Зарисовки — Черновик.

Отель хазбин — путь к вершине.

— «Это ночь ведь так прекрасно, посмотри на всё вокруг».

— «Стаи птичек, небо красно, лунный свет, сияние звёзд».

— «Наслаждайся же моментом и запомни сей краткий миг».

— «Красоту твою запомню в этот день и в этот миг».

— «Только я тебя запомню в этот день и в этот миг»

***

Мир не совершенен, это факт, сам по себе он представляет собой ту ещё гниль внутри, медленное постоянное безостановочное разложение год за годом, век за веком. Но это то, что внутри, его не увидят, если не будут смотреть специально, его не почувствуют, да и никто и никогда не признает по-настоящему, что он гниёт, ведь намного лучше видеть то, что снаружи не гниль, а внешнюю красоту, хм, гнилой внутри, но прекрасен снаружи, это выражение подходит как никогда лучше Но факт в одном. Это медленное и незаметное гнильё внутри, в чем причина этого, все просто люди, пожалуй, я слишком рано узнал эту простую истину, меня к этому не готовили, я к этому не был готов, в отличие от тех, кто со времен разочаровывался в людях и в самом мире как таковом, я же разочаровался с самого начала своего существования, и с самого начала я понял, что мир гнилой, и люди — это первоисточник этого гнилья

Мы сами по себе необычные существа, мы имеем множество граней, мы можем быть добрыми и злыми, равнодушными и эмоциональными, невинными и виновными, и всё это может быть в одном человеке одновременно, и, пожалуй, это наш порок.

За всю жизнь мы никогда не определимся, кем мы хотим быть, мы пытаемся достичь каждую грань, каждую сферу, каждую часть всего, ведь мы не можем определиться, не можем выбрать одну роль, и это наш порок, наш главный грех.

Но и в этом наша гордость, ведь даже во всех его негативных проявлениях можно найти что-то прекрасное и удивительное, все же мы люди и вправду разные существа, у нас разные мысли, разное восприятие, понятие о жизни, и это делает каждого человека уникальным, впрочем, это не история о мире, о людях нет, скорее моя аннотация и мои мысли вслух, скорее бред моего сознания, чем что-то серьёзное Как я и говорил, все люди разные со своей гнилью внутри, что ж, я не исключение.

Наверное, я всю жизнь стремился к недостижимому идеалу, который всегда был невозможным, скорее оно как воображение, не более, настолько невозможно, насколько и увидеть что-то запредельное в человеческом понимании. Скорее, здесь проблема кроется во мне, как я думаю. Я был уничтожен с самого начала своего существования, всю свою жизнь я был болен или же сама моя душа была сломана, разбита, поломана на части, как и моя суть, было много причин, увы, у меня было нелёгкое... Детство, но я смог встать на ноги и выбиться в люди, но глядя на них, наблюдая за ними, я все больше понимал простую истину, они были разные.

Их взгляд, их улыбка, их легкое общение между собой они были... Живыми снаружи и разносторонними внутри, а я... Смотря на себя, я знал, что что-то со мной не так, я не мог выдавать ту легкую улыбку, ту простоту в разговорах, я буквально был неживым везде, я был мертв я гниль, и люди это видели, они понимали, как и я, что по сравнению с ними я другой, ненормальный, неживой, гнилой, мертвый

И тогда я начал то, что умел делать лучше всего, я учился играть, я смотрел на них, изучал, как они улыбаются, как общаются, какие эмоции, переживания, я изучал всё, но не просто смотреть, не просто наблюдал, этого мне было мало, мне нужны были все их эмоции: от радости до грусти, от страха до ужаса, до приобретения надежды до полного отчаяния, от любви до ненависти, мне нужно было увидеть каждую грань, каждую эмоцию, что они ощущали, что испытывали, что чувствовали абсолютно все. Я собирал себя по кусочкам, как пазл, и смог заклеил скотчем, я смог не отличаться от толпы, я смог казаться нормальным по их меркам живым... Однако, оглядываясь назад, я понимаю мои ошибки, мои просчеты и те недостатки, но сейчас... Сейчас не время для сожалений о прошлом. Важно сосредоточиться на настоящем и на том, что происходит здесь и сейчас.

И сейчас сидя за окном трехэтажной развалюхи, что гордо носит название «Притоном для ублюдков всех мастей», и это не метафора, не игра слов и не шутка, тут буквально вывеска на все здание раскрашена чёрными буквами и украшена всяким хламом, и это о многом говорит, но всем абсолютно плевать, главное, чтобы была хоть какая-то крыша над головой, ведь снаружи оставаться опасно как для здоровья и последнего здравомыслия.

Для этого есть множество причин, и такие, как кровавый кислотный ливень, или дай сатане, дьяволу или кого тут поминают, чтобы тебе на голову под открытым небом не свалилась какая-нибудь объект в виде булыжника или живого тела в виде снаряда, что оставляет за собой кровавые ошметки, или просто шальная, чёрт тебе его подери, магия, чудеса данного места, и всё это еще более-менее безобидное, что может упасть тебе на голову! А если сказать «что» самое опасное, то перечисление всего уйдёт по моим меркам вечность... Или же целый день, и главное, всё это может произойти не в какой-то особенный момент, нет, это даже не событие, всё это происходит, пока ты просто хочешь дойти до гребаного рынка, чтобы просто приобрести для себя приятные вещи жизни, те или иные безделушки или то, что тут зовётся, называется, но не выглядит как еда, но оно ей зовётся, или просто прогуляться, чтобы... Подышать этим зловением, дыма и горящих шин, гниющих, сожженных разных туш, якобы здесь есть выбор, но даже так.

Я что, многого прошу? Мне что, как гражданину сего «прекрасного» места, нельзя насладиться окружающей средой, ну или хотя бы посидеть на лавочке, понаблюдать за здешной флорой и фауной, что тоже имеет свои вкусы и с гастрономическим аппетитом облизывает себя и смотрит то на тебя, то на лужу крови позади тебя, также есть огромные риски, пока ты наблюдаешь за одним событием, тебе прилетает другое такое, как вероятность быть расплющенным, убитым, похищенным или же совсем в край изнасилованным или просто попасть в переплют между тем или иными бандами, и все это будет происходить пока ты прогуливаешься по городу, ну или если ты, конечно, тот еще раздолбай.

