Заревестница — Том I: Дети Ночи

ПРОЛОГ

Затаив дыхание, Кийяр глядел, как его первый белджак неторопливо и грузно взбирается на снежный нанос. Это было сущее чудовище, не ниже пяти локтей в холке, гора мышц в шубе из густой, бурой шерсти — местами промёрзшей и схватившейся ледяными колтунами. Обе луны стояли ещё достаточно высоко над горизонтом: в их дымчатом сиянии этот громоздкий, неповоротливый силуэт казался пятном дёгтя на мертвенной белизне пустошей.

Через каждую дюжину шагов зверь останавливался и начинал шумно втягивать ноздрями выстывший воздух, воротя мордой из стороны в сторону: не то просто переводил дух, не то чуял западню. Временами Кийяру даже казалось, что гигант заметил их и вот-вот ринется в атаку. В эти моменты ручонки мальчика в толстых меховых рукавицах плотнее сжимали приклад громобоя, и даже само сердце его будто съёживалось в ожидании. Но отец лежал рядом недвижно, не выказывая никаких знаков тревоги, и Кийяр успокаивался. Об охотничьем чутье Уля Зверолова ходила молва. Те, кто к нему не прислушивался, уже не раз горько расплачивались за своё неверие.

Белджак тем временем вскарабкался на вершину снежного гребня и замер. Теперь он был у Кийяра как на ладони. Низко опустив голову, животное понюхало наст, а затем принялось рыть его своими могучими бивнями, в поисках камней, покрытых сладким лишайником.

Кийяр бросил взгляд на отца, ища его поддержки. Тот лишь неотрывно смотрел на белджака. Всё верно, сегодня мальчик должен сделать всё сам, без отцовских подсказок. И он сделает.

Кийяр взял зверя на прицел. Словно наяву, до него донеслись наставления Уля, которые тот повторял изо дня в день последние несколько лун: «Только в глаза, Кийяр, слышишь? Только в глаза! Не в грудь. Не в бок. Не в лоб. Его шкура — кольчуга! Его кости — камень! Зверь, обезумевший от боли, опасней втройне, но, если попадёшь в глаза, он хотя бы не сможет тебя увидеть».

Только в глаза, Кийяр. Только в глаза.

Юный охотник собрался с духом и выстрелил. Грохот раскатистым эхом повис над ледяной равниной, но спустя мгновение его заглушил звук ещё более гулкий. Это ревел белджак — глубоко, со страшным, надсадным прихлёбом.

Кийяр с ужасом понял, что промахнулся, однако раненый великан, кажется, вовсе не намеревался бить в ответ. Судорожно молотя копытами и орошая снег чёрными брызгами, животное скатилось с пригорка и помчалось прочь.

Кийяр беспомощно оглянулся на отца. Уль уже стоял на ногах. На его обветренном, будто высеченном из камня лице не было ни злости, ни разочарования — одна лишь суровая решимость.

— Чего ты ждёшь? — спросил он. — Нагони его!

— Я? Один? — растерялся Кийяр.

— Один, — бесстрастно отозвался Зверолов. — Ты ранил его. Он — твоя добыча.

— Но, отец, как же… — вскинулся было мальчик, однако Уль заставил его умолкнуть, резко подняв руку вверх:

— Я буду ждать тебя здесь. Если окажешься в беде, труби в рожок, и я приду на помощь. Но не смей звать меня без крайней нужды!

Последняя фраза была сказана таким тоном, что Кийяр понял: если он ослушается, его ждёт наказание пострашнее, чем собирать кизяк для очага до следующей луны.

Стараясь не пересекаться с отцом взглядом, он перекинул громобой через плечо, в правую руку взял светильник, на левую намотал ремень от санок и спешно скользнул вниз по отлогому склону.

Белджак уже скрылся из виду, но тянущаяся за ним кровавая стёжка стала бы вернейшим указателем даже для самого неумелого следопыта. Кийяр попытался прикинуть в уме, как далеко зверь успеет убежать, прежде чем испустит дух. Судя по жуткому клокочущему хрипу, с которым эта бестия спустилась с гребня, пуля пробила ей глотку. С такой раной ей не протянуть и часу: очень скоро она попросту захлебнётся кровью. По крайней мере, Кийяру хотелось на это надеяться.

Он с тревогой взглянул на небо. Лунные брат и сестра — Атто и Шани — клонились к закату пугающе быстро, а холод крепчал с каждой минутой. Ещё совсем немного, и свет окончательно иссякнет, а пустоши снова погрузятся в кромешный мрак — до следующего восхода лун. Но Кийяра не страшила темнота. Если понадобится, он приволочёт свою добычу к ногам отца даже с завязанными глазами. «Я — Сын Вьюги, — твердил он себе. — Сын Уля Зверолова, охотник от крови охотников. Охотник не боится ни тьмы, ни стужи».

Как жаль, что этими речами нельзя было отогреть немеющие от холода пальцы ног.

Кровавая колея вилась между снеговыми барханами и чернеющими тут и там зубьями скал, забирая то влево, то вправо, но оставаясь всё такой же чёткой. Следы зверя становились беспорядочнее, кучнее. Хороший знак.

Гребень, на котором они остановились с отцом, отсюда уже нельзя было разглядеть, однако Кийяр чувствовал, что цель близка.

Внезапно он остановился как вкопанный. Колея убегала дальше, но чуть поодаль, в стороне от неё мальчик заметил нечто любопытное. Несколько мгновений он колебался, стоит ли прерывать преследование, чтобы осмотреть свою находку. Брат Атто уже скрылся за горизонтом, а Сестра Шани давала лишь несколько скупых лучиков, которые должны были угаснуть с минуты на минуту. Время было на исходе.

Наконец, Кийяр сплюнул, будто отгоняя сомнения, и сошёл со стёжки.

Он понял, на что смотрит, когда до находки оставалось ещё шагов пять. По жилам растёкся леденящий холод — в разы сильнее того, который жёг снаружи. На миг поддавшись страху, мальчик начал было пятиться обратно к колее, однако тут же взял себя в руки. Охотник не боится тьмы. Охотник ничего не боится.

Он окинул взглядом близлежащие скалы в поисках затаившейся опасности, но не увидел и не услышал ничего подозрительного. Тогда он заставил себя подойти ближе к находке. Это было тело животного, но не белджака. Таких племя Кийяра звало ревунами. Этот был осёдлан. Вряд ли он пролежал тут больше дня: его лишь слегка присыпало порошей. Впрочем, любители падали уже успели до него добраться. Рядом с тушей, плотно прильнув к ней и зарывшись в неё лицом, на четвереньках сидел кровоядец. Пока только один.

Это дело времени, понял Кийяр, очень скоро запах смерти привлечёт и других.

Бледное, тщедушное — похожее на человеческое — тело кровоядца содрогалось, пока он, жадно чавкая, вгрызался во внутренности мёртвого ревуна, рвал зубами плоть, высасывал кровь. Заслышав приближение мальчика, он насторожился и поднял голову на тощей шее. Морда его была перепачкана чёрной жижей, которая густо стекала с губ и подбородка. Сверкнув в сторону Кийяра огромными буркалами цвета расплавленного серебра, тварь ощерилась и издала низкий, утробный рык.

Она не была крупной и, откровенно говоря, выглядела скорее жалко, нежели угрожающе. Тем не менее, Кийяр знал, что будет, если ей удастся его укусить.

Стараясь не делать резких движений, он медленно потянулся к висящему за спиной громобою, так же медленно снял его с плеча. На сей раз он не промахнётся.

И он не промахнулся.

Выстрел отшвырнул кровоядца прочь — точно удар боевым молотом. Существо ничком опрокинулось наземь, широко распластав по снегу длинные когтистые конечности, и больше уже не шевелилось.

Теперь мальчик мог приблизиться к туше без опаски.

Выждав немного, он подступил к мёртвому ревуну вплотную и склонился над ним, чтобы получше рассмотреть его упряжь. Она оказалась богатой, щедро отделанной золотом и серебром, с затейливым узором на бляшках. К седлу были приторочены походная сума и короткий кинжал в золочёных ножнах. Куда бы ни исчез наездник, ему явно недоставало времени или сил, чтобы забрать эти вещи с собой. В боку ревуна, среди рваных ран, оставленных зубами кровоядца, зияло несколько пулевых отверстий.

Открывающаяся мало-помалу тайна всё сильнее захватывала Кийяра, вытесняя последние остатки страха. Он почувствовал себя настоящим охотником, «читающим» след своей добычи. Силясь вспомнить всё, чему учил его отец, он снова пригляделся к ранам на теле.

Такие ранения не убили бы ревуна мгновенно. Скорее всего, он одолел ещё с десяток вёрст, прежде чем изошёл кровью и обессилел. Однако вынес ли он своего всадника из-под огня?

Кийяр запалил светильник и тщательно осмотрел снег вокруг туши, ища хоть какие-то человеческие следы. Вскоре он нашёл их. Шагах в трёх — там, где кровоядец не успел вытоптать наст, — остались ясные, глубокие отпечатки пары сапог. И алая кровь. Не много, но достаточно, чтобы понять, что всадника тоже зацепило и, быть может, серьёзно.

Мальчик уверенно пошёл по новому следу. Про своего раненого белджака он уже и думать забыл. Всё, что его ныне занимало — это участь неведомого наездника. Что с ним приключилось? Почему в него стреляли? И главное — жив ли он сейчас?

Ответ на последний вопрос не пришлось искать долго.

Через пару минут след привёл Кийяра к косой, приземистой скале, рассечённой надвое узенькой расселиной, — словно исполин из сказок рубанул по камню громадным мечом. Взрослый мужчина в эту щель вряд ли протиснулся бы, зато ребёнок или женщина — вполне.

Поразмыслив, Кийяр бросил ремень от саней наземь, перехватил светильник в левую руку, а правую — с громобоем — выставил вперёд: чего бы там ни было, возможно, в незнакомца стреляли не без причины. И юркнул в расселину. Робкого мерцания светильника едва хватало, чтобы рассеять мрак внутри, но благодаря ему Кийяр различил, что расселина внутри скалы расширяется, образуя нечто вроде небольшой пещеры, а затем смыкается вновь.

И тут дыхание застыло у мальчика на устах. Там, в глубине этой скальной ниши, привалившись спиною к холодному граниту, сидела женщина. Её плечи ссутулились, голова свисала на грудь, длинные тёмные волосы закрывали лицо. Она не шевелилась. Кажется, даже не дышала.

«Всё же мертва», — подумал Кийяр со странной смесью сожаления и облегчения и опустил громобой.

Чтобы убедиться наверняка, он подполз поближе. Отсюда он мог видеть большой, округлившийся живот несчастной, покрытый окровавленной тканью кухлянки. Она охватила его тонкими, синюшно-белыми руками, будто силясь защитить от чего-то.

«А ручки у неё красивые. Всё-таки жаль…»

Кийяр подступил ещё на полшага и присел на корточки рядом. Ему вдруг очень захотелось взглянуть в лицо незнакомки, и он, поддавшись порыву, раздвинул спутанный поток её волос. Тут-то он и увидал кулон.

Подобных див ему встречать ещё не доводилось. Кулон был сделан в форме глаза. В центре багровел зрачок-гранат — немногим меньше его собственного кулака, а лёгкую, узорчатую кайму век мастер отлил из чистого золота. Торгаши в Ключищах отдали бы за такое сокровище целый выводок самых породистых ревунов, а то и два.

При всём при этом на шее женщины кулон висел на простой бечёвке — грубой и засаленной, — что даже Кийяру, в таких вещах не смыслившему, показалось странноватым.

«Что ж, — подумал он, поборов первое удивление. — Так иль эдак, мёртвой ей эта штука уже ни к чему, а вот нам, глядишь, и сгодится на что-нибудь. Покажу её отцу, пусть сам решит, что с нею делать».

С этими мыслями он схватил кулон и резко дёрнул на себя, срывая ветхую бечёвку с шеи незнакомки. Однако стоило ему сделать это, и в тот же миг будто сорвалась до предела натянутая тетива.

Та, кого он счёл мёртвой, молниеносно вцепилась ему в запястье — столь неистовой и ледяной хваткой, что он охнул от неожиданности. Она смотрела на него, и взор её полыхал. Яростью. Отчаяньем. Готовностью убить.

На мгновение Кийяру показалось, что она так и поступит. Придушит его этими красивыми, тонкими, но невероятно сильными руками. Но по мере того, как сознание возвращалось к ней, пожар в её глазах угасал, а хватка ослабевала. Наконец, поняв, что перед ней не враг, она отпустила его и снова стала измученной, хрупкой и беззащитной.

Когда же она вновь подняла взгляд на Кийяра, он прочёл в нём мольбу.

— Спа… с-си… — выдохнула она, с трудом шевеля посиневшими губами. — Спаси…

Не зная, что ей ответить, мальчик просто глупо хлопал глазами. Дар речи вернулся к нему лишь спустя минуту.

— Я спасу! Спасу! Обещаю! — запоздало воскликнул он. — Нет, я клянусь! Именем Кийяра из племени Сынов Вьюги! Именами всех моих праотцов и всех, кто будет после меня! Чтоб мне околеть от холода, ежели…

Внезапно Кийяр осознал, что женщина уже не слышит его. Её голова вновь упала на грудь, а руки бессильно обвисли.

В ту же секунду Кийяр вскочил и бросился к выходу из расселины. Сердце его колотилось, как безумное. Вынырнув наружу, он сорвал с пояса сигнальный рожок и затрубил в него что было сил.

«Отец, приди!»

Зычный зов расколол мёртвую тишину пустоши. Та откликнулась многоголосьем.

Глава I: ПОТЕРЯННОЕ И ОБРЕТЁННОЕ

Ночью тьма голодна, И она не одна — Сотней пастей прожорливых скалится, Ими выпьет до дна, Очернит дотемна — Не спасут ни кольчуга, ни палица. Будет вой, будет лай, Будет страх через край — Так, что сердце в груди не уместится. Пой же, пой, не смолкай, Солнце к нам завлекай, Птица певчая, Мать-Заревестница.

Крик ворвался в сон Кийяра внезапно и беспощадно — как клинок в плоть. От испуга юноша подскочил на своём ложе из шкур, да так резво, что с размаху приложился лбом о свисающий с потолка медный черпак.

В чу́ме было темно — хоть глаз выколи. Кийяру, впрочем, и не нужно было видеть, чтобы понять: кричала Оола. Снова.

Словно бы отзываясь, кулон у Кийяра на шее стремительно наливался жаром. Вскоре он уже жёг кожу так, будто это был и не самоцвет вовсе, а только что выхваченная из очага головня. Он даже сиял, как раскалённый, — таким же мягким алым светом, исходившим, казалось, изнутри, из глуби камня. Свет этот был очень слабым, но в кромешном мраке чума сторонний взор запросто различил бы его мерцание под рубахой. Кийяр поднёс руку к груди и сквозь ткань зажал амулет в кулаке. Отец не должен это увидеть. Не сейчас.

Во тьме вспыхнул другой огонёк: это проснувшийся Уль разжёг каганец. По чуму заплясали неровные тени, среди которых притаилось щупленькое дрожащее тельце. В приступе ужаса Оола сбросила с себя меховое покрывало и теперь сидела, вжавшись в стенку чума, обвив острые колени ручонками и подвывая — тонко, истошно.

Отец подоспел к ней первым. Он опустился рядом, успокаивающе потянул к ней руки, однако девочка завизжала ещё звонче прежнего и принялась неистово отбиваться, пустив в ход самое грозное своё оружие: зубы, ногти и пятки. Точь-в-точь крохотный загнанный зверёныш.

— Чтоб тебя... — выругался Уль, одёрнув прокушенную до крови ладонь. — Кийяр, помоги! Держи её за руки!

Юноша кинулся на помощь. Пока отец силился перехватить лодыжки Оолы, мечущиеся у самого его лица, Кийяр осторожно подобрался к ней с другой стороны. Девочка даже не заметила его приближения: вся её неиссякаемая ярость сейчас была направлена на Уля. Бросок — и крепкие объятия Кийяра сомкнулись на плечах наречённой сестры.

Вдвоём им с отцом кое-как удалось её сдержать. Она уже не кричала — лишь мычала сквозь стиснутые зубы и всё же ни на миг не оставляла попыток вывернуться. Извивалась, что твой угорь, — будто в теле у неё не было ни единой косточки.

Кийяр знал, что надо делать.

Он приник устами к её уху и запел. Тихонько, почти шёпотом, ласково поглаживая её свободной рукой по волосам. Так пела ему самому мать, когда он ещё не знал ни речи, ни боли натруженных мышц, ни хитрых охотничьих премудростей. Много зим и лун назад. До того, как Белая Погибель лишила её сил не только петь, но даже просто говорить.

Ой ты бойкий Ветер Южный, Озорной бродяга вьюжный, Говорят, силач ты дюжий — Горы махом своротишь, Сталь согнёшь трескучей стужей. Знаешь, ты-то мне и нужен! Услужи-ка, старый друже: Спать боится мой малыш.

Унеси, как снег с дороги, Его страхи и тревоги За леса, яруги, логи, — Скуй их крепким синим льдом, Врой под косогор отлогий, Стань им стражем самым строгим, Чтоб ничьи лихие ноги Не вернули их в наш дом.

Кийяр пел, и безумие Оолы понемногу отступало. Она больше не кричала и не пыталась вырваться. Почти убаюканная плавными движениями брата, она невидящим взором глядела прямо перед собой.

За стенками чума ровно и тягуче гудела метель. Пламя каганца качалось и подрагивало.

Кулон медленно остывал.

Оола. Песня Нежданной Радости. Такое имя дала ей Карга Чахик, ведунья племени. Какая ирония. Бедняжку вернее было наречь Песнею Скорби, ибо, едва родившись, она уже сполна хлебнула лиха.

Почти десять зим минуло с той ночи, когда Кийяр обнаружил в скальной расселине истекавшую кровью женщину с ребёнком в чреве. Уль тогда на собственных руках дотащил её до стойбища и принёс прямиком в чум Карги. Кийяр, неотступно следовавший за ним весь обратный путь, замешкался у входа. В чуме было натоплено и тесно, суетливо галдели повивальные бабки. Долго, однако же, мальчику глазеть не позволили. Последнее, что он видел — как Чахик берёт в руки большой, жуткого вида нож, а потом отец выпроводил его наружу, положив руку на плечо.

— Идём. Больше от нас тут проку нет. Пусть теперь повитухи делают своё дело. — Чуть погодя, когда они уже отходили от чума, Уль добавил: — Ты славно поохотился сегодня.

— Но я так и не привёл белджака, — с сожалением напомнил ему Кийяр.

— Не привёл, — согласился отец. — Зато сделал нечто гораздо более важное. Спас жизнь. Не каждому в его первую охоту выпадает такая возможность. Духи благоволят тебе.

Мальчик оглянулся.

— Думаешь, эта женщина выживет?

— Увидим, — коротко ответил Уль. — Как бы то ни было, мы сделали для неё всё, что могли.

— Отец, — окликнул его Кийяр и потупил взгляд. — Там, в расселине… я сперва счёл её мёртвой и… взял у неё кое-что… — Он вынул из-за пазухи припрятанный там кулон-глаз и протянул Улю.

Тот с минуту вертел вещицу в пальцах, задумчиво осматривая со всех сторон, а затем снова отдал сыну.

— Если его хозяйке суждено будет пережить эту ночь, верни его ей. Если же нет… что ж, тогда он станет твоим. Раз уж ты не привёл белджака и нам не срезать его бивней, пусть хоть это останется тебе напоминанием о твоей Первой Охоте. Распорядись им мудро.

Кийяр так и замер с разинутым ртом. Неужели отец не шутит? Неужто он и впрямь готов отдать кулон — вот так запросто, точно это никакая не драгоценность, а пустая, ничего не стоящая побрякушка?

Будто не замечая его изумления, отец похлопал его по плечу, затем развернулся и ушёл восвояси. Мальчик снова бросил взгляд в сторону чума Карги.

Ему прежде доводилось слышать, как кричат роженицы. Обычно вой стоял такой, что его слышало всё стойбище. На несколько часов воздух над уаком сгущался, наполняясь напряжённым трепетом ожидания. Люди шептались, гадая, будет ли это мальчик или девочка, и вознося духам предков молитвы, чтобы роженица благополучно разрешилась от бремени.

Но незнакомка в чуме Карги не кричала. Даже не стонала. Оттуда вообще долго не доносилось ни звука, и Кийяр было подумал, что они с отцом опоздали. Что мать и дитя рука об руку отправятся в Край Вечного Тепла.

А потом скорбную тишину вспорол визг — уверенный, звонкий, переливчатый, — и на сердце у всех стало легче.

Женщина умерла с восходом лун: раны её оказались слишком тяжёлыми. Сыны Вьюги схоронили её там же, где и нашли, в расселине, завалив проход булыжниками.

