будем тут – собирать сведения, и прежде всего о том, в какие конкретно места отправляется продовольствие, в каком количестве, сколько за это платят. Позже такие данные очень пригодятся. Передадим их тем, кто так или иначе противостоит германской военной машине. Да, и в противоборствующих ей державах не всё так уж благополучно, однако надо же что-то делать и с чего-то начинать?

- А как же твоё ателье? Тебе же вроде понравилось там работать, так почему бы просто не продолжить?

- Оно уже почти загнулось, соперник давит ценой и скоро возьмёт всё в свои руки. Работать на того хозяина у меня нет ни малейшего желания. Это просто румын, который ручкается с немцами и сюсюкает с ними. Самих немцев я ненавижу люто, но вот тех, кто с ними лебезит и всячески рассыпается в уверениях своей преданности и ценности – попросту презираю.

- А ты справишься теперь?

- Не бойся, всё продумано и подготовлено. Справлюсь, без всяких сомнений.

«Хотя странно думать, что для меня скрежет пишущей машинки становится столь же привычен понемногу, как лязг затвора. Но ничего, это обычное дело, надо просто притереться и смотреть на жизнь шире. Тогда постепенно она и наладится».

Двадцатого февраля сорокового года Анна Вишневская шагала уже по улице вполне уверенно. Теперь у неё имелся стабильный доход, а самое главное – должность, которая позволяла выведывать важные сведения. Ну, относительно важные, которые могли бы пригодиться противникам Германии. Только вчера у неё состоялась встреча с британским представителем, вернее сказать, «коллегой», а сегодня Марек (тщательно проинструктированный и контролируемый ею на расстоянии) передал бумаги уже дипломатам советским, точнее, не дипломатам, а… ну вы поняли. При этом в очередной раз было использовано то самое средство для отвлечения внимания, хотя это и казалось крайне рискованным.

- Если пользоваться подобным решением постоянно, думала Вишневская, то легко будет засветить его и попасть под удар. Несомненно, как только об этом способе подавления слежки узнают спецслужбы противника, они начнут искать средства противодействия, и – не менее ясно – найдут его. Потому что даже в моём мире уже знают парочку способов, причём без всякой магической составляющей. Каковы они, даже мне неизвестно, но факт в том, что они есть и активно применяются контрразведчиками. Если поставить задачу тем же немецким или иным специалистам, они всё смогут разработать, причём быстро.

Но сейчас пришло время для совсем иной операции, не разведывательной, а чисто диверсионной, всё как ей нравилось. Сильных морозов в это время уже не было, при этом дороги всё ещё оставались скованы ледяной коркой. Даже несмотря на весьма напрягающий ветер, дувший с Днестра, отказываться от дела они не стали. Встретиться уговорились в тихой рощице на окраине города, куда никто почти не ходил – потому что делать там зимой почти нечего было. Новой целью Анна избрала склад, используемый германскими торговцами для доставки различных грузов; может быть, столкнувшись с перебоями поставок, местные покупатели предпочтут хотя бы иных поставщиков, думала она. В крайнем же случае, если вновь закажут у немцев, те хотя бы получат убытки.

Некоторое время назад диверсантка уже осторожно «прощупала» ситуацию на складе, поговорив с его работниками, возвращавшимися домой. Выяснилось, что там лежат сельскохозяйственные инструменты, текстиль и удобрения. На входе – один ночной сторож с охотничьим ружьём, есть телефонная линия, по которой сторож или иной сотрудник должен в случае чего позвонить жандармам. Этот момент особенно порадовал её, ведь могло оказаться куда хуже иной раз. Вспомнились былые свои диверсии… эх, славные деньки, конечно, случались! Но тогда на каждом более-менее значимом складе стояла рация, причём не у входа, и даже не в кабинетах начальников отнюдь. Обычно её располагали где-нибудь в неприметном месте, и потом в случае какой-либо тревоги, даже подозрения – делался вызов, и на поддержку атакуемым уже мчалось серьёзное подкрепление. Однажды их группа не успела, и пришлось вступить в бой с таким отрядом подмоги, имевшим даже лёгкую бронемашину… тогда они потеряли двоих, и каким-то чудом только и убитых вытащили, и сами убрались с вражеской территории прежде, нежели капкан захлопнулся.

Незадолго до того как войти внутрь, они вновь разделились. Вишневская направилась ко входу на территорию, где был расположен собачий вольер, чтобы четвероногие стражи оказались на время успокоены и не подняли бы тревоги. Мирча же должен был перерезать телефонный провод. Спустя пару минут оба лазутчика уже встретились на территории объекта и начали действовать; Анна ментально «оглушила» сторожа, заставив того ещё отойти в сравнительно безопасное место – потому что воевать собиралась против немецкого имущества, а не против местных жителей.

Далее оставалось лишь действовать как можно быстрее, пока их никто внезапно не застигнул за очередным неблаговидным, с точки зрения хозяев, занятиям… Диверсантка извлекла из своего заплечного мешка пару бутылок импровизированной зажигательной смеси и немного пакли. Полив главный проход между стеллажами, она чиркнула спичкой и сразу кинула её на пол. После этого оставалось лишь сразу уйти, не дожидаясь, пока примчится полиция, прибудут пожарные или ещё кто-нибудь, кто может попытаться им помешать.

- А эту разбитую бутылку и окурок румынской сигареты я оставлю вот здесь, - подумала она, наклоняясь над старым пнём примерно в полусотне метров от склада. Пусть думают о том, что это просто бродяги залезли и невзначай подожгли, да и скрылись потом. Пусть тратят зря силы на поиск и допрос бездомных.

Город ещё почти полностью спал – лишь в очень редких окнах в два часа ночи горел свет. Двое, не слушая хруста снега под ногами, а ловя каждый подозрительный звук, который мог бы говорить о начавшейся погоне, быстро шли вперёд по улицам. Не бежали – ещё не хватало переполошить кишинёвскую окраину среди ночи, или нарваться на неожиданного свидетеля. Анна оглянулась, когда они отошли примерно на три четверти километра: вдалеке уже виднелось зарево, видимо, начали загораться бочки и ящики с удобрениями. Значит, всё сделано правильно, склад горит, вскоре начнётся паника, беготня, примчится пожарная команда. Возможно, уже трезвонят телефоны в пожарной части, ведь такое пламя видно на большом расстоянии. Остаётся надеяться, что их нехитрый приём «перевода стрелок» сработает, и полиция действительно начнёт разыскивать всяческих бродяг. Чем добросовестнее они закопаются в это занятие, тем лучше выйдет теперь.

А пока что - вновь пора идти на тренировку, теперь Зосю и Марека следует обучать искусству отводить глаза. Простейшая диверсионная методика как раз: идёшь по улице, и никто не смотрит именно на тебя. Вернее, простейшая-то она простейшая, но вот состоит сразу из трёх ключевых моментов - нужно и собственное внимание концентрировать, и фоном тщательно управлять, и гибко переключаться, чтобы влиять на психику то одного, то другого прохожего. Делать подобное упражнение лучше всего на улице, и потому-то они и шли заниматься в город вечером. Лавки уже начинали закрываться, однако некоторые конторы ещё работали, даже допоздна. С замиранием сердца Анна Вишневская смотрела, как её приёмыши входят в отделение крупного банка, затем шагнула следом за ними, внимательно контролируя обстановку. Так... вот они немного не доработали, и кассир, кажется, вот-вот взглянет на них. Немного помочь - незаметно для самих Зоси и Марека, пусть думают, что всё прошло отлично. Потом - разобрать всю эту ситуацию и отработать более тщательно элемент, который не даётся, на котором они едва не погорели.

Интерлюдия. Совещание полицейских двадцать третьего февраля сорокового года.

- Мне кажется, что за этим всё же стоят диверсанты. Ведь наши неприятные соседи спят и видят, как бы испортить наши отношения с Германией. Да и подорвать наши собственные силы им вполне выгодно. Сгоревшие удобрения сразу уменьшат урожай в ближайшем же сезоне, следовательно, мы сможем чуть меньше отправить на экспорт. А повреждённый огнём сельхозинструмент? Это тоже прямой удар по благосостоянию наших фермеров.

- Не нужно искать некие загадочные и коварные силы там, где их и близко нет. Сейчас мы уже выяснили, что нужно разыскивать бродяг, которые разгуливают свободно и не дают нашим людям спать спокойно. Сначала из-за них склад выгорел, а завтра что будет? Они заберутся в жилой дом, подпалят его, и тогда уже без жертв не обойдётся? Вы считаете, что это вообще нормально, если такое случается?

- И всё-таки, совсем сбрасывать со счетов внешний фактор не стоит. Немецкие коммерсанты мне жаловались и на другие случаи, которые смахивают на диверсии. Например, в одном из строящихся зданий внезапно и без всякой явной причины загорелась как-то крыша. В другом месте кто-то выпустил лошадей, купленных немецкими заказчиками, и они разбежались из конюшни по округе. Ловить их пришлось целых два дня, и то двоих так и не отыскали, видимо, забрали их местные жители и не отдают.

- Ну, при общей скудости наших поселян неудивительно, что они смотрят на любую лошадь с вожделением. Пусть владельцы подадут объявление в газеты о том, что готовы выплатить небольшое вознаграждение нашедшим.

- Это не оправдание. И в любом случае, будь то бродяги или кто-нибудь другой, более зловещий, нам надо усилить меры предосторожности. Пусть ваши подчинённые ещё раз поспрашивают, не видели ли кого-то подозрительного поблизости, не интересовался ли кто-то распорядком охраны складов и графиком перевозок. Особое внимание обращайте на всех, кто прибыл в последнюю пару месяцев, или приехал в наш город, а потом объявил о потере документов.

- И таких может оказаться не так уж и мало. Потому как сейчас времена неспокойные, и лишившихся документов при различных неурядицах найти не составляет труда. Я только за минувшую неделю о трёх таких новых случаях слышал. Прибывают переселенцы вынужденные, а у самих имущества шиш да полшиша. Посудите сами, когда бежишь от грозной опасности, что первым хватать станешь, продукты, деньги да одежду или паспорта да страховые полисы?

- И всё-таки я просил бы обратить ваше особое внимание на таких людей. Да, мне понятно, что далеко не все из них злоумышленники, а большинство так и вовсе приличные. Но именно поэтому необходимо разбираться в каждом случае. Начните даже конкретно с тех, о которых слышали, раз о них говорят ваши коллеги, значит, нутром чуют какое-то двойное дно.

В этот момент на столе начальника полиции зазвонил телефон. Взяв трубку, он подтянулся и слушал собеседника, периодически поддакивая ему по уставу. Наконец, когда беседа завершилась, начальник обратился к своим подчинённым:

- Послезавтра в город приезжает сам король. Он решил устроить смотр войск и заодно смотр нашего полицейского, так сказать, гарнизона. Я надеюсь, что к тому времени вы найдёте тех бродяг, которые устроили недавние поджоги. Или, хотя бы, добьётесь, чтобы уже не происходило новых огненных преступлений. О диверсантах я слышать не желаю категорически, если у вас не будет неопровержимых доказательств, конечно. Когда такие факты появятся, я с удовольствием передам дело в подразделения сигуранцы, чтобы уже они мучались и гонялись за неведомыми призраками. Министр, кстати, мне на это и намекнул: пусть немецкие гости ничего не знают о ваших подозрениях, пусть думают, что это просто какой-то мелкоуголовный элемент шалит.

Шестого марта сорокового года в той конторе, где работала Анна Вишневская, на её стол положили новый документ – теперь своеобразный меморандум о ближайших намерениях для поставщиков. Переводя его на румынский, она немного озадачилась содержанием. «Выходит, теперь будут закупать товары только в краткосрочных контрактах, с условием доставки груза в течение одной недели максимум. Предпочтение вообще планируют отдавать сделкам, по которым отгрузку согласуют в течение трёх дней. Видимо, положение Румынии неустойчиво, раз опасаются заказывать по-крупному и надолго. Или нашли каких-то иных поставщиков? Или готовятся к скорому вторжению уже даже и сюда, на территорию формального союзника своего? Или же – знают что-то такое в главной конторе в Мюнхене, о чём здесь ещё не говорят открыто? Вполне вероятно, ведь я не могу знать решительно всех потаённых пружин и подлинных мотивов».

Конкретного ответа у неё не было тогда и не появилось потом. Зато оставалось ясное понимание: даже теперь, когда немцы торопятся и шустрят, причинять им вред всё равно необходимо. Даже не так – именно в эти дни, когда что-то готовится, надо всячески мешать вывозу продовольствия и других товаров, которые могли бы дополнительно усилить райх и помочь его солдатне. Да, это сложно и рискованно, но… что ж поделаешь, если другого пути просто нет? Свернуть с начатой дороги не позволяют ни долг, ни совесть.

И ещё она старательно просматривала всякий раз, как всегда, договоры и дополнительные соглашения с поставщиками, переписку с мюнхенским центром, бухгалтерскую документацию. Формально это не было обязанностью переводчика, но теперь, когда немалая часть этих документов вывозилась, требовалось провести экспертизу ценности, так сказать. И на вопрос, почему проявляет такой интерес к этим бумагам, Анна Вишневская отвечала вполне спокойно:

- Пытаюсь запомнить кое-какие сведения, которые могут пригодиться при последующих консультациях. Мы же ведь переговоры всё равно ещё ведём, несмотря на перевозку части документов в Германию. Значит, нужно представлять ряд деталей, чтобы понимать всю обстановку и правильно переводить, а заодно поправлять ошибки. Если кто-то неправильно цифру напишет или неверный приказ потом составит, из этого могут большие убытки выйти.

Для начальников и коллег такие оправдашки сошли, они ведь и сами старадись изучить побольше сведений, чтобы продуктивнее выполнять свои обязанности. Естественно, это было лукавство: она сохраняла сразу всю эту информацию, а потом, в свободное время, вела записи и отправляла эти сведения, когда подворачивался случай, иностранным спецслужбам. А то, что ради экономии сил и скорейшего отъезда они позволяют сравнительно недавно нанятой сотруднице прикасаться к ключевым коммерческим сведениям – уже их промах. Поправить-то некому, да и незачем – владельцы и высшие начальники один за другим укатывают в райх, всё, что их беспокоит, это чтобы их же собственные вещи оказались упакованы как следует и отправлены вовремя по указанному адресу. А фирма – с неё не убудет, тем более, основные работы и проекты уже точно перенесены в саму Германию, вот там и станем разбираться. Простая, понятная и совершенно ущербная логика.

Переводчица думала злорадно о подобных мнениях других людей, и готовила регулярно новые и новые порции документов для передачи недоброжелателям официального Берлина. Но и на этом она не ограничивалась, стараясь поскорее причинить ненавистным ей людям и силам максимально возможный ущерб...

Одиннадцатого апреля сорокового года по Кишинёву ехал грузовик, который должен был отправиться вскоре в Аугсбург. Собственно, оттуда его и пригнали, чтобы забрать принадлежащее акционерному обществу имущество со склада. Водитель-экспедитор подал заведующему накладную, тот просмотрел её и пошёл вместе с двумя кладовщиками искать и комплектовать груз. Вернулись они вскоре, уже озадаченные, если не сказать – растерянные донельзя, поскольку не понимали сами до конца, что конкретно происходит.

- Два ящика с электромоторами пропали. Не хватает также трёх мотков медной проволоки и нескольких десятков подшипников для сельхозтехники.

- И что мне с этим делать? – окрысился водитель.

- Давайте вызовем полицию и составим акт.

Однако и вмешательство полицейских особо не помогло. Найти пропавшие вещи или хотя бы отыскать ниточку, которая вела бы к таинственным злоумышленникам, не удалось. Механика же произошедшего оказалась очень простой и изящной. Анна Вишневская, сфабриковав пропуск на склад, забирала оттуда понемногу то одно, то другое, всякий раз оговариваясь тем, что «это необходимо для нужд предприятия». Действовать, естественно, приходилось не в своём настоящем облике, а под видом того или иного сотрудника компании, которому непосредственно могли бы понадобиться эти предметы. Естественно, она всякий раз внушала, чтобы никаких документов на отпуск не оформляли, хотя думали бы, что они полностью подготовлены: лучше поставить сыщиков перед полностью неопределённым следом, нежели давать им какую бы то ни было ниточку, подставляя кого-то конкретно. Пусть подозревают вообще ВСЕХ, пусть дезорганизуют работу по-максимуму, думая, кто бы мог оказаться виновным. Каждая минута, которую работнички эти проведут на допросах, на разбирательствах в кабинете своего начальника, играет против них и против этой их «великой Германии».

И что самое характерное, в тайном убежище, о котором знала лишь она лично – даже Мирчу посвящать не стала – хранились не только электромоторы, проволока и подшипники. Там же лежали несколько десятков лампочек, которые по документам числились как «разбитые при транспортировке и хранении». Было там штук пять станочных резцов, с помощью которых должны были чинить технику – их пометили как пришедшие бракованными. Десятка три абразивных кругов по бумагам компании значились уже пришедшими в негодность.

В газетах переводчица регулярно читала бодрые статьи об укреплении обороны. В частности, в заметке от пятнадцатого апреля ей подвернулось упоминание про новые учения кавалеристов. Те, как заявлял журналист, «находятся в прекрасной форме, хорошо сплочены, и, как показали недавние манёвры, готовы давать решительный отпор любому врагу». С понятным подтекстом: пусть трепещет кто угодно, мы сможем драться стойко. Не думайте, подданные его величества, хоть как-то осуждать такую армию и её командиров, сами себя на посмешище выставите. У нас силища неимоверная, это всякий школьник и любая домохозяйка знает, а кто против, так те трусы примитивные или вообще прямые агенты врага. Хватайте таких, заламывайте им руки и тащите в сигуранцу, там из этих людишек всю их нелояльную дурь моментально уберут.

- Какие смелые, однако, - прокомментировала она про себя. Готовы, значит, воевать абсолютно с кем угодно, и даже не просто воевать, а побеждать? Ну-ну, посмотрим, насколько вас хватит в случае реального боя. Впрочем, что-то мне подсказывает, что никакого боя не будет вообще, вы просто уйдёте, когда вам прикажут. Несмотря на все ваши учения и красочные репортажи.

И действительно, слухи по Кишинёву носились уже вовсю. Как ни старались сотрудники немецких фирм прикрыть свои приготовления, но то, что теперь они работали лишь по краткосрочным контрактам, прямо выпирало перед любым человеком, который хоть немного вдумывался в ситуацию. Значит, не надеются долгое время устойчиво снабжаться, а стараются поскорее снять сливки и подготовиться к уходу.

Более того, уезжали теперь не только подданные фюрера германской нации, но и некоторые румыны. Вот и семья одного из офицеров сухопутных войск страны двадцать первого апреля стояла на перроне и ожидала отправления поезда, идущего в Бухарест. Они напряжённо беседовали между собой.

- Что же теперь будет?

- Не знаю. Вообще ничего не ясно даже в самом ближайшем будущем. А кстати, вы нашли перед отъездом те самые отрезы ткани, которые искали?

- Нет, не нашли. Как сквозь землю просыпались, что ли!

Глава 21

Вишневская вернулась всё же на своё рабочее место – долгих отлучек хозяева не жаловали, зато тех, кто корпел над документами, поощряли. Что ж, значит, и ей пора покорпеть, но не только, и главное, не столько в их интересах. Пусть думают, что всё идёт так, как они и рассчитывали. Пусть гордятся тому, как успешно завершают дела… и даже не подозревают, почему часть своих замыслов не могут осуществить как следует.

Так-с, что тут у нас? Отлично, два вагона с имуществом будут отправлены на склад в Плоешти. Эту цифру – и общий список отправляемого имущества уже голова «сфотографировала». Значит, вскоре пойдёт записка с ними – туда, куда надо, вернее, в тайник для связи с иностранной разведкой. Пусть там получат эти сведения и покумекают, что и как сделать, чтобы эта перевозка поперёк горла румынам да немцам вышла.

Двадцать девятого апреля сорокового года она шла по улице, и смотрела по сторонам; перемены обескураживали, однако же и внушали некоторую надежду. Как всегда с приходом весны настроение поднялось, и его улучшению способствовала ещё и растерянность полицейских, не знавших, что предпринять. Хотя патрули усилили, а у одного был даже броневик, полное непонимание того, что же делать, буквально сквозило в их выражениях лиц, в манере двигаться и прочем. Даже то, как на эту самую полицию смотрели горожане – уже не как на властителей положения, а как на пусть серьёзных, но временных тут людей, говорило внимательному взгляду о многом.

Появились сообщения о «дополнительных мерах безопасности на границе». Заметка о том оказалась короткой, но вынесенной на первую полосу ежедневной газеты.

- Что ж, значит, ситуация окончательно выходит из-под контроля Бухареста. Там пытаются компенсировать слабость своей позиции яркими жестами. Это мне уже прекрасно знакомо по той же чехословацкой политике. Но, раз назревающие события неизбежны, значит, нужно ими воспользоваться. Скорейшее уничтожение райха может быть достигнуто лишь за счёт усиления его противников. А это всё имущество, которое удастся сберечь, поможет наносить вред немецкой шайке.

Склад фирмы – это было хорошо заметно даже по накладным – стремительно пустел. Оттуда старались выдернуть буквально всё, что могло бы хоть как-то пригодиться в дальнейшем. Это, конечно, Анне не нравилось категорически, и если бы была возможность, она забирала бы намного больше вещей. Но постоянно носить их туда-сюда нереально, да и ёмкость тайника ограничена, хотя поначалу он и казался довольно большим. Тем не менее, раз какие-то предметы нельзя забрать с собой, можно их ломать. Например, один из сотрудников решает забрать с собой граммофон? Отлично, когда приедет домой в свою Германию и распакует, то обнаружит, что устройство полностью выведено из строя. Мелочь, а приятно, и главное – придётся ему бегать и покупать новый граммофон.

Другой сотрудник решил вывезти элитный шкаф. Из морёного дуба, сделанный чуть ли не больше ста лет назад, со вставленным в него изящным зеркалом. Изделие ручной работы, кстати, в старые времена отправленное сюда из Германии. Владелец истово уверял, что таким образом гарантирует сохранение справедливости. Мол, не достанется одна из ценнейших вещей, которую сделали руки немецких мастеров, тем, кто совсем не готов прислуживать немцам. Остальные слушали эти речи с благосклонными улыбками, потому как понимали – начальство бдит. Стоит проявить малейшую нелояльность по отношению к райху, и тебя сразу возьмут на карандаш: приедешь обратно домой, а там с тобой уже есть кому поговорить, и, понятное дело, не о луговых цветах, а о вещах гораздо более серьёзных.

Анна тоже вынужденно улыбалась и поддакивала, но внутри бурлила уже магма негодования. «Я тебе покажу такой шкаф! Я тебе устрою торжество арийских мастеров!». Напроситься посмотреть на чудесную вещь не составило труда, хозяин и сам расцвёл, когда понял, насколько его имущество интересно людям. Однако же шла туда Вишневская не для простого осмотра, она твёрдо вознамерилась сокрушить и уничтожить этот антиквариат, причём так, чтобы и сам хозяин ничего не заподозрил, даже находясь буквально в двух шагах. Вот, например, взялся он показывать, что зеркало очень прелестное, что оно обрамлено рамой из ливанского кедра. Анна слегка погладила эту раму… вернее, со стороны казалось, что слегка погладила. В действительности – надавила пальцами особым образом со всей силы. Дерево пока остаётся целым, но постепенно начнёт расшатываться, особенно при перевозке в вагоне или грузовике. «Надеюсь, потрясётся оно достаточно, чтобы стекло хуже держалось в раме, но не слишком, чтобы вывалиться в пути. Тогда хряпнется дома об пол, вот потеха-то наступит! Эти олухи верят искренне, что битое зеркало – это семь лет несчастий, так пусть поволнуются хорошенько. А если кто-то порежется, и вовсе замечательно выйдет».

От этих мыслей она как-то совершенно незаметно перешла уже к составлению нового плана тренировок с детьми. Теперь становилось понятно, что первоначальный замысел придётся корректировать, что рекомендации учебников - даже самых хорошо составленных - уже не пригодны в новой обстановке. Необходимо больше делать упор на качество самоконтроля, не форсируя развитие ментальных навыков. Если пользоваться ими бездумно, можно наломать дров. Всё это требовало, конечно, продумывания новой схемы в деталях.

В первые майские дни бегство только набирало обороты, даже те, кто прежде отмахивались от слухов, теперь расклеивали объявления на стенах или даже стояли на базаре, пробуя распродать оставляемое имущество за бесценок. Один из водителей, ещё остававшийся при их конторе, радостно сообщил, что приобрел за ничтожную цену пару примусов и несколько мешков муки.

- Зачем тебе столько? – удивилась Вишневская, не замечавшая прежде за этим человеком особой склонности к кулинарным излишествам.

- Так в райхе продам, в смысле, сменяю на что-нибудь более полезное. Все так делают, даже лица высокопоставленные.

«Ну я тебе такой бартер устрою, что мало не покажется», подумала она. И, за пару часов до его отъезда, четвёртого мая, пробралась в дом и испортила эти вещи незаметно. Примусы просто повредила с помощью захваченных с собой слесарных инструментов, а в мешки с мукой вылила по бутылке воды, перемешанной с глиной. Расчёт был нехитр: если это обнаружится позже, не станет же шофёр возвращаться из-за такой ерунды и пробовать выяснять, кто ему навредил, а если выявится сразу, отложить отъезд он тоже не сумеет, иначе опоздает на пароход в Стамбул, откуда ему кружным путём и предстоит добираться до немецких земель.

Одной этой потерей дело, впрочем, и ограничилось. Всё-таки слишком много всего сразу повреждать не было времени, велик был риск попасться или оставить какие-нибудь явные улики. Вдруг всё ж таки немец отложит отъезд и потребует от полицейских разобраться с неведомыми обидчиками. А так хотелось порвать документы, порезать одежду! Буквально руки начинали зудеть при одной мысли о таком способе возмездия.

Но пока что приходилось сдерживать себя, и «оторваться» получалось только на других, брошенных на произвол судьбы, домах. Оттуда уже открыто, почти не таясь, тащили всё, что прежние хозяева или арендаторы не успели либо не пожелали забрать с собой, и полицейские старательно делали вид, что этого не замечают. Потому как отчётливо понимали: скоро из министерства внутренних дел им дадут приказ самим уходить, следовательно, если не происходит какого-то прямо лютого смертоубийства, то можно смело игнорировать всё происходящее. Себя же диверсантка успокаивала одним простым соображением: самое главное не попадаться никому. Ведь если попадёшься, то о продолжении своих нападений нечего и думать. А до самых главных прожор нельзя и дотянуться даже, потому что у них всё под охраной и контролем, все дела проворачиваются с помощью десятков бдительных слуг, которые только ждут случая заслужить благосклонность хозяина. Более того, в таких местах всё вывозится заранее по списку, и даже если бросают дорогой особняк где-то, то теперь по его комнатам только гуляет ветер. Или же – имущество передано доверенным румынским лицам, причём по такой схеме, чтобы не ушло в чужие руки.

На рынках тоже торг стал необыкновенно бойким, и не оттого, что экономическая жизнь оживилась; просто отъезжающие старались обзавестись всем, что могло бы им пригодиться поначалу в остальной Румынии или в райхе. Оттого цены на всё начали бурно расти, словно молодая трава, которая также в это время года, кстати, поднималась очень даже бурно и бодро. Мирча несколько раз по её поручению побывал на кишинёвском вокзале, и в конце концов сообщил:

- Народу там тьма-тьмущая! Все вагоны осаждают так, словно спасаются от гибели и боятся не успеть.

В конторе, кроме них, оставались считанные единицы служащих. Да и те по большому счёту не должны были задержаться дольше чем ещё на пару дней. На календаре стояло седьмого мая сорокового, и обстановка в мире продолжала ухудшаться, что наглядно показывало: Германия не отступится со своего воинственного пути, как сильно её не уговаривай и не улещивай. Слишком принципиально для неё стоит вопрос, и чрезвычайно сложно предположить, что она так просто отступится от принятого направления.

И вот на следующий день, восьмого мая, Анну Вишневскую сократили без выходного пособия. Просто начальник поставил перед фактом – филиал закрывается и не возобновит работу в обозримом будущем.

- Правда, мы обязательно постараемся вернуться всё же.

«А я постараюсь вас не пустить», про себя подумала она, ответив при этом:

- Благодарю вас, шеф, за все заботы.

«Чтоб ты провалился. И желательно не просто под землю, а в самое противное и вонючее болото, какое только существует. Не только в твоей позорной Гермашке, но и вообще на целой планете».

Жить теперь предстояло на сбережения практически, да ещё на редкие доходы от случайных работ, которые выпадали теперь. Однако же диверсантка не сомневалась: ей удастся продержаться до того момента, пока не появится хоть какая-то определённость в предстоящих делах. И, хотя прежняя «её» фирма уже свернула работу, другие немецкие конторы только готовились к этому, завершая дела. Можно было теперь спокойно заняться и ими, чтобы причинить дополнительный вред.

В одном из домов, расположенных неподалёку от бывшего места работы Вишневской, располагался филиал крупного поставщика электрического и энергетического оборудования. Там, в обставленных подчёркнуто дорогой мебелью комнатах, уже не заключали теперь сделки на отправку в Бессарабию счётчиков, электромоторов и тому подобных штук; однако часть созданных складских запасов распродавали, основной же их объём – готовили к вывозу. Прогуляться рядом с этой организацией и просканировать проходившего мимо сотрудника, чтобы узнать, когда же запланирована погрузка, не составило никакого труда. Точно так же выяснилось и точное местонахождение склада.

Поскольку там уже почти не оставалось сколько-то существенных материальных ценностей, то дневного сторожа не было, считалось, видимо, что и присутствующих двух сотрудников вполне хватит, чтобы гарантировать полную безопасность. Механики в это самое время попросту разбирали оборудование на части и упаковывали его в коробки и ящики. В окне здания мелькала одинокая фигура в костюме – наверное, бедолага-администратор все ещё готовил самые последние контракты и сделки, или же бухгалтер старательно подводил баланс, прежде чем отрапортовать начальству, что всё готово и можно смело уезжать.

Отираться слишком долго возле организации было нельзя, потому что попасться в руки румынских полицейских в самый последний, самый решающий момент оказалось бы невероятно обидно, а применять против обычных полицейских отводящую взгляд маскировку не хотелось. Значит, нужно улучить момент, когда рядом никого почти не будет… И надеяться на то, что до вечера не вывезут всё же это оборудование… Так почти и оказалось, вернее, с той поправкой, что пришедший в обед грузовик забрал ряд основных деталей. Оставшуюся часть комплектующих могли отправить в любой момент, и потому Анна и Мирча наведались на этот же склад вечером. Там, в приземистом кирпичном сарае, как оказалось, лежат ещё немало заготовленных вещей, но взять с собой все из них и даже большинство не удалось, хотя они очень стремились к этому, и даже рискнули вернуться вновь, чтобы забрать пару валов и полдюжины редукторов, усыпив сторожа. Основной же «добычей» этого дня стали несколько мешков с шестернями, болтами и гайками.

- А как у вас обычно забирали бы такой груз? – вытирая пот, поинтересовался Мирча.

- Пригнали бы две роты специальных солдат, одна таскала бы, другая прикрывала. А если серьёзно, то использовали бы грузовик, отправив на нём группу из трёх человек – один боец караулит вход, чтобы никто посторонний незаметно не вошёл, два других таскают имущество и кладут в кузов. Но это – только в боевых условиях, конечно, в мирное время даже спецгруппы такого проворачивать бы не стали, ибо слишком рискованно и трудоёмко. Это у нас с тобой выхода нет и есть цель как можно больше ослабить проклятую державу.

- Ну, сейчас никто ради нас ни грузовика, ни даже самой завалящей легковой машины или мотоцикла не пришлёт, - рассудительно отметил юноша.

- Отлично, что ты это понимаешь. А теперь пора заняться более серьёзным делом, подготовкой. Точнее, не прямо сейчас, а завтра. Тебе, Мирча, надобно отдохнуть, но чтобы потом сразу занялся как следует физическим развитием.

- А что с моим развитием не так? – слегка обиделся даже он. – Неужели я сегодня плохо грузы таскал.

- Да нет, совсем даже не плохо… Однако же мог бы сделать то же самое и с меньшим гораздо надрывом. Если бы потренировался заранее и улучшил, укрепил свою мускулатуру. Потеть тогда точно не пришлось бы, и отдыхать долго тоже не понадобится. Всё в твоих руках… и ногах… была бы только воля.

- Ну, воля не только от меня зависит, ведь много приходится очень работать на ферме. Именно потому я и жилистый такой, иначе бы не выдюжил, - не удержался от толики хвастовства молодой человек.

- Это, конечно, прекрасно, что мускулы от работы крепнут. Кажется тебе даже, что ничего больше не нужно, и что ты можешь спокойно себе работать и не тренироваться. И, сверх всего, возможно мыслишь так – что я просто из вредности тебя гоню.

- Ну-у-у… слегка замялся он.

- Не надо экивоков, я не обижаюсь. И прекрасно знаю, что множество людей точно так и думает – зачем мне, мол, гимнастика, если я и так по жизни упахиваюсь до чёртиков? А того не понимают при этом, что работа нагружает всё одни мышцы только, а упражнения делают нагрузку на разные мускулы. То есть одну часть ты перетруждаешь, а другая у тебя, скажем, при рытье земли или переноске тяжестей слабо занята оказывается. По науке так выходит, а она, братец, штука суровая и точная.

- А нам об этом всём и не рассказывает никто, - спокойным, хотя и малость дрогнувшим голосом, отметил Мирча.

- Так у вас со школами всё печально обстоит, вот и не рассказывают. Бухарест в чёрном теле Бессарабию держит, как я посмотрю. Уж на что плохи дела учебные были на окраине Варшавы, где мне как-то жить довелось, так и там такого лютого мрака не случалось, всё ж таки о своих, полноценных жителях заботились. Вот в окрестностях Белостока, там да, там тоже скверно относятся к местным и всячески экономят на их нуждах.

- А я думал, по всей Румынии так.

- Вряд ли, ведь в королевстве есть и очень даже неплохие школы, университеты. И начальники румынские кто там учится, а кто даже и за рубежом, так что о себе любимых они не забывают. Это вы тут для них отбросы непонятно чего.

- А что, бывает иначе?

- Бывает, конечно. Там, где думают не только о сиюминутном набивании своего кармана и тщеславном могуществе, но и хоть о чём-то ином, о том, что будет спустя десять, двадцать лет.

- А почему же в Бухаресте и Варшаве это безразлично?

- Потому что там всё сплошь подчинено одной мысли: как бы поскорее урвать себе выгоду и бежать.

Глава 22

Двадцать четвёртого мая, выслушав очередную краткую сводку новостей по радио, Анна в очередной раз с тоской взглянула на карту континента, которая висела у неё дома на стене. Стало ясно, что даже и Франция не в силах остановить немецкий порыв, более того, она оказывается решительно разбита. Когда Мирча услышал об этом, он поначалу удивился:

- Но ведь у французов ещё полно земли, за которую можно драться, и наверняка есть немало войска, которое пока не успело вступить в бой. Почему же они отступают вместо того чтобы упереться и давать отпор? Однажды у них это получилось, почему они не вдохновляются хотя бы былым собственным же примером?

- Потому, полагаю, что всё уже предрешено. Французские начальники, и военные, и гражданские, не хотят решительной войны. Они желали бы договориться с Берлином о совместных действиях скорее, а коль это невозможно, то попросту капитулировать и стать частями немецкой завоевательной машины.

- Но почему этот настолько гордый и своенравный народ решил терпеть такое отношение к себе, почему он не желает сохранять собственное государство, а стремится стать всего лишь орудием в чуждых руках?

- Потому что там не считают эти руки такими уж чуждыми. Скорее наоборот, именно нынешние берлинские начальники воплощают в себе весь смысл и уклад нынешней, да и не только нынешней, Европы. Как раз таковы они по отношению ко всему внешнему миру, стремящиеся только к собственной пафосной выгоде и доминированию. И вот явились те, кто превзошёл всех остальных в этом, у кого такие устремления гораздо круче выражены, чем у остальных европейцев. Те-то только далёкие страны жмякать и грабить привыкли, а теперь их самих подчинёнными сделать хотят, и при этом обещают как можно большее обогащение от новых грабежей. Неудивительно, что они млеют от восторга и хотят поскорее этого, а былые особые государства свои лишь помеха. Нет, они сражаются всё-таки, но уже без всякой ярости и вдохновения, потому что знают: будучи самостоятельными, того счастья, которое им в Берлине пообещали, им не увидать никогда!

- И кого же они хотят ограбить теперь?

- Да всех до кого смогут дотянуться. Каждое селение, в которое войдут вскоре немецкие или союзные им солдаты, окажется разорено. Не удивлюсь, если они станут даже в отместку палить все те дома, где им окажут хоть какое-то сопротивление или косо посмотрят. Грабители всегда таковы: по отношению к тем, кто не может дать им отпора, развязны и наглы, а для тех, кто готов сражаться и отстаивать себя, они разыгрывают своё превосходство. Чтобы все думали, будто они настолько сильны и непобедимы, что остаётся лишь покорно сдаться и надеяться на пощаду.

- Ну а нам-то что делать? Неужели немцы и нас завоюют!

- Завоюют или нет, пока что совсем неизвестно. Да, Франция разбита уже, вернее, решилась прекратить борьбу… ещё вернее, изображает, что старается противостоять, а на деле хочет просто повыгоднее продаться райху, чтобы потом наслаждаться. Естественно, французских солдат будут немного в походы гонять, однако же это не такая большая плата, с их стороны, за возможность пить кофе, гулять на бульварах и танцевать беззаботно.

- У нас в лавках всё так подорожало сейчас…

- Это от неопределённости, потому как никто не понимает, о чём там Берлин и Париж договорятся, и пойдут ли тогда товары опять. Да ещё и условия, всякие там налоги и таможенные сборы будут собираться по новому порядку. Пока купцы не узнают, сколько им платить, они ни за что не повезут никакого груза, потому что так наколоться легко.

- Что значит «наколоться»?

- Ну вот представь, что ты купец, и ты берёшь да везёшь… ну пусть будут шляпы какие-нибудь. Думаешь, что нужно будет на границе столько-то денег уплатить, а потом, когда всё продашь, такую-то часть отдать в казну. А потом тебе раз – и то не так, и это не эдак, и ещё ты на бумаге не так расписал всё, как хотят от тебя видеть. И будешь ты уже не новой торговлей заниматься, а доказывать, что ни в чём не виноват. И доказать едва ли сможешь, потому что сам должен был дождаться, пока окончательный порядок установят и твёрдые правила тебе назначат. И ещё потом могут сказать вообще, что ты должен штраф платить, за то что порядок нарушил и не по правилам торговал. И никакой судья тебе даже не помощник, потому что все они одну волю слушают. Лепить оправдашки бесполезно, и ссылаться на законы прежние тоже.

- И долго ли ждать теперь?

- Откуда мне знать? Как только сторгуются и решат, что делать, сразу всё в порядок придёт. Ну, не совсем сразу, но хотя бы скажут, когда ждать подвоза, и вообще, сколько заплатить придётся. Купцам самим это пока ещё неведомо, что уж говорить о конечной цене.

- Хоть бы урожай приличный собрали, что ли – уныло проговорил Мирча, срезая карманным ножом ветку и начиная её усердно обстругивать.

Спустя примерно месяц, двадцать шестого июня, во всех газетах и на радио основной новостью было, конечно, принятие ультиматума. В Кишинёве снимали флаги с государственных учреждений, большая часть чиновников, кто ещё оставался, предпочли спешно паковать чемоданы и грузить их на автомобили, на телеги. Услуги извозчиков вздорожали, а носильщики на вокзале пурхались, нося новые и новые порции багажа. Вокзальная касса наполнялась наличностью до упора, и могла бы с гордостью отрапортовать, что нет ни одного непроданного билета, даже на самые неудобные места.

А вот в обычной городской торговле дела обстояли не так радостно, найти хотя бы одного продавца стало большой удачей. И у довольно многих людей попросту не имелось ранее денег, чтобы запастись провизией на случай тяжёлых времён, они жили от дохода до дохода. Особенно потому, что в дни кризиса цены неуклонно ползли вверх, платить же за работу более высокую оплату никто не торопился. Анне Вишневской относительно повезло, конечно, и даже у неё не хватило сбережений на привычный уровень жизни; пришлось украдкой собирать траву, кору деревьев, и, пользуясь своими способностями, питаться хотя бы так пока. Тем более что запасы продуктов в магазинах таяли очень быстро; те, у кого были деньги, сметали всё с прилавков, стараясь поскорее затарить собственные закрома, а подвоза почти не было. Транспорт встал: закончился уголь для паровозов, автомобильное топливо, да и румынские деньги стремительно теряли цену, новых же пока и близко не было. Оставалось лишь ждать и надеяться, что этот сложный период быстро завершится, что вновь начнут возить пищу и давать работу на сколько-то приличных условиях. Впрочем, вынужденную паузу в своей работе и подпольной деятельности она использовала по полной программе: несколько дней удалось посвятить плотным тренировкам с Мареком и Зосей. Теперь была возможность даже пробовать отдельные элементы ментального воздействия отрабатывать.

Не с памятью, конечно же - дальше лезть в эту сферу пока было боязно, ведь последствия могут оказаться непредсказуемы. А вот городские задания, сравнительно невинные, совсем иное дело. Заставить прохожего повернуть голову, или остановиться, или же - перейти улицу и двинуться по другой стороне её. Неэтично и манипулятивно? В боевой обстановке диверсанту приходится и не такое совершать. Что для самих же людей лучше, спрашивается - если случайному прохожему отдадут дистанционный приказ, или если позволят ему зайти в опасную зону, и, чтобы избежать срыва задания, придётся его пристрелить или зарезать?

Естественно, просто так отрабатывать всё это сходу - прямо на улицах - оказалось невозможно. Поэтому пришлось дня три поработать дома, чтобы дети усвоили хотя бы базовые навыки. И только потом, убедившись, что всё идёт более-менее нормально, отправляться на прогулку. Причём на ней тоже не всё сразу гладко пошло: то не тому внушат необходимость совершить такое-то действие, то промешкают, и упустят драгоценные секунды. Ругать их за это смысле не имело: все проходили через подобное.

Утром двадцать восьмого июня, с первыми лучами солнца, передовые колонны военного транспорта пересекли мосты через Днестр и вошли в Кишинёв. Начали выставляться посты на въезде в город, вблизи основных административных зданий и учреждений, а военные стремились ещё дальше, они ехали в основном в сторону границы, стремясь установить свой контроль над ней как можно скорее.

В тот же день в городе все основные административные объекты были взяты под контроль новой администрацией; особое внимание, конечно, уделялось общим и служебным архивам, поскольку они позволяли представить, как там идут дела, на что вообще ориентироваться и где искать материальные ценности. Поэтому дерзкая особа, решившаяся в числе первых поведать немало важного, моментально привлекла внимание новых властей.

Анна Вишневская рассудила просто: самое главное для неё – это доверие, это сейчас самый ходовой «товар», если можно так выразиться. Пока новое правительство не укоренилось и не получило прочной поддержки, пока не выстроена административная система, необходимо пользоваться этим. Следовательно, все её записи по деятельности немецких фирм в городе, все скопированные документы и сведения о личностях, которые рулили коммерческими делами в Кишинёве – очень ценны. Менять румынские леи не было никакой возможности – так как у неё просто не имелось необходимых денег. Однако же «конвертировать» в деньги и прямое содержание свои знания и умения это совсем иное дело! Особенно если подчеркнуть, для начала, собственное владение румынским, немецким, польским и чешским языками! Правда, придётся учить ещё и новое наречие, но когда это, в конце концов, её останавливало?

Вклада в банке у неё не имелось, и за это оставалось лишь похвалить свою предусмотрительность, потому что – иначе пришлось бы сейчас выяснять подробности конвертации, выдачи средств, уплаты налогов и прочие тонкости. А и без этого хватало дел: предстояло узнать, кто из новых «шефов» чего стоит, кто что делать будет, и какое во всём этом место достанется ей. Поразмышлять предстояло о многом, потому как ошибок допускать просто нельзя.

«Да», думала она, шагая по улице: «Я уже точно не та Вемба Глисс, которая думала только о возмездии по отношению к злому полковнику авиации. У меня есть совсем иная, глобальная цель – чтобы вот в этом мире меньше ненужного кровопролития было. Для этого надо дать в руки противникам зла те средства, которыми я обладаю. И я это сделаю, независимо от того, упрекнут меня потом в разжигании милитаризма или нет. Да и какой к чёрту милитаризм… любая «военщина» обычная есть чистые паиньки по сравнению с этим вот всем, которое накатывает на окружающий мир. Хорошо, что не стала рвать когти и убираться поскорее в другую часть страны, где до сих пор заправляет всем проберлинская монархия. Там бы пришлось прозябать или только лишь ограничиваться единичными акциями в стиле булавочных уколов. Тут же у меня будет возможность по-настоящему развернуться. Но до того ещё надо дожить, а пока – обустроиться и показать свою полезность. Иначе в дальнейшем и слова слушать не будут. Впрочем, и оттягивать слишком долго не стоит, потому что это может оказаться опасно. Не для меня, а для всех тех, кому грозят гибель и мучения. Чем скорее начнётся настоящее дело, тем выше будут шансы на успех».

Анна вошла в трёхэтажное здание, построенное в духе эклектики, и усмехнулась: наверняка его создавали для себя румынские власти в то время, когда их господство над городом казалось неоспоримым. Их жандармы и в самом деле выступали грозной силой, способной подавить любое недовольство населения. Но перед лицом глобальных перемен они оказались бессильны, как и свирепая машина тайного сыска, и напыщенные судьи, и бравурные публикации в газетах, и уроки в школах, на которых ученикам объясняли безальтернативность королевской власти. Массивная дверь с кованой ручкой поддалась легко, но на этой уже не обратили особого внимания – к тому, что новая сотрудница органов управления несколько сильнее, чем кажется внешне, все уже привыкли.

Хотя коридор был длинным, идти по нему пришлось не так уж далеко, всего лишь до третьего справа кабинета, заставленного тяжеловесной мебелью, оставшейся ещё от прежних владельцев. Однако на стене уже висела карта Бессарабии нового образца, привезённая специально для реформируемого учреждения. Вчера и позавчера Анна разбирала документы о регистрации земельных владений, а сегодня, второго июля сорокового года, ей предстояло сортировать межевые планы и отчитываться об их содержании, уточнять, к какой части города относится тот или иной документ. Всё-таки органы управления земельным вопросом у румын работали безобразно и не поддерживали настоящего порядка в делах, подумала она, извлекая из пенала остро заточенный карандаш. Предстояло делать пометки, одной ей понятные, чтобы в дальнейшем распределить все документы чётко, как по линеечке, по строгому логическому ранжиру.

Часы на стене пробили два часа пополудни – это значило, что настала теперь пора пить чай (или кофе, смотря кто к чему привык). Хотя Вишневской больше нравилось кофе, в основном другие сотрудники предпочитали чёрный чай, поэтому приходилось соответствовать и не выбиваться из общего ряда. Буфет работал безукоризненно, точнее – как говорили два оставшихся второстепенных письмоводителя – точно не хуже, чем в прежние времена. Этого оказывалось вполне достаточно, тем более для такой непривередливой особы, как она. Да и другой, приезжий, персонал не особенно-то критиковал условия работы. Все понимали, что впереди ещё немало забот и хлопот, так что смысла гневаться на небольшие неудобства точно нет.

Спустя две недели Анна уже отлично выучила новый язык, правда, пока только устный. Письменная работа давалась ей с большим трудом. И всё же успехи в этом плане радовали и её саму, и начальников, и коллег; поэтому то и дело приходилось давать пояснения, что написано в том или ином документе, кому, согласно прежнему порядку, должна была принадлежать земля на таком-то участке. Вопреки собственным опасениям, для неё служба в кадастровом органе оказалась отнюдь не обременительна. Ведь даже самое неподходящее вроде бы для себя занятие, типа перекладывания бумажек, начинаешь воспринимать совсем по-иному, когда оно служит трамплином на пути к твоей большой цели.

Вот и очередное задание – составлять новый реестр, поскольку старый вёлся совсем по иным правилам, да и территориальное деление, согласно которому он был составлен, теперь отменили. Порядок действий казался простым: прочитать имеющиеся записи, проанализировать их, затем перенести в немного изменённом виде в специально подготавливаемый документ. Однако же на деле всё оказалось куда как изощрённее: то и дело приходилось сверяться с другими делами, поскольку не хватало необходимой информации. А уж если возникали какие-то нестыковки, приходилось всё дважды перепроверять – сначала самим сотрудникам, потом начальнику управления. Перерегистрация земель находилась в самом разгаре, и все понимали, насколько она важна для дальнейшего управления этой территорией.

Сегодня, шестнадцатого июля, предстояло посетить медицинский кабинет для первоначального осмотра и заведения документов. Хотя Вишневская имела за собой немалый боевой опыт, несколько раз смотрела в лицо смерти и однажды даже вплотную увидела его, но всё-таки не без некоторого напряжения открыла дверь, из-за которой доносился характерный запах дезинфектантов. Однако, к её облегчению, процедуру вынужденно проводили формально. В кабинете находились лишь стол, стул, да шкаф с некоторыми простейшими медикаментами и принадлежностями для анализов. «Впрочем, раньше и такого медицинского пункта при нашем учреждении не делали, так что сравнивать почти не с чем», отметила она, проходя к стулу и садясь на него. Медосмотр свёлся к простейшим вопросам, измерению пульса и использованию стетоскопа, даже пробы крови не брали. «Ну ещё бы… всё пока только налаживается, и кабинет загружен работой до предела», подумала Анна, уходя обратно по коридору и спускаясь по трёхступенчатому крыльцу с резными перилами ручной работы. «Если у каждого брать анализы, никаких возможностей не хватит, поэтому пока ограничиваются только теми, кто жалуется на здоровье». Но, во всяком случае, это полезный опыт – теперь можно лучше понимать, что именно ждать при дальнейших осмотрах, которых в её жизни будет ещё не один десяток, конечно же. Главное не волноваться сверх меры и вести себя спокойно, тем более что никакая проверка не покажет проблем со здоровьем там, где их и близко нет. А то, что их нет, ей самой понятно и без всякой диагностики, уже собственная жизненная практика красноречивее всего в этом деле. Формальность, однако, надо пройти безукоризненно, чтобы никто впоследствии не придрался попусту к нарушению. Буду теперь паинькой и законопослушной притом, хватить жить на птичьих правах.