Так что да, здание с таким названием еще самое безобидное, даже милое и хотя бы честное, что может быть в этом месте Но, пожалуй, это то, что я говорил в первые недели пребывания на этом месте, где абсолютная беззаконность, анархия, где абсолютно каждый может творить всё, что ему вздумается, впрядет в голову местному по типу «Где я», и когда он поймёт, где он и что можно тут делать, точнее, что ещё тут не сделано, то он автоматически станет частью здешного коллектива, убийц, психов, ненормальных поехавших существ.

Свободу от порядка, давай анархию, хаос, разрушение... Лавок. Здание не подлежит уничтожению, за это тебя самого уничтожать все, кто был в этом здании. Если ты охуенно какой сильный и всех перебьёшь, то за тебя такого самого умного возьмутся ребята по серьёзнее, и это я говорю не о себе, но уничтожать можно, конечно, только ооочень старых, на что я распинаюсь, затягиваю эти кедли, хех, в общем, добро пожаловать в Ад, в место, чем нас пугали святые отцы в приютах, монашки и самые лучшие «воспитатели», что соблюдали каждую букву, каждую заповедь из священного теракта, что завется Библия Да-да, всё дословно, с оговоркой, когда они избивали до смерти какого-нибудь ребенка, что он умирал от истощения и полученных ран, и говорили по типу «святой отец, я согрешил», давая монету заранее.

Когда «святым» отцам, что приходили к нам, но им было плевать на бездомных нищих ничтожеств, они пришли лишь делать свое «грязное» дело и мальчиками, и девочками. И наши священнослужительницы, наши монашки, что с улыбкой наблюдали за сея действием, читая теракты той «библии», что трактовали в удобное для них концепции святости, как бы некое оправдание тому, что они делают.

Ведь им жаль это их порок, а мы, как невинные агнцы, что соблазнили их, и они не виноваты, или другое такое, как: «ведь вы создание сатаны, соблазнители», такое и многое подобных оправданий их игр. Делая все это и попутно говоря нам НАМ!!! Что прощают все грехи, ибо искупятся они, когда ты сам попросишь об искуплении, ха-ха, чёртовы твари, лицемерные ублюдки, ха-ха-ха Но это было интересное время, и мне еще интереснее, они были тут, попали сюда, видимо, я не узнаю, а был бы рад повторно услышать уже их искупление, когда я одного за другим отправлял в объятия их бога, но в одном они были правы, хоть и частично я попал в ад, но...

Я не горю адским пламенем, хех, здешний народ этим не страдает, ну почти здесь есть буквально огненные существа, но им нормально, и всё им по кайфу. Так вот, по поводу же здешних — это натуральный антропоморфный зоопарк всех мастей: волки, овцы, змеи, пауки, тараканы, рыбы, козы с голым черепом и двумя точками, или же просто скелета на пол тела, в виде людей — это категория раз. Тонкие длинные, краснокожие, синие, зеленые, большие с маленькими рогами, хвостами и те, кто напоминают людей только с дополнениями — это категория два.

И совсем сюрреализм — тонкие существа как палки с головой в виде сердечка, часов, ведро и шестерёнок, что имеет глаза и рот, бумажные картонные лица и ходячее пугало и так далее, хе-хе — и все абсолютно все они самые обычные... Обитатели данного места, вот такой вот зоопарк. Само это место, этот ад, все эти существа, в этом месте у всех отказали тормоза и здравый смысл упал до минимума, ведь здесь, как бы ты ни тужился, в какую бы заведомо смертельную опасность ты ни попал, ты не умрёшь, в аду нельзя умереть, это факт, но... Это не значит, что не будет последствие после каждой смерти.

Ты затухаешь, ты слабеешь, и в итоге ты станешь частью здешного «декора», поэтому все же желательно сохранить себя в живых по большей части, простая и понятная тема, но в этом месте очень трудно поддерживать это часть как выжить, ведь практически ни у кого нет никаких моральных принципов, ведь все... Почти, но практически все тут моральные уроды.

Хочешь убей, хочешь ебись или хочешь, чтобы тебя ебали абсолютно все, здесь нет человеческих рамок, здесь никто не притворяется, здесь те, кто они есть, кем были при жизни внутри и кем стали после смерти уже тут... Но какая мне вообще разница, обсуждать, думать о их личности, их судьбах и как они тут вообще существуют. Именно никакой, я просто думаю, сидя за окном и смотря на них свысока, на этих... Существ, что не могут соблюсти хотя бы толику человечности, но не все такие, здесь как и на земле есть ничтожные низшие существа, средние с достатком и элита самый сок.

Я наблюдаю только самых ничтожных существ, что застряли в этом месте в этой помойке и не способны подняться выше собственного уровня, влача жалкое существование, и готовы продаться первому встречному, за приобретаемую лекарства «счастья», так что я и сужу пока что по ним. Что же до меня? Хех, я не перечисляю себя как к категории этих ничтожеств, нет, нет, я перечислю себя хотя бы на достаточный уровень, чтобы хоть прямо сейчас покинуть это место и перебраться в среднюю категорию, так я думаю.

Но увы, для меня здесь присутствует несколько сдерживающих факторов и незаконченные дела. Но как я здесь оказался в Аду, хооо, это долгая история, достойна целой эпопеи... Которую я пока не затрону, а начну с конца, плюс начало моего существования здесь Я ведь всю свою сознательную жизнь играл роль, я в душе актер, я, наверное, стал самым большим поклонником этого искусства и посвятил ее же всю свою жизнь, искусства, театры, роли и маски — всё это моя страсть, как и импровизация и адаптация под те или иные событие, бытие актера, своего персонажа, это искусство, это драма, ажиотаж, ха-ха, это были славные деньки. Так вот, здесь я уже на протяжении трех месяцев.

Я ощущал падения вдребезги и разбивание всего. Я мертв, я жив, этот вопрос задавал каждый. Когда я умер, то не было света, не было ангелов, не было чертей, не было демонов, была только тьма и пылающая огнива, что пожирало все нутро, все, что покрывало ее, сжигая плоть и кости, вытаскивая саму душу, всю гниль наружу и покрывая её же саму душу намертво навечно. Ты падал и падал, и ты упал, ты жив, ты снова родился, но настоящим тем, кем ты стал в жизни и кем переродился после смерти За это время здесь я адаптировался, я понял здешние правила, как выжить и как получить ту или иную силу, пользоваться своими собственными.