Участь её осиротевшей малышки разрешилась вскорости после того. Старейшина Ларкуун Беспалый, недолго думая, рассудил, что коль скоро её отыскали Зверолов с сыном, то им её и воспитывать. Те не противились.

Когда девочке исполнилось пять зим, Чахик нанесла ей на лицо символы племени. С этого часа она навсегда стала одной из них, Сынов Вьюги, гордых охотников Стылой пустоши. Уль растил её, как родную дочь, а Кийяр пытался, насколько мог, заменить ей старшего брата. Впрочем, невзирая на их заботу, росла Оола медленно и трудно. Черноволосая, черноглазая и белокожая — как и её почившая мать, — девочка была невысокой, гораздо ниже сверстниц, и болезненно худенькой, хоть при этом и очень сноровистой.

Разум её блуждал во мгле. В безлунные часы, когда все спали, девочку терзали кошмары — столь ужасающие, что едва ли не каждую ночь та просыпалась с криками и слезами на глазах. Когда это случилось в первый раз, Кийяр заметил, как кулон откликается на её страх. Всегда происходило одно и то же: камень вдруг озарялся багряным внутренним сиянием, излучал тепло, порой даже начинал мелко подрагивать. Мальчик сохранил это в тайне от всех — сам не зная, почему. Просто чувствовал, что так будет правильнее.

Бодрствуя, Оола становилась подобна тени: ходила, опустив глаза, не играла с другими детьми, почти не смеялась.

Невзирая на возраст, она так и не выучилась говорить. За это многие в племени — иные с жалостью, а иные с насмешкой — прозвали её Немкой. В попытках исцелить её от немоты Уль водил её к Карге, но толку от этого было мало. Ведунья туманно отвечала, что никакого недуга здесь нет.

— Пичужка поёт, — твердила старуха, шамкая беззубым ртом. — Щебечет без умолку, пташка. Внемлющий да услышит.

Чтобы Оола могла хоть как-то изъясняться с другими, Кийяр придумал для неё язык знаков. Складывая пальцы особым образом, она могла выразить какие-то простые мысли и чувства или о чём-нибудь попросить. Этот язык она усвоила на удивление быстро и пользовалась им при любом удобном случае, то и дело пополняя его всё новыми и новыми знаками. Правда, понимали её из всего племени пока лишь человека три-четыре: сам Кийяр, Уль, Чахик, да может, ещё — с горем пополам — старейшина Ларкуун.

Зато зверьё находило с ней общий язык мгновенно и безо всяких знаков. Животные таинственным образом чуяли в девочке друга и неизменно слушались, даром что она ничего им не говорила. Порой ей достаточно было просто приблизиться, и они тут же сами делали то, чего она хотела. Как ей это удавалось, для большинства так и осталось загадкой из загадок.

Уль вскоре обнаружил этот её дар и, не особо отягощая себя вопросами, тут же нашёл ему применение. Теперь всякий раз, как где-то начинались неприятности со скотом — буянили ли ревуны во время гона, или детёныши зеоглей озоровали в своих клетках, или, может, дойная ревунья нервничала и отказывалась давать молоко, или чего ещё, — на помощь звали её, Оолу, безмолвную Песню Радости из племени Сынов Вьюги. И беды отступали. По крайней мере, на время.

Раз в три месяца, когда Брат Атто и Сестра Шани переставали встречаться друг с другом в небесах и поднимались и закатывались за горизонт порознь, Сыны Вьюги снимались со своих насиженных стоянок. Разбирали жилища, нагружали нехитрым скарбом нарты, запрягали ревунов и откочёвывали на новое место — вслед за дичью, уходящей в поисках корма.

Айони любила последние часы перед отъездом. Они обычно были шумными, по-праздничному суматошными и от души наполненными весельем. Всё стойбище гудело голосами и звуками. Люди собирались вместе, за трепотнёй и шутками помогая друг другу сворачивать шкуры да рассовывать по сундукам и мешкам всякую мелочь.

Так было и в этот раз.

Айони с подругами по обыкновению разложили на снегу полог, снятый с чума старейшины, и принялись выбивать его колотушками, когда промеж ними вдруг вспыхнул нешуточный спор.

— Да клянусь тебе, чем хочешь! — божилась Хелка, дочь скорняка, двенадцати зим от роду. — Сама слыхала, как народ в Ключищах толкует…

— Какой народ-то? — с крутой усмешкой переспросила дородная и рябая на лицо Зуури, не прекращая усердно работать колотушкой. Рука у неё была такой толщины, что у иных и шея тоньше. — Торгашонок, что ли, твой ненаглядный? Тот, у которого кожа нежнее, чем у нашей красавицы Кхинни? Такой-то, конечно, в толках знает толк. И сразу прямиком к тебе побежит растолковывать, а как же. Ты только уши пошире развесь, дурёха.

Кхинни, заслышав своё имя, глупо хихикнула. Хелка безудержно залилась краской. Остальные девчонки поотворачивались, пряча ехидные ухмылки.

— Говорено тебе, толкует народ! — повторила скорнякова дочь упрямо. — Уж мне-то мой снежочек врать не станет! Чудны́е дела вокруг творятся. Чудны́е и страшные. Люди из окрестных племён пропадают невесть куда. Бросают своих и уходят — ни с того, ни с сего, пока все остальные спят. Кто в одиночку уходит, а кто — целыми семьями. В одночасье собирают свои пожитки и скрываются в ночи, не оставив и следа. Будто бегут от чего-то.

— Вестимо, от чего. От призраков вьюжных, — прыснула Зуури. — Или от инеистых великанов. Или ещё от какой нечисти.

— Смейся-смейся, коли смешно, — ледяным тоном ответствовала Хелка. — Поглядим, как ты посмеёшься, когда наши пропадать начнут.

— Да чтоб у тебя язык отмёрз, дурная! Думала бы, что говоришь! — чертыхнулась Зуури, а затем, чуть поуспокоившись, добавила: — Вот ты говоришь — бегут. А куда им бежать-то? Если только смерти навстречу. В одиночку в пустоши не выжить. А ежели б эти твои пропащие где-то оседали, вести об этом уже давным-давно разлетелись бы по Ночным землям быстрее всех ветров.

— Это верно, тут ты дело говоришь, — кивнула Хелка. — Ну а что если они уходят из Ночных земель?

— Это куда же?

— Куда-куда... Туда, где солнце.

Едва прозвучало последнее слово, девочки потупили взгляды и истово зашептали молитвы. Это продолжалось с минуту. Затем Айони, дотоле лишь с интересом наблюдавшая за перепалкой, решила, наконец, вмешаться.

— Люди в Дневных землях не живут, — сказала она уверенно, заставив остальных приумолкнуть.

Она не была самой старшей из присутствовавших девочек, и вряд ли кто-то из них воспринял бы её слова всерьёз, не будь она воспитанницей Ларкууна. Старейшина частенько знался со всяким чужедальним людом — и с ишмерами, и с торгашами из Ключищ, и с прочими бродягами. Если уж кто в племени и слышал о каких-нибудь неслыханных чудесах, так это он. А что было ведомо ему, о том знала и Айони, поэтому многие тут же встали на её сторону.

— Ясное дело, не живут, — вторила ей Зуури. — Там вообще никто не живёт с той самой поры, как в наш край пришла Вековечная Ночь. Там ведь нынче не то, что у нас; там солнце светит круглый год и не садится, представляете?

Девочки с готовностью закивали, однако на деле никто из них, конечно, не представлял. Как же представишь то, чего не видел никогда в жизни, а если и слышал о том — так только в песнях да былинах о стародавних временах? Все они родились во тьме Вековечной Ночи — как и их матери, и матери их матерей, — и всем суждено было почить, так и не дождавшись приходящего с востока дивного, полусказочного небесного пламени, именуемого солнцем.

— Вам-то откуда знать, кто там живёт, а кто — нет? — воскликнула, всё сильнее распаляясь, Хелка. — Никак вы там сами были да под тамошним солнышком привольно гуляли?

— А дружок твой гулял? — снова вклинилась Айони. — Головой своей подумай. Даже рыбари ишмеры на своих плавучих ледышках так далеко на восток не заплывают. Нет там людям житья. Чего им там ловить? Валуны калёные?

Снова дружный ропот одобрения.

В тот миг, когда Хелка совсем уже сникла и отчаялась одержать в этом споре победу, ей на подмогу неожиданно пришла обычно робкая и миролюбивая Кхинни.

— Помнится, Карга Чахик нам как-то сказывала… — неуверенно начала она и тотчас же подавилась словами, заметив, что теперь всеобщее внимание приковано к ней. Несколько мгновений потребовалось ей, чтобы справиться со смущением и продолжить: — Так вот, сказывала она, будто бы прежде, до прихода Ночи, в Дневных землях было целое царство с дивными городами, навроде нашего Йитуана. И жили там бессмертные цари-чародеи, которые умели творить разную чудесную невидаль: резали камни одним лишь светом, говорили без слов...

— А мне Карга однажды в детстве сказывала, что дети из снега родятся. Мол, родители их лепят, как снеговиков, а те потом оживают. Небылицам Карги только детвора бестолковая и верит. — Айони презрительно фыркнула, однако, заметив, как глаза Кхинни наполняются слезами обиды, смягчилась. — Ну, может, часть из этих россказней и правда, конечно. И про царства, и про чародеев. Да только где ж они теперь, эти чародеи? Где все их чудеса? Чего они с нами без слов не говорят? Онемели, поди, не иначе.

Неугомонная Хелка снова хотела было что-то ответить, но, прежде чем она успела сказать хоть слово, из-за ближайшего чума к ним маленьким лохматым ураганом выкатился мальчонка. Он был весь встрёпанный и раскрасневшийся. Волосы его выбились из-под башлыка и густо облепили взмокшее лицо. И всё же девочки признали его сразу. Ещё бы: другого такого же балагура и непоседу средь Сынов Вьюги надо было ещё поискать. Его насмешливо звали Вершком — за крохотный росточек, — однако прозванье это он носил с таким достоинством, словно это было знатнейшее из имён.

Он, видно, пробежал уже немалое расстояние и порядком запыхался, но, невзирая на это, всё равно находил в себе силы горланить на бегу.

— Драка! — вопил он возбуждённо и торжественно, выпучив глаза. — Драка! Н’гуок дерётся с сыном Зверолова! Айда-те все глядеть! — И, не давая никому опомниться, ринулся дальше — прямо по расстеленному пологу, — гонимый благородной целью известить как можно больше народу: — Драка! Драка!

В одночасье давешний спор был позабыт. Девчата повскакивали со своих мест. Бросив колотушки и оставив полог лежать на земле без присмотра, они дружной ватагой бросились в ту сторону, откуда примчался Вершок.

Драки в стойбище не были чем-то необычным. Мальчишки то и дело ссорились и устраивали друг другу взбучку на глазах у дюжины товарищей-ротозеев. Обычно всё обходилось парой-тройкой ударов — до первой крови, после чего противники жали друг другу руки и, как ни в чём не бывало, продолжали играть в прерванные игры.

Совсем другое дело — драки старших. Такие случались крайне редко, зато уж если случались, то были серьёзными и подчас весьма жестокими. Поглядеть на них народ сбегался толпами.

Именно поэтому, когда девочки во главе с Айони отыскали по крикам поле боя, вокруг него уже сгрудились плотным кольцом десятка три зевак, в основном — дети и женщины.

Необъятная Зуури с размаху врубилась в толпу и принялась пробираться вперёд, распихивая окружающих мощными локтями. Следом за нею в образовавшийся проход прошмыгнули и остальные. Айони и сама не заметила, как её вскоре вытолкнули в первые ряды наблюдателей.

Вершок не обманул: дрались и впрямь Кийяр с Н’гуоком. Дрались всерьёз. Они катались по снегу, рыча и намертво сцепившись руками и ногами. Попеременно то тот, то другой оказывался сверху и, выпростав одну из рук, принимался лупцевать неприятеля куда придётся. Удары были сильными, не наигранными. Публика подбадривала дерущихся нестройным гомоном.

Над всем этим действом, саженях в двух, хлопая мохнатыми крылышками и истерично вереща, носился Бебба — ручной зеогль Кийяра. Зверёк был перепуган и сбит с толку. Раскинув свои огромные уши, будто вторую пару крыльев, он нарезал круг за кругом над беснующейся толпой, не в силах помочь своему хозяину.

Сын Зверолова тем временем в очередной раз очутился сверху. Замелькали его кулаки: он бил быстро, наотмашь, метя Н’гуоку в лицо. Собственное его лицо было залито кровью из рассечённой брови, но он, казалось, не обращал на это внимания. Удары его сыпались на Н’гуока нескончаемым потоком.

Чёрт знает, сколько это уже продолжалось и сколько ещё продлилось бы, если бы кто-то не додумался позвать на помощь их родичей. Уль и Тиук, старший брат Н’гуока, появились почти одновременно. Протолкнувшись через толпу, они кинулись разнимать дерущихся. Зверолов ухватил сына под мышками и рывком стащил с противника, после чего Тиук помог своему брату подняться на ноги. Тому явно досталось сильнее: он пошатывался, у него был сломан нос и рассажена нижняя губа, а под глазом уже начал расцветать большой изжелта-фиолетовый синяк.

Опираясь на плечо брата, Н’гуок послал Кийяру полный ненависти взгляд и сплюнул слова на снег вместе с кровью:

— Дженг-дженг, тсоото! Ты такой же полоумный, как и твоя сестрица!

Кийяр вновь рванулся было вперёд, чтобы ещё наподдать обидчику, но в этот раз Уль держал его железной хваткой.

— А ну, уймитесь, оба! — громогласно грянул Зверолов. — Хватит уже этого балагана! Тиук, уведи брата и расскажи вашему отцу о том, что здесь случилось. Пусть примет меры. А я сделаю то же со своим сыном.

Тиук коротко кивнул и повёл прихрамывающего Н’гуока прочь, а Уль увлёк Кийяра в противоположную сторону. Несчастный мохнач Бебба пискнул напоследок что-то горестное, рассеянно шлёпнулся хозяину на плечо и, сложив крылья, стих. Люди расступались перед ними и потом долго провожали взглядами.

Ещё с полчаса народ топтался на этом пятаке, обсуждая увиденное и делясь догадками, чем же могла быть вызвана столь лютая потасовка. Завязки её, судя по всему, не видел никто. Одни утверждали, что начал Н’гуок, другие — что Кийяр. Кто-то из мужчин заявил, что парни, небось, повздорили из-за добычи на охоте. В ответ кто-то из женщин возразил, мол, причиной всему наверняка было то, что обоим приглянулась одна девица. Затем обсуждение перекинулось на то, какое наказание назначат отцы юным драчунам, однако, в конце концов, все сошлись на том, что в обоих случаях оно будет крайне суровым, и начали понемногу разбредаться кто куда.

Айони и остальные девочки задержались здесь дольше прочих. Они так увлеклись обсуждением драки, что даже не заметили, как одна из них — Кхинни, — увидев что-то, отделилась от их стайки и отошла в сторону. Не видели они и как она, присев на корточки, принялась осторожно разгребать снег руками. Даже когда она вернулась к ним, держа в руках нечто, только что найденное ею на пустыре, они далеко не сразу обратили на неё внимание.

Зато стоило Кхинни разжать ладони, как девочки мигом сбились вокруг неё в кучу. Её находка оказалась кулоном поразительной красоты — гранатовым глазом в золотой оправе. Нежные лучи Сестры Шани поигрывали в его багровых, безупречно ровных гранях, завораживая и маня.

— Вот так чудо! — ахнула одна из девочек. — Откуда бы ему здесь взяться?

— Может, обронил кто-то из зевак? — предположила вторая.

— Или кто-то из дравшихся, — добавила третья.

— Теперь уже не важно, — отрезала Зуури и, обратившись к Кхинни, сказала: — Отдай-ка его сюда. Не доросла ты ещё до таких сокровищ.

— С какой это стати она должна тебе чего-то отдавать? — возмутилась Хелка, тут же припомнив подруге все недавние обиды. — А ну, руки прочь!

— Тебе-то что? Никак сама решила его заграбастать? — зло сощурилась на неё Зуури.

Вновь завязалась перепалка. Каждая из девочек взялась наперебой доказывать, что кулон должен достаться именно ей, а бедняжка Кхинни, стоявшая в самом сердце этой суматохи, металась между ними испуганным взглядом, крепко прижав свою находку к груди обеими руками.

— Никто ничего себе не заберёт, — возгласила вдруг Айони, перебив всеобщий гвалт. Все с удивлением уставились на неё. — И не совестно вам? Что же вы, подруги, делите чужое добро? Разве этому учило нас племя?

Девочки пристыжённо потупились. Айони же шагнула к Кхинни и протянула к ней руку.

— Я возьму эту вещь, сама разыщу её хозяев и верну её им, или я не воспитанница Ларкууна Беспалого!

Кхинни неуверенно оглянулась на остальных, но никто не посмел сказать ни слова против, и она всё-таки отдала кулон Айони. Воспитанница старейшины быстрым движением спрятала его в складках своей парки.

На её лице застыло выражение бесконечного благочестия, однако в душе она ликовала.

Разумеется, она не собиралась никому ничего возвращать.

«Ещё чего, — думала она, поглаживая холодную поверхность гранатового глаза у себя под одеждой. — Кем бы там ни был твой прежний хозяин, свою удачу он упустил. Уж я-то его ошибок не повторю. Или я не воспитанница Ларкууна Беспалого!».

Уль втолкнул Кийяра в полуразобранный чум грубым тычком.

— Ежели тебе есть, что сказать, говори, — промолвил он, с трудом сдерживая гнев, — пока я не выпорол тебя, как последнего сопляка!

Несколько мгновений Кийяр молчал, мрачно сопя и вперившись глазами в устланный голыми циновками пол. Расшибленная бровь всё ещё кровила. Бебба робко выглянул из-за его плеча, цепляясь коготками за меховой ворот кухлянки, и принялся осторожно слизывать алые потёки с его щеки.

— Он болтал всякое, — наконец откликнулся юноша, — об Ооле.

— Всякое? — сощурился Уль. — И что же такое он болтал?

— Гадкие вещи. Что она проклята. Что навлечёт на нас беду. — Слова выходили из Кийяра туго, будто через силу. — Говорил, что ей не место среди нас.

— Это всё?

Юноша помедлил с ответом.

— Ещё он сказал, что, если мы не будем затыкать ей рот по ночам, он придёт и сделает это сам.

Уль тяжело вздохнул.

— И ты решил, что кулаками его разубедишь? Раз так, то ты ещё больший болван, чем я думал.

— Он не смеет так говорить о ней! — взъярился Кийяр. — Он не знает, каково ей приходится!

— А ты, выходит, знаешь? — с вызовом спросил Уль. — Ну конечно, ты-то у нас всегда всё знаешь лучше прочих. А о том, что сестра Н’гуока и Тиука, малютка Тлиик, хворает от того, что не может спать ночами, ты знаешь? Это тебе известно?

— Я не знал, — признался юноша смущённо, однако тотчас же вновь вспыхнул: — И всё равно, это не даёт Н’гуоку права так говорить об Ооле! Она ведь одна из нас теперь. Разве мы не должны её защищать?

— Её? Или твою уязвлённую гордость? — Зверолов смерил сына долгим, пронзительным взглядом. Затем прикрыл глаза и покачал головой. — Погляди на себя, Кийяр. Десять и ещё семь зим повидал ты, но до сих пор во всех делах своих прёшь напролом, как какой-нибудь толстолобый белджак. Как думаешь, что сказала бы сейчас твоя мать, будь она жива?

— Но она не жива!

Кийяр запоздало понял, что выкрикнул эти слова во весь голос, — будто бросил их в отца, — и сам испугался того, как зло они прозвучали. Но Уль был невозмутим.

— Верно. Так и есть. И потому я скажу за неё. Тебе пора уже, наконец, уразуметь: ножом можно отсечь человеку язык, но вырезать из него мысль не под силу даже самому острому клинку.

— Тогда скажи мне за неё ещё кое-что, отец. — Кийяр смотрел Улю в лицо твёрдо, не мигая. — Скажи, как я должен был поступить? Смолчать? Спустить Н’гуоку всё с рук? Скажи, что сделал бы великий Уль Зверолов, услышав, как срамят имя его наречённой дочери?

Лицо отца осталось каменно-непроницаемым.

— Знаешь, чем я заслужил своё прозвище?

— Ты — один из лучших охотников племени. Твои пули разят без промаху…

— Дело отнюдь не в пулях, Кийяр. Не в остром взоре и не в умелых руках, хотя, конечно, без них тоже никуда. Но главная сила не в них, нет. Она здесь. — Уль постучал мозолистым указательным пальцем по своему виску. — Когда я охочусь, я — это моя добыча. Я думаю, как она. Чувствую, как она. Вижу её глазами и слышу её ушами. Я понимаю её так, как если бы был ею сам. Её боль, её страх, её отчаянье становятся и моими тоже. Когда ты по-настоящему чувствуешь зверя, ты знаешь, каким будет его следующий шаг. Охотники учатся этому умению годами, но усваивает его далеко не всякий.

