Зардан Кроу. Последний некромант.

Глава 1

Я сидел за рабочим столом — опустошённый, раздосадованный своим феерическим провалом. Час назад я уничтожил три города. Что я сделал не так? Почему ритуал не получился, как было задумано?

В отчаянии, терзаемый душевными муками, я зарычал, схватившись за голову. Встал, прошёлся по комнате, пытаясь сосредоточиться. Ничего не помогало.

В памяти всплыло давно забытое — мой, как я считал, самый первый и самый значимый в жизни провал. Даже не провал, а крах, разбитые надежды на счастливое будущее.

Мне было пять лет. И во мне наконец проснулась магия — я так долго ждал этого дня, так был счастлив!

В комнату вошёл отец.

Я вспомнил его взгляд — холодный, изучающий, полный ненависти. Вспомнил его слова, которые резали больнее меча:

— Лучше бы я придушил тебя в тот день, когда ты своим рождением отнял жизнь у той, кого я любил больше всего на свете…

Он кривился от отвращения, словно говорил не с сыном, а с мерзкой тварью.

— Смерть, значит, стала твоим покровителем… Хорошо, некромант, — произнёс он так, словно выплюнул отвратительную гадость изо рта. — Посмотрим, насколько ты живуч.

Зло и многообещающе усмехнувшись, он смерил меня пренебрежительным взглядом и ушёл.

А я остался стоять — маленький, ничего не понимающий, отчаянно нуждающийся в отцовской любви и поддержке. Я, его единственный сын, наследник империи.

До хруста костяшек сжимая маленькие кулачки, с глазами, полными слёз, я беззвучно кричал ему вслед: «За что ты так со мной?! Почему?! Разве я виноват в том, что меня выбрала Смерть?!»

Долгое время я старался быть хорошим сыном. Пытался привлечь его внимание, заслужить его любовь. Хотел, чтобы он понял: я не плохой, несмотря на мой дар. Мечтал, что он оценит мои деяния и труды, скажет, что гордится мной, что я достоин…

Но тщетно.

Довольно быстро я разучился плакать. То ли слёзы иссохли, то ли душа очерствела. А может, причина была в другом: перейдя на второй круг, я начал меняться не только телом, но и характером.

Всё же я был некромантом — единственным некромантом в нашей империи. А вскоре — и во всём этом ифритовом мире.

Почему именно сейчас я вспомнил тот давний эпизод? Возможно, потому, что вновь не понимал, что происходит.

Паршивое предчувствие ледяной когтистой лапой сжало грудь. Я замер, напряжённо вслушиваясь в тишину.

В тот же миг стальная дверь, ведущая в мою мастерскую, разлетелась вдребезги. Сработало защитное заклинание — оно окутало меня и все хрупкие предметы в помещении мерцающей пеленой. От неожиданности я выпустил одно из мощнейших заклятий, даже не глядя в дверной проём. Затем резко отскочил в дальний угол, схватил посох и с помощью пространственного скачка переместился за стены своего жилища.

Только там я позволил себе короткую передышку, чтобы осмыслить происходящее.

«Кто мог осмелиться явиться ко мне в эту глушь? В дальнюю часть гор, где на сотни километров вокруг — лишь три небольших дистрикта, и те принадлежат соседней империи…»

Ответ пришёл мгновенно: отец. И сотня его бессменной личной гвардии. Они прибыли через портальный переход.

«И не лень же было прокладывать столь длинный и энергозатратный путь ради нелюбимого сына?» — с горькой иронией подумал я.

Я намеренно поселился в самом отдалённом уголке империи. Годами избегал столицы, стараясь не попадаться отцу на глаза.

Вдруг цитадель содрогнулась от мощного взрыва. В душе что‑то оборвалось.

Труды последних десятилетий разлетались по горным склонам. Всё, что я создавал с таким трудом, было уничтожено: древние книги, собранные по всему Альтиру, мои записи на дорогостоящих носителях памяти, где были кропотливо составлены методики развития дара Смерти, способы создания кадавров и методы сокращения затрат энергии на поднятие и содержание зомби. Погибли важнейшие ингредиенты, за некоторыми из которых приходилось охотиться месяцами, сражаться с тварями и пробираться в бескрайние подземные лабиринты. Исчезли эссенции, которые можно было использовать лишь спустя годы после их создания.

Всё пошло прахом. Абсолютно всё.

— ОТЕЦ! — взревел я, покрываясь десятками защитных заклинаний. — Ты совсем обезумел?!

В оседающей пыльной взвеси постепенно проявился силуэт.

Старый воин шагал медленно, и его тяжёлые шаги эхом разносились по горным вершинам. Он был статен — трёхметрового роста, лишь немногим выше своего нерадивого сына. Широкий мощный лоб и заострённый подбородок выдавали принадлежность к нашему имперскому роду. Длинные седые волосы спускались до пояса, украшенные тремя узорчатыми бусинами — каждая означала победу в войне.

Его плечи казались неимоверно широкими — куда шире, чем у меня. В руках он держал обоюдоострую секиру: каждое лезвие достигало почти метра в диаметре и внушало ужас одним своим видом. Это было магическое оружие — большая редкость в нашем мире. Те, кто умел его создавать, давно ушли в мир иной, унеся секреты мастерства с собой. Оставшиеся экземпляры постепенно ломались или терялись.

— Это ты обезумел! Что ты сотворил? Ты хотя бы представляешь результаты деяния рук своих?! — голос отца рокотал мощно, угрожающе, заполняя пространство тяжёлой, давящей энергией.

— Ничего такого, что могло бы привести к уничтожению всех моих трудов! — я шагнул ему навстречу, выставив перед собой посох. Я хорошо знал нрав отца — и этот разговор точно не обойдётся без схватки. Я был готов.

— Ты так в этом уверен? — отец остановился, его взгляд пронзал насквозь. — Погибло всё живое на границе. Погибли три города и…

— Плевать! Это не наши подданные. Пусть хоть все попередохнут — прицепишь себе ещё одну бусину.

— Глупец! — его бас оглушил всю округу. — Ты заперся в этих дебрях, сидишь и пишешь лишь ифритовы книжечки, не имея ни малейшего представления о ситуации на нашей планете! — он вновь двинулся в мою сторону, на этот раз стремительно, гневно чеканя каждый шаг. — Да что там планета — ты даже не знаешь, что творится у нас в империи! Ифрит с нашей империей, ты даже не выяснил, что в этих городах находится!

Отец атаковал — не в полную силу, но и этого хватило бы, чтобы уничтожить тысячу воинов‑полукровок. Он применил один из магических приёмов воинов имперской династии. Почва под ногами дрожала. Он явно хотел меня убить.

«Но за что?!» — пронеслось в голове. Впрочем, какая разница? Он ненавидел меня всю жизнь.

Злость и ярость вспыхнули в душе, безумная ненависть заполнила сознание. Я был готов к такому повороту событий: отразил удар и тут же ответил своим — в полную силу.

Из посоха вырвался поток гнили — моя самая сокрушительная атака, рассчитанная на уничтожение одиночного врага. Я влил в неё всю свою ненависть и злобу: за мучения и страдания — не столько телесные, сколько душевные; за разбитые мечты; за вынужденное одиночество; за его непростительное отношение ко мне.

— Ты безумен, Зардан! — взревел отец, активируя все защитные слои из своего арсенала.

Магический комплект доспехов — величайшая реликвия, передававшаяся из поколения в поколение, — был полностью уничтожен. В руках отца остался лишь огрызок от секиры. Левая рука начала разлагаться на глазах: кожа пузырилась, лопалась, сползая лохмотьями.

— Ты всё уничтожил. Ты убил нас всех! Что же ты наделал, сын! — впервые за триста лет он назвал меня сыном. — Они не простят, они не простят… — его голос перешёл в шёпот, он бормотал какой‑то полубезумный бред, уставившись в пустоту.

— Что ты несёшь? — я приближался к отцу, твёрдо решив добить его. — Наша планета умирает, отец! А ты винишь меня в смерти горстки людей?! Кому есть дело до трёх небольших этеронских поселений? Да их даже городами назвать стыдно! Тебе? Не смеши — тебе всегда было плевать на людей. Я хотя бы что‑то пытаюсь сделать для них.

Ты хоть знаешь, чем я тут занимаюсь уже который год? Я пытаюсь вернуть жизнь в наш мир. Вот тебе парадокс, да? Некромант, подчинённый Смерти, хочет вернуть на планету жизнь. А что делаешь ты? В людях видишь грязь под нашими ногами. Ходячие источники энергии.

— Сын, сын… Если бы ты хотя бы часть своего времени посвящал управлению империи, ты бы знал. Я надеюсь, что они простят меня, если я принесу им твою голову.

Я расхохотался, как безумный.

— Отец! Если бы я только знал раньше, что для того, чтобы ты признал меня и назвал сыном, нужно уничтожить три города, то снёс бы их с лица Альтиры ещё лет сто назад! — хохот рвался из груди, я не мог остановиться. — А сейчас, отец, мне глубоко наплевать на твоё драгоценное мнение.

Да, признаю: не всё пошло по плану, и я зря уничтожил три города. Не такого результата я ожидал. От этого мне горестно и грустно. Я не хотел этого. Я хотел возродить нормальную жизнь на нашей планете, вернуть голубое небо, флору и фауну в наш мир. И я нашёл…

Договорить я не успел.

Доля мгновения — и отец, только что выглядевший потерянным и полубезумным, уже стоял возле меня. Считавшийся утерянным меч моего прапрадеда нёсся к моей шее. Я успел выставить посох, затем руку, укрыться за всеми возможными защитными заклинаниями.

Меч предка не зря считался легендарным: его создала моя прапрабабка — некромантка, жена того самого прапрадеда, который вырезал всех временщиков. Это оружие могло уничтожить всё что угодно — кроме оружия из дерева.

Как иронично, что заготовка для такого посоха была минуту назад уничтожена моим же отцом. Чтобы найти этот кусок дерева, я потратил пятнадцать лет.

Меч преодолел все защитные покровы, словно их и не было вовсе. А затем — резкая, яркая боль… и тьма.

***

Смерть‑Матушка, как же больно! Старик, видать, перестарался маленько — даже глаза не открыть. Или я их уже открыл?

В прошлый раз, помню, он мне веки срезал и мешок на голову надел — затейник. Запахи какие‑то странные… Это явно не наш склеп. Хотя батя не любит повторяться — это было в позапрошлый раз.

Извращенец старый: руки поломал и в склепе с останками прадеда запер. Древние кости — всё, что можно было там употребить. Как он орал, когда всё же решил меня навестить!

Ах‑ха‑ха, деда поглотил, ах‑ха‑ха! Ну а что ты хотел, пень старый? Я хоть и некромант, а энергия для питания и мне нужна.

Так, ладно. Поностальгировали — и будет. Надо понять, где я и есть ли хоть какой‑то шанс отсюда выбраться.

Запахи… Сколько же разных! Стрекот, переливчатые свисты, шелест и мощное такое журчание. Странно. Где это на Альтире такое место, где столько воды, чтобы она вот так шумела? Или это не вода?

Сознание подсказало: так шумит река.

Смерть‑Матушка, да откуда же ей взяться‑то, если все реки пересохли ещё в стародавние времена и о них теперь лишь легенды да сказки сказывают? Куда этот извращенец старый меня поместил? Ладно, об этом потом.

Определение запахов и звуков меня сейчас не спасает — надо двигаться.

Я попытался пошевелить рукой — и взвыл. Точнее, попытался взвыть, отчего стало лишь больнее.

Судя по всему, мои конечности были прибиты к чему‑то, а рот зашит — видимо, как и веки. Осознав такой поворот событий, я почувствовал, как всё тело начинает болеть. Боль была безумной, всепоглощающей — и она лишь усиливалась. Складывалось ощущение, что гвозди — или чем меня прибили — шевелятся и двигаются, разрывая кожу и смещая кости.

Старик, это уже слишком даже для тебя. Неужели ты придумал какое‑то новое заклинание для очередного наказания нелюбимого сына? Да почему же так больно? Я же не должен чувствовать практически ничего — девяносто процентов болевых окончаний уничтожаются ещё на втором круге перерождения. Смерть‑Матушка, что происходит?!

Я попытался ещё раз пошевелить рукой, но вспышка боли едва не отключила моё сознание.

Точно. Так и есть. Видимо, отец в этот раз так осерчал, что сотворил что‑то совсем уж безумное с моим телом.

Чуть отдышавшись, я рванул правую руку что было сил. Результатом стала боль такой силы, что я едва смог приоткрыть рот — из него вырвался чуть слышный стон.

Когда болевые ощущения перестали раскалёнными щипцами терзать мой разум, я начал мычать и стонать.

— Батюшки святы! — раздался чей‑то перепуганный голос издалека. — Жив?!

Как я ни старался, ответить не мог по естественным причинам. Но мычать стал в несколько раз усерднее — невзирая на обжигающую боль по всему лицу. Вскоре я смог разобрать звук приближающихся шагов. Причём это был не стук каблуков по камню, а мерзкий хлюпающий звук.

— Как же так, что же это такое? — причитал дребезжащий женский голос, принадлежавший какой‑то старухе.

Откуда в замке старуха? Да и в целом в городе? Что за бред происходит? Откуда эти звуки чавканья? Вся столица уложена монолитным каменным покрытием, ни единого клочка земли.

— Выжить после заклинания «Всепоглощающего ростка»… Батюшки святы! Пресвятой Иерихон, да как же так! Потерпи, милок, сейчас будет больно, — причитала старуха, судя по звукам, подбираясь к моему беспомощному телу всё ближе и ближе.

Какой к Смерти Иерихон? Какой росток, бабка, что ты несёшь? Больнее, чем мне сейчас, уже и быть не может.

Как же я ошибся! Что сделала эта ифритова причитающая бабка, я так и не понял — но смерть её будет мучительной. Вся боль, которую я успел испытать за последние десять минут, она умудрилась уложить в одно мгновение.

Сознание моё померкло — и тут же вернулось. Я попытался заорать, но в который раз сделал себе ещё хуже. Отключился вновь — и опять вернулся. Эти качели длились, кажется, целую вечность. Океан боли, которую я не испытывал в принципе никогда, захлёстывал меня с лихвой.

Возможно, это мне наказание за те три города на границе. Возможно, сраные соседи‑этеронцы потребовали у отца репараций, и старый безумец решил напоказ меня таким образом покарать.

Знать я не мог — банально ничего не помнил. Память возвращалась обрывками. Ничего не видел, но чувствовал я всё прекрасно.

В какой‑то момент боль стала почти терпимой.

— А сейчас не шевелись, а то, не приведи Иерихон, глаза поврежу.

Чего?! Что ты собралась делать, безумная старая тварь?!

Я попытался пошевелить рукой — и, о чудо, она послушалась! Но весила словно могильная плита, а боль вновь накрыла сознание. Ифритово ископаемое оседлало меня, зажало челюсть стальной хваткой и снова предупредило: не шевелиться.

Смрад, исходящий из её рта, вызывал спазмы и рвотные позывы — давно забытые, отвратительные ощущения. Новая волна боли накрыла сознание, и оно, наконец, помахало ручкой, уносясь во тьму.

Сколько я был без сознания — сказать сложно. Но первое, что я ощутил, придя в себя, — ноющая, тянущая боль. Вновь.

— Какого ифрита тут творится?! — вырвалось у меня.

Сердце заколотилось с неимоверной скоростью. Голос… Это не мой голос! Хрип из пересохшего горла не мог скрыть ужаса: высокий, писклявый, почти детский. Мой бас разгонял армии соседних империй, а таким голосочком только педофилов заманивать.

— Отец, что ты сотворил со мной? Неужели замахнулся на самое святое? Мои колокольчики?! Какой отвратный голосок… — шептал я себе под нос, надеясь, что это лишь последствие долгой отключки.

Но хрипота проходила, а голос становился всё писклявее. Почти смирившись с потерей немалой гордости, я вспомнил: у меня должны быть руки.

Первое движение решил начать с мизинца. Он послушно приподнялся с кровати и опустился. Затем — следующий палец, ещё один… Наконец я рискнул приподнять кисть. Из сустава вырвался лёгкий скрип — так обычно звучат самые обычные скелеты. Вот теперь стало по‑настоящему страшно.

Нет, нет! Отец не мог сотворить такое! Никто не мог! — мысленно кричал я. — Больше нет некромантов. Я — последний во всём мире.

Даже если где‑то есть маг‑недоучка или лич, он не смог бы совладать со Смертью в моём теле, превратив меня — меня! — в низшего скелета. Или всё же кто‑то смог?

А может, на мне иллюзия? Старый Варлок ещё жив — отец мог обратиться к нему, попросить маразматика наложить настолько реалистичную иллюзию, что даже я, высший маг, не смог бы отличить её от реальности.

Хорошо, этот вопрос пока отставим. Есть другой, куда важнее: почему я не чувствую Смерть?

Напрягшись и стараясь двигаться как можно осторожнее, я медленно повёл руку в сторону бубенцов. Кисть двигалась, хоть и со скрипом, но локоть и плечо отказывались подчиняться. В какой‑то момент в плече что‑то хрустнуло — до ужаса громко. Рука рывком перелетела через тело. Пришлось медленно тянуть её обратно, прицеливаясь так, чтобы ладонь всё же достигла сокровенной территории.

Какое же это блаженство — знать, что всё твоё на месте! Правда, какое‑то оно маленькое… Может, просто холодно? Пофиг. Главное — не придётся петь в хоре Светлого храма.

Что дальше? Точно — тут слишком темно.

Открыть глаза оказалось настоящим испытанием: веки поднимались, но казалось, будто в глаза насыпали толчёного стекла. Из уголков потекли струйки — и что‑то подсказывало: это не слёзы. Зная моего отца, наверняка он натолкал стекла прямо в зенки.

— Батя, это уже прям с перебором. Не заслуживаю я таких мук — даже за смерть всех людей в соседней империи.

Глаза‑то я открыл, но легче не стало: красные круги, пелена, мутная картина. Мокрые дорожки по щекам не давали разглядеть ничего. Время тянулось нещадно — хотя для меня оно всего лишь инструмент и я умел им пользоваться.