За три месяца я получил начальную стадию развития, я обустроился, хотя бы малость закрепился. Я получил... Малую репутацию среди этого отребья, ничтожества, хех, я этим не горжусь, но не более, но мне этого хватает... Пока, по сравнению с этими ничтожеством, я удачно смог взять хотя бы малую толику силы и здешной власти, но по сравнению с другими, что находились здесь уже не одно десятилетие, я как ребёнок, что дали в руки нож и не знает, как им пользоваться, как применять.

По сравнению с другими я на их фоне то самое ничтожество, как и те, кто слабее меня, закон силы. За три месяца я понял одно: здесь нет морали, нет справедливости, есть закон, и самый главный из них — кто сильнее, тот и прав, простая и понятная логика этого места и самое отвратительное правило И сейчас я сижу за окном трёхэтажного здания и смотрю на здешний народ и город вдалеке.

Я вижу, как кого-то убивают и измываются над телом толпой, жалкие ничтожества, чей удел — умереть от таких же, кого-то заманили, хех, новичок, что не понял, что нельзя заходить в тёмный переулок. Я вижу как падальщики едят гниющие туши, кому не повезло нарваться на демона сильнее... Нет, нет, не демона тут нет, демонов здесь только люди... Грешники, так называемые существа. Всё, что тут происходит, происходило и будет происходить, это дело рук только грешников. Тут нет котлов, тут нет демонов с вилами, что будет пытать твою душу, нет, нет здесь только сами грешники, что были людьми, а значит, ничтожество. «Тук-тук».

Мысли стёрлись, взгляд направился в сторону двери, секунда и улыбка, натянулся, сделав «лицо» более естественным ну насколько это возможно. — Девид, Девид, Девид — говорю я, открывая дверь. — Наконец-то вернулся обратно в нашу тухлую помойку, но всё же это можно считать неким очагом, не так ли, да? — «Ргх». Я Демиан Маркус, хватит строить игру одного актёра и пусти меня наконец. — Сказав это, я, конечно же, его пропустил, уйдя обратно к окну, наблюдая за здешними событиями, пока Девид, сев за стол, читал газету с заголовком «Битва Оверлордов за очередную путану.

А теперь к главным новостям», попутно закуривая сигары здешнего производства Пожалуй, рассказывая свою короткую биографию пребывания в аду, я упустил кучу деталей, и Девид — один из них. При жизни он был законником, не совсем обычным, но всё же органом правопорядка. Хех, и как же такой, как он, попал в ад, ведь он был самым лучшим в своем деле: не брал взяток, ходил в церковь, помогал нищим, ловил преступников, да прям пример той или иной справедливости и вера в букву закона, и в отличие от этих ничтожеств Девид сохранил некоторые свои принципы, измененные по стать этому месту, но принцип некой «искажённой» справедливости для тех, кто не может себя защитить.

Может показаться, что тут какая-то ошибка... Но если не знать подоплёку, пожалуй, главное то... Что он работал вместе со мной... И он убил меня, успев всадить пять пуль в тело, попутно я смог его зарезать, но его напарник прибыл в последний момент, уже всадив мне шестую пулю в голову, и так мы оба попали в ад, а дальше мое постоянное насмехательство над ним и наше сотрудничество на «добровольной» основе, конечно.. Сам Девид почти в два метра с звериными чертами, хоть и похож на человека, его половина лица неестественно вытянута, имеют пару острых краёв в разные стороны — именно в то место, куда я вонзил свой нож, превращая его в кровавую кашу

В тишине в одной комнате, точнее, какой-то шум и гам, какие-то крики, но для меня это тухлый звук, я жду и жду.

Прошла минута молчания, я жду, прошло две минуты, терпение на исходе, и на третьей минуте и двадцать третьей секунды я заговорил: — Скажи, Девид, ты нашел нашего должника? Его место пребывания, с кем он, когда в последний раз был с кем-то и что он вообще делает, а?... Встаю, резко подхожу, положив руки на стол. — Какого дьявола я должен вообще тебя расспрашивать, Девид? Ты сам. — Тыкаю в него пальцем, ноль реакции, хотя нет, он прикуривает, запуская дым. — сам Должен мне обо всем говорить, это так сложно, Девид, может, я тебя чем-то ограничил, а? Может, тебе что-то не хватило, а может у тебя начался бунтарский период, Девид а? Сколько тебе лет, двадцать, тридцать? Да мне плевать на твои проблемы, Девид! Скажи мне информацию ЖИВО!!! — Хм. — Он выдохнул, затушил сигарету о столешницу и все-таки решил подать голос, чертов ублюдок.

— Я Демиан Маркус, и ни к чему такие сложности, я знаю, где он, с кем, да даже когда в последний раз применял дурь, если ты хочешь, мы можем отправиться сейчас и забрать этот ничтожный долг но все же посуди сам то дело обернулось нам выгодой. — А я смотрел и думал, может, у него есть какие-то особые предпочтения... Или же он получает удовольствие от растягивания слов, и, видимо, кое-что поняв, он все же перешёл к сути.

— Буду честен, вряд ли у него что-то осталось, так что продать его натуру какому-нибудь извращенцу и дело с концом, но... Это морока, Маркус, его долг ничтожен, и из-за этого тратить силы — так себе занятие, так что мой совет — просто забить и сосредоточиться на реальном деле.

Пожалуй, можно отмотать немного назад, за эти три месяца мы с Девидом смогли, скажем так, стать на некую верхушку в этом районе низших ничтожеств, и мы открыли свою маленькую контору, суть просто: мы предоставляем услуги, охрана, пожалуйста, нужно будет помочь в том или ином деле еще как, или же просто скрыться от глаз весь ваш каприз за ваши кровные, но и частичку вашей «сути» прошу, у нас есть все же некие связи с более-менее серьёзными партнёрами, и мы, конечно, делим прибыль, и наши услуги сами по себе не из дешёвых, вообще все эти махинации, все это идея была именно что Девида, и я, как его... «Напарник», конечно, поддержал его начинания, это дало нам обоим хоть какую-то репутацию среди местных, так что за этот ничтожный месяц мы смогли сделать себе имя, но вот только...

— Девид, — говорю я с напускным спокойным голосом, — ты слышишь себя? Может, у тебя атрофировались последние кусочки твоего мозга? Может быть, я не уверен, но, Девид, просто... Ты слышишь себя... Забить, ты идиот? Ты тупица? Мы выполнили всю грязную работу... Ты выполнил всю эту грязную работу, и выгода да была, но знаешь... Это ничего не значит, не имеет значения, а имеет именно то, что он не то что не заплатил, а сбежал, видимо, послав нас. НАС! Девид здесь такое не прощают и тем более не «забивают». — Говоря всё это, атмосфера в этой комнате становилась всё удушающей, и даже Девид сглотнул, наверное, поняв весь этот недостаток своего суждения Когда он попал сюда и когда я нашел его, у меня было два варианта: бессмысленная месть и убивать его снова и снова, либо снова сотрудничать, но уже на моих условиях.