— Что-то не пойму, к чему… — начал было Кийяр, но натолкнулся на отцовский взгляд и осёкся. Уль продолжил:

— Когда Н’гуок говорил тебе все те вещи, устами его гласил гнев, но не бывает гнева без причины. Если кто-то приходит к тебе со злом в душе, не спеши отвечать ему тем же: злиться ведь проще всего. Вместо этого попытайся вслушаться в него, как охотник в дичь. Почувствуй его, разыщи очаг его гнева, а найдя, погаси — пониманием и миром. Лишь так можно покончить со всеми распрями, нынешними и грядущими, раз и навсегда.

— Но отец, почему же я должен искать мира, а не он? — возмутился Кийяр. — Ведь это он пришёл ко мне и оскорблял мою семью!

— А ты тут же бросился махать кулаками. Нет, Кийяр, в ссоре всегда повинны двое. Знаю, тебе это нелегко сейчас принять. Ты юн, разгорячён и зол. Но чем раньше до тебя дойдёт, тем лучше. Сила нашего племени — в единстве. Стылая пустошь не ведает пощады и не жалует одиночек. Может статься, однажды наступит тёмный час, когда одному из вас — тебе или Н’гуоку — понадобится помощь другого. И тогда ваш раздор может стоить кому-то из вас жизни.

Когда Зверолов смолк, в чуме воцарилась гнетущая тишина. Кийяр стоял, опустив голову, напряжённо обдумывая его слова.

В этот самый момент в чум вошла Оола. Закутанная в плотный, тяжёлый тулуп по самые ноздри — так, что из-под меха виднелись только глаза с выбеленными инеем ресницами, — она казалась чуть не вдвое себя больше. Ещё с первыми лунными лучами Уль отослал её помогать погонщикам — готовить стада к грядущему переходу. Должно быть, она только вернулась и ещё не слышала об истории, в которую ввязался её наречённый брат из-за неё.

На миг девочка застыла у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку внутри. Разглядев же окровавленное лицо брата, она тихонько охнула, бросилась к нему и с тревогой принялась осматривать и ощупывать его рану. Пальцы её заметались в воздухе, складываясь в вопрос.

— Всё хорошо, — поспешил успокоить её Кийяр. — Это ничего. Просто ссадина. Не пугайся.

Однако Оолу его слова, кажется, не особо убедили.

— Ссадина ссадиной, а если её не зашить, заживать она будет ещё долго, — заметил Уль. — Ступай к Чахик, пускай она подлатает тебя, а потом возвращайся. Нужно поскорее закончить сборы. Наш уак вот-вот стронется в путь.

Кийяр взглянул на отца с непониманием и удивлением.

— Погоди, так ты меня не накажешь?

— Ты уже достаточно себя наказал сегодня, — проворчал Уль и отвернулся.

Всю дорогу, штопая бровь Кийяра толстой, грубой дратвой, Карга сердобольно вздыхала и причитала на разные лады, хотя юноша был более чем уверен, что на своём веку ей доводилось видеть ранения и пострашнее. А век её был поистине долог. Сколько Кийяр себя помнил, она всегда была такой — древней, как скалы, согбенной под бременем несчётных зим, с падающими на лицо спутанными грязно-седыми космами. Некогда она, вероятно, была тучной женщиной; ныне же, на склоне жизни, обрюзгла и походила скорее на очень старый, пыльный и жутко измятый мешок с костями. Лишившись всех зубов, она больше не могла жевать пищу, и за неё это делал маленький зеогль, который потом отрыгивал пережёванное в блюдце — или прямиком ей в рот. Кийяр вспомнил, как однажды ему довелось лицезреть эту картину, и его передёрнуло от отвращения.

Зато уж в чём Карге было не отказать, так это в ясности рассудка. Из-под её набрякших век глядели острые, цепкие глаза, а памяти её иной раз завидовали и молодые: она хранила, казалось, неиссякаемое количество сказок, былей, песен, заговоров, примет, знаний о болезнях, звериных повадках и прихотях погоды, а также рецептов всевозможных мазей, настоек, зелий и лекарств — от всего и для всего. И хоть с годами Чахик обрела немало чудаковатых стариковских привычек, в племени её берегли и прислушивались к каждому её слову.

Пока старуха колдовала над ссадиной хозяина, скучающий Бебба занимал себя, как мог. Сначала они со старухиным зеоглем шныряли под потолком чума, играя друг с другом и со свисавшими оттуда связками сушёного мха, которые Карга ещё не успела снять и убрать в свою дорожную котомку. Затем Беббе это надоело, он вскарабкался Кийяру на колени, свернулся клубком и задремал.

Наконец, ведунья окончила своё дело. Она в последний раз прошлась по лицу юноши влажной тряпицей, отирая оставшуюся кровь, смазала его шов какой-то тёмной, скверно пахнущей гущей, пошептала на рану и отправила их с Беббой восвояси.

Пропажу Кийяр обнаружил уже на полпути домой. Привычным движением он потянулся к шее, чтобы поправить шнурок с кулоном, но ничего не нащупал.

Сердце юноши тяжело ухнуло куда-то вниз. Он остановился так резко, что Бебба, сидевший у него на плече, от неожиданности чуть не кувыркнулся головою вперёд. Несколько мгновений Кийяр лихорадочно силился припомнить все места, где он сегодня был и где мог обронить или оставить кулон по неосторожности. С самого подъёма он занимался только приготовлениями к отъезду и далеко от своего жилища не отходил. Лишь один раз он отлучился к краю стойбища — чтобы справить нужду. Там-то он и нарвался на Н’гуока, и там же между ними случилась драка.

«А ведь точно!» — просиял Кийяр. В пылу потасовки Н’гуок запросто мог ненароком сдёрнуть с него кулон. А потом они так отчаянно барахтались в снегу, что, сами того не заметив, должно быть, втоптали его в какой-нибудь сугроб.

Именно! Наверняка так всё и было!

Юноша со всех ног ринулся к тому месту, где всего час назад они с Н’гуоком, сцепившись в единый клубок злобы, безжалостно охаживали друг друга кулаками и ногами. Зеваки оттуда уже давным-давно разбрелись, и пустырь снова стал тихим и безлюдным.

— Ищи! — скомандовал Кийяр, и Бебба послушно взмыл в небо, чтобы оглядеть бывшее поле боя с вышины. Сам Кийяр стал искать понизу.

Пядь за пядью он прочёсывал пустырь, разрывая снег мысками своих унтов; иногда он наклонялся и помогал себе руками. Однако время шло, а потерянный трофей всё не находился. Кийяр понял, что уже далеко отошёл от нужного места: сюда кулон не смог бы попасть, даже если бы Н’гуок швырнул его намеренно. Тогда юноша развернулся и стал обыскивать этот пятак по новой.

С каждым шагом отчаяние всё крепче сжимало его горло. Для охотника потерять символ своей Первой Охоты — уже само по себе дурной знак, а кулон-глаз был далеко не обычным трофеем. Какое-то неведомое чувство подсказывало Кийяру: камень важен. Слишком важен, чтобы так нелепо его лишиться.

Вскоре Бебба устал мотаться в ледяных воздушных потоках и, так ничего и не обнаружив, шмыгнул греться в хозяйский капюшон.

— Глупое животное! — ворчал на него Кийяр. — Никакого толку от тебя! Даром говорят, будто бы ваш брат и пылинку в темноте углядит.

Трепещущий от холода зеогль только жалобно пискнул что-то в ответ.

Ещё через пару минут издали донёсся голос Уля. Тот звал сына по имени. Юноша вспомнил, что после визита к Карге обещался помочь отцу со сборами, и чертыхнулся. Заставлять Зверолова ждать — особенно после сегодняшнего — было всё равно, что играть с огнём. В первый раз Кийяру посчастливилось избежать отцовской кары, но теперь удача могла ему и не улыбнуться.

Прежде чем возвратиться в стойбище, он в последний раз окинул белый пустырь взглядом, моля духов направить его глаза в нужную сторону.

Духи не отозвались.

Глава II: ВОПРОС ЦЕНЫ

Почти весь следующий месяц для Сынов Вьюги прошёл в пути.

Они продолжали двигаться на восток, когда холодное тёмно-сизое небо у них над головами внезапно расцветилось десятками далёких, медленно плывущих с северной стороны огней — будто бы звёзды вдруг решили сойти со своих привычных мест на небосводе и отправиться в самовольное странствие.

Первыми на появление этих огоньков отреагировали, конечно же, дети.

— Йитуан! Йитуан летит! — восторженно кричали они, вскидывая кверху ручонки. И были правы.

Уже очень скоро эти плавучие звёзды приблизились настолько, что стало ясно, что это кормовые огни кораблей. Их было пять, и они скользили по небу под огромными матерчатыми пузырями, раздутыми от горячего воздуха; ни дать ни взять — сказочные сани, запряжённые облаками. Когда корабли спустились ещё пониже, стало возможно разглядеть и красующийся на них герб: алая, широко раскинувшая крылья птица на сине-белом фоне — знамя князей Северного предела.

Само по себе их появление здесь никого не удивило. Воздушные барки йитуанских купцов нередко пролетали над пустошью. Большей частью они летели себе дальше на юг, в сторону гор, торговать у обитающих там Молоторуких бесценный горюч-камень, после чего — уже с грузом — той же дорогой возвращались домой. Иногда, завидев внизу стойбища Сынов Вьюги, йитуанцы приземлялись и устраивали мены: меняли часть горюч-камня на звериные шкуры, жир, кости и прочую всячину, раздобытую охотниками в пустоши.

Однако на сей раз корабли были вовсе не купеческие.

Увидев, что они снижаются, Ларкуун велел племени остановиться. Корабли сели чуть поодаль от застывшей вереницы саней. С одного из них опустили приставную лестницу, по которой вниз сошёл человек. Медленно и неуклюже, с каждым шагом утопая по колено в снегу, он двинулся к голове вереницы. Это был мужчина — невысокий, коренастый и облачённый в богатый, подбитый мехом кожаный доспех с золотыми наплечниками. На кушаке его висел короткий меч в золочёных ножнах, а лицо скрывалось под маской, выкрашенной в цвета княжеской дружины — белый, синий и красный. Поравнявшись с ближайшими упряжками, мужчина снял маску. Под нею лицо его оказалось густо поросшим рыжевато-бурой бородой. На его лбу и щеках не было никаких символов: йитуанцы, в отличие от большинства Вольных племён, не имели обычая наносить на лица татуировки.

— Именем великого Князя Севера, владыки Йитуана, приветствую славный народ Стылой пустоши! — воскликнул он напыщенно, воздев руку в воздух. Изъяснялся он на Вольном Наречии, хоть и с причудливым тягучим говором, присущим всем северянам. — Моё имя — Кумай-Пал, капитан Карминовых Плащей. Кто из вас тут главный? Я желаю говорить с ним.

Ларкуун, покряхтывая, поднялся со своей нарты. Сидевшая рядом Айони помогла ему, поддерживая за правый локоть.

— Я — Ларкуун, прозванный Беспалым, старейшина Сынов Вьюги, и я слушаю тебя, капитан. Говори, что хотел.

— Будь здоров, старче. — Йитуанец повернул к нему лицо и расплылся в широкой ухмылке, обнажив ряд золотых зубов. — Хорошо, что мы наткнулись на вас. Я и мои ребята держим путь на юг, к Каменному Бивню. Вот уже одиннадцать ночей мы в небе и, признаться, промёрзли до кишок и порядком истосковались по твёрдой земле под ногами. Парни как раз молили о привале, когда мы приметили вас. Должно быть, это знак судьбы.

— Духи милостивы, — сдержанно ответил Ларкуун.

— Истинно так, — поддакнул Кумай-Пал. — Вот мы и подумали, быть может, вы не откажетесь от нашего соседства в эту тёмную ночь? Нам бы не помешало пополнить запасы съестного, и, хотя мы не торговцы, может статься, и у нас сыщется что-нибудь, что мы могли бы вам предложить.

Выслушав его, Ларкуун задумчиво пожевал губами.

— Сегодня мы в дороге с восхода лун и не намеревались останавливаться до темноты, — промолвил он. — Впереди у нас ещё долгий путь, капитан, и путь этот не будет лёгким.

— Мы не задержим вас дольше одной ночи, — поспешил заверить его Кумай-Пал. — Нам многого не нужно: всего-то отогреться, разогнать по жилам застывшую кровь и немного подкрепить силы. Клянусь, в долгу мы не останемся.

— Что ж… — Ларкуун обвёл глазами лица своих соплеменников. Он казался безмятежным, но Айони, стоявшая рядом и знавшая его лучше прочих, почувствовала, как он колеблется. Что-то в этих нежданных пришельцах настораживало его. Тем не менее, он всё-таки пересилил себя и сказал: — Быть может, и правда, дорога от нас никуда не убежит, да и закон гостеприимства не позволяет отказывать тому, кто в нужде. Мы будем рады разделить тепло своих очагов с благородными братьями из Йитуана.

— Вот и славно! — ещё шире прежнего ухмыльнулся Кумай-Пал. Не медля ни секунды, он обернулся, подал знак своим, и тотчас же с кораблей начали опускаться ещё приставные лестницы. Вниз потоком хлынули йитуанские воины — все как один в кожаных латах, бело-красно-синих масках и с мечами на поясах. Некоторые вдобавок к мечам носили за спиной тяжёлые громобои. Всего их было не меньше сотни человек.

Ларкуун повелел трубить привал.

— Примите наших гостей, как подобает, — отдал он распоряжение Сынам Вьюги. — А ты, капитан, поднимайся в мою кибитку. Скоротаем время за беседой, пока люди наши отдыхают. Оружие своё можешь оставить здесь, у входа. Его никто не тронет, даю слово. Айони, дочка, принеси нам с гостем поесть и выпить. Неспроста говорят в народе: пустое брюхо к расспросам глухо.

Девочка послушно нырнула под полог и принялась суетиться по хозяйству: зажгла каганцы, вытащила на свет бурдюк с ревуньим молоком, наскоро навела в кибитке порядок, собрав валявшееся тут и там тряпьё. В поисках места, куда бы всё это притулить, она заглянула в один из сундуков, стоявших в углу. Оттуда что-то красновато блеснуло.

Айони замерла. В сундуке поверх кучи старой одежды лежал кулон — тот самый, что Кхинни нашла в снегу на пустыре после драки парней. Айони схоронила его здесь — вдалеке от завистливых глаз, — прекрасно отдавая себе отчёт в том, что носить его открыто при подругах она уже не сможет. Разумеется, вечно держать его здесь, под замком, она тоже не намеревалась. Нужно только немного подождать, рассуждала она. Пройдёт зима, может две, и все думать забудут об этой нечаянной находке. Тогда-то Айони и объявит её своей. А ежели кто всё-таки вспомнит, как кулон ей достался, она ответит, что-де честно искала его хозяина, да только тот так и не объявился, а стало быть, камень теперь её, и пусть они только попробуют сказать что-нибудь против, глупые клуши.

Время от времени, когда Ларкуун ложился спать или отлучался по делам, Айони доставала своё сокровище из тайника, любовалась его тонкой, безукоризненной красотой, разглядывала пурпурные искры, что будто бы пробивались наружу из его прозрачного гранатового сердца.

Вот и сейчас она на мгновение застыла, невольно вновь поддавшись его очарованию. А затем без лишней мысли схватила и накинула на шею. Негоже такому чуду пылиться среди всякой рухляди. Во всяком случае, не сегодня. Пускай знатный гость видит, что и Сынам Вьюги есть чем похвастать, кроме своих табунов и охотничьих снастей.

Ларкуун и йитуанский капитан меж тем расположились на шкурах подле прокоптившегося до черноты чана, служившего в кибитке очагом. Собираясь разжечь огонь, старейшина стянул с себя рукавицы. Кумай-Пал поглядел на его руки и изумлённо присвистнул.

— Вот так да! А я-то всё думал-гадал, правдиво ли твоё прозвище. Выходит, Ларкуун Беспалый и впрямь беспалый!

Обе кисти старика были жутко искалечены. На левой оставался один только большой палец, на правой — большой и обрубок указательного. Все остальные пальцы были ровно и искусно срезаны под корень. Судя по тому, что срез успел полностью зарубцеваться, рана эта была давнишней.

— Что за отродье Вековечной Ночи сделало с тобой такое? — спросил Кумай-Пал.

— Стужа, — отозвался Ларкуун. — Нет под небом зверя более лютого.

— Наверняка за этим кроется какая-нибудь захватывающая охотничья байка, — настаивал Кумай-Пал. — Поведай же мне её.

Старейшина пожал плечами. Прежде чем снова заговорить, он извлёк откуда-то небольшую головку горюч-камня, другою рукой выудил из кармана нож и, зажав его остатками пальцев, принялся соскабливать в очаг белое каменное крошево. Едва оно коснулось уже почти потухших углей, как пламя в чане взвилось и разгорелось с новой силой.

Айони поставила перед Ларкууном и его гостем чашу со строганиной и подала им по пиале с терпким ревуньим молоком. Они сделали по глотку, и старик, наконец, начал свой рассказ.

— Я был юн и пустоголов, когда это случилось. Мы с ещё четырьмя молодыми охотниками ушли в пустошь по добычу. Морозы тогда стояли нещадные, так что вся животина на десятки поприщ[1] окрест попряталась невесть куда. Три ночи кряду искали мы хотя бы малейший след дичи, а на исходе третьей устроились на ночлег под высокой ледяной скалой и развели костёр, договорившись по очереди стеречь его, чтобы он не погас. Все мы понимали: если пламя умрёт, пока мы будем спать, к восходу лун никто из нас уже не проснётся. Мы кинули жребий. Мне выпало дежурить последним. — Старик приумолк и тяжело вздохнул.

— Ха! И ты уснул! — воскликнул Кумай-Пал возбуждённо. — Чтоб мне провалиться, если я неправ! Уснул ведь?

— Когда я только заступил на свой пост, мне казалось, что я досижу до рассвета безо всякого труда, но, пригревшись у огня, я разомлел, и три бессонные ночи навалились на меня всею своей тяжестью. До рассвета оставалась всего пара часов, когда меня всё-таки сморила тяжкая, стылая дрёма. Растолкал меня один из моих товарищей. К этому времени я уже почти не чувствовал ни рук, ни ног. Ещё двоих наших спутников мы так и не добудились. Оставшиеся двое, что ещё были в силах двигаться, оценив положение, решили, что нужно возвращаться в стойбище. Назад они волокли меня на санях: идти сам я уже не мог. Помню, как кричал, словно безумный. Умолял их бросить меня в пустоши в наказание за мой проступок.

— Надо думать, они тебя не послушали? — криво усмехнулся Кумай-Пал.

— Как видишь, — молвил Ларкуун. — И всё же свою цену за жизни соплеменников я уплатил: семь с половиной пальцев на руках — за одного, и все до единого на ногах — за другого. — Старейшина похлопал обезображенной пятернёй по своим унтам. — Тогдашняя наша ведунья сказала, что пальцы уже не спасти: холод слишком глубоко пробрался в плоть. Она отнимала их у меня на глазах раскалённым докрасна ножом, один за другим, а я смотрел и плакал. Не о потерянных пальцах, нет. О том, что я, глупец, остался жив, а братьев, доверившихся мне, сгубил.

— Ну и ну, — только и хмыкнул йитуанец. — История достойная поэмы. — Затем отхлебнул из пиалы и поморщился. — Ох и забористое пойло!

— Что ж, я ответил на твой вопрос, капитан, теперь и ты ответь на мой, — сказал старейшина. — Не каждую ночь над нами проплывают корабли йитуанской дружины. Прежде к Каменному Бивню летали одни торговцы. Что же изменилось? Не стряслось ли на юге какой беды?

— Бе́ды нынче окружают нас со всех сторон, — туманно ответствовал Кумай-Пал. — Стылая пустошь кишит кровоядцами, с гор всё чаще спускаются с набегами снежные дьяволы, а с востока и запада бряцают оружием орды полубезумных варваров. В таком мире осторожность не бывает лишней.

— Так вы за этим летите на юг? Защищать Каменный Бивень от варваров и тварей Ночи? — спросил Ларкуун.

— Вроде того, — вновь ушёл от ответа Кумай-Пал. — Но довольно об ужасах Ночи. Снаружи уже темнеет, и, как говорят у нас в Йитуане, ночью тьма голодна. Не будем лишний раз поминать тех, кто в ней таится. Потолкуем лучше о чём-нибудь более подходящем времени и месту. Отдыхаем мы, в конце концов, или нет?

Ларкуун снова пожал плечами и больше вопросов не задавал.

Некоторое время они обменивались вестями из дальних краёв, говорили о делах торговых и об отношениях с соседними племенами. Айони это было малоинтересно, так что слушала она их вполуха, подходя лишь затем, чтобы вновь наполнить молоком пустеющие чаши.