Моргать было больно, поэтому я старался делать это как можно реже и аккуратнее. Минут через десять начали проявляться первые детали. И что я вижу — деревянный потолок. Деревянный, ифритову мать! Ха! Ха!

— Однозначно старик Варлок поработал над моим восприятием… Деревянный потолок. Да в Альтире живых деревьев уже тысячи полторы лет как не видели! — попытался рассмеяться я, но очередной спазм боли прокатился по каждой клеточке тела.

Теперь всё стало на свои места: боль не настоящая, зрение обманывает, запахи тоже. Остаётся вопрос — как он смог отрезать меня от самой Смерти?

Видимо, я чуть недооценил мага старой закалки. Считал, что никто, кроме меня, не перешёл на наивысший уровень силы. Получается, старикашка либо на девятом круге, как я, либо прорвался на легендарный десятый.

Вдруг раздался скрип двери и лёгкие шаги. Через несколько секунд перед глазами возникло красивое, аккуратное молодое лицо.

Рыжие волосы стянуты в тугую толстую косу, на лице — россыпь веснушек. Огромные глаза цвета неба, густые брови и пышные ресницы угольно‑чёрного цвета резко контрастировали с цветом волос, делая внешность девушки крайне необычной. Пышные губки и румяные щёчки дополняли притягательный образ. Она улыбалась простой, доброй улыбкой, а в глазах плескался океан сострадания.

Стоп! Девушка явно обычный человек. Почему тогда она… Её рост… Размеры… Либо я усох настолько, что обычный человек кажется мне почти равным по росту, либо…

— Ты уже пришёл в себя, господин? Это очень хорошо, — её голос струился весенним ручьём, нежный и успокаивающий. — Мы уже думали, что ты не очнёшься. Семь дней провалялся в беспамятстве, все простыни кровью измазал. Знаешь, как сложно отстирывать кровь с белья? — она притворно разозлилась, а потом вновь улыбнулась. — Откуда же тебе знать. Ты же из знатного рода.

— Милая иллюзия, передай отцу и старому Варлоку, что я всё понял. Хватит меня мучить, надо нормально поговорить. Отпускайте уже, я всё осознал.

— Похоже, всё‑таки ростки успели попасть в мозг. Как жаль, — тяжело вздохнула девушка. — Такой молодой, а дурачком останется. Спаси Иерихон твою душу. Давай хотя бы водички попьём, что ли. Ох, горюшко ты моё горькое.

Эта треклятая иллюзия никак не хотела развеиваться. Она на полном серьёзе поднесла глиняный стакан к моим губам. Глиняный, чтоб его ифриты драли, стакан!

Старик Варлок превзошёл сам себя. О такой посуде, как и о таких домах, найти информацию крайне сложно — мало кто вообще о таком слышал.

Но когда холодная, чистейшая вода потекла по губам и горлу, ужас мёртвой хваткой схватил меня за уменьшившиеся колокольчики.

Вода… Это была настоящая вода. Я почувствовал стихию — стихию жизни. Живая вода должна была если не убить меня, то причинить колоссальную боль. Но ничего не произошло: тело машинально делало глоток за глотком, а сознание металось зверем в клетке, пытаясь осознать происходящее.

— Я скоро принесу еду. Отдыхай, господин. Может, Иерихон смилостивится и вернёт тебе разум, — с доброй грустью прошептала девушка, чмокнула меня в лоб и ушла из поля зрения.

Дверь вновь скрипнула, шаги затихли. Ужас сковывал сердце всё сильнее. Деревянный потолок, глиняная посуда, простолюдины размером с магов, боль, живая вода, наполненная светлой энергией — всё это не укладывалось в голове. Что происходит?! Никто, даже Варлок, не смог бы сотворить такую иллюзию. Она уже давно распалась бы — слишком много деталей. Такое могло пройти против мага третьего или четвёртого круга, но не против меня, находящегося на девятом.

Тогда что? Надо вспоминать…

Глава 2

Надо вспоминать…

На девятый круг я перешёл совсем недавно — и совершенно случайно. Всё случилось в ходе моих экспериментов. После очередной (признаюсь честно — незаконной) переработки биоматериала в энергию каналы в моей ауре расширились и укрепились. Благодаря этому они смогли пропустить в душу нужное количество силы — разом, без постепенного наращивания.

Я засиял ярче, чем прежде. Это сладкое, ни с чем не сравнимое ощущение подсказало: переход на новый круг состоялся. Заклинание было крайне сложным и рискованным — по всем расчётам оно должно было меня убить. Мне пришлось пропустить через себя колоссальный объём энергии из накопителей. Я не выдержал нагрузки: вместо того чтобы поднять всех покойников в определённом радиусе, я… уничтожил всё живое. Просто превратил организмы в энергию и поглотил её. Случайно.

Впрочем, не всех. Часть простолюдинов перешла в иную форму жизни. Ха‑ха. Я некромант или где?!

Как итог — соседям не понравилось, что три их города превратились в зиккураты. Они выдвинули ноту протеста. Вечно им лишь бы поскандалить — никчёмные ублюдки. Папенька, как всегда, обиделся… А потом?

А потом — суп со скребером. Ни хрена не помню.

«В пекло всё — надо вставать. Даже если иллюзионист‑маразматик сумел сотворить столь мощную иллюзию, полноценный контакт с окружением её не выдержит», — подумал я и попытался подняться.

В этот момент снова раздался скрип двери. В комнату вошла та самая девушка. В руках она держала глиняную тарелку. Из неё торчала какая‑то палка, а в воздух поднимался пар. Странный запах заполнил комнату — что‑то знакомое, но мозг упорно отказывался проводить ассоциации.

Девушка присела на край кровати, склонила голову набок и пристально посмотрела на меня.

— Что смотришь? На мне что, цветы растут? — попытался я произнести максимально грубо, но проклятый голос снова сыграл злую шутку.

— Ой, ты заговорил! — Девушка всплеснула руками, едва не уронив тарелку. — А забавный‑то какой. Цветочки… Ну, можно и так сказать.

Она протянула руку к моему лицу — и резко одёрнула её. В правой щеке вспыхнул резкий приступ боли, словно из меня выдернули гигантскую занозу. На глаза навернулись слёзы. Когда я проморгался и уже собирался разразиться ругательствами, то замер. Между пальцами девушки красовался корешок какого‑то растения.

«Нет, ну это уже слишком. Деревянные потолки я ещё переживу, но кусочек живого растения… Стоп! Она выдернула ЭТО из меня? Живой и наполненный светлой силой росток? Сила жизни, зажатая между пальцами этой куколки, просто зашкаливает», — пронеслось в голове.

Не отдавая себе отчёта, я широко раскрыл рот и уставился сначала на девушку, потом — на тарелку. Куколка истолковала это по‑своему: запричитала что‑то и тут же засунула ложку, полную жидкой субстанции, мне в рот.

Тело словно зажило своей жизнью — начало жевать. Вкус оказался странным, но смутно знакомым: чем‑то напоминал еду из моего детства, когда я ещё не обрёл силу и не перешёл на первый круг, ступив на путь Смерти. Во рту разлилась тёплая, слегка солоноватая масса. Я невольно сглотнул — и вдруг ощутил, как по телу прокатилась волна тепла. Мышцы, ещё недавно вялые и непослушные, начали наполняться силой.

Рыжая девушка оказалась изрядной болтушкой. Пока моё бренное тельце поглощало эту странную, но безумно вкусную субстанцию, она не умолкала ни на секунду. Если бы её слова несли хоть какой‑то смысл, возможно, было бы интересно. Но вместо этого я слушал поток сознания, наполненный совершенно непонятными мне словами.

Она рассказывала о том, что какая‑то зима уже близко, а второй урожай собрать не успели. Что первый урожай пожрали твари, будто бы вылезшие из‑под земли. Что аристократы совершенно зажрались и не хотят платить за работу нормальные деньги, а вместо этого устраивают бесконечные балы и пиры. Что страну довели до ручки — и уже даже днём могут убить прямо на улице за кусок какого‑то хлеба, а стража лишь закрывает на это глаза.

Я слушал весь этот бред и тихо офигевал. Но главный ужас был не в этом. Я не мог нащупать Смерть. С каждой проглоченной ложкой я ощущал окружающий мир всё лучше и лучше, но не было главного — моей Богини. Я чувствовал силу жизни, силу воды, земли, света — всё вокруг буквально пропитано ими, — но силы смерти не ощущал вовсе.

Я потянулся к своей покровительнице — снова впустую. Окончательно отчаявшись, я попытался связаться с другими покровителями. В моей ситуации это грозило огромными и крайне неприятными последствиями, но нужно было проверить.

Пусто! Сила есть — а покровителя нет! Как так?! Не было никого, даже вездесущего светлого начала. Вместо него — зияющая пустота.

— Скажи мне, милый ребёнок, — начал я голосом семилетней девочки, — в какой я империи?

— Совсем плохенький стал, да? Нет империи уже более ста лет. Государство Российское — и то одно название. Несколько губерний осталось, да родов — по пальцам пересчитать можно. Того и гляди, Рязанская губерния скоро отделится, как и Самарская. Вот тогда точно конец государству наступит .

— Какое государство? Что за Российск такой? — возмущался я, а девушка лишь мило улыбалась — мой голос звучал совершенно нелепо. — Ты кто такая вообще? Я — сын императора Зенориуса Вечного, правителя Империи Веларион!

Я требовательно продолжил:

— Немедленно отправь в Терминакс, столицу моей империи, посыльного или магическую птицу — да хоть через местное управление голосовых передач! Отец оплатит все расходы. Что за чушь ты несёшь, ко всем смертям?! Что с моим голосом? Что с моими силами? Где я?! Отвечай, смердка, иначе кожу с тебя буду снимать медленно и с любовью!

— Ах‑ха‑ха! — девушка залилась смехом, смахивая выступившие слёзы. — Действительно умом тронулся, но оно и не удивительно. Тебя же «Ростком» атаковали — как ты выжил вообще, ума не приложу.

Она немного успокоилась и продолжила:

— Ну а то, что ты знатный, — это понятно. Только вот отец твой не император никакой. Бабушка, когда приволокла тебя в хату, на тебе была одежда знатного господина и перстенёк родовой, с гербом. А на следующий день в газетах писали: «Ужасное убийство барона Деникина его сыном! Деникин‑младший убил своего отца, украл родовые реликвии и скрылся!» Так что твой папа ничего не оплатит.

— А ты правда своего отца убил? — вдруг выпалила она. — Бабуля говорит, что всё враки в газетах пишут и ни единому слову верить нельзя. Но ты‑то тут, а значит, и отец твой мёртв. Или не мёртв? Ну чего ты молчишь, глазюки на меня таращишь?

Она развела руками, виновато улыбнувшись:

— Ну вот как‑то так. Добро пожаловать в Тверскую губернию, барон Деникин по имени Никита.

«Какой барон? Кто такой Деникин? Почему она мне это рассказывает? Что такое газета? Что происходит? Неужели на меня наложили морок?» — мысли метались в голове, не складываясь в единую картину.

Я ничего не мог ни понять, ни поделать. Попытки подняться провалились: тело ломило, суставы отказывались подчиняться. В голове царил хаос — мысли бились о стенки черепа, не желая выстраиваться в логическую цепочку. Беспомощность накатывала волнами, погружая в апатию.

Стоп! Эти чувства… Апатия, паника… Мне страшно! МНЕ! СТРАШНО! Какого ифрита происходит?!

И тут я ощутил позыв внизу живота — и несказанно обрадовался.

Матушка Смерть, да я желаю порцию мочи излить!

Стараясь сохранить рассудок, я решил пока считать всё происходящее иллюзией.

— Как звать тебя, иллюзия? — спросил я.

— Ксюша, — кивнула девушка, не переставая улыбаться. — Ты такой смешной, а голос какой… Мммм…

— Ксюша! Тащи сюда самую лучшую вашу кружку — сейчас я тебя озолочу по‑императорски! — попытался я произнести максимально гордо и величаво, но писклявый голос всё портил.

— У тебя ничего нет, глупенький, — она с грустью взглянула на меня. — Мы тебя осмотрели, и все твои вещи тоже.

— Тащи сюда лучшую кружку! — завизжал я так, что у самого зубы свело от высоты собственного голоса.

Девчушка округлила глаза, аккуратно провела рукой по моей голове, тяжело вздохнула и вышла из комнаты. Позыв оказался на удивление сильным — терпеть уже не было мочи.

Когда я начал отчаиваться и перебирать варианты, как справиться самостоятельно, дверь открылась. Ксюша появилась в проёме — в руке у неё была зажата самая дрянная на вид, но уже металлическая кружка. Металл выглядел странно: цвет грязного золота, но слишком блёклый и в целом отвратительный.

Выбирать не приходилось. После поглощённой пищи сил немного прибавилось — я слегка приподнял кисть с кровати. Рука тряслась, как при бешеной скачке на хромом ифрите, но я не сдавался.

Рыжая бестолочь — а по‑другому я назвать её уже не мог — вновь заулыбалась и вложила кружку мне в руку.

Теперь предстояло настоящее испытание для наследника императора: засунуть кружку под простыню, которой я был укрыт.

Пока я пыхтел и пыжился, девушка сначала улыбалась, потом смеялась, а под конец смотрела с печалью во взгляде. Наконец до неё дошло, чего я пытаюсь добиться. Она чуть приподняла простыню, чтобы я смог просунуть туда злосчастный предмет.

Но стоило ей опустить простыню, а мне расслабиться — предварительно поместив черенок в ёмкость, — как эта бестолочь завопила.

Последний раз я имел удовольствие отлить около месяца назад. Вообще‑то этот процесс всегда вносил хоть какое‑то разнообразие в мою унылую, однообразную жизнь.

Сейчас начавшееся было уже не остановить. И тут — совершенно неожиданный крик! Это спровоцировало череду вопиющих событий: рука с кружкой дёрнулась, а вторая, придерживавшая черенок, последовала её примеру. В итоге вся жидкость, что успела накопиться в ёмкости, выплеснулась на простыню — которую я тут же сдёрнул.

А процесс‑то был неостановим! Маленький фонтанчик безумно важной и дорогой субстанции растекался по моему телу и впитывался в кровать.

— Дура! Чего стоишь? Слизывай, что ли, я не знаю! Это же сокровище! Жидкое золото! Сила в чистом виде! — орал я, попутно пытаясь сообразить, откуда во мне столько скопилось.

Ксюша, увидев фонтанчик, бьющий ключом из маленького отростка, закрыла лицо руками, завизжала ещё громче — и, словно метеор, вылетела из комнаты. Из двери потянуло холодом, вызвав очередное ностальгическое чувство, а черенок стал ещё меньше.

Между тем фонтанчик продолжал своё дело. Надо признать, зрелище было завораживающим.

Именно в таком положении меня и застала новая гостья: я улыбался самой доброй улыбкой, наблюдая, как вытекает драгоценная жёлтая жидкость. Перевёл взгляд на вошедших — и мигом перестал улыбаться.

Бабка! Та самая, которую я поклялся убить самыми дикими способами. Тогда я её не видел, но смрад, который она источала, ни с чем не спутаешь.

— Дура! Ну ладно он с головой не дружит, ты‑то куда смотрела? — вопила старуха, наотмашь стегая девочку полотенцем. — Какая кружка? Ты же видишь — не порядок у юродивого с головой. Святой Иерихон спас ему жизнь, но рассудок забрал.

— Слышь, тварь старая? Молодую не трожь! С неё ещё приплод не снимали. Ты вообще как дожила до такого возраста? Сколько брикетов наворовали? Вот я…

Договорить я не успел. Наглая бабка резко врезала мне по лицу полотенцем, а следом совершила настоящее святотатство и кощунство: второй удар пришёлся прямиком по колокольчикам. А фонтанчик‑то ещё не завершил свой бег!

Бабка замахнулась в третий раз, но бить не стала.

Золотой дождь пролился на всех присутствующих. От боли в области колоколов я почти потерял слух и зрение. Ощущение оказалось крайне болезненным — к тому же перехватило дух.

По косвенным признакам я понял: они были в восторге. Замахали руками, что‑то кричали — а потом стремительно убежали. Я, конечно, знал, что в глуши люди дикие, но не до такой же степени! Увидели сокровище — и вот так вопиюще поглощают концентрат магических сил…

Наконец из меня перестало течь — и на душе вдруг стало так приятно, что улыбка сама выползла на лицо. Я даже не сразу заметил, что в комнате снова не один.

— Я же сказала — блаженный он, — раздался над ухом противный голос бабки. — Чего замерла? Хрен что ли первый раз видишь? Меняй давай простыни, пока в матрац всё не впиталось.

Я только собрался с силами, чтобы объяснить этим диким людям, как правильно обращаться с простынями, — но тут началась настоящая экзекуция.

Меня принялись переворачивать. Каждое прикосновение к телу отзывалось сотней игл, впивающихся под кожу. Чтобы не заорать, я прикусил язык — и лишь тихо застонал.

Рыжая тем временем меняла бельё. А старая, вонючая особа пошла ещё дальше в своих извращениях: принялась натирать меня какой‑то жутко воняющей дрянью.

«Видимо, хочет, чтобы я вонял так же, — пронеслось в голове. — Но не на того напала, дикая дура! Всё, что попадает на тело мага, поглощается без остатка».

Впрочем, откуда это знать низшим?..

Бабка продолжала мазать меня какой‑то дрянью, а боль понемногу отступала. К тому моменту, как меня вернули в изначальное положение, я вдруг ощутил нечто похожее на… счастье. Какой ужас!

Мои мучители о чём‑то переговаривались, но я уже не вслушивался. Вскоре меня оставили в покое.

Запах, исходивший от моего тела, пьянил и дурманил. Глаза сами собой начали закрываться. Мысли путались, в сознании всплывали странные, размытые образы.

Вот мужчина — обычный человек в непривычной одежде. В моём восприятии он — отец.

Далее — небольшой трёхэтажный дом с зелёной лужайкой перед ним. При виде этой картины в памяти само собой всплывало слово «дом».