Глава 23

Резко рваться вперёд Вишневская не собиралась, в том числе и потому, что ей пришла в голову новая мысль. Даже здесь и сейчас, работая с документами и помогая налаживать деятельность нового учреждения, можно приносить немалую пользу. Чем скорее всё будет упорядочено, тем надёжнее окажется потом работа сельского хозяйства и всего остального, что связано с землеустройством. Следовательно, это не менее актуально, чем хорошая армия или мощное производство снарядов. Но, разумеется, как только всё будет доведено до минимально приемлемой кондиции, надо уезжать, чтобы действовать уже в привычном для себя русле. А ещё лучше… Что именно «ещё лучше», додумать она не успела, поскольку начальник вновь приказал перепроверить новую стопку бумаг и разобраться, в должно ли они порядке.

Но – случай «проявить себя» подвернулся гораздо раньше, нежели можно было предполагать. Изначальная мысль была такова: придётся остаться до конца лета как минимум на прежнем месте, разгребать дела и помогать другим с наладкой работы. Однако же утром двадцать седьмого июля, стоило только прийти на работу, начальник вышел из своего кабинета в общий зал и объявил:

- Сегодня вас всех проверят обстоятельно. Работать, возможно, почти и не придётся. Ждите, скоро проверочная комиссия прибудет.

Долго маяться в ожидании комиссии не пришлось – не прошло и четверти часа, как на улице прошуршал колёсами автомобиль. Уже через несколько минут сотрудники учреждения начали заполнять подробные анкеты, после чего их приглашали по одному на беседу. До Вишневской дело дошло практически в последнюю очередь, уже непосредственно перед начальником учреждения. Из ранее проверенных, уже на основании только опроса, двоим приказали сразу же закрывать свои кабинеты и сдавать дела более подходящим сотрудникам. На переводчицу остальные смотрели с удивлением – её бесстрашие и хладнокровие казались вещами удивительными. «Ха! Попробовали бы вы лишь половину хотя бы тех приключений, которые мне за свою жизнь пришлось пройти, тогда бы тоже смотрели на всё это с величайшим равнодушием. И, вот забавно, возможно, кто-то из вас, если у меня всё получится, будет потом обязан мне собственной жизнью».

О своей ранней биографии, впрочем, рассказывать комиссии она не стала. Отделалась туманным упоминанием о том, что находилась на мелких управленческих должностях. «И ведь не подкопаешься – у меня даже по факту никогда не было большого числа подчинённых, так что всё правда. Если представить, в порядке бреда, что они запросят Организацию и получат оттуда ответ, то всё подтвердится». О шпионских своих действиях Анна рассказывать тоже не стала, сочинила на этот случай довольно давно уже внутренне непротиворечивую легенду – и позаботилась, конечно, чтобы в ней были только два вида деталей: легко подтверждаемые и непроверяемые в принципе. Правда, и тут она допустила намеренно «изъян», который должен был обратить на себя внимание. Лёгкую нестыковку касательно своей варшавской жизни (едва заметную, но быстро обнаруживаемую специалистами, такими же как она сама).

Уйдя с заседания, диверсантка выдохнула ненадолго. Впереди было нечто гораздо более сложное, чем опрос. Наступала пора вновь работать с ментальными навыками у приёмных детей. Кровь из носу нужна вскоре полноценная полевая тренировка... а как это сделать так, чтобы не попасть под подозрение. И единственная возможность хоть как-то снять этот груз - добиться возможности действовать легально.

Шестнадцатого августа Вишневская шла уже по совсем иному коридору – в Минском медицинском институте. Здесь, в специально отгороженном и изолированном пространстве (где она числилась официально как «носительница ранее неизвестного инфекционного заболевания»), и проводились предварительные исследования. Точнее, никто открыто не говорил, что они именно предварительные, но было понятно и без того, что выводы ещё предстоит проверять, уточнять и вписывать в устоявшуюся за столетия картину представлений о человеке. Но экстренная отправка в этот институт стала лишь вершиной довольно долгого и утомительного разбирательства…

Сначала занялись теми самыми отдельными нестыковками – и выяснили сходу про инициативную разведывательную деятельность. Это сразу вызвало живой интерес… однако рассказывать про эпизоды в иных городах она ещё не стала, как и про свои реальные физические показатели. Только невзначай попросила об углублённом исследовании медицинском, чтобы «отыскать возможные отклонения». На это – нехотя, потому что задумались о перспективе её обучения как закордонного агента… или о ловкой засылке иностранной разведкой – всё же согласились. В том числе и рассчитывая получить отпечатки пальцев, конечно же.

Итоги медицинской проверки превзошли все ожидания. Отклонения действительно были, однако же – отнюдь не те, которых опасаются обычно. Сначала даже не поверили, что такое вообще возможно, думали – ошибки приборов или неграмотно поставленные исследования.

- Ну разве может быть у самых обычных людей такая высокая сила и ловкость? – говорили одни.

- А это умение с восьми –десяти метров прочитать мелкий шрифт и запомнить его слово в слово, даже чуть ли не в сумерках? Причём когда мы усложнили задание, по просьбе испытуемой, заметим – чтобы текст приходилось читать на бегу, чтобы делались вспышки магния – не особенно ухудшился результат.

Возбуждённо высказался и третий специалист:

- Это просто отлично, что нам удалось использовать кинокамеру. «Выбивать» её, правда, пришлось с боем практически, на киностудии не хотели отдавать не пойми для каких нужд… Однако тот самый «огненный кокон», сжигающий насекомых, оказался вполне себе зафиксирован. И – более того – при помощи наших приборов подтверждено повышение температуры в заданной области пространства. В чётко регулируемой и измеряемой, причём мы заранее не говорили, и даже сами не знали, будет ли следующая корректировка на уменьшение или увеличение размеров!

Эта беседа состоялась ещё десятого числа, а на следующий день после неё как раз и решено было – совместить программу медицинских и физиологических исследований с углублённым разбором реальной биографии. Ещё спустя двое суток, вечером двенадцатого августа, комиссия – уже новая, объединившая представителей медицины и контрразведки – подвела предварительный итог. В акте, который они подготовили, значилось:

«По понятным причинам, проверить значительную часть показаний, особенно касательно жизни до июня тридцать шестого года, не представляется возможным. В то же время, независимая проверка показаний относительно пребывания объекта В в Белостокском воеводстве, Варшаве, Дечине и Праге, предпринятая с помощью зарубежных резидентур, частично подтвердила сообщённую информацию. Найдены люди, знавшие объекта В под теми самыми именами, которые были нам сообщены, подтверждены и данные о поведении – в той части, которая имеет свидетелей. Подтвердить факт проезда на крыше поезда из окрестностей Белостока в Варшаву мы не можем, по понятным причинам, однако же физическая подготовленность объекта В делает такую ситуацию, как минимум, вполне правдоподобной.

Также в результате опроса объекта В полностью подтверждено знание приёмов и методов разведывательной деятельности, практики контрразведки и действий диверсионных подразделений. Уровень владения огнестрельным оружием (даже заведомо незнакомых образцов), готовность к рукопашному бою, преодолению полосы препятствий, навыки ориентирования на местности существенно превышают такие же уровни, характерные для отлично проходящих срочную службу в сухопутных войсках, включая армейские разведывательные роты, и даже превосходят результаты, показываемые бойцами специальных подразделений.

Исходя из подтверждённых уже неопровержимо данных, считаем, что следует:

- Немедленно присвоить всему, что связано с объектом В, высший уровень секретности;

- Перевести объект В в специализированный центр исследований и специальной подготовки, создать который необходимо в глубине территории страны, конкретное местоположение – должно быть выбрано с учётом удалённости от границ и удобства выполнения поставленных задач;

- Сделать приоритетом специальной программы выяснение возможности масштабирования феноменов и их количественного измерения (это чуть ли не важнее, чем установление реальной природы обнаруженных явлений);

- Поручить дальнейшие изыскания и сопутствующие действия выделенной группе офицеров генерального штаба, их же сделать кураторами всей темы».

Девятнадцатого августа сорокового года, окрестности Караганды, на тридцать пять километров к югу от городской черты.

Охрана нового складского комплекса, который спешно создавали сейчас, оказалась изрядно удивлена:

- И зачем вот так вот торопиться? Для чего размещать здесь сразу несколько больших зданий, проектируемых чуть ли не в пожарном порядке.

Начальник охранного подразделения не мог, конечно, дать чётких и однозначных ответов. Даже ему не стали сообщать, что именно такое здесь находится, и ради чего прямо посреди степи возводят новый небольшой военный городок. Раньше тут уже имелся склад, на котором хранились снаряды для ближайшего артиллерийского полка, но теперь территорию предстояло существенно расширить и по-новому обустроить. Потому начальник указал лишь:

- Пока строительство ещё не начато, размещаться предстоит в палатках. И да, меня предупредили – если кто войдёт в палатки, помеченные зелёной горизонтальной полосой, тех без вариантов ждёт двадцать пять лет в одиночной камере без права переписки и амнистии. Причём в таких местах, о которых даже самые закоренелые преступники легенд не складывают.

Больше с этого момента и вопросов не возникало, и охранники просто приступили к своей обычной работе: разместиться, затем осмотреть окрестности, наладить патрулирование, расставить посты. И что с того, что неизвестно, каков груз теперь будет храниться в этом месте, и от кого надо оберегать внутренний объём склада, и что будет происходить в палатках с зелёной полосой… Всё равно, безопасность должна быть обеспечена и точка, а значит, они это сделают. И при необходимости, если коварный враг всё же нанесёт удар, встанут на его пути и примут бой.

Тем временем комендант объекта, ознакомившись с кратким описанием его характеристик («военно-медицинские исследования, возможно присутствие одновременно до ста – ста двадцати человек»), задумался:

- Воды из колодца хватит максимум человек на сорок, это не считая нужд транспорта и прочих. Ведь теперь ещё и котельную нужно возводить, и столовую, и прачечную… Нужно сверлить артезианскую скважину.

Знакомясь со списками подчинённых, комендант обратил внимание на некоторую странность – всю охрану и весь вспомогательный персонал набрали исключительно из числа жителей самых глухих и отдалённых мест, причём, судя по кратким досье, у большинства из них не имелось родственников. Это было пугающе и не совсем понятно – неужели исследования настолько секретны и важны будут, что даже случайное упоминание какой-то детали в письме или же возможное давление через родных окажутся слишком опасны?

Комендант и представить себе не мог, насколько он окажется прав. Вскоре появился новый приказ: выделить отдельного начальника для «сектора резерва», который только и будет знать, что именно там происходит. Весь транспорт в этот самый сектор (и оттуда) – будет ехать с закрытыми кузовами, никаких автобусов и легковых автомобилей, только грузовики. В секторе будет отдельная линия телефонной и радиосвязи для независимого сообщения с карагандинским центром и даже со столицей. Это сразу намекало: значимость объекта очень высока, но… какие же исследования тут тогда будут проводиться? «Наверное, станут испытывать новейшие методы военно-полевой хирургии или препараты сильнодействующие, которые не должны попасть в руки врагов, потому что ставят на ноги больных и раненых в короткие сроки». Но развивать свою мысль не стал, потому как – чего же гадать, если всё равно никакие догадки не приблизят к истине. Станет возможно и нужно раскрыть тайну, тогда он и его подчинённые всё будут знать, ну а нет, так и нет. В конце концов, не все исследования завершаются удачно, может быть так, что какое-то дело показалось многообещающим, а на деле вышел один пшик. Вместе с тем, комендант решил для себя: нужно в свободное время кое-что почитать по части биологии и медицины, потому как его собственные познания в этих областях исчерпывались только курсом семилетней сельской школы.

Впрочем, у него сейчас свободного времени как раз не особо много было. Требовалось всё время сверять списки и выдавать пропуска: на объект зачастили специалисты, прибывал и транспорт со «специальными грузами». Пару раз проводились внезапные проверки, и в обоих случаях нашли мелкие шероховатости по соблюдению охранного режима и ведению документов. Приходилось оправдываться, писать объяснительные и рапорты, доказывать, что никаких упущений впредь не будет. «Как же не будет, идеального ничего не бывает, особенно сейчас, когда всё ещё только налаживается… да и строители те же шастают туда-сюда, попробуй за всеми уследи».

Тем временем в закрытом контуре резервного сектора шла своя работа, там как раз специалисты бились над попыткой понять, что же происходит сейчас, с чем именно они столкнулись, и как всё это использовать. Поначалу сама поставленная задача казалась невероятной, но постепенно к этому привыкали, особенно когда поняли: есть чёткие ограничения у «феноменов», и они вписываются так или иначе в физическую картину мира, пусть и неясным пока образом.

- Мда, как бы ещё во всём разобраться, произнёс глава исследовательской группы, качая головой, прежде чем подписать протокол очередного сеанса работы.

В этот день они работали не с основным «объектом», а с Мареком и Зосей. Задача стояла выяснить, как та самая «трансформация» повлияла реально. И пока что выводы касались лишь собственно физиологических моментов. В протоколе за девятнадцатое августа появилась короткая запись: обследуемые демонстрируют впечатляющий уровень физических сил, примерно соответствующий взрослой норме. Уровень лейкоцитов и эритроцитов соответствует картине интенсивного воспаления, но без всяких патологических признаков, определяемых клинически. Установлено также, что фагоцитарная активность повышена. Точно определить её уровень пока не представляется возможным, но он точно превосходит известные нам показатели. Необходимо продолжать дальнейшие исследования, сосредоточиться на других ключевых физиологических функциях.

Да… - протянул куратор проекта «Всадники», когда ознакомился с этим отчётом. – Оборонное значение полученных данных несомненно. Вот только получится ли использовать их более продуктивно, или подобные дарования останутся лишь редким исключением?

Ответа на этот вопрос у куратора не было и быть не могло. Однако он не сомневался, что выяснить всё потребуют очень скоро, и уже в крайне нетерпеливой форме. В самом деле, в тот же день, вечером, пришла радиограмма, требующая изучить уровень чувствительности «объектов» к кровопотере и проверить их на утомляемость. Причём, поскольку именно первому моменту отдавалось предпочтение, итоговый ответ по результатам двух тестов следовало дать в течение недели, а крайний срок – на случай каких-либо затруднений – назначили на двадцать девятое августа.

- Оххх… И как же всё это делать посреди степи, когда ещё нет подготовленных помещений, - проворчал про себя ответственный за проект. Он отлично представлял, какие сложности всё это вызовет, и насколько трудно будет обеспечить безопасность исследований для испытуемых. А если вдруг какая-то инфекция всё же просочится и заразит их, или вырвется наружу? Ох-ё-ё…

Глава 24

Однако делать было нечего: предстояло отвечать на поставленные вопросы, тем более, что их постановка выглядела вполне закономерной. Какой смысл готовить или отбирать диверсантов для выполнения задач во вражеском тылу, если ты не вполне представляешь, на что конкретно они способны? Надо же знать, где их пределы, насколько далеко идущие задания можно поставить подобным людям. Или – уже не вполне людям?

Куратор помотал головой, перелистал журнал учёта лабораторных исследований опять. В ряде граф всё ещё значились вопросы, ответить на которые команда пока не успела. А отвечать-то нужно, и причём достаточно быстро. Уже к пятнадцатому октября должен быть дан ответ на главный вопрос – будет ли «феномен» масштабироваться, можно ли его «привить», так скажем, новым кандидатам проекта, или же придётся ограничиваться только теми тремя, кто уже есть? От этого зависела и значимость программы, и её перспективность. Однако же пока даже сами исследователи не могли дать чёткого ответа на вопрос. Да, факт «усиления физиологических показателей», как скупо именовался феномен в документах, не вызывал сомнения – у детей до семи—восьми лет. Но бросать их в бой или в другую опасную деятельность, право слово, откровенно глупо.

Начальник перелистал краткую справку, составленную по показаниям Вишневской. Да, именно так – её и решили именовать во всех бумагах. Даже если какие-то сведения и утекут, то никто не заподозрит необычного происхождения главной фигурантки. Если же представить, что зарубежные разведки получат реальные данные о корнях проекта… Страшно представить, какие силы они бросят сюда и на какие комбинации решатся, чтобы заполучить себе столь важную информацию. Впрочем, не в одной только разведке дело, если сведения утекут, вполне логично будет для зарубежных держав – навалиться скопом и громить беспощадно. Потому как – слишком мощные перспективы открываются… при условии, разумеется, что можно все эти нестандартные способности развить и у взрослых. Да, можно – и нужно! – работать с дошкольниками, чтобы всё чётко изучить и у них. Но практическая польза такого подхода не слишком высока, надо именно СЕЙЧАС готовить уже совершеннолетних бойцов и командиров с расширенными способностями, или, хотя бы, дать чёткий ответ – возможно это в принципе или нет? Ни обнадёживать попусту, ни расстраивать преждевременно не хотелось. И всё-таки – самое главное это выдержать изначально намеченную программу, потому что скачки в разные стороны не ускорят понимание дела. Они только всё запутают и заставят зря тратить силы, время и ресурсы.

Самое первое, что можно (и нужно!) проверить – это сопротивляемость воздействию токсинов. Это не требует особых условий, потому что для тех же тестов на выносливость к высоте – нужна барокамера. А вот эффект ядов можно исследовать просто под наблюдением врача-токсиколога, достаточно строгого протокола безопасности. Понятно, что это – против всех обычных принципов, но и случай сам по себе нестандартный, так что придётся отступить в сторону. И в качестве меры предосторожности стоит, наверное, ограничиться только подтверждением нечувствительности к заведомо активным для обычных людей концентрациям. Повышать дозу не следует, потому что это уже грозит неприятными последствиями всё же – а вдруг что-то пойдёт не так, и мы потеряем этих людей… на самом важном начальном этапе проекта. За подобный провал, пожалуй, могут и голову снять, причём не только в фигуральном выражении, но и в самом что ни на есть реальном. Всё-таки смертельные случаи, к тому же подрывающие оборону, это совсем даже не шутка.

Куратор внимательно пересмотрел и свои собственные записи, которые он вёл в отдельном блокноте. Значит… всё-таки проверку стойкости к токсинам отложим. Примерно на пару недель хотя бы, а пока первым делом займёмся изучением этого самого огненного кокона. Кое-какие данные у нас есть, но нужны более чёткие сведения: температура, давление, влияние на влажность воздуха. Надо бы кстати с биологами попробовать договориться, чтобы прислали стафилококков и стрептококков каких-нибудь, и посмотреть затем, как тот же самый «кокон» на микрофлору влияет. И на её воздушную взвесь, и отдельно – на нанесённые на разные поверхности образцы. Возможно, стоит ещё и с кишечной палочкой тест провести…

Дополнительную проверку «кокона» начали, не откладывая. И вскоре оказались вполне удовлетворены результатами своих наблюдений. В протокол эксперимента занесли:

Для теста использованы девятнадцать комаров, семь мух, три бумажные осы. Для привлечения таковых в защищаемую объектом В зону нашими специалистами установлены приманки. Радиус теплового кокона составляет около ста тридцати сантиметров – именно на таком расстоянии, по имеющимся данным, комфортно и без лишних проблем поддерживается защитное пространство. В ходе эксперимента все использованные насекомые уничтожены, подтверждён факт моментального уничтожения пересекающих защитный барьер членистоногих, сопровождающийся локальным повышением температуры до ста пятидесяти – двухсот градусов. Исходя из этого, можем заключить, что подобная мера противодействия намного эффективнее традиционных химических инсектицидов, поскольку устойчивость к ней возникнуть не может. В то же время, следует предостеречь от слишком высоких ожиданий по продолжительности подобной биологической защиты, поскольку расход энергетических ресурсов, особенно при большой активности вредных существ, может оказаться непомерно велик. Это способно поставить под удар выполнение основных боевых и практических задач подразделения. Однако уже сама возможность отказаться от использования инсектицидов в коротких выходах и существенно сократить потребность в них – при действиях в течение большего времени – может оказаться крайне полезной. Кроме боевого применения, такое средство может рассматриваться перспективным в геологии, в охране леса, в ходе лесозаготовок, а также для любых лиц, пребывающих в местах повышенного скопления ядовитых или переносящих опасные инфекции насекомых вообще. Уровень видовой специфичности воздействия (на каких насекомых это влияет, а на каких нет), возможности использования более дальних огненных коконов, корректировки их формы – темы, заслуживающие новых дополнительных исследований. Также необходимо изучить степень утомляемости при более или менее продолжительном использовании таких средств защиты.

Куратору доложили о полученном результате незамедлительно. Просмотрев отчёт, он на несколько секунд задумался, а потом спросил:

- Так, какое же исследование, по вашему мнению, необходимо проводить прежде всего теперь? Наверное, тест на выносливость к пониженным и повышенным атмосферным давлениям?

- Вовсе нет, - возразил начальник исследовательской группы. – Сейчас требуется выяснить побольше про так называемые ментальные особенности объектов. Они могут пригодиться в любом случае, независимо от того, оставим ли мы объектов в тылу или будем вынуждены применять их в зоне боевых действий. Эти навыки универсальны и могут вполне пригодиться даже вне военного контекста, например, в уголовном розыске, прокуратуре и суде.

- А может быть, с душевнобольными они поработают? – вопросительно взглянул куратор.

- Это было бы слишком рискованно, и сначала пусть с нормальными заведомо людьми взаимодействуют. Всё равно нельзя никак охватить необъятное.

- А что вы думаете насчёт того, чтобы пробраться как-нибудь в ту самую чуждую реальность? – вдруг спросил куратор. – Возможно ли когда-нибудь всё-таки нам будет туда попасть, а? Судя по всему, там найдётся немало интересного и важного.

- Не буду понапрасну обнадёживать, но вероятность ничтожно малая. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем способ, которым произошло это загадочное перемещение, и координаты той реальности, если можно это назвать координатами. И, мало того, если попасть из одного мира в другой можно только умерев в одном из них… это очень сомнительный способ путешествия, прямо скажем. Я к тому же склоняюсь, что это – дорога в один конец, только и всего.

- Что ж, в таком случае не буду вас задерживать. Продолжайте работать по ранее намеченной программе.

- И всё-таки нам нужно провести тест с барокамерой, - настаивал один из исследователей.

- Сейчас не время. Вы же понимаете, что согласно заданию на первый план теперь вышло изучение ментальных способностей объектов. Пока мы не завершим эту часть исследования, хотя бы в основных чертах, нам не позволят заниматься чем-либо ещё.

- Ладно, ладно, а в каком направлении нам сейчас-то двигаться? Пробовать создать тот прибор, про который нам рассказано объектом В, ну по измерению этих самых способностей и энергетического потенциала?

- Нет, этим занимается уже отдельная инженерная группа с подключением других специалистов. Пока они ещё даже не в курсе, что именно создают и для какой цели. Но по мере приближения к результату им всё разъяснят и обозначат. Как только станет понятно, что можно уже применять разработку на практике. Возможно, это потребует нескольких месяцев, а может быть – и пары лет, точно пока спрогнозировать нельзя. Теперь нам поставлена иная задача – попробовать так называемую инициацию детей повторить. Уже под плотным контролем специалистов, то есть и вас, и врачей, и с тщательным документированием каждого возможного шага.

- Когда мы приступаем к этой части программы?

- Уже завтра, двадцатого августа, около полудня, прибудут первые несколько потенциальных кандидатов. Как следует из показаний объекта В, никакой разницы, кого брать, нет, единственное обязательное условие – возраст. Ну, естественно, предварительно проверяется также и здоровье, потому что нам нет смысла брать тех, кто окочурится внезапно или пострадает. В идеале – берём покрепче кандидатов.

- Юниоры, наверное?

- Нет, сейчас мы отбираем только круглых сирот, чтобы не возникало никаких проблем и претензий. Да и глупо это, скандалить попросту с родителями и доставлять им неприятности. Чем меньше знающих, тем лучше, а так – просто отправляют воспитанников с одного места в другое, только и всего. Просто решили, что в ином месте им лучше жить, и оттого перебрасывают в новую точку. А спортсмены или нет – это уже не так важно, если даже из самых обычных людей можно настолько сильных сделать.

- Так, а где же они жить станут? У нас нет подходящих условий. В палатках что ли мы их поселим? Пока стройка всё ещё идёт, и только к середине осени в лучшем случае всё подготовят. Это если строители успеют завершить работу в назначенный срок. А этого может и не получиться, потому что они сами жаловались на серьёзные проблемы, подвоз материалов идёт медленно, в бригаде не хватает людей.

- Что ж поделаешь… Подадим это как обычный лагерь для спортивных сборов… правда, очень долгих, но всё же – чего другого-то придумаешь?

- А если в органах образования захотят проверить, в каких условиях тут живут дети? Что мы скажем, чтобы предотвратить эту проверку? Да и вообще, если откажемся, сославшись на государственную тайну и всё такое, нам придётся смириться с оглаской. Разговоры пойдут, что малолетних отбирают на государственную секретную службу, и всяко возникнут претензии. Скоро об этом распространятся слухи повсюду, и остановить их мы не сумеем. А так сведения дойдут и до наших противников, конечно, потому что они внимательно следят за всеми подобными известиями.

- Ну, что-нибудь всё-таки придумаем, это вопрос времени просто. Пока проверок нет, думать не о чем, а когда наступит срок, тогда и станем решать проблему. Расскажем, например, что это такой санаторий, и требуется продолжительный оздоровительный курс. А насчёт палаток… постараемся ускориться, чтобы к октябрю хотя бы подготовить жилой корпус, насчёт него есть почти уверенность, что сдадут в срок. Охрана тут уже налажена, питание тоже в порядке, медицинское обеспечение на высоте, ни в какой городской поликлинике подобного не встретишь.

- Так, и сколько у нас кандидатов теперь?

- В первой партии семеро, все от пяти до восьми лет; собраны из разных уголков страны, сгруппированы сейчас в детском приёмнике-распределителе. Сказано в документах, что они просто едут в очередной детский дом, так как в прежних местах готовится капитальный ремонт. В исследовательскую группу войдёт нейрофизиолог, который намерен изучить влияние эксперимента на нервную систему и рефлексы; он уже внёс, кстати, свои предложения, какую конкретно игровую комнату на нашем проекте сделать.

- А тренер уже приехал?

- Какой ещё тренер?

- Только утром пришло новое распоряжение – планируется усилить общефизическую подготовку, вести систематические занятия по физической культуре среди воспитанников. Приказ согласован на уровне начальника военного округа, поэтому уклониться от него мы не сможем.

- А есть ли какие-то временные рамки для достижения результата?

- Да, теперь есть, я только что по телефону разговаривал с ответственным за нашу программу от генерального штаба. Так он сообщил, что теперь, если за два месяца никаких результатов не добьёмся, проект подмораживают и переводят в пассивный режим. Попросту говоря, всё сведётся к ожиданию, без дальнейшего расширения наших работ.

- Кстати, насколько широк окажется охват? Полпроцента, как в той реальности, было до обидного мало.

Именно по этой программе и прошёл весь день. Нейрофизиолог приехал на конной упряжке, потому что выделить для него автотранспорт оказалось почти невозможно, откладывать же приезд он категорически не пожелал. Начал специалист с фиксации изначальных рефлексов у воспитуемых, и к сути программы отнёсся с нескрываемым скепсисом – какие ещё сверхъестественные явления в эпоху, когда стратостаты штурмуют высокие слои атмосферы, а радиосвязь позволяет узнавать о новостях в ту же минуту почти, как они произошли? Тем не менее, именно из-за своего недоверия он отнёсся к делу максимально ответственно и начал всё тщательно фиксировать. Если не допустить ошибки в регистрации данных, рассуждал специалист, проще окажется опровергнуть ту ерунду, с которой мне довелось столкнуться.

«Инициацию» провели в тот же самый день, причём Анна изрядно волновалась, вдруг что-то пойдёт не так. Правда, внешне она оставалась ледянисто-спокойной, но если бы окружающие могли заглянуть за эту корку показного безразличия, то убедились бы сразу, насколько яростные эмоции бушуют под ней. Ожидать энергетического резонанса в первый же сутки не приходилось, самые ранние результаты – и понимание того, достигнут успех или, могли появиться лишь через месяц. Потому диверсантка, чтобы не изводить себя напрасными мыслями, решила как можно сильнее загрузиться физически: не только кроссами по окрестностям, но и тяжёлой работой непосредственно в здании. И – сверх того – начала знакомиться с художественной литературой: имелась на объекте и небольшая библиотека на двести томов различных изданий, даже несколько старых, отпечатанных ещё по прежней орфографии встретились. Впрочем, и на всё это оставалось не так уж много времени, в основном приходилось заниматься совсем иным, участвовать в продолжении исследований. Учёным требовалось разобраться ещё в очень многих вещах, например, в том, как развивается резонанс, каковы внешние его проявления и так далее. И никто, кроме неё, не мог помочь им в этом разобраться, потому что у детей те же феномены развились ещё далеко не в достаточной степени. У взрослой же подопытной всё оказалось хорошо развито и притом полностью контролируемо, можно выдать что хотите по запросу.

И, завершив свою программу на день, обучив курсантов всему, что согласовали заранее, Вишневская поспешила к Мареку и Зосе. Менять их имена она не стала, да начальники на этом особенно и не настаивали. Впрочем, начать намеченную тренировку с приёмными детьми не сразу удалось. Прозвучал вопрос, который буквально обжёг её, словно раскалённый чугун.

- А мы уже точно здесь теперь жить будем, или опять куда-то вскоре ехать придётся?

Ответа на него не было, но - дать его было просто необходимо. Потому что иначе легко лишиться доверия, и вновь завоевать его уже не выйдет. Что же делать? Наконец, собравшись с духом, пришлось проговорить, пусть робко и неуверенно:

- Пока точно сказать не могу. Надеюсь, очень надеюсь, что уже никуда мы с вами не поедем. Потому как мне тоже не очень-то нравится постоянно скитаться. Посмотрим, что будет через год примерно... А пока что - давайте займёмся вновь контролем, но не так, как прежде. Сегодня поработаем над успокоением сердца, чтобы оно не билось сильно, даже когда вы слышите ужасные новости.

- И какие же новости будут?

- Никакие, конечно же. Выдумывать их для этого случая я не хочу и не буду. Вместо того будем представлять, что вот мы их получили, и сердце забилось сильнее. Нужно его немного - самую малость - притормозить. Только смотрите, не переборщите, ещё не хватало, чтобы вас пришлось спасать!

Глава 25

Каждый вопрос тянул за собой новый эксперимент или наблюдение, а за каждым ответом появлялось сразу несколько новых вопросов. Например, показала, что можешь читать мысли других и корректировать их воспоминания даже? Отлично. А теперь – как насчёт того, чтобы между тобой и тем человеком была кирпичная стена? А если – металлический экран? А если понизить или повысить температуру воздуха, как это повлияет на результат? И таких вариантов находилось, понятное дело, очень много. И ответить на все вопросы в один день, и даже за одну неделю, оказалось невозможно.

И всё-таки, двадцать третьего августа, Анна Вишневская всё же покинула палаточный лагерь и отправилась в путь – теперь на автомобиле, который вёз её в Оренбург, где находилась заранее оборудованная барокамера. На этой срочной проверке настояли «сверху», изменив свой прежний подход – несмотря на недовольство людей, которые хотели бы завершить досконально программу исследований ментальных феноменов. Военные оказались непреклонны:

- Как мы можем поручиться, что получится использовать её или аналогичных людей в качестве диверсантов, если не представляем их стойкости к низкому или высокому давлению. Это очень важно для действий высоко в горах, или при необходимости высотного полёта, или когда нужно преодолевать значительные расстояния на глубине.

Путь оказался неблизок, лишь к вечеру машина добралась до нужного объекта, к тому же понадобились дополнительные согласования и утверждения. Университетское руководство не желало просто так использовать ценное оборудование, не получив всех полагающихся подтверждений и не добившись изменения собственной программы работ. Как заявляли ответственные специалисты:

- Вам хорошо обо всём таком говорить, просто приехали и потребовали провести своё исследование. А нам что делать, если аппаратура выйдет из строя? За Уралом не так уж много барокамер, способных поддерживать как пониженное, так и повышенное давление, и к нам исследователи за полгода записываются, лишь бы провести свою работу. А тут вы поперёк всякого графика появились; да, мы понимаем, что это дело связано с обороной, но у нас тоже и с водолазным делом работают, и в интересах военно-воздушных сил, так что ещё вопрос, чья задача важнее.

После долгих препирательств, меряния полномочиями и созвонов с Москвой, наконец, проблему уладили, и приступили к работе. В этот конкретно день, правда, не успели сделать почти ничего, только вкратце объяснили испытуемой основные принципы работы камеры и те вероятные ощущения, которые должны возникать по мере откачки воздуха. Именно тест на выносливость к разреженной атмосфере решили проводить в первую очередь, но сама проверка оказалась отложена на завтра, чтобы к ней успели основательно подготовиться.

И в самом деле, подготовка оказалась вполне внушительной – камеру требовалось настроить, проверить, чтобы каждый узел отработал точно так, как надо. Техники осматривали все стеклянные части, нет ли где трещин и сколов, потом, с помощью теста на повышенное давление, посмотрели, не подтравливает ли барокамера где-либо. Когда эту проверку завершили, начали тестирование датчиков давления – их показания сверяли с данными, которые выдавали калиброванные манометры. В последнюю очередь посмотрели, как действует резервный источник воздуха на случай, если придётся экстренно поднимать давление и что-нибудь пойдёт не так. Однако даже самый пристальный наблюдатель вовсе не мог бы найти теперь признаков неблагополучия, поэтому в акте обозначили полную годность к работе, и на следующий день в назначенное время приступили к процедуре.

- Значит так, гражданка Вишневская, - объяснял вполголоса один из представителей группы, пока другие в последний раз всё выверяли и уточняли, - давление сокращаем плавно, но при этом покажем вам через стекло, когда достигнуто то или иное значение, чтобы вы сами чётко знали. Один стук – всё нормально, два удара по стенке – обратите внимание, три – мы сразу немедленно начинаем подкачивать воздух. Давление мерять себе вам самим придётся, объёма камеры для нахождения специалиста или врача рядом с вами нет. Сумеете или показать?

- Конечно же, сумею, - кивнула она. – Тонометром пользоваться не такая сложная наука.

«Особенно когда тебя этому поднатаскают в Организации. Впрочем, о подобных деталях говорить точно не стоит, эти люди не имеют необходимых допусков. Значит, мне может прилететь очень даже основательная плюха, если нарушу правила».

Перед заходом в камеру давление, пульс и темп дыхания замерили весьма аккуратно. Анна с удовольствием смотрела, как размеренно это делают, сразу стало понятно, что относятся к своей работе тут ответственно и не допускают грубых ошибок. И вот тест начался:

- Тысяча метров.

- В порядке.

- Три тысячи метров.

- В порядке.

- Пять тысяч.

- Продолжаем.

На отметке семь километров над уровнем моря задержались подольше. Так как спустя двадцать минут ни малейших признаков неблагополучия испытуемая не выказала, то, после короткого спора, начальник эксперимента дал распоряжение – сделать следующий шаг.

- Восемь тысяч.

- В порядке.

Экспериментаторы смотрели уже с некоторым недоверием, и Вишневской пришлось показывать через стекло показания тонометра: они подтверждали её слова и показывали, что дело точно не в попытке храбриться.

На отметке, соответствующей десяти километрам, Анне всё же пришлось надеть кислородную маску. После этого, доведя разрежение до практического предела оренбургской барокамеры, где-то около тринадцати километров, опыт остановили. Убедились, правда, ещё, что при пониженном напоре воздуха маска работает стабильно некоторое время и не пропускает кислород. В протоколе появилась короткая, сухая пометка – о том, что испытуемая провела на каждой условной высоте, которую имитировали путём разрежения, не менее четверти часа. После теста давление начали поднимать, не резко, а так же постепенно, как его и снижали; наконец, дав Вишневской немного передохнуть, замерили давление уже серьёзно, провели проверку на велоэргометре и взяли кровь на анализ.

Тем не менее, она буквально рвалась назад, и потребовала немедленно ехать в полевой лагерь. Туда, где находились её подопечные, где ковалось будущее – и её собственное, и, что немаловажно, многих других людей. Потому как, чем быстрее получится подготовить себе смену, тем лучше; а уж когда сменщики окажутся готовы, можно подавать рапорт о переводе в кадровый состав армии. В этом случае её умения обрушатся на головы врагов, и те же немцы стонать начнут от необычайно эффективных диверсионных действий. Это вам не с кирпичом бегать и не единичные склады поджигать, теперь пойдёт игра по-настоящему, и каждый, кто окажется на пути, горько пожалеет! А чтобы этот прекрасный момент приблизить, как раз и нужно ехать поскорее, несмотря на то, что организм ещё не до конца восстановился после барометрического теста. Всё потом, потом, в дороге можно и подрыхнуть в кузове грузовика, а сейчас каждая минута дорога!

На объект машина добралась около одиннадцати утра двадцать четвёртого августа, и главный врач программы скупо и хмуро сообщил ей:

- Ну что же, уважаемая экспериментаторша, - в слово экспериментаторша он вложил максимум едкости, на которую оказался способен, - мы проверили детей, которые подверглись, с ваших слов, так называемой магической обработке. Никаких изменений не зафиксировано.

- Их и не должно ещё появиться, - парировала Вишневская этот неприятный для себя выпад. – По моим прикидкам, только к концу сентября появятся предварительные результаты, не раньше. Пока что продолжайте следить за здоровьем подопечных, фиксируйте всё, конечно, но не ждите каких-либо грандиозных прорывов прямо сейчас. Чем больше данных соберём, тем проще и стабильнее пройдут следующие фазы эксперимента, уже с новыми группами участников.

То, что в успешное продолжение эксперимента медик не верит, она понимала изначально, потому выбрала самую простую и очевидную линию – вести себя ровно и без фанатизма. Никому ничего доказать нельзя, пока нет твёрдого непреложного факта, а получить те самые факты получится лишь спустя определённое время. Лишь бы терпения у руководства хватило, чтобы дождаться и не прихлопнуть программу преждевременно. Впрочем, это как раз зависит не от неё, и даже не от комендантов двух секторов, а от совершенно иных вещей, повлиять на которые никак нельзя.

И в самом деле, ждать первых решительных, ощутимых успехов пришлось примерно столько же времени, сколько предсказывала Анна. Ей всегда говорили, ещё в школьной программе на это указывали, что непосредственный предшественник успешной магической трансформации, явный признак, что процесс идёт по плану, это изменение соотношения красных и белых кровяных телец. Рассказывать об этом она не стала, спрашивать напрямую о такой детали – тоже, должен же остаться хоть какой-то козырь в рукаве? Чтобы заодно утешить немного самолюбие местных исследователей и врачей, чтобы они сами дошли до необходимой логической связки. Потом, конечно, придётся раскрыть, а на вопрос, почему об этом она ничего не говорила ранее, уже ясно, что ответит – а мне просто не приходило в голову, что это какая-то прямо важная деталь. Объяснение простое и неопровержимое, в самом деле, ведь гораздо очевиднее подумать, что главный критерий – это преображение как таковое, когда появятся прямые доказательства магической активности. Волшебница считывала нужные сведения прямо из голов экспертов, и с удовлетворением подметила – они по-прежнему списывают результаты проверки на случайное совпадение, отнюдь не думая, что это какой-то важный признак.

И ведь глубоко внутри копался-таки червячок сомнений; вдруг опять пойдёт всё не так, вдруг окажется в этот раз, что проявления начнутся не по предсказаниям прежней теории? Ведь с Зосей и Мареком именно так и вышло, что они начали непомерно быстро развиваться, и только потом, задним числом, она придумала объяснение. Да, именно «придумала», а не объяснила, ведь предположение, что это просто случайное отклонение, исключительно редкое, ничего не объясняет по сути. Потому что таким образом можно объяснить, как будто, любую аномалию, не вникая в её суть и даже не анализируя, а просто ставя галочку: «это нетипичный случай». Ну да, нетипичный, а почему он выбивается из общего ряда, и чем это может грозить или дать – остаётся неясным.

Вот поэтому-то весь остаток августа, а потом и весь почти сентябрь, посвятили полностью череде экспериментов с ментальными аспектами. Тут уж организаторы проекта и учёные оторвались по полной программе, стараясь исследовать побольше необычных сторон, пока есть такая возможность. Но кое-что выполнить в секретном военном городке, и даже в Оренбурге, Новосибирске или Алма-Ате не представлялось реальным, не хватало необходимой аппаратуры и специалистов. Поэтому уже двадцать шестого августа пришлось вылетать в Москву всё-таки, причём весьма срочно: водитель, когда ехал на военный аэродром, почти всё время держал максимально возможную скорость.

- Иначе можем не успеть, - объяснил он.

Пилоты обходили машину со всех сторон, залезали внутрь, спорили. Обсуждали они между собой, как уловила Анна своим чутким слухом, некую центровку и её возможное влияние на запланированный перелёт. Одновременно жаловались ещё на то, что качество масла не совсем хорошее, что может быть сильная непогода на курсе где-то за Волгой, и тогда придётся делать большой крюк в сторону, чтобы обойти опасную зону.

- Да топлива-то хватит в любом случае! – говорил один.

- А прилетать и садиться придётся тогда уже в ночь, сразу после заката, а не в хорошие светлые часы! – возражал ему другой.

Но вскоре лётчики оказались слишком далеко, чтобы можно было их уверенно сканировать, и Вишневская не стала напрягаться, а просто сосредоточилась на наблюдении за происходящим вокруг. Долго наблюдать, впрочем, не пришлось, объявили о начале посадки на рейс. Сиденья в самолёте были даже не сиденьями в собственном смысле слова, а жёсткими деревянными скамьями. Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания…

Десять лет назад стажёр Организации Вемба Глисс совершала свой первый прыжок с парашютом. Тогда они взлетали примерно в таких же условиях, сидели на деревянных скамейках и ждали, пока загорится сигнальная лампа. Шум от двигателей тогда угнетал немного, в этом-то самолёте они, пожалуй, ещё и потише окажутся, а там вообще ревели оглушительно, возможно, оттого, что конструкторы не так сильно заботились о звукоизоляции. Десантный транспортник взлетал, когда за иллюминаторами ещё стояла непроглядная ночная мгла, и направился далеко на юг, так что провести в воздухе им пришлось около трёх часов. Наконец, в аккурат на рассвете, командир экипажа повернулся в салон и коротко взмахнул рукой: все поняли – готовьтесь, мол, скоро придётся открыть дверь и шагнуть в холодный воздух, чтобы увидеть в лучах восходящей звезды далёкую полоску морской глади.

Потом был шаг в дверь, секунды четыре свободного падения, и парашютисты один за другим дёрнули кольца. Над ними захлопали шёлковые купола; ещё около сорока секунд, и они коснулись ногами земли. Дальше день слился в череду коротких и выразительных картин. Вот они закапывают парашюты и уходят бегом от места десантирования, вот отрываются от полицейского отряда... полицейские тоже учатся, но по-своему, у них зачёт за поимку нарушителей порядка, у диверсантов - за отрыв от преследования. Потом, после учений, они ещё будут вместе делиться воспоминаниями и опытом, но сейчас - надо было действовать так, будто за тобою гонится реальный враг. Потом был мощный марш-бросок на жаре, с полной выкладкой. Лица лоснятся от пота, дыхание сбивается, но сбавить темп нельзя: учебно-боевая задача должна быть выполнена любой ценой, причём в отведённый срок. И ведь на подходе к назначенному условному вражескому объекту - это диверсы знали точно - их непременно встретят и засады, и дозорные отряды, и патрули. Нельзя исключать даже, что организаторы решат подыграть обороняющимся, и поднимают сейчас в воздух самолёт-разведчик; нужно быть к этому готовыми, и всё равно - выполнить задачу, несмотря ни на какие сложности.

Внезапно моторы ПС-84 зафырчали, и она открыла глаза: машина ещё не начинала выруливать на взлётку, но в салоне уже чувствовалась та особенная атмосфера, которая только и возникает непосредственно перед отправкой самолёта в рейс. Наконец, аппарат вздрогнул всем корпусом, словно его пыталась тащить вперёд огромная невидимая рука, и постепенно начал ускоряться. Через несколько секунд начало нещадно трясти, и в голове мелькнула мысль: «это даже на бетонной полосе так, а вот если бы по грунтовке обычной катились, каковы там ощущения оказались бы». Однако это рассуждение быстро исчезло, его вытеснило иное чувство: начался плавный подъём, и в конце концов кто-то из пассажиров, видимо, поопытнее и летавший уже не раз, заявил:

- На четырёх тысячах пойдём примерно, так что виды шикарные увидим.

И в самом деле, для пейзажей, которые вскоре начали стелиться под крылом, Вишневская находила только одно определение – открыточные. С высоты леса и степи сливались в одну монолитную полосу, изредка прерывающуюся дорогами, реками да полями. Она могла бы рассмотреть отчётливо крыши комбайнов, или проверить, чисты ли опоры моста, по которому громыхает внизу скорый поезд, но – ни малейшего желания не имела. Куда интереснее оказалось мельтешение облаков, некоторые из них находились даже ниже, чем они летели, и это создавало любопытное ощущение – словно они покоряют необыкновенно большие высоты.

Для неё лично такая воздушная дорога представлялась особенно интересной ещё и потому, что прежде летать по этому маршруту, конечно, не приходилось. Более того, агенты Организации летали-то не так уж и часто, и отнюдь не от скупости начальников или бухгалтеров, как можно подумать. Просто – на основных направлениях, где им приходилось «работать», расстояния между ключевыми точками оказывались чаще невелики. Если же и случалось отправиться в дальнюю служебную поездку, то всё равно стабильность железнодорожного сообщения оказывалась более веским соображением, чем высокая скорость самолёта. Однажды один из коллег её рискнул вылететь рейсом воздушных линий, но из-за загруженности аэродрома сумел сесть на стыковочный рейс только выждав около суток. Потерянное время едва не сорвало серьёзную операцию, и его нахлобучили, лишив двух третей зарплаты. И даже в следующие месяцы он мало получал, так как командировочные взыскали с него, распределив на другие периоды. С тех пор и этот торопыга перестал так уж доверчиво относиться к обещаниям в рекламе авиакомпаний.

Глава 26

На середине пути, в Горьком, пришлось совершить промежуточную посадку, чтобы заправить самолёт. Стоянка заняла около сорока минут, и Анна Вишневская воспользовалась предоставленной возможностью немного осмотреть новый для себя город. Вскоре вновь пришлось занять своё место на скамейке, и внимательно наблюдать за мелькающими местностями через иллюминатор. Те, кто летали ранее уже не раз по этому маршруту, предпочли переговариваться между собой или пробовали читать захваченные в путь книги, но диверсантке ничего этого не хотелось, для неё как раз приятнее оказалась мысль увидеть сверху те просторы, на которых, вероятно, вскоре и придётся действовать. Правда, понять при коротком взгляде с высоты, где что находится и насколько это значимо, не получалось.

На Ходынском поле, выйдя из самолёта, пришлось ждать автобуса почти сорок минут, а потом заталкиваться в него вместе с десятками других пассажиров. Вишневскую радовала лишь одна мысль – вещей у неё немного, а если захватила бы с собой пару чемоданов, как советовали некоторые «знатоки», точно не поместилась бы в салоне. И всё же дорога ей скорее понравилась – наверное, потому что специфика профессии накладывала свой отпечаток. Прежде в основном случалось мотаться по грунтовкам, по второстепенным проездам, по дорогам мелких городков, где удавалось разместиться незаметно и отправиться на очередную миссию. В столь крупных пунктах ей редко получалось проехать даже транзитом, потому что в большом городе пассажир слишком подконтролен полиции, слишком быстро оказывается в списках, а потом и под наружным наблюдением, скорее всего.

Но вот настало время выходить из автобуса и отправляться пешком в институт мозга. Брать такси она не стала, ровно по той же вбитой за долгие годы привычке; и то, что теперь вокруг – не враждебная территория, ровным счётом ничего не меняло. Около двух часов дня началось то самое, ради чего Анна и преодолела такое большое расстояние. Ранее в институт, поездом, уже приехали кураторы, которые наблюдали внимательно, чтобы никакой утечки информации о проводимом исследовании не произошло. С сожалением она подумала, что не выйдет прокатиться на своём любимом виде городского транспорта – трамвае. Но ничего, думала она, со временем до всего доберусь и во всё вникну. Потом будет гораздо лучше, осталось лишь найти нужное учреждение.

И вот тут возникли серьёзные трудности, несмотря на всю её диверсионную подготовку и длительный опыт. Отыскать нужное место в незнакомом городе, с непривычной для себя архитектурной средой, оказалось очень нелегко. Вдобавок в голову лезли совершенно посторонние и дурацкие мысли, типа – как сделать засаду вон в том подъезде. Да и моросящий дождь бил по нервам почище самых противных сирен, поскольку такую погоду диверсантка недолюбливала больше всего на свете. Как-то так вышло, что наиболее трагические и неприятные дни её жизни как раз сопровождались мелкой, унылой моросью, которая стала поэтому не просто источником мелких неудобств, но и символом всего наиболее мрачного и тяжёлого.

Работы экспериментаторов продолжались, и постепенно к ней проникались доверием всё больше – по мере того как слова обретали всё новые подтверждения. Однажды начальник исследовательской группы задал вопрос:

- Интересно, я вот, когда получил задание на эту работу, подумал было, что придётся применять волшебные палочки или иные какие амулеты.

- Всё это просто ерунда из старых сказок, - засмеялась Анна. – Никто такими вещами из настоящих магов не пользуется, потому что много раз проверено и перепроверено… даже ещё до того, как наука настоящая у нас зародилась, что не существует никакого способа сохранить особую энергию ни в каком материале. Ни камень, ни дерево, ни металл не подходят. Уже позже пробовали и эбонит использовать, и щёлочи, и даже взрывчатые вещества.

- Это, наверное, потому, что они почитались пригодными для впитывания самых различных энергий?

- Ага, именно так. Потом ещё с медью, алюминием и их сплавами экспериментировали, пытались понять, нет ли тут чего общего с электричеством. Вердикт – строго отрицательный, несмотря на множество попыток.

- И к какому же выводу пришли учёные в вашей реальности насчёт природы этой самой магической энергии?