Гость на неё не смотрел. Казалось, он вообще не замечал её присутствия в кибитке — словно она была для него тенью или бесплотным призраком. Должно быть, в Йитуане он привык к тому, что его обслуживали, и принимал это как должное. Но, когда Айони в очередной раз шагнула к нему с тяжёлым кожаным бурдюком в руках, что-то вдруг заставило его поднять голову, и кулон, свисавший с её шеи, закачался у него чуть не перед самым носом.

— Милый камушек, — обронил он снисходительно, и всё же Айони заметила, что он весь сразу же как-то подобрался, а в глазах его проскочил странный огонёк. — Большая редкость для этих мест. Откуда он у тебя?

— Остался мне от родителей, господин, — солгала девочка, не поведя и бровью. Украдкой она бросила взгляд в сторону Ларкууна — единственного здесь, кто мог изобличить её ложь. Уж он-то наверняка должен был помнить, что ни у матери её, ни у отца отродясь не водилось за душою таких ценностей. Однако старик если что и заподозрил, то никак этого не выказал.

— Родителей, значит? — переспросил Кумай-Пал и довольно осклабился. Золотые зубы его сверкнули в свете каганцов. Айони эта улыбка не понравилась. Было в ней что-то недоброе. — Кто же твои родители, дитя? Старейшина, помнится, назвал тебя дочерью, но будем честны, он годится тебе скорее в деды. Сколько тебе? Годков десять?

— Одиннадцать, господин, — поправила его она. — Мои матушка и отец ушли в Край Вечного Тепла вскоре после моего рождения, и старейшина Ларкуун принял меня к себе и вырастил.

— Белая Погибель унесла их, — скорбно подтвердил Ларкуун. — Страшная хворь. Добрая половина племени не пережила ту зиму. Я сам потерял всех своих детей и внуков.

Кумай-Пал даже не повернулся в его сторону, будто не слышал его. Всё его внимание было сейчас приковано к Айони.

— Расскажи мне про них, — попросил он. — Какими они были, твои родители?

Под его пристальным взором у Айони противно засосало под ложечкой. Она вновь посмотрела на Ларкууна — в этот раз ища его поддержки. Старика, кажется, тоже удивил неожиданный интерес йитуанского гостя, но, встретив взгляд воспитанницы, он только коротко кивнул.

— Простите, господин, я тогда была совсем мала и едва ли вспомню что-нибудь, — смущённо потупилась Айони. — Если это так важно, имя моего отца было Инис, а матери — Аэге. Мне рассказывали, что они были достойными людьми. — Голос её предательски дрожал.

Ещё некоторое время йитуанец продолжал глядеть на неё, не отрываясь, точно хотел прожечь взором, а затем обратился к Ларкууну и сказал:

— Я хочу купить её.

В кибитке повисло напряжённое молчание. Айони и старейшина растерянно переглянулись. Может, они ослышались или неверно истолковали сказанное?

— Прости, — наконец заговорил Ларкуун. — Я, кажется, с годами стал туг на ухо. Повтори-ка, что ты там хочешь купить?

— Девчонку, — твёрдо повторил Кумай-Пал. — Что попросишь за неё?

Айони почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Если до сих пор ей было просто не по себе, то теперь стало по-настоящему страшно. Как наяву, ей вдруг представилось, что Ларкуун и йитуанский капитан, сговорившись о плате, ударяют по рукам, после чего Кумай-Пал уводит её на один из своих небесных кораблей и, заперев в трюме, везёт в холодную, беспросветную неизвестность — прочь от любимых подруг и всего, что ей дорого и знакомо.

Однако вместо этого старейшина сказал:

— Боюсь, ты что-то путаешь, капитан. Сыны Вьюги не торгуют людьми.

— Да брось, — отмахнулся Кумай-Пал. — Назови свою цену. Я заплачу, сколько захочешь. Что тебе нужно? Золото? Горюч-камень? Быть может, новое оружие для охоты?

— Нет такой цены, за которую я бы продал одного из своих братьев или сестёр, йитуанец! — отрезал Ларкуун, и в голосе его вдруг зазвучала сталь. — Неспроста племена наши зовутся Вольными. Мы не покупаемся и не продаёмся. Сотню зим назад мы отвоевали это право у твоих предков ценою собственной крови! Быть может, вы об этом уже позабыли?

Но капитан не отступал.

— Послушай, старче, она ведь сирота, а мы с тобою оба знаем, как сурова к таким жизнь. В твоём племени её не ждёт ничего, кроме унижений и одиночества. Я же смогу отвезти её в Йитуан — последний из великих городов этого мира. Там она проживёт жизнь, о какой и не мечтала — в достатке и тепле.

— Нет, — безо всяких колебаний ответил Ларкуун. — Это моё последнее слово! Пусть у Айони нет отца и матери, но она не одна. Её семья — все мы, всё наше племя, и продавать её другому, будто скот, мы не станем.

— Подумай хорошенько. — На устах Кумай-Пала снова заиграла прежняя надменная усмешка. — Я говорю с тобой от имени Князя Севера. Глупо отвергать его щедрые предложения.

— В таком случае лучше я прослыву глупцом, — откликнулся старейшина, — нежели тем, кто оценивает жизнь своих близких горстями золотых монет.

Кумай-Пал вздохнул, не переставая улыбаться. Затем поднялся на ноги. Айони едва сдержалась, чтобы не отпрянуть прочь: хоть гость и был безоружен, от него веяло сейчас какой-то неясной угрозой. Он возвышался над Ларкууном, подобно скале. Ему ничего не стоило отшвырнуть немощного старика в сторону и силою взять своё. Но он лишь промолвил:

— Ладно, старче. Уже поздно, и всем нам не помешает немного вздремнуть. И всё же обдумай мои слова. Мы пробудем здесь до восхода лун, времени у тебя предостаточно. Надеюсь, ты ещё успеешь поменять своё решение.

Договорив, он одёрнул полог кибитки и вышел.

Девочка и старик остались вдвоём. С минуту они переваривали случившееся в полной тишине, только угли тихонько потрескивали в очаге. Ларкуун заговорил первым.

— Не к добру всё это, ох, не к добру, — бормотал он, задумчиво теребя свою жиденькую седую бородёнку. — Напрасно я согласился остаться здесь с ними на ночь. Костьми чую, быть беде… — Он осёкся, точно вспомнил вдруг, что он здесь не один, и повернул к Айони замутнённые мыслью глаза. — Знаешь что, дочка? Переночуй-ка ты сегодня у кого-нибудь из своих подруг. Возможно, я тревожусь попусту, но так оно будет спокойнее. И тебе, и мне.

Айони была слишком напугана, чтобы прекословить.

— Попрошусь к Зуури. Надеюсь, её родители позволят лечь у них.

Она быстро собрала все вещи, что могли пригодиться ей в чужом жилище — крохотное медное зеркальце, гребень, тёплый спальный мешок да ещё пару мелочей про запас, — и собиралась уже уходить, когда старейшина снова её окликнул:

— Постой. По дороге загляни к Улю Зверолову, скажи, что я хочу его видеть. Есть у меня к нему разговор.

— Хорошо, отче.

После тепла кибитки воздух снаружи стегнул её по лицу ледяной плетью. Луны уже сели, однако уак Сынов Вьюги не спешил отходить ко сну. Всюду горели огни и слышались голоса. Идя по лагерю, Айони то и дело видела соплеменников, беспечно беседующих с йитуанскими воинами: кто-то торговался, кто-то просто чесал языком, — и её обуревало смятение. Как они могут быть такими спокойными? Разве не видят они затаённой опасности в улыбках чужаков, в том, как те разговаривают, как переминаются с ноги на ногу и нетерпеливо поглаживают ножны своих мечей? Но потом она напоминала себе, что их не было в кибитке старейшины, когда тот разговаривал с Кумай-Палом. Никто из этих людей не мог знать, о чём шёл тот разговор. Для них не было никаких причин беспокоиться. Счастливые слепцы…

Девочка шла торопливо, озираясь по сторонам, с трудом удерживая себя, чтобы не сорваться на бег. Ей чудилось, что за нею следят со всех сторон, и вот-вот кто-нибудь ринется в погоню.

Лишь у саней Зверолова чувство опасности поотпустило её. Подойдя, она увидела Кийяра и Оолу. Парень кормил ревуна, тянувшего их нарту, а его наречённая сестра тем временем вычёсывала густые, непослушные и белые, как вата, кудлы зверя. На земле, прямо перед ревуном лежала куча костей и потрохов, которую Кийяр только что вывалил из кадушки. Животное проворно выхватывало оттуда куски гибким и цепким хоботом и отправляло их прямиком в пасть, усаженную широкими, мощными, похожими на пеньки, зубами.

Девочка приблизилась и вскинула руку в приветствии.

— Тепла вам и вашему дому, дети Зверолова!

— И твоему тоже, — отозвался Кийяр. Оола только кинула в её сторону мимолётный взгляд и тут же снова вернулась к работе.

— Я пришла с посланием для вашего отца, — сказала Айони. — Где он?

— Нет его, — развёл руками Кийяр. — Ушёл на мены с йитуанцами.

— Что ж, стало быть, как воротится, передай…

Договорить она не успела. Как гром посередь ясного неба, что-то тёмное и мохнатое с оглушительным визгом обрушилось ей на голову. Крохотные коготки впились в волосы, кожистые крылья размашисто захлопали по лицу. Айони тонко пискнула, повалилась на снег и неистово замахала руками, силясь отогнать неведомую напасть. В тот миг ей подумалось, что это люди Кумай-Пала настигли её. С перепугу звериные когти показались ей чьими-то цепкими пальцами, а бьющиеся у лица крылышки — тряпицей, которую кто-то норовил затолкать ей в рот, чтобы не закричала.

Безучастная до сих пор Оола обернулась и стала с интересом наблюдать за происходящим.

— Бебба! — охнул Кийяр и бросился Айони на выручку. — А ну прекрати! Оставь её! Что на тебя нашло, глупая животина?

Он ухватил зеогля за загривок и потянул на себя. Но не тут-то было: зверёк намертво вгрызся в толстую бечёвку у девочки на шее и явно не был намерен её отпускать. Пока Кийяр высвобождал бечеву из его зубов, взор его невольно упал на предмет, висевший на ней. Всего мгновение потребовалось юноше, чтобы распознать вещь, которая некогда принадлежала ему.

— Да это же… — Юноша задохнулся от удивления, переводя взгляд с кулона на девочку и обратно. — Это моё! Где ты его нашла?

Айони почувствовала, как страх в её груди медленно тает, расплывается, превращаясь сначала в едва журчащий ручеёк негодования, а затем — в бурный, клокочущий и неудержимый поток ярости. Она злилась на саму себя — за то, что забыла снять кулон, — и на Кумай-Пала, из-за разговора с которым всё в её голове перевернулось вверх дном. Сердилась на Ларкууна, зачем-то решившего среди ночи послать её за Звероловом, и на Беббу, ни с того ни с сего расцарапавшего ей всё лицо. Но пуще всего гневалась она сейчас на Кийяра, который вздумал посягнуть на её сокровище.

Парень протянул было руку к кулону, но Айони решительно её оттолкнула.

— С чего ты вдруг решил, что это твоё, а? — спросила она с таким пылом, что Кийяр не сразу нашёлся, что ответить.

— Это мой Знак Первой Охоты! — воскликнул он наконец. — Десять добрых зим он был со мной, и уж поверь, я его ни с чем не спутаю!

— И я должна поверить тебе на слово? Ты мог придумать это только что!

Айони ощутила, что никто больше не держит её за бечёвку на шее: Бебба отпустил её и тихонько отполз в сторону, предоставляя Кийяру разбираться дальше самому. Своё дело он выполнил — привлёк внимание хозяина к тому, чего тот никак не различил бы в сумраке лагеря своими слабыми человеческими глазами.

Девочка поднялась на ноги и начала отряхиваться от налипшего на одежду снега.

Кийяр долго думал, что можно привести в доказательство своих слов. Наконец, лицо его просветлело.

— Наверняка ты отыскала его на том пустыре, рядом со старым стойбищем, где мы повздорили с Н’гуоком! Так ведь? Скажи!

Юноша, скорее всего, говорил правду, девочка это понимала. Кто ещё, кроме владельца кулона, мог знать, где он его выронил? Но меняло ли это что-либо для неё, для Айони? Нет! Так просто сдаваться она не собиралась.

— Даже если и так, — молвила она, — грош тебе цена, горе-охотничек, раз ты умудрился проморгать собственный Знак! Теперь он у меня. Духам было угодно передать его мне, а значит, ты его более не достоин!

— Ах ты, бесстыжая воровка! — возмутился Кийяр. — Не тебе решать, чего я достоин, а чего — нет. А ну, возвращай его сейчас же!

— Иначе что? — вздёрнула курносый нос Айони. — Наябедничаешь на меня своему отцу? Или, может, Ларкууну? Давай-давай, растрепли всем! Покажи им, насколько ты беспомощен!

Эти слова стали для Кийяра последней каплей. Он грозно надвинулся на дерзкую девчонку с явным намерением отнять кулон насильно. Айони это, однако же, ничуть не устрашило.

— Только попробуй, — тихо предостерегла она, с вызовом глядя на него снизу вверх, — и я закричу. И тогда-то все точно увидят, каков ты на самом деле, сын Зверолова. Никаньи-кхо! Бьющий тех, кто слабее!

Угроза подействовала. Кийяр остановился. С полминуты он продолжал стоять так, тучей нависнув над девочкой, а затем сбивчиво процедил сквозь зубы:

— Ты даже не знаешь... Не понимаешь... Эта вещь тебе не какая-то игрушка!

— Я? Не понимаю? Как будто это я потеряла её из-за глупого мальчишечьего зуда помахать кулаками. Ну уж нет, в отличие от тебя, я знаю ей истинную цену!

— И чего же ты хочешь взамен? — спросил Кийяр, хмуро глядя на неё исподлобья.

— О, несчастный сын Зверолова... — Айони усмехнулась и покачала головой. — Не обманывай себя. У тебя нет ничего, что могло бы сравняться с этим кулоном в ценности. Подумать только: в твоих руках была вещь, дороже которой навряд ли сыщешь от Северного предела до самых Ключищ! И ты её упустил. Хотела бы я сказать, что тебе ещё свезёт когда-нибудь, да только так уже точно не свезёт. Умчавшегося ветра не призовёшь к ответу. Бывай, олух!

Она повернулась к Кийяру спиной и зашагала прочь. На ходу она предусмотрительно заправила кулон под одежду: сегодня она больше не попадёт впросак из-за своего промаха.

Уже почти дойдя до соседней упряжки, девочка вдруг обернулась и добавила:

— Ах да! Когда твой отец вернётся, передай ему, что старейшина просил его к себе. Уж в этом-то, я надеюсь, ты не оплошаешь?

Спустя ещё час народ всё-таки начал мало-помалу расходиться по своим кибиткам. Все знали, завтра им будет уже не до отдыха: едва лунные брат и сестра воссияют над пустошью, уак двинется дальше, а в пути не больно-то поспишь.

Когда Уль вернулся от старейшины, вид у него был крайне озабоченный. Кийяр решил не докучать расспросами. Он хорошо знал своего отца. Если тот сам не сочтёт нужным поведать о причинах своего беспокойства, из него всё равно не получится вытянуть ни слова. Впрочем, увидев, как он достаёт из дальнего угла и раскладывает на полу свёрток с громобоем, Кийяр всё же поддался порыву и спросил:

— Отец, что-то не так?

Уль только небрежно отмахнулся.

— Ложитесь спать. Меня не ждите.

Больше он ничего не сказал. Лишь перекинул ремень громобоя через плечо и ушёл во тьму.

Кийяр поймал взгляд Оолы. В её бездонных чёрных глазах он безошибочно угадал ту же тревогу, что сейчас противно скреблась в груди у него самого. Тем не менее, вслух — или как бы то ни было ещё — никто из них своих чувств не выразил.

— Ты его слышала, — передёрнул плечами юноша. — Давай спать.

Оола послушно начала готовиться ко сну: совершила вечернее омовение, расстелила спальные мешки, положила на стоявшее у входа блюдце небольшой ломтик копчёного мяса — подношение духам. А вот брат её укладываться не торопился. Сперва он долго стоял на носу нарты с Беббой на плече, вглядываясь во всё сильнее сгущавшуюся мглу. Если бы кто-нибудь в ту секунду мог увидеть его лицо, им стало бы ясно, что внутри него идёт нелёгкая борьба. Наконец, он будто бы решился на что-то: вбежал в кибитку, подхватил один из забранных в стекло светильничков, шагнул обратно к выходу.

И ощутил вдруг, как на его запястье сомкнулась маленькая холодная ладонь. Ладонь Оолы. Девочка глядела на брата со страхом и мольбой.

— Ты что? — удивился Кийяр. — Боишься оставаться одна? Ну же, не трусь! Я ворочусь, не успеешь и глазом моргнуть.

Пальцами свободной руки Оола коснулась своих губ, затем сжала её в кулак:

«Обещаешь?»

— Конечно, обещаю. — Кийяр постарался ободряюще улыбнуться. Вышло не очень.

Ещё несколько мгновений Оола продолжала держать его за запястье. Потом всё-таки отпустила. И снова повторила тот же жест, точно напоминая:

«Ты пообещал».

Вынырнув в мёрзлую кромешную ночь, Кийяр первым делом направился к саням Ларкууна. К его удивлению, внутри кибитки старейшины всё ещё горел свет. Немного поколебавшись, юноша заглянул под полог и увидел Ларкууна сидящим у очага. Тот неотрывно смотрел на тлевшие угольки, погружённый в раздумья. Он даже не сразу заметил вошедшего Кийяра, а когда всё же заметил, поднял на него глаза и проговорил — глухо, будто сквозь сон:

— А, это ты…

— Да, я, старейшина. Прости, что тревожу тебя в такой поздний час.

— Ничего, ничего. Всё одно мне нынче что-то не спится. — Старик подобрал лежавшую рядом клюку и небрежно поворошил ею в очаге, заново раззадоривая сияющий багрянец жара, начавший было угасать.

— Старейшина, не подскажешь ли, где твоя воспитанница? Я хотел потолковать с нею кое о чём, да только вот не вижу её здесь.

— Айони? — переспросил Ларкуун и растерянно глянул на её пустующее ложе. — Ах да, она осталась у подруги сегодня.

— Не припомнишь, у какой именно?

Ларкуун насупился и потёр беспалой ладонью круглую, давным-давно облысевшую голову.

— Хм-хм... Она ведь и сказала, да я запамятовал, старый растяпа. Хм... Тсоото! Это же надо!.. Память — что твоё решето.

— Вспомни, пожалуйста, — настаивал Кийяр. — Это очень важно.

— Хм-хм... Кажется, у Зуури... — неуверенно вымолвил старик. — Или же... Да нет, точно же, точно у Зуури!..

— Спасибо, старейшина! — воскликнул Кийяр и выскочил из кибитки, не дожидаясь, пока старик сообразит спросить у него что-нибудь в ответ.

Разыскать нарту Зуури впотьмах, среди полусотни таких же, почти неотличимых друг от друга упряжек обещало стать задачкой не из простых. Тут не помог бы и всепроницающий взор Беббы. Но юноше пришла в голову замечательная идея. Он бегом вернулся к собственной нарте. То место, где у них с Айони случилась перебранка, он нашёл быстро. Уходя, девочка оставила за собой довольно отчётливые следы на снегу. Если дальше, в глубине лагеря их не успели сильно затоптать, то выяснить, куда они ведут, не составит особого труда.

Задрав повыше руку со светильником, Кийяр двинулся по следу — очень неторопливо, опасаясь в любой момент потерять его в беспорядочной мешанине других следов, которые то и дело его пересекали, нахлёстывались и переплетались с ним. Благо, путь Айони пролегал прямо, и намётанный охотничий глаз угадывал его даже там, где чужие ноги уничтожили о нём всякое напоминание.

Не прошло и десяти минут, как след наконец-то вывел Кийяра к нужной нарте. Впряжённый в неё ревун мирно дремал, опустив голову. Когда Кийяр подошёл чуть ближе, тот встрепенулся было, однако распознал знакомый запах и тут же снова успокоился.

Бебба невесомой тенью порхнул на крышу кибитки, принадлежавшей семье Зуури.

— Останешься тут, на стрёме, — сказал ему Кийяр. — И чтоб ни звуку без нужды, усёк?

Зеогль покорно сложил крылья и втянул между ними голову, устраиваясь на кибитке поудобнее.