Потом — дети, бегающие вокруг фонтана. Я видел нечто подобное лишь на иллюстрациях в древних книгах. Когда‑то, разглядывая те рисунки, я с трудом верил, что всё это действительно существовало в нашем мире. Думал, что мастер изображений приукрасил реальность.

Но нет.

Вода и в самом деле била фонтаном прямо посреди улицы, а люди спокойно проходили мимо, не вступая в драку за неё. Дети беззаботно играли…

Странные, незнакомые ощущения захлестнули меня.

Глава 3

Государство Российское, Московская губерния. Особняк Бестужевых

В кабинете — полумрак. Лишь узкий луч лунного света рассекает тьму, выхватывая из сумрака массивный письменный стол и два силуэта: отца и сына.

— И зачем ты его убил? Я же велел — припугнуть. Мне нужны мальчишка и артефакт. А ты что натворил? — голос князя режет тишину, словно нож.

— Отец! Не виноват я! — молодой Бестужев сжимает кулаки, слова вырываются резко, нервно. — Сопляк выставил водяной щит, а в меня — сперва вспышка света, потом огонь! Что мне оставалось? Я защищался!

Отец откидывается в кресле, медленно кивает:

— Три пути? Значит, слухи не врали. Всё сходится. И сопляк, гляди‑ка, выжил после твоей атаки. А зачем ты вообще за ним погнался, полудурок?

Молодой Бестужев молчит. В голове — вихрь мыслей. Теперь‑то он понимает: наломал дров. Надо было держать эмоции в узде. Но тогда…

Тогда, когда этот паршивый баронишка — оборванец, нищий отпрыск угасающего рода — разговаривал с ним, с княжичем, словно с шелудивым псом… Когда смотрел так — жёстко, пронзительно, свысока… Никто, кроме отца, не смел так смотреть на него. Ярость затмила разум.

А мальчишка оказался не промах. Прыгнул с моста в реку — глазом не моргнул. И Бестужев, не думая, шарахнул вслед «Ростком».

Теперь княжич невольно ловит себя на мысли: «Хоть бы не попал…»

«Росток» — заклинание стопроцентно летальное. Тот, в кого оно попадает, не выживает. Ни при каких обстоятельствах.

Но мальчишка… жив. Или, по крайней мере, его тело не нашли. Только следы на берегу.

Значит, есть шанс — крохотный, призрачный, — что «Росток» пролетел мимо. Что в пылу погони он не рассчитал траекторию, что магия ушла в пустоту…

Эта мысль — как слабый луч света в тёмной бездне вины и страха перед отцом.

Отец молчит, вглядывается в лицо сына, будто читает каждую мысль. Старый лис. Ждёт.

— Ну? — наконец рычит князь. — Осознал?

— Осознал, отец, — кивает княжич. — Всё исправлю. Насколько это теперь возможно.

Князь медленно кивает, не сводя пристального взгляда:

— Журналисты молодцы — выставили всё в выгодном для нас свете.

— Это я подсуетился, отец, — в голосе княжича проскальзывает гордость, но тут же гаснет под тяжёлым взглядом родителя.

— Хотя бы что‑то сделал грамотно. Ладно, молодец, — суровость в глазах князя чуть смягчается. — Теперь мальчишке некуда деваться. Ищи его! И больше не допускай ошибок! Он мне нужен живым. И в здравом рассудке. Понял меня?

— Понял, отец. Всё исполню в точности.

— Иди. — Князь повелительно машет рукой. Разговор окончен.

Бестужев‑младший поджимает губы, сдержанно кивает и выходит. В коридоре его шаги гулко отдаются в тишине — быстрые, злые, полные негодования. И упрямой решимости: он вернёт расположение отца. Исправит ошибки.

И в глубине души теплится надежда: «Если он жив — значит, я не убил его. Значит, ещё можно всё изменить».

Князь остаётся один. Медленно поднимается, подходит к резному шкафу со стеклянными дверцами — настоящему произведению искусства, за которое заплатил целое состояние. Достаёт хрустальный штоф и стакан, наливает янтарный напиток, покачивает его, придирчиво нюхает. Выдыхает — и опрокидывает в рот.

Зажмуривается:

— Ох! Хороша, зараза!..

Тишина окутывает кабинет. Лишь лунная полоса на полу дрожит, будто живая.

А в голове князя крутится одна мысль: «Слухи не врали по поводу Деникиных. А значит, и в остальном не врут — если не полностью, то хотя бы отчасти».

Государство Российское. Тверская губерния.

— Утречка, соня! — крик Ксюши и яркий свет ворвались в моё сознание рёвом вурдалака. — Бабушка сказала, что тебе нельзя много лежать, так что пора вставать.

— Что произошло? Вы же только что меня намазали? Почему не воняет? Я что, уже поглотил вонючую субстанцию? Что опять с голосом?

На этот раз голос, хотя и был девчачий, но уже не настолько писклявый. Вони не было, да и сил явно прибавилось — во всяком случае, я смог поднять руку почти без ощущения боли.

— Дурашка, ты не заметил, как уснул. Такой забавный!

— Вот же ограниченные низшие. Маги не спят! — объяснял я простушке прописные истины.

— Да‑да, а ещё не какают, не писяют и не едят, — со смехом проговорила она.

— Матушка Смерть, ты дала ей капельку ума.

— Ты это того… лучше так не говори, а то могут не посмотреть, что калека, и к храмовым дознавателям отправят.

— Я сам решу, что и кому говорить. Кто вы такие? В какой я империи?

— Святой Иерихон, он ещё и памятью слаб стал. Что же с тобой делать теперь? А коль силу потеряешь?

— На вопрос отвечай! — попытался я зарычать, но получился лишь мышиный писк.

— Государство Российское. Я же тебе говорила вчера. Тверская губерния, ты наследник рода Деникиных, — девушка замялась, но продолжила: — Правда, там уже нечего наследовать. Тебя объявили убийцей и вором, отца твоего убили. Осталась лишь сестра, но она не может ничего наследовать. Сегодня утром объявили ваш род погибшим, а сестру твою выдадут замуж. Московский род Бестужевых уже объявил о помолвке старшего наследника Бестужева с твоей сестрой. Всё имущество отойдёт им.

— Останови звуки, исходящие из этого отверстия, — я нашёл в себе силы поднять руку и указать Ксюше на её милый ротик, который сейчас крайне раздражал. — Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Коротко и ясно! Ясно?

— Да! — покорно кивнула девушка.

— Где я?

— В кровати!

— Ифритово племя. Империя какая?

— Не империя, глупенький, государство, го‑су‑дарс‑тво. Понимаешь?

— Ладно! Соседние империи?

— Среди граничащих соседей у нас нет империй. Государство Литовское и Белорусское. Остальное — наши российские отделившиеся княжества.

— Замолчи! Какие империи ты знаешь? Назови их! — я пытался рычать, но кроме писка ничего не получалось.

— Империя Атланты и Китайская империя. Но они далеко все.

— Смерть‑матушка, да что ж такое‑то. Империя Веларион — знаешь такую?

— Странное название, никогда не слышала. Может, это в Африке?

— Упрощаем! Кто здесь главный?

— Бабушка!

— Василиска тебе под юбку! Где я?

— Так, я сейчас бабушку позову, у тебя, похоже, агония. — Ксюша уже встала, но я мёртвой хваткой вцепился ей в руку.

— На место села и не двигаться без разрешения. — Я смотрел ей прямо в глаза, пытаясь пробиться в её сознание, но ничего не получалось.

— Ты, конечно, господин и больной, но имей капельку уважения за то, что приютили тебя и спасли.

— Давай заново. Тверская губерния — эта твоя, в ней города есть?

— Конечно, есть, и много.

— Прекрасно, видишь, ты не совсем безнадёжна. В каком я городе?

— Мы не в городе. Мы в селе — Кочерово, это возле Торжка.

— Что такое село?

— Э‑м‑м… Ну, это как деревня, но только с управой и церковью.

— Плевать, возвращаемся к старому вопросу. Кто тут главный?

— Староста!

— Прекрасно! Приведи старосту сюда немедленно!

— Совсем дурачок? С чего бы это староста к тебе шёл? Да и опасно это. Может, властям сдать. Бабушка сказала, что ты — наша тайна, а я привыкла слушать бабушку.

— Ифрита вам в дом. Блаженная! Немедля прикажи этому старосте явиться ко мне! — Немного подумав, всё же я сбавил обороты и решил действовать иначе. — Ну или меня отведи к нему.

— Надо разрешение у бабушки спросить, — запереживала Ксюша. — Да и не дойдёшь ты. Это же на другом конце деревни его дом, а ночью дождь прошёл — грязищи теперь по колено. Без телеги да коня доброго и я не пойду туда. — Ксюша крепко задумалась, а потом, довольная, выдала: — Давай для начала покушаем, умоемся, а там, глядишь, и видно будет. Хорошо?

Не успел я и слова ей ответить, как она выскользнула из моей хватки, будто я её и не держал вовсе. А уже через пару минут вернулась с глиняной тарелкой. Запах, исходящий из тарелки, был точно таким же, как и в прошлый раз. В животе призывно заурчало, а весь организм свело лёгким спазмом предвкушения. Я осознал, что очень хочу этой жижи.

Крайне удивлял способ поглощения энергии. Для меня это было непривычно — словно обычный человек, как какой‑то простолюдин. Но вкусно. Не так вкусно, как поглощаешь ещё живого монстра или человека, — по‑другому совсем, но даже гораздо вкуснее. Когда‑то давно, будучи ребёнком, так и было: приходилось регулярно поглощать еду ртом. Но это было столь давно, что все ощущения позабылись. А теперь вот вспомнилось.

Любой маг, ступивший на первый круг силы, больше не нуждался в таком способе пополнения энергии.

Поглощать можно было просто от прикосновения, и чем сильнее был маг и выше ступень, тем более сложные предметы можно было перерабатывать в энергию. Уже на пятом круге можно было легко переработать человека — что, правда, было под запретом. А на седьмом прикосновения были не нужны: поглощение происходило на расстоянии.

Возможно, у меня откат от заклинания? Всё же поглотить столько людей на расстоянии… Это не могло не сказаться на мне. Меня закинуло в какой‑то провал, заполненный эфиром, и теперь я нахожусь в непроглядном мороке? Да нет, я же помню разговор с отцом — но не весь. Он пришёл, точнее, телепортировался. А с кем? Не помню. Вроде я с ним шёл — только где и куда?

— Вот и умничка, всё скушал. А теперь умываться? — Ксюша радостно кивала, протирая какой‑то тряпкой мне рот. — Я скоро приду, а ты пока полежи. Хорошо?

Лежать я не собирался. И так, по словам этой простушки, я провалялся неделю, ещё и якобы спал. Всё неважно — надо разобраться во всём самому. И не в таких передрягах бывал. Простынь слетела с меня одним движением, и даже боли почти не последовало.

Дальше — сложнее: правая нога практически ссыпалась на пол. Очередной шок и ужас пробежались по сознанию. Пол — холодный. Я чувствовал температуру, да и вообще — я чувствую! И не только боль! Как же приятно… Прохладно и приятно. Но хватит балдеть. Нужно двигаться дальше.

Собрав остатки воли в кулак, я скинул вторую ногу. Теперь я пребывал в крайне неудобной позе, от которой начало болеть почти всё тело. «Боль — теперь уже привычное ощущение», — усмехнулся я. — «Ну хоть что‑то остаётся неизменным».

Туловище лежало вдоль кровати, а ноги — поперёк, да ещё и опущены вниз.

Аккуратно, сквозь усиливающуюся боль, я подтянул руки под себя, упёрся локтями в кровать и сел одним рывком. Хотелось выть, но я сжал зубы до скрежета — во рту появился металлический вкус. Я уже перестал удивляться своим ощущениям и не стал обращать на это внимания. Сейчас меня беспокоило совершенно другое.

Мой вид.

Ноги — точнее, ножки — тоньше, чем ручки у Ксюши. Действительно крошечный стручок, а не так, как показалось вчера, будто от холода уменьшился. Руки — как тростинки, а тело вообще не описать. Всё это «богатство» было покрыто мелкими зеленоватыми ростками, которым не было числа. Я просто был плантацией какого‑то растения. Одни торчали ровно, как иглы, другие были закручены в спираль. Кое‑где даже крохотные листочки набухали.

«О, Смерть‑Матушка! Избави меня от этого кошмара!»

Схватившись за один из таких отростков — с листочком в области колена — я потянул его на себя. Боль… Именно та боль, которую я испытывал с самого начала, с момента прихода в себя.

Так это что же? Меня кто‑то отравил? Как вообще во мне могло что‑то вырасти? Я — символ гибели всего живого. Именно поэтому старался селиться подальше от людей. Даже магам рядом со мной было сложно находиться. А тут — какое‑то растение.

Эта дрянь светилась — уже не так ярко, как заноза, которую выдрала из моей щеки Ксюша, — но я чувствовал магию в этих растениях. Вначале мне показалось, что это магия света, но, присмотревшись, я осознал: это не она. Вообще эта магия не была похожа ни на что, что я знал и видел раньше. Она была… неправильная, что ли? В структуре было что‑то лишнее — и чего‑то не хватало.

При этом сам источник магии был неправильным — будто кто‑то для изготовления меча взял камень. Результат есть, но толку нет. Однако этого самого камня напихали сюда столько и уплотнили так, что он действительно стал острым и на что‑то способным. Кощунство, одним словом.

Вот таким — сидящим и тупо пялящимся на зелёный росточек, зажатый между пальцами, — меня и нашла Ксюша. Её лицо выражало сострадание и грусть — до тех пор, пока она не посмотрела на мой основной корешок. Который, кстати, тоже был весь покрыт мелкой зеленью. Увидев это безобразие, она обильно покраснела и поспешила накрыть меня простынёй.

— Господин Деникин, надо портки носить, нельзя вот так смущать людей, — ещё сильнее краснела девушка.

— Что с моим телом?

— «Всепоглощающий росток» — ужасное заклинание самых сильных родов, — поясняла Ксюша. — Пользуются все аристократы высшей касты. Крайне сложное и, главное, запрещённое заклинание.

— Что не так с этим заклинанием? Почему запрещённое?

— Оно убивает практически мгновенно, но за эти мгновения человек жалеет, что родился на свет. Так говорят, я сама мало знаю. Запрещено потому, что не остаётся следов от человека — дознаватели серчают. В теле прорастает растение с миллионами ростков, которое поражает все органы, кости и мозг. А уже через час человек превращается в маленькую зелёную лужайку — даже костей не остаётся. Узнать, кого убили, невозможно.

Вообще это ты мне должен рассказывать, а не я тебе. Ты же тут аристократ и, наверное, в гимназии учился или в лицее каком. А может, даже и в академии магической. Совсем ничего не помнишь?

— Впервые слышу о таком. Из школы какой магии это? — Я не обратил внимания на вопрос Ксюши.

— Что значит «школы магии»?

— Свет? Земля? Воздух? Хотя, скорее всего, природа, возможно, с элементами смерти. Хотя действительно, откуда тебе знать.

— Ну да, куда мне до великих господ. Вставай, господин, раз ты уже сесть смог — до корыта с водой точно дойдёшь.

Эти несколько метров, которые надо было пройти, я шёл минут десять, цепляясь за стены и постоянно останавливаясь отдышаться. Судя по всему, проклятые ростки проникли и в лёгкие, не давая нормально дышать.

Последний метр надо было преодолеть без помощи стенки, а ифритова девчонка так оскорбилась, что не собиралась мне помогать и стояла в стороне. «Надо будет сделать с ней позже что‑нибудь отвратительное», — подумал я.

Три шага. Я сделал это, ухватился за корыто, стоявшее на небольшом столике, и уставился в зеркало перед собой.

— КТО Я?!

Ужасающий писк раздался на всю округу — видимо, весь дистрикт услышал мой вой. Из зеркала на меня смотрело заросшее зелёной мелкой порослью лицо, но это было не моё лицо.

«Высуши меня до суха, накачай жидкостью или газом, напои чем угодно или обезобрази моё лицо — я всегда его узнаю. Отличительная черта императорской семьи исчезла…»

— Да не ори ты так! — раздался голос Ксюши за спиной. — Да, не красавец, но всё образуется. Бабушка сказала: их можно дёргать, и даже нужно, а то они могут расцвести — и тогда ты точно станешь весь в цветочках. А потом умрёшь.

Я её не слушал. С отвисшей челюстью рассматривал отражение в мутном, но всё же зеркале. На меня смотрел иссушенный двенадцатилетний парень — может, четырнадцати лет от роду, но очень мелкий. Я в таких тонкостях не разбираюсь.

Только сейчас до меня дошло, что мне так не нравилось в моём теле. Не то, что на нём эти ифритовые ростки, не то, что я высушен до состояния мумии и нет ни кусочка мышц. Меня смущало полное отсутствие шрамов и швов.

«Матушка-Смерть, ты даровала мне новое тело? Но как такое возможно? Надо успокоиться! Я знаю практически каждый уголок планеты — надо просто выйти на улицу. Срочно! Эта бестолочь просто ничего не знает в своей глуши. Возможно, рядом с моей горой было какое‑то селение или пещера с дикими и изолированными существами».

— Ты куда?

Рыжее ифритово семя кричало что‑то ещё, а я на предельной для меня скорости — около нулевой — ломился в сторону двери. Не падал — уже хорошо; видимо, страх дал мне сил. Это давно забытое чувство — страх. Я внушал его людям одним своим упоминанием, одним своим именем и видом. Что же теперь? Я испытываю это сам на себе. Забавно.

Дверь — опять деревянная — открылась наружу с отвратительным скрипом, и я остолбенел. Натурально. Перестало биться сердце, я забыл, как дышать, и кровь замерла в жилах. Я тихонечко сполз по дверному косяку, попутно выдёргивая из тела сотни отростков и пачкая дверь собственной кровью.

Ни одно место на планете не могло выглядеть так: зелёная трава — насколько хватало глаз, — деревянный забор и дома, выложенные из цельных стволов. Всё это утопало в растениях разной породы и разных цветов — больших и маленьких. Буйство красок и запахов ударило по моему сознанию, вышибая напрочь хоть какую‑то возможность мыслить. Я пребывал в шоке.