И я не жалею о выбранном решении, он избавил меня от постоянного взаимодействия с здешними, он всё организовал, ибо у него есть опыт, но меня уже всё это начинало раздражать, но я терпел, и, видимо, мы были слишком мягки к здешним, что они уверовали в то, что кинуть нас, меня обойдётся им без последствий. Пока один, но будут и другие, и это знак, что пора прикрывать контуру и завершить все договорённости с нашими коллегами в радикальной форме.

Что до Девида, в начале своей карьеры он был тем еще тюфяком, но со временем стал элитой из элит, и лишь я ему помог добиться той вершины. Он работал со мной, прикрывая мои «похождения», и я в долгу не остался, помогая ему в раскрытии тех или иных преступлений тех ничтожеств, что решили играть не по правилам. Я актер, мне всегда нужна сцена, ажиотаж, я даю представление, я показываю игру, мой мир — это театр, а зрители — мои жертвы.

Я вывожу понравившиеся мне зрителя, я дарю ему незабываемые моменты, ощущения, я показываю ему игру, которые они никогда бы не увидели, я дарю им новые ощущения, новые чувства, человеческой грани, которые они не смогут сделать. Итог: делаю всё быстро, без боли, без уродства, всё на «добровольной» основе Но когда я вижу вместо красивой отрепетированной сцены эти уродства, что делали эти люди, самые ничтожные, самые гнилые в человеческом обществе, ведь они живые, они целые, и они делают это себе подобных, а значит, они сгнили, это ха-ха-ха, меня это выворачивает, а здесь подобного гнилья, подобных событий полным полно.

Первые дни мне было невыносимо трудно, мое чувство, моя игра, все мои приобретённые грани были растоптаны, всё поломано, всё уничтожено, но я смог выкарабкаться, я смог заново собрать то немногое, что осталось от меня, получить хотя бы малую часть того, что я знал, но, смотря на окно и видя эту гниль, раз за разом постоянно меня очень сильно бесит, ненавижу эту убогость, этот мусор, это уродства, эту гниль Моя итоговая цель здесь — забраться на вершину, я устрою им всем тут спектакль жизни, я покажу им всем игру, они увидят то искусство, тот ажиотаж, даже ценой их душ, но это мечта, она практически несбыточная и такая недоступная, и я должен не думать об этом, она есть в глубине моего сознания, моей души она есть, и даже если на это уйдёт вечность, я осуществлю свою мечту, а пока цель более приземлённые.

И здесь и сейчас я не позволю, чтобы какое-то ничтожество, что послали все договорённости, просто ушло. Нет, нет, оно будет страдать, оно не умрет, я не позволю, оно недостойно умереть от моих рук, только страдать, и Девид об этом позаботится, не так ли, Девид? Да, не так ли? Удушающая атмосфера спала, прибрал некую лёгкость, я сел напротив, натянув улыбку, сделав спокойный взгляд и положительными намерениями.

Тот, кто увидит меня первый раз, не заметил бы таких изменений из-за моего специфического облика, но Девид был со мной на протяжении долгого времени, так что он смог их заметить. Добрым голосом и намерениями я продолжил разговоры: — А теперь давай еще раз по порядку и по пунктам, ты мне всё расскажешь, и мы вдвоем отправимся в гости забирать долги, не правда ли, Девид? Вздохнув некоторое время, посмотрев на меня: «Хорошо, Маркус, но придётся пролить пару литров крови...» — Девид, — я резко перебиваю, он замолкает, умно ничего не скажешь.

— Всё по порядку и в подробностях Категория четыре — те, кто имеют уже гуманоидную форму, нормальную красивую одежду, две руки и две ноги, красивую живую маску, что заменяет им лицо, видя их улыбку и пустой взгляд, и когда подобный сеньор обитает тут и смотрит на всех как на говно, то валите нахер, ведь это парень явно на пару категорий выше здешних ничтожеств, несмотря на его безобидный вид.

Здесь нет безобидных, невинных и добрых взглядов, ведь это ад, если вы уже забыли, и если ты подался на его чарующий взгляд, то поздравляю, ты стал либо его подпиткой, либо рабом, новичок Хренов.—

***

«Я влюбился, ты влюбилась, сердце нитью обхватилась».

— «Только я влюблён в тебя, ты же любишь не меня».

— «Я запомню навсегда весь твой образ с недостаткам».

— «Ты посмотришь на меня и забудешь навсегда».

— «Я приду, и мы с танцуем будем вместе навсегда».

— «Все забудут про тебя, не забуду только я»

***

Мысленно я всегда понимаю проблемы людей, у каждого могут быть свои причины для того или иного действия, всегда нужно смотреть с нескольких точек зрения. Это я буду помнить, я всегда буду проявлять некую ту или иную версию почему они так поступают, понимание той или иной ситуации. У каждого могут быть проблемы разного рода, я понимаю и принимаю, но знать о проблемах одно и понимать, в какой ситуации можно находиться, это понятно.

Но я никак не могу взять в только одну вещь, простую и понятную для многих ситуаций. Тебе помогли, тебе поверили, поняли ситуацию, и взамен тебе дали неделю, жалкую неделю, расплатиться, и это не какая баснословная сумма, нет, нет, они ниже, чем очередная дурь, под которую был этот чудик, ему помогли, так будто все же добр расплатиться за проявленную услугу, а что в итоге?...

Он просто испарился, сбежал, и ни слуху ни духу, может, его кокнули, может, он попал в непридуманную ситуацию? Это бы работало в мире живых, но тут... В аду... Откровенно проигнорировать тех, кто явно опаснее, я не понимаю — «Тук-тук» — это классика, Девид, она никогда не устареет. — Здешний народ, видя эту картину, уходили с глаз долой, только завидев нас. — «Тук-тук» — как думаешь, сколько раз мне ещё нужно это сделать, чтобы он хотя бы ответил, а? — Кто-то проявлял интерес и задерживался, чтобы посмотреть на шоу, но сразу же испарился, стоило уже Девиду лишь взглянуть на них. — «Тук-тук» — Оу, я, кажется, слышу там шум и гам, а Девид — да, у него есть друзьяшки, ты говорил, что мы ничего дельного не получим, а оказывается, что вот оно как, да, , что ж, давай еще раз и...»