- К такому, что это, хотя и особое физическое поле, но оно может взаимодействовать только с высшей нервной системой. Исключительно человеческой причём.

- И даже не у всех людей…, - пробормотал, покусывая кончик усов, исследователь. – Как будто правы евгеники и одарённость в этом деле наследственная.

- У кого-то и наследственная чисто, а кто-то наследует только предрасположенность, задатки, но не сами таланты. И ничего удивительного в том нет, ведь гениальными живописцами или полководцами тоже не все могут стать.

- Наверное, вы правы. Тогда это не настолько печально и отнюдь не намекает на какое-либо однозначное превосходство волшебников над остальными людьми, лишёнными дара.

- Я с вами полностью согласна, - кивнула она. – И подавляющее большинство жителей моего мира – тоже. Лишь очень немногие маргиналы отрицают эту общепринятую истину. Но они лишены всяких шансов продвинуть свои взгляды, потому что не имеют никакого доказательства. И никому это не нужно, по большому счёту; кто-то хорошо пилотирует самолёты, например, кто-то мастерски выступает публично, однако ни те, ни другие не имеют оснований превозносить своё умение.

- А вам не приходило в голову получить какую-нибудь пользу от своего искусства? Вы могли бы попросту превзойти всех шарлатанов, просто потому, что они шарлатаны. И стать непобедимой королевой в магических и гадательных услугах…

- Ну, это уже мошенничество выходит. Я уж лучше решилась бы воевать за деньги, если на то пошло. Тоже не самое почтенное занятие, однако хотя бы честное, в том смысле, что никого не вводишь в заблуждение. Тебя наняли, ты отправляешься воевать и достигаешь результата. А если не достигаешь, не получаешь платы, либо схлопочешь пулю.

И они продолжали работу согласно утверждённой программе. Особое внимание уделяли мерам безопасности. То и дело организаторы с беспокойством спрашивали, например:

- А если сканировать мысли у не вполне адекватного человека, скажем, пьяного, то это не будет слишком опасно и вредно для него?

- Скорее для того, кто сканирует. Можно легко запутаться и перегрузить своё сознание образами, появившимися в сознании нетрезвом. Это примерно то же самое, что и внести всякий мусор из урны в дом да разбросать по комнатам, только для психики, а не для санитарии. Интеллектуальная гигиена есть необходимый компонент в жизни каждого оператора ментальных способностей. Кстати, что у нас по плану завтра?

- Завтра будем проверять, насколько эффективны ваши способности в замкнутом пространстве. Тест проведём под землёй, потом в каменном мешке одного из равелинов Петропавловской крепости, и, наконец, в каюте речной баржи.

Двадцать седьмого сентября, впрочем, всё это осталось позади. Утром она по привычке прошла в комнату и дождалась подключения электродов, а оператор энцефалографа настроил свой аппарат. В этот день они проверяли, что будет, если во время сеанса телепатического контакта с соседней комнатой (Анна считывала те изображения, которые рассматривает находящийся там человек, и описывала их), одновременно производить миостимуляцию. В предыдущие дни проверяли, насколько эффективно то же самое происходит в разных ситуациях – когда она сидит, стоит, идёт по комнате, слушает громкую концертную запись. Один раз, по собственному её предложению, даже оказалась заперта в холодильнике… ох и ругались потом грузчики, которым пришлось неизвестно зачем сначала тащить этот самый холодильник на шестой этаж, а потом спускать спустя два часа обратно!

Оператор внимательно рассматривал бумажную ленту, полученную в ходе завершённого только что теста. Она, ради озорства, не стала спрашивать, а просканировала его напрямую, чтобы узнать результат. И итог её, надо сказать, удивил – вот как заранее предугадаешь, что доля тета-волн по-прежнему останется стабильной, несмотря на все усложнения и дополнительные тонкости, которые вводились в эксперименте.

В это время в дверь застучали – нетерпеливо, дробно, как колотят, когда нет времени дожидаться и хочется, чтобы открыли уже поскорее.

- Молния! – отрывисто сказал почтальон. Дождавшись, пока начальник исследовательской группы распишется в получении, он точно так же ссыпался вниз по лестнице, видимо, опаздывая к следующему адресату. Топот шагов стих уже через полминуты, затем хлопнула дверь подъезда.

- Вас вызывают обратно в базовый центр, - прочитав послание, произнёс начальник. – Программу исследований здесь придётся приостановить, потому что там появилось нечто гораздо более срочное. Надеюсь, что в ближайшие месяцы вы завершите свои стратегически важные дела и вернётесь сюда, потому что проводить такую работу безумно интересно, и это действительно новые горизонты науки. Было бы жаль прерывать, ведь мы уже столького добились. А вот, например, проверку в метро ещё не пробовали, потому что не успели согласовать.

- Мне тоже крайне жаль. И я обязательно постараюсь добиться, чтобы меня вернули сюда. Пусть не сразу, не так быстро, как хотелось бы, но чтобы продолжить эти исследования.

Ни Вишневская, ни оператор, ни он сам не могли ещё знать, что не вернётся она сюда в ближайшие полгода. И вновь переступит порог института мозга только уже много позже, осенью сорок шестого, оказавшись в Москве транзитом и пользуясь разрывом между временем прилёта и графиком отправки поезда до Смоленска. Тогда визит окажется очень краток, и она лишь выразит признательность за ту, ранее проделанную работу. Если бы не те исследования, неизвестно, какая перспектива встала б на пути уже очень скоро. Без прямого доказательства собственных слов очень туго приходится всегда, это совершенно ясно.

А сейчас её дорога продолжалась; ради скорости теперь пришлось всё же взять такси. Через четыре часа Вишневская уже заняла верхнюю полку в одиннадцатом вагоне скорого поезда, выезжавшего в сторону северного Казахстана. Надвигавшаяся большая гроза заставила бы отложить вылет до утра как минимум, а за это время поезд преодолеет добрых пятьсот километров, и разница во времени прибытия окажется не такой уж и значительной. Секретность? Важна, конечно, однако болтать с кем попало она не собирается, и это главное. А уж разбалтываешь ты свою тайну попутчику в купе или пассажиру на соседнем кресле самолёта, особой роли не играет. И если не разбалтываешь – тоже, главное, соблюдать дисциплину и разумную осторожность.

На выезде из Москвы она обратила внимание на особый мир, который царил внутри пассажирского поезда. Нет, было вполне понятно, что на каждой дороге свои особенности и нюансы, что везде есть свой особый типаж пассажира и уклада поездных бригад. Но тут оказалось совсем не так, как было в её мире, и даже в польской транспортной системе, чувствовалось влияние совсем иной культуры перевозок. С собой путешественница взяла шахматы, рассчитывая, что при удаче сможет найти хотя бы одного партнёра по игре. К её огромному удивлению таких оказалось в вагоне восемь человек; а вот в её собственном мире таких любителей настольных игр набралось куда как меньше, даже в самых развитых культурных и промышленных центрах. Там больший интерес испытывали к подвижным состязаниям и плаванию. А если кому-то хотелось спокойно провести досуг, то предпочитали тогда уж – литературу, шарады или кроссворды. Да и почти повальное увлечение чаепитием в дороге, ставшим чуть ли не своеобразным ритуалом, несколько озадачило.

Сравнивала Анна и бытовые условия при путешествии. Как заключила диверсантка на последнем этапе пути, когда они уже пересекли Уральский хребет и углублялись станция за станцией в просторы Сибири, они оказались примерно такими же, как и на знакомых ей экспрессах своего мира. Что-то лучше, что-то (особенно доступность прессы и качество спальных мест) чуть хуже, но в целом примерно так же. Это ощущение почему-то оказалось необыкновенно тёплым и приятным, как луч солнца, согревающий посреди холодной осенней равнины.

Ей вспомнился первый день исследований на энцефалографе, когда заподозрили поначалу, что картина говорит о готовящемся эпилептическом припадке. Ей пришлось объяснить сразу, что это только внешнее сходство, и что так выглядит настройка на длительный период работы с ментальными практиками. Специалисты хмыкали, переглядывались, но возражать не собирались, потому что ранее собранные факты давили неопровержимо и позволили отбросить все сомнения. Кто-то из них спросил только:

- А если её в Ленинград отправить для проверки?

- Некогда! – оборвал его руководитель группы. Некогда кататься в разные стороны, ещё и зряшную трату денег приписать могут, билеты ведь недёшевы. Да и что там ленинградцы установят, у них спецы пусть и не хуже наших, но протоколы совсем иные. Сравнить результаты энцефалографии напрямую нельзя. Вот когда появятся в дальнейшием единые стандарты, тогда итоги сможем сравнивать.

Тридцатого сентября Анна, однако, уже обо всех подобных недавних переживаниях позабыла. Она вновь находилась на знакомом объекте, но – не узнавала его. За время, проведённое в командировке, обстановка изменилась разительно: строители напряглись, упорядочили свою работу, и всё же завершили жилой и административный корпуса. Правда, из-за этого пришлось отложить обустройство хоздвора, а также протягивание водопровода; трубы сваривали прямо сейчас, торопясь успеть с запуском коммуникаций до наступления холодов. Хозяйственный корпус тоже не в самом приличном состоянии пребывал, его довели только до уровня второго этажа из намеченных трёх, и монтажники спорили, удастся ли в этом году завершить перекрыть кровлю, или придётся всё консервировать до возврата тепла. Спорщики горячились, каждый вспоминал свой опыт на других площадках, звучали имена прорабов, которые то ли добивались быстрого завершения строек, то ли проваливали все дела. За дискуссией с интересом наблюдали даже те, кто ради неё работу не прерывали.

Вишневская, впрочем, прошла, почти не смотря по сторонам, её пока мало интересовали все эти технические подробности – хотя, спору нет, приятно наблюдать, когда такие серьёзные и полезные дела творятся. В центре её забот находились теперь воспитанники, которые, судя по полученным данным, начали именно что проявлять некие необычные способности. То самое «направление ручейка энергии» досрочно, с которым она уже столкнулась прежде. Раз это не единичное исключение, а повторившийся дважды момент, значит, нужно что-то менять в картине мира, значит, те сведения, которые она предоставила, не абсолютны. Учёные её мира ошиблись, поторопились с выводами? Нет, тут явно что-то другое, какой-то иной аспект, который пока ещё ускользает от понимания. И без её помощи разобраться, что именно произошло, отчего такой результат слишком рано появился опять, не выйдет. Как и с ещё одной загадкой разобраться - почему, если в её реальности такие феномены всё же редки, около половины процента, то тут обнаружилась пригодность буквально всех вовлечённых в проект.

- Впрочем, проговорила она, поправляя свой привычный рюкзак – и моя помощь не абсолютна. Если проблема окажется слишком сложной, и разобраться в ней действительно тяжело…

Дольше размышлять возможности не нашлось; Анна толкнула дверь и стала подниматься наверх по лестнице, глядя на стену, покрытую коричневой краской. Впереди её ждала новая, напряжённая работа. И - возможность, наконец, вернуться к магической подготовке Марека и Зоси. Брать их с собой в дальнюю поездку оказалось никак невозможно... хорошо, что сейчас наступил сравнительно ровный момент, когда не требовалось вводить новые навыки, достаточно было отработки уже существующих. Проконтролировать, чтобы занятия вообще происходили, могли и другие взрослые; правда, это не означало, что кто-то из детей не станет филонить, однако же - приходилось полагаться на их добросовестность как таковую. Но именно поэтому важно скорее вернуться назад, и - сразу же проверить, чему они научились, не пропустили ли много тренировок. То, что часть точно пропустили, не вызывало сомнений, вообще-то...

Глава 27

- Ну, какие же подробности, что изменилось? – сразу после приветствия спросила она у куратора.

Тот почесал в затылке и сказал:

- Да вот говорят по-прежнему подопечные наши, что могут эти свои ручейки направлять. Всё, как у вас в тот раз было, повторяется в точности. Не быстрее, не медленнее, а именно вот так.

- Что ж, после некоторой паузы произнесла волшебница. – Пора принять это как новую норму. Пока необъяснённую, но именно норму, потому что с такими вводными теперь и придётся работать.

- А вот это очень сложный вопрос! – поднял вверх палец администратор. – Потому как, если мы чего-то не понимаем и вынужденно движемся наощупь, куда же прийти можем? Уж не в западню ли коварную?

- Так уж и в западню…, скривилась она, словно вдруг заболели зубы. – Скажите сразу уж, что вам и вашему руководству не хочется во всё это вникать.

- Не скрою, желания мало, - ответил он, наливая себе в кружку горячей воды из чайника. – Но не по той причине, о которой вы подумали. Мы готовы принять даже любое изменение сведений об окружающем нас мире, если это позволит добиться успеха. Если мы сможем продемонстрировать, что проект оправдывает вкладываемые в него усилия. Если же нет… проще окажется свернуть или подморозить его, а потраченные ресурсы использовать для выпуска новых танков и винтовок.

- Это зависит уже от того, как именно мы в ближайшие дни поработаем, и что конкретно установим! – возразила она.

- Верно. Но только поторопитесь, срок, отведённый на первый полноценный результат, истекает вскоре, и мне уже дали твёрдо понять, обстановка становится всё опаснее, потому дополнительного времени нам дать не смогут.

- Хорошо, я постараюсь ускориться, - пообещала волшебница.

- Ускоряться ускоряйся, но смотри, чтобы во вред делу не вышло. Слишком скороспелый результат нам тоже не нужен, вот что помни твёрдо. Чем, кстати, заниматься в ближайшее время станешь?

- Начну записывать уровни энергетических потоков по их восприятию. То есть субъективная оценка, конечно, выйдет, ну так другой у нас сейчас и не может получиться. Прибор-то когда подготовят?

- Пока конкретных сроков нет. В лаборатории что-то вроде получается, но надёжно измерять, думаю, сможем не ранее чем во второй половине октября. Пока ещё там исследования завершат и выяснят все необходимые параметры, юстируют аппарат и подготовят для него эксплуатационную документацию, пройдёт немало времени. Я уже просил их поторопиться, но ведь нужно качественно всё сделать, а не абы как...

- Итак, вы утверждаете, что ваши подопечные могут продемонстрировать определённые, как вы выражаетесь, ментальные способности? – тяжело опёрся руками о стол куратор проекта.

- Не просто утверждаю, но и готова в полной мере ответить за свои слова, если что-то пойдёт не так.

- Это хорошо, что вы осознаёте, что мы тут не в бирюльки играем. Однако почему такая прочная уверенность, если воспитанники демонстрируют только эти, как принято говорить у вас, «ручейки».

- Всё очень просто. Уже при начальной проверке любой опытный… эммм… оператор способностей – определит, с кем конкретно имеет дело. Замаскировать это нереально никакими средствами, разве что притвориться более слабым, чем ты есть в действительности. Однако исказить набор действительных умений попросту нельзя.

- Ладно, всё равно мы не сможем ничего проверить, пока не начнётся настоящее дело. Каким же образом можно выяснить, верно ваше предположение или нет? Сейчас, в мирное время, чтобы как можно скорее разобраться, на что способны эти дети теперь и в какой степени?

- Что ж, задумчиво протянула Анна Вишневская – есть один вариант, который продемонстрирует самым положительным образом их возможности. Я подразумеваю проведение допросов.

- Как так – допросов? – с недоверием уставился на неё начальник.

- А вот так, - спокойно ответила она. – Да, они не знают обычной тактики, процессуальных норм, прочих тонкостей, которые в этой сфере есть. Не представляют они себе и особенностей местного преступного мира, кто там есть кто, что означают жаргонные словечки мафии. Однако же – именно поэтому их привлечение и может оказаться эффективно, ведь они смогут «вытащить» из мозга наших противников практически всё, что только заблагорассудится следствию. Задача оперативников и прокуроров – формулировать то, что они должны узнать. Задача курсантов – проникать в сознание оппонентов и тщательно выяснять, что же они скрывают, например.

- А не получится ли так, что бандит станет думать о чём-то таком, что вовсе следствие не интересует? – скрестил руки на груди начальник.

- Нет, не получится! – твёрдо заявила она. – Потому как работать-то им предстоит не с мыслями, а с более глубокими пластами сознания. С памятью, в том числе мышечной, с симпатиями и антипатиями, с закоренелой враждой и всем подобным, что придётся выслеживать. Они узнают, например, где спрятано орудие преступление, или где прятался преступник, или каким образом в места заключения передаются записки. Имена и адреса главарей, скупщиков краденого, различных укрывателей, величина взяток, места встреч и многое другое станут открытой книгой. Более того, чтобы даже и мысли «не те подсунуть», как вы выразились, необходимо сначала догадаться, что тебя начнут сканировать. Откуда же об этом знать вашим преступникам, если никогда ранее ни с чем подобным они просто не сталкивались?

- Ну, недооценивать криминал я бы не стал. Всё-таки в нём собраны пусть и не самые умные, но очень хитрые и приспособленные личности, - хмыкнул куратор. – А это значит, что они довольно скоро сообразят, что дело нечисто. Как только маршруты побегов, тайные квартиры и притоны, места хранения краденого начнут легко вскрываться, они свяжут это, конечно, с тем, что при допросах присутствуют наши воспитуемые. И, не понимая даже до конца, каким образом те раскрывают их тайны, поймут, что надо разобраться с этой опасностью для себя. Разумеется, тогда за жизнь любого из детей, кто у нас числится, если они попадут в руки бандитов, я не дам и мелкой монеты.

- Вы не уверены, что сможете защитить наших курсантов, участников важнейшего оборонного проекта, от мести обыкновенных уголовников? А как же вы тогда собираетесь воевать с внешними врагами, если не получается защититься от подобного проникновения внутри страны.

- Не всё так просто… Мы, разумеется, боремся с уголовным миром, но он крайне суров, изворотлив и упорен. Просто так заставить этих людей отказаться от своих намерений не выходит, хотя мы действительно прилагаем усилия, и немалые. Потому никогда нельзя полностью исключать, что они не проберутся куда угодно. Умудряется же эта мразь бежать из ЛЮБЫХ тюрем – слово «любых» прозвучало с напряжённым нажимом – и передавать даже в самые плотно охраняемые камеры те же свои записки? – Ну и зачем это им, если так посудить? – подалась вперёд от напряжённого удивления Вишневская. – Неужели они станут продавать такие тайны лютым врагам?

- Станут, да ещё как! – криво усмехнулся начальник. – В их кодексе неписаном твёрдо значится: даже выживание собственной страны не имеет ни малейшего значения по сравнению с «благом мафии».

- И как же вот это всё у вас называется?

- «Воры в законе» это называется. Опаснейшая, суперковарная, невероятно цепкая и исключительно пронырливая система. Уж как пробуем давить, громить, наказывать, ничего не помогает. Нет на свете таких наказаний и давления, которые могли бы разрушить подобную структуру. Однажды сложившись, она сохранится навсегда. Это надо просто признать.

Откладывать новое мероприятие надолго не стали. Уже в полдень первого октября на объект привезли двух подозреваемых по уголовным делам. Автобус с конвоем и двумя следователями вкатился на территорию очень мягко, спокойно, словно привёз не потенциально опасных людей, а самых обычных строителей или технический персонал. Доставленных повели в подвал одного из корпусов – там имелась обособленная комната с толстыми стенами. Всё убранство помещения исчерпывалось одним столом и стулом, которые привинтили намертво к полу; под потолком свисала лампочка.

Если арестанты смотрели на окружающее безучастно, разве что пробовали предугадать, что же означает визит в столь странное место, то вот сыщики и конвойные воспринимали обстановку с любопытством и недоумением. Им сообщили лишь пока, что «проводятся испытания новейшей методики по обследованию психики на расстоянии», и что, поэтому, предстоящие следственные действия будут иметь важный экспериментальный характер. Поучаствовать в развитии науки оказалось, конечно, крайне лестно, но никто не понимал, отчего специалисты с их аппаратурой не показываются.

- Что ж они таятся? – поинтересовался, наконец, один из сыщиков, которому не терпелось скорее разобраться и со странной ситуацией, в которой он находился?

- Небось думаете, что боятся? – усмехнулся начальник. – А вот и нет, просто наша аппаратура наиболее результативно работает, когда между ней и допрашиваемыми есть капитальная стена. Вот такие там неочевидные тонкости работы есть.

Разумеется, такое заявление сделали лишь чтобы ввести в заблуждение как можно большее число людей. Если зловещие и трудноуловимые «воры в законе» вздумают искать виновников провала своих подчинённых, да и источник проблем у преступного мира в целом, пусть ищут разработчиков непонятной аппаратуры, а не обыкновенных воспитанников детского дома. Ради сохранения тайны и поддержания объекта в порядке, чтобы не добралась подольше до участников допроса сверхмощная тайная организация, предпочли даже немного ухудшить условия работы. Если бы показались явственным образом сканирующие психику арестованных дети, если бы они находились в тех же помещениях, результат оказался бы явно выше, но это преимущество сочли недостаточно существенным, чтобы отбросить соображения безопасности.

Отбирая кандидатов для первого практического задания, Вишневская совершенно не колебалась, ведь кому как не ей следовало понимать, кто идеальным образом подходит для этой цели. И основной упор сделала она, вопреки мнимой очевидности, не на тех, кто особенно хорошо сканировал или демонстрировал наивысшие интеллектуальные показатели. Её выбор остановился на тех двух подопечных, которые демонстрировали особенную точность в управлении потоками энергии. Именно этот показатель, как учили наставники Организации, позволяет досконально и быстро изучать чужое сознание, даже эффективно ломать возможные защиты.

- «Защиты», усмехнулась Анна, глядя на выкрашенный масляной краской потолок. – Да тут не может существовать никакой настоящей защиты! Конечно же, как я это не сообразила сразу! Здесь существует только гипноз, который позволяет, конечно, подобие защиты соорудить, но мастера взломают её на счёт раз.

И тут же хлопнула себя по лбу:

- Ну конечно, нужно готовиться ко всякого рода неожиданностям! Даже если сейчас защиты нет, не разработана она тут, со временем всё равно может появиться. Следовательно, надо настраиваться на такую ситуацию уже сейчас. Потом будет поздно, если сейчас проигнорировать такую вероятность.

Первым пустили обвиняемого в ограблении магазина. У него нашли и орудие преступления, и часть похищенного, но другую часть – не смогли отыскать. Свою вину этот человек признал, однако наотрез отказывался подтверждать, что действовал заодно с сообщником. Конечно же, не называл он и имени того самого подельника, и чего-то иного не говорил, держался аккуратно и бдительно. Начали, однако, всё же с классического допроса, без всяких дополнительных элементов, не представляя обвиняемому отнюдь каких-либо доводов типа «сейчас в твою голову залезут и всё, что скрываешь, обнаружат». Простой, ровный и скучный разговор под протокол, с расчётом на то, что необычная обстановка и таинственная поездка выбьют нарушителя закона из колеи.

Не выбили – он, как и прежде, решительно стоял на своём, упирал на то, что ничего не знает сверх ранее рассказанного. И позиция его выглядела весьма крепкой, ведь у следователя отсутствовало главное оружие: факты, которые могли бы опровергнуть показания. Поэтому злоумышленник вёл себя спокойно и даже с ленцой, не дерзил, не бросал обвинения и не кричал. Только посматривал слегка с насмешкой иногда на допрашивающего, на конвоира.

Подследственного увезли, отправили обратно туда же, где он содержался прежде. Этот человек воспрял духом и представил теперь, что – всё позади, что его вина не будет установлена в полной мере и концы надёжно спрятаны. Подельник не пойман, сам с повинной не явится – чай, не дурак клинический, а может попросту сбывать себе добычу потихоньку доверенным людям, да и посмеиваться над недалёкими сыщиками. Глумиться над ними ведь – самая обычная вещь в криминальной среде, и редок преступник, который не выскажется то и дело едким словом в адрес своих оппонентов. Осталось дождаться освобождения, затем – уехать по одному ему известному адресу, там встретиться с подельником и, распределив свои доли, насмехаться уже вдвоём над уголовным розыском. Или не вдвоём, а в разных местах, потому что разбежаться кто куда – вполне обычная стратегия.

Вот только в этот раз всё пошло совсем не так, как предполагал преступник. Да, его поместили в следственный изолятор, но совсем не для того, чтобы готовить освобождение вскоре. Когда ключ в замке повернулся и назвали имя подследственного, то прозвучало:

- На выход без вещей!

Он вздрогнул, явно что-то пошло не по задуманному. Но мысли метались только между «сдал ли меня мой дружок» и «ну где я что-то всё же упустил». О реальной причине провала ему, конечно, ничего узнать не удалось, а если бы и удалось, то всё равно, эта правда выглядела слишком уж неправдоподобной. А всё оказалось просто: после сеанса проникновения в сознание, полученные сведения испытуемый сканировщик сразу изложил дежурному офицеру проекта. Тот оформил их надлежащим образом и вручил следователю докладную записку с указанием всех установленных фактов. Сыщик бывалый и немало знавший, надо сказать, немало оказался удивлён тем, в каких подробностях удалось выяснить всё, что интересовало следствие. Даже мелкие детали имелись, что позволяло легко преодолевать дальнейшее сопротивление, ловя на нестыковках.

Когда грузовик уехал, Анна стояла и смотрела ему вслед. Тающий в степной дали силуэт автозака напомнил ей об одном случае в собственной жизни. Когда-то ведь и у неё жизнь могла пойти по кривой дорожке. Связалась сдуру со скверной компанией, где кого только не встретишь: картёжников, карманных воров, содержателей притонов. Привлекли – своей дешёвой романтикой, рассказами о том, как круто уходить от погони, обводить следователей вокруг пальца, а потом сидеть вот в каком-нибудь вокзальном ресторанчике и горланить пьяные песни.

Хорошо, что тогда – выдернули и наставили на путь истинный… как думалось поначалу. Потом та злосчастная война, потом служба в Организации. Так какой же путь – истинный? Мирный или боевой всё же?

Ответить однозначно нельзя, потому что это – для кого как, да и времена, обстоятельства разные могут попасться. Иной раз тихоням приходится оружие брать, дабы себя и других уберечь. Или же напротив, любящим и умеющим воевать нужно смирять свои желания, потому как тишина стоит кругом. Однако – ясно одно, что путь криминальный есть зло с любой точки зрения, хоть с военной, хоть с гражданской. Потому бороться с преступниками – есть безусловное благо. И сейчас, мало того, именно благодаря своей службе, есть возможность легально заниматься с приёмными детьми, в том числе, открыто тренировать их. Делать это, поступи она иначе, пришлось бы тайком, а это... ну совершенно не то.

Глава 28

Значит, надо в тренировках с приёмными детьми теперь делать больше упора на защиту от нападения. Теперь, когда они находятся на военном объекте, можно совершенно спокойно наращивать эти занятия. Говорите, не могут прорваться сюда враги? Мало ли что может быть, да и не всю жизнь они тут проведут, совершенно точно. А умение защищать себя, да и других тоже, определённо не помешает никому. Вишневская подняла взгляд в небо, где летели стремительные белые облака, равнодушные ко всему, что происходит на земле. Неважно, грабят ли кого-то, мучают, или плуг распахивает поле, или звучит из окон концертного зала величественная симфония – они точно так же проплывут и выльются где-нибудь дождём. А стоило ли притягивать к этому делу малолетних, не окунаем ли мы их этим в грязь? – подумалось ей на мгновение.

И после краткого колебания стало понятно – да, стоило, несмотря на все возможные издержки. Потому как – детская психика гораздо устойчивее, чем полагают дилетанты, начитавшиеся популярных книжек и слезливых брошюрок. Да и вообще, оправиться от самых тяжёлых ударов вполне реально, главное, правильно подойти к этому и иметь хорошую поддержку. Бросать воспитанников на произвол судьбы не собираются, а то, что они помогают бороться с криминалом, убережёт от мрака многих и многих других. Тех, кто мог бы лишиться родных и близких, столкнувшись с бандитами или случайными преступниками. Если не остановить вовремя злодеев, они непременно умножат горе вокруг себя; и пусть говорят, что они не виноваты, что их создала среда дурная и скверные влияния. Допустим, так – но это не оправдание тому, что такие субъекты умножают несчастья на земле. Словно мстят за собственные лишения и унижения – тем, что унижают и растаптывают других.

Возможно, где-то сейчас, в эту же минуту, мнимая романтика уголовной жизни соблазняет очередных легковерных подростков. А может быть, закоренелый рецидивист какой-нибудь наставляет своих отпрысков в подчёркнуто криминальном духе. Не верь честным людям, борись с ними, дави их любой ценой, грабь и мучь, но только не ступай на честную дорогу. И, если н помешать ему, ведь совратит, совершенно точно, значит – надо бороться. И в этой борьбе все средства подойдут, которые помогут нанести удар по злобному врагу.

Да ещё и война надвигающаяся… Никто не говорит вслух, что она начнётся неизбежно, но все понимают, надо готовиться. В том числе для этого мы тут все и работаем, вообще-то, чтобы в нужный момент нанести решительный контрудар. Допросы обычных преступников всего лишь средство подготовиться и проверить, насколько мы хорошо сможем допрашивать вражеских военнопленных. Когда на кону гибель или выживание сотен и тысяч человек, придётся вламываться в сознание вражеских генералов и офицеров, чтобы вытащить оттуда важные секреты поскорее. Или – вскрывать разведывательную сеть противника эффективнее, чем это делается обычными средствами. Значит, нужно тренироваться, нужно настраивать всех, что вскоре начнётся настоящая работа.

Третьего октября уже им вдвоём – самой Вишневской и одному из её воспитанников – пришлось ехать в дальнюю дорогу. Как пояснили, в Саратовской области есть два подозреваемых в покушении на убийство, улики почти равнозначны, и оба отпираются. Что именно скрывалось за этим заданием, она понимала отчётливо без дополнительных разъяснений. Потому как – всё и без того прозрачнее некуда. Есть две судьбы, одна из которых может надломиться, если допустить ошибку, а вторая – напротив, получить всепрощение необоснованное. И – каждая минута, которую потратит следствие на разбор случившегося, может оказаться напрасной, если допустить ошибку. Значит, надо, используя все свои способности и умения, не дать этому свершиться!

… Вернулись они шестого числа, даже сделав больше намеченного. Одним расследованием ограничиваться не стали; Анна сразу попросила дать ещё какие-нибудь дела спорные, где может потребоваться сканирование психики. Сами эти слова звучали в кабинетах, где привыкли только лишь к долгой и кропотливой работе, к выцарапыванию деталей у подследственных – слишком необычно. И, подумалось ей, вскоре придётся менять подход. Пройдёт несколько лет, и следователь или оперативник не сможет обходиться почти никогда без подобного инструмента в своей работе. Когда-то обходились без унифицированных форм протокола, не умели снимать отпечатки пальцев и не делали фотографий в профиль и в анфас. Точно так же и эта новинка войдёт постепенно в обиход сыщиков, судей, и станут вскоре удивляться, как можно обходиться без неё.

Она сама и не заметила, когда задремала: сказывалось размеренное движение автомашины, да и мелькающий за окном однотипный пейзаж повлиял. Разбудил её водитель, который тряс за плечо:

- Приехали!

И в самом деле, теперь вокруг находился привычный внутренний двор карагандинского объекта. «Надо же, пропустила даже как въезжали в него… и шум открывающихся стальных ворот не разбудил!», досадливо укорила себя диверсантка. Впрочем, заниматься самокопаниями некогда – пора идти и докладывать начальнику о проделанной работе.

- Значит, вы добились немалых результатов? – подчёркнуто внимательно посмотрел он.

- Да. Помимо того покушения на убийство, помогли раскрыть два уличных ограбления и даже одно доведённое до завершения убийство. Преступление совершено около пяти лет назад, и преступник уже полагал, что все концы надёжно спрятаны, так что был крайне изумлён, что его вообще вычислили.

Десятого октября Анна Вишневская ушла после обеда в свою каморку, пользуясь кратким перерывом в делах. На объекте стояла тишина, лишь в соседней комнате мерно гудело пламя в печи, да раздавались шаги часового по вышке. Сегодня обед был усиленный, потому что проверяли стойкость к кровопотере. Как оказалось, она примерно наполовину выше, чем у обычных людей – конечно, до критического состояния ни её, ни воспитанников доводить не стали, однако же верным индикатором стал момент, когда появились первые физиологические изменения после забора крови. Неблагополучие точно фиксируется по стандартному протоколу, и теперь они точно знают меру своей устойчивости.

Это, конечно, очень хорошо… тем более что есть ощущение – вскоре понадобится решительно действовать. Воевать, проще говоря; страшные события надвигаются неотвратимо, и всё ближе тот день, когда придётся взять в руки оружие.

Волшебница встала с кресла, взяла со стола сборник чеховских рассказов. Перелистала, и – сразу отложила; настроение совсем не располагало к чтению чего-либо юмористического. Она видела, как рвутся бомбы, как едет машина, доставляющая раненых в госпиталь, как восстанавливается город, подвергавшийся долгим артиллерийским обстрелам. Всё это ей знакомо – по своей собственной реальности. И вот тут повторится всё то же самое: сирены воздушной тревоги, братские могилы, лихорадящие раненые в госпиталях, победные салюты и марширующие полки.

И – уклониться от этого, не переживать вновь… Можно да. Теоретически. Удрать куда-нибудь, задурив остальным мозги, укрыться в тиши и обосноваться в тихом месте. Всю оставшуюся жизнь работать на каком-нибудь далёком полустанке. Или – перебраться вообще куда-нибудь за рубеж, даже сейчас её способностей и подготовки для этого вполне хватит. Обзавестись там уютным тихим домом, музицировать в свободное время, ходить по концертам и картинным галереям. Иногда – сидеть в кафе, пить кофе и тянуть свежевыжатый сок через трубочку. Но… только это уже буду – не я, а совсем иной человек, гнилой и пошлый. Раз уж так вышло, как сейчас, значит… придётся решать задачу, которая передо мной встала, а не бежать от трудностей и опасностей.

На завтра назначен принципиально новый тест, настоящий вызов – этический, в том числе. Теперь надо не только считывать информацию, но и пробовать её перезаписывать. Временно подменять одно воспоминание другим, или блокировать к отдельным участкам памяти доступ. Исследование назначено на десять часов утра, не слишком рано, но и не чересчур поздно, чтобы всё провести как следует. Времени хватит на выполнение задачи, но – хватит ли её решимости и мастерства у самих подопечных? Только сам опыт и даст ответ на этот вопрос!

Одиннадцатого октября Анна с раннего утра заглянула в помещение, предназначенное для теста. Ранее ей там бывать не приходилось, потому что эту комнату достроили только несколько дней назад. Тут ещё не выветрился запах свежей краски, которой покрывали стены и пол. Окна занавешены плотными портьерами, в середине – уютное кресло с подголовником, где разместится обследуемый человек. От установки энцефалографа пришлось, правда, отказаться, потому что это уж слишком сложное и капризное оборудование, и в неконтролируемых условиях он выдаст результат столь же… неконтролируемый!

Потому протоколировать исследование решили максимально просто: только через записи в блокнотах. Ещё накануне Вишневская беседовала с подопытным – добровольно поучаствовать в эксперименте вызвался сержант охранного взвода. Ей требовалось понять: какое же воспоминание взять «в работу», чтобы оно оказалось сразу и эмоционально значимо, и трудно забываемо в обычных условиях, и… его потеря не стала бы фатальной, даже если вдруг не удастся ничего восстановить. Ощущение при этой мысли такое появилось, словно бы она двигалась по какому-то минному полю. Цена ошибки – непомерно высока, но именно поэтому крайне важно сделать всё как следует. Чтобы хотя бы риск свести к минимуму.

«И я сведу его». Без крика и пафоса, просто и спокойно.

Однако же – за дверью уже раздаются шаги, это идёт, следовательно, сержант и те, кому поручено присутствовать при эксперименте, кто зафиксирует его результат и подтвердит правильность каждого шага. Или же – не подтвердит?

А, была не была, теперь пора действовать!

Нужное воспоминание уже выбрано, тщательно проверено. Это – тот случай, когда подопытный пробовал перелезть через забор, но навернулся с него, ударился и три дня вынужденно провёл в больнице. В то самое время, пока другие его ровесники играли и развлекались, пользуясь прекрасной летней погодой!

И вот уже все входят, значит, сейчас начнётся.

… Спустя два часа Анна уже потихоньку отходила от только что пережитого. Ей удалось это сделать – блокировка нужного воспоминания оказалась успешной. И гипноз показал своё полное бессилие в борьбе с этой блокадой. Потом – она сняла блок, легко, можно сказать, одним движением. Казалось бы, можно тихо радоваться? Но нет, не всё так уж просто выглядит. Со стороны да: результат достигнут, полностью оправдались все предположения, методика уверенно работает в обоих направлениях. И всё равно как-то не очень приятно, словно при прикосновении к ядовитой змее.

В самом деле, ведь теперь приходится работать с серьёзной этической проблемой. Как далеко можно зайти на этом новом пути? И получится ли выполнять все задачи – не нарушая своих принципов, не нанося вреда нормальным людям? Сейчас-то ещё хорошо всё прошло, так как ситуация позволяла «откатить» блокировку. А если – понадобится в боевой обстановке подобное проделывать опять, и – уходить в сторону срочно?

Да, она уже нечто похожее делала… стоп, не похожее, а совсем иное. Не замораживание чужих личных и значимых воспоминаний, а – изменение памяти о себе и обстоятельствах встречи. Не вторжение в иную личность беспардонное, а – защита себя и своего дела от неоспоримой опасности. И это не отговорка для других людей и для рассерженной совести, а чистейшая истина. Правда, будет ли так же легко в дальнейшем, можно ведь столкнуться и с вовсе неочевидными проблемами, когда выбор уже не так ясен и прост…

Она встряхнула головой. «Ладно, обо всём этом потом, когда-нибудь, подумаем. Вот подвернутся благоприятные обстоятельства, и тогда начнём решать. А пока – действовать по обстоятельствам надо, что бы там не говорили записные моралисты». Вперёд, за дело!

Так, а каким же делом стоит заняться? Сейчас уже почти полдень – значит… вскоре придёт момент отрабатывать рукопашный бой. Что ни говори, а такие тренировки в разведке, армии должны проводиться непрерывно, иначе не сможешь добиваться хорошего результата. Враг ведь не станет спрашивать, упражнялись вы или нет, он просто ударит либо выстрелит, вот и весь сказ! И что с того, что ты обладатель необычных способностей, что тебе приходится решать особенные задачи… армия есть армия. И если не обучишься драться, как положено, то позор тебе навсегда, а не награды и звания.

Собственно, даже в их войсках всё примерно так же и происходило. Боец или командир, независимо от умения оперировать тонкими энергиями, просто обязан хорошо стрелять, крепко бить и управлять войсками. Если же ты не умеешь воспользоваться штатным оружием, не можешь прочитать карту или определить направление главного удара, если не готов повести роту в атаку или стоять насмерть, отражая удар вражеских танков – ты кто угодно, но не военный. И что толку, что в другом месте набьёшь даже несколько десятков, быть может, противников, главная-то цель, определённая приказом и предусмотренная планом боевых действий, не выполнена! А потому – сейчас пора упражнений настала.

Начались занятия в этот день с общефизической подготовки, и она решительно отвергла соблазн показывать своё превосходство. Цель-то ведь не в этом заключалась, а в том, чтобы встроиться основательно в систему и продемонстрировать приличный результат. Показать, что ты становишься достойной частью боевого механизма, готовой крушить и уничтожать противника точно в соответствии с приказом. Потому пришлось ограничиться, по её меркам, лёгкой разминкой, ведь другие за реальным темпом не угонятся. Отрабатывать всё в полную силу важно, но этим надо заняться позже, уже в индивидуальном порядке и без инструкторов, у них и готовности-то к таким подготовкам нет.

Следующие три часа слились в одно неразборчивое месиво. Приходилось бить и ставить блоки наносимым ударам, освобождаться от захватов… Потом занятие плавно перетекло в упражнения, приближенные к боевым, когда нужно было уже перебегать между кустами с полной выкладкой, и – периодически делать условные выстрелы в сторону условного противника. Ну то есть типичный беспокоящий огонь вести, чтобы помешать прорыву и сосредоточению. Имитировали столкновение в окопах, внутри зданий, провели короткий учебный бой и в лесу. Причём как раз в лесу смотрели на то, как владеют не только рукопашными приёмами и ножом, но также пистолетом и винтовкой.

У Вишневской в общем получалось действовать решительно и напористо, её проблема оказалась в другом – в немного непривычной «школе» ведения поединка. Ничего удивительного, ведь инструктора понимали, с кем имеют дело, однако непонятным оставалось иное: как же встроить всю эту методику в устоявшуюся схему боевых действий подразделения. Что из увиденного адаптировать, а что – отбросить? Собственно, именно об этом и придётся подумать в ближайшее время.

- Вы дерётесь так, словно упор делаете на ножевой бой, - заметил один из инструкторов, откручивая крышку на фляжке с водой.

- Ничего удивительного, - пожала Анна плечами. – Нас ведь готовили не как армейцев, а как специальных бойцов. Приоритет отдавали тому, чтобы вывести противника из строя сразу при атаке, силе первого натиска, а не долгому и упорному противоборству. Оттого и все те манеры, которые вы только что увидели.

- Ну, придётся тогда перестраиваться, - взмахнул рукой в воздухе наставник. – Вам нужно действовать более аккуратно и соразмерять свои силы. Рассчитывайте на марафон, а не на спринт, образно говоря: если всю ярость выплеснуть в первых ударах, быстро утомитесь и начнёте допускать ошибки.

- Скорее всего, вы правы, - кивнула она, направляясь к входу в здание. – И всё равно, каждый бой всегда особенный, нужно гибко реагировать, вот это главное.

- Это верно, - согласилась она. А в висках стучало иное: "Почему же всё-таки прямо такая всеобщая трансформация происходит? Что именно мы упустили из виду?".

Глава 29

Пятнадцатого октября сорокового года в кабинете куратора проекта проходило совещание, на котором должны были решить – имеет он какие-то перспективы или нет. Сам руководитель склонялся, конечно, к тому, что нужно продолжать работу. Мотив у полковника Громова оказывался вполне веским: следовало максимально расширить возможности сбора информации. Однако же не все с ним согласятся, это было совершенно понятно ещё до начала беседы. Как и то, что мотивы несогласия могут оказаться весьма разными.

Начальник кашлянул, привлекая общее внимание:

- Итак, наш проект уже просуществовал достаточно долго, чтобы сделать первые решительные выводы. Мы уже подтвердили полностью, что заявления о способностях «объекта В» истинны, и даже их количественная оценка соответствует действительности. Более того, уже доказана возможность передачи этих особых способностей другим людям, но только в возрасте не более восьми лет. Я предлагаю активизировать подготовку новых кандидатов в операторы этих способностей, заодно завершить исследовательскую программу, что потребует, конечно, немалого времени. Ориентировочно – не менее двух-трёх лет.

- Так у нас нет этих лет, скорее всего - поднялся с места его заместитель. – Мы просто не имеем права оставлять высококлассных специалистов военного профиля вне армии, даже несмотря на всю значимость экспериментов. Возможность в кратчайшие сроки нанести эффективные удары по вражеским штабам, офицерам, другим принципиально значимым объектам игнорировать нельзя. Если мы отправим этого специалиста в слаженную диверсионную группу, результат скажется гораздо быстрее и прямее, чем если попробуем дождаться непонятно чего. Дети вырастут и придут в наши вооружённые силы тогда, когда станет уже чересчур поздно.

Полковник решительно возразил:

- Нельзя забывать, что это – уникум. Да, у нас уже есть те, кого она инициировала. Но в случае чего воспроизвести успех заново мы не сможем. Гибель полностью лишит этого шанса нашу армию. А пленение…

Он не договорил, но все поняли, что подразумевается. Если секрет каким-то образом попадёт в руки противника, если там заставят готовить себе превосходных солдат с расширенными возможностями… И то, что в Берлине не погнушаются использовать несовершеннолетних в боевых действиях, не вызывало никакого сомнения. Как минимум до тех пор, пока неясно, получится ли сохранить проект без неё, использование в качестве диверсанта нецелесообразно и даже откровенно вредно.

Заместитель, однако, продолжил гнуть свою линию:

- Чрезмерная осторожность ещё никогда не приносила успеха в боевых действиях. Войны в обороне выиграть нельзя, это совершенно очевидно. Столкновение может случиться в любой момент, и если мы слишком оттянем отправку, придётся посылать её в уже действующую армию. А это – вход в бой с колёс, в несработанном подразделении – может оказаться даже опаснее в итоге. Шансы потерять столь превосходного профессионала окажутся не ниже, а выше. При неблагоприятном развитии событий – чем раньше начнётся нанесение ударов по врагу, тем лучше. У нас уже есть сразу несколько человек, которые могут хотя бы отчасти заменить её, пусть и со временем. Так отчего же беречься попусту и не использовать прекрасную возможность? Перед нами поставлена основная задача – повысить обороноспособность страны, и мы это сделаем… но если ограничимся только подготовкой в тылу, и под таким предлогом станем удерживать тут превосходного бойца – в чём вообще смысл нашей затеи?

- Вы забываете, - прервал его рассуждения полковник, - что мы подчиняемся принципу субординации. Если командование не требует немедленно переводить этого человека в какое-либо армейское подразделение, значит, остаётся в силе прежний приказ – чтобы инструктор Вишневская оставалась на своём месте. Ну а требовать немедленной отправки её куда-либо мы не должны уже потому, что это лишит всякого смысла нашу работу. Ведь кто ещё сможет инициировать новых участников проекта и проконтролировать состояние уже существующих?

- Вы сомневаетесь в том, что наша наука способна выполнить всё качественно? – с нажимом спросил заместитель. – А я вот совершенно уверен, что мы сумеем с этим справиться, причём в короткие сроки. Уже разрабатывается прибор, который сможет обеспечить нам объективный контроль результатов. Да и сами дети кое-чему тоже от Анны научились, насколько мы знаем.

- «Прибор», «обучились», криво усмехнулся главный руководитель объекта. – Неужели не понимаете ещё сами, насколько у нас сейчас всё зыбко и на живую нитку? Какова роль человеческого фактора, который вы старательно пытаетесь нивелировать? Если эксперты допустят ошибку в интерпретации данных, если что-то они намеряют не так, только Вишневская сможет распознать этот промах. А вы настаиваете отправить её куда-то далеко, и тем самым, быть может, вовсе расстроить здоровье наших детей! Оборона обороной, спору нет, однако за загубленные по дурнинке судьбы с нас спросят не меньше, чем если мы плохо подготовим солдат.

- Думаю, проронил вдруг заместитель, опуская взгляд – мнение самого инструктора по специальным психотехнологиям тоже учтут. Потому что, как вы верно заметили, никто лучше неё пока во всей этой теме всё равно не разбирается. И вряд ли разберётся так уж скоро.

- Вот, наконец-то вы начали думать собственно о деле! – обрадованно отозвался начальник объекта. – Мы вполне можем доверять ей, потому что знаем – с нашим врагом она не договорится точно. Уж слишком много к нему счетов имеет, и причём весьма неприятных. Я бы на месте той же Германии уже обеспокоился бы. Однако в вашем мнении есть и рациональное вполне зерно: в любой момент может прийти приказ отправить её в бой, и мы должны быть готовы и к такому повороту событий. Составьте перечень действий, которые мы должны предпринять, если инструктора Вишневскую от нас заберут. И подготовьте ещё сразу рекомендации, как её лучше можно было бы использовать в боевой обстановке, чтобы не просто кота в мешке отзывали на фронт, а точно знали, какие задания поручать и в каком составе.

- В таком случае, вероятно, следует обкатывать применение наших новых боевых единиц уже. Чтобы максимально повысить продуктивность воздействия на противника.

- Верно, - кивнул руководитель. – Я внесу предложение о проведении своеобразных учебных сборов, близких к боевым. Заодно и воспитанников там потренируем на отдельной базе, потому что даже в наихудшем случае – если они не станут диверсантами – но хотя бы навыки действий в качестве обычных солдат им пригодятся точно. Любой командир после призыва нам спасибо скажет, если таких получит в своё распоряжение.

Восемнадцатого числа весь день шёл моросящий дождь, навевающий грусть. В такую погоду городские жители, и даже сельские, особо не выходят за порог, стараясь держаться в сухости, под крышей. Но диверсанты позволить себе подобную роскошь не могут, они обязаны в любую погоду действовать решительно и энергично. Вот поэтому-то и проходило сейчас учение с повышенной интенсивностью на полигоне, расположенном в двадцати километрах от объекта.

Вишневская, выпрыгнув из кузова грузовика, осмотрелась – вдали виднелась полоса препятствий, стандартный полевой тир. Чуть ближе – несколько подобий обычных сельских и городских домов… так, это понятно, просто имитация боя в населённом пункте, и только. Сказывается приближение зимы… вон уже лужица, скованная льдом, хотя вроде солнце пригревает очень даже хорошо. Один за другим подопечные тоже выпрыгивают, осматриваются, и уже не просто «по детскому любопытству», как обычно можно было бы ожидать. Нет, они старательно всё оценивают, приглядываются, чтобы разобраться, что вокруг. Понятно, что для них всё это лишь оригинальная игра, однако же – разве не в игре те же дети быстро учатся и осваивают полезные навыки. Им, возможно, придётся повзрослеть раньше, чем хотелось бы, но такова жизнь, и не наша в том вина отнюдь.

Пока они размещались в палатках, разбирали оружие и снаряжение, мысли опять унеслись в былые времена…

Тогда их, ещё только неопытных курсантов Организации, недавно вздрагивавших поневоле от любого выстрела, повезли в особый интернат – созданный при лучшем корпусе гвардии. Том самом, состав которого в боях последней войны обновлялся полностью почти четыре раза. Немногочисленные уцелевшие из первых двух наборов рядовые теперь – почти сплошь уже выбились в майоры и полковники, десятка три генералов среди них появилось, и даже один контр-адмирал морской пехоты. А оставшиеся поневоле сиротами были забраны как раз в это вот учебное заведение, где из них готовили тоже опытных бойцов.

И один из курсантов, отобранный ранее офицер пограничных войск, задал тогда инструктору вопрос:

- А почему мы из них делаем теперь военных? Мало пережитых их семьями страданий и лишений было, надо теперь и их бросить в котёл боёв?