Деревья… Какие они величественные и прекрасные! На некоторых висели плоды, другие устремлялись в бескрайнее небо, которое было ядовито‑голубого цвета — как на картинках в древних книгах. Я всегда думал, любуясь этими картинками, что художник приукрашивал. Но нет — вот оно, величие природы. Красота мира, которую угробили мои предки.

По над забором росли кусты, на которых тоже были какие‑то мелкие плоды: красные, синие, чёрные…

По двору прошли странные пернатые мелкие монстры: ростом не выше колена моего нынешнего тела, похожие на птиц из моих древних книг, но почему‑то мирно ходящие всего в паре метров от меня. А я читал, что подобные твари должны грациозно парить в небе. Эти же нагло пялились на меня. Их разноцветные и явно перекормленные тела переходили в тоненькие жёлтенькие лапки, на которых чётко виднелись четыре когтя: три смотрели вперёд, а один — назад.

Возглавляла шествие монстров здоровенная тварь с огненно‑красным гребнем на голове. Скотина глянула на меня не очень добро и произнесла:

— Ко‑ко?

Я встряхнул головой, отгоняя наваждение, но картинка не изменилась. А тварь с гребнем подошла ко мне ближе и опять спросила:

— Ко‑ко?

— Сам ты ко‑ко! Я — Зардан Кроу, Шепчущий мёртвым! Пшёл в зад к ифриту, урод!

Существо склонило голову на длинной гибкой шее, распушило перья, расставило крылья и с грозным криком «Ку‑ка‑ре‑ку!» бросилось на меня. Я вытянул вперёд руку, собираясь расщепить тварь в пыль, но магия не сработала. Зато сработала палка, которой Ксюша начала лупасить по спине ужасное существо. Пух и перья летели во все стороны, а грозное «Ку‑ка‑ре‑ку!» постепенно переходило в жалобное «Ко‑ко‑ко…».

— Что за ифритова тварь? — спросил я у своей спасительницы после завершения экзекуции.

— Петух! — как само собой разумеющееся ответила девушка, сдув с лица упавшую прядку волос. — Ты что, петуха никогда не видел?

— Матушка-Смерть, да что творится вокруг?

— Я же говорила тебе — не говори так. Это опасно.

— Карта! Карта! Мне нужна карта Альтиры!

— Альтиры? Это где? На каком континенте?

— Что значит «на каком континенте»? Континент один! Альтир! Альтира — это название планеты, на которой мы живём.

— Никита, мы живём на Земле. Континент — Евразия. Это даже сельские простолюдины знают. Зачем ты надо мной издеваешься? — Ксюша почти плакала. — И ты тоже думаешь, что я дурачка, да?

И, судя по надувшимся губкам, насупленному личику и глазам, которые вот‑вот готовы были брызнуть слезами, девушка всерьёз обиделась.

Я сидел на самом выходе из дома, едва прикрытый простынёй, и безумным взглядом осматривал двор и улицу. Сознание упорно отказывалось принимать за истину то, что я видел и ощущал.

Выдернув из ноги очередную зелёную завитушку, я сосредоточился на растении.

Магия в нём ещё присутствовала, и я попытался его расщепить — но ничего не происходило. Пришлось напрячься сильнее: в груди защемило. Пришлось, как в детстве, лезть вглубь себя, внутрь — к душе, к своему истоку.

Но как бы я ни копался, как бы ни искал — там было пусто. Только ныло и болело. Мой исток сейчас по ощущениям походил на мою родную планету — опустошённый и уродливый.

Всё моё естество, вся моя душа, весь мой внутренний мир был уничтожен, выдран с корнем и разорван в клочья. Связь со Смертью, которая раньше была моей судьбой и смыслом жизни, была разорвана. Я больше не чувствовал Смерть — её не было. Всё вокруг было пропитано чем‑то неправильным.

Это была извращённая форма жизни — но таковой она не являлась по сути. Всё вокруг было не настоящее… Нет, не так: всё вокруг было неправильным.

Глава 4

Глаза открылись — я опять смотрел на ифритов деревянный потолок. Чуть приподнял голову и глянул на своё тело — без изменений. Голова с тяжестью опустилась на подушку.

Резюмируем! Планета Земля, империй нет, есть континенты. Я в каком-то Русийске, много деревьев, неправильная магия. Стоп! А почему я опять тут? Я же сидел на выходе из дома. Точно! Петля. Отец поместил меня в петлю времени. Но кто способен на такую магию? Временщиков не осталось в нашем мире. Точнее, официально их не осталось. Но у отца точно есть временщик. Неужели настолько могущественный?

Временщики в своё время были могущественной кастой магов — и в целом абсолютно самостоятельной и независимой. Собственно, убить или обмануть временщика практически нереально: ведь он всегда может отмотать время и изменить своё — и не только своё — будущее.

Покончил с их сословием в своё время мой пра-прадед. Причём довольно просто и лаконично: он отправлял в течение десятилетий к каждому временщику одного человека. Один временщик — один человек. И каждый раз с одним и тем же поручением: за пять минут до встречи вскрыть конверт и выполнить приказ.

Из раза в раз это были самые обычные поручения, зачастую надуманные. Самым важным было отладить систему так, чтобы в одно и то же время по всей планете с каждым временщиком общался человек моего предка. И когда всё стало получаться, а временщики не замечали данной странности, старый император выдал всем одинаковый приказ в письме: «Убить!»

С тех самых пор пятница, тринадцатое, на планете считается несчастливым днём. Были одномоментно убиты все временщики — и больше некому было отматывать время. Отец однажды проговорился, что не убили младенцев и растят их в засекреченных местах. Видимо, пришло время для отца раскрыть секрет.

Разорвать петли времени, в которые временщики способны помещать сознание человека, не сложно. Надо раз за разом делать максимально непредсказуемые вещи, чтобы сила, заложенная в заклинание, тратилась активнее, чем высасывала её из пленника. Также смущала детальность прорисовки петли — и подозрительная странность всего вокруг.

— Что она сказала? К старосте меня не поведёт? Значит, мне туда и надо. Петля провернулась, когда я попытался выйти из дома. Вот он, предел временщика. Сейчас я выверну тебя, гада, наизнанку.

В этот раз сел я гораздо проще — практически без болевых ощущений. Видимо, магия, удерживающая меня здесь, ослабевает. Часть ростков сама собой ссыпалась с меня высохшими закорючками. Обмотавшись простынёй — непонятно с какой целью — я поднялся на ноги. Меня немного повело, но я смог найти баланс и не завалился обратно.

Первый аккуратный шаг, за ним второй, третий — и вот я уже, почти не задыхаясь, стою у двери. Если мне здесь так плохо, каково же сейчас временщику? Видать, заливается мочой как не в себя — отец не поскупится на мои мучения. Взяв себя в руки, я потянул ручку двери максимально аккуратно и медленно. Как бы я ни старался, полностью избежать мерзкого скрипа не удалось.

Я боялся, что ифритова рыжая бестия тут же появится, но шагов не было слышно, как и голосов. «Выдохся, видимо», — решил я и начал свой неспешный марш по направлению ко второй двери. Заперто!

— Что, гад? Ифрита тебе в жены. Силушки на исходе? Петлю сужаешь?

Пришлось вернуться в помещение с зеркалом — заодно ещё раз, более тщательно, осмотрев своё лицо. Шедевр временщика поражал воображение: так всё прорисовать и создать — безумное могущество.

Всё вокруг было из дерева: стены, стол, стулья, часть посуды. Только непонятное сооружение в углу комнаты: высотой в мой нынешний рост, вполовину по ширине, а в длину чуть больше, было сделано не из дерева, а из какого-то иного материала. Белое, местами серое, с огромным отверстием посередине, выглядевшее в целом как пасть какого-то монстра.

— Выберусь отсюда — временщик у меня пожалеет, что на свет появился и что его не убили в младенчестве. А с отцом у меня будет отдельный разговор.

Окно нашлось посередине стены, над столом. Вид его был самый убогий из того, что доводилось мне видеть. Открыть его не было никакой возможности — так что пришлось просто и без затей выбить тарелкой. Звон разнёсся по округе, но это уже меня не волновало: главное — вылезти на улицу, и петля будет разорвана.

Пришлось лезть на стол, на котором были осколки стекла. Они впивались в руки и ноги, вызывая вспышки боли. Но меня это уже не волновало — всё вокруг не настоящее, и скоро это всё закончится. Весь в крови, я просто и без затей перевалился на улицу через окно. Простыня зацепилась — не то за стол, не то за стул — короче, слетела она с меня. Опять мой корешок увидел белый свет и нереальную растительность этого мира.

Я сидел с блаженным лицом, разглядывая неимоверную красоту, созданную ублюдком временщиком, и ждал. «А чего я вообще жду? — внезапная мысль пробила сознание. — Почему я ещё тут? Надо отойти подальше?»

Пришлось подниматься. Теперь раненому и истекающему кровью это было той ещё задачкой.

— Как говорил мой мудак-отец: вижу цель — не вижу препятствий.

Я сфокусировал плывущий взгляд на маленькой двери, которая была чуть выше ограждения, и зигзагом направился в заданном направлении. Пернатая тварь проводила меня подозрительным взглядом, но приближаться не стала. Лишь опасливое «Ко?» донеслось сквозь шумящую кровь в ушах.

В целом не удивительно: петля трещала по швам, я даже слышал звук рвущейся реальности. Мне показалось, что путешествие от стены дома до маленькой двери длилось целую вечность. Но вот мои руки упали на деревянные части маленькой и убогой дверцы — за которой я уже не мог разглядеть ровным счётом ничего. Туман стоял в глазах, а значит, я на верном пути. Последний рывок.

— Треклятое дерево, оно здесь повсюду. Ррррр… — только сейчас я обратил внимание, что смог наконец-то зарычать.

И это был настоящий рык, хотя голос был не мой, но уже мужской. Я посчитал это верным знаком: временщик почти подавлен. Целую минуту я пытался понять, как открывается эта чёртова хлипкая на вид дверца. Даже пробовал её ломать, но сил совершенно не осталось.

Так и не разобравшись, я прошёл вбок пару шагов и беспрепятственно перевалился через низкую ограду, попутно разодрав себе живот об острые палки. Боль я уже не чувствовал, а в глазах стояла красная пелена, в висках жутко пульсировало — казалось, голова сейчас лопнет.

— Ползти! Надо ползти, я должен разорвать ифритову петлю.

Глаза открылись, я опять смотрел на ифритов деревянный потолок. Чуть приподнял голову и глянул на свое тело – без изменений. Голова тяжело опустилась на подушку. Но я тут же опять поднял ее, оглядываясь. Все было без изменений. На всём теле какие-то примочки, тряпки, всё смердит до безобразия. Но главное, боль – тело опять болит, и видны раны, оставленные стеклом и забором.

— Это не петля. Тогда что? — я откинулся на подушку и стал вспоминать.

Стальная дверь, ведущая в мою мастерскую, разлетелась в хлам…

Я оказываюсь на улице, полностью готовый к бою. Но это мой отец и его гвардия…

Мастерская… Моя мастерская уничтожена…

Отец… Он что-то говорит… Он назвал меня сыном… Впервые…

Его удар — и я бью его… Я его убил…

Нет… Он выжил… Он что-то говорит…

Что ты говоришь??? Ну же, вспоминай…

Я чего-то не знаю? Ха, как же… Это ты не знаешь, зачем я тут спрятался. Для чего я веду свои эксперименты и что я ищу.

Около семидесяти лет назад в одном из подземелий за пределами империи, в дальних пустошах на востоке я обнаружил останки библиотеки. Сейчас вся информация хранится на накопителях, производство которых крайне дорого обходится. Что такое книги, знают лишь маги и знать.

То, что я нашёл, было Клондайком, великим сокровищем. Очень многие книги сгнили и разложились, но нашлись и совершенно неповреждённые. Они рассказывали о безумных вещах.

Раньше наша планета была цветущим садом, вся покрытая зеленью. Населяли её множества различных существ — бегающих и летающих. Были огромные водоёмы, а небо было синего цвета. Люди не голодали и жили гораздо дольше, чем сейчас.

Были странные карты нашей планеты, которые не укладывались в мою голову. Территория была огромна — в разы больше той территории, на которой толкаются уже больше тысячи лет некогда пять, а сейчас две оставшиеся империи.

В книгах не рассказывалось, почему всё так произошло: почему потемнело небо, почему уменьшилась территория и куда девалась вся зелень вместе с деревьями.

Но раз всё было когда-то так, почему бы это не вернуть? Я отправился в странствия за известные пределы, пользуясь найденными картами. Я искал ответы и иные города. Что-то я нашёл. В основном это были такие же подземелья, только более древние. В одном из таких странствий я нашёл подтверждение тому, что деревья — не миф.

Целый лес, правда, мёртвый, гнилой и поваленный. Десять дней я лазил по нему и разгребал гниль, пока не нашёл целый кусок, который забрал с собой.

У меня был план! Я хотел поднять мёртвых — но не просто мертвецов, а древних духов, и вселить их в свежие тела мертвецов и живых людей. Что такое смерть нескольких тысяч, если найду разгадку?

В описании одной из книг говорилось о начале какой-то войны с чем-то неведомым. Первое сражение произошло в месте границы двух оставшихся империй — у подножья горы, на вершине которой я и устроил свою мастерскую. Я хотел поднять мертвецов того времени и наделить их разумом. Вернуть им память, чтобы они поведали, что же стало с нашей планетой и как это исправить.

«Отец… Ты всему помешал…

Я тебя убил…Стоп… Нет. Он выжил…

Меч… Меч предка. Ифрит, я не успел сделать посох. Меч… Меч… Меч…

— Получается, я умер! Тогда где же я сейчас? Или что я? Кто? Так, спокойно! Вдох-выдох, вдох-выдох. Надо разобраться! Давайте ещё раз: я умер.

Всё. Дальше мои мысли не шли — они просто стопорились и не хотели развивать дальнейшие варианты. А какие ещё варианты могут быть дальше? Умер — конец. Сдох, откинулся, склеил крылья, откинул сапоги. Всё!

А чего я нюни распустил? Отец бы рвал и метал, но докопался бы до истины. Умер, умер… Заладил, блин, как чокнутый ифрит. Души же куда-то уходят? Какие-то застревали на планете, а часть уходила на покой. Возможно, не всё так однозначно? Улетела моя душа и вселилась… Стоп! Вселилась… Так, так, так…

Просто так вселиться ни в кого невозможно. Должен быть некромант, который направит твою душу. А если предположить, что это иной мир, то это должен быть величайший некромант, который смог зацепить мою душу и перенести сюда. Опять же… Я сам не пальчиком деланный, моя сила могла служить проводником. Тогда сильный некромант тут и не нужен.

— Девка!!! — заорал я бешеным ифритом, полностью забыв имя рыжей. — Ксюша! Ксююююшаааа…

— Чего орёшь, дурында? Белены объелся? — злобно зашипела на меня девчонка, ворвавшись в комнату. Явно бежала — вон как груди-то ходуном ходят. Ладно, не о грудях пока речь.

— Ничего я не ел. Некромант… У вас тут некроманты есть?

— Кто?

— Так… Помню, помню — с убогими надо попроще. Магия — знаешь такое?

— Магия? Может, ты имеешь в виду дар? Силу рода?

— Допустим! — смирился я с убогостью собеседника. — Дар смерти у кого есть?

— Тихо ты! Дурак совсем? Замолчи! — зашипела девушка, захлопнула дверь и подскочила ко мне, прижимая палец к губам. — За одни мысли о таком можно попасть в казематы к храмовникам!

— Да погоди ты истерить! Зомби там поднять? Скелета заставить двигаться? Кто…

— Замолчи, дурак! — Ксюша выхватила из рукава коротенький ножик и приставила к моему горлу. — Ещё одно слово на эту тему — и я тебя прирежу.

В её глазах стоял ужас вперемешку с решительностью. Эта милая и, казалось бы, даже блаженная девчонка в мгновение ока превратилась в львицу со стальным характером. У меня не оставалось сомнений, что я нахожусь в миге от очередной смерти. Только теперь нет гарантий на посмертие. Я решил зайти с другой стороны.

— Извини. Я сам не свой после всего. В голове каша — ты не поверишь, я даже имя своё не помню. А только что сон снился, ну, про этих… о которых говорить нельзя. Я подумал: а может, я из таких?

— Дурацкие у тебя сны, — девушка убрала нож и села на край кровати. — Совсем ничего не помнишь? — её лицо выровнялось, и появилась прежняя блаженная улыбка. — Ты мне тут такого вчера наговорил, а сегодня в окно вылез и даже за ограду перелез. Мы с бабулей столько тебя лечили, лечили, а ты все наши труды — Барсику под хвост! А то, что ты помереть мог, или бы тебя кто из соседей заприметил? Ты вообще понимаешь, как ты рисковал?

— Честно, пока слабо соображаю. Давай начнём с простого.

— Опять с того, в какой ты империи находишься? — ехидно прищурилась Ксюша.

— Всё-таки я в империи? — на мгновение лучик надежды разбился об хохот Ксюши.

— Бабушка сказала, что память может вообще не вернуться. Мне что, придётся каждый день тебе всё заново рассказывать?

— Это в последний раз, — обречённо заверил я рыжую. — Только давай по полной и с деталями. Хорошо?

— Может, принести бумагу и карандаш? Записать тебе? Ты же должен уметь читать! Я вот умею, — гордо выпятила она свою немаленькую грудь. Блин, снова я о сиськах… Убрал глаза с выреза, перевёл их на лицо девушки. И тут до меня дошло сказанное.

— Бумага? У тебя есть бумага? — от удивления я аж начал подниматься с кровати.

— Спокойно, спокойно. Конечно есть! Мы же не дикие люди. Так что? Нести?

— Давай чуть позже. А то слишком много информации — боюсь, сразу отключусь. Я запомню! — постепенно я брал себя в руки.

— Ох, смотри мне! Ладно. Мы находимся в Российском государстве, Тверская губерния, село Кочерово. Ближайший город — Торжок. Ты Деникин, единственный сын, зовут тебя Никита. Отца твоего звали Демьян Игоревич.Что тебе ещё рассказать?