— «Ргх» Отойди! — сказал Девид, на что я сделал пару шагов в сторону, и он с пинком вышиб дверь. — Вали урода. — Башкуй его. — Стреляй по башке. — Кончаем его!!! Каждый... Грешник был человек, это да, но попав в это место и приобретя свою форму, мы также приобретаем и некую силу, магию, сверхъестественные способности, чудо, называйте это как хотите. Сила иногда, и здесь она есть в каждом, точнее, как я заметил на своем примере, не каждый может творить магию, нет, не каждому даётся легко то, что я способен с лёгкостью применять некоторые фокусы, то другие, чтобы применить те же, нужно уже постараться. Думаю, в этом роль играет наш образ жизни, при жизни нужно обладать чем-то особенным. В ад попадают люди разных сортов, и, видимо, от того, каким ты был при жизни, сколько тех или иных грехов ты совершил, и зависит, каким ты будешь тут и какими способностями ты будешь обладать и как легко можно будет их использовать

Мне в этом плане... Повезло, я имею базовый уровень и даже некоторое подсознательное понимание, как применять свои силы, думаю, благодаря этому я не стал жертвой здешних, ведь я был нелёгкой добычей, и тогда я понял: всё же не все здесь такие, как я, они были простыми людьми при жизни, влача жалкое существование, а в аду это не изменилось, да и они сами не хотели что-то менять, продолжая уже тут свое бессмысленное существование, жалкие, ни на что не способные ничтожества, что могут только пресмыкаться перед сильными.

Но эти типы, видимо, ошибочно думали, что мы слабы, что делает их уже просто глупцами. Стоя снаружи, отсчитывая каждую секунду, пока звук стрельбы не прекратился, пока их крик не превратился в вопль, потом хрип и тишина. Заходя внутрь, вижу погром и три трупа, и нашего должника, что забился в угол, и самого Девида, весь в крови и ранами от пуль, пару ножевых, что регенерировали. Хех, такими простыми средствами его не взять, другой уровень в отличие от них, в отличие от меня, впрочем. — Девид, будь добр, осмотри тут всё, проведи обыск, найти заначку, обыщи трупы, будь добр, а я проведу беседу. — сказал я, наступая на останки и лужи крови попутно, ставя стол и два стула... На один сел я

. — Прошу, присаживайся, — говорю я должнику, на что Девид, взяв его за шкирку, усадил напротив меня и... Нет, не встал рядом, а делал обход, обыскивал трупы, искал заначку, пока я смотрел на этого должника, к которому накопилось куча вопросов — Начнём с начало и так ты... — Иди на хуй, ублюдок конченый, сдохни, тварь, ты знаешь, кто я, на кого работаю ты. — «Слова не нужны, коли я читаю приговор, как и язык его был лишним». Схватившись за лицо, выплёвывая кровь и смотря на свой язык по середине стола, хотевший встать, но не смог, встав сзади достаю ножи и насаживая его руки к столу, резко дёрнув тело, лезвие прошлось вдоль рук, оставляя культяпки. Откинув его к стене, поставив стул и сев напротив, продолжая уже односторонний разговор, пока он выплёвывал очередную кровь. — Итак, клиент номер четыре, две недели назад наш многоуважаемый сотрудник был привлечён вами как телохранитель на один день для совершения сделки между вами и... — шум и грохот со стороны, где был Девид, лишь секундная тишина, что сразу возобновилась. — С вашим подрядчиком ваша сделка провалилась, это раз.

Вы сбежали, бросив нашего многоуважаемого сотрудника, это два. Он разобрался с этим конфузом . Не скажу, что мы вышли без выгоды, не буду врать, мы заключили «кхм», выгодный контракт, но остается незаконченное дело, вы наняли и подписали договор на аренду сотрудника, и в течение дня вы не заплатили за указанные услуги, что были четко написано в договоре выше. Для справедливости мы дали вам неделю на явку, всё на добровольной основе, но увы, вы всё проигнорировали, ни весточки, ни средства, как и вы сами пропали с поля зрения.

Клинок без повелителя

Глава создано с помощью нейросети

Долина Дзёбу горела.

Там, внизу, где серая пыль смешивалась с дымом, люди убивали друг друга. Отряды ниндзя — быстрые, как тени на воде — просачивались между скал. Самураи Ашидо встречали их стальными стенами щитов и копий. Крики, лязг, хрипы — всё это сливалось в один монотонный гул, знакомый до отвращения.

Тёмный Самурай стоял на выступе скалы, нависающей над полем. Его руки, сжатые в кулаки, были чёрными от запёкшейся крови. Чужой крови. Её запах — солёный, терпкий — застревал в прорезях шлема.

В голове пульсировало слово. Оно не было голосом, не было мыслью. Оно просто было — вбитое в кости, впечатанное в каждое волокно того, чем он стал.

«Повинуйся»

Тело дёрнулось. Шаг вперёд. Нога соскользнула по осыпающемуся камню. Он остановил себя, вцепившись пальцами в край уступа. Коготь — его собственный, закованный в латную пластину — оставил борозду на граните.

Внизу ниндзя прорвали строй. Один из них — в синем, с разорванным рукавом — вскинул копьё, целя в спину самураю, который замахнулся мечом. Удар пришёлся в щель между доспехами. Самурай покачнулся, упал на колено.

Тёмный Самурай смотрел.

Гул в голове стал громче.

«Повинуйся. Вмешайся. Убей.»

Руки дрожали. Не от страха — он не знал страха. От напряжения. От того, что внутри что-то сжималось, пытаясь вытолкнуть команду наружу, превратить её в действие. Он уже сделал шаг, когда почувствовал это.

Лёгкое, почти невесомое — щебетание. Птица. Где-то далеко, за краем долины, в лесу, который ещё не тронул огонь, запела какая-то птаха.

Звук пронзил гул, как игла пронзает ткань.

Тёмный Самурай замер. На мгновение — на одно короткое, хрупкое мгновение — слово в голове затихло. Вместо него пришло другое: зыбкое, как марево над костром, — образ белых перьев, ветра под крылом, простора, где нет ни команд, ни крови.

Головная боль вспыхнула за глазницами шлема. Острая, колючая. Он стиснул челюсти, и образ рассыпался.

Гул вернулся.

«Повинуйся.»