- Вовсе нет. И я, представьте, первый был бы рад, если бы не пришлось им никогда сражаться с врагами, месить грязь по лесам или обезвреживать минные поля. Но – всё равно ведь это кому-то придётся делать, согласитесь? Так почему бы и не подготовиться к подобному, чтобы если уж понадобилось, то они выполнили свои задачи чётко, грамотно и внимательно. Мы учитываем весь опыт прошедшей войны, новейшие наработки, готовим их тщательно, так что ошибок они точно в бою не наделают. А потом ещё, своеобразное возмездие за своих погибших отцов, старших братьев, за поруганную свою землю, это есть мощнейший стимул, чтобы учиться старательно, а не просто филонить, как нередко делают в обычных военных училищах. Могу точно сказать: наши воспитанники относятся к делу ответственно и не тяготятся им отнюдь, наоборот, они гордятся той задачей, которая выпала на их долю.

Сейчас же, идя вдоль строя, вдруг она поняла: хотя их и не бросят в бой прямо сейчас, и даже в ближайшие годы, как бы трудно не было – когда придёт время столкнуться с опасностью, они точно не подведут. Даже если это произойдёт через десять, пятнадцать, тридцать лет. Следовательно, что?

- Следовательно, то – появилась новая мысль – что надо продолжать их готовить. В том числе да, и к диверсиям в дальнейшем. Потому как, если я не стану этого делать, и они из-за недостаточного умения пострадают, провалят задания, совесть же поедом съест, это без вариантов вообще.

Следующие несколько часов пролетели стремительно, в беготне и топоте. Пришлось объяснять, как именно преодолевать препятствия, как забираться на дерево и спускаться с него быстро, чтобы не пострадать при этом. Конечно же, не всё сразу пошло гладко, да и не могло пойти. Один из юных курсантов, замешкавшись, ободрал руки о шершавую ветку, и вдобавок, дезориентированный от боли, сполз слишком резко и ударился затылком о твёрдый корень. Вишневской пришлось обрабатывать его раны, потому что никого другого из взрослых поблизости не оказалось. Затем, по дороге в лазарет, её поразила та степень упрямства, с которой обычный восьмилетка настаивал: «Да всё хорошо, пустите назад»… Пришлось даже сдерживаться, чтобы ненароком не пустить слезу. Нельзя, категорически нельзя, не для себя и не для начальства, а вот для них – недопустимо. Пусть смотрят и остаются уверены, что взрослые всё контролируют, всё могут и умеют. Ведь если это хрупкое доверие разрушится, то… на всём направлении проекта можно ставить жирный крест. И тогда уже – только просить о переводе в обычное диверсионное подразделение, раз не справилась, не обеспечила подготовку как следует.

А потом, когда занятия с детьми завершились, их разместили по палаткам. После обеда, состоявшего из гречневой каши, щедрой порции тушёнки и крепкого чая – именно такой рацион выбрали для инструкторов особого учебного центра – наступил короткий дневной отдых. В это время диверсантка не читала газету, не беседовала с другими соратниками, просто почему-то не располагало к этому настроение. Погода улучшилась, небо стало ясным, хотя и по-осеннему мрачным. И на этом небе бежали гонимые ветром угрюмые облачка всё же, то и дело перекрывавшие солнце. У земли ветер тоже ощущался, промозглый, сырой, пробивавшийся, казалось, даже через плащ-палатку. Внезапно в небе промчалась стая птиц, направлявшаяся куда-то на юг, в тёплые края.

- Летите, значит… - пробормотала вдруг Вишневская, переводя взгляд на облысевшие уже ветки деревьев.

- Вы летите, - повторила она, то ли полуутвердительно, то ли вопросительно, разглядывая какой-то кривой ствол, который явно рос в не совсем подходящем месте. – А я не улечу. Потому что не могу себе такой роскоши позволить. И пусть впереди холодное время, крайне непривычное, но всё равно – и это не повод драпать. Я буду работать, и не просто работать, а – добиваться по-настоящему больших успехов. Пусть кто угодно зубоскалит даже, если захочет… О чём это, впрочем? Да так, просто неизвестно отчего на язык попало…

В этот момент из штабной палатки вышел куратор проекта, немного огляделся по сторонам, и, судя по всему, остался доволен увиденным. Затем взглянул на часы и произнёс:

- Инструктор Вишневская!

- Я!

- Через две минуты приступить к огневой подготовке.

- Есть.

Этих двух минут вполне хватило, чтобы добраться до стрельбища, схватить пистолет и изготовиться к бою. Огонь по ростовой мишени – вроде сущая мелочь для подготовленного бойца, ещё и не в таких условиях приходилось ведь стрелять, причём неоднократно и по целям гораздо менее верным. Однако же – две пули из первых четырёх ушли «за молоком», один выстрел попал в семёрку, и ещё одним удалось выбить восемь очков.

- Очень даже неплохо при первой практической стрельбе из непривычного оружия, - одобрил наставник.

- Так-то оно так, но нужно совершенствоваться, иначе в бою шансы призрачны.

- Вот этим и займёмся. Зарядов привезено достаточно, продолжаем тренировку. Снарядите теперь обойму до конца заново!

И в самом деле, следующие часа полтора прошли почти в беспрерывной отработке навыков стрельбы. Сначала – просто по мишени, потом – в движении, потом – с ветки дерева или выглядывая из-за ствола. Последние несколько выстрелов вообще делались так: ворваться в макет дома, сходу распознать, в каком углу на этот раз поставили мишень, уверенно поразить её в прыжке, сразу убраться в безопасную точку, откуда «условный противник» точно не мог бы поражать ответным огнём.

Примерно в шестнадцать часов, наконец, Анна добралась и до своих подопечных. Они сидели на брёвнах, вкопанных в землю, и выглядели подчёркнуто уставшими, при этом радостными – сразу было видно, что у них что-то получилось.

- Ну как? – спросила она, поправляя съехавшую набекрень пилотку.

- Они бегали кросс на километр с четвертью. Завьялов упал однажды, но моментально вскочил, и как тигр, помчался вперёд, словно ничего и не было.

- Отчего же он упал?

- А оттого, что запнулся о корень дерева.

- Хмм… значит, занятий по контролю маловато ещё провели. Нужно на этом мне сосредоточиться, чтобы они не просто носились, но и умели при этом отслеживать обстановку. Если всё пойдёт нормально, то через десять дней никто не рухнет позорным образом.

- Почему же это вдруг позорным?

- Потому что боец вправе падать лишь в трёх случаях: когда истощены все силы, когда враг подстрелил и когда командир приказал. Всё остальное время он обязан проводить в вертикальном положении.

- Мне кажется, вы слишком суровы всё-таки.

- Им пригодится в жизни, и не раз, и не только в военном смысле. Потом ещё спасибо скажут за подобную науку.

- Откуда такая уверенность?

- А из собственного опыта. Когда-то тоже была «хлипким новичком» ведь.

И после завершения занятия – ей пришлось ещё даже вставать и идти упражняться с Мареком. Зося-то добросовестно, без понукания, уже выполнила норматив по ментальной подготовке. Марек же закапризничал вдруг: - Ну и чего я с этой девчоночьей штукой делать буду? Лучше бы рукопашный бой изучал, вот это по мужски, а лезть в мозги мне не нравится. Пришлось устраивать небольшую лекцию, чтобы пояснить – даже для боевых действий менталистика бывает очень полезна. По лицу сразу видно было: понимание есть, но насколько глубоко удалось «пронять» его, пока всё равно неясно. Что ж, по крайней мере доверяет, значит, надо этим пользоваться. - Ну вот, раз теперь понимаешь, насколько это полезно, давай всё же выполним упражнение номер четыре...

Глава 30

Вечером того же дня штатный врач проекта докладывал куратору:

- Все воспитанники здоровы, несмотря на то, что подвергаются усиленным нагрузкам. При интенсивных физических упражнениях частота пульса и темп дыхания понижаются в существенно меньшей степени, чем следует из общепринятой физиологической нормы. Фактически, на уровне сравнительно подготовленного взрослого адаптация.

- Этого и следовало ожидать, - кивнула присутствовавшая тут же Анна, чертя какие-то завитушки в блокноте. – К концу года динамика у них окажется как у профессиональных спортсменов. Не количественно, пока что, а именно в плане стойкости и выносливости. Форсировать изменения ещё больше нет никакого смысла, это может оказаться даже смертельно опасно для них.

- Почему же вдруг смертельно опасно? – напряжённо, с волнением в голосе, спросил Громов. – Вы ранее ни о чём подобном не сообщали!

- Потому что есть сравнительно комфортная программа тренировок и подготовки, которая сейчас выполняется. И сразу за ней, стоит лишь немного прибавить интенсивности, начинается уже критическая зона. Если поднять темп занятий ещё на пятьдесят процентов, выживать будет лишь один курсант из десяти.

- Жестокие же у вас экспериментаторы были, если такое выяснять стали…

- Это не экспериментаторы. Это несколько долбоящеров попалось особенно упёртых среди родителей – в разное время и в разных наших странах. И все как один стремились максимально ускорить прогресс показателей у своих детей. В итоге получилась трагедия, вернее, целый ряд трагедий. Потом, конечно, криминалистические экспертизы, следствия, суды, и всё такое прочее. Вот так косвенным образом и установили, на основе обобщения. В итоге не пришлось даже повторять исследования в лабораторных условиях, ограничились сбором данных.

- Ну, нам смерти тоже не нужны, конечно. Нам требуется результат, да, но не такой же ценой! Поэтому категорически настаиваю – никаких ускорений и чрезмерных нажимов, пусть постепенно разворачивается работа. Не надо подталкивать самих детей ни к чему, иначе они переоценят свои силы и могут сделать ошибку. Например, упасть с высоты или потонуть в реке, а кто потом крайний окажется? Мы, естественно.

Незадолго до отбоя к Вишневской подошёл тот же самый врач, и тихо спросил:

- Какова следующая фаза этой самой… трансформации?

- В течение двух—трёх месяцев они будут ещё наращивать свои показатели. Потом выйдут на ровную площадку и если и станут прирастать, то только в совсем незначительной степени, крайне медленно. Новый кардинальный рывок смогут сделать уже только в момент совершеннолетия или перед ним – по крайней мере, наши учёные именно из такого варианта и исходили. У меня просто нет других данных, которые опровергли бы эту картину… но, с другой стороны, в вашем мире мы не проводили ни экспериментов, ни наблюдений, так что насколько уместно мои представления распространять на эту реальность – пока ещё неясно.

- Может быть, нам поможет средство объективного контроля? Завтра должен приехать долгожданный прибор, который позволит измерять это самое волшебное поле. Тогда мы получим более достоверную картину, выраженную уже в количественных параметрах, а не в общих ощущениях и догадках.

- Так ведь недавно говорилось, что прибор придёт намного позже…

- А оказалось, что его изготовили быстрее, чем ожидали. Там заминка-то в смежниках была, по большому счёту. Однако тем объяснили доходчиво, хотя и в общих чертах, что не блажь у нас, а реальный проект. И вот они взялись за дело тогда по-настоящему.

Вечером ещё было занятие с приёмными детьми – они должны были внушать друг другу страшные и неприятные образы, типа всяких склизких жуков, с которых капает отвратительная зелёная жидкость. Думать о таком неприятно, контролировать результат тоже, но что поделаешь, подобное воздействие тоже надо выучить, такая тактика может полезной оказаться, если эмоции врагу вызовешь, пусть переживает и отвлекается. На следующее утро, в самом деле, в ворота въехал грузовик, на котором доставили сразу несколько ящиков, пересыпанных опилками – чтобы исключить любые вибрации. Там лежали компоненты, из которых предстояло собрать сам прибор, официально именовавшийся сейчас «Устройством Контроля Воздействий», или, сокращённо, УКВ. Инженер, сопровождавший аппарат, поправил очки и, представившись, начал объяснять вкратце, какие особенности имеет это устройство:

- Мы добились, предположительно, уверенной регистрации «феноменов» на расстоянии до восьми метров. При этом через бетон и сталь дальность обнаружения заметно меньше, конечно, всего лишь до полутора метров максимум.

- То есть через толстый бетонный иои стальной слой невозможно ничего зафиксировать, даже если приставить аппарат вплотную?

- Именно так и есть. Более того, уже при толщине изолирующего слоя около сорока сантиметров количество помех растёт критически, и достоверность показаний устройства под большим вопросом. Зато мы сумели добиться надёжной работы нашей техники под дождём.

- Как же вы калибровали прибор-то?

- Тестировали его на заведомо обычных людях и даже на животных, естественно, там реакция оказалась нулевой. Теперь, если не против, мы протестируем этот аппарат на вас.

- Конечно, не против. И на воспитанниках… то есть на инициированных – проверяйте. Более того, следует, я считаю, устраивать систематические тесты, чтобы сверять показания и выводить закономерности.

- Можем начать прямо сейчас?

- Да пожалуйста, вот только с чего именно начать?

- Попробуйте что-нибудь наиболее простое и доступное для вас.

Вишневская подобралась и начала готовить огненный кокон – в самом минимальном варианте, на расстоянии около тридцати сантиметров вокруг себя. Инженер несколько секунд всматривался в показания датчиков и индикаторов, а потом воскликнул:

- Есть! Осциллограф даёт сигнал… и источник явно не связан с самим прибором, это не паразитная наводка.

Спустя две минуты он сказал:

- Так, стоп… динамика выровнялась, пора остановиться. За время прогона температура воздуха рядом с вами поднималась на семь и три десятых градуса.

- Только-то? – разочарованно спросил куратор.

- Ну, ничего удивительного нет, - спокойно ответила Вишневская. Это всего лишь «сторожевой режим». Он направлен на поддержание полной готовности к действию, если появилась бы достойная «насекомая» цель в зоне поражения.

- Можно ли отслеживать такие же феномены дистанционно… на случай, если кто-то подобный появится поблизости? – осведомился начальник.

Анна сразу поняла: речь не просто об отвлечённом вопросе, нет, они хотят получить возможность объективного контроля. Следовательно, не то что бы не доверяют, но… собираются получить инструмент, при помощи которого можно будет отследить перемещения волшебников. Не обязательно её лично, но, во всяком случае, кого-нибудь иного тоже хотят контролировать. «Ничего необычного», отметила она про себя, - «у нас то же самое вполне себе происходит, власти старательно наблюдают, чтобы кто-то не натворил бед».

- Нет! – решительно ответил инженер. – Мы сумели добиться пока только предварительных результатов. Это чисто лабораторный прототип, до создания детектора, который сможем использовать автономно и в самых различных условиях, пока ещё немало времени. Нам предстоит провести ещё ряд опытов, чтобы всё как следует откалибровать и обеспечить однозначную интерпретацию каждого показателя.

- Тогда, - чётко проговорил полковник, - нам пора провести тест с одним из воспитанников. Просто чтобы сравнить результаты. Кого же нам взять-то?

- Предполагаю, Завьялов лучше всего подойдёт. Он упорен и старателен, демонстрирует отличные показатели.

- Хорошо, ответил куратор. – Вот с Павла Завьялова и начнём.

После теста они тихо обсуждали втроём полученный результат. Полковник спросил сразу же:

- Что показал ваш прибор?

Инженер пожал плечами:

- Сигнал мы зарегистрировали. Интенсивность в четыре раза выше фоновой, но уровень не совсем стабилен. Наверное, ему ещё сложно держать однородный показатель, не хватает сил.

- Не только сил, но и умения пока ещё недостаёт… - ответила протяжно Вишневская, рассеянно катая карандаш по столу.

- И как быстро он эти самые умения освоит?

- В общих чертах примерно за полгода-год. Но потом долгое оттачивание и усовершенствование навыков.

- Полгода-год? Не слишком ли быстро?

- Отнюдь нет, это совсем не быстро. Сейчас… с чем бы это сравнить – всё примерно так, как бывает во время обучения в школе. Примерно в шестом-седьмом классах ученики получают представление о логарифмах и трансформаторах, достаточно общее, чтобы представлять, как примерно то и другое работает. Однако применять логарифмы мастерски или же чинить трансформаторные подстанции они ещё отнюдь не готовы. Нужно и много дополнительных знаний, и практические навыки.

- Ясно, - кивнул Громов. – Что конкретно мы ещё могли бы проверить – прямо сейчас?

- Думаю, - подобралась Вишневская, - надо посмотреть, как прибор среагирует на блокировку памяти.

- С кем в этот раз будем проводить тест? Разблокировку сразу делать станете?

- Полагаю, теперь надо проверить на одном из воспитанников, для разнообразия. Прежний охранник не подойдёт, его доставать слишком часто не стоит. Вот если бы через месяц-другой тест проводился, тогда стоило бы к нему обращаться, а пока – не годится.

Тест начался уже через десять минут. Вишневская сначала задумалась было, что конкретно блокировать, а потом решила вдруг – надо пробовать что-то совсем простое, например, первое впечатление от вчерашнего утра. Сегодня – никакого объективного контроля, только одна процедура сама по себе. Так… теперь сразу почти разблокируем, - проговорила она под нос.

- Есть! – Отрывисто сказал инженер. – Момент внушения, и первичный, и повторный, уловлен. Характерная волна прослеживается на осциллографе.

- Почему же вы отслеживаете именно осциллографом? – удивилась диверсантка. – Почему не пользуетесь более надёжным методом – через регистрацию электрического потенциала на запястьях?

- Потому что нам нужна другая надёжность. Чёткое распознавание эффекта на расстоянии… и даже в том случае, если запястья, например, из-за ожогов, недоступны для наших измерений.

- А вы точно сможете отличить обыкновенное забывание от последствий вот такого вот моего воздействия? – искоса посмотрела она. – Например, если тестируемый забудет что-то попросту от страха, потому что обстановка окажется очень уж неприятной и пугающей?

- Мы работаем над этим, но пока ещё не особо продвинулись. Впереди немало пробных заходов, следовательно… нам придётся учиться вместе с вами. Я искренне надеюсь, что вскоре мы сумеем добиться первых результатов.

Интерлюдия. Дечин, двадцатого октября сорокового года.

Мастер Шульц с удовольствием шёл к себе домой с предприятия. Всё обстояло хорошо… даже очень хорошо. С тех пор как Судеты перешли в распоряжение немецкого государства, а затем оно заняло и всю остальную Чехословакию – дела у Шульца пошли в гору, его начали поощрять и продвигать по службе. Теперь он был не просто мастер, а ещё и начальник цеха, совмещая пока эти обязанности. Но вскоре собирались прислать нового мастера на его место, после чего окончательно повысить, заодно и жалованье должно было вырасти.

Шульц с наслаждением подумал о том, как сейчас зайдёт домой, поужинает, после чего отправится на встречу с друзьями в пивную. Не для выпивки, как эти поганые глуповатые чехи, а для души… что низкоуровневые вообще понимают в настоящих развлечениях и мужских удовольствиях, в разговорах обо всяком разном. Нет, притворяться-то они могут, но вот только – никакого смысла в этом нет. И сами ведь понимают, что только изображают, но не могут остановиться… жалкие подражатели.

Камин в заведении весело потрескивал, и Шульц завёл с приятелями обстоятельную беседу. Сначала поговорили о погоде, о семейных делах, о своих отпрысках и домашних заботах. О покосившемся заборе, о том, удастся ли купить машину, о предстоящей поездке зимой на альпийский курорт… Мало-помалу, однако, разговор перетёк на совсем иную тему – переключились уже на былое опять.

- Всё-таки славно, что мы этих чехов выжали.

- Да. Помогли фатерланду тут укорениться как следует. И не прогадали, вон как наша жизнь в последнее время улучшилась. То ли ещё будет!

- Так и что же будет-то, Фриц? Я тебя не совсем понимаю.

- А будет то, что мы заберём себе ещё больше всякого, что нам причитается по праву! Германия может и должна властвовать над миром, а все остальные – быть глубоко покорными нам. С западным направлением мы уже покончили, подобрали всё то, что там низкоранговые держали в своих гнилых лапках. Теперь у нас на очереди восточное направление, потому что там не меньше всего вкусного и интересного, вообще-то, может встретиться. А хозяйство куда как более запущено. Фюрер, вне сомнения, уже всё продумал и выстроил отличную комбинацию, как всегда, а мы обязаны выполнить его волю.

- Что ж, если надо, то я готов сражаться идти. В любой момент и в любое место, куда укажут, чтобы навсегда закрепить наше господство в мире.

- Я тоже готов… не знаю, правда, призовут в армию или нет. Но и в тылу могу кое-что делать, хотя бы в патруль записаться, или госпиталю помогать.

- Думаешь, много раненых будут привозить?

- Да сколько бы не привозили, всё одно, лишние руки не помешают. Мне отец рассказывал, как в прошлую войну было, санитары и врачи зашивались, так что добровольному помощнику в любом случае рады окажутся.

- Ну, в этот раз кампания быстролётной станет, - заметил самодовольно Фриц после небольшой паузы. – Всё-таки наш враг очень слаб, более того, откровенно безнадёжен. Ведь даже поляки его гоняли только так, а мы самих поляков раскатали под ноль очень быстро.

- Да, ты прав. Низкоранговые ничего не умеют создавать, только портить. И если они даже с тех пор раздули свою армию до непомерной величины, то она всё равно осталась той же самой бездарной толпой, которая только и умеет, что переть на пулемёты. И держится только на криках всяких Кацманов в кожаных куртках, которые пистолетами размахивают.

- Это хорошо, но где бы ты хотел служить, если всё-таки решат отправить в бой?

- Мне нравится больше всего танковая служба. Я человек сильный и решительный, буду заряжающим. И уж не сомневайся, не надорвусь.

- А я по старинке, в пехоту хотел бы попасть. Самое немецкое и уютное: шагать и стрелять, и без всяких этих новомодных штук, омрачающих германский дух. Потому как отечество у немца это его сельская традиция, а не разнообразные городские выдумки.

Они посидели ещё немного и разошлись, каждый в свой дом. И мастер Шульц, между прочим, заснул в этот день позже остальных своих приятелей. С чего-то вдруг ему вспомнился тот майор, который погиб поблизости от Дечина, погиб нелепо и странно, задохнувшись непонятно по какой причине. Начальник ворочался и кряхтел, вспоминая, как увидел впервые доставленного офицера, который лежал на носилках, прикрытых простынёй. И как хмурые санитары грузили труп барона-майора в специальный автомобиль.

Тогда следователи так и не смогли ничего подозрительного обнаружить. «Что ж», вдруг усмехнулся Шульц, - «Я так понимаю, что это очередная штука была, спроворенная в рамках масонского заговора. Что нанесли удар коварное по верному сыну германской нации, чтобы ослабить её. Но не вышло – мы, немцы, всё равно заняли и Чехословакию, и Польшу, и Францию. И совершенно определённо, займём любую другую страну, которую только пожелаем. Нам никто не указ, и на нашей стороне такая могучая сила, как наш арийский дух. Мы обязательно покончим со всеми нашими врагами, так что никаких сомнений тут быть не может, и каждый, кто сомневается в этом, есть наш внутренний же враг». С этой мыслью он и погрузился незаметно в сон, начав выводить носом тонкую руладу.

Глава 31

- Да, - размышляла Вишневская тихо про себя, возвращаясь в палатку после всех тестов. – Теперь уже есть не просто догадки. Есть точные сведения и объективные, хорошо измеряемые величины. Это позволит нам продвинуть вперёд науку… и скорее превратить манипулирование энергиями в оружие. И мне это – по вкусу вполне. Пусть вражеские солдаты гибнут, поражаемые нашими средствами. Пусть усиливается и тыл теперь… я даже знаю, что конкретно предложу впоследствии, чтобы добиться успеха. Но об этом потом, а сейчас – о главном.

Прибор не просто меряет точнее, чем человек. Он меряет независимо от меня. И уже готовится уверенная смена, которая сможет выполнять все мои задачи на объекте. Учить почти так же эффективно, причём в гораздо большем количестве. Пока идёт размножение результата первоначальное, я ещё нужна здесь – для контроля общего и рекомендаций. Однако пройдёт немного времени, и можно будет заняться уже тем, что у меня получается гораздо лучше: стрелять, взрывать, бить и проникать во вражеские тылы.

На следующий день, двадцать первого октября, погода испортилась окончательно, из низких серых туч сыпал мелкий снег. Тем не менее, именно эта обстановка навела экспериментаторов на мысль, что пора уже проводить тесты холодовой стойкости.

- Мы же ранее их уже проводили – с помощью холодильников? – удивилась изрядно Вишневская.

- Так то были проверки на выносливость организма, а теперь мы выясним, насколько продуктивно эти самые способности проявляются при низких температурах в реальной обстановке, на открытом воздухе.

- И как далеко зайдёте? Наверное, предстоит даже купаться в ледяной воде, а потом устраивать наглядные демонстрации?

- И это тоже, мы должны всё точно знать. Понимаете же, что в боевой обстановке ещё и не такие вызовы приключаются.

- Понимаю.

И ведь всё верно… даже удивительно, что ранее ей же не пришло в голову предложить такой же тест. Потому как -

только со стороны может показаться, что это слишком сурово, даже граничит с издевательством. На деле это – гарантия спасения; если твёрдо понимаешь, можно ли применять магические приёмы в экстремальных условиях, то не допустишь ошибок.

- Ого! – пробормотал куратор, просматривая журнал эксперимента. – Удалось не только влиять на психику находящихся на берегу, но и одновременно согреваться?

- Да. Полагаю, продемонстрированные полчаса не предел, получилось бы и все полтора продержаться, но так рисковать пока ещё рановато. У воспитанников, конечно, результат поскромнее, чем у меня, но даже их считанные минуты могут оказаться очень ценными. Да и потом подрастёт всё, конечно.

- Как там Марек и Зося? – прищурился полковник.

- Живут потихоньку. Жалуются, конечно, что мало меня видят… но так сами понимаете, специфика наша такая. Не можем оттого отступиться, чтобы делом не заниматься. Тренирую при любой возможности, сейчас это важнее всего. А вот просто так по-человечески поговорить даже и некогда особо.

- «Специфика», грустно улыбнулся начальник. – За спецификой-то и живых людей забывать не стоит всё же. Как бы ни были важны наши дела, мы ими ведь заняты ради того, чтобы людей защитить от опасности, а всё остальное – приложится.

- Да, это как-то из виду упускать начинаю.

- Ладно, это я так, к слову. Теперь о делах: у нас уже есть объективная информация о феноменах, и теперь мы можем классифицировать их проявления по конкретным видам, по степени интенсивности. В различных состояниях и ситуациях.

- И у детей?

- Да, и у них тоже, потому что без представления, что творится с нашими воспитанниками, мы ничего не добьёмся.

- Только не стоило бы увлекаться сверх меры экспериментами и измерениями. У нас и без того полно работы повседневной, и от служебных дел нас никто не отстранит, конечно же.

- А вот не надо отговариваться занятостью! Всё равно мы должны будем решать задачи, которые перед нами ставятся, и не ссылаться на обстоятельства.

- И какие же задачи необходимо решать в первую очередь?

- Следите за тем, как развиваются дела во вверенном вам подразделении. Да-да, теперь это именно что подразделение, а не случайная группа воспитывающихся. Уже вполне официально мы так числимся, как армейская единица. Этот статус нам дали не случайно: благодаря ему мы можем не опасаться проверок органов образования, потому что воинская часть есть воинская часть, вес совсем другой.

- На что конкретно обращать внимание?

- Моральный дух, конечно же, в первую очередь надо контролировать. Кто что думает, не надломились ли воспитанники, не относятся ли они к нашему делу слишком легкомысленно. Любую шалость пресекайте, конечно, сразу, если что не так – обращайтесь ко мне немедленно, я помогу. Потом, обязательно проверяйте каждый день, как проходит трансформация… приборы, это, конечно, полезная штука, но вам как практику у меня лично доверия гораздо больше. Следите и за физическими показателями, как именно они прирастают. Вот вам журнал, будете в него заносить всю важную информацию.

- Может быть, устроить ещё один кросс, чтобы проверить текущий результат?

- Пожалуй, да… Однако смотрите внимательно, не уходите слишком далеко от объекта. Вам категорически нельзя попадаться на глаза местным жителям, ведь и вы, Вишневская, и даже сами дети – теперь секретоносители высшего уровня. Если хотя бы немного данных утечёт… последствия сложно себе представить. Да на нас весь мир ополчится, потому что это слишком большое усиление выйдет!

- Не всё так однозначно, усиление усилением, но, пожалуйста, не ожидайте слишком уж многого от наших магических практик. Они позволяют проникать в сознание, да, повышают живучесть и стойкость в бою, но насколько это преимущество окажется полезно, получится ли его эффективно применить? Всё зависит не только от нас, но и от командования частей, которое будет распоряжаться нашими бывшими курсантами.

Двадцать четвёртого октября сорокового года на объекте выдалось днём достаточно суматошным. Приехала проверка из штаба военного округа. Точнее, началась финансовая ревизия, потому как тайна тайной, а деньги счёт любят, и попросту их расходовать никто не даст. Полковник и его заместитель оказались недоступны… вернее, скованы общением с ревизорами, давали им пояснения. Контрольная группа ходила то в одно место, то в другое, заглянула в гараж, проверила комплектность посуды на кухне. Вишневская как раз завершила ежедневную программу усиленной гимнастики для воспитанников, когда один из ревизоров заглянул в спортзал. Поприветствовав по уставу инструктора, он сразу начал осматривать нехитрый спортивный инвентарь, сверяя его с записями в своём блокноте, видимо, со списком имущества, который переписал из ведомости.

Поняв, что тут в ней необходимости нет, Анна отправилась дальше – на кухню, где повара уже гремели кастрюлями и сковородками. Однако же, выяснив, какую конкретно пищу там готовят для воспитуемых, она убедилась: здесь можно только помешать занятым людям выполнять свою работу. И у неё зародилась новая мысль – как можно скорее освоить стрельбу из снайперской винтовки местного образца. Пусть хотя бы на базовом уровне, чтобы в крайнем случае подменять штатного снайпера в группе. Хотя… почему вдруг – подменять? Если отнестись к делу серьёзно, то можно будет вскоре добиться крупных успехов. Значит, получится эффективно губить своих врагов… При этой мысли её губы изогнулись в улыбке, которая точно не предвещала недругам ничего хорошего.

Впрочем, что конкретно ей поручат – пришла новая отрезвляющая мысль – это неважно. В любом деле можно приносить большую пользу и наносить вред врагам… главное – работать как следует, а там – будь что будет! С этим нехитрым выводом диверсантка почувствовала себя гораздо свободнее, чем прежде, словно у неё отросли крылья за спиной… или же – исчезла давившая уже долгое время на плечи тяжесть. И она сразу решительно направилась на улицу, на свежий воздух.

Там почти ничего особенного не происходило. Только охранник объекта, завершивший обход территории, вытащил миску и начал складывать туда куски заранее заготовленного мяса. Его четвероногий напарник, виляя купированным хвостом от предвкушения, уже тыкался носом в миску и пару раз призывно тявкнул тонким голоском.

- Сейчас, сейчас, Барбос! – отозвался на этот призыв охранник, разрезая ножом один слишком крупный кусок, который явно не влез бы в пасть.

Часовой на вышке не смотрел на эту сцену, он расхаживал по своей позиции, сосредоточенно разглядывая в бинокль что-то далёкое в степи. Возможно, его внимание привлекло какое-то стадо животных, или возвращавшаяся на объект машина, или ещё что-нибудь… Что именно, Анну не интересовало, в конце концов, раз он не поднимает тревоги, то, значит, всё в порядке, и дело просто в бдительности охраны. Ей доводилось в своей реальности бывать на объектах особого назначения и в воинских частях – вернее, как раз там и прошла заметная доля её жизни, так что ничего необычного в этом не видела она, сразу выбросив возможные предположения из головы.

Двадцать пятого и двадцать шестого октября выдались гораздо спокойнее: проверка завершилась, и гарнизон постепенно приходил в себя после этого внезапного визита. Однако же для Вишневской те дни оказались, напротив, особенно напряжёнными: пришлось усердно заниматься огневой подготовкой, потому что выяснилось – её вскоре отправят на окружные соревнования метких стрелков. Что ж, это веский повод упражняться, чтобы не ударить в грязь лицом. И она точно не позволит себе теперь попасть даже в семёрку или восьмёрку, это недопустимо плохой результат, потому что диверсанту высокого уровня положено бить только без промаха.

- А каков же мой уровень, кстати? – вдруг возникла мысль. – Действительно ли настолько высок, или это просто пустая похвальба.

- Да каков бы ни был, это твой уровень, Вишневская… или Глисс. – ответил какой-то внутренний голос. – Тебе нужно не только продемонстрировать судьям на соревнованиях свои навыки. Стреляй так, словно уже в бою находишься, словно на твою позицию наседают могущественные враги.

И она – стреляла, насколько возможно, метко. Представляла, что и в самом деле в прицеле – не перекрестье мишени, а всамделишный противник, которого просто нельзя пропустить к своим, который застрелит и зарежет встретившихся у него на пути. Когда, наконец, все стрелковые упражнения завершились, судья сухо заметил:

- Попадаешь в девяносто шести случаях из ста. Это превосходный показатель, но ещё есть куда расти.

Отвечать на это замечание желания не было, в самом деле, у неё ещё очень мало реальной практики пока что. Следовательно, поможет только дальнейшая отработка навыков, чтобы они максимально глубоко усвоились, чтобы даже спросонья подскочив, можно было сразу бежать и палить по противнику! При этой мысли почему-то внутри сразу стало гораздо спокойнее и теплее, несмотря на подувший как раз в это время холодный ветерок.

Сразу после стрельб Анну позвал к себе врач проекта.

- Давайте посмотрим, что у нас получается, и каковы результаты у детей теперь?

Следующие полчаса прошли в обсуждении медицинских документов.

- Так, вот тут написано, что аускультация не выявила изменений в дыхательной системе. Но на этой стадии они регистрируются только при помощи рентгеновского снимка.

- Но рентгеновский аппарат есть только в госпитале, а в нашем медпункте его не поставили пока.

- Это серьёзное упущение, между прочим. Если что-то случится, кто-то сломает ногу, например, сразу в госпиталь везти, что ли? Так лишняя нагрузка для больных выходит, задержка в оказании помощи.

- Да всё я понимаю! – раздражённо ответил медик. – Однако у начальства своя логика. Нет возможности каждую точку оборудовать как следует, а у нас подопечные ещё и особенно здоровые вроде как должны быть…

- Особенно здоровые это да…, поддакнула она, отщипывая от кисти несколько виноградных ягод. – Ну а персонал? А обычная охрана – с ней как? Да и то, если даже наши воспитанники и крепче обычных, это не значит, что они бессмертны. Каждый тоже может, представьте себе, сломать кость, поранить внутренние органы. И полагаться всецело на иммунитет я бы пока тоже не стала. Всё-таки это дети, причём не из нашей цивилизации, так что выводы насчёт их неуязвимости весьма сомнительны. И даже у нас бывали случаи воспалений, отравлений – редко, но бывали. И, не скрою, случалось даже несколько раз, когда наши медики не могли выручить пострадавших.

- Даже так? Что ж, в этом случае дело обстоит совсем иначе. Нужно обязательно сослаться на такие факты, чтобы выбить всё же рентгеновский аппарат. А в идеале ещё и биохимическую лабораторию, тогда у нас будет больше шансов сохранить всех курсантов живыми и здоровыми.

- Звучит неплохо, - одобрительно отозвалась Вишневская, рассматривая очередную справку. – А это что, у одного из наших дыхательная болезнь была, что ли, в анамнезе?

- Не совсем дыхательная… так, что там дальше указано – ага, на латыни это значит туберкулёз костей. Тоже очень серьёзно, но с дыханием напрямую не связано. На него нужно обратить особое внимание и ни в коем случае не перегружать.

- Надо же, а на вид бодрый, активный…

- Ну, после этой вашей трансформации все стали бодрее и активнее. Мне об этом даже воспитатель сообщил, а у него глаз-то намётанный, он часть «своих» отлично знал ещё по прежнему месту работы и изучал там очень даже внимательно. Сразу подумал, что что-то не так, что они живчиками необычными стали, буравчиками какими-то прямо.

- Это вполне предсказуемо, у нас именно так и должно было с вами получиться. Хотя это полностью соответствует предсказаниям и стандартам нашей науки. Однако, что же мы будем делать завтра?

- А вот на завтра у меня особых дел нет, все здоровы, в приличном состоянии. Могу немного отдохнуть с удочкой… правда, лечь придётся тогда пораньше, потому как до рассвета ещё нужно выйти.

- Вот пока я не стала бойцом диверсионных сил там, у себя – относилась ко всей этой рыбалке и охоте спокойно. Мол, есть такое увлечение, так почему же людям ему не посвящать своё время и силы? Но вот потом, когда пришлось носиться по лесам, полям и лугам, сидеть часами в засадах, тогда уже отношение моё изменилось. Просто не понимаю теперь, какой смысл «сближаться с природой» тем, кому за это не платят и задание служебное не делают? Впрочем, вам в любом случае завтра удачи.

- А вы сами?

- А мне ещё писать отчёт о сегодняшнем дне, потому что он должен быть сдан в канцелярию строго до одиннадцати часов. На этом начальник настаивает, и не забалуешь.

- Тогда – желаю вам успешного написания отчёта, и чтобы начальство не придиралось.

Вернувшись за свой рабочий стол, Вишневская начала писать. В момент, когда дело дошло до учений с использованием гранат, её перьевая ручка вдруг дрогнула ненадолго, буквально на одно мгновение, однако этого оказалось достаточно, чтобы на бумаге расплылась жирная бесформенная клякса. Диверсантка с трудом сдержала рык разъярённого зверя и стала собирать излишек чернил промокашкой.

Потом, убрав пятно, она понесла визировать отчёт и сдавать его под роспись в журнале. А в голове у неё крутился рассказ о бое, в котором участвовали несколько жителей её города, мобилизованные в армию в годы большой войны. Тогда они штурмовали старую крепость, которая не имела как будто уже никакого военного значения, однако была старательно превращена врагом в своего рода укреплённый район. Там разместили множество дзотов, десятки артиллерийских позиций, минировали дальние и ближние подступы, оставляя для снабжения позиций только узкие ходы причудливой формы. И вот тогда несколько её земляков, вырвавшиеся далеко вперёд, вскоре пожалели, что опередили свою роту. Их зажали и начали закидывать гранатами – методично, час за часом, и боезапас у противника казался бесконечным. Приходилось отчаянно маневрировать и скупо отстреливаться, экономя заряды. А потом выяснилось, что опорная точка, занятая врагами, служила входом в замаскированный подземный артиллерийский склад.

Глава 32

Первого ноября сорокового года для Анны Вишневской началось с фотографирования – один из сослуживцев, как выяснилось, задумал выпускать стенную газету, и получил уже полное одобрение командиров. «Фотосессия» ей не очень-то пришлась по вкусу, потому что оставалось ещё несколько незавершённых дел, в частности, вчера начальник потребовал подготовить отчёт обо всём, что она знает про водолазные технологии своего мира. С чего это вдруг в чисто сухопутном районе потребовалось изучать столь необычное направление, оставалось непонятным, разве что – просто решили разузнать побольше, на всякий случай. Затем диверсантка отправилась в корпус, где жили воспитанники: у каждого, согласно протоколу, требовалось зафиксировать в начале дня температуру и давление.

Вообще-то, это была прерогатива врача, но сегодня тот уехал в город, чтобы получить по накладной медикаменты и перевязочные материалы для объекта, потому – не оставалось ничего, кроме как взять эту обязанность на себя. Заодно, мелькнула мысль, хотя бы увижу детей этих не на бегу, не при лихорадочной перезарядке оружия, и даже не в столовой, а в самой что ни на есть бытовой обстановке. Однако, стоило лишь завершить обход и расписать всё в особом журнале, как дневальный передал ей конверт, судя по маркировке, отправленный из Москвы, из какого-то института, название которого Анне ничего не говорило.

Вскрыв конверт, она сразу начала читать. Оказалось, что их исследования всё-таки проверяли параллельно с помощью ведущих специалистов по физиологии и анатомии. Ну как проверяли – просто консультировались с этими специалистами, чтобы те оценили каждое заявление. И профессор, это письмо составивший, был явно человеком пробивным до крайности, раз сумел добиться, чтобы его направили на объект, а не просто ограничились разъяснениями. В письме учёный спрашивал – не её, конечно, никаких имён даже тем, кто давал подписки о неразглашении, не сообщали – а просто «того, кто всё это придумал и запустил», как именно работает то или иное магическое изменение тела. За его вопросами, корректными по форме, сквозило, однако, глубочайшее недоверие и раздражение.

- Что ж, это должно было рано или поздно случиться, - проговорила про себя военнослужащая, налив в кружку воду из пузатого стеклянного графина, и отойдя к окну, чтобы посмотреть, как разгружают только что привезённые дрова, сбрасывая их из кузова полуторки прямо на снег.

Затем Анна вернулась к письму, и продолжила его чтение, допивая остатки кипятка. Как выяснилось из последней части послания, профессор Добрецов собирался приехать лично, причём как можно скорее, и уже чуть ли не сразу после отправки – упаковывать вещи и ехать в аэропорт.

- Ого, какой торопливый, улыбнулась она. Впрочем, никто этого самого учёного просто так из его института не отпустит. У всех есть рабочие графики, отчёты, командировки согласуются за несколько месяцев, а поехать не пойми куда – это против любых правил.

Тогда она ещё и близко не представляла, насколько энергичен окажется этот человек, и как быстро ему удастся уломать дирекцию института оформить срочную командировку. В тот самый момент, когда письмо получил фельдъегерь, отвозивший корреспонденцию, профессир уже действительно паковал чемоданы и звонил на вокзал, уточняя расписание поездов. Так как оно его совсем не устроило, то он срочно принялся созваниваться с дирекцией о переоформлении билетов, из-за чего пришлось выдержать новую баталию. Однако в итоге у него на руках оказались уже билеты на самолёт, и рано утром первого ноября учёный вылетел из столицы ближайшим же рейсом. И уже второго ноября, когда часы в кабинете начальника объекта пробили полдень, он предъявил пропуск часовому.

Об этом незапланированном пополнении узнали незадолго до того как, ведь, пока всё согласовывали и передавали информацию по цепочке, исследователь двигался на восток. У участников проекта оставалось не более двух часов, чтобы подготовиться к встрече, и полковник Громов оказался встревожен едва ли не более всех: устроит ли столичного гостя спартанская обстановка единственной комнаты, которую ему могут выделить. В итоге же ничего толком не успели решить, да и что можно было успеть?

Как ни странно, именно Анна Вишневская, хотя и являлась косвенной виновницей этой всей кутерьмы, оставалась совершенно спокойна и даже хладнокровна, она не подозревала, с каким морем ярости предстоит столкнуться уже очень скоро. Поэтому диверсантка отправилась на очередную тренировку с детьми, чтобы продолжить их обучение основам боевых искусств. Профессор быстрым шагом вошёл в зал, он вообще шагал упруго, словно Пётр I с картины, на которой тот изображён опережающим своих подданных.

- Так это вы! – сразу напустился на неё Добрецов. – Так это вы! – выкрикнул он вновь, гневно потрясая пальцем в её сторону, - выдумали какие-то позорные сказки, недостойные современной цивилизации, задурили головы ответственным людям и даже военным, живёте на всём готовом за казённый счёт, и вдобавок развращаете наших советских детей! Ну я вам покажу, я вас выведу-то на чистую воду!

- Ну зачем вы кричите, чего так сердиться почём зря? – удивилась диверсантка. – Давайте спокойно во всём разбираться…

- Я такое «спокойно разбираться» сделаю, что ты у меня за растрату казённых средств уедешь далеко и надолго. А возможно, и за сотрудничество с иностранной разведкой… это ведь за рубежом придумали, да? Чего молчишь и улыбаешься, думаешь, меня так легко обвести вокруг пальца?

- Ничего я не думаю, я просто жду, пока с вами можно будет поговорить как следует, без криков и взаимных обвинений.

- Вот ещё! – учёный вздёрнул голову, отчего его V-образная борода всколыхнулась, как знамя на ветру. – Охота мне с тобой из пустого в порожнее переливать, запутаешь ещё искусными словами…

- С чего вы взяли, что я хочу вас запутывать? – сощурилась она.

- С того, что вы уже запудрили мозги куче людей, и наверняка придумываете сейчас, что же соврать теперь мне, чтобы и я поверил в эту ахинею про дурацкие способности!

- Ваше мнение предвзято, но я не собираюсь разбивать его словами. У меня есть натуральные факты, и вы сейчас в этом убедитесь!

- Как мило! – проворчал учёный, поправляя пиджак и смотря в ростовое зеркало, установленное у входа в спортзал. – Любой исследователь вам скажет, что сверхъестественные явления это чистой воды шарлатанство. И я повторю это же с полным основанием.

- Хорошо, идёмте, первая наглядная демонстрация состоится прямо сейчас, причём на открытом воздухе.

Профессор Добрецов нехотя потянул на себя деревянную ручку и с явно издевательской манерной галантностью слегка поклонился – мол, пусть дама выходит вперёд. Диверсантка предпочла промолчать и двинуться со спокойным, неуязвимым видом, словно сарказм посетителя не имел к ней ни малейшего отношения.

Начать наглядную демонстрацию Анна решила с тренировки, на которой её воспитанники должны будут проявить свои физические достижения в полной мере. Визитёр смотрел, надо сказать, не без удовольствия, как они бегают, прыгают, поднимают тяжести, и не вмешивался ничуть, даже в те моменты, когда что-то казалось сомнительным. Только покачал головой пару раз, когда увидел уж сильно выбивающиеся за пределы своих обычных представлений результаты.

- Я надеюсь, - произнёс профессор наконец, привстав с бревна, вкопанного на краю спортплощадки, - что вы точно знаете, как учить спорту высоких достижений, не причиняя вреда здоровью. И то, что вы показали, не выходит всё-таки за рамки самых обычных, пусть и очень интенсивных, тренировок. Но помните: если кто-то из ваших подопечных пострадает, то я приложу все усилия, чтобы вас не взяли и физруком в самую обычную сельскую школу, чтобы вы ответили по закону за все свои решения и поступки!

Отвечать Вишневская не торопилась, только задумчиво, даже слегка рассеянно, посмотрела на говорившего. Потом, вынув тряпку из кармана, начала подчёркнуто медленно начищать носки своих ботинок. Неистовый критик притих, сбитый с толку этим кажущимся таким нелепым после его вопросов действием, и только сердито сопел, смотря на него. Он ожидал возражений, яростных отрицаний, готов был и к замысловатой дискуссии, в которой его попытались бы обдурить и запутать. Но не вот к такому спокойному, даже равнодушному слегка, поведению! Учёный поёжился, хотя погода стояла не по-октябрьски тёплая как раз, потому что решительно не понимал, что же происходит, почему его так подчёркнуто игнорируют.

И всё-таки, собравшись с духом, он решительно кинулся в атаку, стараясь возмутить своего оппонента.

- Послушайте, если вы думаете, что можете просто показывать равнодушие, и это меня остановит, то вы глубоко ошибаетесь! Я всё равно разоблачу ваши махинации, и никакое актёрское дарование не поможет вам!

- Естественно, не поможет… потому как у меня его и нет, и я вовсе не актриса по профессии.

Не говоря ни слова более, Анна сосредоточилась и воздвигла тот самый «огненный кокон», который, по опыту знала, производит больше всего впечатления на посторонних зрителей. «Жучков-паучков, которые попадут под удар, конечно, жаль… впрочем, в октябре их уже всё равно почти нет, так что главное – поразить профессора решительно, чтобы не зудел попусту над ухом почище всякого комара».

Учёный, между тем, хотя и впечатлился, даже снял пенсне и начал протирать его носовым платком, и его пальцы слегка подрагивали, но… капитулировать просто так он не собирался! Даже больше того, бросился в решительную контратаку!

- Цирковые штучки. – Презрительно процедил он сквозь зубы, хотя в тоне уже не звучало прежней уверенности. – Иллюзионисты точно разберутся, как такие фокусы делаются. В следующий раз я приду сюда вместе с работниками цирка, и они обязательно распознают механику этого мнимого чародейства.

- Так, ни с какими работниками цирка вы не придёте! – Вишневская начала терять терпение и предпочла сразу высказаться со всей решительностью. – У нас тут серьёзный военный объект, и шататься всяким иллюзионистам на нём вовсе недопустимо.

- Но вы же как-то сюда попали, значит, и других нужно пустить, чтобы они всё проверили как следует! – притопнул ногой Добрецов.

- Послушайте, профессор, - Анна постаралась добавить в свой голос сразу нотки сарказма и скрытого торжества, - что у вас было на обед позавчера?

Этот вопрос она задала не случайно, а потому что покопалась заранее в свежих воспоминаниях своего визави. И обнаружила, что тот обед он готовил сам, оставшись в полном одиночестве – все домашние как-то разъехались или разошлись по своим делам, так что пришлось и продукты выбирать и закупать, и всё делать самостоятельно. Мало того, на обед был приглашён его же собственный аспирант, приехавший специально с другого края Москвы, чтобы обсудить очередную проблему при написании диссертации по физиологии. И вот теперь это воспоминание оказалось надёжно изолировано. «А если всё-таки разблокирует, то значит, это менталист почище меня», решила она.

Не разблокировал… Наморщил лоб, пытаясь сообразить, что же было недавно, потом резко взмахнул рукой.

- Вы просто подловили меня случайно… Это не такая уж существенная деталь, если что. Так совпало.

- Хорошо, а сейчас? – произнесла диверсантка, снимая блокировку.

Учёный запнулся, и теперь соображал уже явно дольше, чем прежде. Он явственно пытался понять, что происходит – одно крайне удачное совпадение ещё можно было принять, но вот чтобы их оказалось сразу два подряд, это слишком подозрительно становилось. Однако же волшебница решила не останавливаться на достигнутом, а закрепить и усилить произведённый эффект.

- А кто был вашим деканом в университете?

Вопрос снова прозвучал с умыслом. Тот же самый человек был научным руководителем профессора, тогда ещё совсем юного исследователя, потом – руководил всем направлением работы, а закончил свою карьеру в должности директора института, где учёный работал всю жизнь. И вот сейчас, благодаря искусной корректировке, он помнил, что был такой человек, но ни имени, ни внешности вспомнить вообще не мог. Именно на последний момент и сделала она дополнительный упор, выяснив – по тем же недавним воспоминаниям – что её собеседник вообще обладал превосходной памятью на лица.

Заминка ощутимо затягивалась, и сразу становилось понятно – Добрецов растерян, обескуражен донельзя. И, мало того, крайне напуган, это отражалось даже на его лице, так что Анна не стала запугивать дальше, а немедленно сняла блок.