— Откуда ты всё это знаешь? Ты ещё расскажи, где они золото хранят.

— Знамо где! Банке, земли и часть в сейфе дома.

— Откуда? — я был в полнейшем шоке. — Ты следишь за ними?

— Зачем? Так все делают.

— Ты тоже?

— А у нас денег толком нет, зачем нам банк?

— Ничего не понимаю. А зачем деньги держать в этой, как ты сказала, банке?

— Чтобы их не украли.

— Стоп. Отматываем назад. Барон! Деникин! Никита! Отец… Точно! Отец! Ему надо, наверное, сообщить?

— Кому? Отцу твоему? — Ксюша насупила бровки, закусила нижнюю губу. — Ты же опять забыл. Отца убили. Тебя обвинили в его убийстве и воровстве какой‑то реликвии.

— Получается, мне и показаться нигде нельзя, — мне сразу как-то взгрустнулось: опять в изгнании.

— Пока точно нельзя. Бабушка со старостой поговорит позже, а пока тебе отдыхать надо. И за калитку ни шагу!

— За куда? За кого?

— Калитка! Дверь такая в заборе!

— А… Понял.

В животе начались какие-то боли и рези.

— Слушай, живот что-то болит. Прям ужасающе. Давит как-то странно… Ой, ох! Кажется, там что-то неправильное. Корни ожили, похоже, двигаются — я их чувствую, они растут, похоже. Что делать? Ксюша, спасай, родненькая! У меня, кажется, сейчас дно вырвет. Ну, это… Ой! Ай! Седалище!

«Что же это за мир такой, в котором мне уже который раз становится страшно и больно? Ладно — больно. Но — страшно?! А мне сейчас реально страшно. И причём порядок постоянно разный».

И тут вдруг случилось нечто совершенно необъяснимое: в животе заворочался какой‑то неведомый зверь, а следом… Я выпучил глаза от ужаса — раздался жуткий треск, и тот самый рык вырвался наружу — через моё седалище!

Кошмар!

«Кажется, я порвался… Фу! Да что это за вонь?!» — мысли метались в панике, пока я ошарашенно оглядывался, будто надеясь увидеть источник этого безобразия где‑то в стороне.

И тут снова накатило.

«Матушка-Смерть, помилуй!» — мысленно воззвал я к Богине настолько искренне, как никогда.

— Я так полагаю, тебе в туалет надо просто, и всё! — задумчиво смотрела на меня Ксюша, пока я, держась за живот, крутился на кровати, пуча глаза и корча рожи. — Однозначно, барин срать изволит. Предупреждаю сразу: нагадишь на простыни — сам стирать будешь. На пол — будешь убирать. Понял? Тут слуг нет, а ты теперь не барон — будешь на общих основаниях.

— Да ты толком скажи, что сделать, чтобы боль прошла? — взмолился я впервые в жизни.

— Ты совсем дурачок, что ли? В туалет беги, дурень, пока не обделался.

Ещё пару минут у нас с Ксюшей ушло на то, чтобы понять, что такое туалет и в какую сторону бежать — где его искать. Потом ещё пару минут на путешествие. Пока она меня вела к этому чуду инженерной мысли, я проклинал всё и вся. Какому идиоту пришла в голову мысль строить эту будку так далеко от дома?

Но когда оставалось жалких пять метров, я стал осознавать причину. Вонь… Точнее, не так — ВОООООНЬ! Ужасающая и всепоглощающая. И какие-то маленькие чёрные птички — жужжащие и лезущие во все щели в прямом смысле.

— Ты уверена, что мне нужно туда? — указал я дрожащим пальцем на жуткое строение с подобием пыточного стула, в середине которого зияла дыра. — Я туда не пойду!

Я попытался шагнуть назад, но тоненькие ручки Ксюши как-то очень крепко для девичьего тела упёрлись мне в спину.

— Пойдёшь, — с нажимом произнесла она и подтолкнула меня вперёд.

— А что я должен там делать? — мне показалось, мой голос дал петуха. Хотя… Нет, не показалось. В животе снова кто-то зарычал.

— В смысле «что»?! Заходи и садись. Только простыню задери. Измажешь — я тебе уже сказала, сам стирать станешь. Ну, иди же, блаженный! — буквально впихнула она меня в эту пыточную.

Я с ужасом посмотрел в дыру. И мне вот на это садиться голым задом?! Какой кошмар!

— Ой! — снова режущая боль и чувство, что сейчас произойдёт что-то ну очень нехорошее.

Я одним движением руки сдёрнул с себя простыню и плюхнулся задом на странное приспособление, именуемое «туалет».

— Слушай! — крикнул я Ксюше, сидя на деревянном постаменте. — А мочу у вас тут собирают?

— Только извращенцы и богачи, — брезгливо ответила она.

— Так, может, собрать и заработать? — спросил я и слегка расслабился.

Прозвучал ужасающий звук — и из меня что-то вывалилось. Но при этом произошло облегчение: боль в животе стала слабее, а глаза мои стали квадратными от ужаса и шока.

— Вы там все, аристократы, больные на голову. Сам дойдёшь до дома. Фу. Ужас.

Я ничего не ответил и расслабился окончательно. Теперь-то я понял, почему эта мини-пыточная стоит настолько далеко от дома. Потому что ароматы и звуки, которые пошли из меня, прогнали даже маленьких чёрных птичек, которые начали уже порядком надоедать.

Зато наступило облегчение, а с ним — коротенький, едва различимый отрыв воспоминаний. Далёкое детство… Именно тогда, когда я поглощал энергию через рот в виде разных субстанций, тогда же я и выводил через отверстие в седалище переработанный организмом шлак. Но делал я это в золотую вазу, украшенную драгоценными камнями.

А потом, когда отпала нужда в поглощении ртом, то сама собой отпала и нужда в выведении шлака через зад. А после трансформации третьего круга и следа на моём теле не осталось, напоминающего о том, что все мы, маги, когда-то в детстве подобны простым смертным людям. Ведь маги — не люди. Мы иные. Мы почти боги. Почти…

И вот теперь я сижу тут, на этом ужасно благоухающем троне и гажу, как самый последний смерд. Я вздохнул.

— Какие ещё воспоминания принесёт мне этот ифритов мир?

Глава 5

Матушка‑Смерть, как же низко я пал. Я — Зардан Кроу, Шепчащий Мёртвым, маг девятого круга, сын и наследник императора Зенориуса Вечного, последний из существующих некромантов — самолично, собственными руками стираю какую‑то тряпку в замызганном корыте!

Если абстрагироваться от унизительности происходящего, всё не так плохо. Я открыл для себя немало нового. Узнал, что такое туалет и туалетная бумага. Да‑да, в этом мире драгоценной бумагой вытирают… зад! Обнаружил, что в моем теле есть дополнительное отверстие. Выяснил, для чего нужен колодец. И множество других мелочей, которые раньше были мне неведомы.

Сейчас я нахожусь в месте, о котором прежде мог лишь читать и мечтать. Надо признать — оно прекрасно. Над головой ярко‑голубое небо. Трава переливается зелёным и жёлтым. Вокруг бесчисленное множество деревьев — под одним из них я сейчас стою. Изобилие зверей и птиц радует глаз.

А те чёрные маленькие «птички», оказывается, вовсе не птицы. Это мухи. И они отнюдь не безобидны — кусаются, причём довольно больно.

В общем, впечатлений масса — всё очень интересно. Но вот что унизительно: стирать. Ну кто мог знать, что после того, как скидываешь всё лишнее в бездонную и зловонную дыру, ещё и седалище надо вытирать?

Я последний раз «делал дела» в пять лет. Если когда‑то и помнил, как это происходит, то давно забыл. Тогда рядом были няньки — они что‑то тёрли, мыли. Но что именно и как — меня не интересовало.

В общем, сделал я свои чёрные во всех смыслах делишки и, накинув простыню, вышел с гордо поднятой головой. А когда начал заходить в дом, простыня застряла между двух половинок седалища. Вся скверна проявилась на тонкой белой ткани, и меня, словно последнего ифрита, ругали самыми обидными словами. Смысл большинства из них я не понимал, но общую суть уловил.

Вот теперь стою под деревцем и отстирываю простыню. Птички поют, со всех сторон раздаются крики разной живности, летают мухи — а я стираю.

Пока стирал и любовался окружающим пейзажем, решил немного поразмышлять. Я в чужом мире, и пока всё выглядит вполне прилично — насколько можно судить. Помнится, Ксюша говорила, что тут не всё так хорошо, но на данный момент меня всё устраивает. Я перевёл взгляд на корыто с водой: ладно, почти всё. Вернуться домой вряд ли получится — да и нужно ли это мне? Значит, надо жить здесь.

Возникает ряд вопросов: как, кем и где?

С первым, вроде, всё просто: нужна библиотека и, наверное, переводчик. Хотя… Погодите‑ка: а как‑то же я понимаю Ксюшу. Мы что, на одном языке говорим? Надо будет уточнить!

Второй вопрос сложнее: кем мне жить и быть? Местного «папку» убили, а я теперь крайний — точнее, не я, а моё тело. Но от этого не легче. Если в этом мире всё устроено по принципу моего, доказать, что я не скребер, будет крайне проблематично. И возникает вопрос — что мне делать?

«Остаться тут? С низшими?» — от этой мысли меня передёрнуло. — «Нет, так мы скреберов не прогоним. Надо как‑то забраться к местной элите. Как там Ксюша говорила? Аристократы? Они вроде все маги… Всё было бы просто, если бы у меня были мои силы. Или хотя бы силы этого паренька. Но сейчас я — абсолютная пустышка. Впрочем, видеть магию я не разучился. Возможно, не всё кончено. Нужен местный одарённый, чтобы научил хотя бы местным азам. Дальше я уж как‑нибудь сам».

Третий вопрос: где мне жить? В целом он вытекает из второго. Будем учиться, а дальше — видно будет. Время — инструмент, а им я умею пользоваться.

— Ксюша! — закричал я. — Принимай работу!

— Иди в дом, — ответила она, критически осмотрев плоды моих трудов. — Я повешу бельё, схожу к бабушке за едой, и мы вместе пообедаем.

Я только кивнул, смутно понимая, что она имеет в виду, и отправился к дому. Перемещаться и вообще шевелиться я уже мог довольно сносно. Больше половины корешков повыпадали из меня, а те, что остались внутри… Даже не знаю. Раньше я бы сказал, что переработал их, а сейчас лишь Смерть может сказать, что с ними.

Дом был крошечным — особенно по меркам моего родного мира. Хотя, возможно, низшие живут так везде. У меня никогда не было желания изучать условия их жизни. Знаю лишь, что живут бедно и едят то, что позволяет не умереть. Примерно представляю, что именно: на специальных заводах производят пищевые брикеты из каких‑то существ с примесью мочи магов.

Нашу мочу добавляли в эти брикеты, чтобы хоть как‑то защитить низших от влияния атмосферы. Магам не нужны еда, вода, кислород — мы практически бессмертны. Но всё это жизненно необходимо обычным людям. Планета в целом непригодна для жизни, однако мы как‑то справляемся. Старых людей у нас нет — они просто не доживают даже до пятидесяти лет.

Ксюша в припадке истерики заявила, что даже столетние бабки не делают того, что сделал я. Это она по поводу испачканной простыни.

Сто лет, Матушка‑Смерть… И это обычные люди — низшие. Сколько же тут живут маги? А что, если я открою им тайну мочи? Страшно представить. А может, тут это не работает?

За такими нехитрыми мыслями меня и застала несносная бабка. Мне выдали какие‑то странные штаны, названные трусами. В них могло уместиться пятеро таких, как я сейчас, — пришлось завязать узлы по бокам. По длине они доходили почти до колен. Ксюша пояснила, что ходить голышом нельзя.

В нашем мире низшие и вовсе старались без надобности не выходить на улицу, а если выходили — обязательно закрывали все участки кожи. Здесь же — благодать. Возникает вопрос: зачем прятать тело?

— Ты ему мои любимые трусы отдала, чтобы он и их обосрал? — рявкнула бабка.

— Бабушка, он учится! — вступилась за меня Ксюша. — Он сам постирал простыню.

— Бабушка, — попытался я наладить контакт с иномирцами, — давайте для начала познакомимся.

— Агафья Петровна я, — отрезала старая карга и поставила на стол странный чёрный предмет. — Ксюха, ставь тарелки, давайте кушать, что ли.

— А как это куш… А‑а‑а‑а! — заорал я, едва дотронувшись до того, что оказалось раскалённой сталью. — Ифритово семя, что это такое?!

— М‑да… — протянула Агафья Петровна. — А я‑то, грешным делом, считала род Деникиных нормальными, а они туда же. Ты что, не знаешь, что такое чугунок?

— Бабушка, я же говорила — он память потерял, — запричитала рыжая, расставляя тарелки и наливая в них восхитительно пахнущую жижу. — Самых элементарных вещей не помнит. Он думал, что мы в Империи живём.

— Старая я стала, — сокрушалась бабка, присаживаясь за стол. — Сама забывать начала некоторые вещи. Ещё с этими Деникиными носятся, как вшивые по бане. Староста приехал из Торжка, говорит, все деревни шерстят в поиске нашего гостя. Скоро и к нам приедут.

От неожиданности я подавился вкусной жижей и закашлялся.

— Эк‑хэ… Так это что? Бежать? — Я даже перестал глотать.

— Далеко ты такой убежишь? — прищурилась бабка. — Выжил чудом. Я тебя неделю выхаживала не для того, чтобы ты в лесу умер.

Она внимательно посмотрела на меня и добавила:

— Корешки, смотрю, выпадают. Что крайне странно: они должны были начать прорастать вновь, а они будто иссыхают. Ты ничего мне не хочешь рассказать?

Я лишь пожал плечами, прикинувшись могильной плитой.

— Что сегодня не выпадет, завтра поутру надо выдергать. А в таком убогом виде в тебе никто не узнает Деникина‑младшего. Уж насколько часто я тебя видела, а до сих пор узнать не могу. Если бы не твой перстень, мимо бы прошла. — Бабка с прищуром всматривалась в моё лицо.

— Ты знала меня? — зацепился я за возможный источник знаний.

— А то ты не помнишь?

— Память, — многозначительно постучал я пальцем по голове.

— Ну да, ну да. А то, что даром пользоваться ты не можешь, ты не заметил? — Агафья Петровна отставила тарелку в сторону, так к ней и не притронувшись.

— Ну‑у‑у… — замялся я. Какой срам — меня отчитывает низшая!

— Ты очень изменился, Никита, — произнесла она моё имя со странной интонацией. — Сейчас в тебе даже ищейки не определят Деникина. Оденем в лохмотья. А старосте я уже сказала, что подобрала дурочка на дороге. Юродивого, без памяти. Будет мне и внучке по хозяйству помогать.

— А соседи? — решил уточнить я на всякий случай.

— А что соседи? Как я скажу, так и будет.

— Бабушка у нас — целительница местная, — начала пояснять Ксюша. — К ней даже из Торжка ездят, когда совсем всё плохо. Дар у бабушки хоть и слабый, но ей удаётся то, что порой родовитые лекари вылечить не могут.

— Ты сможешь вернуть мне мой дар? — решил я играть по местным правилам. Мне нужна хоть какая‑то магия.

— Вряд ли, — категорически покачала она головой. — Корни высушили тебя и как будто вырвали твой дар. Каналы целы и даже как‑то слишком крепки для твоего возраста. Да и вообще странно: дар высушили, а каналы оставили. В общем, будет день — будет пища. Сегодня отдыхай, а завтра поутру ощиплем тебя и работу выдадим.

— А что ты на меня так смотришь? Работать будешь в любом случае — еду надо как‑то оплачивать.

Дальше мы сидели в тишине. Ксюша смотрела в окно, бабка жевала жижу. Совсем непонятно, что она там жевала, но, видимо, так надо. А я? Сидел и думал о своём.

Эта Агафья Петровна — что за ифритово имя! — явно не проста. Она точно что‑то знает и про меня местного, и про меня настоящего.

Высушили? Да ты сумасшедшая! Из меня вырвали всю мою суть и душу. Каналы? А что каналы? Куда они денутся, пока есть кровь в жилах.

Мысли опять начали путаться, а глаза — закрываться.

— Эй, эй, не спать! — меня потрясли за плечо. — Иди в кровать. Я тебя тащить больше не буду.

— Ифритово племя, — промямлил я, но послушал указ и отправился в комнату.

Глаза открылись. Пейзаж не изменился: потолок по‑прежнему был деревянный. Я даже поморгал почаще — чисто на всякий случай. В комнате стоял полумрак, а в дальнем углу на столе горел огонёк. Он меня очень заинтересовал, и я довольно ловко поднялся.

Корешки посыпались на пол, легонечко цокая и шурша. Видимо, во мне ещё осталось что‑то от прежнего меня. Не зря бабка отметила, что эти ифритовы отростки должны расти, а не выпадать. Переработка работает — просто очень медленно.

Но сейчас это было совершенно не важно. Важен был огонёк — а точнее, то, что в нём не было ни капли магии. Я даже сунул в него палец и тут же одёрнул: жжётся!

«Вот это чудо — огонь и без магии! Как такое может быть? Поистине прекрасный мир. Свет без магии».

Я хрустнул шеей и немного поприседал, разгоняя кровь по жилам. Корешки посыпались активнее, некоторые застревали в трусах. С брезгливостью сняв этот предмет одежды, я замотался в простыню и замер. «А что теперь?» На улице было темно, а мне стало откровенно скучно.

Решив расширять горизонты нового мира, я принялся экспериментировать. Раньше я видел в темноте чуть хуже, чем при освещении. Но, как быстро выяснилось — ифрит там плавал! — здесь это не работало. Отчаиваться я не стал и взял странную палку, на конце которой горел огонёк.

Палка, видимо, была заколдована: стоило мне взять её в руки, как что‑то жидкое и очень горячее попало на ладонь. Я чуть слышно взвизгнул, но быстро взял себя в руки.

Вторая попытка оказалась успешнее. «Привыкает, видимо, к новому хозяину. Значит, не простой огонёк», — подумал я. Решив пока не размышлять, почему не чувствую магии от этого предмета, я вышел из комнаты. Дверь опять предательски скрипнула, но других звуков не последовало.