Он посмотрел на свои руки. Кровь на них уже подсыхала, стягивая кожу под перчатками. Он не помнил, когда в последний раз держал что-то живое — не оружие, не горло врага. Он помнил только приказы. Тысячи приказов. Бесконечную череду ударов, шагов, убийств.

Внизу строй самураев перестроился. Ниндзя отступали к оврагу, оставляя на поле тела. Победа или поражение — это было неважно. Важно было то, что через несколько минут битва закончится, и он, Тёмный Самурай, должен будет спуститься туда и добить раненых.

Потому что так велит приказ.

Потому что он — оружие.

Потому что он не помнит своего имени.

Гул стал ритмичным. Сердцебиением стали, пульсом бездушной машины. Повинуйся. Повинуйся. Повинуйся. Ноги двинулись сами. Он пошёл вниз по склону, и камни сыпались из-под его сабатонов, и ветер доносил запах гари, и птица замолчала.

Он вышел на поле, ступая по трупам. Один из раненых ниндзя — мальчишка, лет шестнадцати, с переломанной рукой — поднял на него глаза. В них был не страх. В них было недоумение.

"Ты... кто?" — прохрипел мальчишка.

Тёмный Самурай остановился. Гул заполнил голову до краёв, вытесняя всё. Он смотрел на парня, и в его собственной груди, там, где когда-то билось сердце птицы, было пусто.

Клинок вышел из ножен сам. Мальчишка дёрнулся, пытаясь встать, но не успел.

Удар. Хруст. Тишина.

Кровь брызнула на шлем, на плечи, на руки. Тёплая. Липкая.

Тёмный Самурай выпрямился. Он смотрел на то, что сделал, и не чувствовал ничего, кроме тягучего, привычного гула.

«Повинуйся.»

Где-то далеко, над лесом, взлетела стая ворон. Они кружили, чёрные на сером небе, и их крики были похожи на эхо древней песни, которую он забыл.

Он не смотрел на тело.

Ноги уже несли его дальше, к следующему, к тому, кто ещё дышал. Самурай Ашидо в зелёных доспехах лежал на спине, придавленный обрушившимся щитом. Грудь вздымалась редко, со всхлипом. Кровь сочилась из-под шлема, затекла в прорезь для глаз.

Тёмный Самурай подошёл. Клинок блеснул в сером свете.

«Повинуйся.»

Удар. Хруст. Тишина.

Доспехи звякнули, когда тело обмякло окончательно.

Он двинулся дальше. Слева, у перевёрнутой повозки, кто-то застонал. Ниндзя. Женщина. Ей отрубили кисть — культя была перемотана грязной тряпкой, но кровь уже пропитала ткань насквозь. Она увидела его, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, не мольба. Узнавание.

"Ты... из его отродья..." — голос сорвался в хриплый кашель.

Тёмный Самурай остановился. Слово застряло в голове, зацепившись за гул.

Отродье.

Клинок дрогнул в руке. Он сжал рукоять сильнее, до скрипа кожи перчатки.

«Повинуйся.»

Она не закрыла глаза. Смотрела прямо на него, когда лезвие вошло ей в горло. Тёплая кровь брызнула на нагрудник, закапала с налокотника. Кап. Кап. Кап.

В поле пахло железом и горелой плотью. Ветер шевелил полы порванных знамён. Где-то надсадно кричала ворона.

Тёмный Самурай шёл от тела к телу. Механически. Точно. Каждый удар, каждое движение — отточенное, лишённое лишнего. Он не считал. Он не запоминал. Он просто делал то, что был создан делать.

У края оврага, где трава была вытоптана и смешана с грязью, лежал лучник. Стрела торчала из его собственного плеча — рикошет, нелепая случайность. Он пытался ползти, оставляя за собой тёмный след.

Самурай настиг его в три шага.

"Постой..." — лучник выставил здоровую руку, ладонью вперёд. Голос сиплый, с присвистом. — "Я сдаюсь. Я... я знаю, где схрон. Золото. Скажу, отпустишь..."

«Повинуйся.»

Клинок описал дугу.

Лучник дёрнулся, захрипел, затих.

Тёмный Самурай перешагнул через тело. Подошва сабатона увязла в чём-то мягком. Он не посмотрел вниз.

Их осталось трое. Двое ниндзя, прижатых спиной к скале, и один самурай из отряда Ашидо, сидящий на земле, прислонившись спиной к трупу лошади. Лицо самурая было белым, как бумага. Он держался за живот, и сквозь пальцы сочилась тёмная кровь.

Ниндзя увидели Тёмного Самурая и переглянулись. Они поняли. Оружие не ведёт переговоров.

Один из них, с рассечённой бровью, сплюнул на землю. "Давай, тварь Ашидо. Легче, чем сдохнуть от гнилой воды".

Тёмный Самурай шагнул вперёд.

Бой был коротким. Ниндзя были ранены, их движения замедленны, прерывисты. Первый кинулся на него с танто — Самурай ушёл в сторону, рубанул наискось, отключил. Второй попытался метнуть сюрикен, но рука дрогнула — лезвие ушло в сторону, звякнув о скалу.

Удар. Готов.

Остался самурай.

Тот поднял голову, когда Тёмный Самурай приблизился. Глаза — мутные, теряющие фокус — с трудом сфокусировались на чёрном шлеме с рогами.

"Ты..." — самурай кашлянул, и на губах выступила кровавая пена. — "Ты тоже... Его творение..."

Тёмный Самурай молчал. Клинок был опущен, остриё чертило линию в грязи.

"Я... помню... как меня звали..." — самурай говорил с трудом, выталкивая слова сквозь боль. — "До того... как он... Тору... Меня звали Тору

Гул в голове дёрнулся. Сбился с ритма.

«Повинуйся.»

"Ты... помнишь?" — самурай — Тору — смотрел на него, и в его взгляде было что-то, от чего внутри, там, где не должно было быть ничего, заныло. — "Ты помнишь, кем ты был?"

И в этот момент — резко, как удар молнии — голову пронзила боль.

Не та, тупая, что пульсировала за глазницами. Другая. Острая. Чужая.

Перед внутренним взором мелькнул образ: белое оперение, чистое, без единого пятнышка. Распахнутые крылья, рассекающие воздух. Ветер, несущий запах дождя и цветущих вишен. Высота. Небо. Свобода.

Крылья.

Тёмный Самурай покачнулся. Клинок выпал из ослабевших пальцев, вонзившись в землю у ног.

Образ рассыпался, как пепел на ветру. На его место вернулся гул — тяжёлый, давящий, неумолимый.