По полозьям Кийяр взобрался на нарту. И вдруг перед самым входом застыл в нерешительности, — будто увидел себя со стороны, — и устыдился того, что замыслил сделать. «Как же низко я пал, — подумал он. — Неужто девчонка была права? Неужто и правда, нет чести у сына Зверолова? Я тайком пробираюсь в чужое жилище под покровом темноты, чтобы украсть у ребёнка то, что потерял по своей же глупости... — И тут же какая-то иная его часть возразила: — Не потерял! Если бы не эта наглая маленькая чертовка, я бы отыскал кулон тогда на пустыре, и всё шло бы дальше своим чередом. Так что выходит, я не краду, а лишь возвращаю то, что было украдено у меня самого. Разве же это не справедливо?».

Юноша наверняка ещё долго стоял бы так, споря с самим собой, но его начала колотить дрожь; он только сейчас понял, как же сильно замёрз. Нужно было что-то решать. Либо действовать, либо отступать. Стоять дальше на ночном холоде ему было уже совершенно невмоготу.

Тогда Кийяр стащил с себя шарф, обернул им светильник, чтобы резкие отсветы пламени не побеспокоили спящих, и, наконец, вошёл в кибитку.

На пороге он вновь остановился, чтобы убедиться, что все внутри действительно спят. В вязком, душном полумраке разливался храп — низкий, рокочущий, похожий на шум перекатывающихся булыжников. Это было сейчас очень кстати. По крайней мере, сквозь это грохотание не будет слышно, как скрипит под ногами Кийяра дощатый настил нарты, как шуршит от движений его одежда и как неистово колотится сердце.

Кибитка Зуури была узкой и длинной и изнутри мало чем отличалась от дорожных жилищ других Сынов Вьюги. В таких, по сути, и не жили, а только ночевали да отогревались во время долгих переездов, когда мороз прихватывал совсем уж не на шутку. Сейчас в ней находилось четверо: у дальней стенки расположились мать и отец Зуури, чуть ближе лежала Айони, а последней, у самого входа, спала сама Зуури — огромная, как гора. Свободного пространства промеж девочками почти не было.

К горлу Кийяра подкатил ком. Он с ужасом осознал: чтобы подобраться к кулону на шее Айони, ему придётся ступать между спящими.

С каждым мигом задача виделась ему всё менее и менее выполнимой. И всё-таки отступать было уже поздно. Как любил приговаривать отец — взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Парень сделал глубокий вдох, собрал всю свою решимость и переступил через лежавшую поперёк прохода Зуури. Рот её был разинут, точь-в-точь драконья пасть, и звуки оттуда раздавались такие, будто где-то там, в самой глубине, и в самом деле притаился дракон. На несколько мгновений Кийяр оказался прямо над девочкой, балансируя на широко расставленных ногах. Одно неловкое движение — и он опрокинется на неё. Вряд ли это ей как-то навредит. Вот если б она рухнула на Кийяра, тогда да, ему мало не показалось бы. А так, худшее, что могло произойти — Зуури проснулась бы и подняла крик. Но именно этого исхода Кийяр боялся больше всего. Уж лучше быть расплющенным всмятку, чем отчитываться потом перед отцом и старейшиной, объясняя, зачем он посреди ночи полез в чужую кибитку.

С трудом отогнав мрачные мысли, Кийяр высмотрел между спальниками Айони и Зуури небольшой зазор и тотчас же переместил туда вторую ступню. Теперь, когда он надёжно стоял на обеих ногах, можно было, наконец, заняться тем, ради чего он сюда пришёл.

Он склонился над Айони и поставил светильник рядом с собой. Кулон был спрятан под её исподней рубахой; снаружи виднелся только серенький, истёртый шнурок, охватывавший её шею. Всего-то и нужно было достать камень из-под одежды, не разбудив девчонку. Юноша сглотнул и мысленно взмолился духам предков, прося их ниспослать Айони самый крепкий сон в её жизни, а затем осторожно поддел шнурок пальцами и медленно потянул наверх.

Когда девочка что-то забормотала и повернула голову, внутри у Кийяра всё обмерло. Подобно искре от огнива, промелькнула у него шальная мысль — просто сорвать с неё кулон одним резким движением и дать дёру, а там будь что будет. Но благоразумие взяло верх. «На охоте не забывай о двух своих друзьях, — зазвучал в памяти голос отца. — О терпении и ожидании. Всему под небом определён свой час и свой срок. Нужно только дождаться его. Ежели начнёшь действовать опрометчиво, не думая, то можешь потерять не только добычу, но и свою жизнь». И Кийяр ждал.

Вскоре Айони вновь затихла, и он смог продолжить своё дело.

Ему чудилось, что это длится уже целую вечность. Что бечеве, которую он всё тянул и тянул из-под рубахи, не будет конца. Тем не менее, в какой-то миг камень всё-таки показался на свет. Парень чуть не вскрикнул от ликования. Теперь оставалось лишь срезать его с шеи Айони. Кийяр сунул руку в карман и вытащил старый охотничий нож, которым он обычно свежевал дичь.

Однако в ход он его так и не пустил.

Снаружи кибитки внезапно донёсся пронзительный писк Беббы. Зверёк пищал настойчиво, звонко, перекрывая даже громоподобный храп Зуури. Кийяр зажмурился. Безудержным табуном пронеслись в его голове все бранные слова, какие он только знал.

«Не сейчас! Пожалуйста! Только не сейчас!..»

Но неведомо чем встревоженный Бебба не смолкал.

И тогда случилось неизбежное. Айони заворочалась в своём спальном мешке, открыла глаза и посмотрела прямо на Кийяра. Спросонок ей понадобилась пара ударов сердца, чтобы смекнуть, где она и что происходит. А затем взор её наполнился ужасом. Несложно представить, что она подумала, увидев над собою Кийяра с ножом в руках. Юноша и сам прекрасно это понимал и потому заранее предугадал, что она попытается сделать. Его ладонь зажала её открывающийся рот, прежде чем оттуда успел вылететь крик.

Конечно, Кийяр знал: это не более чем отсрочка. Стоит ему отнять руку, и девчонка поднимет на уши не только своих соседей по кибитке, но и весь лагерь. План его рушился на глазах, и парень не имел ни малейшего представления, как ему теперь быть.

Впрочем, то, что произошло дальше, избавило его от необходимости ломать голову над решением этой проблемы.

Полог кибитки приподнялся, и внутрь проскользнул человек. Йитуанец. По крайней мере, одет он был так же, как и солдаты с летучих кораблей — в кожаные доспехи и белую маску, изукрашенную алыми и голубыми узорами. Должно быть, именно он и спугнул Беббу.

Увидев Кийяра, загадочный пришелец замер. Кажется, они оба были удивлены этой встрече. Пришелец был поджар и узкоплеч, но ростом сыну Зверолова не уступал. Они сверлили друг друга взглядами не меньше минуты, а потом пришелец плавно поднял руку и снял с себя маску.

Тут-то Кийяр и осознал свою ошибку. Перед ним был вовсе не мужчина. Это была девушка. Навскидку — вряд ли старше его самого. Русые волосы её были заплетены по сторонам в две тяжёлые косы. Она глядела на парня пристально, напряжённо, точно опасаясь, что он нападёт. Не сводя с него глаз, она — очень неторопливо, как и прежде, — потянулась к своему поясу. Так тянутся за оружием, очутившись один на один с опасным зверем, подумал Кийяр, но никакого оружия у неё не увидел. Только небольшой кожаный кисет у бедра. В него-то она и запустила пальцы.

Юноша, как зачарованный, следил за каждым её движением. Он напрочь позабыл об Айони и даже невольно убрал ладонь с её рта. Девочка, однако, этого будто и не заметила. Она сейчас тоже во все глаза смотрела на незнакомку, затаив дыхание.

Незнакомка тем временем вытащила руку из кисета — так, словно держала в ней что-то. Что-то похожее на горсть тёмной пыли. Казалось бы, какой пустяк! Ничего такого, чего следовало бы опасаться. Но Кийяр всё равно напрягся, чуя неладное.

И, как выяснилось, не зря.

В следующий миг девушка поднесла пригоршню к губам и резко дунула в его сторону.

Взмыв в воздух, пыльное облако стремительно рассеялось по кибитке. Кийяр вдохнул его. Поперхнулся. Пыль обожгла ему ноздри и глотку и будто бы ударила через нос прямо в голову: всё вокруг в одночасье помутнело, завертелось, поплыло. Юноша ощутил, что падает.

Какое-то время он ещё слышал, как рядом давились кашлем его соплеменники.

А потом все звуки заглохли, и сознание покинуло его.

_________________________

[1] Поприще — крупная путевая мера, около 1480 м.

Глава III: СЛЕДОПЫТЫ

Чувства возвращались постепенно, по одному, точно с опаской. Сначала вернулось обоняние. Воздух, струившийся в лёгкие Кийяра, вдруг окрасился вонью — пакостной, прогорклой и такой несносной, что тело тотчас же устремилось вытолкнуть её из себя. Сквозь гулкий звон в ушах Кийяр услышал собственный кашель, ощутил тупую, болезненную тяжесть во всём теле. А ещё он почувствовал, что висит лицом вниз, и кто-то держит его за плечи и волосы.

Зрение возвратилось последним. Из зыбкого марева проступило лицо. Обвислое, похожее на комок высохшей глины, оно было оплетено рисунком из затейливых узоров — уже поблёкших от времени и еле различимых под сеткой глубоких трещинок-морщин. Когда разум ещё немного прояснился, Кийяр узнал в этом глиняном лице Каргу Чахик. Ухватив его за волосы, старуха поддерживала его голову над чашей, курящейся едким, зловонным дымом. Кийяр дёрнулся, попытался увернуться от чаши, и Карга улыбнулась.

— Оклемался, горемыка? Вот и славно. Вот и хорошо.

Она убрала чашу. Руки, державшие парня за плечи, мягко опустили его, усадив на шкуру. Он оглянулся и увидел, что это был отец. Чуть поодаль сидел, взволнованно подавшись вперёд, Ларкуун.

Что-то с размаху ткнулось Кийяру под рёбра и принялось тереться о его бок. Это Бебба безудержно радовался тому, что его хозяин, наконец, очнулся, что он жив и шевелится. Они находились в кибитке Карги. Наверное, Кийяра перенесли сюда, пока он был без сознания.

— Что случилось?.. — с трудом пролепетал он. Язык плохо его слушался, а голова всё ещё шла кругом и нещадно гудела.

— Мы надеялись, это ты нам расскажешь, — ответил Уль, не сводя с сына глаз.

— Неспокойная выдалась ночь, — пояснил Ларкуун. — Много тревог и забот принесла она на чёрных своих крыльях. Сперва что-то спугнуло один из наших табунов: ревуны ни с того ни с сего взбесились, началась суматоха. Не успели мы и глазом моргнуть, как сорок голов прянуло врассыпную и умчалось во тьму. Потом народ услышал твоего зеогля. Тот сидел на нарте семьи Зуури и голосил, пока не перебудил все соседние кибитки. Когда сунулись поглядеть, что стряслось, увидели вас, вповалку лежащими без чувств.

Кийяр напряг память, пытаясь вызвать к жизни события прошлой ночи, но обрывистые лоскутки воспоминаний расползались и никак не желали увязываться в общую картину. И вдруг из этой каши, словно высвеченный внезапной вспышкой, возник образ. Девушка в облачении йитуанского воина. И всё тут же встало на свои места.

Юноша вскочил было на ноги, однако его повело от головокружения, и он снова сел.

— Айони! — вскрикнул он. — И семья Зуури! Они целы? С ними всё в порядке?

Уль и Ларкуун хмуро переглянулись.

— С Зуури и её семьёй всё в порядке, — сказал старейшина. — Одурманены, как и ты, но скоро придут в себя. А вот Айони... Её в кибитке не было. Пропала, как сквозь землю провалилась.

— Надо думать, похищена, — угрюмо добавил Уль.

— Похищена? — ахнул Кийяр. — Кем?

— Это-то мы и хотим узнать. Расскажи всё, что помнишь, Кийяр. Что произошло вчера в кибитке Зуури? И какая нелёгкая вообще тебя туда занесла?

Юноша вздохнул. Ему совсем не улыбалось рассказывать кому бы то ни было о случившемся. Но иного выхода не было. Если Айони и правда в беде, её нужно выручать.

И он поведал Ларкууну, Улю и Карге всю историю без утайки — о том, как потерял в драке с Н’гуоком свой Знак Первой Охоты, как увидел его вчера на шее у Айони, и как та отказалась его возвращать. Превозмогая жгучий стыд, рассказывал он, как решил пробраться в её кибитку, чтобы выкрасть у неё Знак, пока она спит, и как помешало ему неожиданное вторжение незнакомки в йитуанском доспехе. Отец и старейшина слушали молча, не перебивая, только лица у них становились всё мрачнее и мрачнее. Когда Кийяр дошёл до загадочной тёмной пыли, которую незнакомка швырнула ему в лицо, старуха Чахик подковыляла поближе, поскребла ногтем край его кухлянки, попробовала на язык, почмокала губами и громко сплюнула.

— Черновласка, в порошок перетёртая, — подытожила она со знанием дела и забормотала, будто бы припоминая что-то, давным-давно заученное наизусть: — Щепотка, разбавленная в воде, снимает боль и придаёт крепости сну... хм-хм... но ежели добавить больше... кхм... может остановить сердце... Да только у нас, в пустоши, её не сыщешь. Черновласка растёт в глубоких горных пещерах, куда не задувают ветра и не заметает снег, далече отсюда.

— У йитуанцев много крепостей на севере, в Воющих горах, — заметил Уль. — Должно быть, там они эту пакость и раздобыли. — Затем он обратился к Ларкууну. — Выходит, отче, вчерашние страхи твои не были напрасны. Северяне и впрямь затеяли недоброе и, как видно, затею свою сумели воплотить. Одного лишь в толк не возьму: как исхитрилась их девица проскользнуть в лагерь мимо нас с ребятами? Никогда прежде не жаловался я на остроту глаз, да и за тех, кто стоял со мною на часах этой ночью, готов поручиться, как за самого себя. Промеж нами и снежинка не пролетела бы незамеченной.

— Так бы оно и было, — согласился старейшина, — если б снежинка эта летела со стороны йитуанских кораблей. Да только, по всему видать, притаилась она где-то в нашем лагере и выжидала удобного момента, чтобы сделать своё лихое дело. Табун, думается мне, распугала тоже она. То ли для отводу глаз, то ли ещё для чего.

— Но зачем кому-то вообще похищать Айони? Тем более йитуанцам! — вмешался в их разговор Кийяр, более не в силах сдерживать уже давно вертевшиеся у него на языке вопросы. — Какой им прок с простой девчонки?

Ларкуун задумчиво пригладил свою бородёнку.

— Сейчас, после твоего рассказа, я вспомнил кое-что, чему не придал значения сразу. Йитуанский капитан вчера начал допытываться у Айони о её родителях после того, как заприметил у неё на шее твой кулон. Может статься, в этом всё дело. Он увидел кулон, узнал его и из-за него принял Айони за другую. За ту, кому, по его мнению, предназначалось этот кулон носить.

Старейшина не назвал имени, однако Уль с Кийяром и без того поняли, о ком речь. Конечно же, об Ооле — ведь кулон-глаз принадлежал её матери.

Неужели это было правдой? Могли ли Айони похитить по ошибке? Но ведь в таком случае Ооле тоже грозила опасность. Кийяр вдруг вспомнил женщину в скальной пещерке. Кровь на её пальцах. Слабеющий сиплый шёпот: «Спас-си, спаси…» И только теперь, спустя десять зим, до него дошло: она просила не за себя.

В кибитку заглянул кто-то из мужчин племени и позвал Уля. Отец ненадолго отлучился, а вернувшись, сообщил:

— Нашлись-таки следы нашей похитительницы — с восточной стороны уака, уходят в пустошь. Как ни старалась она нас запутать, разогнав наших же ревунов по округе, а след зверя с ездоком на спине добрый охотник завсегда отличит.

— Раз она из йитуанцев, чего же сразу не пошла к кораблям? — продолжал недоумевать Кийяр.

— Кто её разберёт? Может, северяне решили нас так хитроумно поводить за нос. — Зверолов пожал плечами. — Вот нагоним её и выясним. Старейшина, я хотел бы собрать добровольцев и проверить след, если позволишь.

— Ещё как позволю, — с готовностью отозвался Ларкуун. — Ты уж постарайся, верни мне мою воспитанницу. Дорога́ она моему старому сердцу.

— Сделаю всё, что смогу. А ты покамест пригляди, чтобы северяне никуда не улетели, пока нас не будет. Если след окажется ложным, нам останется только одно — наведаться на их корабли и искать Айони там.

Кийяр снова предпринял попытку встать — на сей раз более удачную.

— Отец, я поеду с тобой!

— Нет, — решительно мотнул головой Уль. — Ты ещё слаб и не до конца оправился от дурмана, а мне нужны ясные умы и глаза.

— Я в порядке! — запротестовал Кийяр. — Погляди, я уже крепко стою на ногах, и голова почти не кружится. — Он подошёл ближе и схватил отца за руку. — Прошу, позволь поехать с вами! В беде, постигшей Айони, отчасти повинен и я. Если б я не ввязался тогда в драку с Н’гуоком и не потерял свой Знак, ничего этого, верно, и не случилось бы. Дай же мне искупить вину!

Уль долго смотрел на сына. Взгляд его был строг, и Кийяру уже стало казаться, что отец снова ему откажет. Однако тот вдруг повернулся к Карге.

— Что скажешь, Чахик? Стоит его брать? Не сделается ли ему хуже в дороге?

— Мальчонка молодой, здоровый, — проскрипела в ответ Карга, добродушно улыбнувшись. — Да и воздух ему сейчас только впрок. Ежели одурь его ещё не отпустила, добрый морозец её мигом сгонит.

Зверолов пожал плечами. Бросил колкий взгляд в сторону Кийяра.

— Ладно, собирайся. Но коли хоть раз в седле пошатнёшься, долго думать не буду, отошлю назад, так и знай.

Спустя час лучшие племенные ревуны, осёдланные и навьюченные, стояли в ожидании у края уака. Их наездники завершали последние приготовления перед отправкой. Дыхание зверей и людей, мешаясь, стелилось клубами пара в прозрачном воздухе.

Брат Атто и Сестра Шани двумя тонкими серпами висели над самым горизонтом, но их тусклого сияния хватило, чтобы Сыны Вьюги издали заметили приближающийся отряд йитуанцев с Кумай-Палом во главе. Те ехали верхом, со стороны летучих кораблей.

— Восславим начало нового лунного дня, братья-охотники! — поприветствовал йитуанский капитан собравшихся, когда отряд его подъехал достаточно близко.

Ему никто не ответил. Люди глядели угрюмо и враждебно. От гостеприимства и дружелюбия, с которыми северян привечали вчера, не осталось и тени. Кумай-Пал, разумеется, не мог этого не заметить.

— Я слыхал о несчастье, что приключилось с вами ночью, — продолжил он. — Как и о том, что вы вините в нём нас. Говорят, будто бы девка в нашей одежде прокралась в одно из ваших жилищ и похитила кого-то. Но скажите-ка мне вот чего, охотники: видели ли вы вчера средь нас хоть одну девицу? Нет? И не увидите, хоть все корабли обыщите, потому что чушь это несусветная! Чтобы в Карминовые Плащи брали баб? Да скорее солнце сызнова встанет в Ночных землях! Верно говорю, ребята? — Он обернулся за поддержкой к своему отряду, и йитуанская братия отозвалась дружным гоготом.

— Пусть так. От нас-то ты чего хочешь? — холодно осведомился у него Уль, выступая вперёд.

— Я пришёл предложить помощь, — сказал Кумай-Пал. — В знак доброй воли Йитуана и нашей непричастности к случившемуся, мы с моими парнями хотим присоединиться к вам и помочь с поисками пропавшей девчонки.

Уль фыркнул, даже не пытаясь скрыть своего презрения.

— Капитан, тебе или твоим парням прежде доводилось идти по следу? Искать среди заснеженной глухомани того, кто не желает быть найденным, таится, путает свои следы? Не обижайся, но там, в пустоши, от вас будет больше помех, чем пользы.

Йитуанец и не думал обижаться.

— Твоя правда, охотник. Нам, конечно же, не сравниться в мастерстве со следопытами твоего народа. И всё-таки чего не углядят два глаза, то, возможно, приметят четыре.

— А чего не затопчут две ноги, вытопчут все прочие, — скривившись, прибавил Уль.

— Вижу, слову моему ты не веришь, — понимающе усмехнулся капитан. — Это правильно. Я бы тоже не поверил. И всё же для меня это теперь дело чести. Я обязан поймать самозванку, порочащую славное имя Йитуана, и предать её справедливому суду!

Зверолов знал, что значили эти слова. Кумай-Пал говорил учтиво, но тон его не оставлял никаких сомнений. Он намеревался поехать с Сынами Вьюги, и ему было плевать, хотят они этого или нет.

Уль вздохнул и развёл руками.

— Что ж, раз ты не ищешь нашего одобрения, к чему этот разговор? Езжайте с нами, коли есть охота. Только держитесь позади. След нам нужен нетронутым.