- Фухх, - вытер пот со лба учёный.

- Идёмте скорее внутрь, а то ещё просквозит тут, - тоном, не терпящим возражений, сказала она.

На ватных ногах как будто профессор поплёлся следом за ней. В столовой объекта они сначала взяли по стакану чая, не спеша пили его – теперь Вишневской не хотелось торопить гостя, пусть сам что-нибудь додумает и скажет далее, тогда уже, отталкиваясь от его реплики, проще будет построить дальнейший разговор. Да и чай тут на самом деле вкусный, не оторваться, так что можно себе позволить хотя бы пару минут спокойствия.

Но только она собралась продолжить беседу, как вдруг в дверь заглянул один из помощников.

- Вот вы где! А там вас уже обыскались. Новенькие начали говорить, что увидели свои энергетические поток и управляют ими.

- «Энергетические потоки!», с сарказмом, но без прежнего пыла, сказал профессор. Полемический задор у него явно потухал, однако же просто так отступить от убеждений, сформировавшихся за долгие годы, он всё равно не мог без боя. Тем не менее, именно поэтому он пошёл сразу же, чтобы попробовать всё же лично разобраться в деталях. Увидеть, правда, он ничего не смог, однако же оказался удивлён тем, что Анна не стала пытаться что-то продемонстрировать вновь, а просто стала общаться с детьми по очереди, и даже не оглядывалась на него, словно реакция не имела для неё никакого значения.

А ведь именно так и было – теперь Вишневская сосредоточилась полностью на своём деле и на том, чтобы поскорее составить полную картину. Вывод, который она сделала спустя минут десять, оказался ясен: всё происходило точно так же, как и в предыдущих попытках – что с двумя юными поляками, что с предыдущей партией курсантов. Теперь на объекте находилось восемнадцать воспитанников: шестеро из первой группы, двенадцать из второй, и начальник твёрдо заявил – новых пополнений больше пока принимать не станут. И места нет, и нужно хотя бы как следует поработать с теми, кто уже есть. Только в следующем году можно будет подумать о расширении проекта, и то осторожно, потому как ранее не получится продемонстрировать хорошие результаты.

Она была полностью с этим согласна: сейчас торопливость категорически противопоказана, нужно «огранить» воспитуемых, добиться, чтобы каждый умел хорошо пользоваться своими навыками и знаниями. А для этого требовалось время, хотя бы примерно – три—четыре месяца. В течение этого срока, как ей представлялось, можно и нужно заниматься методичной работой, планомерно двигаться вперёд. Новые исследования пока лучше отложить, да ещё и учёный визитёр этот, с ним ещё предстоит бодаться и переубеждать до конца. Тогда ей ещё оставалось неведомо, какую роль этот человек сыграет в последующих событиях. Поэтому сейчас Вишневская спокойно пошла к руководителю, чтобы уточнить детали нового плана: кого чему обучать и как именно.

Глава 33

Пятого ноября сорокового года Юрий Добрецов начал своё утро, по привычке, с разминки, и только потом начал разбирать свои бумаги. Бумаг теперь было не так уж и мало: требовалось завершить обзор документации, собранной сотрудниками проекта, и это надо было завершить именно сегодня, потому что завтра следовало отправить уже, согласно графику командировки, отчёт в институт о проделанной работе. Его проверочная миссия превращалась плавно в… настоящее увлечение открывшимися перспективами. Но требовалось не просто отчитаться, а сделать это аккуратно, чтобы не оставалось никаких сомнений: он повёл себя как настоящий учёный, ознакомился с документированными фактами и точной картиной, а не поверил каким-то проходимцам на слово.

«Проходимцы», едко усмехнулся на себя он, жаря яичницу на чугунной сковородке, - «это легко было мне из столичного далёка так рассуждать, находясь в кабинете. А между тем, это всё вполне реально, и налицо настоящий научный прорыв. Впрочем, сейчас он глубоко засекречен, и будет засекречен ещё весьма долго, потому что на кону – защита от внешних врагов». Ставя чайник на огонь, профессор подумал было, что если проект расширится, то секретность поневоле придётся убирать. Хотя – с чего бы это вдруг понадобилось расширять масштаб проекта, тут бы с тем материалом фактическим, который уже накоплен, разобраться.

Добрецов взял две медицинские карточки воспитанников, из первого и второго наборов: ему пришла в голову идея сравнить, как меняются их показатели после начала эксперимента. Однако же, как ни ломал он голову, как ни сопоставлял цифры, найти сколько-то существенных отличий не сумел. Та же самая картина обнаружилась при сравнении любых других пар карточек, так что становилось ясно – найти какую-то особенность не получится.

- Впрочем, их ведь, этих особенностей, может и не быть… - подумалось вдруг учёному. Ведь если происходящая с детьми перемена одинакова, значит, и физиологические последствия её будут сходны у всех, кого ни возьми. Нет, нельзя исключать, что при более плотном изучении проблемы, будь тут научная база получше или возможность провести углублённое обследование, некие нюансы обнаружились бы, но это уже вопрос умозрительный скорее. И никто конечно ради его соображений не станет разворачивать тут филиал института физиологии.

Но… вот уже скоро понадобится, если следовать полученному заданию, возвращаться опять в институт. В свою привычную лабораторию, где он, Добрецов, изучал влияние сапонинов на обмен веществ в клетках печени. Тема, конечно, очень важная тоже… в науке неважных тем не бывает. Однако – какой учёный откажется от возможности поучаствовать в выдающемся открытии, даже если оно засекречено пока что? Это же прикосновение к новому слою истины, который природа ранее тщательно скрывала от всех. И потому – побоку лабораторию, побоку сапонины… он про них уже шестнадцать монографий, страшно сказать, написал, на полусотне конференций представил результаты своих работ. Под его крылом выросло двенадцать аспирантов, один из которых уже вообще обошёл его – стал членом-корреспондентом академии. Не то чтобы профессор завидовал своим ученикам или даже пытался их превзойти, однако же он полагал, что раз попалась такая уникальная возможность, нужно ею воспользоваться. А обмен веществ в клетках под влиянием компонентов растений есть кому изучать и без него. Наоборот, институтское начальство вздохнёт спокойно, когда узнает, что вечно баламутивший воду и пытавшийся найти некий оригинальный путь исследователь отчалил от них. Нет, ему поначалу будет жаль имеющего отличную репутацию специалиста, но всё быстро забудется, и жизнь в лаборатории покатит своим чередом. Осталось оформить бумаги как следует и представить хороший предлог для того, чтобы остаться тут.

Спартанские условия? Да вы шутите, я что, сибарит какой, что ли? – рассуждал про себя Добрецов, спускаясь по лестнице на первый этаж. Любой настоящий естествоиспытатель счёл бы такие условия более чем приличными. Вспомнился ему тут двадцатый год, когда даже в их институте в Москве пришлось долго выбивать уголь для котельной, и когда много других неурядиц преследовало учёных.

- Вы что же это, не уезжаете сегодня? – с изрядным удивлением спросила Анна Вишневская, когда увидела профессора в коридоре, без чемодана и отнюдь не в парадном костюме, в котором он приехал из столицы. Он был одет точно так же, как и в любой другой день во время пребывания на объекте, в белую рубашку с отложным воротником и светло-синие брюки свободного покроя.

- Нет, конечно. Я окончательно понял, что это – он выразительно обвёл рукой вокруг себя – и есть то самое призвание, к которому я шёл всю свою жизнь, сам того не зная. И, раз уж тут творятся такие впечатляющие открытия, почему же физиолог должен уклоняться от возможности проникнуть в новые тайны мироздания?

- И… что же вы собираетесь изучать?

- Я намерен начать с самого что ни на есть простого. А именно – с изучения того, как меняется состав крови у наших подопечных в динамике.

- Но ведь врачи уже исследовали образцы, и изучают их постоянно. Никаких отклонений от той картины, которая у меня есть, не обнаружилось. Следовательно, хотя бы в этой части можно просто опираться на учебник и не тратить время на поиски. Советую вам выбрать иную тему, а этом направлении копать попросту не стоит, ничего принципиально нового вы там не обнаружите.

Добрецов улыбнулся мягко:

- Врачи смотрели на анализы по-врачебному, просто как на рост показателей и состояние здоровья. А у меня взгляд совсем иной, профессионального биолога скорее. Я, возможно, и не найду ничего принципиально важного, но даже самая мелкая деталь, которую удастся подметить, уже существенно обогатит наши представления о проблеме. Важно не просто ответить, почему они бегают так быстро, или даже сопоставить статистически изменения кровообращения и физические показатели, но и покопаться чуть глубже в механизме преобразования.

- Ясно. В любом случае, я вам запрещать ничего не могу, и если начальник разрешит…

- Он уже разрешил. Только что состоялся телефонный разговор с Москвой… вернее, два разговора. Сначала полковник договорился с куратором темы, что меня оставят тут, а потом уже я, с его разрешения, позвонил в институт и уломал директора продлить командировку.

- Только продлить?

- На четыре месяца. Если за это время появятся какие-нибудь значимые результаты – в чём я, к слову, полностью уверен, то можно будет уже начинать разбираться с темой далее. Директор просто ещё думает, что я увлёкся на время всей этой ситуацией, и можно будет ему меня переманить обратно.

- Что же он вам обещает?

- Обещает расширить лабораторию и добиться присылки четырёх дополнительных сотрудников после того как я вернусь.

- Ценят вас, похоже.

- Не столько меня, сколько мою тему. Уж очень удобно она вписывается в программу работы института, и потому за неё держатся. Если я прекращу работу над ней, то там повздыхают, конечно, но затем поручат задание моему заместителю. Он, кстати, не худший чем я экспериментатор, как организатору работы ему опыта пока не хватает, однако это дело наживное.

Так профессор Добрецов и остался на объекте. Он пропадал почти всё время в своей лаборатории, причём полюбил самостоятельно собирать образцы, словно не доверял врачам забирать кровь на анализ.

- Можно подумать, он лучше нас обращается со скарификатором! – ворчали медики. Однако же ничего серьёзного возразить не могли, хочет человек заниматься таким делом, так кто же ему помешать, спрашивается, может. Ничего плохого в этом вроде бы нет, а польза может быть вполне.

Одиннадцатого ноября сорокового года, сразу после обеда, исследователь постучал в кабинет начальника объекта.

- У меня есть одна идея, которую нужно проверить.

- И в чём же она заключается? Не томите, скоро мне уже ехать в город, чтобы заказывать поставку припасов для нашего гарнизона. Машина уходит через десять минут.

- Ладно, вкратце так. Я изучил сведения об изменениях состава крови у наших воспитанников, на другие физиологические процессы, и обратил внимание на то, что их выраженность не зависит от уровня успехов в ментальных действиях и управлении этими самыми энергетическими потоками.

- Что вы хотите этим сказать? Что невозможно по анализу крови спрогнозировать успехи конкретного ученика? Спасибо, мы это давно уже выяснили сами.

- Я посмотрел на это обстоятельство с другой стороны, с точки зрения работы организма, а не статистики зависимостей. И у меня возникло предположение: раз физиологические сдвиги условно автономны от проявлений особого рода, пусть и лежат в их основе, то может быть, получится вызывать сами изменения организма – без этой «магофикации».

- И зачем это нам, для чего ограничивать возможности наших курсантов, разделять их на два лишних потока ещё? Тем более что привлечь новых детей для такого исследования не получится, все места заняты.

- Я говорю о том, что можно попробовать усилить организмы взрослых. Пусть они не сумеют после этого внушить мысль кому-то другому или нанести магический удар… Но обычные-то удары смогут наносить вполне эффективно! Только представьте себе: мы получим выносливых, стойко переносящих ранения, не нуждающихся практически в культурной пище, ограничивающихся одним часом сна в сутки военных, возможно даже с исключительной памятью. И вдобавок они могут стать более устойчивыми к ядам и инфекциям, а в зоне активных боевых действий, как мы знаем, именно санитарные потери особенно неприятны и трудно устраняются.

- Но в том мире, откуда пришла Вишневская, учёные пришли к выводу, что даже такая усечённая трансформация у совершеннолетних невозможна...

- Да, я знаю об этом выводе, но в нашей реальности он нуждается в дополнительной проверке. Ведь вы также в курсе, надеюсь, что ряд представлений тамошних учёных об особенностях этих феноменов пришлось скорректировать. Так, при инициации явлений у детей темп развития оказался выше, чем там считалось возможным, и это вряд ли случайно. Во всяком случае, проверить предположение мы просто обязаны, потому что если всё окажется полностью достоверно, это позволит нам существенно расширить оборонные возможности нашей страны. И не когда-то в неопределённом будущем, а прямо сейчас, когда угроза войны нарастает в гигантской степени. Мало того, у меня есть ещё одно предположение - оно заключается в том, что восприимчивость к самой магофикации в нашей реальности может оказаться намного выше, чем в иной?

- Вплоть до ста процентов, что ли?

- Для детей - не исключено. В любом случае окончательную точку тут поставит только непосредственный опыт. Это важнее всего, и чем скорее мы от слов наконец перейдём к делу, тем вернее разберёмся, верны ли наши оценки или нет.

- С Вишневской вы обо всём этом говорили уже?

- Нет, не успел ещё. Как только идея у меня сложилась, я пошёл к вам, чтобы как можно скорее изложить суть.

- Хорошо, посоветуйтесь ещё с ней, уточните детали. Мне же – пора уходить, - заявил полковник, надевая фуражку и убирая документы со стола в сейф.

Анна ни о чём подобном не подозревала, и даже не думала. Она в это самое время находилась в спортзале, и причём без воспитанников, в одиночестве, потому что физическая форма сама себя не поддержит, несмотря даже на магическое усиление. Всё утро ушло на знакомство со специальными изданиями, доставленными накануне – это были обзоры иностранного оружия и бронированной техники. Даже если можешь прочитать и запомнить содержание моментально, полученные сведения всё равно надо обдумать и проанализировать, встроить в свою картину представлений. Вот поэтому-то посреди обычных дел приходилось время от времени останавливаться, представляя сцены боя.

Например, рота таких-то танков идёт по пересечённой местности. Где на неё лучше всего сделать засаду и сколько сил для этого понадобится? Или – пехотный батальон врага окопался, закрепился и оборудовал прочную линию фронта на своём участке. Как тогда диверсионной группе незаметно просочиться через его порядки и, оказавшись во вражеском тылу, начать решительно действовать? Потом она помотала головой: вряд ли такое возможно, ведь ей поручена работа с детьми, и, пока они не вырастут, о возвращении к боевой карьере и речи быть не может.

Тут эти размышления и прервал стук в дверь – пришёл профессор, который, волнуясь, изложил вкратце свои замыслы.

- Вы серьёзно собираетесь это проверять? Не считаете, что можно ограничиться уже прочно установленной истиной?

- Ну вы же сами столкнулись, ещё больше трёх лет назад, с тем что истина в вашей реальности – не такая, как в нашей, и есть заметные отличия. Если существует одна разница, то почему бы не быть и другой, и если мы можем это допустить всё, то почему бы не проверить как следует?

- А какие же у вас основания предполагать такое? Что конкретно вы установили?

- Идёмте ко мне в кабинет, я всё покажу и объясню.

Спустя минуты три учёный уже показывал на развешанные по стенам самодельные графики и таблицы.

- Я сначала запутался и перепугался даже, столкнувшись с таким количеством феноменов. Более того, думал, что практически невозможно справиться с ними, что толковый анализ почти невозможен. Но потом решил составить общую картину, которая объединяла бы улучшенную регенерацию, повышение иммунной защиты и так далее. И понял, что это не просто активация отдельных способностей и сил организма, это результат серьёзной, глубокой перестройки на уровне клеток, на уровне органов и тканей. Раз такое возможно, значит… нельзя исключать, что оно может быть и отцеплено от чисто магических преобразований. А следовательно, можно предположить, что получится обычных взрослых переделать и усилить.

- Но почему же наши исследователи так и не смогли этого добиться, хотя они тоже долго бились?

- Вероятно, всё дело в каком-то особенном биологическом факторе или моменте, который мешает это проделать в вашей реальности. Но вот в нашей такой фактор может и отсутствовать, или проявляться существенно слабее. Поскольку об его природе мы можем только гадать, то самое лучшее – провести эксперимент с участием добровольца, чтобы хотя бы начинать набирать факты.

- Один случай, опять же, не станет веским показателем закономерности, - возразила диверсантка.

- Я и не уповаю на единственный случай, но надо же с чего-то начинать, чтобы двигаться дальше.

- И что, неужели отсутствие объективных данных вам не помешает? – не поверила она своим ушам.

- Нет, конечно. Вот вам, когда командование не знает, сколько сил врага находится в таком-то районе, может это помешать пробраться, скажем, на военный склад или похитить генерала?

- Не помешает само по себе. Конечно, там где войск очень много, и службу они несут старательно, гораздо сложнее взорвать склад или выкрасть офицера, но всё же обычно это удаётся. Вопрос лишь в том, чтобы подготовиться и самим всё разведать.

- Вот и в науке всё точно так же. Даже больше того – если ваши группы обычно стараются идти более проторённым, проверенным и обследованным заранее путём, тщательно всё продумывать, то научное исследование всегда касается ранее неизведанной «территории». Никакого смысла изучать то, что уже и без того прекрасно известно, нет, и на это никто не выделит ни денег, ни реактивов, ни специалистов.

- Не думали ли вы, что всё дело проще, и совсем оно не в особенностях разных миров? Просто детские организмы более гибкие, растущие, а у взрослых уже всё сформировалось, и изменения уже затруднены или невозможны вовсе.

- В любом случае, Анна, проверив такую гипотезу, мы ничего не потеряем. Мало того, я уверен, что следует не с одним добровольцем поработать, а даже в случае неудачи на нескольких проверить дополнительно мою версию. Это хотя бы повысит шансы, что мы не допустим ошибки и не заявим о ложном отсутствии результатов там, где просто не дошли до конца. И ещё - у меня есть предположение, что масштаб такой активности магической в нашем мире может быть даже больше существенно, чем в вашем.

- Что вы хотите этим сказать? Я вас не совсем понимаю.

- Я хочу сказать ровно то, что следует из моих данных, вернее, из данных, установленных наукой. А именно из того, что соотношение кровяных телец в целом по нашей популяции довольно близкое уже к тому, которое ваши исследователи считают пограничным для трансформации. Следовательно, вероятность встретить подходящих для магофикации малолетних кандидатов может быть больше, чем у вас - вплоть до ста процентов.

У Анны пересохли губы моментально от такого дерзкого предположения.

- Но состав крови это только лишь один физиологический показатель, а не прямое подтверждение. Это только косвенный факт.

- И тем не менее, факт очень даже красноречивый. Не скрою, порой подобные намёки природа делает ложно, но скажите пожалуйста, вам не приходило в голову, что столь широкая удача, когда буквально всех вам удалось трансформировать, намекает на то же самое.

- Нет, у меня была мысль, что это невероятно счастливая случайность, что просто столкнулись мы с удачной статистической погрешностью и высокой концентрацией подходящих кандидатов.

- Вот увидите, что вы ошибались! - лукаво улыбнулся профессор.

- А не слишком ли легко всё получается, если вы правы?

- Отнюдь. Потому как в столь неизведанной области, в которую наша наука впервые проникла, вполне могут оказаться и сюрпризы ещё неведомые, разного рода неприятности и преграды. Может быть, побочные эффекты, пока не представляемые даже умозрительно. И потом, как бы мы не старались, на создание действительно значительного числа изменённых людей уйдут годы, даже десятилетия. Этого времени у нас, скорее всего, не будет - придётся действовать "с колёс".

- Простите, немного не поняла суть ваших выражений.

- Очень просто, вражеский удар может застигнуть нас врасплох, прежде чем программа даст действительно широкий результат. А противник обязательно начнёт изобретать средства противодействия.

Глава 34

- И с кого же мы тогда начнём? Да и когда именно предстоит провести этот эксперимент?

- Полагаю, чем скорее приступим к делу, тем лучше. Потому что время поджимает, нам нужно уже показать результат, прежде чем примут решение закрыть проект.

- Нужен тщательный медицинский контроль, конечно.

- Да, я уже написал докладную начальнику объекта. Врачей переориентируют теперь с текущего медицинского контроля на сопровождение нашего эксперимента. Первый анализ крови возьмём сразу же после процедуры, потом – через сутки и через три дня.

- Зачем прямо настолько сильно на это всё упирать? Можем ограничиться проверкой спустя неделю.

- Нет, мы должны с самого начала максимально чётко и глубоко всё представлять. Чтобы никаких ошибок и напрасных ожиданий не было. Чтобы проблемы, если и обнаружатся, то максимально рано, когда ещё можно что-то поправить! – рубанул рукой, слово отмахивался саблей от нападавших, профессор.

- Проводить ли какие-то тренировки с новообращённым?

- Конечно, нет! Даже обычных физических упражнений лучше ему не делать. Рекомендовал бы вообще выбрать постельный режим в первые сутки. Но это, конечно, на усмотрение врачей останется, ничего навязывать не буду, в конце концов, им самим виднее. Кстати, а вы, Анна, будете как-то сортировать добровольцев или нет?

- Нет, не буду, потому что никакого смысла в этом не вижу. Пусть будет так: кто первым даст согласие, тому и быть первым же участником новой стадии эксперимента.

Утро двенадцатого ноября для сержанта Николая Фёдорова начиналось как обычно. Он выслушал напутствие от начальника охраны, получил оружие и собирался уже заступить на пост, как к начальнику и разводящему караула подошёл полковник Громов. Охранник равнодушно посмотрел на разговаривающих вдали начальников и полез было на вышку, как его окликнул начальник. Предложение поучаствовать в эксперименте по увеличению физических возможностей (вот так общо, без всяких подробностей) – Федоров принял внешне спокойно. Только поинтересовался:

- Что конкретно от меня потребуется?

- Сменяйтесь досрочно и отправляйтесь в медицинский блок, пока что – на трое суток. Там получите дополнительные указания.

Сержант пожал плечами и зашагал в медкорпус, ожидая, что там его подвергнут каким-то изощрённым манипуляциям. В голове рисовались образы таинственных излучателей, жутко секретных приборов, и, заходя в кабинет, Федоров поинтересовался лишь:

- Это не слишком болезненно будет?

- Нет, ответил без раздумий врач, - будем лишь делать инъекции. По одному разу в сутки.

Когда он покинул кабинет и ушёл в отведённый госпитальный бокс, к врачу заглянул Добрецов.

- Что же вы решили вводить нашему добровольцу? – полюбопытствовал профессор.

- Утром физраствор, вечером витамины, судя по анализам, ранее полученным, их как раз не хватает, так что лишним это не будет. Вот только объясните, пожалуйста, почему вы решили, что нужно вообще маскировать инъекциями ту процедуру, которая реально будет проведена вскоре?

- Потому, усмехнулся слегка учёный, что это не я решил, а все мы, начальники проекта, сообща договорились. Чтобы в случае утечки информации наши зарубежные «доброжелатели» искали не то, что нужно. Чтобы они старались разузнать про новейшие наши биохимические разработки и достижения фармакологов, и именно с этим связывали достигаемый результат.

- Но ведь ещё не факт, что эксперимент приведёт к успеху! И, кроме того, придётся ведь даже и при удаче раскрыть испытуемым секрет их новых возможностей.

- Ограничить круг знающих истинное положение вещей нужно временно, пока проект раскручивается. То, что успех гарантирован с вероятностью более 90%, это я вам скажу со всей серьёзностью, опираясь на свой опыт. Потом, когда будет шире круг вовлечённых, тогда нам придётся уже, конечно, открыть истину. Но пока мы должны уйти в отрыв и воспользоваться тем, что ни у кого другого аналогичной технологии нет. Кстати, как вы думаете, долго ли ждать результата?

- Точно сказать не могу… Только догадка есть, что спустя дня три могут появиться первые признаки сдвигов. Поэтому пока не вижу смысла «инициировать» кого-либо ещё из взрослых, прежде чем будет дан чёткий ответ – есть результат или нет. Лучше пока с нашими несовершеннолетними воспитанниками поработаю, чтобы у них закрепить достигнутое.

Утром шестнадцатого ноября, однако, обследование сержанта Фёдорова не дало обнадёживающих результатов.

- Выжал на динамометре он ровно столько же, сколько на предыдущих тестах, - начал врач. Частота дыхания после физической нагрузки растёт в той же степени, как и ранее. Со слов обследуемого, а равно по его дневнику самонаблюдения, получается так, что никаких существенных изменений он не заметил.

Профессор Добрецов оказался несколько обескуражен подобным исходом.

- Я думал, что изменения начнутся весьма быстро, - заявил он, когда начальник спросил его мнения. – Но надеюсь, что в обозримой перспективе чего-то удастся добиться.

Тем не менее, и спустя ещё одну неделю, двадцать третьего ноября, вердикт медиков оказался не слишком утешителен:

- Мы обнаружили незначительное увеличение количества иммунных клеток в крови, но этот прирост может объясняться не только возможными изменениями, но многими другими факторами, даже случайным отклонением или ответом организма на какой-либо патогенный фактор. Чувствительность кожных покровов, рефлексы, кровяное давление вполне соответствуют исходной норме. Жалоб на самочувствие нет, но и явно отмеченных улучшений – тоже. Тест на динамометре проведён без изменений.

Начальник сухо поинтересовался у исследователя:

- Вы по-прежнему твёрдо убеждены в том, что добьётесь успеха?

- Да, я склонен полагать, что у нас есть высочайшие шансы добиться нужного результата! И независимо от того, как мы на них смотрим, важнейший эксперимент необходимо продолжать! – пылко воскликнул учёный.

- Профессор, вообще-то важнейший эксперимент – это тот, который мы начали с детьми, ещё до вашего появления тут. Вот это ключевая задача, которую мы намерены решить – чтобы несовершеннолетних довести до нужной кондиции в обращении с этими самыми таинственными энергиями. Всё остальное для нас побочно. Выгонять вас мы не собираемся, как и ставить палки в колёса: продолжайте вести наблюдение и анализ, разрешаю вам также проводить обследования вашего подопечного – до тех самых пор, пока не истекут указанные в ваших сопроводительных документах четыре месяца. Если к тому времени никакого положительного результата не будет продемонстрировано, вы должны будете сразу вернуться в свой институт.

Добрецов сухо ответил:

- Хорошо, я согласен с этими условиями и не вижу в них ничего плохого.

- Подождите, я ещё не всё вам сказал, - добавил Громов. – Отныне я запрещаю вам проводить новые инициации взрослых. Раз первый же опыт показал, что ни малейших результатов не получается в первичном периоде, ни малейшего смысла повторять такие заходы просто нет. Вот если Фёдоров станет более крепким и выносливым, тогда да, я сразу подам рапорт об окончательном оставлении вас на объекте. В противном случае – нам придётся расстаться.

- Я могу идти?

- Идите.

Сержант Фёдоров, узнав, что эксперимент с ним, похоже, оказался неудачным, просто хмыкнул и вернулся к обычной своей службе. Провал ничуть не разочаровал этого бравого военного, потому что никак не могла такая мелочь помешать ему и далее успешно караулить объект. Профессор Добрецов всё-таки настоял на проведении дальнейших проверок – под тем предлогом, что это могло бы обнаружить возможные негативные последствия вмешательства, раз уж позитивных изменений не произошло. Подключался профессор охотно и к работе с несовершеннолетними, а на вопрос, почему он это делает, заявил начальнику:

- Я готов помочь вам в исследовании и по этому направлению. Так как по тому исследованию, которым я занялся, реального материала пока до обидного мало, хотя бы в другом отношении пользу приносить намерен.

Это предложение все охотно приняли, потому как помощь действительно крупного специалиста – это очень даже большое дело. Может быть, он заметит нечто, что другие люди, менее подкованные в плане физиологических исследований, легко пропустят. Около месяца после этого всё продолжалось очень спокойно, даже буднично. Учёный ходил на службу, проверял показатели воспитанников, общался с ними и уточнял детали самочувствия. Результаты своих наблюдений он заносил в особую тетрадь, записи из которой зачитывал на ежедневных и еженедельных планёрках. Никаких особенных выводов пока что сделать не удавалось, разве что уточнили несколько мелких деталей. По совету Добрецова, теперь можно было брать анализы не утром и вечером в назначенные контрольные дни, а только однажды, непосредственно перед обедом.

- Это позволит получить не менее точную картину, и в то же время окажется проще для самих испытуемых, - подчеркнул он.

Всё свободное от основной работы время профессор проводил, ходя на лыжах по окрестностям. Поскольку место вокруг специально выбрали глухое сравнительно, никто по этому поводу не беспокоился: вероятность попасться на глаза местным жителям зимой равнялась почти нулю. Кроме того, все знали, что профессорские маршруты в основном направлены как раз в сторону от человеческого жилья, а не к нему; встречи с дикими зверями тоже можно было не опасаться, поскольку учёный имел при себе захваченное ещё из Москвы ружьё – и не задумываясь пустил бы его в ход. Как оказалось, в сезон, как только позволяла загруженность в работе институтской лаборатории, он обязательно отправлялся на охоту, и редко возвращался на кордон без добычи. Однако же пока что повода испробовать свою двустволку в деле ему не предоставлялось.

Конечно, всякий раз при отлучках учёный получал согласие от начальника, но тот, убедившись, что никаких проблем с неугомонным Добрецовым на этот раз нет, охотно давал согласие. Вернулся в очередной раз исследователь как раз шестнадцатого декабря – теперь уже после двухдневного отсутствия. И в его рюкзаке лежала уже довольно солидная добыча, которой вполне можно было похвастаться. Но сам профессор не проявил желания хвастаться особо, потому что его интересовало совсем другое: как раз во время охоты возникло намерение срочно переговорить с Вишневской.

Её он отыскал в спортзале, где та наставляла Марека:

- Так, хорошо. Растягиваемся лучше, не бухтим, ты точно сможешь! Теперь доставай пальцами ноги до носа.

- Ну-с, что вы тут делаете? – с улыбкой спросил учёный.

- Да вот, тренировку на гибкость провожу. Всё равно это очень важный момент для любого человека вообще, а уж для боевых волшебников в особенности. А он сам не очень-то хочет заниматься, канючит, что типа сложно.

- Послушайте, у меня есть к вам отдельный вопрос, только не смейтесь, пожалуйста.

- И в мыслях насмехаться не было отнюдь. Вот что меня интересует – отчего вы не стараетесь обучить своих подопечных полёту? Или в вашем странном мире подобного вообще нет?

- Именно что нет, потому как это крайне неудобный и непрактичный способ передвижения. Я уже объясняла вам как-то, почему телекинез это очень сложно, так вот, парение или тем более полёт – это ещё во много раз труднее. Было всего несколько примеров, когда в цирковых представлениях такие полёты демонстрировали, и после выступлений даже сильнейшие волшебники по несколько дней вынуждены были отлёживаться, настолько сильно всё это изнуряет.

- Собственно, что-то такое я и предполагал. А вы сами немного отдохнуть-то не собираетесь?

- Да когда же мне особо отдыхать-то? И с воспитанниками работаю, и с приёмными детьми плотно занимаюсь, и собственные тренировки упускать нельзя, и с оружием учусь работать, и командирскую науку осваиваю. Да ещё и отчёты пишу постоянно, о каждом шаге бумагу напиши… ну, это-то понятно, и на прежней службе так же было, но тогда хотя бы одним делом заниматься приходилось, а не несколькими одновременно.

- Так давайте я вам немного помогу? Чем вы вообще собираетесь заниматься в ближайшее время?

- Да, так рутина обыкновенная, физические и ментальные тренировки вперемешку, просто наращивание навыков у подопечных.

- Отлично, давайте, тогда я могу просто последить за их занятиями, а вы за своими приёмышами поработайте чуть больше. Будьте уверены, я проконтролирую их как следует, хотя бы за физическими упражнениями посмотрю.

- Просто чудесно, а можете сделать это прямо сейчас? Мне нужно как раз отлучиться, почитать немного специальную литературу, которую доставили только недавно. Никак до неё руки не доходят, а так хотя бы ознакомлюсь.

- Да, разумеется, я поддержу вас полностью! Можете прямо сейчас идти читать.

- Спасибо вам!

И профессор действительно взялся за наблюдение, давая наставления и комментируя то или иное действие курсантов. Внезапно какая-то новая мысль поползла у него в голове; учёный наморщил лоб на пару мгновений, затем решительно встряхнул огненно-рыжей шевелюрой: была не была, надо пробовать! Присматриваясь к воспитанникам, он выделил одного из них – того самого Павла Завьялова. Ученик занимался крайне старательно и не вызывал ни малейших нареканий. «Он-то мне и нужен», скупо улыбнулся Добрецов. Взглянув на часы, заторопился: пусть даже Вишневская сейчас уйдёт ещё на обед, медлить нельзя.

Отослав остальных воспитанников в столовую, исследователь заговорщически подмигнул Завьялову. Тот с удивлением поднял взгляд на профессора, завершая как раз последнее из упражнений, которые тот ему поручил.

- Не мог бы ты, приятель, проделать вот это вот… трансформацию.

- Так меня никто этому не учил.

Добрецов мягко улыбнулся:

- Ну ты ведь помнишь, как тётя Аня тебе открыла эти самые потоки, ручейки… У тебя ведь отличная память, верно?

- Ну да, - неуверенно проговорил тот. – А не заругают?

- А мы никому не скажем. Сделаем всем подарок, если получится. То, что ты можешь сделать, покажешь, знаешь, как все обрадуются? Если не получится, это останется нашей маленькой тайной.

- А тот, кому я дам ручеёк, не разболтает?

- Конечно, нет. Давай, это я буду, - учёный уже судорожно одевался, потому что следовало, чтобы не вызывать подозрения, идти в столовую вместе со всеми поскорее.

- Хорошо, Юрий Петрович. Вот, смотрите, я делаю…

Уже идя по коридору, Добрецов обратился к воспитаннику опять:

- И запомни, никому ни слова, веди себя даже как обычно.

Двадцать седьмого декабря, на очередном рутинном совещании, Добрецов, намеренно опоздав, и «взорвал» эту бомбу. Он задержался, чтобы не выдать себя невольно приподнятым настроением, чтобы Вишневская не вздумала вдруг просканировать его и не открыла тайну лично. Нет, такое заявление можно делать лишь от своего имени!

Войдя в кабинет, учёный поздоровался, и сияя, выложил на стол перед начальником объекта, листок бумаги. Тот с недоумением посмотрел на документ:

- Зачем мне ваши анализы крови? Вы что, заболели?

- Вовсе нет! Я здоров, как стадо быков! Вот видите, уровень кортизола понижен, а вот тут – палец профессора ткнулся в другую строчку – записано, что изменилось соотношение кровяных телец.

- Вы что же, - шутливо начала Анна, - вдруг решили, что заразились магическими способностями так же, как подхватывают инфекцию?

- Нет, я прошёл эту вашу телесную трансформацию, и притом успешно, с помощью одного из воспитанников! – гордо задрал голову исследователь.

Только спустя несколько мгновений смысл сказанного дошёл до неё. Но что говорили и делали остальные, как они реагировали на бомбическое известие, когда вышли из ступора, диверсантка уже не знала. Она спешно просканировала Добрецова, заглянула в его мысли и свежие воспоминания. Далее её глаза закатились, и следующим впечатлением стал уже скоблящий изнутри отвратительный запах нашатыря...

Глава 35

Разбор полётов оказался строг и быстр одновременно.

- Итак, - полковник Громов возбуждённо ходил по кабинету и едва сдерживал желание замахать руками. – Начнём с вас, профессор Добрецов. – Как вообще такая авантюра могла прийти вам в голову? Вы же взрослый, солидный человек, без двух минут академик, можно сказать? Почему нельзя было доложить и провести всё штатно хотя бы, под контролем? Вот что я теперь должен сообщать в центр, что у меня тут такая научно-физиологическая махновщина завелась, и я не уследил за подчинёнными? После такого меня могут счесть недостойным командовать даже отдалённым гарнизоном в Нарымском крае!

- Я подозревал, что на подобный эксперимент никто не согласится.

- И правильно подозреваете, архимандрит вас укуси! – прорычал начальник объекта, дёргая побагровевшей от гнева щекой. – Я бы не дал провести этот чёртов опыт, даже больше скажу, вытурил бы взашей, и не смотрел бы тогда на дозволение оставаться тут. Ладно, а вы, Вишневская, куда смотрели, со своим выворачиванием мозгов наизнанку? Или ваша телепатическая сила увяла?

- Ничего она не увяла, буркнула волшебница себе под нос, одновременно пытаясь унять нервно дрожащие руки. – просто она помогает, если используется. Ничего подозрительного ни в момент просьбы остаться, ни при приходе в столовую внешне заметно не было, а сканировать профессора, как вы верно заметили, вроде бы солидного человека, ни малейших оснований не было. Позже тоже ничего странного и необычного не происходило, а у меня и без того полно своих забот, чтобы ещё всех подряд подозревать невесть в чём.

- То есть, - полковник Громов уже немного успокоился, сел на своё положенное место, - по причине глупой выходки одного из нас было совершено открытие – всё-таки инициация возможна даже у взрослых!

- Было совершено два открытия, - возразила Анна, - ранее считалось, что инициаторами могут быть лишь сами взрослые по отношению к детям, но не наоборот. Это в корне меняет дело, и теперь я прошу, нет – я требую настоятельно! – отправить меня уже в диверсионную группу. Я истосковалась по настоящей боевой работе, пусть и в учебном варианте пока, а особенного смысла в этом нет.

- А как же ваши приёмные дети? – сощурился начальник.

- В скором времени можно будет начать уже сокращать тренировки. Где-то через год, если всё правильно рассчитано. А уменьшенную программу занятий уже реально выполнять и при возвращениях на базу.

- Вам, старший сержант Вишневская, следовало бы осторожнее бросаться заявлениями. Никто не может знать, какова окажется ваша занятость, если вы отбудете в диверсионное подразделение. Кроме того, считаю необходимым, чтобы вы остались тут и помогали нам дальше разбираться с этими нестандартными технологическими приёмчиками. Пока количество хорошо владеющих ими не сочтут достаточным, нам нужна ваша помощь.

- Так точно, остаюсь в расположении специального исследовательского центра! Какие будут указания?

- Указание одно – разобраться, что же произошло, почему вдруг несовершеннолетние обрели возможность инициировать необычную трансформацию у взрослых…

Профессор Добрецов поднялся с места:

- Я предпринимал эту попытку от отчаяния, просто уже как последнее средство. И не думал даже, что всё точно получится. Но теперь у меня есть версия на этот счёт: это связано с тем, что в нашей реальности входной канал у детей, который служит для поступления С-энергии, вынужденно увеличен по сравнению с детьми того мира. Он эе служит и выходным каналом для выброса С-энергии по воле самих людей. Потому величина импульса оказывается выше, и он срабатывает сильнее, преодолевает порог воздействия. В другой реальности это воздействие не достигает нужной величины, и поэтому и не даёт успеха. Какова, кстати, его точная величина?

- У меня нет такой информации. – Негромко отозвалась Вишневская. – На эту тему вообще мало публикаций у нас было, просто исследователи, насколько понимаю, установили сам факт, что не получается ни в каком случае, и этим ограничились, не став дальше разбираться с бесперспективным направлением. И у меня есть версия, отличная от версии уважаемого профессора, она состоит в том, что тут восприимчивость у разных взрослых может быть неодинакова. Потому у одних получается активация, а у других нет. Проверить это предположение несложно, достаточно лишь попробовать расширить эксперимент, и посмотреть, получается ли активация физиологических преобразований во всех случаях или нет.

Громов обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Затем вздохнул:

- Оставим теоретические споры пока. Нам нужно решить одну, практическую проблему – мы установили, что можем заниматься инициированием. Следовательно, надо расширять охват эксперимента как можно скорее, это будет единственным вариантом хоть как-то оправдаться за допущенный невероятный казус. Необходимо пробовать далее, причём пусть сначала инициирующую процедуру пробует с каждым кандидатом провести старший сержант Вишневская, и только потом – кто-либо из наших курсантов.

- А если всё дело в особенных дарованиях именно Завьялова? – вдруг спросил заместитель.

- Тогда дело плохо… Но главное для нас – быстрее начинать работать, и если даже всё дело в особенном таланте, то мы будем использовать его.

- Хорошо, как именно расширять проект станем тогда? – деловито осведомился Добрецов.

- Необходимо начать с небольшой группы, максимум десять человек. Среди персонала нашего объекта, чтобы не привлекать кого-либо постороннего. Потому что любая утечка сейчас для нас категорически неприемлема, сами понимаете, если куратор узнает, что мы самовольными делами стали заниматься, могут сурово наказать, - заявил полковник. Допустим, пять человек из внутренней охраны, трое из внешней, прикомандированный инструктор по стрельбе и взрывному делу, а также на выбор, водитель либо повар.

- А если кто-то из них не согласится?

- Я надеюсь, что согласятся все. Объясняйте им важность момента, потому что если не объясните и у нас не будет достаточно добровольцев, шанс упустим. Тогда уже нам с вами придётся давать объяснения ревизионной комиссии или даже следственной группе. Если же всё получится… тогда сразу готовлю доклад и запрашиваю согласие центра прислать на активацию бойцов спецподразделений.

Решающий эксперимент назначили на завтрашний день, семнадцатое декабря. Как сказал полковник Громов, закрывая совещание:

- Пусть подумают те, кому мы предложим это, пусть их решение окажется действительно стойким и сознательным. Чтобы никто, во всяком случае, не мог бы сказать, что мы хоть кого-то грубо принуждали к этому делу или ставили перед фактом. И да, Федорова больше не трогайте, он своё отыграл.

… Начальник объекта тогда ещё не знал, что ошибается, и вскоре картина дополнительно усложнится. Девятнадцатого декабря к нему заглянули начальник охраны и сам сержант Фёдоров. Оба были крайне обеспокоены и возбуждены – оказалось, что у охранника всё-таки началось явное усиление, тогда, когда этого уже никто не мог ожидать.

На очередном экстренном совещании свою версию высказал Добрецов, прежде всего:

- Я думаю, что всё дело в том, что активация иногда может запаздывать. Или давать, что то же самое по сути, отложенный эффект.

После ещё нескольких реплик, когда присутствующие, включая врачей, обсуждали, что делать дальше, нужно ли ещё дополнительно расширять рамки эксперимента – причём срочно, полковник подвёл черту, увидев, что прения куда-то не туда могут завести.

- Никакого расширения больше пока что не проводим. Сначала разберёмся, что получается на текущем этапе. Со сколькими людьми вы уже поработали, старший сержант?

- Пока только с пятью.

- Отлично. Пусть теперь курсанты поработают с пятью другими дополнительными кандидатами по утверждённому списку. Потом сравним – действительно ли есть запаздывание при воздействии со стороны взрослых или нет.

Результат, однако, на первый взгляд оказался совершенно непонятным. В обеих группах «активированных» появились как те, у кого трансформация началась почти сразу, так и те, у кого она пока не происходила. Профессор высказал новую догадку:

- Возможно, всё дело в том, что реакция – строго индивидуальна. И, скорее всего, заранее непредсказуема. Нельзя исключать даже, что есть те, кого вовсе не удастся активировать.

- Отлично! – полковник Громов откинулся в кресле, блаженно жмурясь, как кот, нашедший открытую банку сметаны. – Продолжайте исследования. У нас уже есть результат, который можно – и нужно – предъявить. Кстати, как думаете, старший сержант Вишневская, получится ли у нас в течение трёх-четырёх месяцев подготовить хотя бы одну полноценную роту?

- Пока точно сказать нельзя. Но если удастся полностью всё намеченное, то сможем подготовить не только роту расширенного состава по штату военного времени, но и ещё один миномётный взвод или артиллерийскую батарею.

- Просто превосходно.

Тут в разговор вновь вмешался Добрецов:

- Я полагаю, что процесс дополнительно ускорится вскоре, если его правильно организовать.

- Что вы имеете ввиду?

- Я считаю, что надо распределить обязанности более продуктивно. Пусть старший сержант инициирует преимущественно новых курсантов. А уже они – занимаются взрослыми. Таких курсантов много будет, а она одна. Результат быстрее достигнем, чем если все подряд станут заниматься всем подряд.

- Ну, в таком случае, мы уже выходим за пределы своих обычных полномочий, - заключил Громов. – Привлекать всё новых участников в проект без согласования мы точно не сможем. Нам никто не даст людей для этого. Кстати, кого именно нам лучше набирать, из каких родов войск, вы уже думали.

- Я полагаю, - подобрался Юрий Добрецов – нам следует привлечь больше людей не только из спецподразделений, но и из обычных стрелковых подразделений. В конечном счёте, именно они воюют постоянно и принимают на себя всю тяжесть борьбы, а если рассеять их по разным подразделениям, польза окажется, может быть, не менее, чем при концентрации в одной части. Воодушевляющий пример успеха и повышенной живучести, который люди будут видеть собственными глазами, недооценивать не стоит.

- Мне думается, - возразила ему Вишневская, - ограничиваться даже одной только армией не стоит. Исход конфликта зависит не только от фронта, но и от тыла, а польза трансформации взрослых проявится в большей степени, если они уже сейчас начнут что-то делать – все на своих местах.

- И как же вы думаете это легендировать? – с иронией спросил Громов. – Ведь нельзя пригласить на военный объект случайных гражданских? Это уже будет проходной двор, а не секретное подразделение.

- Привозить никого и не потребуется. Можно будет выезжать в другие места, например, в санатории, на туристические базы, в поликлиники, и там, как бы походя, инициировать уже взрослых. Под видом обычного приёма у врача, например, под маской процедуры и так далее.

- Но сами наши воспитуемые не могут выехать и прийти куда-то, выдавая себя за врачей или медбратьев, им слишком мало лет. Вам, Вишневская, придётся сопровождать их. Кстати, вы не думали попробовать, чтобы ваши приёмные поучаствовали в эксперименте?

- Как-то это мне в голову не приходило, - честно призналась она.

- Ясно, - кивнул полковник. – И ни о каких выездах в неконтролируемые места речи быть не может, конечно же. Считаю, что нужно организовать постоянную площадку на базе какой-нибудь здравницы, чтобы уже там отрабатывать новых кандидатов. Режим строгой секретности в таком случае поддержать будет проще, вот просто приехали люди на отдых, с другими общаются, что тут такого? Вот только скажите мне, кого же вы считаете необходимым подвергнуть манипуляции в первую очередь.

- Начинать, думаю, стоит с людей особенно рискованных профессий. Прежде всего – с пожарных, сотрудников правоохранительных органов, с тех, кто производит взрывчатку…

- В таком случае мой вам совет – стоит поработать с путейцами и шахтёрами.

- Будем действовать по ситуации. Охватить все профессии в любом случае пока не сможем.

- Рад, что вы это понимаете. Вопросы у вас есть?

- Нет.

- В таком случае, готовьтесь немедленно. Возможно, первый выезд для инициации удастся согласовать и начать ещё в этом году.

И в этом предположении полковник Громов оказался, внезапно, полностью прав. Уже двадцать четвёртого декабря сорокового года Анна Вишневская вместе с Мареком и Зосей вошла в вагон утреннего скорого поезда Караганда – Красноярск. В санаторий на грязевом курорте Шира заранее дали телеграмму. Естественно, не «к вам приедет какой-то крутой специалист», а более простую, о том, что «такая-то военнослужащая с приёмными детьми прибывает на длительный отдых по назначению врачей». В поезде, как ни странно, старшему сержанту было спокойнее даже, чем на объекте – потому что теперь своими действиями можно было приблизить время, когда получится наконец раскрыть тайну.

Когда состав отправился от станции Новосибирск, и вокзал уже скрылся из вида, сменившись зрелищем городской застройки за окном, внезапно вспомнилась отчего-то последняя беседа с Добрецовым перед отъездом. Тот спрашивал:

- Боитесь ли вы, что если придётся идти в бой, то можно получить ранение?

- Нет, не боюсь. Если всё сделать как следует, то вероятность попасть под вражеский удар очень невелика. А уж в том, как именно делать правильно, я вполне профессионал. Рисковать другим за меня не стоит, потому что это как раз полная безответственность бы была. Пусть я, допустим, усилю каких-нибудь бойцов, но за счёт той же менталистики у меня лично шансов всё равно больше. А потому уклоняться от столкновения считаю презренным делом, потому что в таком случае о самоуважении говорить не приходится. Прятаться за чужие спины не собираюсь в принципе, вот и все дела.

- А как вы думаете, не получится ли так, что в результате всей этой трансформации появятся люди разных сортов? Ну, те, кто умеют магическими практиками заниматься, и те, кто лишь телесно усилены. Они же будут обладать разным уровнем возможностей… как бы неприятностей не вышло.

- Полагаю, - после некоторой заминки высказалась волшебница, - главное правильно обучить и мотивировать людей. Сейчас мы делаем одно общее дело, готовимся защищаться от грозной опасности, а кто именно это делает и на каком уровне, неважно. Главное, что свои личные способности надо использовать до конца, а всё остальное приложится.

- И вы не передумаете?

- Нет, и не уговаривайте. Ваше дело – это наука, а моё – практика вообще и бой в особенности. При всём уважении к вам, Юрий Петрович, у меня нет ни малейшего тяготения к научной деятельности вообще. Мерно работать в лаборатории, читать доклады на конференциях и руководить аспирантской практикой – совсем не моё.

- А что вы станете делать, если войны завершатся совсем? – вдруг спросил он.

- Ну, при моей жизни вряд ли такое произойдёт. А если и случится, что ж… найду себе иное рискованное занятие. Стану первооткрывателем, возможно, в космические путешествия уйду, как только такие станут возможными.

- А здоровье-то позволит к тому времени? Впрочем, у кого я спрашиваю…

- Постараюсь сделать всё возможное, чтобы оно позволило, - без тени иронии подвела итог Вишневская. После чего ушла паковать свой нехитрый багаж и собирать Зосю да Марека в дорогу. Хотя именно помочь им собраться и не превратить всё дело в полный хаос оказалось едва ли не самой большой сложностью, почему-то она чувствовала себя совершенно спокойно и безмятежно. Даже эти хлопоты не казались какой-то особенной неприятностью, наоборот, доставляли теперь удовольствие.

Глава 36

- Орудие, к бою!

- Танки справа!

- Дистанция семьсот, упреждение двадцать семь, бронебойным, огонь!