В комнате, где мы ели, никого не было. Кроме разбитого окна, справа обнаружился ещё один проход. Зайдя туда, я увидел очередную комнату — почти копию предыдущей, только без стола и странного бело‑серого сооружения в углу. Кажется, Ксюша называла его печкой. Не знаю, что это, да и ифрит с ней.

Здесь стояли две кровати, несколько стульев и шкаф, заполненный флаконами. От некоторых склянок явственно веяло магией. Если судить по моим знаниям, маг, изготовивший эти эликсиры, был на втором или даже третьем круге перерождения. Все они подсвечивались зеленоватым светом с голубым оттенком. Всё было предельно понятно: бабка — лекарь, причём неплохой. Собственно, об этом Ксюша и говорила.

Моё внимание привлекла дверь справа — вероятно, она вела в ещё одну комнату. Я подошёл и дёрнул за ручку. Дверь не поддавалась. Поднёс к ней огонёк — конечно, заперта на ключ.

В очередной раз я потянулся к своей силе, попытавшись направить хотя бы крупицу энергии на расщепление замка. Но ничего не происходило. Грязно выругавшись, я поплёлся к выходу из дома, хотел посмотреть, почему на улице так темно.

«Получается, меня оставили одного в пустом доме», — подумал я. По непонятной причине сердце сжалось. Я так давно мечтал, чтобы меня все оставили в покое, чтобы рядом никого не было, чтобы настали покой и тишина. Казалось бы, вот он — абсолютный покой и полное одиночество. Нет ни планеты, где невозможно жить, нет отца, вечно ищущего во мне изъяны, нет ифритовых идиотов, считающих некромантов злом и пытающихся меня извести.

Не осталось никого. Почему же тогда так противно и тоскливо? Сейчас я был бы рад даже компании этой старой, вонючей бабки.

Я взялся рукой за ручку, потянул на себя - дверь, тихо скрипнув отворилась и...

— А теперь рассказывай: кто ты? Или что ты?

... и прямо за ней стояла она, старая карга. Как говорил мой нелюбимый папаша: «Бойтесь ваших желаний — они имеют свойство исполняться».

От неожиданности я в очередной раз за последние десять минут взвизгнул и на столетиями отточенных рефлексах метнул палку с огоньком прямо в лицо бабке. Сам же отпрыгнул назад — всё на тех же рефлексах.

Смысл слов, которые Агафья Петровна далее исторгала из своего зловонного рта, мне был лишь примерно понятен. В целом на любом языке и в любом мире получить горящей палкой в лицо — удовольствие сомнительное. Вот и старая карга явно не радовалась.

А я был крайне огорчён. Рефлексы, конечно, вроде бы остались, а вот тело подвело. Раньше я мог метать любые предметы без промаху и на очень далекие расстояния. Даром что маг — в императорской семье всех учат управляться с любым оружием.

Так что я расстроился: палка ударила бабку плашмя, а не пробила череп, как я ожидал.

Вторая проблема заключалась в том, что метил я ей в глаз огоньком, а палка попала в подбородок, при этом разлетелась на две неравные части и тут же погасла.

И третья, финальная проблема: как же больно я упал! Спиной о дверной проём, об него же и головой. Меня отшвырнуло, и я кубарем вкатился в комнату, где спал. Боль! И снова эта дикая боль по всему телу!

Я чуть не взвыл. Кряхтя и хрипя, стиснув зубы, я начал подниматься. Запутался в простыне. Споткнулся. Упал. Больно, ифрит тебя дери! Снова попытался встать. Я чувствовал, что с моего тела осыпается вся инородная растительность. Создавалось впечатление, что новые насаждения корешков вырастают на месте старых — настолько их было много. Со стороны двери перестали слышаться ругательства и крики, зато донеслись шаги.

Так страшно мне не было никогда за всю мою трёхсотлетнюю жизнь. Даже когда я был маленьким и слышал тяжёлую поступь отца, зная, что он идет ко мне, я так не боялся как сейчас. Каждый шаг отдавался в сознании одной мыслью: «Меня раскрыли! И сейчас меня будут убивать. Убьют окончательно и крайне легко. Меня, лишь только вкусившего прелести новой жизни — туалет не в счёт».

Я даже не пытался встать — лишь с трудом смог сесть. Почти в кромешной тьме, которую разбавлял тусклый свет льющийся из окна, в дверном проёме возникла она — Агафья Петровна, исполин в людском обличии. Она возвышалась надо мной, как колосс, внушая ужас и трепет. Я начал пятиться, перебирая руками и ногами в сидячем положении, пока не упёрся в противоположную стенку.

«Всё! Кабздец скреберенку!» — промелькнуло в голове.

— Знаешь, за все мои годы жизни меня много раз пытались убить, — голос бабки сильно изменился, стал моложе и выше. — Но эта попытка какая‑то крайне неуклюжая. Кидаться подсвечником? В меня? Ты серьёзно?

— Я случайно! Я не знал, что это подсвечник! — впервые в жизни я начал оправдываться.

— Очень и очень любопытно… — растягивая слова, проговорила Агафья Петровна. — То, что ты не Никита, я поняла слишком поздно — лишь когда ты пришёл в себя. — Женщина — а по‑другому я теперь не мог назвать эту особу — села на стул с грацией и пластикой молодой девушки. — А теперь назови своё имя. И помни: силы у тебя нет, а ложь лишь усугубит твоё положение. И никто тебе не поможет.

Тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений: мне действительно никто не поможет. Надо говорить правду.

— Зардан Кроу, — произнёс я, гордо подняв голову.

— Бразилец? Испанец? Что за имя такое? Почему на тебе была одежда Никиты?

— Я попробую всё объяснить, но боюсь, ты не поверишь, — с вызовом, но без надежды произнёс я.

— А ты попробуй! За свои сто с хвостиком лет я многое повидала и ещё больше слышала.

— Мне самому пока не понятно, но, похоже, я не из этого мира…

Глава 6

Агафья Петровна слушала крайне внимательно, лишь изредка задавая вопросы. Я старался не углубляться в подробности о жизни на моей планете — ограничивался общими чертами, набрасывал лишь контур картины.

Больше всего бабку интересовала моя сила в прошлом мире. Она настойчиво пыталась выведать способы развития «дара», но я прикинулся могильной плитой. Свёл разговор к тому, что был довольно слабым магом. «Будем надеяться, внучка не передавала мои вопли о том, что я — сын императора», — пронеслось в голове.

Когда она узнала, к какой ветви магии я принадлежу, в комнате словно похолодало. Её поведение мгновенно изменилось: она напряглась, лицо стало серьёзным, и она произнесла стальным тоном:

— Никогда и никому подобного не говори. Да и вообще никому не рассказывай обо всём этом. Скорее всего, тебе никто не поверит. А если и поверят — ты пожалеешь о сказанном.

— Ты, похоже, поверила, — не то спросил, не то утвердительно произнёс я.

— Если бы не видела твоего воскрешения и места, где ты появился, — ни за что бы не поверила. Сейчас ты — самый обычный сельский парень с проблемной головой.

— Что не так с некромантией?

— Слишком долгая и опасная история. Говорить тебе правду я пока не намерена — слишком ты ненадёжный собеседник. А врать на эту тему всё равно чревато, — бабка резко подалась вперед и повторила тихо но с нажимом в голосе. — Никогда, повторяю, никогда и никому не рассказывай про свой мир и некромантию. Ты меня понял?

«Да что не так с этой ифритовой бабкой?» — подумал я. Сила, исходящая от неё, зашкаливала и отчего‑то пугала. Меня — великого и ужасного, сына императора и последнего некроманта — пугала старая низшая бабка. Хотя я уже начал сомневаться в её возрасте и истинных способностях.

Решив не нагнетать обстановку, я просто и без затей кивнул.

— Я подумаю, что можно сделать, а ты пока постарайся ничего не испортить, — последние слова она произнесла уже своим старческим голосом.

Из её рта вновь повеяло запахом сгнивших существ. С кряхтением и явным трудом бабка поднялась со стула. Не проронив больше ни слова, она вышла из комнаты и направилась к выходу из дома.

Я продолжал сидеть, упёршись спиной в стену, и обильно потеть. Спать совершенно не хотелось.

Входная дверь противно скрипнула — и дом погрузился в гробовую тишину. Меня вдруг осенило: вокруг почти кромешная темень, а бабка перемещается без освещения. «Она явно многое скрывает», — мелькнула мысль.

— Чем себя теперь занять? — пробормотал я. — Учитывая, что я ни ифрита не вижу и ни ифрита не знаю об этом ифритовом мире…

Условия, в которых я очутился, оставляли крайне мало вариантов для действий. По сути, он был всего один: изучить себя. Нужно было понять, что происходит с моим телом — не столько в физическом плане, сколько во внутреннем. Я провёл рукой по ноге и скривился.

Множество корешков, похожих на жёсткие волоски, торчали из моего тела. «Вырывать, говорите? Что ж, совместим приятное с полезным», — подумал я.

Я принялся дёргать корешки и одновременно погружаться в свой внутренний мир.

В нашем мире, чтобы пробудить в маге силу, требовалось прикосновение покровителя. Так было принято. Однако один из старых учителей утверждал, что раньше это не было обязательным условием. Именно он поведал мне о забытой древней методике. По его словам, этот способ мог пробудить магию даже в низшем, хотя сила в таком случае оставалась ограниченной.

В семь лет я уже перешёл на второй круг перерождения — тогда как большинство магов достигало этого лишь к двенадцати‑пятнадцати годам. Хотя в ту пору я не вникал в детали методики, суть её усвоил и даже пару раз попробовал из чистого любопытства. Тогда всё казалось простым и понятным.

Суть методики заключалась в следующем: нужно заглянуть внутрь себя и увидеть свой внутренний мир. У каждого он уникален и проявляется по‑своему — у кого‑то это бескрайние пустоши, у других — заброшенный город, у третьих — роскошный дом, полный людей.

Мой учитель не обладал богатой фантазией и не мог представить того, что видел я.

Далее требовалось найти в этом мире самое защищённое и уютное место, а затем направить туда всю свою волю и силу. Как говорил учитель: «Надо указать силе, скопившейся в тебе, путь, где она сможет собираться и быть под защитой».

Он объяснял, что сила не только даёт нам мощь и защиту, но и сама в ней нуждается. Ей необходимо вместилище — то, что мы называем душой человека. Традиционно считалось, что лишь Бог‑Покровитель может даровать душу, но мой учитель оспаривал это утверждение.

При правильном выполнении ритуала организм сам определял подходящее место для силы, исходя из личных представлений мага. Это подтверждалось и моим дальнейшим опытом: путешествуя по миру, я встречал людей с разными центрами силы — в груди (как у меня), голове, паху, седалище и даже ногах. Как некромант, я обладал особой чувствительностью к живой материи и магии.

По словам учителя, когда сила осознаёт, что в теле есть место, где ей будет комфортно и безопасно, она начинает скапливаться там. То есть та энергия, что прежде бесцельно циркулировала, обретает дом и накапливается.

— Ну что же, старина Дарвин, — пробормотал я, — не подведи. Сейчас твоя методика мне крайне необходима.

Я попытался проникнуть в свой внутренний мир, но наткнулся на глухую стену. Это было неприятно и необъяснимо. Раньше мой внутренний мир выглядел весьма любопытно, но тогда я солгал учителю, говоря, что ничего не получилось, — не хотел его пугать.

Там было тёмно‑зелёное небо, как на моей планете, но светило солнце — явление, считавшееся чудом в нашем мире. Земля покрывалась высоким густым мхом (позже я узнал, что это трава). В небе парили птицы, о которых я тогда не имел ни малейшего представления. По бескрайнему зелёному полю ходили зомби, скелеты, вурдалаки, кадавры и прочие посмертные твари.

В центре этого мира возвышался огромный куб ядовитого синего цвета, чьи корни толщиной с человека уходили глубоко в землю. Местные обитатели‑нежить служили ему вечными стражами.

Теперь же я не мог проникнуть в свой мир — и это было неудивительно. Мира больше не существовало: ни внутреннего пространства, ни души, ни накопителя. Всё было вырвано и уничтожено. Не осталось ни души, ни связи — я превратился в пустышку.

Но я не сдавался. Пытался ворваться туда разными способами: ломиться, стучать, крушить, кричать — всё безрезультатно.

Когда за окном начало сереть и раздалась первая птичья трель, пот градом катился по моему телу. И хотя в комнате было прохладно, а я сидел голым седалищем на полу, меня буквально заливало потом.

Уже готовясь отбросить эту методику ко всем ифритам, я вдруг вспомнил слова старика Дарвина: «Сила боится, ищет укрытия и не терпит глупости. Внутренний мир — не совсем наш, это мир силы внутри нас, и входить туда нужно бережно, чтобы не повредить».

Я положил руки на непроницаемую стену, упёрся в неё лбом и закрыл глаза. Всё это происходило внутри меня — снаружи я уже давно пребывал в темноте.

— Ну привет! Не пускаешь меня теперь? — по поверхности стены пробежала лёгкая рябь. — Не виноват я! Сам в шоке. Не веришь? — я ощутил лёгкий толчок. — Не прогоняй. Поверь, я не виноват, меня подставили…

Толчок изнутри оказался настолько сильным, что меня буквально вышвырнуло в реальность.

«Ясно‑понятно: силой не возьмёшь, враньём и заискиванием — тоже», — подумал я и вновь погрузился в себя.

Стена мелко и явно недружелюбно вибрировала. Дотронуться до неё я уже не мог, поэтому просто сел рядом, скрестив ноги.

Не придумав ничего неординарного и толком не представляя, что делать, я начал говорить. Высказывал то, чего не мог сказать бабке, о чём никогда не решался поведать отцу. Рассказывал своему внутреннему миру о том, что увидел в новом мире. Я просто разговаривал — впервые за долгие‑долгие годы у меня появился собеседник.

Пусть молчаливый, реагирующий лишь изменением амплитуды волн на поверхности стены. Но он жил и чувствовал: радовался, когда я описывал чудеса нового мира, и грустил, стоило мне заговорить о жизни с отцом. Теперь я точно знал: мой мир — живой и чуткий.

— Подъём! Пора вставать! — раздался пронзительный, писклявый визг.

Крик Ксюши грубо вырвал меня из внутреннего мира. Казалось, я уже наладил контакт — и вот меня бесцеремонно прервали. Первой мыслью было растворить мерзкую девчонку в кислоте. Но, поразмыслив, я решил: странная жижа, которую она приносит, ещё может пригодиться.

Низшая вошла в комнату — дверь была распахнута настежь. Я сидел напротив, с разведёнными в стороны ногами, и, как уже упоминалось, совершенно голый.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Ксюши, щёки залились алым. Она зажмурилась и резко развернулась, намереваясь выйти. Но, видимо, в спешке забыла открыть глаза. Разворот получился слишком энергичным — и она врезалась головой прямо в дверной косяк.

Раздался оглушительный удар. Признаюсь, мне даже стало как‑то больно внутри. Кажется, я услышал хруст — хотя не уверен, что это были кости. А затем девушка, словно подкошенная, рухнула на спину, раскинув руки в стороны.

— Эта сломалась. Нужна следующая, — произнёс я, не меняя сидячей позы.

Голова девушки оказалась совсем недалеко от моих «колокольчиков», открывая неплохой вид. Вырез на её одежде, и прежде не слишком скромный, сыграл с ней злую шутку: при падении «шарики‑холмики» выскользнули наружу, уставившись на меня «глазами‑сосками».

В моём мире магия и особенности воспроизводства тесно связаны. Потомство у магов — редкость: нет ни желания, ни возможности предаваться плотским утехам. Учителя рассказывали, да и сам я видел в странствиях, как низшие занимаются совокуплением — с радостью и великим удовольствием.

Плодятся они, как жуки капулинусы, (те самые, из которых делают пищевые брикеты для низших). У магов всё иначе: влечение к противоположному полу ослабевает с ростом силы, а возможность иметь детей уменьшается вместе с обретением могущества.

Именно поэтому в императорском роду никогда не бывало более одного ребёнка. Обычно император успевал оставить потомство до того, как восходил на престол и переходил на восьмой круг. А поскольку я уже достиг девятого, о детях не могло быть и речи. Получается, я — последний возможный император своего мира и своей империи.

Сейчас, глядя на два холмика, которые, кажется, называются грудью, я испытывал непривычные ощущения. С одной стороны, они казались невероятно красивыми. С другой — что в них особенного? Просто кожаные шарики с кружком и «прыщом» в центре.

О‑о‑о… Кружок начал уменьшаться, а «прыщ» — расти и набухать.

— Как интересно! — я даже наклонился поближе, чтобы рассмотреть всё в мельчайших деталях.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. То, что недавно стало совсем маленьким, внезапно начало расти. Я откинулся к стене и уставился на небольшую «шпагу», направленную прямо на меня.

Именно в этой нелепой позе нас и обнаружила бабуля: внучка лежит на полу с обнажённой грудью, а я любуюсь своей «шпажкой». При этом вид у меня был до крайности растерянный. Ещё минуту назад я пребывал в своём мире, беседуя со стенкой, — а теперь вот это…

— Даже не хочу ничего слушать, — спокойно произнесла она, не дав мне и рта раскрыть. — Прикрой срам, подумай о запахе в туалете и иди к столу.

Бабуля, словно не замечая моего обескураженного вида, подошла к внучке и начала водить над ней руками. Я явственно ощутил стихию, ненавистную моей покровительнице, — Жизнь. Она вытекала из бабки и перетекала в девушку. Причём до этого момента я совершенно не чувствовал в ней никакой магии.

Стоило первой крупице жизни появиться в помещении, как моя «шпажка» опала, вновь превратившись в мягкий маленький корешок. Вот так магия жизни уничтожает все плоды роста и развития.

Огорчённый этими метаморфозами, я поднялся, подобрал простыню, всё это время валявшуюся рядом, и повязал её на плече. Старательно избегая взгляда на зеленоватую магию, витавшую вокруг, направился к столу.