Кумай-Пал золотозубо оскалился.

— Как скажешь, охотник.

Тем лунным утром от стана Сынов Вьюги отъехало без малого два десятка всадников под водительством Уля Зверолова. Половину из них составляли йитуанцы; они ехали в самом хвосте.

Многие следопыты племени взяли с собой своих ручных зеоглей и время от времени посылали их вперёд, разведывать путь. Среди них был и Бебба. Ему не так часто выпадала возможность полетать со своими собратьями, так что сейчас он от души наслаждался происходящим: вертелся вокруг других зеоглей, игриво подрезал их в полёте и выписывал над землёю замысловатые кульбиты.

Кийяр ехал рядом с отцом и видел колею следов яснее ясного. Она поначалу бежала ровно, как стрела, затем начала плавно забирать к югу. Это были отпечатки ревуньих лап — очень чёткие и глубокие: животное явно несло большой груз. Как раз такой, какой могли составить два человека вкупе с поклажей.

Или обманка, набитая снегом и камнями.

Кийяр улучил момент и, съехавшись с Улем так близко, что их ревуны теперь почти соприкасались боками, вполголоса проговорил:

— Отец, у нас не было возможности поговорить перед отъездом. Я хотел попросить твоего прощения. Я знаю, что поступил низко. Пытаться украсть кулон у Айони было глупой затеей.

Зверолов даже не поднял головы. Взор его неотрывно следовал за колеёй.

— Хорошо, что ты это понимаешь, сын. Плохо, что ты понимал это и тогда, когда лез в кибитку Зуури, и это понимание тебя не остановило.

— Я не видел иного пути.

— Лиходейство всегда вершится теми, кто не видит иного пути. Не так много на свете людей, которые творят зло ради самого зла или потому что к этому лежит их душа. Воришка тащит чужое, потому что не может за него заплатить. Лжец говорит неправду, потому что думает, что так будет лучше — ему или другим. И первый, и второй знают, что поступают неверно, но иного пути они не видят. Не могут увидеть. Или не хотят.

Кийяр потупился и, не зная, что ещё сказать, промолвил:

— Мне жаль...

— Сделанного не воротишь, — вздохнул Уль. — Может, оно и к лучшему, что всё так сложилось. А может, и нет. Нам не дано знать, что случилось бы, если б ты не потерял тогда свой Знак. — Он помолчал, а потом, понизив голос, добавил: — Возможно, этим ты отвёл беду от другого человека.

Кийяр понял, что отец имеет в виду.

Он оглянулся на йитуанцев, замыкавших поисковую колонну. Те громко перешучивались между собой на родном наречии и то и дело разражались взрывами хохота.

— Отец, скажи, почему ты всё-таки позволил северянам ехать с нами?

— Едва ли в моих силах было запретить им это, — откликнулся Уль. — Да и знаешь, как говорят: держи друга под рукой, а недруга — за пазухой.

— Всё равно не понимаю... — покачал головою Кийяр. — Чего ради мы с ними возимся? Они ведь ни ляда не смыслят в чтении следов, ты сам сказал. Обуза, да и только.

— Зато пока с нами их капитан, мы точно знаем, что они на своих кораблях никуда от нас не денутся. Уж без него-то они не улетят, будь покоен. А нам лишь того и надо, чтобы они оставались на месте до нашего возвращения.

След не сворачивал, настойчиво увлекая отряд всё дальше на юго-восток. В какой-то момент Кийяр перестал всматриваться в колею, — всё равно с неё, такой прямой, не собьёшься, — и погрузился в собственные мысли. Опомнился он, только когда отец неожиданно поднял кверху руку, веля всем остановиться.

Зверолов спешился, сделал ещё несколько шагов вперёд и присел, чтобы рассмотреть что-то на земле.

— Здесь наш ревун стал на месте, — сказал он. — А вот здесь, слева, с него спрыгнула легконогая всадница.

У Кийяра перехватило дыхание. Это точно была она — чужачка в маске. Больше некому.

— А следов Айони не видно? — спросил он у отца.

— Нет, — ответствовал тот. — Но есть кое-что другое.

Рука Уля метнулась в сторону и коснулась небольшого — чуть шире ладони — пятна, бледно желтевшего на снегу.

— Что это? — Остальные следопыты привстали в стременах и склонились, пытаясь разглядеть новую находку.

Уль потрогал пятно, поднёс пальцы к лицу, понюхал.

— Рвота.

Кийяр явственно припомнил, как худо было ему самому, когда он только начал приходить в чувство после дурманного сна. Скорее всего, Айони сейчас было не легче, и рвота могла принадлежать ей. Наверняка, впрочем, этого было не определить.

— Если Айони тут и была, то с ревуна не слезала, — подвёл итог Уль. — Да и простояли они недолго. От силы — минуту. Маловато даже для коротенького привала. Потом всадница вернулась в седло, и они отправились дальше.

— Чует чертовка, что мы сидим у неё на хвосте, вот и поспешает, — заметил Кумай-Пал, подъехавши сзади.

Новости были обнадёживающими, и всё же Уль хмурился. Кийяр понял, о чём он думает. Да, теперь они наверняка знали, что ревун, которого они преследуют, вёз на себе живого человека, а не обманный груз, однако это ещё не значило, что Айони тоже на нём ехала. След всё ещё мог оказаться ложным, сделанным, чтобы отвлечь Сынов Вьюги от йитуанских кораблей.

Ещё через несколько часов пути пустошь вдруг начала меняться. Будучи до сих пор плоской, как стол, здесь она раскалывалась, ощетинивалась слоистыми кручами льда, за много веков наросшими одна поверх другой. Задубевший и обратившийся в прочную корку наст рассекали извилистые расщелины — подчас весьма коварные и глубокие. Чем дальше пробирался отряд, тем труднее было их одолевать: если самые узкие из них можно было спокойно перешагнуть, то самые широкие раскидывались на несколько сажен — так, что не всякий ревун допрыгнул бы с одного края до другого.

Так далеко на юг Сыны Вьюги обычно не заходили: не было нужды. Живности, годящейся на дичь, здесь почти не водилось, а кочевать в восточную часть пустоши было гораздо сподручнее по ровным и безопасным тропам, пролегавшим к северу отсюда. Потому-то земля здешняя была следопытам незнакома, а значит, странствуя по ней, следовало держать ухо востро. Вдобавок след на оледенелом, слежавшемся снегу больше не был таким явным, и отряду пришлось замедлиться, чтобы ненароком не упустить чего-нибудь важного.

Уже на исходе дня колея внезапно вильнула и по пологому, но очень скользкому скату сбежала в одну из расщелин — достаточно широкую, чтобы по ней могли проехать двое в ряд, как по коридору. Зверолов двинулся было следом, однако в последний миг замер, слез с ревуна и подозвал сына.

— Что такое? — спросил Кийяр, тоже спешившись и заглядывая ему через плечо.

— Мне нужен незамыленный глаз, — промолвил Уль и указал светильником на уходящие вниз по склону вмятины на снегу. — Что скажешь?

Кийяр опустился на корточки, прищурился. Затем снял рукавицу и ощупал одну из вмятин кончиками пальцев. Края у неё были твёрдые и острые: смёрзшийся наст проломился, точно стекло, под поступью грузного животного.

— Чувствуешь? — спросил отец.

Кийяр чувствовал. Наст проломился — да. Но не так, как должен был.

— Вниз ревун спускался без наездников, — наконец заключил юноша. — Видимо, они сошли с него где-то неподалёку. Ещё пару сажен назад след был гораздо глубже.

Уль ждал этого ответа. Он повернулся к остальным соплеменникам и воскликнул во весь голос:

— А ну-ка, братцы, осмотримся! Чужачка решила, что она умнее нас, да только нашего брата на мякине не проведёшь. Глядите под ноги зорче! Где-то тут притаился её след.

Мужчины разошлись врозь и принялись искать. Похитительница неспроста выбрала именно это место, чтобы пустить очередную обманную стёжку. Справа и слева от спуска в расщелину громоздились широкие ледяные уступы, сглаженные ветром и почти полностью лишённые снежного покрова. По ним легко было карабкаться, не оставляя при этом видных издалека следов. Кому пришло бы в голову обшаривать голые скалы, когда перед глазами есть отчётливые отпечатки, ведущие вниз? И всё же, при всей своей находчивости, чужачка недооценила Сынов Вьюги. Менее опытный охотник, возможно, и купился бы на такую уловку, но уж кому-кому, а старшим следопытам племени опыта было не занимать.

Вскоре один из них углядел-таки едва различимый оттиск подошвы на уступе справа и кликнул отряд. Уль тщательнейшим образом изучил новый след, а затем, наказав за ним пока не идти, взобрался на кручу, ловко перескакивая с одного уступа на другой — точно шагая по ступеням огромной лестницы. Достигнув вершины, он скрылся за льдистым гребнем.

— А отец у тебя — не промах.

Кийяр не сразу сообразил, что Кумай-Пал обращается к нему. Йитуанец смотрел вверх, вослед Зверолову, высоко задрав кустистую бороду, которая казалась седой от застывших в ней сосулек и инея.

— Воля у него — что древко копья, не согнёшь. Родись он такой у нас, на Севере, давно бы уже дослужился до сотника, а то и до кого повыше. Только вот самозванка-то, по всему видать, тоже не пальцем делана. Хитрит, ловчит, гляди, как след запутала, чертовка. Тут не захочешь, а засомневаешься, кто кого.

— Не сомневайся, — отозвался Кийяр. — Если есть на свете человек, способный её найти, то это Уль Зверолов.

— Ну разумеется. — С губ капитана не сползала его извечная ухмылка, и оттого сказанное походило на насмешку.

Не будучи до конца уверенным, оскорбляться ему или нет, Кийяр смущённо замолчал. Впрочем, молчал он недолго. Слова Кумай-Пала снова навели его на раздумья о девушке в йитуанских доспехах. И на вопросы.

— А что будет с нею, когда мы её поймаем?

— С самозванкой-то? — вскинул бровь Кумай-Пал. Он поразмыслил немного, прежде чем ответить. — Мы доставим её в Йитуан, ко двору Великого Князя. Ему решать её судьбу. Хотя, думается мне, дело это уже решённое. У нас и за меньшие провинности отправляют на каторгу в Печи.

Капитан повернулся к юноше и смерил его оценивающим взглядом.

— Доводилось тебе слыхать о знаменитых йитуанских Печах, парень? Их отстроили много столетий тому назад, ещё в самом начале Вековечной Ночи, чтоб согревали город. Всего числом их пять — по одной в основании каждого из Пяти Перстов, — и они воистину неимоверны. Денно и нощно полчища рабов, сменяя друг друга, питают их громадные ненасытные чрева горюч-камнем, дабы Печи не остывали ни на минуту. Они — огненное сердце Йитуана. Говорят, пока в них живёт пламя, город несокрушим. Ещё говорят, будто даже дыхание Печи может опалить человека до костей. Не знаю, правда ли это. Если правда, то трудно представить, каково же тогда в самой их глубине. Временами, бывает, невольники падают в жерло Печей — кто от изнеможения, кто по оплошности, а иные так и вовсе бросаются туда сами, предпочтя смерть непосильному каторжному труду. Должно быть, бедолаги даже не успевают достичь дна: жар испепеляет их прежде. Сущая преисподняя...

Кумай-Пал заметил, с какой оторопью слушает его Кийяр, и рассмеялся.

— Страшновато, да, парень? То-то и оно. Хотя, если спросишь меня, Кумай-Пала, я тебе скажу так: смерть от огня, как по мне, не самая скверная из смертей. Огонь очищает. Страшись лучше той смерти, что не торопится приходить. Той, что подступает неспешно, на склоне лет, изнуряя тебя немочью и болезнями, дожидаясь, пока твои собственные тело и разум ослабнут, иссохнут и предадут тебя. Пока ты станешь бременем для себя и других. И только тогда — когда ты будешь окончательно унижен и лишён всякого достоинства, — она придёт. Придёт — но оценить этого ты уже не сможешь.

Капитан умолк, зловеще ухмыляясь. Кийяру стало не по себе.

Пока он обдумывал сказанное йитуанцем, вернулся Уль. Издали было видно, что он несёт что-то на руках. Какой-то большой тёмный свёрток. На миг всем померещилось, что это тело человека, и дурное предчувствие тенью легло на сердца мужчин. Однако, спустившись с гребня, Зверолов свалил свою ношу к ногам Кумай-Пала. Это оказалось всего-навсего воинское одеяние — кожаные латы, накидка и маска Карминовых Плащей. Капитан присел на корточки, чтобы осмотреть их.

— Я нашёл это в пещерке, по ту сторону гребня, — сказал Уль. — Надо отдать чужачке должное: кожу она умеет скидывать не хуже выворотки, попавшей в силок. Непонятно только, где она смогла раздобыть этот доспех, если с Карминовыми Плащами её и правда ничего не связывает? Может, ты, капитан, мне это прояснишь?

— С радостью прояснил бы, кабы знал сам. — Кумай-Пал долго вертел в руках маску чужачки, как две капли воды похожую на те, что были сейчас на его соратниках, а затем брезгливо откинул её обратно в лежащий на земле ворох одежды. — Да и так ли это важно? Ты же видишь, охотник, что самозванка, наконец, сбросила свою обманную личину. Что ещё нужно тебе, чтобы увериться, что мы с вами не враги друг другу?

— Та, кого мы преследуем, просто променяла одну личину на другую, — откликнулся Уль. — Не одежда делает человека тем, кто он есть. Хищник даже без своей шкуры всё равно остаётся хищником. Покуда мы не изловим и не допросим чужачку, вера моя или неверие ничего не значат.

— В таком случае чего мы ждём? — решительно воспрянул с колен Кумай-Пал. — Вперёд! За ней!

Но Уль лишь покачал головой.

— Нет. Уже смеркается, а идти по такому ненадёжному следу впотьмах я не решусь. Переночуем здесь, в теснине. Пещерка на той стороне, конечно, укромнее и суше, но для нас всех она маловата. А здесь нас хотя бы не будет донимать ветер.

Осторожно спустившись по скату на дно расщелины, следопыты разбили лагерь в тисках меж двух ледяных утёсов. Ужин был по-походному скромным. Разведённые на кизяке костерки давали больше дыма, чем тепла, так что путники в попытках согреться жались друг к другу и к косматым бокам своих ревунов.

Перед сном распределились, кому за кем стоять на часах. Первым вызвался дежурить Уль. Через два часа он должен был разбудить сына, чтобы тот его сменил.

Завернувшись в попону по самые уши, Кийяр лежал на промёрзшей земле и медленно погружался в вязкий, цепенящий сон без сновидений. Где-то на границе между беспамятством и явью он видел лицо отца, подсвеченное сполохами костра — серое, угловатое и очень-очень усталое. Казалось, тот разом постарел на несколько десятков зим.

Затем всё угасло, и лицо растворилось во мраке.

Сына Уль так и не разбудил.

На следующий день выдвинулись с первым лунным лучом. Чтобы не заставлять ревунов карабкаться по скользким уступам, как это давеча проделывал Зверолов, путники решили обогнуть льдистый гребень сбоку. С обратной стороны и в самом деле обнаружился крохотный грот; он укрылся в складке между неровно сросшимися пластами льда, похожими на две гигантские губы. Найти его, впрочем, было нетрудно. Гораздо сложнее оказалось понять, куда же похитительница направилась из него дальше, после того, как скинула с себя йитуанскую шкуру. Если она вчера и оставила тут какие-то следы, то их уже давно стёр ветер: над здешними кручами он гулял беспрестанно, заметая всё лёгкой снежной пылью и тотчас же унося её с собой.

— С гребня чужачка не спускалась, это точно, — рассуждал вслух Уль. — Внизу, у подножия, снег глубже, и, пройдя там, она неизбежно выдала бы себя. Нет, она старается быть скрытной, а скрытный путь у неё мог быть только один — поверху, по краю гребня, прямиком на юг.

Некоторое время отряду пришлось идти вслепую, без чёткого следа перед глазами, полагаясь исключительно на чутьё и смекалку своего вожатого. Тем не менее, не успели следопыты даже начать сомневаться в выборе Зверолова, как догадки его подтвердились. На одном из уступов слева, над бездонным зевом расщелины, нашлись вдруг следы привала.

— В этом месте она, верно, устроилась на ночлег! Вот тут горел костёр: глядите, как протаял лёд. Пепел и угли она, конечно, смахнула в пропасть, но лёд в этом месте ещё не остыл. Думаю, между нами и чужачкой не больше часа пути. А учитывая, что мы едем верхом, а она идёт на своих двоих, преимущество за нами. Не будем мешкать — нагоним её враз!

Воодушевлённые, всадники пустили было своих ревунов рысцой. Глаза у всех загорелись восторгом погони и предвкушением скорой развязки. Вот-вот, казалось им, ещё один сгиб расщелины, ещё одна скала — и они увидят далеко впереди Айони и её похитительницу, неспешно взбирающихся по ребристым изломам гребня.

Однако каким бы жарким ни был этот охотничий запал, понемногу он снова сошёл на нет: час проходил за часом, а приближением чужачки и не пахло. В какой-то момент расщелина, по кромке которой они ехали, и вовсе упёрлась в другую — ещё более размашистую, лёгшую им наперерез. Дальше дороги не было. Либо возвращаться назад тем же путём, которым они пришли, либо сворачивать на запад, повинуясь направлению новой расщелины. И никаких признаков того, что чужачка здесь когда-либо была...

Уль в растерянности застыл на краю чёрного провала.

— Ума не приложу, — бормотал он. — Некуда ей было деваться с этого гребня, некуда! Разве что, отрастила себе крылья и упорхнула в ночные небеса, словно какая-нибудь сказочная птаха! Да только мы-то не в сказке. А значит, где-то я ошибся, что-то упустил...

Кийяр положил руку ему на плечо.

— Ты совсем загнал себя, отец. Переведи-ка дух, а мы покамест осмотримся вокруг. Глядишь, да и сыщем какую-никакую подсказку.

Приникая к земле, Сыны Вьюги пядь за пядью обследовали каждую впадинку и трещинку у подошвы гребня на добрую версту к северу, но беглянка и вправду как в воздухе растворилась. Зато отыскались какие-то совсем уж чудны́е следы — отпечатки узких босых ступней. Их запросто можно было бы принять за человеческие. Если бы не когти.

По спине Кийяра пробежал неприятный холодок.

Кровоядцы. Предвестники смерти и поедатели падали. Судя по отпечаткам, их тут прошло дюжины две. Все шли с разных сторон, но в одном направлении — к расщелине. Обратного следа не было.

Кровоядцы редко когда сбивались в стаи. Единственным, что ими двигало — и что могло заставить этих про́клятых, отверженных тварей объединиться, — был голод. Неутолимая, исступлённая жажда крови. Кийяру не хотелось думать о том, чья кровь могла привлечь их в этот раз. И всё же мысли лезли в голову против воли — одна мрачнее другой.

С удвоенной силой стали они одолевать юношу, когда сверху, с гребня, кинул клич один из старших следопытов — Мелек, сын Малаха. На горбатой ледяной скале, низко нависавшей над расщелиной, он разглядел то, чего не заметили остальные. Следы от верёвки.

— Хороши же мы охотнички, что и говорить, — ворчал Мелек на себя и своих товарищей. — В пылу погони прозевали такую зацепку. Ну и ну! А девка, девка-то! Пока мы искали её здесь, по верхотуре, она преспокойно обвязалась бечёвочкой, спрыгнула себе в теснину и была такова. Эх, выходит, всё-таки обдурила она нас, объегорила.

— Выходит, так, — бесстрастно согласился с ним Уль, изучая отметины, опоясывавшие скалу там, где об неё тёрлась верёвка. — Увы, многих часов нам стоила наша невнимательность, и ещё больше отнимет обратный путь к устью теснины, ибо, хоть у нас и есть при себе верёвки, ревунов своих нам вниз не переправить. Стало быть, братцы, мчаться теперь нужно во весь опор, иначе упустим чужачку насовсем.

Повторять дважды нужды не было. Все, кто ещё оставался пешим, мигом взлетели в сёдла, и отряд в одночасье сорвался с места — только и брызнуло ледяное крошево из-под ревуньих когтей.

Луны давно миновали зенит, когда наездники вернулись к скату, у которого провели предыдущую ночь, а до места, где чужачка спустилась на дно расщелины, их отряд и вовсе добрался уже в густых предзакатных сумерках. Зато там их ожидало приятное открытие.

Новая подсказка оказалась ещё менее приметной, чем предыдущая. Вероятно, следопыты и её проглядели бы, если б после промаха на гребне не были насторожены пуще прежнего.