Взрыв вражеского снаряда взметнул фонтан пыли и грунта, оседавших на бруствере позиции. Где-то далеко на фланге зататакал пулемёт – видимо, там уже неприятельская пехота двинулась вперёд, не дожидаясь завершения атаки танков в центре, и пришлось вступить с ней в бой. Над головой пронеслись немецкие самолёты, но они не стали бомбить сами позиции, а устремились куда-то в тыл, видимо, собирались нанести удар по складам и по подтягивающимся из глубины подкреплениям.

По полю ударили дивизионные гаубицы, но танки уже находились слишком близко, и поразить основную часть из них не удавалось. Командир прокричал в трубку полевого телефона:

- Огонь на меня!

Так бесславно заканчивался бой стрелковой дивизии, брошенной на затыкание прорыва. Ей удалось немного потеснить врага, однако тот ударил небельверферами, подтянул дополнительные резервы и теперь вновь размягчал боевые порядки. Прорыв вот-вот угрожал появиться вновь, причём закрыть его было уже некем и нечем…

Анна Вишневская вскочила на вагонной полке, с трудом осознавая, где находится. «Уф, и приснится же такое!», вытерла она пот со лба. Поезд в это время как раз полз очень медленно, проходя через какую-то небольшую станцию, на путях которой слева и справа от них стояли грузовые составы. В купе в этот момент никого не было – и, выглянув наружу, пассажирка с облегчением выдохнула: все остальные попросту столпились у титана. Даже Марек и Зося стояли в этой веренице, ожидая, когда смогут наполнить свои стаканы горячей водой. По коридору шёл проводник, и она спросила у него:

- Где мы сейчас едем?

- Проезжаем последнюю станцию в Кемеровской области. Около восьми вечера прибудем в Красноярск.

За окном брезжил поздний декабрьский рассвет, и поезд постепенно начал вновь набирать ход. Справа показалось поле, потом потянулся сосновый лес.

Вечером того же дня, двадцать шестого декабря сорокового года, Анна и её подопечные вышли на перрон красноярского вокзала. Оттуда их забрал специально присланный автомобиль, в котором пришлось ехать почти всю ночь, и только под утро они уже прибыли, наконец, на место. Санаторий дремал, и даже сторож клевал носом, сидя в своей будке; водителю пришлось хорошенько посигналить, прежде чем ворота оказались открыты, и можно было заехать на территорию. Будить директора в половине третьего ночи сторож поначалу отказался, но, когда ему предъявили командирские удостоверения и вручили предписание о содействии работам по укреплению национальной обороны, сразу прекратил препираться и поплёлся понуро в кабинет. Спустя пару минут там вспыхнул свет, ещё минуты через три взнолнованный и взъерошенный от неожиданности директор вышел к гостям, на ходу застёгивая пиджак и стараясь не позёвывать.

Размещаться тоже пришлось наспех, и Вишневской вдруг подумалось – вот почему всё так выходит? Отчего даже теперь, когда вроде бы принадлежу к серьёзной, очень серьёзной структуре, приходится делать всё на бегу, на живую нитку? И… отчего именно эта спешка ей, в общем-то, как раз по вкусу, в отличие от чинно-благородного уклада, при котором зубы бы сводило?

На следующий же день, двадцать седьмого числа, началась «работа», точнее – с утра они ещё только присматривались к окружающим, и Анне предстояло решить, кого же из приехавших ещё на отдых – обработать. Но сначала следовало ещё отзвониться на основную базу и передать телефонограмму Громову. Сделать это можно было только после начала рабочей смены, когда они наскоро ознакомятся с постояльцами и выберут тех, кто мог бы оказаться наиболее ценен. Пока же санаторий крепко спал, и будоражить кого-либо там особенно смысла не было, только зря станешь доставать людей. Всё равно при свете дня узнавать все подробности, общаться с ними выйдет намного проще и удобнее, это произойдёт как бы даже непринуждённо. Да и самим следовало основательно передохнуть, с дороги-то, чтобы набраться сил и подготовиться к настоящей работе.

Проснулись они уже достаточно поздно, около десяти часов утра с четвертью. За окном разгулялась метель, и постояльцы, даже те, кто привыкли к активным лыжным походам, вынужденно сидели в своих комнатах: никому не улыбалась перспектива заблудиться посреди снежной круговерти. Вишневская, наскоро умывшись и позавтракав нехитрыми взятыми с собой припасами, отправилась в директорский кабинет, чятобы ознакомиться со списками заселившихся.

В списках же значились сразу семеро детей, но четверых пришлось вынужденно забраковать – отъезд должен был произойти очень скоро, и времени на полноценную инициацию не оставалось. Ещё у одного подростка оказалась тяжёлая, неизлечимая болезнь, и его учётную карточку тоже пришлось отложить в сторону – негативные последствия могут быть непредсказуемы. Остались двое, и требовалось выяснить, кого из них можно было бы «взять в оборот», пригласить на участие в программе. Естественно, с родителями… ох, сколько согласований придётся пройти, чтобы они вместо отъезда домой, отправились на неизвестный тайный объект. С местами работы связаться, со знакомыми, с друзьями, с другими родственниками, с ЖЭКом, поликлиникой, школой, паспортным столом… и это только то, что пришло в голову в первую очередь.

- Оказывается, набирать новых участников в тайную программу не так уж просто, - с удивлением отметила про себя Вишневская. Никакие полномочия не помогают практически, ведь «выдернуть» рандомных людей так, чтобы это осталось максимально незаметно и не афишировалось именно военное назначение проекта, можно только после тщательной подготовки. Ничего удивительного, так как прежде ей не приходилось кого-либо отбирать, всегда команда подбиралась и формировалась другими людьми, а ей требовалось лишь выполнять готовые приказы.

Но всё-таки, кого же из двоих предпочесть, кто точно справится с поставленной задачей? Один – школьник, приехавший с Дальнего Востока на зимние каникулы. Восстанавливается от последствий неудачного падения с дерева, повредил добрый десяток костей прошлой осенью. Приехал по назначению врача, потому что возможности реабилитации в больнице в Хабаровском крае исчерпаны. Или же – девочка, посещающая старшую группу детского сада, отличается хорошим спортивным уровнем. Во всяком случае, уже трижды ходила с родителями в походы, в том числе, однажды, даже по горам Сихотэ-Алиня, с последующим сплавом вниз по реке на плоту. Итак, они активные оба, но по-своему. Ладно, тогда просто надо дать знать полковнику об обоих претендентах, чтобы начальство как раз и приняло решение; в конце концов, это ему и надо нести ответственность за весь проект. И да, тогда ещё стоит поговорить с лечащим врачом, чтобы узнать впечатления, насколько они активны и бодры на самом деле.

А теперь – пора заняться взрослыми. Там выбор куда как больше сейчас, количество отдыхающих сейчас на максимуме, уже больше сорока мест занято. В преддверии праздника охотно люди выбираются сюда, чтобы расслабиться. Что ж, пора перебирать карточки, чтобы узнать, кто есть кто, с кем можно и нужно поработать в ближайшее время. Со взрослыми лучше в каком-то смысле, хотя бы они сами несут за себя ответственность. Так, кто у нас тут есть, интересно, и почему их направили на оздоровление?

Спустя четверть часа она, немного поразмыслив, выписала в свой блокнот три фамилии. Кузбасский шахтёр – мужчина крепкий и решительный, даже на небольшом фото 3х4, приклеенному к санаторной карточке, это отчётливо заметно. Приехал сюда по причине развивающегося силикоза. Заболевание пока ещё в самом начале застигнуто, но перспективы не очень хорошие… что ж, вполне полезный человек, и вдобавок помочь ему, повысить стойкость к действию проклятой пыли вполне реально. Второй потенциальный претендент – это пожарный из краевого центра. Получил ожоги во время тушения очередного пожара, вдобавок обрушилась часть перекрытия, так что ещё и перелом руки схлопотал. Сейчас восстанавливается после лечения, должен вернуться на службу к концу января уже.

Третий… вернее, третья – педагог из отдалённого северного района. Уже около сорока семи лет, начинаются первые возрастные болезни, поэтому отправлена на диспансеризацию для поддержания здоровья. Школа, судя по всему, малокомплектная, поэтому персонала там очень мало и необходимо помочь, чтобы не выбыла, в случае чего. Точно неизвестно, кто ещё там из учителей есть, но если это мужчина младшего или среднего возраста… в случае мобилизации его могут забрать, и тогда обучение нарушится. Что явно не есть хорошо, вообще-то.

В четыре часа дня Вишневскую срочно позвали в кабинет директора. Оказалось, до неё старается дозвониться срочно Громов.

- Получил вашу телефонограмму и изучил её. Должен сказать, что изрядно разочарован вашим подходом. Ну, насчёт детей ничего сказать не могу, тут уж вам самим решать. По поводу шахтёра и пожарного – тоже вполне приличный выбор, в общем-то. Но вот преподавательница начальных классов это просто днище, я вам скажу. Особенно та мысль, которую вы высказали, что других учителей могут мобилизовать в случае войны – скажу так, если ситуация не будет прямо угрожающей именно тому району, то никто их в ряды действующей армии призывать не станет. Даже больше того, им вряд ли разрешат даже в качестве добровольцев уйти на фронт. Потому что мы думаем о будущей перспективе, а не только о том, как бы поскорее наполнить армию и бросить её бездумно на врагов.

- Нужно ли мне тогда искать кого-то иного?

- Нет, в этом нет необходимости, просто отработайте тех, кого уже выбрали, главное – качественно, теперь уже не спешите. Сразу отчитайтесь мне о полученном результате.

Сообщить об итоге работы пришлось уже довольно скоро, тридцать первого декабря, около семи часов вечера. С волнением набирала она номер, который поначалу не отвечал. Наконец, полковник снял трубку:

- Слушаю.

В нескольких фразах она вкратце охарактеризовала обстановку.

- Значит, пожарный у нас в «отложенных» случаях, скорее всего, будет, а шахтёра удаётся в ближайшее время довести до необходимой степени активации. И среди детей вы предпочли травмированного хабаровчанина пока что. Вот теперь ваше решение мне полностью нравится, я его охотно буду отстаивать перед вышестоящим командованием.

Восьмого января Вишневская вновь набрала тот же телефон, и, подведя итог своей работы, сообщила, что теперь возвращается на объект.

- Забирать подопечных не нужно? — уточнил начальник объекта.

- Только того самого школьника. Об этом я уже договорилась, необходимые бумаги отправила вам заказным письмом. Чтобы от имени воинской части вести переговоры с начальниками, которые могут принимать соответствующие решения. Взрослых забирать с собой смысла нет, думаю, достаточно будет организовать систематическое врачебное наблюдение по месту работы или жительства, со сдачей тех же анализов. Залегендировать это лучше всего через контроль состояния здоровья и проверку эффективности лечения.

- Хорошо, я приму меры, подготовлю документы. Билеты вы уже взяли, дети здоровы?

- Билеты не только взяты, уже все вещи полностью упакованы, отметки в командировочном удостоверении проставлены. Зося и Марек на здоровье не жалуются, даже потренировались немного ментальным навыкам в свободное время тут.

- Не было подозрений со стороны санаторного персонала, что вы что-то не так делаете?

- Нет, нам удалось вроде бы сохранить такое занятие в тайне. Правда, минимизировать тренировки пришлось… когда вернёмся, надо будет усиленно тренироваться. Как, кстати, у нас дела на объекте?

- Всё в порядке, ваши курсанты только немного скучают и ждут, когда можно будет вернуться к полноценным тренировкам. О вас спрашивать чаще стали, когда же приедете.

- Да, обязательно скажите им, что я вскоре возвращаюсь. Вот сейчас сразу после разговора отправлюсь на вокзал.

Около четырёх часов дня одиннадцатого января Анна Вишневская спустилась на перрон станции Караганда, подала руку Зосе, потом Мареку, потом двоим старикам и инвалиду без ноги. Он сел на поезд на станции Тайга, возвращаясь домой из поездки к брату. Из его рассказа стало известно, что ногу он потерял в результате неудачной охоты, когда зимой, ещё лет десять назад, был ранен разъярённым кабаном; пока его принесли в село, пока на лошади привезли в районный центр, пока провели операцию, время было уже упущено, избежать ампутации не удалось. Хотя на объект диверсантка вернулась очень поздно, курсанты всё ещё не ложились, и устроили ей восторженную встречу. Ей-богу, будь у них салюты, вокруг всё было бы сразу залито вспышками яркого света.

В следующие несколько дней Анне особо отдыхать не приходилось, потому что она постоянно гоняла своих подопечных, отрабатывала с ними новые ментальные приёмы, чтобы наверстать упущенное. Впрочем, с физическими упражнениями, к её счастью, дела обстояли гораздо лучше, всё-таки занятия им нравились, и тренировать мускулы они стремились охотно...

- Почему же эту вашу менталистику они не так уж ценят? — с удивлением спросил профессор Добрецов, оторвавшись от изучения рентгеновских снимков.

- Да потому что сейчас идут спокойные, даже слишком спокойные, если не сказать скучные, ментальные упражнения. Всё на этом этапе монотонно, и без старательного контроля дети быстро теряют мотивацию разучивать такие навыки. В каждом трактате об обучении у нас обязательно упоминается эта проблема, и педагоги стремятся как можно скорее миновать её. Даже давят специально, лишь бы изучить всё как следует и в сжатое время, ведь даже тому, кто учит, всё это не слишком-то интересно. Кстати, а что это за снимки?

- Да вот это всё про кости наших курсантов. Сравниваю те, что были раньше, с теми, которые вчера сделаны. Внешне никакой разницы нет, впрочем, я не специалист в этом плане…

- Так покажите это специалистам — не обязательно сами, отправьте запрос в любую крупную больницу, пусть там всё изучат внимательно и скажут, есть перемены или нет. А ещё лучше, если вдобавок провести анализ крови на микроэлементы и витамины, которые влияют на костную систему.

Выйдя от профессора, диверсантка отправилась в спортзал, собираясь потренировать своих подопечных, вернее, разнообразить тренировки, проведя игру с мячом. Однако, стоило лишь ей повернуть ключ в замке, как к ней быстрым шагом приблизился полковник Громов.

- Идёмте ко мне в кабинет. Только что нам поступила срочная шифротелеграмма, как её расшифровали, так сразу я отправился вас искать.

Войдя туда, диверсантка увидела на столе тот самый бланк специальной телеграммы, лежавший текстом вниз. Командир пояснил, уловив её взгляд:

- Я доведу до вас только ту часть послания, которая относится к вашей работе. В ближайшее время нам придётся потесниться. Уже послезавтра десятка два новых детей из детдомов привезут, разместят тут же. Ради этого собираются даже небольшой палаточный городок организовать.

- Ну естественно, не получится же построить для них полноценное жильё за одни сутки, причём посреди зимы…

- Рад, что вы понимаете. Надеюсь, справитесь с возросшей нагрузкой?

- Постараюсь… хотя даже не знаю, что будет, если решат ещё увеличить количество подготавливаемых. Двадцать пять человек впритык можно потянуть, вместе с иными заботами, но уж никак не более.

- Насчёт этого можете не беспокоиться, ваши слова я передам.

Глава 37

Восемнадцатого января сорок первого года, глубоко в степи на севере Казахстана, шёл диверсионный отряд; задача учебного выхода состояла в том, чтобы как можно скорее добраться до контрольной точки, после чего — атаковать указанные места, прежде всего, склад боеприпасов и электроподстанцию. Мороз в это время усилился, поднялся ещё и довольно сильный ветер, но, к счастью, небо оставалось чистым. Если всё же вдруг пойдёт снегопад, могут начаться весьма серьёзные неприятности, поэтому руководитель отряда распорядился:

- Пройдём ещё примерно километр, и стоп! Ставим там палатку, разводим костёр и до утра не движемся далее.

Вбивая колышки, Вишневская ни о чём не думала, просто выполняя эту работу чисто механически. Потом взглянула наверх, на место, откуда они начали спускаться в овраг. Не самое подходящее место, если говорить честно, но выбирать не приходилось — добраться до другой пригодной точки они могли и не успеть, потому что вдобавок сгущалась уже вечерняя мгла. Бойцы в белых маскхалатах, разбившись на пары, начали крепить палатки, но одна пара поднялась наверх: её командир направил туда в качестве часовых. Когда шатры были раскинуты, на пол стали класть солому и камыш, в ямах начали разжигать костры. Так как сухого спирта категорически не хватало в рюкзаках, пришлось кидать ковыльно-кизяковое топливо.

Обустроившись, отряд приступил к трапезе, состоявшей из сухарей, тушёнки, горячего чая. От сала пришлось отказаться, потому что интенданты не сумели доставить груз вовремя. Спустя минут двадцать, впрочем, командир дал отбой, и над лагерем сгустилась тёмная, тихая ночь, прерываемая только лёгким поскрипыванием снега под сапогами часовых. Утром командир объявил сразу общее построение и осмотрел своих подчинённых, нет ли у кого-то обморожения. Завтрак состоял из сухаря и горячего чая в термосах; кострища перед уходом тщательно засыпали, убрали все окурки, консервные банки, потом проверили своё оружие. Группа вытянулась в вереницу, впереди идущие осматривались, выбирая ориентиры — изгибы рек, курганы, холмы.

К точке, назначенной для первой учебной атаки, успели выйти даже немного ранее назначенного срока, и бойцы распределились вокруг неё, укрываясь за складками местности. Те, кому предстояло вскоре отражать удар, даже не подозревали пока, что бой начнётся уже вот-вот… Два человека выдвинулось вперёд, начав осматривать в бинокли, после чего зарисовали схему условного неприятельского склада. Когда дозор вернулся, командир тихо спросил:

- Собаки есть?

- Да, есть, - палец разведчика ткнулся в одно место на схеме, потом в другое.

- Хорошо, будем обезвреживать их в первую очередь. Только затем, когда эта «четвероногая сигнализация» выведена из строя, режем телефонные провода и отсекаем противника от радиостанции. В этих точках — командир показал три разных местах — устанавливайте шашки и подрывайте их сразу же. Убедитесь только, что часовые к тому времени уже сняты, иначе атаку запрещаю.

- Где растяжки оставляем?

- Вот тут, - командирский палец прочертил линию. — Отходим чуть правее. Смотрите, не перепутайте!

Привинтив деревянные имитационные мины, диверсанты немедленно начали отступать и… впереди, словно из под-земли, появился офицер-посредник.

- Вы, отходя, нарвались на вражеский секрет и понесли потери. Двое бойцов выбыли, один получил огнестрельное ранение в плечо.

И тут уже ничего не поделаешь, пришлось подхватывать указанных посредником людей и тащить их, взвалив на себя, потому как не бросать же «убитых», а тем более раненых, на произвол врага, пусть даже и на учениях? Шагать с такой ношей на плечах оказалось непросто, даже на отличных лыжах. Особенно когда приходится преодолевать сугробы, а потом ещё идти по снежной целине — впереди как раз оказалось ровное поле, куда, в низину, наметало снег при пурге.

- Старший сержант Вишневская! Пойдёте теперь в голове колонны, будете дозором. Только смотрите, далеко вперёд не отрываться! Рядовой Кириллов, вы замыкающий.

- Есть!

Группа поспешно перестроилась, формируя новый порядок. Но легче особо не стало, наоборот, именно теперь приходилось идти через особенно трудный участок, наполненный снежными застругами. Потому командир через каждые четверть часа приказывал останавливаться и немного передыхать. На начавшийся ропот — мол, не придём так и к завтрашнему полудню к следующей цели, он коротко отрезал:

- Не придём, значит не придём. А как утомитесь, вы всё одно не годитесь в хорошие бойцы. Цель же впереди серьёзная — условная стоянка пехотного полка, совершающего марш.

Диверсанты посуровели, ведь налёт на целый вражеский полк — это вам не на ларёк придорожный набежать и стёкла выбить, в ответ вполне могут и артиллерией ударить даже, и авиацию вызвать. Да и сами несколько сотен очень злых неприятельских солдат с винтовками и пистолетами-пулемётами, с расставленными около стоянки пулемётными позициями весьма больно кусаются порой. Что ж, но и мы же не лыком шиты, тоже знаем, как на такие цели наскакивать, чтобы побольше урона причинить, и потом сразу отбежать и в кусты… в смысле, оказаться настолько далеко, чтобы никто нас не обстрелял и не настиг, как бы не старался. Так думали диверсанты, и, всё-таки, несмотря на собственные размышления, ослушаться командира не решились: ситуация совсем не та, чтобы подозревать его в некомпетентности. Вот если бы кто-то из них оказался настоящим профессионалом в какой-либо части тайных воинских операций, а начальник, напротив, был бы дилетантом, тогда да, тогда следовало бы смело возражать и доказывать свою правоту.

Как и указывал командир группы, к цели они подошли в аккурат в полдень следующих суток, двадцатого января. Условный пехотный полк расположился крайне неудобно, сразу было видно, что его начальник принял все меры для защиты от возможной стремительной атаки. Подойти через заросли можно было только прямо в лоб к подразделению, что означало немедленное столкновение с основными его силами, находящимися начеку. Зайти во фланг – да, можно, но лишь через обширное открытое пространство, на котором, и справа, и слева, попросту негде укрыться. Тыл тоже ограждён надёжно как будто, отгорожен излучиной реки, причём при первом взгляде на неё путь казался и вовсе непроходимым. То тут, то там из воды торчали камыши, что говорило о большом числе промоин и непрочном льде. Поэтому-то командир, вздохнув, принял иное решение:

- Что они там в плане намудрили, роли вообще не играет. Будем ждать, пока полк двинется вперёд. На марше обстрелять его и причинить ущерб будет гораздо проще, чем на тщательно выбранной позиции.

- А если не двинется?

- В этом случае нам засчитают техническое поражение. Но всё равно, это намного лучше, чем пытаться переть в лоб. Если бы был целый батальон, тогда можно было бы рискнуть и за счёт эффекта неожиданности навязать тяжёлый бой, но малыми силами сделать это совершенно невозможно.

И тут у Вишневской возникла неожиданная идея…

- Разрешите обратиться?

- Разрешаю.

- А что, если устроить не налёт всем отрядом, а небольшую вылазку? Буквально двое пойдут и незаметно подберутся к цели?

- И как же, «незаметно»?, ехидно улыбнулся командир. – С использованием вот всех вот этих штучек, о которых нас инструктировали?

- Не всех, а только одной, конкретной. Отвода взгляда, если точнее быть.

- Хорошо, - вздохнул командир, и, оборачиваясь к остальным бойцам, добавил: - Кириллов, идёшь с Вишневской, атакуете осторожно, снимаете часовых и сразу возвращаетесь, не геройствуйте сверх меры!

- Так точно!

Спустя минут пять он уже рассерженно проговорил:

- Да что ж это такое-то! Я ведь ясно распорядился, сразу после снятия часовых – назад!

В бинокль он отчётливо видел, как, вместо того чтобы скорее ползти обратно к остальным, два бойца метнулись вперёд и бросили в палатку, расположенную сразу за линией патрулей, какой-то предмет, имитировавший гранату. Словно из-под земли вырос всё тот же офицер-посредник, и, обращаясь к нескольким подбежавшим к нему людям, что-то сказал. Услышанное им явно не понравилось, и они понуро разбрелись и сели…

Только ещё примерно через час, когда был подведён итог учения, командир узнал, что же конкретно произошло. Оказывается, двое участников вылазки, обезвредив вооружённых пистолет-пулемётами часовых, обнаружили, что сразу за ними располагается палатка особая – в ней находилась полковая радиостанция и генератор с запасом горючего. Если бы туда метнуть гранату в боевой обстановке, пожар обеспечен, как и тяжелое поражение радиста огнём, а сам полк остался бы без радиосвязи. Поэтому ровным счётом никаких претензий к своим подчинённым он предъявить не мог, хотя и хмурился всё равно за подчёркнутое нарушение приказа.

Вечером двадцать первого января Анна Вишневская проходила уже мимо иного строя – в шеренгу во дворе объекта выстроилась новая партия детей, прибывших для трансформации. Хотя солнце ещё не скрылось за горизонтом, но всё же требовалось поскорее провести перекличку и загнать воспитанников в казарму, потому что мороз крепчал, ощутимо щипал за открытые щёки. Подумалось ей теперь, что вскоре, через неделю-две, эти самые курсанты смогут уже переносить холод сравнительно легко. Но сейчас их следует поберечь, чтобы избежать вредных последствий для здоровья.

В столовой, куда все отправились вскоре, их уже ждала ароматная пшённая каша и свежий хлеб. Объяснять, на какой конкретно объект они теперь попали, смысла не было, пока ещё очень рано… пусть привыкнут и немного расслабятся с дороги. А вот персоналу особенно отдыхать не приходилось, сотрудники обсуждали между собой планы на ближайшее время:

- Наверное, начать всё же с гимнастических тренировок после этой… трансформации.

- Нет, я думаю, что гораздо вернее было бы – сначала проверить им рефлексы и взять кровяные анализы, как мы уже привыкли. Чтобы точно представлять, насколько их организмы меняться будут, и как скоро появятся успехи.

Точку во всей этой дискуссии поставил неугомонный Добрецов, напомнивший вдохновенно разговаривавшим спорщикам:

- График уже утверждён. Сначала – трансформация, потом – экскурсия по территории объекта, и в последнюю очередь на завтра – вводное занятие с входной проверкой школьных знаний. Всё остальное – как получится, по мере возможности. Мы ведь должны не только их совершенствовать физически, но и обеспечивать обучение, если вы позабыли уже!

На общем построении, после ужина, в очередной раз – уже чисто для порядка – произвели перекличку. И после этого опять повели скорее в тёплый корпус, где для новых воспитанников уже были приготовлены спальные места. Но если курсанты погрузились вскоре в блаженный мягкий сон, то вот Анне это не светило ничуть. В ночь с двадцать первого на двадцать второе января она проводила с Мареком и Зосей серьёзную ментальную тренировку, обучая их навыкам выставления блоков против чужого внушения. Само собой, в этой реальности не следовало вроде бы ожидать полноценных магических воздействий… но кто же мог знать, что произойдёт в скором времени? Так что следовало готовиться старательнее, не доверяя излишне ложному чувству спокойствия. Да и от того же гипноза защищаться тоже надо уметь, а это не так просто, как может показаться. Поэтому-то в комнате до двух часов ночи горел свет…

На следующее утро мороз ещё усилился, и тем не менее, построение провели строго в урочный час, а потом уже погнали курсантов на утреннюю зарядку, после чего – опять в столовую. Только после завтрака наступила пора объяснять, наконец, вкратце, куда же именно их привезли. Один из новоприбывших, белобрысый детдомовец из-под Смоленска, присвистнул даже:

- Это что, теперь из нас армию делать будут, что ли?

- Армию не армию, но потом, когда придёт срок, лет через десять, вы будете отличными солдатами. И тогда уже с вами любой враг наплачется горько. Так что – за дело!

Во второй половине дня Добрецов вновь заглянул к полковнику Громову в кабинет:

- Я считаю, что нужно нам всё-таки «выбить» энцефалограф. Тогда мы сможем точнее исследовать те изменения, которые происходят при активном занятии ментальными практиками.

- Хорошо, профессор. Я постараюсь заполучить этот аппарат и специалистов, которые могут с ним обращаться. Но вы ведь знаете, что ментальными тренировками по плану мы должны будем заняться только во второй половине апреля, раньше, судя по вашим же собственным выкладкам, смысла нет?

- Да, я об этом прекрасно знаю, - твёрдо ответил Добрецов. И именно поэтому уверен, что нужно поскорее заняться подготовкой. Потом то одна проблема вылезет, то другая… подозреваю я, что именно на ментальном этапе нас ждёт больше всего подводных камней. Именно благодаря технике мы сможем объективно контролировать процесс. И, между прочим, пора бы уже разрабатывать средства индивидуальной защиты от такого внушения.

- Вы что же, сомневаетесь в искренности Вишневской и думаете, что она может повернуть свои способности против нас? – скептически выгнул бровь полковник.

- Дело вообще не в ней. По мере того как эти навыки будут распространяться, они могут стать доступны тем, кто против нас настроен всё же. Потом, вы сами понимаете, что подходы и мотивы у людей могут меняться, и даже тот, кто сейчас «в доску наш», может спустя короткое время перейти на сторону врага. Вы представляете последствия, если кто-то с подобными способностями начнёт воевать во вражеской армии? Мы к такому пока не готовы, и даже охрана самых важных мест – тоже.

- Хмм, разумно… Тогда уделите этому первостепенное внимание. В ближайшие сутки работайте именно над первичной концепцией защиты, продумывайте направления, которые нужно изучить, чтобы гарантировать стойкость обычного человека к ментальному удару. Потом отдайте мне свои предложения, а я уже отправлю их шифротелеграммой своему командованию. Скорее всего, кто-то из вашего бывшего института займётся этой проблемой.

- Ну, скорее этим заинтересуются в институте мозга, а мои бывшие коллеги сыграют лишь вторую роль в новом проекте, хмыкнул учёный. Но в одном вы правы, я отложу составление сравнительного графика изменений альфа-импульсов и фагоцитарной активности, и через день предоставлю вам свой отчёт.

- Только пишите отчёты проще и без излишних терминов, а то в них разобраться очень сложно бывает, - сказал Громов, вставая из-за стола и разминая руки.

- Хорошо, я учту это, - кивнул учёный, тут же погружаясь опять в свои мысли, полные тех самых специальных терминов.

Полковник же, когда тот ушёл, ещё некоторое время оставался стоять. Затем вернулся к столу, наклонился над папкой с документами и начал пересматривать их опять. Вдруг его взгляд замедлился, начал уже рассеянно скользить по сообщению интендантской службы объекта.

- Эх, надо бы и мне трансформацию пройти, пусть только эту, телесную только, проговорил он, ни к кому не обращаясь. Затем пододвинул стул, пододвинул к себе лист бумаги, и аккуратным, хотя и беглым, бисерным, почерком, вывел на нём шапку запроса о поставке дополнительного продовольствия на базу. Через несколько минут, поставив размашистую подпись под заявкой, Громов углубился в изучение ведомостей расхода бензина и угля. В коридоре было тихо, и именно такая деталь его порадовала: если подчинённые не суетятся, то, значит, им и не нужно бегать и срочно спрашивать у друг друга и у начальников, как поступить. То есть механизм уже отлажен, всё крутится как бы само собой, и главное – не мешать шестерёнкам вращаться.

Глава 38

Двадцать пятого января сорок первого года в окрестностях Караганды наступила сравнительно приятная, мягкая погода, ветер стих, и это радовало отнюдь не только охотников и тех, кто перемещался по дорогам. Для персонала закрытого специального объекта по подготовке диверсантов это тоже стало поводом для радости, потому что теперь появилась возможность – не сидеть взаперти в своих комнатах, а устроить марш-бросок, вдыхая свежий воздух. Даже малолетние курсанты отнеслись к такому событию благосклонно, да что там благосклонно, восторженно! Ведь кто из детей откажется от возможности прогуляться на улице, а не зубрить скучные уроки и повторять занудные движения на физкультуре.

Никто, правда, из детворы не понимал ещё, что наблюдающие за ними взрослые внимательно всё фиксируют, и что свои пометки в блокнотах они ставят не просто так. Отталкиваясь от собранных сейчас сведений, медики смогут проконтролировать, как изменяется состояние здоровья. И самая обычная прогулка в этот день завершится вещами совсем не радостными для дошкольников и младших школьников. Им придётся сдавать анализы крови, потом будут мерить артериальное давление, проверять остроту зрения… В общем, стандартизированный уже протокол первых дней, утверждённый специальным приказом. Но всё это будет потом, а пока что – можно спокойно и безмятежно носиться, кидаясь друг в друга снежками.

Совсем иное настроение овладело в этот день Юргеном Шульцем, который не просто стал директором цеха на стекольном заводе. Теперь ему, с очередной выплаты, удалось накопить некоторую сумму и стать наконец обладателем десятка акций предприятия! Вот это-то и наполняло его глубоким злорадством.

- А эти-то, прежние деятели чешские, которые думали, что им тут всё принадлежит, слиняли в два счёта! – ехидно думал он. – Впрочем, пора готовиться к расширению своего предприятия. Пусть кто угодно думает, что я просто так остановлюсь… но не-е-т, у меня полно далеко идущих планов. Пора готовиться к расширению предприятия, а для этого – добыть побольше жизненного пространства. Запишусь-ка я в добровольный резерв вермахта.

Сказано – сделано! Нужный телефон он знал уже давно, от одного из своих приятелей, который имел очень даже хорошие знакомства в вооружённых силах – не в генералитете, конечно, но мог замолвить словечко за своих. Сейчас такая помощь, впрочем, не понадобилась: как оказалось, армия охотно готова была принять всех, кто пройдёт необходимую военную подготовку. Для чего именно принять, вслух не говорилось, но это и не требовалось объяснять, ведь каждому истинному немцу и так понятно, что надо добывать поместья на востоке. Только там германская нация сможет закрепиться на долгие века и обрести окончательно непобедимую силу, сокрушив своих жалких и трусливо-никчёмных врагов. А затем уже, когда обеспечит себе прочный тыл, когда населённые низкоранговыми особями пространства дадут райху зерно и железо, нефть и древесину, когда «Сила через радость» построит истинно немецкие санатории и курорты, можно повернуться лицом в другую сторону. К англичанам, которые, конечно, даже более крутые арийцы во многом, чем жители фатерланда, но… на этой планете должен остаться только один властелин. К тупым янки затем, которые думают, что, находясь за океаном, надёжно защищены… ничего, доберёмся и до них, и вот тогда они запляшут под свой джаз в последний раз, а мы поглумимся над ними, тыкая стволом в лицо!

Ну и все прочие, конечно, тоже со временем лягут под сапог. И ленивые бразильцы, и пустоголовые негры, не вылезшие до сих пор из каменного века. Индейцы тоже останутся лишь в романах Карла Мая… там они хороши, а в реальности лишь зря коптят небо, занимая землю, принадлежащую немецким господам. Да, когда райх придёт в Северную Америку, он не станет сохранять эти дурацкие национальные парки, резервации и прочую дичь масонскую и христианскую. Всё распашем, застроим, соединим дорогами, каждый клочок заселим и освоим. Конечно, какие-то уголки оставим, но лишь затем, чтобы там можно было охотиться истинным господам. Я тоже должен попасть в их ряды, и нет способа сделать это лучше, чем поскорее отправиться на восток, чем нанести сокрушительный удар по нашим врагам. Ну а потом… на чём это я там закончил, рассеянно подумал Юрген, отодвигая толстую заснеженную еловую лапу, чтобы пройти прямо и спуститься по склону – ах, да… на наведении истинно немецкого порядка в мире. Индусов мы тоже покрошим в ноль, мы же не какие-то слезливые гуманистишки, нас не проведёшь и не разжалобишь, или те будут нашими рабами, или никому из них просто не жить. Ну и все прочие народишки ждёт точно та же самая участь, или они станут верно и преданно служить нам, или… им не жить.

Чуть дальше Шульц вышел на широкую, проторённую дорогу, по которой то и дело ездили грузовики. Эти места, которые он знал прекрасно с детства, были для него открытой книгой. Дорога была проложена к пивоваренному заводу, который исправно работал после того, как от негодных чешских хозяев перешёл в добротные и ответственные немецкие руки. Теперь тут варили не посредственную славянскую кислятину, как он сам, Шульц, неоднократно заявлял, а истинно немецкий напиток высшего сорта.

Внезапно где-то вдалеке раздался свист паровоза, потом ещё и ещё один – поезд явственно приближался, причём довольно быстро. Вот он уже и показался близко, причём на платформах стояли несколько танков и два артиллерийских орудия. Именно это зрелище порадовало Юргена Шульца, поскольку явственно говорило: Германия не сдаётся, Германия готовится к новым боям. И горе окажется любому, кто только посмеет встать у неё на пути… ох, не в добрый час для себя кто-то такую мысль взлелеет.

Шульц не стал возвращаться назад тем же путём. Он предпочёл пройти через тихий, уютный лесок, посмотрел на качающиеся при слабом ветре ветки деревьев, послушал тихий отдалённый стук дятла. Пару раз до его слуха долетел шум автомобильного мотора: вероятно, то ехали грузовики на завод, а может быть, и с завода – сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. Начальник цеха просто стоял и прислушивался, присматривался, запоминал эту обстановку, эти звуки и запахи. Потом всё же озабоченно взглянул на наручные часы и сразу заторопился домой: скоро уже должно было стемнеть, и, хотя леса в районе Дечина не чета диким зарослям джунглей, но и здесь лучше не оставаться после наступления ночи. А дома – ждёт тёплая печь, горячий какао, да и вообще приятная обстановка. Та, ради которой стоит жить самому… или втыкать штык в другого человека.

Двадцать девятого января сорок первого года, на реке около Караганды, никто не ожидал бы увидеть такое представительное сообщество. Да, на этот участок берега нередко заглядывали рыбаки, однако же – никто из них не приезжал сразу на трёх армейских полуторках. Наблюдать за происходящим, впрочем, вряд ли кто-то мог так уж легко, потому что вокруг сразу выставили оцепление, и сложно представить, что кто-то, включая даже и самых рьяных вражеских шпионов, вот так вот станет виться вокруг ряда пехотинцев с винтовками. Нет, агент попытается выполнить задание подославших его совсем иначе, подбираясь к штабу, стараясь заглянуть в документы.

Здесь же из грузовиков стали вылезать люди в военной форме без знаков различия, после чего они направились долбить лунки во льду при помощи ломов. Не все, впрочем, - трое пока оставались стоять у одного грузовика, негромко переговариваясь и травя байки. Потом, когда расчистка большой проруби завершалась, ожидавшие приступили к установке палатки. Покончив с этим, они дали знак ещё двоим, находившимся в отапливаемом кустарной печкой грузовике. Вышедшие наружу ступали медленно и как бы даже торжественно – иначе им не позволяли тяжёлые скафандры. Остановившись рядом с помощниками и подошедшим начальником, водолазы приостановились, чтобы выслушать последнее наставление.

- Погружайтесь осторожно, не торопитесь. Но помните: у вас всего лишь около двадцати минут на всё про всё. Осмотрите ближайший участок дна, все предметы искусственного происхождения, которые найдёте, соберите и поднимите на поверхность. Если заметите сильное подлёдное течение, не пытайтесь бороться, утянет даже с вашими укреплёнными силами, и потом до весны мы вас не достанем.

Когда оба скрылись под водой, начальник объекта спросил у своего заместителя тихо:

- Стоило ли всё-таки на это идти, ведь вряд ли наши бойцы будут специализироваться на диверсиях с использованием водолазного снаряжения?

- Стоило, думаю. Наверху о чём думали? О том, конечно, что наши люди должны оказаться готовы к любым вызовам, а не только к таким, к которым привыкли. Это как с обычным оружием, ты можешь быть очень метким стрелком и поражать подброшенное в воздух перо орла с двадцати пяти метров, но если у противника завелись пулемёты, может оказаться правильнее сделать тебя – пулемётчиком. Станешь упираться ради гордости, подведёшь себя и других. И потом, это дополнительно повысит их уверенность в себе, труднее будет таких сломить.

Фёдоров, впрочем, о таких высоких материях вообще не думал. Его заботило сейчас только то, не перетрётся ли шланг, не обледенеет ли клапан подачи воздуха. Бояться врага он не собирался, наоборот, пройти курс укрепления согласился ровно потому, что надеялся – это позволит ему перейти из обычного охранного подразделения в боевую часть. По-настоящему сталкиваться с врагом, а не вышагивать с винтовкой за спиной около длинного забора, ведь это отнюдь не предел мечтаний, и о чём-то выдающемся при такой службе можно и не мечтать. Эта вот водолазная тренировка тоже явно неспроста проводится, это ведь наверняка сразу и отбор, и подготовка к чему-то более важному. А куда могут отбирать в специальном центре подготовки, как не в ряды военных, выполняющих особенно сложные и опасные задания за линией фронта?

Николай Фёдоров не был восторженным юнцом, и отчётливо понимал, что война не пойдёт так, как в фильме «Первый удар», что будут и большие потери, и горелая техника, и раздолбанные в хлам позиции, и калеки, которые ещё спустя десятилетия станут напоминать о былых боях самим своим видом. Однако же именно поэтому он стремился оказаться поближе к будущим фронтам, как ни странно. Ведь кто-то же должен сдерживать коварного агрессора, ловить в перекрестье прицела вражеские самолёты, бить по танкам прямой наводкой, сидеть в обстреливаемых сырых окопах или же – ходить в рейды по вражеской земле. Так что ледяная вода это пусть вещь и неприятная, но… увы, иногда совершенно необходимая и неизбежная. Один из инструкторов вообще рассказывал, что под водой приходится иногда резать и сваривать металл, и что зимой это вообще особенная трудность бывает, потому жаловаться на пробное погружение Фёдоров не собирался.

Поднявшись в назначенный срок на поверхность, он сразу отправился в обогреваемую палатку, и там немедленно приступили к проверке: измеряли пульс и частоту дыхания; кровь, правда, не брали, но насчёт этого новоиспечённый диверсант не обманывался, тест могут взять и чуть позже. Но он бы сильно удивился, если бы узнал, что как раз такую проверку – в виде исключения – теперь проводить не будут. Командование, посовещавшись с медиками, пришло к выводу, что в ряде случаев можно обойтись только косвенными данными, на основе обычных физических показателей, и потому нет смысла мурыжить военнослужащих ещё и сдачей дополнительных анализов. Так или иначе, когда объявили, что «теперь грузимся и едем назад, на базу», боец испытал облегчение, и одновременно – гордость за свой успех. Свернуть временную стоянку и разместиться в машинах удалось примерно за десять минут, и вскоре о недавнем присутствии тут военных напоминали только глубокие колеи, накатанные в снегу. Рыбаки, впрочем, вернулись на облюбованную площадку только на следующие сутки, когда убедились, что никакого оцепления тут давно нет. За это время новый снегопад совершенно уничтожил все видимые следы человеческого присутствия.

Тем временем, пока грузовики добирались на базу, Анна Вишневская проводила очередную тренировку с Мареком и Зосей. Они уже капризничали, порываясь поскорее вырваться на улицу, туда, где такая чудесная погода и тихо падают снежные хлопья.

- Нет! Сначала вы отработаете те два упражнения, которые у вас получаются хуже всего, затем – сделаете уроки, и только потом сможете идти на воздух.

Яростные возражения и всхлипывания слушать было некогда, потому что ещё пара отчётов должна была быть сдана «вчера». Ничего не оставалось, кроме как взяться за них, стараясь отрешиться от всего внешнего фона на время. Впрочем, фон не собирался просто так успокаиваться, хотя дети всё-таки утихомирились сами постепенно, в кабинете наверху загремел из репродуктора бравурный концерт, по двору, топая и скрипя снегом, проходил часовой, на складе в соседнем корпусе начали выгружать тяжёлые ящики, при этом мотор грузовика продолжал работать – видимо, шофёр хотел поскорее выехать в обратный путь.

Отчёты были уже готовы, и можно было, казалось бы, расслабиться немного, но в этот момент в дверь постучали. Дежурный по зданию собирал всех, кого можно, на вечернее совещание. Ничего не поделаешь, от таких приглашений отказываться нельзя, да и смысла нет…

Полковник Громов начал сразу, не оттягивая:

- Послезавтра к нам приедут несколько новых взрослых – гражданских притом. Решено начать вскоре подготовку уже и обычных мирных людей, чтобы посмотреть, насколько активация влияет на их возможности. При этом упор сделан, понятное дело, на военнообязанных.

- Не слишком ли мы торопимся? – с сомнением спросил заместитель начальника.

- Нет, мы не торопимся, мы и так слишком долго валандаемся уже, - с раздражением откликнулся полковник. – Нам надо просто выполнять распоряжения, и точка, не вижу, что в этом такого сложного вообще.

- И кого же нам предстоит активировать в ближайшее время? – поинтересовался Добрецов, оторвав взгляд от настенных часов, на которых как раз минутная стрелка совершила очередной круг.

- Займёмся лесорубами прежде всего, их восемь человек. Потом, четверо охотников нужно ещё подвергнуть манипуляции. Те и другие – люди выносливые и непривередливые, могут прожить спокойно в палатках своих даже, так что специальные бытовые условия для них организовывать не нужно.

- Но если программа будет расширяться дальше, то без нового жилого корпуса нам всё равно не обойтись.

- Да понимаю я! – раздражённо сказал Громов. – Но это всё потом, сами ведь понимаете, что начать строить жильё раньше основательного тепла возможности нет. Это не избы срубить зимой, тут масштабные работы нужны, одно рытьё котлована или забивка свай чего стоит… Да у нас и плана-то строительного пока нет никакого, и сметы, и всего остального, что потребуется.

Распределим обязанности, - продолжал он. – Профессору нужно будет внимательно провести своё статистическое исследование по физиологии, с каждым из тех, кто прибудет. Инструктору по огневой подготовке – провести хотя бы пару занятий с нашими новыми участниками, всяко не лишне будет подтянуть у них стрелковые навыки. Наконец, старшему сержанту Вишневской – проверить, насколько они добросовестны и нет ли среди них засланных казачков. Конечно, их уже проверяли… обычными средствами и методами, а ваша задача – провести финальную проверку.

Глава 39

Седьмого февраля сорок первого года диверсантка отправилась… на охоту! Естественно, не просто так, не по собственному пожеланию, а по служебной необходимости. После активации охотники, конечно, приобрели расширенные физические силы, и с ними провели несколько занятий по контролю – ещё на объекте. Но в реальной жизни навыков контроля своих новых способностей у этих людей пока ещё не было, и требовалось проследить, чтобы они грамотно всё отработали на практике.

Группа шла, выслеживая зайцев, которые как раз сейчас обладали наилучшим за весь сезон мехом. По счастью, на снегу все следы сейчас особенно хорошо были заметны. В рейд вышла вся охотничья бригада, полным составом – так как время было горячее, и каждому не терпелось, конечно, опробовать в деле новую свою силу. Временная зимовка оставалась позади, а перед ними сейчас раскинулась обширная степь, впрочем, не такая уж и ровная. Ведь совсем рядом находилось русло реки, образовавшее за минувшие века весьма изрезанный рельеф. Поэтому спускаться вниз по склону приходилось с большой осторожностью – и, несмотря на это, один из охотников всё-таки покатился под откос, и даже мог бы удариться о камень, если бы не имел теперь улучшенной реакции.

- Ух, - только и проговорил он, поднимаясь обратно и подтягиваясь руками за уступ, - мог бы и голову, пожалуй, о тот валун размозжить.

- Вот не торопился бы ты да смотрел под ноги, то и не полетел бы вниз, - прикрикнул на него раздосадованный бригадир. – Хватит бахвалиться, идём вперёд, а то если так пойдёт, то и не сделаем сегодня ни единого выстрела!

Но опасениям бригадира не суждено было сбыться. Примерно через полтора часа лайки подняли с лёжки сразу двоих зайцев, и охотники бросились за ними в погоню на своих лёгких, подбитых мехом, лыжах. Вроде скромная добыча для такой большой группы, однако именно она словно «распечатала» день. Ещё до темноты удалось раздобыть целых восемнадцать зверьков, а также загнать пару корсаков. Словом, охота оказалась на редкость удачной, и вдобавок, участвовавшие в ней чувствовали лишь лёгкое утомление, хотя в обычном, прежнем своём состоянии они бы просто не смогли чего-то подобного сделать.

- Ну, теперь объёмы заготовки перепишут попросту, - заметил один из ловцов, сидя перед костром и освежёвывая очередного добытого зверя.

- Вряд ли, - отозвался другой. – Потому как истребить всю живность ума не надо, а вот что потом делать станем?

- И то верно. Даже волков полностью выбивать не стоит, у них тоже собственная роль, вообще-то, имеется.

Ну а дальше разговор постепенно перешёл к тому, кто что сегодня сделал, кто ошибку допустил. Вспомнились былые случаи, даже байки разные – всё, как у звероловов и бывает обычно по вечерам. На следующее утро, свалив часть пойманной добычи на нарты, а остальное подвесив к себе за спины, отправились к стоянке, чтобы там уже сложить запас и отправиться снова на промысел.

Одиннадцатого февраля Вишневская вспомнила об этом недавнем переходе – вспомнила с мягкой улыбкой, потому что впервые осознала: становится тут по-настоящему своим человеком, и не только в узком мире воинской части специальных сил, но и за её пределами, среди самых обычных людей. Потом мысли вдруг улетели далеко, к тому, что же происходит сейчас в тех местах, которые она оставила когда-то, мотаясь в разные стороны. Так ничего и не додумав, рассердилась на себя:

- Ну и ерунда же в голову лезет, право слово!

Вот так и шёл день за днём потихоньку… Двадцать седьмого февраля Анна обвела кружком в календаре, и, когда этот момент наступил, вычеркнула его полностью. Профессор Добрецов, видя эту сцену, слегка удивлённо спросил:

- Что же это значит?

- А то и значит, что время самых-самых напряжённых тренировок с моими приёмными – прошло. Теперь уже не придётся так настойчиво и постоянно следить, чтобы они всё выполняли, теперь они вполне будут самостоятельнее и самостоятельнее заниматься. Сейчас это ещё не так заметно, но где-то к осени уже вполовину можно будет сократить контроль. Представляете, сколько свободного времени дополнительно появится?

- При нашей с вами работе всё это свободное время сразу съедаться будет, - хладнокровно парировал учёный, поливая фикус на окне.

- Так это же и не так плохо, больших результатов добьёмся… потёрла она руки. И затем вдруг переменила тему, - а у тех строителей, которых активировали неделю назад, какие успехи есть?

- Ну знаете, голубушка, тут не всё так просто… Судя по всему, среди них около трети запаздывающих будет. Эффекта можно ожидать не раньше апреля, но вот что точно, так это то, что бригадиры теперь не нарадуются на других.

- Хм, что-то я совсем невпопад говорю. Какое же теперь, в конце февраля, капитальное строительство.

- Ну так они не фундаментными или кровельными работами сейчас заняты, а отделкой внутренних помещений на своих стройплощадках. Всё больше толку, если раньше сдадут свою стройку.

Громов узнал об этом разговоре почти сразу, собственно, никто никакого секрета из того и не делал. Он вызвал Вишневскую к себе в кабинет и сказал:

- Вот теперь задача чуть посложнее будет. Необходимо «активировать» хотя бы одну локомотивную бригаду на железной дороге, такое задание мы получили сверху. Как понимаешь, процедуру следует проводить без отрыва от производства, потому что выводить из оборота подвижной состав не имеем права, за изъятие работников с нас голову снимут. А условия пребывания на паровозах, катящихся через снежную степь, или в пунктах отдыха движенцев где-нибудь в глуши, как понимаешь, отнюдь не сахар.