«Повинуйся.»

Тору смотрел на него. Из уголка его рта текла кровавая слюна. Он улыбнулся — криво, страшно, сквозь боль. "Значит... помнишь..." — выдохнул он.

Тёмный Самурай наклонился, поднял клинок. Руки дрожали. Он стиснул рукоять до хруста в костяшках.

«Повинуйся.»

Удар был быстрым. Чистым.

Тору замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись пустотой.

Тёмный Самурай стоял над телом, тяжело дыша. В ушах шумело. Гул нарастал и опадал, как прибой. Птица — белая, чужая, непрошеная — мелькнула в сознании ещё раз, но он отбросил её усилием воли.

Я — оружие.

Вокруг — трупы. Десятки. Он перебил их всех. До единого.

Приказ выполнен.

Но в груди, там, где не должно было быть ничего, всё ещё ныло — глухо, неотвязно, как напоминание о том, чему не следовало помнить.

Ветер донёс запах гари и далёкий, едва слышный крик ворона.

Тёмный Самурай повернулся и пошёл прочь с поля, оставляя за спиной мёртвых, дым и тишину.

***

Ночь пришла быстро, как удар ножа.

Тёмный Самурай шёл через поле, где трупы уже начинали коченеть. Ветер стих. Дым поднимался ровными столбами, размывая звёзды. Тишина давила на уши — только хруст гравия под сабатонами и редкое карканье воронья где-то за оврагом.

Гул в голове затих. Смолк. И это было хуже, чем приказ.

Где следующая цель?

Он остановился. Рука сама легла на рукоять клинка, но пальцы не сжали её. Просто лежали. Металл перчатки холодный, гладкий, чужой.

Тишина не отвечала.

Он поднял голову. Впереди, за гребнем холма, зажглись огни. Много. Ровные, не мерцающие — костры магического происхождения. Они двигались по дуге, приближаясь.

Тёмный Самурай замер. Тело само напряглось, готовое к бою — колени чуть согнуты, вес смещён на переднюю стопу, правая рука уже тянет клинок из ножен на полпальца.

Из-за гребня показались силуэты.

Пять. Нет, семь. Чёрные доспехи, рогатые шлемы, алые накидки — точно такие же, как на нём. Они двигались строем, слаженно, без слов. Сабатоны ступали в один ритм. Железный шаг, от которого земля дрожала мелкой вибрацией.

Тёмные самураи Ашидо.

Он не шевелился. Сердце — если у него было сердце — пропустило удар.

Свои.

Первый из группы остановился в десяти шагах. Остальные замерли за его спиной, как статуи. На мгновение воцарилась полная, абсолютная неподвижность — семеро против одного, и никто не дышит.

Затем передний поднял руку. В ночном воздухе вспыхнул символ — кудзи-иероглиф, сплетённый из серебристого света. Он повис в пустоте, вращаясь, сканируя пространство.

Тёмный Самурай почувствовал, как невидимая волна прошла сквозь него. От макушки шлема до пяток. Щупальце магии прощупывало кости, доспехи, саму тьму, что пульсировала в груди.

Дефекты.

Слово всплыло в сознании само. Чужое. Холодное.

Он ждал.

Серебристый символ мигнул, погас. Передний самурай опустил руку. Никакого жеста, никакого сигнала — он просто повернулся и пошёл дальше, вдоль гребня. Остальные последовали за ним, как тени, не ускоряя шага, не оглядываясь.

Они прошли мимо.

Приняли за своего.

Тёмный Самурай стоял неподвижно, пока звук их шагов не стих вдали. Только тогда он позволил себе выдохнуть — короткий, рваный, без пара в холодном воздухе.

Легион.

Он видел их движения. Ни единого лишнего жеста. Ни взгляда в сторону. Они не смотрели на трупы. Не обходили тела. Просто перешагивали — механически, равнодушно, как дождь перешагивает камни.

Душ нет.

Только оболочки. Только оружие, ждущее приказа.

Такие же, как он.

Но почему-то, глядя им вслед, он почувствовал разницу. Не мыслью — скорее тем нытьём, что свернулось под рёбрами. Они шли ровно, не сворачивая. Он остановился. Они не смотрели на мёртвых. Он смотрел. Они не слышали птичьего крика. А он —

Гул вернулся. Тихий, вибрирующий, на самой границе восприятия.

Повинуйся.

Тёмный Самурай сжал кулак. Когти перчатки впились в ладонь — он почувствовал это как давление, не как боль. Боль осталась где-то в затылке, пульсирующая, живая.

Он повернулся и пошёл в противоположную сторону. Прочь от огней. Прочь от легиона. Туда, где ветер снова начинал шевелить листву и где, если прислушаться, можно было различить далёкий, почти забытый звук — шёпот ночной птицы.

Он не обернулся.

Ветер вернулся.

Он пришёл с запада, лёгкий, прохладный, несущий запах мокрой земли и прелой листвы. Тёмный Самурай стоял неподвижно, позволяя ему остывать на металле доспехов. Шлем глушил звуки, но не до конца — сквозь прорези просачивался шелест травы, далёкий стрекот цикад, собственное дыхание.

Он ждал.

Секунды складывались в минуты. Никто не говорил с ним. Гул в затылке не возвращался.

Где приказ?

Тишина не отвечала.

Он повернул голову влево. Потом вправо. Поле пусто. Трупы лежали там, где он их оставил, — неестественные позы, тёмные лужи, блеск стали в лунном свете. Никто не подходил. Никто не требовал. Никто не указывал, куда идти.

Он поднял руку перед собой. Перчатка — чёрная, с когтями, в царапинах от старых боёв — замерла на уровне глаз. Он сжал пальцы в кулак. Разжал. Снова сжал.

Движение было его собственным.

Не отражение чужой воли. Не исполнение выученного жеста. Просто он — сделал — это.

Мысль пришла холодная, отчётливая, как треснувшее стекло:

Я не слышу его.

Он опустил руку. В груди, там, где пульсировала тьма, билось что-то ещё. Слабое. Неуверенное.

Шаг вперёд. Гравий хрустнул под сабатоном — звук показался оглушительным в мёртвой тишине. Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Тело двигалось, но без той механической плавности, с которой ходил легион. Он чувствовал вес каждого шага. Слышал лязг собственных доспехов — металл тёрся о металл, ремни поскрипывали, подвески на шлеме позвякивали в такт движению.

Он остановился, прислушиваясь к этому звуку.