Первым её обнаружил Кийяр. Свет от его каганца упал на серую гладь утёса и выхватил из тени то, что навскидку легко было принять за случайные царапины — от упавшего сверху камешка или, может, от когтей кровоядца. Однако Кийяру хватило одного только взгляда на эти царапины, чтобы смекнуть, что ни камешки, ни кровоядцы тут не причём. Слишком уж велико было бы совпадение. Глубокие бороздки — одна косая, длиною в палец, и две маленьких, похожих на точки, над нею — были старательно процарапаны во льду чем-то острым и складывались в символ: «АЙ».

— «Ай», — вскричал Кийяр, — это, конечно же, «Айони»! Выходит, она всё-таки с чужачкой! И метку для нас оставила, умница: значит, и руки при ней, и голова на месте! Жива, значит, здорова! — Он в жизни не подумал бы, что когда-нибудь будет так радоваться следам этой несносной девчонки.

— Трижды по сорок поприщ пришлось одолеть нам и две ночи потратить, только чтобы убедиться в этом, — сухо молвил Уль в ответ. — Ну, и на том спасибо: хоть знаем теперь, что всё не зря.

В этот раз Зверолов решил не останавливаться на ночлег в надежде хоть немного наверстать потерянное на гребне время. Благо, за Айони и её похитительницей сейчас тянулась такая явственная стёжка, что даже в безлунной ночной тьме идти по ней не составляло труда. О многом могла поведать эта стёжка прозорливому глазу следопыта. Например, о том, что девушки снова ехали верхом: видимо, ревун, которого чужачка вчера отпустила в расщелину ради уловки с ложным следом, дожидался их где-то неподалёку.

А ещё стёжка внятнее всяких слов гласила: Сыны Вьюги и йитуанцы отныне были не единственными, кто шёл за всадницами по пятам. С самого рассвета за ними увязалась большая свора кровоядцев, и, судя по количеству следов, число их всё прибывало.

— Пролитая кровь манит их, — догадался Уль. — Сдаётся мне, одна из наших беглянок — не то похитительница, не то пленница — поранилась, спускаясь в теснину на верёвке. Кто бы это ни был — надеюсь, рана у неё не серьёзная. От запаха крови упыри шалеют, и чем их больше, тем они опаснее.

— А ты уверен, что это не очередная уловка? — спросил охотника Кумай-Пал. — Самозванка могла намеренно пустить кровь своему ревуну, чтобы кровоядцы, идя на запах, протоптали для нас отвлекающую тропку, а сама она тем временем улизнёт каким-нибудь окольным путём.

— Какие уж тут окольные пути? — отмахнулся Уль. — Теснина-то узка, как игольное ушко, и пока не ветвится. Так что выбор у чужачки невелик: либо вперёд, либо вспять. Конечно, она может попробовать взлезть по отвесному утёсу обратно на гребень, да едва ли станет: такой подъём трудно осилить даже в одиночку, а с пленницей в довесок — и подавно. Нет, капитан, на уловку это совсем не похоже. Скорее — на то, что беглянки вот-вот угодят в большую передрягу, и коли мы не поспешим, то к восходу лун, может статься, и догонять будет уже некого.

Невыносимо долго тянулась та ночь. В пробирающей до костей стуже и унылом однообразии погони каждый час проходил за три.

Кийяру вдруг припомнились смутные, бессвязные сны, что он видел порою. В них он гнал по пустоши подстреленную дичь. Та постоянно маячила где-то впереди, но, чего бы он ни делал, как бы быстро ни бежал, она не становилась ближе ни на шаг. Вот и сейчас ему казалось, будто он снова очутился в одном из таких снов, и преследованию этому не будет конца.

А потом кто-то из ехавших во главе отряда воскликнул:

— Смотрите! Это что там такое? Уж не костёр ли?

Все замерли, как по команде. Сквозь непроглядную завесу ночной черноты перед ними мерцал дальний огонёк. На глаз определить расстояние до него в эдакой темени было невозможно, и всё же то, что там, в глубине, между жвалами утёсов, горело пламя, не подлежало никакому сомнению.

— Обождите здесь, — велел спутникам Уль, спешился и поправил на груди перевязь с громобоем, — а я подберусь поближе и разведаю, что к чему.

— Я с тобой! — эхом отозвался Кийяр и, упреждая возражения отца, добавил: — Безрассудно идти туда в одиночку. Кто знает, что тебя там ждёт? Вдруг какая-нибудь ловушка? А бережёного, как известно, и судьба бережёт.

Зверолов пожал плечами. Он понимал, что сын, конечно же, прав. Даже если никакой ловушки там не было, где-то неподалёку околачивалась стая изголодавшихся кровоядцев. Следовало быть осмотрительным.

Освещая себе дорогу каганцами, отец и сын отделились от отряда и неспешно двинулись дальше, вглубь расщелины. По мере того, как они удалялись от своих товарищей, отблески светильников у них за спиной становились всё тусклее, а через несколько минут и вовсе смеркли, словно там, позади, никого и не было. Огонёк же, багровым оком помигивавший спереди, наоборот, приблизился и стал ярче.

Двое охотников не переговаривались и старались ступать как можно тише. Даже неугомонный Бебба, сидевший у Кийяра на плече, и тот как-то присмирел, будто бы чувствовал, насколько важно для них сейчас не нарушать тишину. Однако заиндевелый снег предательски хрустел под ногами, и в глухом, ничем не нарушаемом безмолвии каждый шаг отдавался звонким, раскатистым треском.

«До чего же странно», — подумал Кийяр. Уже не единожды им с отцом случалось вот так красться бок о бок — молча, напряжённо, каждой мыслью и каждым чувством сосредоточившись на добыче.

Но никогда ещё — никогда — их добычей не был другой человек.

Внезапно дно расщелины резко нырнуло куда-то вниз, а стены утёсов раздались в стороны, образуя глубокую овальную котловинку шириною в полтора десятка саженей, с крутыми уступчатыми склонами. Уль с Кийяром сейчас находились недалеко от верхнего её края, и с этого места им были видны жаркие оранжевые блики, пробивающиеся снизу и пляшущие по ледяной поверхности скал.

Уль укрыл свой светильник полою плаща и опустился на четвереньки. Знаками он показал сыну сделать так же. Затем они ползком подобрались к краю котловины.

Отсюда она просматривалась вся как на ладони. Почти в самой её середине пылал костёр, а у костра сидели две фигуры — тёмные, ссутулившиеся, с низко опущенными на лица капюшонами. Кийяр судорожно вздохнул. Вот, наконец, и она — цель их похода, желанная добыча, за которой они гнались последние двое суток, забыв о пище, сне и отдыхе. Только и осталось спуститься да взять её.

Но Уль не торопился ликовать.

— Что-то тут нечисто, — прошептал он. — Я не вижу их ревуна. Да и кровоядцев, что за ними тащились, нигде не видать. Едва ли свора оставила бы их в покое так запросто. Нет, что-то тут совсем не вяжется.

— Так давай прямо сейчас спустимся вниз и разберёмся, в чём дело? — предложил Кийяр пылко. — Мы с тобою оба при оружии. С двоими зараз чужачке уж точно не управиться.

— Придержи прыть, сын, — осадил его Зверолов. — Кто твои главные друзья на охоте, помнишь?

Кийяр потупился.

— Терпение и ожидание.

— Вот-вот. Не будем рубить с плеча. Поступим лучше вот как. Я вернусь к нашим, расскажу им, что мы увидели, а ты оставайся здесь и гляди в оба. Ежели беглянки вдруг засобираются в путь прежде, чем я приведу остальных, отправляй нам навстречу Беббу. Мы его увидим и поймём, что нужно поторопиться. Всё уяснил?

Кийяр кивнул.

Отец всё так же, на четвереньках, отполз от края котловины и канул во тьму, оставив сына одного.

Юноша снова обратил свой взгляд на фигуры, скрючившиеся внизу, у костра. Те сидели почти неподвижно, лишь странная мелкая дрожь время от времени пробегала по их телам, будто им было зябко, невзирая на танцующие совсем рядом языки пламени. Тем не менее, ни вставать, ни сворачивать свой бивак они пока не собирались, и Кийяр позволил себе немного расслабиться.

Подоткнув под себя плащ, он растянулся на животе. Первую пару минут он просто лежал плашмя и занимал себя тем, что пытался понять, которая из двух фигур принадлежит Айони. Надолго его не хватило: с такого расстояния и при таком скудном свете фигуры выглядели совершенно неотличимыми друг от друга. Спустя ещё некоторое время от холода и отсутствия движения у юноши начали деревенеть конечности. В попытке вернуть им чувствительность он принялся ворочаться и разминать мышцы.

Это было ошибкой.

Наст, устилавший обрывистый склон котловины, на первый взгляд мог показаться прочным, как панцирь, однако прочность эта была обманчива. Совсем немного требовалось ему — один-другой лёгкий толчок, — чтобы надломиться и единой увесистой глыбой сорваться вниз.

Неловкой возни Кийяра для этого оказалось более чем достаточно.

С обмершим сердцем юноша увидел, как прямо перед его лицом по снегу пробежала трещина. Увлекаемый собственной тяжестью, снежный пласт откололся и стал с тихим шелестом сползать вниз по косогору. Медленно... Быстрее... Ещё быстрее... Он уже успел набрать порядочную скорость, когда на пути его возникли рёбра уступов. Пласт врезался в них на полном ходу, с гулким треском распался на рой мелких осколков, и, наконец, всем этим трещащим и гудящим валом осыпался на дно котловины — чуть не к самому костру.

Лишь через минуту, когда стихли последние отголоски этой маленькой лавины, Кийяр вспомнил, что ему, оказывается, нужно дышать. И тут же обрушился на себя с самыми последними словами.

«Дубина! Остолоп! Дуралей безмозглый! — костерил он себя на чём свет стоит. — Верно говаривал отец: не башка, а валенок! Это ж надо так обмишулиться! Взял да и выдал себя с потрохами! Уж лучше бы сам прыгнул в пропасть, хоть одним недоумком стало бы меньше... И как же быть-то теперь? Что делать?..»

Впрочем, делать ничего, как будто бы, и не требовалось.

Вопреки опасениям юноши, двое у костра никак не отреагировали на произошедшее — точно и не заметили ничего. Это было в высшей степени странно, ведь не услышать и не увидеть устроенный им бардак мог только глухой и слепой. Или мертвец.

Сидевшие у костра мертвецами не были: за это Кийяр мог ручаться. Мёртвые не дрожат. Фигуры же, съёжившиеся подле огня, потряхивало изрядно — сейчас даже сильнее, чем раньше.

Юный охотник нахмурился. Отец не ошибался: что-то тут и в самом деле было нечисто.

Внезапно ему в голову пришла идея — столь же дерзкая, сколь и неожиданная — даже для него самого. Стараясь сильно не высовываться из своего укрытия, Кийяр протянул руку, загрёб ею пригоршню снега, принялся сжимать и обкатывать его в ладонях. Снег был сухим, рассыпчатым, но в итоге Кийяру всё-таки удалось слепить из него плотный увесистый ком размером с кулак. Взвесив его на ладони, юноша собрался с духом, примерился, вскочил на ноги и, широко размахнувшись, швырнул в сторону костра. Глаз у него был верный. Беззвучно расчертив воздух над котловиной, ком угодил точнёхонько в плечо одной из фигур. Та резко дёрнулась, затряслась всем телом.

И только.

Никто не вскочил, не поднял тревогу, не начал стрелять в ответ. Никто даже не попробовал выяснить, откуда прилетел нежданный снаряд. Фигура, в которую он попал, ещё с минуту подёргалась и снова замерла. Вторая и вовсе продолжала сидеть как ни в чём не бывало.

«Что за чертовщина?»

Кийяр оглянулся. Светильников товарищей сзади пока видно не было.

И тогда его любопытство взяло верх.

— Что-то не спешит никто к нам на подмогу, — сказал он Беббе, сидящему у него на плече. — Ну да и ладно. Мы-то тоже с тобой не абы кто, верно, братец? Глядишь, и сами кое-чего провернём.

Он задул свой светильничек, отставил в сторону, на край обрыва. Затем снял со спины громобой, ухватил его обеими руками. И стал медленно спускаться в котловину.

Спуск, казалось, длился целую вечность. Сердце подскакивало к горлу. Кийяр ожидал, что с минуты на минуту какая-нибудь из фигур шевельнётся, схватится за оружие, и в него полетят пули. Однако фигуры не двигались. Пули не летели.

До дна котловины Кийяр добрался безо всяких неожиданностей. Затем так же спокойно приблизился к костру. Фигуры словно бы ждали его. Первым делом он решил подойти к той, в которую столь метко зарядил снежным комом. Бебба предостерегающе заворчал, но юноша не обратил на него внимания. Не сводя глаз и дула громобоя со второй фигуры, он нагнулся, чтобы заглянуть под низко надвинутый капюшон.

И едва успел отпрянуть.

У самого его лица щёлкнули жуткие кривые клыки.

Бебба взвизгнул и сорвался с его плеча. Тварь, которую Кийяр по ошибке принял за человека, злобно рявкнула, ощерилась, вытаращилась на него глазищами, полыхающими серебром и диким, животным безумием.

«Кровоядец! — обомлел Кийяр. И уже второй раз за ночь почувствовал себя непроходимым идиотом. — Ну и ну! Куда только глаза смотрели?.. Шубейка-то на нём истрёпана, вся в прорехах. Не шуба, а труха. Человек в такой и ночи не протянет — околеет!»

А ещё юноша только теперь приметил, что тварь связана. Её передние конечности — тощие, всё ещё похожие на обычные человеческие руки, хоть и со страшными крючковатыми когтями, — были заведены ей за спину и крепко-накрепко стянуты верёвкой на запястьях. Охвостье верёвки держалось за железный колышек, вбитый в лёд позади бестии, и не давало ей подняться на ноги или сдвинуться с места. Посему она делала единственное, что могла в таком положении: дёргалась, хрипела да бессильно лязгала клыками, точь-в-точь псина на привязи. Вторая фигура, растревоженная шумом, тоже пришла в движение: рванулась на звук, зарычала. Как и у первой, лапы у неё были скручены и привязаны к колышку.

«А ведь ловко придумано», — отметил про себя Кийяр. Теперь, когда первоначальный испуг немного схлынул, юноша невольно поймал себя на том, что испытывает к чужачке нечто сродни уважению. Разумеется, это она привязала здесь кровоядцев — кто же ещё? И, конечно же, она неспроста выбрала именно этих двоих: несчастные, должно быть, обратились в упырей не так давно, их одежда ещё не успела окончательно обветшать и изодраться в клочья. Издали никто из следопытов не уловил бы подвоха. Две недвижимые фигуры у костра — вот что они должны были увидеть. Это была приманка, и они на неё клюнули. Чужачка прекрасно понимала, что это на какое-то время задержит погоню, а ей самой позволит выиграть дюжину-другую драгоценных минут.

Однако более всего Кийяра впечатлило даже не это. Ведь чтобы притащить сюда этих двоих кровоядцев, их нужно было сначала поймать, скрутить, а главное — не дать им себя убить — или, что ещё хуже, покусать — по ходу дела. У Кийяра всё внутри сжалось от одной только мысли о подобном, не говоря уже о том, чтобы самому попытаться претворить такую самоубийственную задумку в жизнь.

Раздумья юноши прервал выстрел. Он громыхнул сзади — с той стороны, откуда должны были прийти остальные охотники, — и мощным эхом раскатился по всей теснине. Юноша резко обернулся, прислушался. Почти сразу же за первым выстрелом последовали другие. Ещё, ещё и ещё... Они звучали вразнобой — то кучно, то дробно, то ненадолго затихая, то разрывая небо густой грохочущей канонадой. Там, в ночи, шла самая настоящая перестрелка: стрелялись не на жизнь, а на смерть.

Юноша застыл в растерянности, соображая, как поступить. Кинул опасливый взгляд на кровоядцев. Те лихорадочно метались на своей привязи, но удерживавшие их колышки сидели во льду крепко. Юноша задумался, не прикончить ли их на всякий случай, а то, чего доброго, сорвутся с привязи да вцепятся в спину в самый неподходящий момент. Но в итоге он отказался от этой затеи, решил поберечь порох и пули. Они ещё могли ему пригодиться.

Вместо этого он кликнул Беббу, поудобнее перехватил громобой и двинулся обратно, в ту сторону, откуда пришёл. Туда, откуда громовыми раскатами раздавались выстрелы. К своим товарищам.

Он был очень удивлён и — чего греха таить — порядком перетрухнул, когда что-то сильно потянуло его сзади за край капюшона. Он молниеносно обернулся, уже готовый дать отпор любой напасти. И тут же вздохнул с облегчением. Это был всего лишь Бебба.

Зверёк шлёпнулся оземь, тонко запищал. Затем принялся вытворять что-то совсем уж непонятное: вертел ушами, подпрыгивал на снегу на своих крошечных лапках, приплясывал, смешно трепыхая крыльями. Кийяр уставился на него с недоумением.

— Что за игры, Бебба? Сейчас не время дурачиться! Возможно, нашим друзьям нужна помощь. Идём скорее!

Он решительно шагнул вперёд, но зеогль вновь остановил его, уцепившись когтем за ремешок на унте.

— Да что такое? — начал сердиться Кийяр.

Бебба повторил свою причудливую пантомиму: поднялся на задние лапы, широко растопырил крылья, стал раскачиваться, переминаясь с одной лапы на другую, заворчал. Юноша нахмурился. Что ещё за несуразица?

— Не понимаю... Ты пытаешься что-то сказать мне?

Зеогль два раза хлопнул правым крылом по земле.

Кийяр изумлённо сморгнул. Да нет же. Глупости. Не может такого быть. Наверняка это просто совпадение. Случайность. В конце концов, не мог же он... Или всё-таки мог?..

— Ладно, — протянул Кийяр, присел на корточки и мысленно поблагодарил судьбу за то, что никто из соплеменников не увидит, какой нелепостью он сейчас будет заниматься. — Значит, так. Если разумеешь, что я говорю, хлопни трижды правым крылом!

Бебба, не мешкая ни секунды, хлопнул правым крылом о землю. Ровно три раза.

Не поднимаясь с корточек, Кийяр сел. Прямо на снег. Выглядел он при этом, должно быть, так же, как себя чувствовал — вконец осоловевшим. Происходящее всё сильнее напоминало ему сон — из тех, что обычно посещают в горячечном бреду.

Он вспомнил, как обучал Оолу этому трюку с хлопками, когда она была ещё совсем крохой. Порою ей не хватало жестов, чтобы объяснить брату, чего она хочет, и тогда он пытался разгадать её послание, задавая наводящие вопросы. Оола могла дать ему понять, прав он или нет, хлопая ладошками по коленям. Правой ладошкой — если он мыслил в верном направлении. Левой — если начинал уходить в своих рассуждениях не туда. Чем ближе или дальше он был от разгадки, тем больше раз сестра хлопала в ответ на каждый вопрос. Для неё это была забавная игра, позволявшая хоть ненадолго отвлечься от сурового охотничьего быта и ощутить себя обыкновенным ребёнком, а для него — отличный способ лучше разобраться в её мыслях.

Однако Беббу Кийяр никогда этому не учил, да и вряд ли смог бы. Зеогли, конечно, были на диво сообразительными созданиями, но и у их сообразительности имелся предел. То, что Бебба сейчас вытворял, не поддавалось никакому разумному объяснению.

— Так... — Юноша рассеянно поскрёб в затылке. — Что же ты пытаешься мне сказать, братец? Чтобы я не уходил отсюда? Чтобы остался здесь, в котловине?

Ещё три хлопка правым крылом.

— Почему?

Бебба вновь встал на задние лапы и раскинул крылья в стороны. И Кийяр понял, что это за жест, — или ему показалось, что понял. Да, перед ним стояла не Оола. Да, вместо её рук с притворно скрюченными, как когти, пальцами были тёмные кожистые крылышки зеогля. И тем не менее, жест этот сразу же отозвался у Кийяра неприятным посасыванием под ложечкой.

«Опасность». Вот что это значило. Так её всегда показывала Оола.

Кийяр наклонился к зеоглю ещё ниже.

— Какая опасность, Бебба? Кровоядцы?

Три хлопка. На этот раз — левым крылом.

— Значит, нет... Чужачка?

Снова отрицательный ответ.

— Тогда кто?

И вновь то же движение широко распахнутыми крыльями.

— Опасность, да-да, — нетерпеливо кивнул Кийяр. — Но от кого? Кто нам угрожает?

Много позже, вспоминая ту ночь, Кийяр осознал, что сама поза Беббы и была ответом на его вопрос — ответом предельно прямым и буквальным. Нужно было только припомнить, где он мог видеть фигуру с точно так же раскинутыми в стороны крыльями, и всё тут же обрело бы смысл. Однако в тот момент юноша был слишком взвинчен, чтобы разгадывать шарады. Вместо подсказки он увидел в повторяющихся танцах зеогля неспособность дать точный ответ. Это направило его мысли в совсем ином направлении. Удивление вдруг уступило место сомнению.