- Ну, диверсанту жаловаться на дискомфорт не приходится особо.

- Верно. Но всё же на этом заостряю внимание, чтобы потом никаких жалоб не поступало, чтобы сразу объяснить, с чем будете иметь дело. Кого возьмёшь, одного из своих, наверное.

- Да, Марека и возьму. Его как раз укреплять нужно, уровень иммунитета наращивать, а сделать это в жёстких условиях особенно перспективно.

- Что ж, тогда готовлю на вас все необходимые сопроводительные документы.

Преображение прошло не совсем так гладко, как можно было бы ожидать поначалу. Даже начало казаться, в какой-то момент, что эти люди попадут в число долго активируемых, но в итоге, когда она уже приготовилась было занести их в список «резерва», всё и изменилось как раз. Совершенно внезапно и без всякого предупреждения. Просто и буднично всё случилось: утром двенадцатого марта машинист, человек обычно угрюмый и неразговорчивый, явно не склонный к сантиментам, сам отыскал её, и коротко сказал:

- Вот теперь у нас всё действительно бодрее пошло. Как вы и обещали.

«Скорее бы», подумалось ей. Но долго размышлять не приходилось, потому что начинался очередной рейс, после которого придётся беседовать, внимательно собирать все сведения и даже ловить мелкие нюансы пройденного пути. Пару раз Анна попробовал ездить, помогая по ходу дела, но поняла – несмотря на всю свою увеличенную стойкость, едва ли пожелает долго проработать в подобном режиме. И как только прежде справлялись с такими условиями, когда ещё ни о какой трансформации или активации и речи не могло быть? Теперь, впрочем, вновь придётся ехать, но уже в качестве наблюдателя, чтобы лично всё зафиксировать – причём максимально чётко…

К концу поездки Вишневская осознала: сейчас можно смело выходить на театральную сцену и играть чёрта – никакой грим для этого вовсе не понадобится. На паровозе с одной стороны жуткий холод, с другой – пышащий жаром котёл, и оставаться в узенькой комфортной зоне между этими режимами невозможно вообще. Механически движущиеся части издавали неумолчный грохот, как только состав начинал трогаться, и до самой конечной остановки этот шум почти не ослабевал. Даже во время стоянок при пополнении воды или угля топку не гасили, ибо разжечь её на такой холодине задача совсем даже нетривиальная. Но всё равно, была и радостная новость: теперь хотя бы легче окажется этим людям выполнять свою адову работу. А значит, поезда будут оборачиваться быстрее, больше грузов и пассажиров привезут в разных направлениях. Всё плюс, как в мирное, так и, особенно, в военное время, когда порой лишний ящик снарядов или вовремя переброшенный на нужный участок взвод меняет в итоге рисунок большого сражения.

Об этом, впрочем, пришлось вскоре позабыть. Сокращение количества тренировок, которые необходимы были для Зоси и Марека, радовало, но… тут же пришло понимание – иные хлопоты накатывают даже быстрее. Вторая половина марта и первая половина апреля прошли в разъездах: то на карьере по добыче глины кого-то нужно активировать, то военных железнодорожников, то другую диверсионную группу…

А двадцать пятого апреля её вызвал Громов, который оказался необычно суров.

- Это, старший сержант, ваша последняя командировка, судя по всему. Обстановка стремительно накаляется, и все попытки оттянуть конфликт ни к чему не приводят. Значит, теперь приоритет будет подготовке собственно военных кадров, а затем и действиям на фронте.

- Куда мне теперь ехать?

- В одно из полевых хозяйств. Когда начнутся бои, то сразу же оттуда придётся забирать сильных да здоровых, останутся более слабые. Ваша задача – обеспечить, чтобы хотя бы в этом конкретном месте проблем с выращиванием и сбором урожая не произошло бы.

- Это зависит не только от состояния работников.

- Знаю. Удобрения, семена, ядохимикаты, тракторы, агрономическая поддержка и прочее. Но тем важнее сделать всё, чтобы хотя бы сами люди чётко выполнили свою работу.

Седьмого мая сорок первого года Вишневская не просто наблюдала, как именно другие, «активированные», распахивают поле. Она решила лично поучаствовать в этом; а что – тоже своего рода испытание… и помощь какая-никакая. Спешно проглотив порцию хлеба, лука и солёной рыбы, бригада вывела в поле борону. На ней пришлось ехать верхом, потому что иначе комья земли разбивались очень плохо. Как ни странно, именно это поначалу очень понравилось, даже появилась мысль: «О, теперь можно смело говорить, что испробован и такой вид транспорта!». Но почти сразу стало вовсе не до смеха: борона то и дело подскакивала, и приходилось постоянно следить за тем, чтобы не свалиться с неё и не попасть под удар. Хотя стояло ещё раннее утро, солнце нагревало воздух очень быстро, и бригадир то и дело поторапливал:

- Шевелитесь! Мы обязательно должны пройти это поле до полудня!

Примерно к одиннадцати часам началось уже по-настоящему жаркое время, и борона стала разбивать землю не как прежде, просто ударяя её, а поднимая клубы пыли. Пришлось завязать заранее приготовленные платки на лицо, и полеводческая бригада стала напоминать разбойников, готовящихся к нападению. Очень чумазых разбойников, надо сказать.

Как ни торопил их бригадир, было понятно – это делается скорее для порядка, ведь сегодня и без того сделали уже на треть больше обычного объёма за то же время. При этом, что радовало Анну, окружающие отнюдь не выглядели сильно утомившимися, а вот лошадь уже по-настоящему устала от заданного темпа.

- Мда, - подумалось ей, - вот и слабое звено. Людей-то можно активировать, а технику и домашних животных – нет.

Так продолжалось ещё несколько дней. Но вот, семнадцатого мая всё изменилось. Вернее, день начался так же, как и должен был начаться – согласно предписанию, предстояло и сегодня, и завтра вести наблюдение за тем, как изменяется всё вокруг. В разгаре было прикатывание поля, и над угодьями то и дело вставало облако пыли, медленно ползшее вперёд: опять слабым звеном оказывался темп работы конной упряжки. И всё-таки, бригада оставалась довольна, кто же не хотел бы добиваться более высокого результата и при этом утомляться чуть меньше обычного?

Но, как только каток развернули, собираясь прокатать очередную борозду, вдали показалась точка, вскоре превратившаяся в автомашину. Оказалось, это с объекта посылали транспорт за своим офицером, чтобы быстрее забрать её. Вишневская, даже не успев толком вытряхнуть пыль, набившуюся буквально во все складки одежды, забралась на сиденье. Шофёр неодобрительно посмотрел на неё, ведь ему совсем не улыбалось потом выбивать и вычищать отовсюду грязь, но промолчал, ведь приказ не оспоришь… Дорога была довольно долгой, ехать пришлось в самую жару, и однажды понадобилось даже сделать остановку, чтобы долить воды в бурлящий радиатор.

Явиться к полковнику потребовалось сразу же, вот прямо так, в том виде, в котором она приехала с поля.

- Ну как дела в сельском хозяйстве? – спросил Громов, перебирая лежащие перед ним на столе бумаги.

- Да лучше, чем прежде. Хоть какой-то толк будет, надеюсь.

- Ну и то хорошо, чуть усмехнулся начальник. И сразу перешёл к сути дела, - Догадываешься, с чем такой внезапный вызов связан?

- Неужели уже началось?

- Пока нет, но всё к тому идёт, и очень стремительно. Приказано сформировать особую диверсионную группу, куда, кроме вас и Фёдорова, войдёт ещё несколько активированных бойцов. Задача – быть готовыми к выполнению особенно сложных и опасных приказов. Пока не знаю, решат ли пойти на такой риск, или просто держат инструмент наготове, однако вскоре, по всей вероятности, придётся вступать в бой.

- Звучит многообещающе. Тогда и станет видно, насколько удалось подготовиться к этому самому бою.

- Вот именно. Но командование также решило, конечно, не прерывать и активацию новых людей. Скоро прибудет очередная группа, на этот раз – сапёры.

- Раньше вроде как про артиллеристов говорили.

- Обстоятельства изменились, видимо, сочли нужным готовить специалистов по минной войне в первую очередь. Если всё пойдёт по графику, в конце месяца – снайперы пойдут. Потом, до конца лета, распланированы уже пулемётчики и кавалеристы. И ещё один момент – вам предстоит теперь также продолжить самообразование. Не только вам одной, но и нашим курсантам. Выписали мы двух преподавателей – по итальянскому языку, по венгерскому и финскому. Задача как можно скорее овладеть этими наречиями, чтобы уметь хоть пленных допросить.

- Разрешите идти?

- Вольно, разрешаю.

Парой часов позже Юрген Шульц с удовольствием натягивал на себя казённые сапоги. Его, наконец-то, взяли не просто в подготовительный отряд, а в настоящую армию, в число тех, кто должен был идти вскоре добывать новые шансы для германского государства. Естественно, в этот момент он испытал настоящую эйфорию, так и представляя, как будет бежать в атаку, расстреливая, как в тире, пожелавших встать на пути у вермахта недоумков. Впрочем, этот порыв быстро прошёл, оставив после себя лишь приподнятое настроение. Оно не испортилось даже оттого что его вчера поставили дневальным в казарме, а сегодня утром пришлось подметать плац. Дождя давно не было, и при каждом взмахе метлы поднимались тучи пыли, но и это не омрачало ничуть настроя. Наоборот, казалось, что именно вот здесь и сейчас он приближает момент, когда низкоранговый враг будет повержен, и что, чем чище площадка перед казармой, тем быстрее доблестные зольдатены вернутся домой с железными крестами и новыми поместьями.

В этот момент Юргена окликнули из окна казармы. Новый дневальный прокричал ему:

- Идём на обед, поторапливаемся!

Шульц встрепенулся, осмотрелся вокруг – оказалось, он подмёл плац уже достаточно чисто, и можно было спокойно, вытерев взмокший лоб, идти в столовую. В конце концов, немецкий солдат заслужил право хорошо поесть. Насытившись же, он и воевать эффективнее будет, так что вряд ли офицеры окажутся недовольны, если он подметёт немного оставшейся территории чуть позже.

Глава 40

Анна Вишневская подскочила, как на пружинках, когда в помещение вошёл командир их группы, майор Куликов. Собственно, можно было бы и не подпрыгивать, всё ж таки диверсанты – это не пехота, однако вбитая за долгие годы, ещё даже в Организации, привычка, давала о себе знать. Майор посмотрел добродушно, потом мягко отмахнулся рукой:

- Вольно! Без чинов!

И сразу же он перешёл к сути дела:

- В пятидесяти километрах отсюда, за линией фронта, находится неприятельский аэродром. Его нашла наша авиационная разведка – и пыталась бомбить, но не слишком удачно, так как прикрыт он очень хорошо. Не только зенитной батареей прикрыт, но и другим аэродромом, видимо, на котором базируются истребители. Взлетающие с интересующей нас точки бомбардировщики и штурмовики уж очень много неудобств доставляют, мягко говоря. Бомбят то и дело железную дорогу, на рокады свои бомбы вываливают. Пилоты же заняты сейчас охотой на вражеские подкрепления, поэтому именно нам и досталась задача – постараться вывести из строя эту ударную базу.

- Какими силами мы выходим в рейд?

- Вас пойдёт одиннадцать человек. Больше выделить не можем, даже на такую «жирную» цель. Постарайтесь что-нибудь сделать даже и такими ограниченными силами, ведь других объектов, которые тоже надо уничтожить, за линией фронта вагон и маленькая тележка.

- Какова конкретная цель

- Аэродром в Бяла-Подляске.

Майор ткнул указкой в круглешок на карте и сразу продолжил:

- Естественно, «вывести из строя» это громко сказано. Десяток человек, в том числе и с особыми способностями, это очень мало для такой задачи. Нужен как минимум батальон был бы, да не пехотный, а танковый, чтобы добиться подобного эффекта. Однако диверсия может произойти и иным образом, не обязательно путём сокрушения большого числа самолётов и уничтожения десятков лётчиков. Задача теперь куда как скромнее, требуется лишь подорвать запасы топлива, чтобы нарушить непрерывный конвейер вылетов. Даже несколько не сброшенных вовремя бомб или оставшийся без истребительного прикрытия кусок фронта… вы меня поняли, в общем.

- Да, конечно, что же не понять.

Через четверть часа группа уже собиралась в поход, проверяла своё оружие и наполняла магазины патронами. Куликов вместе со своим заместителем поехали на склад, чтобы получить там сухие пайки и амуницию. Потом, когда необходимые припасы были получены, наступило время продумать все варианты действий, проанализировать карты и планы местности.

- Вот по этой дороге подвозят бензин, - указал командир. Вот тут у них расположен, предположительно, склад боеприпасов. Его видели лётчики с воздуха, когда подходили при разведывательных и бомбардировочных вылетах, но, сами понимаете, особой достоверности такие рассказы не несут. Точно известно, впрочем, что вот тут – палец провёл ещё одну линию – расположена ветка железной дороги. Однопутный подъездной участок, если быть точными. Расположение радиостанции, штаба, казарм и других элементов пока остаётся неизвестным. Это вам также стоит попробовать узнать, но только, пожалуйста, будьте благоразумны и не гонитесь сразу за большими целями. Лучше выполните какую-то одну из задач и не рискуйте попусту, а то я вас знаю, могу легко представить, как вы увлечётесь и пойдёте совершать подвиги.

- Что-то известно о мёртвых зонах прожекторов и распорядке охраны? – уточнил один из диверсантов.

- Увы, об этом ничего не знаем. Придётся нам с вами всё это выяснить на месте, а также узнать, как расположены зенитные батареи. Пока только установлено, что порядок их расположения за последнее время немцами изменён.

- Сколько взрывчатки с собой возьмём?

- По пятнадцати килограммов. Знаю, что этого кажется мало, но больше особо всё одно не унесём, нам ведь ещё и оружие тащить, и патроны с пайками, и другие необходимые вещи.

- Занятие по ночной стрельбе сегодня будет? – спросил другой.

- Подумаю ещё, но это уже вряд ли. Лучше отдохнём какое-то время, потом успеем набегаться и настреляться, причём не только ночью, но и днём, конечно же.

Возвращаясь к себе в импровизированный штаб, командир ворчал:

- Ну удружили так удружили. В этом месте у нас даже агентурной разведки нет, так что придётся импровизировать и искать информацию непосредственно на месте. Что ж, справимся, в первый раз, что ли? Однако идти в пасть зверю практически вслепую – это очень неприятно, конечно. Не знаем даже, где у него «секреты» выставлены и какова система патрулирования на подходах.

Двадцать седьмого июня на одном из участков фронта сапёры начали осторожно снимать мины. Убирать колючую проволоку не стали пока что, оставили это до самого последнего момента, чтобы не хлынул в образующийся изъян противник. Ночь оказалась самое то для прорыва – луна не светила, моросил мелкий, занудный дождь, в слабом шуме которого человеческие шаги быстро терялись, их звук словно рассасывался, и даже в двадцати-тридцати метрах наблюдатели едва ли могли бы что-то уловить. И всё равно пришлось затаиться в сотне метров от вражеских окопов, надеясь, что тебя не заметят, потому что прожекторы пытались всё-таки шарить даже в этом слепящем и глушащем любой свет дожде.

Но вот загрохотала артиллерия, и группа встрепенулась: именно сейчас, пока огонь маскировал полностью попытку прорыва, и следовало двигаться вперёд. Рывок оказался стремительным, и единственный часовой, вставший на их пути, был почти сразу же удушен металлической струной. Так как в группе подобрались люди опытные, умелые, то они не стали рваться вперёд бездумно, а предпочли двигаться спокойным темпом, не будоража врага. Глаза бойцов нашаривали надёжное укрытие, а сами они то и дело сжимали в руках оружие покрепче, когда раздавался какой-то подозрительный звук, или когда кто-то направлялся в их сторону. Но, как ни труден оказался этот маршрут, его они успешно преодолели, не сорвавшись с места, не издавая «топот бешеного стада бизонов». Вот на их пути показался непролазный бурелом, который мог бы отвратить каких угодно выносливых туристов, но для диверсантов казался теперь настоящим спасением. И, тем не менее, несмотря на эту удачу, переход занял примерно три часа, к концу его вся группа оказалась морально измотана постоянной опасностью, на грани которой они балансировали. Несколько раз только каким-то чудом буквально удавалось всем замереть прежде, нежели вспышка осветительной ракеты озаряла всё вокруг.

Наконец, настало время выдохнуть, оказавшись в сравнительной безопасности! Конечно, преувеличивать свой успех не стоило, ведь патрули, хотя и не ходили совсем уж рядом, но могли подтянуться за очень короткий срок, и поблизости находилась, можно сказать, целая армия. Да, она воюет, но с удовольствием, разумеется, выделит малую толику своих сил на то, чтобы разобраться с дерзкой группой, забравшейся в свой тыл. Поэтому диверсанты продолжали двигаться предельно осторожно, углубляясь шаг за шагом на вражескую территорию, и только ещё спустя часа два позволили себе немного расслабиться: теперь, по крайней мере, противник не гнался за ними прямо сейчас, удалось проскользнуть незамеченными. Естественно, это были ещё только полдела, и командир начал оглядываться, сверяя ориентиры на местности с картой.

- Отдохнём полчаса и двинемся вперёд. Смотрите в оба, мы не на курорте.

Бойцы и в самом деле смотрели зорко по сторонам, не только выставленные часовые, но и все остальные. Высоко над головой как-то вдруг прогудел – по краю горизонта – какой-то самолёт, неизвестно, свой или немецкий. Тем не менее, его пролёт показал наглядно: они по-прежнему находятся в опасности, потому что стоит тому же случайному лётчику заметить их, и немедленно начнётся тотальная охота. Фельджандармы, егеря, комендантские силы, маршевые войска, идущие на фронт, срочно поднимаемые по тревоге части, ягдкоманды...

Поэтому пришлось несколько часов провести почти в полном бездействии, отдыхая по очереди. Те, кто не спали, уходили в дальние дозоры, крайне осторожно разведывая обстановку вокруг. Пока что ясно было лишь одно, впрочем – аэродром, который был их целью, ещё довольно далеко, но это и так было понятно, ведь никто не стал бы создавать его в прифронтовой полосе, там, где можно легко попасть под удар дальнобойной артиллерии. Найти какую-нибудь железнодорожную ветку также пока не удалось, но в радиусе двух километров обнаружилось весьма крупная грунтовка, по которой двигалось в среднем двадцать пять машин за час.

На аэродроме, к которому группа стремилась, про её выдвижение, конечно, ещё не знали. Там по-прежнему шла сумасшедшая круговерть с заправкой и починкой самолётов, с подвешиванием бомб и заряжанием авиационных пушек. Подошёл очередной грузовой поезд, из вагонов которого начали выкатывать бочки с горючим и выносить ящики с боеприпасами. Комендант аэродрома с особым вниманием смотрел, как выгружают несколько особенно крупных ящиков – в них приехал разобранный дизельный генератор, который ещё только предстояло смонтировать. Стоявший рядом техник начал прикидывать, какую опору понадобится соорудить для этого генератора, сколько досок придётся использовать, чтобы он встал ровно и не накренялся. Взгляд коменданта пополз в сторону, на край поля, где лежали горы пустой использованной тары – хотя аэродром использовали сравнительно недолго ещё, авиация потребляла громадное количество топлива и других расходников. Поэтому там, вдоль периметра, были свалены десятки пустых бочек, ящиков, коробок.

На противоположном краю поля около своей палатки суетились радисты: вчера антенна барахлила, и, получив «втык» от командования, они сегодня спешно чинили её, пользуясь кратким «окном» в плотном графике полётов. В обычное-то время не позволил бы никто прервать пусть и криво работающую, но связь, а то, чего доброго, нельзя будет срочно перенаправить самолёт на поддержку наземных войск или прислать группу истребителей для выручки атакованных своих. Начинала уже дымить и полевая кухня, на которую аэродромный люд то и дело бросал заинтересованные взгляды, особенно когда ветер доносил оттуда хорошо знакомые запахи. Ещё чуть далее пара авиатехников ковырялась в обломках СБ, уничтоженного зенитчиками при недавней попытке атаки на аэродром. Им поставили задачу разобраться, какие из частей самолёта могут использоваться прямо здесь, а какие лучше всего отправить в райх на переплавку или изучение. Рядом ходили гордые собой зенитчики, потому что их «флаки» уже успели дважды за последние трое суток отличиться: не только сбить один из атакующих самолётов, но и надёжно отогнать другие, не дав им скинуть бомбы, хотя, казалось бы, ещё буквально на полсотни метров далее, и уже начиналась стоянка штурмовиков...

Тем временем, пока на немецком аэродроме кипела своя жизнь, группа начинала постепенно своё движение к нему, хотя приходилось по-прежнему держать ушки на макушке. Около двух часов ночи двадцать девятого июня они были уже непосредственно на подходах к вражеской воздушной базе, и майор Куликов с радостью отметил:

- Всё-таки, очень хорошо такими силами обладать. Ранее-то мы бы ещё двое суток дополнительно шли бы, а теперь вот уже почти у цели.

Остальные диверсанты тоже сияли, как начищенные зеркала в лучах яркого светильника, но все понимали, что это – только лишь начало, что очередной трудный этап впереди. Теперь им предстоит внимательно всё разведать, изучить окрестности, подготовить маршрут для удара и пути отхода после атаки. Командир сразу распорядился:

- Ищем «гнездо»!

И они принялись искать, рыская по окрестностям. Только спустя три часа, встретившись в условленном месте, выяснили: одному из бойцов удалось обнаружить действительно идеальное укрытие, куда едва ли вздумают сунуться егеря, которое не обнаружат и случайно забрёдшие вглубь леса крестьяне. Разместившись там, они выждали ещё буквально пару часов, после чего, оставив основную часть взрывчатки, в сторону аэродрома выдвинулся командир и наиболее опытный наблюдатель. И вот тут приходилось поневоле ждать, потому что мало заметить что-то важное, нужно собрать всю картину воедино. Рядом с воздушной базой ходили патрули, прожекторы шарили по окрестностям, и разведчики внимательно наблюдали, что конкретно происходит: как перемещаются дозорные, какими силами они располагают, куда не достают прожекторные лучи, сколько собак есть в той или иной части, когда прилетают самолёты?

Один из выдвинутых на поиск вскоре вернулся и доложил командиру:

- Грузовики по шоссе за последние три часа не ездили.

- Значит, или завезли всё необходимое, или возят иным маршрутом.

Второго июля утром, ещё раз всё обдумав, майор Куликов начал составлять детальный план.

- Итак, сначала нужно прорезать проволоку и снять часовых в этом вот секторе, - он ткнул веточкой в схему, начерченную химическим карандашом на листке бумаги. Потом мы проходим внутрь и начинаем выставлять заряды. Кто готов остаться в тылу и прикрывать нас?

Сразу отозвались трое добровольцев. Командир кивком одобрил их инициативу и продолжил:

- Старший сержант Вишневская в первой группе пойдёт, её основная задача – помочь отвлечь внимание немецких часовых и собак. Смотри, не подведи.

В лагере началась лёгкая суматоха, бойцы начали собирать заряды, прикручивая к взрывчатке детонаторы.

… Взрыв грохнул около трёх часов дня. Поначалу аэродромному персоналу показалось, что просто что-то полыхнуло невзначай в горке старых бочек. Однако уже через несколько секунд, когда сработали другие взрывные устройства, заложенные под днищем одного из истребителей и на радиоузле, стало понятно, это настоящая атака. По аэродрому забегали, засуетились десятки людей. Комендант срочно звонил начальнику полевой жандармерии, по тревоге поднимался ближайший охранный батальон. Штатная охрана тоже носилась в разные стороны, пытаясь перекрыть периметр.

Диверсанты в это самое время уже резвым шагом уходили на север, стараясь оторваться от преследования посильнее. Судя по карте, именно там находилось труднопреодолимое болото, в котором можно будет остаться на дневную стоянку; конкретный путь в самый глухой уголок, правда, ещё оставалось разведать. На земле лежали пустые мешки с тротилом, банки от консервов, и их уже старательно рассматривали немецкие поисковые отряды, которые прекрасно знали – это признак того, что диверсанты стараются выиграть время и уйти подальше.

Идти по быстрому ручью оказалось нелегко, но никто не роптал, потому как было ясно – иного пути ухода от врага попросту нет, если притормозишь или пойдёшь где посуше, собаки тебя быстро выследят, и тут уже ни оружие, ни увеличенные силы не помогут. Пару раз пришлось использовать растяжки, когда враг оказывался слишком уж близко. Выиграли этим три часа на отход, но в итоге только и успели за те самые три часа пересечь болото (удобных островков в нём не нашлось, увы), и добраться до заброшенных скальных разработок, где ещё пару десятилетий назад добывали строительный камень, но потом за нерентабельностью закрыли. Отсиживаться в этом укрытии пришлось почти трое суток, однако в итоге, рано утром пятого июля, когда суматоха улеглась, они двинулись вновь по густонаселённому району, изображая из себя передвигающуюся по какому-то одному ей ведомому маршруту тыловую часть.

Анне Вишневской было поручено отдельное задание: используя свою маскировку, подобраться к вражеским солдатам и просканировать их, как обстоят дела на фронте. Новости она принесла неутешительные:

- Враг продолжает наступать. Минск неделю назад пал, теперь идёт наступление далеко на востоке Белоруссии. Южнее и севернее дела обстоят лучше, но до тех участков фронта, вы сами понимаете, нам даже после усиления – не дойти.

Глава 41

Отход оказался весьма трудным делом, несмотря на возросшую выносливость группы. И больше всего командира заботило отнюдь не то, придут ли они вовремя в назначенное место, а то, что теперь выходить оказалось некуда вообще. Фронт отползал, и отползал едва ли не быстрее, чем они могли к нему двигаться. Так как среди диверсантов были сплошь люди с боевым опытом, никому не нужно было объяснять, что это означает. Прежних контактов и удобных линий для перехода к своим, где прикроют прорыв группы огнём, или хотя бы не станут в назначенное время стрелять по вражеским позициям, не было. Связь с центром отсутствовала: рация-то была, но во время боя её повредила вражеская пуля, вот такое вот досадное недоразумение. Попытки радиста своими силами устранить дефект ни к чему не привели, и он только одно мог заключить: починка возможна лишь в условиях оборудованной мастерской.

Ничего не оставалось, кроме как, всё же, идти по лесам на восток, рассчитывая примкнуть к какому-нибудь партизанскому отряду и вступить вскоре в бой с торжествующим врагом. Или же…

Это решение далось майору Куликову нелегко. Он около трёх часов колебался, пытаясь представить, какие могут быть последствия у такого поступка. Наконец, выбор был сделан:

- Идём на север. Там фронт стабильнее держится, там и будем его переходить.

Трудность, конечно, выглядела колоссальной – никаких удобных коридоров, никаких паролей, никто их там не знает, а пришедших через линию фронта людей неизбежно примутся «раскалывать» нещадно, потому как военное время крайне сурово всегда. Собственно, сами-то они претензий не имели, любой из них распорядился бы точно так же устраивать суровый фильтр новых посетителей, будь это в его власти, но всё же приятного впереди было мало. И, тем не менее, группа шла, не только ночами, но даже и днями, ловя каждый далёкий выстрел, каждый пролёт самолёта.

Наконец, восьмого июля около двух часов дня они услышали поодаль характерные звуки: то молотила полковая или даже дивизионная артиллерия, стараясь замедлить вражеский прорыв. Конечно же, гремели в ответ и немецкие пушки, которые «лаяли» заполошно, словно боялись опоздать и не выплюнуть свой снаряд. К тому моменту диверсанты оказались измотаны до полного умопомрачения: даже повышенная выносливость, хотя и позволяла двигаться быстрее, но не спасала полностью от накатывающей усталости, когда начинаешь клевать носом прямо во время очередного перехода. Впрочем, именно поэтому Куликов и старался гнать своих бойцов максимально быстро, чтобы они как можно скорее оказались среди своих. Вот там, вне досягаемости врага, можно будет и отдохнуть за весь рейд, а сейчас следовало собраться до предела и стремительно двигаться вперёд. Как назло, погода стояла самая что ни на есть размаривающая, клонило в сон всё сильнее, и даже мощные укусы комаров, когда они проходили мимо заболоченных мест, лишь на время приводили их в чувство.

Вишневская за тот день не проронила почти ни слова, кроме как общаясь по уставу с командиром. На реплики других бойцов отвечать неохота было, да и зачем, если они сами не горят желанием общаться? «Огненный кокон» немного помогал… ранее. Теперь же его использовать было почти невозможно, ноги бы переставлять в нужном темпе, да не отстать от группы невзначай. На базе нередко такие истории рассказывали, когда незадачливые диверсанты оказывались одни, и это едва ли не самое опасное: даже смертный бой принимать в окружении соратников легче и спокойнее как-то.

Чем ближе они подходили к линии фронта, тем напряжённее становилась обстановка. Всё чаще мелькали вокруг патрули, ехали автомобили и возчики на конных упряжках. Несколько раз только благодаря большой бдительности не нарвались на группу солдат, отправленных, видимо, «организовать», как изящно выражались в своих письмах домой сами немцы, десяток куриц или корову для роты. Эх, полоснуть бы по такой куче огнём пистолетов-пулемётов… Ведь всё вроде за нас: враг идёт расслабленно, не опасаясь какой-то тревоги или опасности, держит оружие не в руках, а за плечами. Пара коротких очередей, и вот вся эта банда, с недоразумения какого-то считающаяся частью вооружённых сил, повалится подстреленными снопами на землю. Ещё пара выстрелов или несколько движений ножом, и те, кто ещё будет трепыхаться после такого, окончательно затихнут.

Очень хочется, очень! Но нельзя. Потому что если они это сделают, то поймают их, загонят в овраг или просто закидают гранатами. Ягдкоманды суровы и профессиональны, стряхнуть охотников с преследования дважды за один рейд почти невозможно, тем более тут, где то и дело на новых немцев наткнёшься. В следующий раз некому станет подобраться к аэродрому, или взорвать склад боепитания танковой дивизии, или остановить на тыловой дороге «Хорьх» и вытряхнуть из него трясущегося от страха, с побелевшими губами полковника, судорожно прижимающего ручонками к рыхлому белому тельцу портфель. Потому – нет, не сейчас; пропустим их, пусть идут своей дорогой, и даже не подозревают, что только что мимо почти неизбежной смерти могли пройти.

Вечерние тени стали растягиваться, солнце плавно подкатывалось к линии горизонта, и все чувствовали растущий мандраж, который всё более угнетал. В головах метались мысли: не выйдем ли мы ненароком на своё же минное поле, не выбежим ли под огонь пулемётов, не обстреляют ли нас собственные же часовые на передовой? Да и вражеские патрульные тоже, конечно, дремать не собираются. Поэтому оружие и снаряжение проверили особенно тщательно, и одному из бойцов, у которого что-то звякнуло, майор Куликов просто щёлкнул по лбу, и этот щелбан оказался самым громким, почти оглушающим звуком посреди тишины. Даже птицы к этому времени замолкли, видно, убрались по своим гнёздам, или попросту утомились петь после целого дня трелей и перелётов в разные стороны.

Всё вышло именно так, как и планировали они, даже немного лучше. Немцев на этом направлении ощутимо измотали в ходе дневного боя, поэтому они и не стремились разослать подальше многочисленные дозоры, ограничившись прикрытием самых важных подходов к своим войскам. Пройти мимо этой завесы, вернее, просочиться через неё, было всё равно крайне нервным делом. Пару раз, когда под чьей-то ногой трещала тонкая веточка, вся группа замирала и напряжённо озиралась, не встрепенулся ли враг, не окружают ли их теперь со всех сторон неприятельские солдаты?

К счастью, всё обошлось, хотя дело буквально висело на волоске, ведь всё-таки патрули оказались расставлены весьма плотно. И незадолго до утра группа всё же пересекла линию фронта и сдалась немедленно, как только её окликнули часовые, выставленные на передний край. Наступил уже двенадцатый час дня, однако допрос в особом отделе всё не прекращался: их расспрашивали поодиночке, стараясь поймать на тех или иных противоречиях. Устроили уже и пару очных ставок, стараясь тем самым вернее выявить возможную подставу. Диверсанты ждали, что эта проверка будет, по обыкновению, длиться несколько дней, тем более что предстояло ещё и запросить документы в соседней армии, дождаться ответа оттуда, действительно ли группа в таком-то составе была отправлена тогда-то с такой-то целью. Но в этот раз всё получилось несколько иначе…

Во дворе штаба зашумел двигатель автомобиля, который вскоре остановился и затих. Раздались возбуждённые голоса, но кто именно приехал и зачем – оставалось неясным. Однако – спустя минут пять их позвали вновь на опознание, уже всех сразу; это и радовало, и пугало одновременно. Радовало – потому что, быть может, получится уехать теперь отсюда вместе. Пугало – потому что появилась опасность вместе же попасть под трибунал, если что-то пойдёт не так. В замке заскрежетал ключ, и в комнату вошли начальник особого отдела, командир полка и… один из курсантов Проекта, который чувствовал себя явно не слишком ещё уютно в окружении таких высокопоставленных, по его меркам, взрослых. Тем не менее, на курсанте была форма – явно незнакомого ещё им образца, что говорило о произошедшей за время рейда и последующих допросов перемене: раньше-то никакой специальной одежды у них не было, только обычная ученическая разве что.

- Так, посмотри внимательно, это вот те, кого знаешь? – испытующе спросил у него воинский начальник.

- Да, это они, - не раздумывая, после первого же взгляда, ответил курсант. Но не кинулся на шею, потому что, вероятно, сказывалась уже выучка и строгая дисциплина, которую старательно прививали всем в особом учебном центре.

- Хорошо, - кивнул головой командир, затем поправил фуражку, и, прокашлявшись в кулак, объявил задержанным, - вы свободны, можете получать документы, вещи, оружие и собираться в свою часть. Машину за вами пришлют, я сейчас же отзвонюсь вашему начальству.

Естественно, в тревоге первое время после диверсии находились не только те, кто её успешно совершил. На аэродроме немедленно началась хаотическая беготня и толкотня, начали тушить пожар всеми подручными средствами. Как оказалось, взрывное устройство установлено на истребителе было очень «удачно», так что он заполыхал после подрыва практически сразу. Стихийно образовавшаяся пожарная команда решала на ходу, тушить ли в первую очередь топливо в ангаре или же дорогостоящий, мощный самолёт. Последствия в случае неудачи могли быть крайне неприятны, а время стремительно уходило, поэтому немцы толкались и метались в разные стороны, мешая друг другу и отчаянно перекрикиваясь. Ни о каком орднунге тут уже не могло быть и речи, просто беспорядочная толпа пыталась хоть что-нибудь сделать теперь, хоть немного подавить огонь.

Кто-то притащил бегом пенный огнетушитель, но этого средства, конечно же, было катастрофически мало, чтобы обуздать нещадно бушующее пламя. Правда, нашлись и люди более сообразительные, один из них даже подрулил на грузовике и стал цеплять к нему лёгкий бомбардировщик, стоявший поблизости, чтобы хотя бы на этот самолёт огонь не перекинулся. Другие начали помогать ему, словно очнувшись, стали растаскивать горящие предметы, засыпать их песком; кто-то бил старым стёганым одеялом, а двое солдат бегом носились с вёдрами. Рык коменданта образумил суетящихся:

- Чего носитесь? Давайте скорее выстраивайтесь в цепочку и начинайте передавать вёдра друг другу.

Естественно, вся эта суматоха не могла кардинально уже ничего изменить. Аэродром оказался надолго заблокирован, вылеты с него полностью прекратились. Два самолёта, экипажи которых предвкушали уже скорый отдых и порцию пищи на земле, вынуждены были уходить срочно на запасную площадку, а там их не сразу нашло собственное командование. Разобрались, конечно, однако за это время бомбардировщик и его пилоты не сделали ни одного вылета, только в следующий полдень им удалось вновь оторваться от земли и отправиться с подвешенными бомбами на восток. Прикованы к земле, что гораздо хуже, оказались и другие машины, базировавшиеся в самой Бяла-Подляске…

Персонал аэродрома люто, разъярённо ругался.

- Чтоб этих выродков, посмевших поперёк планов фюрера идти, на том свете черти на кострах поджаривали!

Увы, пока что поджаривался лишь выгоревший почти дотла каркас германского истребителя. Новенькая машина, только две недели назад прибывшая с завода своим ходом, теперь таила в своём корпусе не сложнейшие механизмы, а всего лишь банальный пепел и золу, да закопчённые металлические части. Несколько пострадавших при взрыве лежали на койках ближайшего лазарета, оказавшегося переполненным, поэтому ранены с фронта пришлось переправлять теперь чуть дальше, чем прежде. Двое из-за этого умерли, а один остался инвалидом и оказался списан из действующей армии, чему впоследствии оказался немало рад; его непосредственного начальника такое, впрочем, мало порадовало, мягко говоря.

А параллельно на аэродроме Бяла-Подляски развернула свою работу тайная полевая полиция. По очереди таскали на допрос и короткую проверку весь персонал. Задавали один и тот же вопрос:

- Что вы знаете о случившемся? Никому не говорили о распорядках и режиме охраны?

Особенно не повезло тем часовым, которые пропустили вторжение; их командиров только разжаловали, а их самих – немедленно арестовали и отправили в военный трибунал. Приговор судей оказался короток: вина доказана полностью и безоговорочно, поэтому виновным предстоит искупить её кровью, отстаивая интересы райха в полевых боях в штрафном батальоне.

Начальник демблинского аэродрома был не в меньшей ярости, чем полиция и СД, которые стремились поскорее найти виновных. На его площадке образовалось настоящее столпотворение из самолётов, приходилось расходовать непомерное количество топлива. И – то и дело заказывать новые его подвозы, отчаянно ругаясь со службами снабжения по телефону.

- Да! – отчаянно кричал он. – Мне нужен бензин, а не ваши отговорки. Этими возражениями я сыт по горло, и точно не смогу заправить ими ни один бомбардировщик!

График вылетов из Демблина тоже оказался неотвратимо сбит. Как ни грозило карами командование люфтваффе, но всё-таки, то один, то другой самолёт вовремя не удавалось выпустить. Страдало даже высшее руководство армий, когда какой-нибудь генерал пытался выехать вовремя в действующие войска, или отправить туда срочное снабжение, то это наталкивалось на непреодолимую стену несколько раз.

Вокруг Бяла-Подлясской базы временно удвоили число постов охраны, для чего пришлось дополнительно нагнать солдат. Появился плакат, запрещавший однозначно местному персоналу доступ в определённые участки, а также грозивший за самовольное перемещение вне казарм открытием огня на поражение. Потом новый комендант (прежний сидел в тайной полевой полиции и давал объяснения, как он допустил такой кошмар на потеху врагам райха), потребовал вырубить каждый куст и дерево в радиусе трёхсот метров от забора, чтобы не могли в дальнейшем диверсанты просто так подойти. Настоял он и на том, чтобы поставили несколько дополнительных прожекторов, которые пришлось забрать из очередной поставки в действующую армию, что внесло ещё немного дополнительной проблемы в систему перевозок вермахта.

На бумаге, конечно, всё выглядело исключительно благопристойно. Появилась заметка в военном дневнике только о возникновении пожара по неизвестной причине и о том, что возгорание удалось ликвидировать в короткие сроки. Заявлялось также, будто пропускная способность аэродрома сохранена – что, естественно, было совсем не так. Но кто же станет такое проверять и копаться в деталях, когда на кону едва ли не самое важное. Нет, не спокойствие подданных фюрера, им никто о подобном сообщать и не подумает, а вот безмятежность высшего начальства, которое обязано полагать, что всё у него под контролем, это совсем уже иное дело.

Обо всех подобных тонкостях ни Куликову, ни Вишневской, ни другим диверсантам, конечно, ведомо не было. Просто – ткань войны вздрогнула немного, самую малость, и поменялась в иную сторону. Кто-то где-то не попал под удар бомбардировщика, и это запускало теперь настоящую цепную реакцию. А ведь изменения продолжали происходить, проект уверенно работал и давал всё новые результаты. В тот же самый час, когда машина с группой повезла её на базу, на расстоянии около трёхсот километров к югу вдоль линии фронта другой курсант помогал допрашивать вражеского лазутчика.

Глава 42

Агент немецкой полевой разведки не успел заметить, как уже попал в поле зрения людей, выслеживавших таких, как он, нарушителей спокойствия ближнего тыла. Его сразу скрутили, раздели и внимательнейшим образом осмотрели, нет ли оружия, микроплёнок или ловко припрятанного яда; подобные штуки были контрразведке прекрасно известны, так что задерживавшие лазутчика действовали по вбитому наглухо порядку. Тем не менее, агент после первоначального замешательства вновь укрепил свой дух, решив до конца противостоять врагам райха даже своей собственной стойкостью как арестанта. «Вот обломаете об меня зубы, и тогда увидите, что не стоило вовсе вам в эту борьбу вступать!», в душе ухмылялся он. При этом внешне германский шпион сохранял полное спокойствие и даже равнодушие, старался внушить тем самым всем сопровождавшим его мысль о неминуемом торжестве немецкого оружия и о том, что он сам на три головы лучше и выше их. Именно этому учили – и очень крепко учили – в системе НСДАП, а он там был как раз одним из наиболее прилежных учеников в своём городе.

Ещё в бытность обычным школьным преподавателем, этот человек преисполнился гордости и чувства превосходства над окружающими, которые придавало ему поклонение фюреру. Пусть его сейчас в наручниках ведут в камеру, думал он, всё равно, если я упрусь, то скоро придут германские зольдатены, и вот тогда-то они освободят меня.

- Сколько человек у вас в группе?

- Неважно, всё равно армия райха одержит верх.

- Говорите по существу, задержанный.

- Временно задержанный. Проявляйте уважение к своему господину.

- Закладывали ли вы где-нибудь мины?

- Может быть да, а может быть и нет. Мне об этом никто не сообщал. Впрочем, какое вам дело, когда вас скоро выгонят отсюда.

Точно в такой же манере прошёл и весь остальной разговор. Как ни старался следователь преодолеть упрямое сопротивление пленника, тот оказался непоколебим в своём упорстве. Ровным счётом ничего существенного от него добиться не удалось, а те немногие сведения, которые он всё же изволил раскрыть, и без того оперативникам контрразведки оказались известны. Так что он вообще ничем не рисковал, и, можно сказать, с точки зрения своих начальников заслужил железный крест.

Когда допрос завершился, мешок в углу, на который несколько раз задержанный покосился, оставался недвижим. Только когда лазутчика увели, сотрудник особого отдела подошёл и негромко сказал:

- Ну ладно, можешь вылезать теперь.

Курсант центра специальной подготовки выбрался наружу не без видимого удовольствия. Всё-таки сидеть в мешке это сомнительное развлечение… тем более что своё задание он выполнил полностью, осталось лишь рассказать, что именно удалось вытащить напрямую из головы задержанного. А содержалось в этой самой голове немало ценного, к слову: не только имена и звания других участников группы, не только их задание, но и сведения о количестве подготавливаемых на секретной вражеской базе людей, о расположении самой базы и качестве её охраны, даже о том, откуда в это место привозятся продукты и в каком объёме. Нужно ли говорить, что каждый из этих фактов мог доставить контрразведке, да и разведке тоже, немалую пользу. Но самый ценный момент заключался совсем в другом…

Когда уже иная разведгруппа была переброшена немцами через линию фронта, она уверенно шла вперёд, рассчитывая на тёплый приём. Маршрут проторили ещё очень давно, в те времена, когда тут стояла латвийская армия, и президент Улманис произносил свои напыщенные, пустопорожние речи. Тогда-то для немецких агентов тут было настоящее раздолье, и дом одного из них, расположенный на отшибе, служил отличной перевалочной базой для дальнейшей переброски диверсантов. Но вот только – ни подрыва железнодорожного моста, ни уничтожения какой-либо колонны с военными грузами (именно такие задачи перед своими военными поставили германские офицеры), так и не дождались, потому что на явочной квартире группу и повязали под белы рученьки. Классные спецы, которых готовили более года, завалились бесповоротно и стали совершенно бесполезны.

Но такие детали для Анны Вишневской тогда ещё оставались неизвестны, и она со спокойной совестью вновь продолжила свою нелёгкую службу. Дел у диверсантов было невпроворот, и следующее задание им дали уже после короткого отдыха – десятого июля. Начальство, в принципе, было бы не против предоставить им даже и двухнедельный отпуск, но – нельзя, враг напирал по-прежнему, несмотря на все усилия. И потому-то и прозвучал приказ:

- Заминируйте лесную дорогу. От неё прямо зависит снабжение вражеской армии в квадрате 62.

С такими распоряжениями, вообще-то, не принято спорить, и поэтому бойцы вместе с командиром начали совещаться, как именно вернее выполнить задание. Побочной целью стало – выяснение того, где какие части у немецких войск находятся в тылу, и как быстро они движутся к фронту. Обо всём этом следовало доложить по радио… да, их рацию – ту самую, расколотую пулей немецкого гарнизона, успешно починили, и теперь она ещё могла прослужить немало времени. Более того, за сохранение ценного имущества группе дали благодарность в приказе. Впрочем, об этом всём диверсанты думали мало, их мысли были заняты совсем иным.

- Может быть, лучше двинуться вот через этот лес?

- Нет, ты думай, что говоришь. Когда перелетим и десантируемся, то всех переполошим. И сразу на поиски в ближнем тылу отправят серьёзную группу. Нам это надо, с ними бодаться, или всё время иметь у себя такой неприятный хвостик? Нет уж, сначала оторвёмся, запутаем следы, а уж затем начнём решать задачу. Потому как это у вас, ухарей, удаль молодецкая бурлит. А мне думать нужно, чтобы не только победа была, но и чтобы все уверенно вернулись назад… по возможности.

- Ну так мы будем три дня валандаться и до цели не доберёмся! – выкрикнул один, наиболее пылкий, боец.

- А если не станем, как ты выразился, «валандаться», то в схватке с немецким прикрытием и поляжем, или в комендатуре ближайшей соловьями запоём! – рыкнул раздражённо Куликов. – И вообще, хватит препираться, нечего тут мне турусы разводить. Если ещё хоть слово услышу, на гауптвахту пойдёшь, боец!

Диверсант уныло хмыкнул нечто неопределённое, что долженствовало, видимо, обозначать согласие, но даже на лице у него было написано, что он остаётся при своём мнении, и подчиняется только вынужденно, потому что командир настоятельно требует.

В путь собирались спешно, им выдали сухие пайки на неделю, боеприпасы по скудной норме, а вот карты нормальной не удалось отыскать. Обнаружилась лишь одна весьма старая, ещё с ятями, которую когда-то земство использовало для ориентировки по губернии, но делать было нечего, не станешь же требовать капризно «выдайте нам карту получше»! Радовало то, впрочем, что теперь у всех имелись новые плащ-палатки взамен старых, основательно потрёпанных уже.

В группе теперь оставили, правда, не одиннадцать, а только восемь человек. Первоначально Куликов, узнав об этом, возмутился:

- Ну и что мы вам этим уменьшенным числом наделаем-то? Или вы думаете, что теперь мы стали всемогущи, так теперь можно сокращать?

- Не ори, майор, - поморщился начальник армейской разведки. – Я тебе так скажу: сейчас гибкость важнее количества. Если вы со всей своей оравой не проскочите мимо заградительных сил во вражеском тылу, то ничего у вас не выйдет, даже будь вас пятьдесят человек. Действуйте умело, короче, и тогда будет результат. А это главное, сам понимаешь. Сейчас хоть как-то воздействовать на вражеский тыл важно, а как именно это сделать и каким числом – то десятое. У нас ещё нет никаких явок даже почти там, чтобы вы могли где-то укрыться и отлежаться в случае чего.

Однако, если майору пришлось свою группу «резать по живому», то у немецких сил были свои, особые проблемы. Испытывал их и гефрайтер Юрген Шульц, который шагал со своим полком через первые вражеские поселения в генеральном округе Вайсрутения. Пехота переправлялась через Буг, и идущая снизу, от воды, свежесть принесла лишь краткий миг облегчения. Затем пришлось маршировать уже вновь по жаре, поднимая множеством сапог пыль с грунтовой дороги. Это выглядело настоящим издевательством, но выбора не оставалось: где-то впереди идёт большой бой, и нужно постараться догнать ушедшие в отрыв войска первого эшелона.

Время от времени полк вынужден был останавливаться, потому что сзади проезжал какой-то грузовик, иногда легковой автомобиль, и их следовало пропустить. Солдаты провожали этот транспорт понимающими взглядами: на фронт, значит, везут снаряды, мчатся санитарные автомобили или движется командование. Однажды такая вот легковая машина выехала в обратном направлении, и тут уже сомнений не было: это командир какого-то другого полка или даже целой армии едет в тыл, возможно, решать какие-то узкие вопросы для своей части. А возможно – и на большое совещание. Кто знает, может быть это совещание с участием небожителей райха, тех, о ком можно говорить только почтительно, даже если у себя дома и с доверенными людьми общаешься?

Солнце пригревало всё сильнее, и потому пехотинцы начали переставлять ноги не слишком-то охотно. Младшие командиры порыкивали периодически на них, но без лишней ярости, только для порядка, потому как и сами утомились изрядно, и хотели поскорее уже оказаться на стоянке, где можно передохнуть от удушающего зноя. Вперёд только что прошла колонна моторной техники. Понятно, краса и гордость вермахта, основная ударная сила райха, от которой стонут его враги… но только то облако пыли, которое она подняла, сейчас откладывалось тонким слоем на зубах и на шинелях солдат. «Чёртова природа, тут, у низкоранговых, всё не по человечески, даже в Польше и Франции такого безобразия не было», про себя возмущались немцы. Но вот впереди показался, наконец, лес, предвещавший столь долгожданную тень. Командиры, впрочем, не настолько радостны оказались, они потребовали:

- Смотрите в оба! Тут вражеские лазутчики и выходящие из окружения на каждом шагу могут быть!