Лязг. Скрежет. Дребезжание.

Мои доспехи.

В голове мелькнул образ — белое оперение, ветер под крыльями, высота, от которой захватывало дух. Чужой образ. Обрывок. Осколок.

Он зажмурился — насколько позволяла маска. Боль вспыхнула в висках и погасла, оставив после себя саднящую пустоту.

Ветер качнул ветку ближайшего дерева. Листья зашелестели — сухо, успокаивающе. Где-то вдали, за оврагом, запела ночная птица. Короткая трель, потом пауза, потом снова.

Тёмный Самурай стоял и слушал.

Сначала он просто ждал, когда пение закончится. Когда тишина снова станет абсолютной. Когда гул — если он вернётся — заглушит всё живое.

Но птица не замолкала.

Она пела, и вместе с ней пела ночь: стрекотали цикады, шуршала листва, где-то треснула ветка под лапой зверька. Мир звучал. Жил. Дышал — без приказов, без команды, без ритуального шага легиона.

Он поднял голову к небу. Звёзды горели холодным белым светом. Они не двигались. Не строились в боевой порядок. Просто висели, равнодушные и вечные.

Куда теперь?

Вопрос пришёл изнутри. Не от Ашидо. Не от эха в затылке.

Он сам спросил себя.

Ответа не было.

Тёмный Самурай опустил взгляд на свои руки — на когти, на сталь, на грязь, въевшуюся в сочленения перчаток. Инструмент. Оружие. Вещь.

Но вещи не задают вопросов.

Он постоял ещё минуту. Может, две. Время текло иначе — без команды «вперёд» или «стой» оно потеряло остроту, растеклось, как вода по песку.

Затем он развернулся и пошёл. Не на запад, не на восток. Прочь от поля боя. Прочь от легиона. Туда, где лес становился гуще, а звёзды — ближе.

Каждый шаг отдавался лязгом. Шелестом. Дыханием.

И впервые — впервые за столько лет, что он не мог вспомнить начала — ни один голос в его голове не сказал: «Стой».

***

Лес сгущался медленно, незаметно, как вода, поднимающаяся в горле утопленника. Тёмный Самурай шёл, не разбирая пути — ноги сами находили тропу, скрытую под слоем мха и прелых листьев. Ветви цеплялись за наплечники, царапали металл, оставляя длинные светлые полосы.

Воздух здесь был другим. Гуще. Старше. Он пах сыростью и гниющим камнем, и в нём, глубоко под слоем лесной земли, пульсировало что-то — слабое, но настойчивое, как второй пульс под кожей.

Сюда.

Он остановился. Прислушался не ушами — телом. Тьма в груди отозвалась дрожью, едва уловимой, как рябь на воде от упавшего листа. Она тянулась вперёд. Звала. Или просто отражала чужой зов.

Он двинулся дальше.

Тропа оборвалась внезапно — камни выступили из земли, образуя неровные ступени, уходящие вниз. Лунный свет не проникал сюда. Только тени, только запах плесени и что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, знакомое до спазма в горле.

Кровь.

Старая. Впитавшаяся в камень за десятилетия. Он ступил на первую ступень, и гравий хрустнул под сабатоном — звук утонул в тишине, не найдя отклика.

Стены храма выросли из темноты бесшумно, как призраки. Камень, тёмный от времени, потрескавшийся, поросший лишайником. Дверной проём зиял пустотой — створки давно сгнили или были сорваны, оставив лишь ржавые петли, торчащие из косяков, как сломанные когти.

Он вошёл внутрь.

Внутри было тихо. Не той тишиной, что следует за боем, а другой — древней, плотной, осевшей в стенах, как пыль. Своды терялись в темноте; где-то наверху капала вода, и каждый звук падал в пустоту, как камень в колодец.

Алтарь стоял в центре зала.

Он был разрушен — расколот надвое, словно по нему ударили гигантским молотом. Осколки камня валялись у основания, покрытые слоем пыли и паутины. Но даже сквозь разрушение угадывалась его форма — некогда строгая, геометрически выверенная, с высеченными на боках рунами, которые теперь едва читались.

Тёмный Самурай приблизился. Руны под пальцами были холодными и шершавыми. Он провёл по ним когтем, счищая вековую грязь.

Под ней линии светились. Слабо. Тлеющим багровым светом, как угли под пеплом.

Кудзи.

Знак был искажён — не так, как учили древние мастера. Линии сворачивались в узлы, рвали геометрию, создавая рисунок, который резал глаз и заставлял пульс участиться. Он отдёрнул руку.

Свиток лежал у подножия алтаря.

Тёмный Самурай не заметил его сразу — свиток был почти неразличим в темноте, сливаясь с каменным полом. Пергамент, старый, пожелтевший, свёрнутый в тугую трубку и перевязанный чёрной нитью. Нить блестела — влажная, жирная, будто её только что вынули из тела.

Он наклонился. Протянул руку.

Пальцы коснулись пергамента — и его пронзило током. Не электричеством — чем-то древним, живым, что дёрнулось под кожей, как змея, разбуженная в гнезде. Тьма в груди взвыла, взметнулась, забилась в рёбра, требуя —

Уничтожить.

Он стиснул свиток пальцами. Пергамент задрожал. Пульсировал, как сердце — толчками, горячими и неровными, отдающимися в ладонь, в запястье, в плечо.

Тёмный Самурай замер, глядя на свою руку. Свиток пульсировал в такт с его собственной тьмой. Словно они были соединены. Словно эта дрожь была — ответом.

Он медленно разжал пальцы, но свиток не упал. Он висел в воздухе, в дюйме от ладони, подрагивая, разворачиваясь сам собой. Нить лопнула — беззвучно, перетёртая временем или силой, что спала внутри пергамента.

Свиток раскрылся.

Внутри не было слов.

Только линии. Только узоры, которые сворачивались и расползались, текли по пергаменту, как живые, — и звук, высокий, тонкий, почти за пределами слышимости, проник в его шлем, заставляя зубы сжаться.

Пение.

Нет. Не пение.

Крик.

Древний, запёкшийся, впаянный в каждый завиток рун — голос того, кто создал этот свиток, и того, кто был заперт внутри него. Тьма в груди вздрогнула, отозвалась, потянулась к свитку, как рука к пламени.

Тёмный Самурай стоял в руинах храма, сжимая в руке пульсирующий пергамент, и впервые за долгие годы в его голове зазвучал не голос Ашидо.

А голос того, кто звал его по имени, которого он не помнил.