— Ладно, чёрт с ним! Объясни-ка тогда кое-что другое. Ты ведь всё время был здесь, со мной. Не отлучался ни на миг. Так откуда же тебе знать, кто там на кого напал, ежели ты видел и слышал не больше моего?

На сей раз зверёк ничего не ответил, только глянул на хозяина своими большими, проницательными, агатово-чёрными глазами. Кийяра передёрнуло. Ему вновь показалось, будто сквозь эти чёрные зеркальца на него смотрит наречённая сестра. Точно такое же выражение бессилия от невозможности выразить свои мысли он частенько видел и в её глазах.

Так прошло несколько минут. Как бы мимоходом, вскользь, юноша отметил для себя, что выстрелы прекратились. Это его немного отрезвило. Он поднялся на ноги.

— Я должен идти, — сказал он, словно бы извиняясь — не то перед зеоглем, не то перед самим собой. — Не могу не пойти. Там отец. Если ему грозит опасность, какой бы она ни была, я должен быть рядом с ним. Понимаешь?

Бебба снова не ответил. В одно мгновение что-то в нём неуловимо переменилось, точно чья-то незримая рука удерживала его до сих пор, а тут вдруг отпустила, и он снова стал самим собой — обыкновенным ручным зеоглем. Он встряхнул головой, будто только что пробудился ото сна, пискнул и, проворно вскарабкавшись по одежде хозяину на плечо, застыл в ожидании.

Сколько бы Кийяр ни разглядывал его теперь, он больше не видел и не чувствовал в зверьке ничего необычного. Наваждение миновало, как призрачный предрассветный сон.

Возвращаясь к своему отряду змеистым проходом расщелины, Кийяр обдумывал то, что сообщил ему Бебба. Юноша ещё не решил для себя, готов ли он принять на веру это странное послание, и всё же чувствовал, что нужно быть начеку. Если верить зеоглю, там, куда он сейчас направлялся, его подстерегала какая-то опасность. И это были не кровоядцы и не самозванка, похитившая Айони. Но, если не они, то кто же? От кого могли так яростно отстреливаться его спутники?

Юноша держал громобой перед собою — напрягшийся, чуткий, готовый спустить курок в любую секунду, при первых же признаках угрозы. Внезапно он замер. Спереди донёсся и начал стремительно приближаться глухой многоногий топот. Что-то бежало прямо на него. Что-то большое.

Он отступил в сторону, слился со стеной расщелины, направил дуло громобоя в проход. Светильник, висевший у него на сгибе локтя, давал совсем мало света: Кийяр знал, что не сможет разглядеть неведомого топотуна, пока тот не подойдёт совсем близко. Оставалось только ждать.

Топот становился всё громче и громче, и всё крепче сжимались пальцы Кийяра вокруг рукояти оружия. Наконец, из тьмы вынырнуло огромное белое пятно.

Кийяр едва удержался, чтобы не нажать на спуск.

Ревун. Это был просто ревун. Один из тех, на которых ехали верхом его товарищи по отряду. Правда, сейчас на нём не было седока. Зверь всхрапнул и вихрем промчался мимо, лишь на краткий миг мелькнув в свете каганца. Впрочем, этого мига Кийяру хватило, чтобы различить наездничье снаряжение Сынов Вьюги.

И красные подтёки на белом мохнатом боку.

Кийяр продолжил путь, не дожидаясь, пока топот уносящегося прочь ревуна заглохнет вдали. Теперь он уже не шёл, а бежал. Его подгонял страх за соплеменников. За отца.

Спустя пару минут он увидел впереди огонёк чьего-то светильника и снова сбавил ход. Тот, со светильником, видимо, тоже заметил его и двинулся навстречу. Когда между ними оставалось не больше двадцати шагов, Кийяр понял, что перед ним йитуанец. Тот был в маске и держал юношу на прицеле.

— Не стреляй! — крикнул Кийяр, поднявши руку. — Свои!

Йитуанец не отозвался и громобой не опустил.

— Что у вас там стряслось, приятель? — спросил Кийяр. — Из-за чего была пальба? — Его вдруг кольнуло нехорошее предчувствие, и он остановился.

Йитуанец по-прежнему безмолвствовал. Продолжал надвигаться — угрожающе, молча. Кийяр увидел, как он взводит курки. Солдат был уже совсем рядом, так что вряд ли мог с такого расстояния спутать юношу с кровоядцем или не расслышать его слов.

— Эй, ты чего? Кому говорят, свои! — повторил Кийяр, уже отчётливо осознавая: нет, йитуанец ни с кем его не спутал. Он превосходно видел его и слышал — и всё равно собирался выстрелить.

Вот только не успел.

Внезапно, откуда ни возьмись, за спиной у него выросла высокая тень. Две могучие ручищи ухватили его за шею, сгребли в охапку, вздёрнули кверху, словно тряпичную куклу. Мужчина сдавленно крякнул, дёрнулся и от неожиданности спустил курок. В узком пространстве теснины выстрел грохнул так, что зазвенело в ушах. Благо, в этот момент громобой северянина отклонился от своей цели, и пуля, вместо того, чтобы угодить Кийяру промеж глаз, клюнула в ледяной утёс рядом с ним. Оружие выпало из ослабевших пальцев йитуанца. Вскинув руки к шее, тот попытался было разнять удушающие объятия противника. Что ж, с таким же успехом он мог бы попробовать разомкнуть каменные колодки: сила в державших его лапищах была неимоверная. Ещё немного потрепыхавшись, йитуанец обмяк; руки его безвольно свесились по бокам.

Невидимый душитель выпустил его, и тело мужчины брякнулось о землю лицом вниз, как мешок со свежей дичью. Впрочем, и сам душитель тут же пошатнулся и, не устояв, упал рядом. Кийяр подбежал к нему. Душитель поднял голову. Только теперь юноша смог толком разглядеть его лицо и, признав в нём одного из своих спутников, с радостью воскликнул:

— Костолом, это ты!

— А ты кого ждал, сопляк? Снежного дьявола? — огрызнулся Турс по прозванию Костолом и смачно сплюнул на снег.

Тех, кто хорошо знал Турса Костолома, подобное сравнение, пожалуй, позабавило бы. Человек он был поистине богатырского складу — дюжий, кряжистый, добрых четырёх с половиной локтей росту, с косой саженью в плечах. Заросший густой чёрной щетиной чуть не по самые глаза, он и вправду считался похожим на тех загадочных и наводящих ужас существ, о которых жители пустоши знали исключительно по детским страшилкам да россказням заезжих торгашей.

Самые смелые и острые на язык соплеменники пошучивали, мол, сходство такое неспроста. От этих-то шуток, видимо, и родились небылицы, якобы прабабку Костолома по молодости утащил снежный дьявол. Сыны Вьюги уже успели оплакать бедняжку и помолиться духам предков, чтобы те нашли и сопроводили её душу в Край Вечного Тепла, но спустя месяц девка вернулась в стойбище — целёхонька, да ещё и на сносях. Детали истории у рассказчиков разнились. То ли чудище прабабку снасильничало, то ли полюбило глубокой и трепетной любовью, не устояв перед её красотой. Насчёт красоты, к слову, тоже ходили большие разногласия. Кто-то утверждал, что Костоломова прабабка и вправду была редкой красавицей. Другие с усмешкой добавляли, что-де, может, и была, да только не по людским меркам, а чудище её потому и схватило, что больно уж она походила на одну из его родичей.

Само собой, вся эта история была выдумкой от начала и до конца. Случись такая встреча взаправду, прабабка Турса её вряд ли пережила бы. Если снежные дьяволы для чего-то и похищали юных девиц, то уж точно не для любовных утех.

Так или иначе, болтали обо всём этом, разумеется, вполголоса и за глаза, поскольку прозвище своё Костолом получил отнюдь не на пустом месте: он был способен в один присест — голыми руками! — переломить пополам бивень белджака. Мало кто в племени мог похвастать этим даже среди самых заправских силачей.

Сейчас, однако, ему не то что бивень переломить — даже подняться на ноги самостоятельно было не по силам. Вскоре Кийяр понял, почему. Помогая великану встать, он заметил на его шерстяном совике пятна крови.

— Ты ранен?

— А, — бухнул Турс. — Один из йитуанских ублюдков, чтоб ему в преисподней вечно лёд грызть, успел-таки проделать во мне пару дырок, прежде чем я до него добрался. Ну, ничего. Теперь-то он больше никому зла не причинит. Отстрелялся, стерва.

— Да что же это такое, дядька Костолом? — воскликнул Кийяр, с тревогой заглядывая великану в глаза. — Что случилось, расскажи? Ты там был, всё видел. Почему северяне по нам стреляют?

— А чёрт их разберёт, сукиных детей! — Турс в сердцах махнул рукой и от этого движения снова опасно накренился, но на этот раз Кийяр поддержал его своим плечом. — Видать, моча им в голову ударила! Знаю только, что началась вся эта кутерьма после того, как твой отец вернулся. Рассказал он, значит, как вы с ним добрались до лагеря чужачки. Сказал, что они обе там сидят — и она, и Айони. Сидят, сказал, и в ус не дуют, что мы от них уж не более чем в половине версты. Потом стали мы кумекать да прикидывать, как к ним половчее подобраться, чтобы не спугнуть, а йитуанский капитан, дерьмо эдакое, отозвал своих молодцов в сторонку и чего-то им там стал втолковывать, какие-то приказы отдавать. Не успели мы опомниться, как вся эта сволочь дружно принялась палить по нам.

Костолом сплюнул и разразился самой отборной руганью, какую Кийяру только приводилось слышать. Не будь юноша так встревожен, он бы, пожалуй, залился краской с головы до пят. Лишь спустя минуту, вдоволь набранившись, великан продолжил:

— Большая часть наших полегла сразу же. Мы со Звероловом и ещё парочкой ребят схватились за оружие, начали стрелять в ответ, да только мы уже мало что могли поделать, северян-то, почитай, вдвое больше нас сталось. Когда Зверолов понял, что нам не выстоять, он послал меня к тебе — предупредить обо всём.

— А сам-то, — побледнел Кийяр, — сам он где?

Костолом скорбно опустил взгляд.

— Боюсь, нет его уже среди живых. Сам я смерти его не видел, врать не буду, но, зная Зверолова, скажу: если б он ещё дышал, мы бы с тобою это слышали. Громобой его не замолчал бы.

— Я пойду туда, — заявил Кийяр твёрдо. — Пойду к нему. Ты подожди здесь, дядька Костолом, а я схожу. Приведу его сюда.

Он хотел прислонить великана к стене расщелины, однако тот схватил его за плечи своими громадными ручищами и встряхнул так, что у юноши щёлкнули зубы.

— Ты что, не слышал меня? — гаркнул Костолом. — Нету твоего отца больше! Жаль его, да, славный был охотник. Во всей Стылой пустоши не сыщется ему равных. Но это не значит, что и тебе нужно идти вдогон за ним, на верную погибель.

— Отпусти меня! — Голос Кийяра звучал зло и надтреснуто. — Отпусти, слышишь? Я должен помочь отцу! Должен...

— А знаешь, кому ты ещё должен? — перебил его Костолом. — Малютке Айони. Что с ней будет, ежели мы здесь все поляжем, как думаешь? Что будет с нашим племенем, если ты не вернёшься и не сообщишь о предательстве северян? Кое-кого ты ещё пока в силах спасти, дружок. Кое-кого — но не Уля Зверолова.

По щекам Кийяра побежали слёзы. Он стоял, колеблясь, не зная, как поступить. Рассудок подсказывал слушаться Костолома. Но это значило, что ему придётся бросить отца — не важно, живого или мёртвого.

В разлившейся тишине они с Турсом услышали, как из глубины теснины донеслись голоса и тихие, поскрипывающие снегом шаги. Кто-то направлялся в их сторону. Не меньше пяти человек. На ледовые утёсы легли отсветы пока ещё далёких огней.

— Слышишь? — прошипел Костолом. — Идут, сукины дети. Скоро будут здесь. Тебе надо бежать сейчас же. Разыщи другой выход из этой проклятой теснины и возвращайся к уаку. Расскажи старейшине обо всём, что тут приключилось.

— А ты, — удивился Кийяр, — не со мной?

— Ходок из меня теперь не ахти какой, сам видишь, — пробормотал великан, указывая на свой окровавленный совик. — Буду тебя только задерживать, а задерживаться тебе нельзя ни в коем случае. Да и кого мы обманываем? До уака мне с такими ранами всё равно не дотянуть.

— Не надо, Костолом! — взмолился Кийяр. — Не вынуждай бросать и тебя. Прошу, идём со мной! Мы успеем, вырвемся, обещаю! А если ты больше не сможешь идти... я тебя потащу...

Костолом расхохотался — зычно и раскатисто, будто бы забыв на мгновение о сковывающей его слабости и риске быть услышанным врагами. И Кийяр, заливаясь слезами, смеялся вместе с ним.

— Вот бы на это посмотреть, — выдавил из себя Турс сквозь хохот. — Хоть бы одним глазком глянуть, как это у тебя выйдет — мою тушу через всю пустошь волочь. Вот это была бы всем байкам байка!

В какой-то момент громогласный смех его перешёл в тяжёлый, надрывный кашель, на губах выступила розовая пена. Его вновь повело, и, чтобы устоять на ногах, ему пришлось припасть плечом к скале.

Он сплюнул. Кровью.

— Нет, дружок, я остаюсь здесь. Если получится, задержу эту сволоту, дам тебе небольшую фору. Авось, успеешь убраться отсюда подальше. Одна только просьба у меня к тебе есть, пока не ушёл.

— Слушаю, дядька Костолом.

— Подай-ка мне громобой этого говнюка. Вон он валяется.

Кийяр склонился над телом придушенного Турсом северянина. Тот лежал на животе. Голова его была неестественно вывернута, немигающие, остекленевшие глаза смотрели сквозь прорези маски куда-то вбок: кажется, Турс сломал ему шею. Громобой лежал под ним, прижатый к земле тяжестью бездыханного тела. Чтобы достать его, Кийяру пришлось перевернуть труп и отпихнуть его в сторону.

— Благодарю, — отозвался великан, когда юноша передал ему оружие. — А теперь давай, катись отсюда!

Но Кийяр не уходил. Не мог себя заставить. Слёзы капали с его подбородка, губы дрожали. Тогда Костолом толкнул его — с такой силой, что юноша опрокинулся навзничь.

— Беги! — взревел великан. — Беги, чтоб тебя черти взяли!

Огни вражеских светильников разгорались всё ярче, и совсем уже близко звучали голоса. А Турс вдруг распрямился, расправил широченные плечи. И запел. Полной грудью, во всю богатырскую мощь своих лёгких. Казалось, будто загудел громадный охотничий рог; эхо теснины усилило его трубный глас тысячекратно.

Кийяр знал эту песню. Последней звалась она, ибо, по обычаю Сынов Вьюги, петь её надлежало тем, кто чуял сердцем свою близкую кончину. Зачастую это были уже ветхие старики: их Последняя Песня была пронизана отстранённым и холодным смирением, вековой усталостью и надеждой на скорое избавление от мук плоти. Гораздо реже её пели молодые — скошенные тяжкой хворобой или же сражённые на охоте чьими-нибудь когтями и клыками: их Песня сквозила болью, страхом, отчаяньем, скорбью или жалостью к самим себе.

Однако ни разу ещё Кийяру не случалось слышать её такой, как сейчас. Последняя Песня Турса Костолома была горделивой, воодушевляющей, даже по-своему грозной. Песней воина, идущего на смерть.

Кто там рыщет во мгле одубелой? Чей заливистый слышен клич? Уж не ты ли, Охотник Белый, Смог меня, наконец, настичь? Погоди свежевать мою душу И коптить на жестоком огне! Ты, Охотник, сначала послушай Трёх зверей, что споют обо мне.

Первый зверь — мой ревун вихроногий: Сотни вёрст через бури и тьму Одолели мы с ним, — и немногим Я б доверился так, как ему.

«Мой хозяин, — он скажет, — был добрым, Лишний раз ни о чём не просил, Не охаживал палкой по рёбрам И не гнал до исхода сил, Был мне сыном, отцом и братом, Так что сло́ва ни одного, — Будто в чём-то он был виноватым, — Не скажу супротив него».Столько несгибаемой воли было сейчас в голосе Костолома, столь устрашающим и могучим он казался, что Кийяр поневоле сжался и стал отползать от него вглубь теснины — сначала медленно и неуверенно, затем всё быстрее. Наконец, он вскочил на ноги и ринулся прочь, и Бебба стремительной тенью шмыгнул за ним.

Звучный голос Турса летел им вслед.

Что, Охотник, не веришь песне? Так у зверя второго спроси: Мой зеогль, сын сени небесной, Видел каждый мой шаг из выси́.

Он ответит: «Хозяин был щедрым, Не скупился на сладкий кус, Отпускал погоняться за ветром, Зная точно, что я вернусь; Был товарищем мне и другом, Разделял со мной кров и путь. Может, кем-то он будет поруган — Мне же не в чем его упрекнуть».Сзади вдруг отчётливо донеслись чьи-то крики. Потом грянул выстрел. Кийяр остановился и, тяжело дыша, прислушался. Вернуться? Помочь?

Крики йитуанцев рассыпались, будто охваченные смятением, но уже спустя миг зазвучали с прежней решимостью. Громыхнуло в ответ. Вскоре выстрелы посыпались один за другим, всё гуще и гуще. Но даже этот гвалт не мог заглушить ясный и непоколебимый голос Костолома.

Ну, Охотник, не примешь на веру Слово тех, чьему сердцу я мил? Обратись тогда к третьему зверю: Я его на охоте убил.

«Человек, — он промолвит, — чей выстрел Оборвал череду моих зим, Ведал милость, убил меня быстро, Не глумился над телом моим. В благодарность ему, его тризне И прервавшему муки ножу, — Хоть он сам и лишил меня жизни, — Я обид на него…»Допеть свою Последнюю Песню Турс так и не успел. В очередной раз гулко гавкнул громобой, и певец осёкся на полуслове. Крики йитуанцев разразились торжеством.

Кийяр ещё долго вслушивался в их гомон в отчаянной надежде, что голос Костолома всё-таки снова воспрянет, пробьётся, превозмогая все иные звуки и вселяя страх во врагов. Но чуда не случилось. Турс Костолом, самый могучий человек из всех, кого Кийяр когда-либо знал, умолк навеки.

Чувство горькой безысходности захлестнуло юношу, до боли сдавило горло.

«Вот и всё, — подумал он. — Больше никого нет. Только я и Бебба. Если мы тоже сегодня погибнем, никто, верно, и не узнает о том, какая скорбная участь постигла наш отряд. Кровоядцы обглодают наши тела до косточек, а снег надёжно укроет всё, что останется. И даже если какой-нибудь случайный путник проедет однажды этой тесниной, ничто не подскажет ему, где мы нашли свою смерть».

Словно подслушав его мысли, кто-то из йитуанцев в отдалении гортанно рассмеялся. Кулаки Кийяра сжались от ярости. Ну уж нет! Костолом всё верно говорил: нельзя было позволить Кумай-Палу и его шайке скрыть следы содеянного. Убийство следопытов не должно было сойти им с рук. Костолом пожертвовал своей жизнью, чтобы этого не допустить, и Кийяр понимал: если их с Беббой схватят, жертва эта пропадёт втуне.

Гнев помог юноше одолеть нахлынувшее оцепенение. Он встряхнулся. Насилу швырнул себя в бег. Прочь от надвигающихся голосов йитуанцев. Прочь от этого ужасного места, отнявшего у него отца и товарищей. Прочь...

Он бежал, а лицо его горело от замерзавших на нём слёз.

Своей обратной дороги к уаку Кийяр не запомнил: кто-то словно бы вырезал у него эту часть воспоминаний, оставив на её месте лишь глухой, беспросветный провал. Не помнил он, как выбрался из той злосчастной расщелины. Не помнил, сколько раз всходили и закатывались луны за время его пути. Не помнил ни голода, ни окоченения, ни усталости, ни своих мыслей и чувств — если они вообще были.

Единственное, что отложилось у него в памяти более-менее чётко — это то, как он бежал, а потом шёл, увязая в снегу по колено, а иногда и по пояс; спотыкался, падал, поднимался, снова падал, снова поднимался. И продолжал идти, идти, идти, бесконечно долго, наперекор всему.

А ещё он помнил, как доковылял, наконец, до уака. Завидев его издали, встревоженные соплеменники бросились навстречу. Когда они оказались рядом, Кийяр внезапно почувствовал, что не сможет больше сделать и шагу, и обессиленно повалился им на руки. Они подхватили его, заботливо укутали во что-то тёплое, понесли.

Перед тем, как его затащили в ближайшую кибитку, он успел увидеть и выхватить расплывающимся от изнеможения разумом ещё кое-что.

Там, где всего несколько ночей назад гордо и величественно высились йитуанские летучие корабли, сейчас зияло огромное пустое место. Корабли исчезли без следа.