Шульц поджал губы: какие лазутчики, какие выходящие из окружения? Ясно ведь, что там, где прошла немецкая армия, никакого сопротивления больше быть не может, об этом в каждом фильме и в каждом репортаже с мест сражений сказано! Но приказ есть приказ, и гефрайтер принялся оглядываться по сторонам, стараясь заодно получше рассмотреть свои будущие владения. Может быть, именно где-то здесь он оснуёт всё же своё поместье, небольшой уютный домик – можно даже без мраморных колонн, но обязательно с восточными рабами, с прекрасной белокурой хозяйкой откуда-нибудь из Тюрингии. Пулемётчик их роты, между тем, лишь только они ступили под сень леса, начал выводить «Августина» на своей гармонике.

Только одна мысль вдруг пронзила Шульца: идя по лесу, они, может быть, не смогут вовремя сделать большого привала. Ну что ж, это далеко не факт, ведь офицеры всё, понятное дело, уже рассчитали. Пока у других армий царит тотальный бардак, в немецкой – идеальный порядок, именно поэтому она и одерживает верх над ними. Так что…

Додумать свою мысль гефрайтер не успел: впереди, в голове колонны, бахнул мощный взрыв. Поначалу им показалось, что это ударила артиллерия или миномёт, однако через полминуты, когда командующий полком ринулся вперёд, чтобы посчитать раненых, и сам наступил внезапно на выложенную по краю дороги мину, стало понятно, что опасность – под землёй. Вперёд выдвинулись сапёры со своими щупами, которые стали медленно обследовать путь, и движение сразу замедлилось. Полк ощутимо приуныл, потому что теперь он потерял, ещё до боя, добрых два десятка бойцов, и, более того, коварная ловушка стоила жизни их командиру. Начальственные бразды принял сразу его заместитель, он же и начальник штаба, так что порядок управления сразу восстановился. Правда, было понятно, что новый начальник – ещё неизвестно как себя проявит, ведь прежний полковник человек опытный, он и поляков хорошенько погонять успел, и голландцев сокрушал, а этот – ещё не имел боевого опыта, недавно назначен.

Движение вскоре возобновилось, но ещё минут через десять по рядам пронёсся недовольный шепоток. Оказалось, по радио передали приказ ускорить продвижение: авангард армии не просто ушёл вперёд, но и нуждается в помощи, чтобы додавить проклятых врагов. Соответственно, ни о каком полноценном обеде пока что речи не могло быть, кухня, затерявшаяся где-то позади, их точно не догонит, и придётся пользоваться «железным пайком». Но ничего, подлые мерзавцы, устроившие это нападение, поплатятся, обязательно заплачут кровавыми слезами за то, что отняли у зольдатенов их основную отраду – обед! С такими мыслями полк после короткого привала возобновил марш, и Юрген Шульц был полностью согласен со свирепыми взглядами, которые то один, то другой человек в строю бросал на окружающий их лес. Эх, скорее бы дойти до самого фронта, да начать стрелять уже, вот тогда будет полный крандец врагу!

Вышли из леса они около половины пятого вечера, когда солнце палило ещё нещадно, и вновь, увы, пришлось задержаться, причём на этот раз надолго. С востока гнали казавшуюся нескончаемой колонну пленных – оборванных и уже немного исхудавших, зачастую раненых и избитых. Конечно, такое число поверженных и униженных врагов всегда наполняет сердце солдатское радостью… но и раздражение копилось, потому что из-за этих доходяг они могут опоздать и прийти тогда, когда основные силы разгромят врага полностью. На долю их полка не достанется славы боевой, вот что обидно, хотя они так стараются и маршируют вперёд.

И даже после того как колонна пленных прошла, всё-таки не сразу удалось возобновить марш. Проехало вперёд несколько мотоциклов с фельджандармами, которые начали регулировать движение. Оказалось, за ними в нескольких минутах буквально следует танковая рота с придаными ей грузовиками, и нужно поскорее пропустить эту часть: от неё зависит нанесение основного удара. Следом за танковой ротой прошагал охранный батальон, который должен был взять под свою защиту крупный железнодорожный узел и ближайший к нему склад боеприпасов. Как похвастался один из солдат батальона:

- Наши там взяли видимо-невидимо трофейных снарядов. Так что если раздобудете пушку, наши артиллеристы смогут её сразу использовать.

И снова радость, и снова небольшая задержка.

Пока же рядовые пехотинцы просто двигались на восток, в штабах и разведке начиналось лёгкое шебуршение. Там знали то, что пока оставалось скрыто от стрелков, пулемётчиков и даже танкистов с артиллеристами. Провалы агентов, засылаемых в тыл, происходили всё чаще, и причина пока оставалась неясной. Посыпались распоряжения – менять систему шифров и кодов, корректировать подход к явкам, старательнее проверять местных сторонников и пособников своих. Обычные меры по локализации провалов, однако никто не мог предположить даже, в чём тут реальная причина, и осознать: традиционный подход больше не сработает. Агенты начнут сыпаться вскоре пачками, и вермахт останется слепым и глухим великаном, вынужденным полагаться только на полевую и воздушную разведку, а не на агентурную сеть. Пока же – внешне – ничего не менялось, и динамика дел на фронте оставалась почти такой же, как привычна нам. Хотя…почти – не значит точно такой же, и не только потому, что разведка становилась менее эффективной, была и иная причина.

Глава 43

На одной из шахт в Подмосковье продолжалась напряжённая, суровая работа. Да что там суровая – адова, прямо скажем; под землю теперь уходили не на семь часов, а на двенадцать как минимум. Четырнадцатого июля очередная смена, идущая в забой, решила остаться на несколько дней подряд, и работать уже по шестнадцать часов, чтобы выдать побольше угля. И, разумеется, по ходу дела, они беседовали между собой.

- Что это за странные врачи к нам приезжали на прошлой неделе? Никогда о таком даже не слышал. Просто посмотрели, побеседовали и всё, никаких там анализов и обследований.

- Да попробуй разберись, что там в этой их мудрёной медицинской науке творится. Она ведь сейчас семимильными шагами идёт вперёд, а мы с тобой люди далёкие от этих премудростей.

- Так, давай сюда эти брусья, будем свод крепить.

Шахтёры шагали в изношенных ботинках, на которые кое-как намотали тряпки. Двое в этой смене вообще оказались вынуждены носить валенки: такая обувь моментально промокла напрочь, однако выбора не было: подлинных шахтных сапог, которые позволяли бы работать нормально, катастрофически не хватало. Один из работников поднял над собой чадящую ацетиленовую лампу, чтобы в её неверном пламени осмотреть дальний угол штрека. Куртки, которые были на них, выдали буквально позавчера, но теперь верхняя одежда оказалась необратимо пропитана пылью и водой, а стирать предстояло ещё нескоро, так как иной одежды попросту не было наготове. Попробуй её потаскай туда-сюда на подъёмнике, да и откуда взять, вообще-то?

Около полутора часов работали они, мерно долбя породу; как назло, на этом участке теперь приходилось пробиваться через пласт пустого минерала, лишь изредка попадая на узкие угольные жилы. Внезапно наверху что-то начало потрескивать; это крепь, поставленная только сегодня утром, давала слабину, и все моментально кинулись назад, к выходу из ствола. Успели практически в последний момент: с оглушительным грохотом этот участок осыпался, и оказался доверху заполнен. Легко представить, что было бы, останься там люди до сих пор, не сумей они вовремя отскочить в безопасную зону. Шахтёры вытерли пот со лба и перевели дух.

- Уф, вот просто чудом уцелели. Раньше-то так не скакали резво, как сайгаки.

- Какие ещё сайгаки? – хмуро спросил бригадир, поправляя каску и осматривая блестящий в тусклом свете лампы камень. Тут его лицо просияло: - Братцы, уголь! Докопались, просто он сверху!

Немедля, несмотря на только что миновавшую смертельную опасность, шахтёры начали разбирать завал и сооружать новую крепь. К ним на помощь подоспели из других бригад.

- Эй, нечестно! – с улыбкой проговорил кто-то из напарников. – Что с вами вообще происходит, прямо загоняли… кони резвые.

- Сами не знаем, - смущённо приостановился «торопившийся». – Просто вот с чего-то стали шустрить.

- Вот нагонят к вам напарниц, ещё скорее станете носиться, чтобы пофорсить, видно.

Пока же шахтёры отбойными молотками откалывали куски угля, наверху, далеко на западе, продолжали греметь тяжёлые бои. Сражались там, помимо прочего, и «активированные» центром особой подготовки бойцы.

Четырнадцатого июля в районе Большого Сабска передовая часть четвёртой немецкой танковой группы овладела одной из ключевых переправ, и панцергренадёры спешно окапывались и оборудовали рубеж обороны. Первоначально полевые части рвались пройти ещё дальше, однако командование грубо одёрнуло их, приказав сначала удержать успех, и только потом начинать продвигаться. В правильности такого решения убедились почти сразу же, потому что плацдарм немедленно начал подвергаться контратакам. Над переправой почти непрерывно висела пара истребителей, которая и стала одной из первых целей при контрударе.

Стоило блеснуть издалека на солнце отполированным крыльям СБ, как пилот ведущего немецкого самолёта проговорил в рацию:

- Противник, на 11 часов, высоко.

Пара «сто девятых», заходящая со стороны солнца, да ещё и пользующаяся превосходством в скорости, это страшная сила. Вот только… в этот раз в кабинах истребителей, сопровождавших бомбардировочную группу, сидели уже «активированные» пилоты. Яркий солнечный свет не помешал им заметить врага почти в то же время, как они сами были им обнаружены, и потому И-шестнадцатые начали уклоняться заблаговременно. Пилоты «Фридрихов» гневно сплюнули: их первые очереди прошли мимо, и приходилось продолжать бой уже без надежды на внезапность. Оставалась, правда, немалая вероятность, что на виражах можно будет утомить атакующих, или завести их манёвром пониже, туда, где плотный огонь «флаков» сделает своё дело. Впрочем, вскоре и этот расчёт оказался разрушен: даже при повышенных перегрузках на крутых разворотах преимущества в скорости открытия огня у лётчиков люфтваффе не обнаружилось, словно и повышенная тяжесть не сражалась на их стороне. А ведь именно так и было, после активации и в таких условиях авиаторы могли успешно вести бой, переводя прицел вовремя. Через несколько секунд один из «сто девятых», дымя, камнем обрушился на землю.

Экипаж другой немецкой машины судорожно начал выкручиваться, стараясь подтянуть воздушный бой поближе к земле, рассчитывая хотя бы на поддержку зенитчиков. Но даже когда это вроде бы удалось, и «ишачки» вошли в опасную зону, сработал уже иной эффект преобразования – повышенный уровень реакции. Самолёты вертелись, как бешеные, одновременно уворачиваясь и от немецких атак, и от огня орудий и пулемётных установок с земли. Через полминуты последний «сто девятый» оказался в перекрестье прицела, и короткая очередь поразила его. Теперь за переправу могли взяться бомбардировщики… правда, один И-шестнадцатый всё же схлопотал пару осколков разорвавшегося поблизости зенитного снаряда, и потому истребитель вынужден был быстро возвращаться на аэродром базирования. Из пробитого бензопровода лилось топливо, и оставалось надеяться, что его хватит хотя бы до точки, с которой можно будет спланировать до «своих». Увы, вскоре лётчик убедился, что этой надежде не сбыться, что они вынуждены приземлиться хотя и вне досягаемости немца, но, к огромному сожалению, на пересечённой местности, где при посадке самолёт нещадно трясло, а в итоге он и вовсе перевернулся, наехав на слишком крутую кочку.

Но главная цель оказалась полностью достигнута: дальние бомбардировщики стянулись теперь в плотное построение, чтобы затруднить прицеливание с земли. Машины стремительно двинулись вперёд, и вскоре вокруг них начали плясать огоньки разрывов, следом потянулся с земли шквал малокалиберных снарядов. Однако пилоты упорно шли вперёд, к цели, не отворачивая – слишком важную задачу перед ними поставило командование, и постоянное сотрясение кабин от гремящих вокруг взрывов не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Скорее, скорее высыпать свои бомбы и нарушить нормальную работу вражеского оборонительного узла!

Штурманы высчитывали точки сброса – лихорадочно, поскольку каждая секунда теперь была на вес платины. Вот, наконец, они указали лётчикам: «Бросай», и авиабомбы полетели вниз. Сразу после того как ДБ отбомбились, они немедленно заложили крутой вираж, даже слишком крутой, так что атакованные немцы подумали на земле: «Вот асов к нам прислали». Они ещё не знали, что это отнюдь не асы, и что вскоре с подобными экипажами, способными выжать максимум из имеющейся техники, станут сталкиваться всё чаще. Пока же пилоты наблюдали в задней полусфере вспышки разрывов над мостом.

Да, повредить его полностью не удалось, как не получилось до конца сорвать и экстренный прокладывание понтонной переправы. На неё тоже пытались налетать, но в этот раз усталость пилотов всё же взяла своё, и они не сумели разрушить конструкции столь же точно, как в первый раз. Однако и этого хватило, чтобы немецкий мотокорпус вынужден был откатиться за Лугу. Только на следующие сутки вермахт сумел всё же захватить плацдарм вновь. Кроме того, из эскадрильи, бомбившей понтоны, в этот раз никто не был потерян, в отличие от обычных рейдов, когда теряли до трети или даже половины машин.

Пятнадцатого июля атакам головорезов райха противостояли, впрочем, уже не только изнурённые предыдущими атаками части, но и подошедшая из глубины свежая вторая ополченская дивизия. Немецкие солдаты с одобрением смотрели, как подходят из тыла уже к ним тяжёлые гаубицы, и говорили между собой радостно:

- Вот сейчас-то мы врага этими орудиями и расчехвостим!

Действительность оказалась не столь впечатляюща, как мечтали гитлеровцы. Через пару часов в небе вновь появились самолёты, и на этот раз истребительное и зенитное прикрытие опять оказались почти бесполезны. Тем более что истребители люфтваффе по своей заскорузлой привычке увлеклись свободной охотой и пополнением счетов, бросив атакуемую позицию без прикрытия. Гаубичная батарея оказалась засыпана бомбами; уничтожить её полностью, впрочем, не вышло, но… даже такого частичного ослабления хватило, чтобы в очередной раз изменить ход событий.

- Почему Большой Сабск всё ещё не взят? – гремел в тот же вечер голос командующего танковой группой. – До каких пор эти люфтваффисты продолжат прохлаждаться, не помогая нам, и вместо противника истребляя только пиво?

О таких высоких материях отнюдь не думали на рубежах самого боя, и над мыслями германского командира посмеялись бы от души курсанты пехотного училища, сражавшиеся на том самом Лужском рубеже. Да, посмеялись бы, если бы у них было на то время и силы. Около половины из этих курсантов успели в последний буквально момент «активировать», и теперь эффект от такой манипуляции райховские бандиты ощущали сполна. В своём отчёте в главный штаб командир атакующих сил указал: «Мы потеряли около восьмисот человек, так и не продвинувшись ни на шаг». Отправив документ, он крепко задумался: такой отчёт грозил полным служебным несоответствием, а в военное время ещё и чем-нибудь похуже. Затылок ощутил явственно холод ствола палаческого вальтера; офицер встряхнулся и, словно выйдя из оцепенения, распорядился:

- Обеспечьте вал огня! Я не хочу, чтобы мои солдаты гибли, наступая на неподавленные позиции.

- Обеспечьте! – передразнивал его начальник снабжения, идя по ходу сообщения и забираясь в свой служебный Опель. – Ещё бы сказал каких-нибудь африканских плодов ему привезти. Напильником из жести эти снаряды стругать, что ли?

Между тем, давление на него росло не только «сверху», но и с востока. И вечером девятнадцатого числа его всё же арестовали, обвинив в некомпетентности. Шутка ли, их отжали на полсотни километров к западу в ходе развернувшегося контрнаступления, и основательно потрепали. Да ещё и в тылах становилось всё менее спокойно, несмотря на лихорадочные усилия фельджандармов, СД и прочих структур.

В ночь на двадцатое июля, - не зная, а только догадываясь, что днём назначен решающий штурм позиций, что уже и из Берлина настоятельно требуют добиться, наконец, хоть каких-нибудь успехов – через Лугу переправилась особая диверсионная группа. Как нетрудно догадаться, именно в её составе в этот момент и находилась старший сержант Вишневская. Все остальные бойцы были из числа активированных, поэтому группа и могла двигаться в одном чётком темпе, который изумил бы любого немецкого эксперта по антипартизанским действиям. Но такие эксперты не смотрели на передвижение диверсантов, не увидела их вовремя и одна из ключевых сапёрных частей на этом направлении. Только в момент, когда понтонный парк стали закидывать бутылками с зажигательной смесью, боевики райха опомнились, но было уже поздно: переправочные средства пылали жарко и весело, как праздничный фейерверк. И какая разница, что в этом фейерверке сгорали шансы уверенно продолжить прорыв.

Сразу как только немецкое начальство осознало последствия произошедшего, оно приказало подвезти новые понтоны – и тщательнее охранять их. В результате добрых три десятка солдат было дополнительно направлено в патрули и посты вокруг понтонного парка. Но исправить потерю драгоценных суток оказалось уже нельзя, тем более что усиление защиты оказалось бесполезно. Пока прикомандированные к парку вермахтовцы пялились во все глаза на кусты, пытаясь угадать, откуда же полезут диверсанты, те переменили свой подход.

Утром двадцать первого июля немецкие танкисты прогревали моторы своих машин, заполняли боеукладку снарядами и патронами. Вот теперь, - ликовали они внутренне, - дела пойдут на лад. Переправа в порядке, сорвать её не удалось, значит, вскоре подлый врагу узнает на себе, каково сидеть под обстрелом из крупповских пушек. Один за другим броневые динозавры направлялись к понтонной линии, и вскоре выехали на неширокую лесную тропку. На которой передняя машина и взлетела на воздух! Сила подрыва оказалась такой, что корпус нехилого третьего панцеркампфвагена аж подпрыгнул на тридцать сантиметров в воздух. Днище было полностью вынесено при этой детонации, и панцерваффистов – стонущих да окровавленных, спешно вынимали из салона танка. Спустившиеся туда следом ремонтники развели руками: понадобится очень даже серьёзный ремонт, замена всего днища, плюс поражены ещё и некоторые внутренние механизмы. Так, пострадала тонкая гидравлика рулевого привода. Устранить подобные дефекты можно лишь в заводских условиях, или приближенных к заводским. На буксировку танка, перестроение, поиск дополнительных мин и прочее потратили час с четвертью, поэтому эффект от артподготовки оказался смазан.

Райховцы всё же пошли в атаку, но это были теперь не те лощёные и напыщенные фанфароны, которые чуть более месяца назад ехали к границе, рассчитывая поскорее сфотографироваться во взятых городах. Теперь их форма была пропитана потом и грязью, и если бы у них было командование поблагоразумнее, то точно распорядилось бы приостановиться и лучше подготовиться к новому натиску. Двадцатого первого июля натиск обернулся большой кровью, особенно «огорчило» боевиков то, что одна из батарей вела огонь как-то уж слишком интенсивно.

- Что там, новые пушки, что ли, поставлены? – удивился один из бандитов, как только огонь утих и отряд смог немного поднять головы на перепаханных позициях.

Но ни одной новой пушки там не было, и даже ни одного снаряда какого-то новейшего типа. Просто личный состав на этой батарее подвергли «активации», благодаря чему и удалось нарастить темп стрельбы в полтора раза. Аналогичный сюрприз ждал и немецких танкистов, которые оказались совершенно не готовы к неожиданно резвому и бодрому заградительному огню, поэтому атака захлебнулась практически в самом начале. Отчаянные попытки возобновить её – повторённые на флангах – обнаружили лишь тот факт, что позиция там ещё менее доступная для атаки. Что конкретно происходит, пока ещё никто не понимал, не понимал это и верный пёс райха Юрген Шульц, который ковырял носком сапога почву в окопе. В тот самый день двадцать второго июля там, где находился Шульц, царило обманчивое затишье. Однако буквально сутками прежде по позициям полка отбомбилась ещё одна активированная эскадрилья, и это было что-то с чем-то: привыкшие насмехаться над тупыми и медлительными «иванами» боевики начали нервно покусывать губы. Невиданная эффективность огня явно наводила их на очень неприятные мысли, и развеять это настроение уже не в силах были бравурные репортажи по радио, а также и слащавые листки, обещавшие, что «ещё один натиск, и фронт треснет, а мы стремительной лавиной докатимся до предгорий Урала».

Глава 44

После ограниченной, как думалось тогда немцам, неудачи в ходе наступления на Ленинград, которое «только немного отложилось», прошло всего лишь десять дней. Или – это как посмотреть – целых десять дней, поскольку события продолжали стремительно раскручиваться. Девятая армия Штрауса, выбитая ещё двадцать первого июля из Великих Лук, попробовала вновь овладеть городом, для чего перешла в решительную атаку. В своём распоряжении, как они думали, немцы имели почти всё, даже усиленные по опыту войны танковые частиж. Генерал Штраус в своём приказе по армии особенно напирал и на то, что поддержка с воздуха будет обеспечена. После ожесточённого артналёта войска вновь двинулись вперёд, предвкушая то, что вскоре они смоют с себя позор недавнего провала.

Никто из райховцев не подозревал, что на позициях находится уже целая «активированная» рота. И именно этот бой стал первым холодным душем, когда они столкнулись с организованным полевым сопротивлением усиленных войск. Как писал в своём донесении в штаб армии командир одного из батальонов, «мой отряд понёс большие потери в схватке с вражескими сверхфанатиками. Они использовали топоры и палки, а также наносили удары руками и ногами, причём дрались очень уж мощно, даже неправдоподобно. Нескольких таких мы захватили в плен, отправляем их на обследование – возможно, враг сумел разработать некое фармакологическое средство, помогающее на короткий срок выжать из человеческого организма запредельную силу».

Конечно же, к великому разочарованию германских медиков и фармакологов, установить то или иное действующее вещество хотя бы предположительно не удалось. В отчётах так лапидарно об этом и написали – мол, оно или распадается слишком быстро, или мы пока не знаем, что именно идентифицировать. Однако сам факт наличия бойцов с увеличенными физическими способностями теперь оказался полностью раскрыт.

- Ну и ну! – с изумлением говорили физиологи в фельдграу, когда спустя сутки, двое, трое эффект не прохолил. Раскрывать реальную причину изменений в себе бойцы не торопились, отговариваясь тем, что «да я всегда такой был».

- Не слишком ли много уникумов с поистине нечеловеческой силой завелось у врага, - как-то спросил один из СД-шников после очередного допроса.

- И не говори, - косясь на плакат с торжествующим фюрером, - поддакнул ему другой. Теперь проблем у нас прибавится, и без того копаемся и медлим, а теперь ещё и вот это.

- Ну, всё-таки, не перегибай палку, - хмыкнул его собеседник, вставая, чтобы закрыть окно. – Всё равно наша германская сила самая крутая, и никому на свете не дано ей противостоять.

Разговор затих, тем более что вскоре пригнали новую партию военнопленных, и вдобавок приходилось инструктировать свежее пополнение из числа хиви. А то эти помощнички того наловят, кого и вовсе не следует, а реальных врагов пропустят, пожалуй.

Седьмого августа сорок первого года для Анны Вишневской началось с радостного известия; она получила письмо из центра, от полковника Громова. «Твои Марек и Зося в порядке, учатся хорошо, только скучают. Курсанты тоже не слишком рады отсутствию. Часть из первого выпуска оставили тут же, на месте, теперь сюда везут и везут шпионов, диверсантов и даже просто крупных уголовников, чтобы их раскалывать. Методика работает безошибочно, потому абвер, наверное, уже начинает волком выть и на стену лезть от беспомощности. Многие подопечные твои мотаются по стране: кто-то нефтяников в Грозном и в Баку инициирует, кто-то с рыбаками на Дальнем Востоке работает. Уже две станции железной дороги за Уралом – Таштагол и Барабинск – тоже полностью активированы. Три шахты на Дальнем Востоке активированы на шестьдесят пять процентов, и то потому, что много запаздывающих там. Но ничего, и они догонят, и зададут перцу врагу на трудовом фронте своём».

Диверсантка задумалась, и задумалась основательно. С одной стороны, повода подозревать своего бывшего начальника в неискренности она не имела никакого, он всегда поступал порядочно, во всяком случае. С другой же стороны… такая откровенность выглядела совершенно непонятно. Как и то, что в письме упоминалось и об иных важных деталях, о том, что вскоре уже в семи разных школах будут только «инициированные» первые классы, например. Говорить об этом так явно и открыто – об информации, которая вроде бы глубоко секретна, казалось совершенно непонятной для Громова манерой.

Анну никто не информировал тогда, понятно, о причине такой открытости. Объяснялась же она очень просто, и выглядела совершенно очевидной, если вдуматься. Требовалось максимально форсировать эксперимент, вернее, теперь уже не эксперимент, а собственно проект, и постараться выжать из него побольше пользы. Секретность начинала всё больше мешать, между прочим, потому что требовала тщательно готовиться и выжидать, выдвигать всякие нелепые объяснения. Даже наладить медицинский контроль после инициирования детей или активации взрослых оказывалось непросто, приходилось что-то придумывать и для врачей убедительное, а не только для самих людей. И вот как, скажите, со всем этим разобраться, чтобы никто ничего не заподозрил, чтобы ни у кого не возникли вдруг ненужные вопросы.

Пока же старший сержант Вишневская отдыхала, другие модифицированные с её помощью диверсанты продолжали действовать, и от их действий у бывалых немецких контрразведчиков и служб охраны тыла развивались изжоги, мигрени, а у некоторых, наиболее впечатлительных, и вовсе ранние облысения. На участке между Таллином и Нарвой германская армия решительно рвалась вперёд, стараясь поскорее выйти к морю и расчленить обороняющиеся части на две изолированные группировки. На картах-то всё выглядело хорошо, даже прекрасно, и расчёт сил позволял, в принципе, добиться успеха. Как говорил командующий армией генерал своим подчинённым:

- Я вам, свинские вы собаки, подкрепление аж из самого Штутгарта вытребовал. Отборные эсэсманы, кровь с молоком, краса и гордость нашей великой расы. Если вы и с такими молодцами не сумеете взять вражеские позиции, тогда я не знаю, что с вами сделаю. Клянусь, отдам под трибунал, и сам его приговор исполню. Мой револьвер истосковался по крови, и я лично пойду в расстрельную команду!

Однако с самого начала всё пошло не так гладко, как хотелось бы райховцам. Обороняющиеся не просто держались стойко, они ещё и продемонстрировали уже хорошо знакомое вермахту невероятное искусство рукопашного боя. И вновь попытки найти этому фармакологическое объяснение не увенчались успехом, хотя командование требовало от экспертов:

- Дайте нам результат!

И результат вскоре замаячил, правда, его извлекли не из пробирок с кровью, а из допросов особо разговорчивого пленного в тайной полевой полиции. Как нетрудно понять, проверять досконально каждого солдата на «вшивость» теперь стало совершенно невозможно, потому что количество участников проекта росло лавинообразно. И вот потому-то попалась случайно «паршивая овца», готовая на всё ради своих амбиций и красивой жизни. Строго говоря, она у него была ранее, когда этот человек являлся крупным ростовщиком, держа в своих руках накрепко целый сельский округ, который платил ему нехилые такие проценты за займы. Проценты разные бывали, кто мог, отдавал деньгами, но чаще всего – зерном, иным урожаем или приплодом скота. Когда это занятие ему обрубили, деятель сей не стал особо возникать, а предпочёл скрыться под другим именем и затаить лютую злобу, но внешне оставаться совершенно спокойным и лояльным гражданином. Даже больше того, он старался показаться старательным… но лишь потому, что это позволяло ему хоть немного улучшать свою жизнь и показаться с положительной стороны, заведомо исключить любые подозрения. Поступив на военную службу при начале войны, презренный субъект уже твёрдо знал, что будет искать любой возможности перейти на сторону врага, который вернёт ему, без сомнения, прежнее право и лоск. Ведь в такой стране, как Германия, ростовщики, пусть и называющиеся банкирами, окружены почётом и уважением, каждый из них тщательно охраняется полицией, и не дай бог кому-либо разявить рот на подобного ценнейшего гражданина.

Когда этот, с позволения сказать, военнослужащий, оказался на фронте, то вызвался в передовую часть сознательно, ибо именно там, по его разумению, предоставлялся максимум возможностей посодействовать неприятелю. Стрелял он всегда поверх голов, не целясь, чтобы никого ненароком не зацепить. К величайшему огорчению, остальные бойцы стреляли куда вернее и держались стойко, отнюдь не стремились поскорее передаться на сторону торжествующего врага. Отходили только по приказу, и если двигались назад, то внимательно бдили, все ли ушли с собой. Попытка «случайно» остаться на позиции и дождаться момента, когда можно будет выкинуть белый флаг, ни к чему не привела: его сурово отчитали, так как он смог отговориться случайностью, но с тех пор смотрели зорко. Пришлось вести себя как настоящий паинька; и ранее-то крамольных разговоров допускать было нельзя, а уж потом…

Но вот когда подвернулся наконец удачный для него случай – разгром, тогда-то презренный интриган и поспешил сдаться поскорее. И, сдавшись, выдать ту самую тайну, которую знал. О ездящих по частям странных военных врачах и о том, как именно они проводят некую непонятную процедуру, после которой бойцы становятся крепче и опаснее гораздо. Поначалу его рассказу не поверили, хотя и зафиксировали в протоколе показания. Но затем, когда их передали начальникам, те отнеслись к этому «причудливому воображению» вполне себе серьёзно, потому что командование немецкое начинало, хотя и смутно пока, догадываться, чем всё это ему грозит и куда привести может.

Вскоре военнопленного забрали в армейскую контрразведку, где и допрашивали уже более обстоятельно:

- Кто конкретно к вам приезжал?

- Что при этом говорили?

- Сколько раз после процедуры брали кровь на анализ?

- Какие вопросы вам потом о самочувствии задавали врачи?

- Кто как себя чувствовал на самом деле после этого вмешательства?

И так далее, и тому подобное. Ответы вскоре для анализа передали в специально занимающиеся всеми подобными проблемами институты райха. Оттуда поступили – один за другим – обескураживающие ответы. Оказалось, что ничем подобным германская наука и близко не занимается, вернее, она и рада была бы открыть способ феноменального усиления своих военных, да не знает даже как подобраться толком к этой теме. Разве что допинги может предложить, но это, сами догадываетесь, категорически не то, что требуется командованию. Ему бы более надёжные средства по вкусу пришлись, которые позволили бы добиться стойкого успеха и не губили бы солдат попусту. Соответственно, доклады генералитет вскоре положил под сукно; если даже самые передовые исследователи высшей расы сумели только кое-как оценить перспективы, то ожидать впечатляющего прорыва от низкоранговых наций – есть лютый вздор, это ясно любому, кто читает досконально Фёлькишер Беобахтер.

Вот только обстановка никак упорно не желала укладываться в догмы, привычные этим людям, и чем сильнее они твердили устоявшиеся мантры, тем больше сюрпризов получали на фронте. В частности, союзным Германии финским силам удалось было захватить Олонец, однако же они оказались почти сразу оттуда выбиты, причём понесли очень даже ощутимые потери. Город оказался в полукольце, его то и дело обстреливала артиллерия Финляндии, в западной его части и предместьях появилась серая зона, переходившая почти постоянно из рук в руки, и грозные приказы, летевшие из Хельсинки, никак не могли переломить обстановку. Каждый раз, ударяя вперёд, финны наталкивались на стену артиллерийского или ружейного огня, почему и не удавалось им прорваться сколько-то ощутимо. На северном фронте, что примечательно, «активированных» бойцов не было пока ещё, но уже и того, что туда смогли перебросить дополнительные подкрепления, вполне хватило на создание непреодолимой, хотя и временной, преграды для вражеского наступления.

А вот южнее, где оборону держали сто шестьдесят третий и двести шестьдесят восьмой полки, немецкой армии приходилось несладко. Именно эти части насытили в повышенной степени активированными кадрами, поэтому огонь оказался не только мощным, но ещё и точным, хотя зарядов тратили явно меньше, чем прежде. Экономия кажется невеликой, однако же и этому командиры были рады:

- Всё легче теперь подвозить боеприпасы, меньше транспорт гоняем. И пуль меньше тратим, значит, снаряды и мины можно в большем числе забирать.

В тылу у напирающей на эти полки немецкой группировки резвились, конечно и диверсанты. Одна из артиллерийских батарей, находившаяся в тылу, узнала на себе, каково это – стать мишенью для решительных и умелых людей, которые готовы драться ножами, стрелять и идти в рукопашную, если придётся. Нет, несмотря на все свои умения, Вишневская не стала предлагать лобовую атаку на вражескую позицию, потому как сталкиваться с позицией, охраняемой пехотинцами со всех сторон, было откровенной глупостью. Но вот незаметно, пользуясь своей маскировкой, подобраться к телефонной линии, и перерезать провод, это самое милое дело.

В тот день, семнадцатого августа, устранять неполадки на линии связи немцам приходилось трижды. И всё это – в самые что ни на есть критические моменты происходило! Сначала – когда германская пехота двинулась вперёд, напрасно её командиры пытались дозвониться до артиллеристов и вызвать огневую поддержку. Подавить атакуемые позиции не удалось, и с большими потерями солдатня райха откатилась даже немного назад. Как только не костерили неуловимых врагов потом! Второй раз провод оказался перерезан, когда чуть левее вкатились уже на немецкие позиции несколько КВ: вот когда в самый раз было бы обстреливать их всеми возможными орудиями, но – опять связи не было. И в последний раз сбой произошёл уже в сумерках, когда командующий армией велел передать на батарею приказ об экономии снарядов и переходе на беспокоящий огонь. Не получив это распоряжение вовремя, бравые пушкари выполняли предыдущее указание, требовавшее от них вести артподготовку. Пока до них добрался срочно отправленный на мотоцикле курьер, большую часть зарядов успели расстрелять, а потому пришлось срочно везти новые боеприпасы из тыла. Начальник тайной полевой полиции имел потом крайне неприятный разговор с командующим армией, причём ничего ровным счётом сказать в свою защиту не мог. Факты говорили сами за себя: выставленные посты и дозоры не помогли избежать нападений, и даже поиски, организованные по горячим следам, ни к чему не привели.

Но в ещё худшем положении оказывался теперь абвер. Уже две трети засылаемых в тыл групп, отдельных лазутчиков и шпионов, теперь проваливались совершенно безнадёжно. Как начали шептаться в центральном аппарате, «мы теперь словно мухи, которые попались на какую-то приманку липкую». Совещания шли – но все предлагаемые меры не помогали. Оставалось германской разведке уповать пока лишь на одно – на то, что фронтовики «вытянут» противостояние. Но и там, на линии огня, проблемы только начинали разрастаться. То тут, то там обнаруживалось, что оборона стала слишком твёрдой и трудно проницаемой, что прорваться вперёд «на арапа», как часто бывало в первые дни борьбы, не выходит. Да, выставить активированных бойцов, даже в небольшом количестве, повсюду пока ещё было невозможно. Но манёвр силами между участками фронта оказался теперь затруднён, и уж в этом никого, кроме себя, немецкое главное командование не могло бы винить. Кто же ещё виноват в том, что оно стремилось разобраться со всеми проблемами сразу, просто усиливая нажим, вместо того чтобы давить на каком-то выбранном направлении.

Глава 45, финальная

Финский полковник с раздражением выплюнул:

- Уроды!

Непонятно, к кому это относилось, то ли к солдатам, стоявшим навытяжку, то ли к вражеским «вредителям», которые сумели добиться серьёзного успеха. Только полтора часа назад, рано утром двадцать седьмого августа, на одной из ключевых станций, снабжавших фронт с финской стороны, сработали два взрывных устройства. Особой мощностью они не отличались, вернее, были покрупнее обычных, на пятнадцать килограммов взрывчатки примерно. Но то, как именно сработали они, стало настоящей «золотым выстрелом», выражаясь флотским языком!

Одна из бомб сдетонировала в тот самый момент, когда проезжал состав, груженый артиллерийскими боеприпасами, и под влиянием разрыва – начали детонировать и снаряды. Станцию разворотило почти полностью, поезд был необратимо уничтожен. При этом, что ещё хуже, стоявшие на параллельных путях три эшелона с подкреплениями для фронта тоже оказались попросту сметены и измолочены. Сколько было жертв, пока оставалось неясным, но – совершенно точно уже, не менее семисот, а то и тысячи, штыков, оказались выведены из строя. Вот спасибо-то скажут генералы, оказавшиеся без резерва или без необходимых даже для конкретного удара маршевых подкреплений.

Вдобавок, другая бомба взорвалась в отстойнике, где «удачно» находилось пять вагонов с горючим для моторной техники, плюс семь вагонов с продовольствием для фронта. Сейчас всё это весело горело, и пробиться туда спасатели смогли далеко не сразу, потому что основной участок катастрофы, где рвались снаряды, оставался ещё смертельно опасным. И как тут, позвольте спросить, не гневаться-то на охранников, которые прошляпили столь ужасный удар! Нет, конечно, даже после него армия Суоми оставалась не таким уж лёгким противником, но несколько сбить темп наступления такая диверсия обещала точно. А ведь на президента Рюти уже давили вовсю из райха, требуя как можно скорее продвигаться вперёд, у самих-то не очень получалось, так теплилась надежда, что удастся справиться, пустив первыми под удар финнов. О том, что следовало бы информировать союзника о назревающей угрозе, никто даже и не подумал, ещё чего, может быть, немцам им вообще военную помощь оказывать!

Об овладении Выборгом нечего было и думать, его сейчас лихорадочно укрепляли и насыщали район обороны свежими войсками. Это финское начальство знало твёрдо по итогам недавней разведки боем, так что лезть в лоб на укреплённые позиции нечего было и думать. Однако же и отступать никто не собирался, поэтому последовал приказ – встать в оборону и не двигаться более в тыл до отдельного распоряжения.

Мареку и Зосе всё это оставалось совершенно неведомо, как и то, что происходило в тылах на других участках. Их никто не оповестил, конечно, о рейде, который совершила ещё одна активированная диверсионно-разведывательная группа. Её составили из доброго десятка групп помельче, и общая численность в момент встречи составила уже более семидесяти человек. Такая сила обрушилась стремительно на один из немецких аэродромов, уютно расположившийся было в западнобелорусских землях. Авиация повадилась с него летать для поддержки войск на фронте, но… теперь уже была не судьба. Подошедшие тихо бойцы, пользуясь своей повышенной реакцией, перестреляли и перебили подразделение охраны, уничтожили и зенитчиков, после чего принялись за лётчиков и аэродромный персонал. Около десятка самолётов оказалось напрочь уничтожено, ещё один успел в последний момент даже взлететь – и скрылся, правда, с продырявленными метким винтовочным огнём крыльями, так что полёт на другую ближайшую авиабазу запомнился пилотам навсегда! В том числе и потому, что двигатель тоже был повреждён. Срочно вызванное немецкими лётчиками подкрепление запоздало: ровно за восемь минут до того как оно влетело в ворота аэродрома, там уже не было никого из атакующих. Точнее, пятеро из них всё же заплатили своими жизнями за этот успех, но тела не оставили тут, а подхватив на руки, поскорее унесли с собой. Преследование, организованное совместными силами немецкой и вспомогательной полиции, ровным счётом ничего не дало, наоборот, команда угодила в засаду, которую сделал по просьбе командования партизанский отряд. Бой оказался жестоким, и местные добровольцы понесли серьёзные потери, но самое главное – схватить «злоумышленников» не удалось.

Первого сентября Юрген Шульц встретил не в окопе отнюдь. Их полк, переброшенный на ельнинский выступ, понёс большие потери, поэтому вынужден был стремительно отступить. Так это именовалось на сухом языке штабных сводок, безгранично далёких от тех эпитетов, которыми награждают врага и все начальственные планы впридачу едкие на язык фронтовики. Сам Шульц всё ещё злился на противника, который никак не хочет признать своё поражение и продолжает больно кусаться, несмотря на то, что немцы уже основательно вломили ему. Ну что этим не сидится дома, взяли бы да и подчинились своим господам, предусмотренным самой природой… В эти размышления вплёлся вдруг какой-то звук, который доносился с востока. Шум моторов! – через несколько секунд сообразил гефрайтер. Вскоре на их полк, и без того избитый в бесплодных контратаках, подвергшийся сегодня утром ударам реактивных установок, обрушилась ещё и эскадрилья бомбардировщиков.

Пятого сентября вся эта ситуация дошла уже до ручки, вернее, до ставки верховного германского командования.

- Что вы тут мне втираете, господа генералы? Почему мы до сих пор топчемся на входе во вражескую державу, вместо того чтобы ворваться в неё и решительно уничтожить врага? Это предательство, я правильно понимаю? Вы хотите за моей спиной сторговаться с англичанами?

- Вовсе нет, мы делаем всё, что возможно. Накапливаем силы и готовимся возобновить наступление на Смоленск.

- Когда вы уже его возобновите, болваны?!

- Если всё пойдёт как мы планируем, то десятого числа начнём продвигаться вперёд.

- Планируют они. Я вам такое планирование покажу, что вы у меня вверх тормашками полетите! Что делается для борьбы с вездесущими диверсионными группами?

- Мы направили четыре дивизии на усиление тыла, в том числе на патрулирование дорог.

- Четыре дивизии? Сняли с подкреплений, идущих на фронт, тогда как там наши солдаты храбро рубятся с масонскими наймитами, расчищая для райха жизненное пространство? Да вы ещё тупее, чем я мог думать! Немедленно после совещания позовите ко мне итальянского, испанского и венгерского послов. Пора уже использовать войска союзников для прикрытия тыла. Хватит им сидеть у себя в своих странах, пусть едут туда, где могут наше общее дело защищать!

Двенадцатого сентября Шульц был отправлен со своими подчинёнными на патрулирование одной из ключевых дорог. Как сказал его непосредственный командир:

- Нас достали до печёнок уже эти гадские лазутчики. Пора им узнать всю мощь немецкого оружия. Будем плотно охранять территорию, даже если для этого понадобится много сил.

Вот так гефрайтер и оказался среди солдат группировки, охранявшей тыл. Завеса войск, где он стоял, была смешанной, предназначение её состояло в том, чтобы обеспечить подвоз новых подкреплений к полуокружённому Смоленску и снабжение его. Момент, когда в голову прилетела пуля, выпущенная – вот ирония – отправленной в рейд Вишневской, он уже никогда и не мог узнать. Но это оказалось для него счастьем, потому что выживи он и отступи, то мог бы лишиться головы уже от своих; отходящих приказали гильотинировать. В тот день на разных участках дороги охранение было атаковано диверсионными силами, на подмогу им подошли спешно поднятые партизанские отряды, а в двух местах высадили небольшие воздушные десанты. Одновременно по всей линии фронта началось продвижение вперёд, не дававшее снять оттуда ни одного, даже самого скромного, подразделения. Да, это была импровизация, но импровизация успешная в конечном итоге.

Девятнадцатого сентября сорок первого года в Вольфшанце бушевал настоящий ураган.

- Кретины! Олухи! Почему вы посмели уйти из Смоленска?

- Нашим войскам угрожало окружение. Они исчерпали всякую возможность к организованной обороне там и отошли на более подходящие для отпора рубежи. Фронт держится стойко после отхода, что подтверждает правильность принятой нами стратегии.

- Не надо тут мне легенды сочинять. Вы просто сговорились с врагом и решили продать ему райх. Я вас всех выведу на чистую воду, а на ваши места поназначаю фельдфебелей, те по крайней мере честнее и надёжнее, нежели подкупленные английским золотом твари. Почему до сих пор вы мне рассказываете какие-то легенды про перебежавшего недавно к нам доцента Корбюкова, который ухитрился притащить с собой пару дурацких малолеток? Что эти восточные недонации могут понимать в волшебных штуках? Почему вы не проверили их брехню как следует через Аненербе? Думаете, нашпигованные ложной мудростью кабинетные учёные поймут истину? Нет, те, кто до сих пор увлекаются всякой «относительной» чушью, те не могут разобраться в сути вещей! Я требую создать настоящую комиссию и проверить показания как следует, а не просто хлопать ушами! И с этим дезинформирующим заявлением врага тоже разберитесь, что там за ерунду восточные варвары сочинили!

В американском же посольстве, прочитав туманную публикацию о «новейшем достижении физиологической науки» (пока решили раскрывать лишь часть истины, а не внеземное происхождение метода) – не стали пожимать плечами. Там задумались, что нехорошо это как бы, скрывать от союзников столь важные вещи. И что неплохо было бы вытребовать взамен на налаживание полноценных поставок – доступ к столь необычной разработке, потому как для джи-ай, воюющих на Тихом океане и в Северной Африке повышенные способности не менее важны. Если же будет отказ, тогда… краник поставок несложно и прикрутить, себе же больше останется…

Громов откровенно зло смотрел на своего заместителя.

- Ну и как этого гада, Корбюкова, ваши люди проглядели? Почему у нас всё настолько плохо с безопасностью? Его же должны были отфильтровать, с этими самыми ментальными технологиями!

- Вы же знаете, что это запрещено слишком широко использовать. Вдруг в мозги влезут и вставят совсем не то, что нужно, типа.

- Вы мне тут инструкциями не прикрывайтесь! – рявкнул полковник. – Это всякий может, ссылаясь на приказ, лепить оправдашки, что мол иначе нельзя было. А вы бы лучше раньше подумали, как гибко выполнить требования и не допустить провала. Вот тогда всё куда как надёжнее вышло бы. Кстати, если немцы всерьёз разберутся, то как скоро они смогут подготовить своих «активированных» и «инициированных»?

В воздухе повисла неловкая тишина.

- Примерно месяца два—три у нас есть, прежде чем они успеют что-либо сделать в больших масштабах.

- «Прекрасно», просто расчудесно, - исподлобья глянул на него Громов. – Вот значит до зимы у нас ещё есть перевес в этих специальных технологиях, а с декабря он будет стремительно таять. Ещё и из Вашингтона и Лондона уже требуют поделиться методикой.

- Значит, дальше война пойдёт уже на равных, - твёрдым голосом проговорил заместитель начальника объекта. И у нас уже не будет столь хороших шансов переломить её. Значит, нужно именно сейчас, пока есть такая возможность, нарастить усилия.

- Легко сказать. У нас сколько всего сейчас инициированных детей? Тысячи не наберётся ещё. А активированных взрослых? На одну дивизию полного состава с артиллерийским усилением наскрести уже можно, да на танковую бригаду ещё пожалуй. И… на этом всё. Как хочешь, так и действуй, причём забрать тех же усиленных работников с тыловых позиций значит всё завалить.

- Теперь надо активнее наращивать численность тех и других.

- А то я не понимаю. Конкретные предложения, как именно наращивать и за счёт чего будут?

- Нужно об этом с Добрецовым посоветоваться.

- Час от часу не легче. Почему же вы раньше с нашим ведущим экспертом в этой области не посоветовались?

- Так он постоянно то занят, то на совещание уезжает, то ещё что.

- Чем же это он таким постоянно занят, спрашивается? Позовите-ка его теперь ко мне, пусть даст отчёт.

Профессор явился на вызов начальника так же бодро и спокойно, как всегда.

- Ну, чем порадуете?

- Мне удалось выяснить, с высокой степенью вероятности, что как инициация, так и активация не имеют долгосрочных негативных последствий для здоровья. Это значит, что можно подвергать таким процедурам людей без утомительных предварительных медкомиссий, достаточно того, если они изначально не жалуются на недуги.

- Отлично! Теперь мы можем, наконец-то, увеличить темпы подготовки, - скупо улыбнулся полковник.

- Именно! – поднял вверх палец и торжествующе просиял Добрецов. Я даже прикинул специально, что мы сможем к весне получить теперь до восьми тысяч инициированных детей и до семидесяти пяти тысяч модифицированных взрослых.

- А немцы? – начальник испытующе взглянул на него? – Каковы аналогичные перспективы у нашего врага?

- Если даже в дритте райхе начнут манипуляции прямо сейчас, не станут проводить никакие проверки и исследования дополнительные, то к марту сорок второго у них будет максимум двести – триста инициированных детей и около десяти тысяч активированных взрослых. Даже сейчас будь у них столько, этого бы уже не хватило бы для перелома ситуации в свою пользу.

- Благодарю вас, - выдохнул расслабленно Громов. – Теперь, хотя ситуация и не слишком приятная, но всё же контролируемая. Возможно, удастся сдержать прорывы врага. Диверсантов будем готовить, как и прежде, в первую очередь. Потом, согласно новому распоряжению, - полковник порылся в своём столе и достал оттуда листок бумаги, - водителей, артиллеристов и лётчиков для фронта, в тылу же приоритет предписано отдавать шахтёрам, металлургам и аграриям.

- Стало быть, полученный в прошлом месяце приказ, требовавший готовить в первую очередь медиков и строителей в тылу, утратил свою силу? – сразу же уточнил заместитель.

- Вы всё правильно понимаете. Требования изменились, потому что теперь нужно больше усиливать основные отрасли страны. Если всё пойдёт так, как я думаю, то большую роль сыграет именно металл и зерно, от них зависит наша оборона, как вы, конечно, знаете.

Двадцатого сентября в одной из школ Оренбурга было оживлённо с самого утра. Но не потому, что там собирались провести концерт или иное торжественное мероприятие. Просто поступило распоряжение – собрать желающих пройти трансформацию. Теперь из неё не делалось уже секрета, и, как нетрудно догадаться, мнения разделились: кто-то боялся, кто-то стремился поскорее пройти эту процедуру, а кто-то – пока ещё колебался, не в силах принять окончательное решение. Слухи по городу ползли самые разные, да…

А в это время далеко на западе шли тяжёлые бои по-прежнему. Да, именно так – несмотря на то, что чаша весов явственно задрожала, каждый новый шаг вперёд давался с огромным трудом по-прежнему. Немецкие войска дрались ожесточённо, на смену выбитым зольдатенам поезда и грузовики исправно привозили всё новых, и даже то, что у одной из сторон появился «козырь», не означало лёгкого пути. Война, как и прежде, оставалась насыщена потом, кровью и грязью. Но в этой безобразной на вид мешанине уже поднимались ростки нового, ранее небывалого. И в суматохе выстрелов, в дрожи земли, сотрясаемой залпами тяжёлых орудий, в жужжании станков и мерных ударах вагонных колёс слышались отзвуки чего-то неуловимого. Не менее трудно осознаваемого, чем само волшебство.

P.S. Альтернативная история без фэнтези, но с проходом между мирами - https://author.today/work/643942.