Меня всегда забавляла ирония стихий — точнее, их цветов. Магия жизни и смерти — абсолютные противоположности и непримиримые соперники — обладали практически идентичной окраской. Обе были зелёными: только жизнь имела оттенок, близкий к местной траве, а магия смерти — более тёмный, с желтоватыми примесями.

Я всегда находил в этом некую иронию и общее сходство. Словно две сестры, не поделившие что‑то и ставшие врагами. Им постоянно приходилось встречаться, общаться, решать проблемы и конфликты — но при первой возможности они стремились насолить друг другу.

Тем сильнее было моё удивление, когда Смерть начала помогать мне в поисках ответов на вопросы, которые должны были вернуть силу жизни в наш мир. Как ни странно, Смерть желала спасти свою погибающую сестру.

На столе уже стоял знакомый чугунок. Я решил не приближаться к нему слишком близко: палец, которым я дотронулся до него вчера, всё ещё болел. К тому же на нём появился красный и крайне болезненный бугорок. «Ифритов мир! — подумал я. — Всё в этом мире пытается причинить мне боль или страдания».

Ждать пришлось недолго. Уже через пару минут в комнату вошли Ксюша и бабка. Агафья Петровна, как и вчера, излучала спокойствие и пренебрежение ко всему и всем. А вот девушка была красная, как петушиный гребень; на лбу виднелась небольшая отметина от столкновения с дверным косяком.

Когда я взглянул на девушку — точнее, на её холмики, теперь скрытые под платьем, — мой корешок вновь ожил. Видимо, это отразилось на моём лице, потому что бабка тяжело вздохнула и выдала:

— Думай о говне!

Её слова сами по себе источали аромат, крайне близкий к теме. Я бы даже сказал — более тонкий и мерзкий. В сочетании с воспоминаниями о походе в сортир корешок мгновенно обмяк.

Теперь я не знал, радоваться этому или грустить. Корешок, похоже, зажил собственной жизнью, а смрад от воспоминаний никак не желал покидать мои ноздри, засев там так, словно обитал там всегда.

— Значит так, юноша, — обратилась ко мне Агафья Петровна. — Пора приносить пользу этому дому. Корешки, я вижу, ты повыдёргивал все. Можно и в люди выйти. Я принесла одежду — должна подойти. Хотя ты ещё слишком высохший, но постепенно наберёшь.

— Этот дом я обычно использую для приготовления микстур и снадобий. А также принимаю здесь больных — три раза в неделю. Мы с внучкой живём в доме напротив. Оденешься — и пойдёшь с Ксюшей. Она всё покажет. Слушайся её и выполняй все задания.

— Я думал, вы мне поможете с даром! — воскликнул я в изумлении. — В крайнем случае — поможете память вернуть, — добавил уже с нажимом.

— С даром ничем помочь не могу. Или вернётся, или останешься простолюдином навсегда. А память?.. Что память? Вон внучка не ходит — знает всю историю Деникиных. А твои личные секреты из жизни, кроме тебя, никто не сможет вспомнить.

Я встал из‑за стола и начал снимать простыню, но Ксюша схватилась за край белья. Бабка резко воскликнула:

— Ещё раз оголишься на людях — я выпорю тебя розгами!

— Что такое «пороть» и «розги»? — спросил я, резко замерев.

— Это тебе как раз поведает моя внучка. А мне пора — как и вам. Скоро люди начнут приходить.

Я шумно выдохнул, сцепил зубы и, забрав одежду у Ксюши, ушёл в комнату. Уже через минуту вышел обратно.

Что можно сказать — красавец! Ксюша даже смех сдержать не смогла. И даже я, совершенно не зная местной моды и порядков, понимал: выгляжу крайне нелепо.

Штаны — на несколько размеров больше, держатся лишь благодаря верёвке на поясе. Рубашка — безразмерная, с длинными рукавами. Сапоги я надел — и тут же скинул: они оказались огромны, а по ощущениям — сделаны из камня. Тяжёлые и твёрдые, в них невозможно было сделать ни шага.

Довершала образ шляпа — из сухой, очень плотной жёлтой травы. Травинки торчали во все стороны и безумно щекотали. Очередное забытое чувство…

В итоге я остался босым, а шляпу выкинул — уж очень от неё всё чесалось. Пройдя пару метров в сторону калитки, я захотел вернуться за сапогами. Как в прошлый раз дошёл до неё — ума не приложу. Сейчас каждый шаг был пыткой: всё кололось и резало стопы. А в довершение я вляпался в какую‑то странную мягкую кучу.

— Что это? — с неподдельным удивлением я приподнял ногу и указал на коричневую лепёшку.

— Лепёха коровья, — совершенно спокойно ответила Ксюша.

— Лепёху я вижу. А что такое корова и для чего им лепёхи эти? — От объяснений девушки легче не стало — вопросов появилось больше, чем ответов.

— Вот вы, аристократы, совсем уже элементарных вещей не знаете! Корова — это вон, — она указала на здоровенную рогатую тварь коричнево‑белого окраса. — А это лепёха, — ткнула на кучку, в которой я оставил свой след. — Они это… ну, блин… какают они так. Вот!

— А‑а‑а‑а! — завопил я. — Это что? Говно? Как то, что я сделал в том вонючем домике?!

— Да не кричи ты так. Ну да, говно. Ну вступил — всякое бывает. Это к деньгам.

— Что?! Что тут у вас творится?! Какие деньги? Что ты такое говоришь?! Деньги хранятся на спецпластинах — карточках называются! — кричал я в приступе праведного гнева. — А это… я вообще не знаю, как называется! Почему вы не научили эту тварь ходить в этот зловонный домик?!

— Ба‑а‑а‑а‑а! — на лице Ксюши отразился неподдельный испуг. — Ба‑а‑а‑а! Кажется, Никита головой тронулся!

— Да слышала я всё, слышала, — тяжело вздохнула Агафья Петровна. — Это у него остатки корешков в мозгу шевелятся. Скоро пройдёт.

— Привыкай, Никита, — бабка сделала ударение на моём имени. — Теперь всё будет по‑другому. Попасть в село — как попасть в другой мир. Всё придётся узнавать заново. А вот эти ваши пластинки из прошлых твоих снов — оставь во снах. И никому, — продолжила она с нажимом, — никому про них, кроме меня, не говори. Понял?

Я прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего. Как красиво бабка играет словами! Мне всё стало более‑менее ясно, и Ксюше она дала объяснение. Слишком умная бабка…

— Я тебя услышал, — прохрипел я сквозь зубы. — А с этим что делать? — указал я на грязную ногу.

— О траву вытри. И иди дрова коли. Сегодня вечером баньку затопим — попарим твои мощи.

— О траву? Говно?! Это же кощу… — Я опять прикусил язык. — А что такое «колоть дрова»? И что такое баня?

— А это, болезный мой, тебе поведает наглядным примером моя внучка. Благословляю тебя святым знамением на дела твои святые, — сказала она, проделав какой‑то странный жест, и скрылась в доме.

Глава 7

«Матушка‑Смерть, за какие грехи ты меня так караешь? Даже отец не придумывал столь изощрённых пыток. А ведь все орудия мучений я сам же и изготовил…» — размышлял я, с содроганием забираясь в бочку с ледяной водой. — «А ведь начиналось всё безобидно…»

Сначала оттёр ногу от коровьей лепёхи, вернулся за сапогами. Неудобно, зато хоть от нечистот защищает. Потом, спотыкаясь и кряхтя, поплёлся за Ксюшей. К счастью, их дом оказался через дорогу — точная копия предыдущего, только внутри куда богаче обставлен.

Ксюша провела для меня целую экскурсию: показала, где взять молока, воды, где припрятан пирожок. Указала на комнату с диваном — «тут можно отдохнуть». На каждое непонятное слово я косился с недоумением, а она терпеливо объясняла, хоть и смотрела порой как на недоумка.

После получасовой «лекции» мы вышли во двор. Тут‑то и началось то, что я мысленно окрестил «пыточным марафоном», причём орудия для собственной казни я же и готовил.

Первое испытание — рубка дров топором. Осознав, что от меня требуют, я не сдержался и разразился такой бранью, что сам удивился. Выражался я щедро, без стеснения. «Ифриты выкормыши» — это было самое мягкое из того, что сорвалось с языка.

Видимо, орал я так громко, что вскоре появилась бабка. Взгляд её не сулил ничего доброго, но я твёрдо решил: ни единого удара по дереву!

Она вцепилась в мой локоть стальной хваткой и уволокла в дом. Там‑то и состоялась наша «дискуссия». Вернее, монолог: я изложил причины своего негодования по поводу поругания деревьев, а затем уже она взяла слово. Я держался стойко, ничто не могло меня сломить — пока Агафья Петровна не произнесла:

— Ты будешь готовить один из ритуалов нашего мира. По его завершении появится шанс восстановить твой дар.

— Варварский мир, где ради магии надо губить деревья… Может, именно поэтому наш мир и погиб?

— Тогда можешь ничего не делать и жить, как ты говоришь, «низшим»?

Проклиная этот мир и неведомую силу, забросившую меня сюда, я всё же взялся за топор. Первый удар — мимо. «Да как так?!» — я остолбенел. Не просто промахнулся, а с треском, с размахом — бац‑бац, и всё впустую. Второй, третий — тоже в молоко.

— Это топор, — пояснила Ксюша, перехватывая мой ошарашенный взгляд. Видимо она расценила мое изумление и растерянность по своему. — Берёшь вот так, замахиваешься и бьёшь по чурбану. Всё просто.

Я уставился на топор. С ним явно было что-то не так. «Замахнуться… ударить… И что дальше? Разобью себе ногу? Или голову? А если промахнусь и попаду в сарай? Бабка точно сдерёт кожу…»

— Ты серьёзно думаешь, что я этим… управляюсь? — я попытался взять инструмент поудобнее, но он оказался тяжелее, чем выглядел. Рука дёрнулась, лезвие чиркнуло по бревну и отскочило в сторону.

Ксюша прыснула: — Ой, ну ты мастер! Давай покажу.

Она легко подхватила топор, развернулась, размахнулась — и с глухим стуком вбила лезвие в чурбан. Дерево треснуло, щепки полетели в разные стороны. Девушка вытащила топор, повторила движение — ещё один удар, и полено раскололось надвое.

— Вот так. Попробуй теперь сам.

Я сглотнул. «Магия… некромантия… А тут — дрова. Великий и ужасный Никита Деникин, последний наследник Велариона, колет дрова. Отец бы умер от смеха. Или от ярости».

Собрав волю в кулак, я повторил её движения. Замахнулся — топор едва не вырвался из рук. Удар пришёлся косо, лезвие застряло в дереве. Я потянул — оно не поддавалось.

— Э‑э‑э… — протянул я, пытаясь вытащить орудие.

Ксюша закатила глаза: — Да ты что, как младенец! Вот, держи правильно.

Она подошла вплотную, взяла мои руки в свои и поправила хват. Её ладони были тёплыми, а пальцы — твёрдыми, в мелких мозолях. Я невольно задержал дыхание. «Опять эти холмики… Чёрт, опять!»

— Теперь бей, — скомандовала она.

Я ударил — на этот раз точнее. Полено треснуло, но не раскололось.

— Ещё раз! — подбодрила Ксюша. — Сильнее!

Я размахнулся, вложил в удар всю накопившуюся злость — на бабку, на мир, на себя. Топор со свистом рассек воздух и с хрустом вошёл в дерево. Полено разлетелось на части.

— О! — воскликнула Ксюша. — Получилось!

Я выпрямился, тяжело дыша. «Победа. Над поленом. Величайшая битва в моей жизни».

— Дальше что? — спросил я, глядя на груду брёвен.

— Коли, пока не устанешь. Потом отнесёшь в баню. А я пока воды натаскаю.

Она ушла к колодцу, оставив меня наедине с топором и поленьями. Я снова взялся за работу. Удар, ещё удар. Щепки летят, пот катится по спине. «Вот так и живём. Магия? Сила? Нет, теперь моя стихия — дрова».

Через час руки дрожали, спина горела, а ноги были в царапинах от травы. Но поленница расколотых дров росла.

— Неплохо, — раздался голос сзади.

Я обернулся. Агафья Петровна стояла, скрестив руки, и разглядывала мою работу.

— Для первого раза сойдёт. Но медленно. Очень медленно.

— А можно побыстрее? — огрызнулся я. — Или у вас тут есть заклинание для колки дров?

Бабка хмыкнула: — Заклинание? Есть. «Пот и мозоли». Лучшее средство.

Она подошла ближе, подняла одно из расколотых поленьев, повертела в руках: — Хотя… для болезного — терпимо. Но это только начало.

— Начало чего? — насторожился я.

— Всего. Сегодня баня, завтра — огород. Потом — скотина. Потом — сбор трав. Потом… — она сделала паузу, — может, и до магии дойдёт. Если выживешь.

— Выживу, — процедил я сквозь зубы. — Но зачем мне всё это?

— Затем, что ты теперь — часть этого мира. И если хочешь в нём удержаться, придётся научиться жить по‑новому. Магия — это не только заклинания и сила. Это — умение выживать. Даже когда у тебя ничего нет. Даже когда ты голый и босый. Даже когда вокруг говно.

Я невольно усмехнулся. «Говно. Вот и вся философия».

— Ладно, — сказала бабка. — Отдыхай. Сейчас Ксюша обед доготовит и водой для бани займетесь. А ты пока… — она окинула меня взглядом, — хотя бы штаны надень. А то народ пугать будешь.

Я окинул взглядом свои голые ноги, мешковатую рубаху, верёвку вместо пояса. «Наследник империи. Герой. Некромант»…

— Где штаны? — вырвалось у меня в недоумении.

А они — спокойненько лежали в траве. Видно, в пылу сражения с дровами и не заметил, как ифритовы штаны соскользнули с меня. Я поспешил подобрать их и натянуть обратно, заодно затянув верёвку потуже — так, на всякий случай.

Бабка усмехнулась, неспешно развернулась и поковыляла к дому. Я устало опустился на полено. «Одна проблема решилась», — подумал, провожая её взглядом. Опустил глаза на руки — те пылали, будто в них влились раскалённые потоки. Новая напасть: ладони словно стёрты до костей. Жгло нещадно — от кончиков пальцев до самых запястий.

Когда я попытался умыться, на меня обрушилась целая гамма ощущений. И тут же пришёл ясный вывод: даже срубленные деревья умеют мстить.

Вскоре вернулась Ксюша. Увидев мои руки, она ахнула, метнулась к бабке и притащила какую‑то мазь. Девушка принялась бережно втирать её в кожу — я почти не чувствовал прикосновений.

Пока она намазывала мои ладони я прикрыл глаза и принюхался. От девушки исходил дурманящий аромат. Незнакомый, ни на что не похожий, он сводил с ума. Хотелось вдыхать его бесконечно. Чем дольше она наносила мазь, чем глубже я вдыхал этот запах, тем сильнее нарастало неудобство в штанах. Пришлось срочно думать о коровьих лепёхах — лишь бы прогнать наваждение.

Солнце поднялось высоко. Рыжая скомандовала: «Обед!» Но в дом мы не пошли — устроились под деревом прямо во дворе. Она сбегала за едой: принесла тарелку с пирожками и крынку молока. Слова были незнакомыми, я путался в них, но смысл угадывал.

Белая жидкость — молоко. Оказывается, его даёт тот самый рогатый монстр — корова. Признаться, вкуснее я ничего не пробовал: вкус оказался изумительным. А когда я откусил пирожок с яблоками, то прикусил язык — и дважды щёку. Всё это дополнял безумный аромат Ксюши.

Я сидел, прислонившись к дереву спиной, и впервые в жизни ощущал счастье. Вокруг — дивно прекрасный мир, рядом — вкусная еда и девушка с чарующим запахом. Солнце медленно плыло по небу, изредка скрываясь за белыми облаками. Каждый раз, когда оно пропадало, я невольно сжимался, боясь, что оно уже не вернётся.

Но всему приходит конец. Наш чудесный обед завершился, и Ксюша решительно указала на следующее испытание. Ужасное слово — «колодец». Нужно было таскать воду в тяжёлых ёмкостях — вёдрах. Поначалу это показалось пустяком. Как же я ошибался…

Всё началось с воротка — его надо было крутить. Вниз — легко, вверх — уже нет. С моими нынешними силами ведро весило вдвое, а то и втрое больше меня. Каждый подъём превратился в настоящее испытание.

Когда я отнёс первые два ведра в баню, с меня градом лил пот. Ксюша сообщила: нужно наполнить все ёмкости до краёв. А их там было немало, да и объём внушал уважение. Я не понимал, зачем столько воды — кто сможет её выпить? Но лишних вопросов не задавал — просто продолжал этот изнурительный ритуал.

Рыжая сказала, что пойдёт проведать бабку, отнесёт ей молока с пирожками. Я лишь пожал плечами и вернулся к своему «пыточному» труду. В помощь мне вручили ещё один «инструмент» — коромысло. Попытавшись взвалить его на плечи вместе с вёдрами, я проклял изобретателя этой штуки. Оно давило на каждую косточку, и я отказался от его использования.

Возвращаясь после третьей ходки к колодцу у ограды, я услышал смех, крики и шум.

— Эй, дурная, у вас, смотрю, пополнение? — раздался женский голос.

— Говорят, такой же полудурок, как и ты! Ах‑ха‑ха! — захохотал парень.

— Вы с ним семью создавать будете? Двое убогих! — веселился третий.

Я глянул через ограду и увидел неприглядную картину: Ксюшу окружили четверо парней и одна девушка. Все молодые, примерно её возраста. Они толкали её, дёргали за платье, которое едва держалось на груди. Волосы её растрепались, в глазах стоял испуг.

В своё время я творил куда более страшные вещи — уничтожил три города в ходе эксперимента. Но тогда я не знал тех людей. А эта девчонка… она — моя. Только я могу смотреть на неё. Почему я так решил? Не знаю. Просто решил — и всё. Я наследник, в конце концов! И злой некромант. Да.

Злость, охватившая меня, не шла ни в какое сравнение с тем, что я испытывал раньше. Пробудились нервы, чувства — всё разом. Раньше мои убийства и издевательства были обдуманными, рациональными. Сейчас же я просто ненавидел.

— Ифритово семя! Отвалите от девушки! — выкрикнул я, выглянув из‑за забора.

— Ой, смотрите, принц на белом коне! Ах‑ха‑ха! — залилась смехом девчонка.

— Никита, не надо, — почти плача, проговорила Ксюша. — Они просто шутят, скоро уйдут.

— Куда же мы пойдём? — удивилась та же девчонка. — У вас тут свадебка, поди, намечается.

Пока они болтали, шутили и издевались, я сбросил сапоги — пальцы в них уже были разбиты в кровь. Затем, закинув на плечо коромысло, вышел на дорогу.

— Пошли прочь, мерзкие твари, или видит Сме… — я осёкся, вспомнив наставления бабки и Ксюши, и тут же поправился: — Иерихон, я от вас даже пыли не оставлю.

— Ого, а этот буйный! — радостно воскликнул самый здоровый из парней. — С ним куда веселее будет.

— Вот потеха будет! — пританцовывала на месте противная девчонка. — Мальчики, устройте мне шоу. За лучшее унижение выдам в награду поцелуй.

Их было четверо, меня — один. На их стороне — сила местных тел, на моей — лишь слабость и коромысло. С другой стороны, я учился у лучших мастеров всех возможных стилей боя. Правда, боя с коромыслом в списке не было, но, думаю, это не столь важно. Верно?

Они попытались взять меня в клещи, наступая сразу вчетвером. Мастер Руфин всегда говорил: «Те, кто идут толпой на одного, — дикие трусы. Выруби самого большого, а затем самого громкого — на этом бой закончится». Так он учил меня в десять лет. Тогда его уроки мне не пригодились — я уничтожал всех магией. Теперь проверим.

Для начала я быстро закрыл глаза, нырнув в себя. Но наткнулся на ту же чёрную стену, а снаружи раздался смех:

— Ах‑ха‑ха, смотрите, он прячется, как и она! Ах‑ха‑ха, он никого не видит, значит, и его никто не видит. Действительно парочка что надо.

«А вот и самый болтливый», — я открыл глаза на последних словах. Самый мелкий и щуплый. Цели определились. Проблема была в том, что здоровяк заходил слева, а мелкий — справа. Выбор очевиден: бьём сначала борова.

Я рванул вперёд — стремительнее, чем когда‑либо. Или, наоборот, позорнее? Первый же шаг — и я наступаю на острый камень, спотыкаюсь, едва не падаю. Раздаётся дружный смех. Это мне, в общем‑то, и было нужно. Как говаривал мой папаша: «Нет худа без добра».

До здоровяка оставалось меньше двух метров. Два быстрых шага — и замах коромыслом. Удар вышел неплохой, хоть и не слишком сильный, зато точный. Сказалась практика по рубке дров. Коромысло врезалось прямо в висок — всё как учил мастер. Алая кровь брызнула в стороны, обрызгав двоих парней в центре их строя.

Оставшаяся троица замерла в оцепенении. Ещё бы — не каждый день видишь, как их явный вожак валится наземь ещё до начала драки. Этим замешательством я и воспользовался.

Коромысло тяжким грузом волочилось за мной. Я рванул вперёд — и, кажется, даже не попадал в поле зрения противников. Все взгляды были прикованы к распростёртому на земле парню.

Второй удар я нацелил в шею — старая школа, привычка. В азарте едва не срубил болтуну голову. Тот лишь вскрикнул — и осел, будто из него разом вынули все кости.

В этот миг очнулись двое, стоявшие в центре. Они доказали: учитель порой ошибается.

Ждать не стали — опомнились, бросились синхронно, действовали ловко. Зашли с двух сторон. Ифритово коромысло — длинное, тяжёлое — вовсе не создано для ближнего боя. Я крутанул его над головой, не особо надеясь на успех. Но один из парней подставился — и тяжёлая жердь зацепила его по руке. Он зашипел, выругался, отступил. Однако коромысло потеряло инерцию — и с грохотом выпало из моих уставших рук.

Последний противник оказался крепким орешком. От первого удара я ушёл — как учили. Второй пропустил над головой, а вот ответить уже не успевал. Третий удар — снизу вверх, в челюсть. Я попытался блокировать — и даже довольно ловко, но сыграла злую шутку разница в весе. Меня подбросило вверх на добрых два метра. Падение вышло куда менее грациозным.

При ударе о землю из лёгких выбило весь воздух. Последнее, что я увидел перед тем, как накатила тьма, — ботинок прямо перед носом.

Глаза открылись. Над головой — ифритов деревянный потолок. С трудом поворачиваю голову — лицо Ксюши. Вся в слезах: нос красный, глаза — тоже. В дальнем углу сидит бабка.

— Ты чуть не убил двоих. Почти детей…

— Плевать. Жаль, что не убил. Эти ублюдки не достойны жить. Издевались над Ксюшей. В моём ми…

— Ты не в своём дворце, — перебила Агафья Петровна. — Забудь. Ты сейчас здесь. Убивать просто так нельзя. Калечить — тоже. Если бы меня рядом не было, лежали бы два трупа.

— Плевать. Они — грязь под ногами. Их надо уничтожить.

— Полоумный. Мелкий, которого я с того света вытащила, — сын старосты! — воскликнула бабка так, будто это должно было что‑то значить для меня.

— И что? Пусть его отец хоть владыка всех ифритов. Я не позволю так обращаться с Ксюшей.

— Очень похвально, что ты так относишься к моей внучке. Но староста хотел вызвать стражу из Торжка.

— И в зад к ифриту.

— Безумец! Тебя ищут! Стража начнёт…

— Агафья Петровна, — уже спокойнее проговорил я, — ты сама говорила: меня никто не узнает.

— Ох, и послал же мне упрямца Иерихон… Где же я так нагрешила? — бабка тяжело вздохнула и продолжила уже ровнее: — Не смей калечить людей в деревне. Лучший бой — тот, которого не было.

— Так говорят трусы и трупы! — отрезал я.

— Ты ещё ничего не знаешь… не помнишь об этом мире. Даже если тебя никто не узнает, закон суров. За убийство — пытки и заключение на десять лет. В месте куда худшем, чем ты можешь вообразить.

— Я в этом сильно сомневаюсь… — протянул я скептически.

— Я всё тебе сказала. Ещё одна такая выходка — и я не буду тебя прикрывать и спасать. С тебя и так должок.

Бабка вышла из комнаты. Я уставился на заплаканную Ксюшу. Она всё ещё всхлипывала, протирала нос какой‑то тряпочкой. В этот миг она была безумно красива: огромные глаза казались ещё больше, слипшиеся реснички оставляли влажные следы на бровях, а лицо чуть осунулось, придавая ей более серьёзный вид.

— Чего плачешь? — довольно грубо бросил я. — Они тебя потом обидели?

— Нет! — она снова разрыдалась.

— Да хватит слёзы лить. Тогда чего ревёшь?

— Они так тебя побили… Ты был весь в крови, — она залилась слезами пуще прежнего. — Я боялась, что тебя убьют. А потом бабушка… Бабушка сказала, что ты убил его. У‑у‑у… — девушка завыла. — А потом пришёл староста и кричал, кричал, что сгноит тебя в темнице.

— Стой. Я таки убил того ублюдка?

— Я не знаю. Бабушка сказала, что он мёртв, а потом он ожил. Я не знаю… Я так испугалась.

— Хватит плакать уже. Я половины слов твоих не понимаю. — Я положил руку ей на коленку — и она резко замолчала.

— За меня никто никогда не заступался. Спасибо тебе.

Она резко приблизилась, её лицо оказалось совсем близко. Словно пыталась высосать мою душу и силу через поцелуй — но я не поддавался. Хотя и высасывать‑то было нечего. Ксюша не сдавалась: её язык проник в мой рот.

«Какая гадость», — подумал я, пытаясь оттолкнуть её. Но сил не было — видимо, досталось мне крепко.

Не знаю, сколько это продолжалось, но в какой‑то момент я расслабился. Из чистого любопытства решил ответить — и мой язык коснулся её. В тот же миг по телу прокатилась волна жара, дурманящий аромат Ксюши захватил меня целиком. Неожиданно я ощутил дикое, почти животное удовольствие.

Она резко отстранилась и выдала фразу, от которой у меня брови поползли на лоб:

— Хочешь какадуху покажу?

Глава 8

— Хочешь какадуху покажу? — спросила Ксюша, и в её улыбке скользнуло что‑то опасное.

— Какую какадуху? — я уставился на неё с опаской, ещё не до конца придя в себя.

Рыжая бестия невинно хлопнула ресницами, встала с кровати и потянула подол платья вверх.

Первое мгновение — чистый ужас. Гладь кожи, ни следа… Я смешался. Но, приглядевшись, понял: не так всё просто, как показалось сначала.

В памяти вспыхнули картины: поднятые мною зомби, эксперименты над телами простолюдинов. Да, среди них были и женщины. И выглядели они иначе. Но тогда — при виде тех… как она сказала? «какадух»? — ни кровь не приливала к лицу, ни иные части тела не реагировали.

Странно. Ох, как странно.

Представление длилось считанные секунды. Скрипнула дверь — и платье тут же опустилось.

Ксюша уселась на край кровати, будто ничего и не было. Лицо спокойное, хоть глаза всё ещё красные, влажные от слёз.

— Наворковались? — раздался голос бабки, резкий, с непонятной интонацией. — Чего лежим? Вечереет уже. С вами, бредовыми, всё самой приходится делать. Банька натоплена. Мыться пора. А то гость наш в пыли весь, от ботинок соседей. Да и попахивать начал. Не ровен час — завоняется.

Я хотел возразить — и вдруг принюхался.

И правда. Запах от меня — не из благородных.

«Вот же ифритов мир… Воняю, как последний низший».

Раньше такой проблемы не бывало.

Мыться? Водой?! Расточительство. Но тут‑то воды — хоть залейся. Теперь понятно, зачем её столько.

В это ифритово место я входил с опаской.

Во‑первых, жарко — как в гиене огненной, где ифриты и обитают. Во‑вторых, бабка говорила о ритуале, а в этом филиале ада — ни следа магии.

Бабка и рыжая начали раздеваться, повернувшись ко мне спиной. До этого я видел Ксюшу лишь слегка оголённой спереди. Теперь открылся вид сзади.

Фигура — точь‑в‑точь песочные часы, древний бесполезный артефакт, что стоял на столе у отца. Те же плавные изгибы, ровные, стройные ноги.

А седалище… Не знаю, отчего оно вызвало столь яркие эмоции. Руки сами потянулись к этим округлостям.

Жаль, миг длился недолго. Ксюша ловко повязала белоснежную простыню под мышки — и обернулась.

А я стоял позади неё — словно ифрит безумный: язык чуть не вывалился, руки протянуты, взгляд — пустой.

Ксюша скосила глаза вниз, к моим «колоколам», — и, слегка покраснев, хихикнула. Я проследил за её взглядом — и обнаружил, что шпажка моя вновь ожила.

Любопытно, что на сей раз Ксюша не зажмурилась, не отвернулась. Впрочем, я всё ещё был в штанах.

Тут бабка начала раздеваться — и я поспешно отвернулся. Хотя взгляд‑то успел скользнуть по её сморщенному, мешковатому седалищу. Шпажка тут же обмякла. В полной растерянности я принялся стаскивать с себя одежду.

«Раз все раздеваются… значит, и мне надо?» — пронеслось в голове. — «Что за странный ритуал…»

— Ну что встали? Айда в парилку! — скомандовала старуха.

О, я зря считал то место гиеной огненной. Всё только начиналось.

Когда дверь в «парилку» распахнулась, я попытался отступить. Но Ксюша упёрлась в меня своими округлыми «верхами» — и без лишних церемоний втолкнула в это пекло.

Воздух — густой, влажный, обжигающий. Дышать стало тяжело: я хватал ртом воздух, но толку мало. А мои спутницы будто не замечали жары — спокойно направились к деревянным помостам.

Всё, разумеется, из дерева. Лишь одна конструкция выделялась — горячая, массивная.

Печь.

Я замер в шоке.

Топится дровами.

Да‑да, в неё засовывают те самые поленья, что я рубил. И сжигают. Прямо жертвенник древесный. Жар от каменного постамента — нестерпимый. И ни капли магии.

«Сколько деревьев сегодня принесли в жертву ради этого ритуала…» — сердце сжалось.

Ксюша взобралась на верхнюю полку, сбросила простыню и легла на живот. Бабка устроилась внизу. А я остался у двери — там хоть лёгкое дуновение ветерка напоминало, что я ещё жив.

Ситуация — хуже некуда: наверху — соблазнительные холмы, внизу — отталкивающие складки. Я стою, обливаюсь потом — и не понимаю, в чём смысл этого дикого ритуала. Пот льётся с меня рекой, а толку? Разве не буду потом снова вонять?

«Какая дичь…» — подумал я, с тоской глядя на пылающую печь.

— Никитушка? — окликнула меня Ксюша. — Может, веничком меня попотчуешь?

Я едва держался на ногах. Привалившись к двери, силился понять, что от меня требуют на сей раз. Пытка перешла все границы — казалось, это и впрямь станет моим последним испытанием. В глазах плыло, воздух будто сгустился, не давая дышать. В голове стучала одна мысль: «Паника… опять паника…»

Голоса женщин доносились словно сквозь вату. Кровь шумела в ушах, всё вокруг пульсировало, расплывалось. Меня куда‑то понесли… И тут я познал, что такое настоящая пытка.

— А‑а‑а‑а! — заорал я, пытаясь выпрыгнуть из бочки.

Крепкие руки вновь окунули меня с головой в ледяную воду. Вынырнув, я снова закричал — и тут же был погружён обратно, на этот раз с нажимом на затылок. Паника вспыхнула с новой силой: воздуха не хватало, в груди жгло. Но вот давление исчезло — я оттолкнулся от дна, рванулся вверх, жадно хватая ртом воздух. Лишь успел сделать неполный вдох — и снова оказался на дне.

Вынырнув в очередной раз, я уже не кричал. Паника отступила, хотя тело всё ещё дрожало. Пытка, в сущности, не нова — но, к удивлению, продолжения не последовало. Протерев глаза, я огляделся.

Зрелище — любопытный.

Две обнажённые женщины. Одна — сухонькая, старенькая бабка, до боли похожая на тех зомби, что я поднимал из могил. Другая — молодая, статная, словно пирожок с яблоками: так же лоснилась, почти так же пахла. Нет, даже лучше — её аромат был тоньше, слаще. Капельки воды и пота скользили по груди и животу, приковывая взгляд.

Хорошо, что я стоял в бочке по плечи в холодной воде. Холод обычно усмирял мою «шпажку» — но сейчас, вопреки всему, она не желала сдаваться.

Ксюша сложила руки под высокой грудью, хитро прищурилась, хмыкнула — и, резко развернувшись, направилась обратно в парилку. Я разинул рот от изумления. Её седалище покачивалось в такт шагам, гипнотизируя не хуже любого менталиста. А решимость, с которой она шагнула в пекло, могла бы позавидовать даже моему отцу.

— Слюни‑то подбери хоть! — ехидно процедила Агафья Петровна. — Внучку мою обижать не смей. И портить тоже. Она, конечно, не далёкая, но девочка добрая и умная. Просто наивная не в меру.

— А? Что? Чего? — я так увлёкся созерцанием Ксюши, что пропустил всё, сказанное бабкой.

— Говорю, как плохо станет в парной — беги к бочке да ныряй с головой. Понял?

— Да! — зубы застучали сами собой.

Только теперь я в полной мере осознал, где нахожусь и кто передо мной. Резко отвернулся.

Бабка шагнула в парилку — я последовал за ней, собрав в кулак всё мужество. Пытки мои только начинались.

Дважды я бегал к бочке, спасаясь от нестерпимого жара. Наконец бабка скомандовала: пора отдохнуть.

Мы вышли из парной и уселись за стол. На нём стояли два кувшина: один с молоком, другой с квасом. Квас оказался занятным напитком — терпким, с лёгкой кислинкой. Я припал к кувшину, жадно глотая прохладу, и на миг почувствовал, как напряжение отпускает…

Квас оказался диковинный: во‑первых, пускал пузырьки, щекочущие нос при каждом глотке; во‑вторых — освежал так, что после второй кружки ужасы парилки начали стираться из памяти. Голова прояснилась, и взгляд невольно снова устремился к Ксюше.

Она завернулась в простыню — но та прилипла к телу, обрисовав каждый изгиб. Воображение тут же принялось дорисовывать остальное. Волосы скручены в узел на макушке, лишь редкие прядки прилипли к раскрасневшимся щекам. Она дышала глубоко, размеренно — и от этого у меня перехватывало дух.

После парной её аромат стал ещё насыщеннее — настолько, что затмил даже бабкину «благодать». Хотя, быть может, старуха тоже успела очиститься?

Отдых оказался лишь передышкой — не финалом.

Второй заход превзошёл все ожидания. Меня… били. Не то чтобы больно — но обидно до глубины души. Ксюша, ухмыляясь, охаживала меня дубовым веничком, словно непослушного пса.

При каждом ударе раскалённый влажный воздух обдавал кожу. Дышать? Да я, кажется, вовсе перестал. Меня выносили, как тряпичную куклу — я уже не мог идти. Помнится, даже молил оставить меня в покое, дать спокойно помереть… Но это — неточно.

Очнулся за столом. Передо мной — кружка кваса. Осушил её в один миг.

— Когда ко мне вернётся сила? — спросил я бабку, пытаясь нырнуть в глубины внутреннего мира.

— Неисповедимы пути Иерихона! — отозвалась старая карга. — Ты ещё не прошёл все испытания.

Я подскочил: значит, это ещё не конец?!

«Смерть‑матушка, за какие грехи мне такие муки?!»

Допил пятую кружку — и вновь меня поволокли в парилку. Думал, готов ко всему. Как же я ошибался…

На этот раз воздух был сухой, дышать — почти сносно. Мы уселись на нижней полке, молчали. Через пару минут, когда пот вновь покрыл всё тело, бабка произнесла одно слово:

— Пора.

В голове вспыхнула мысль: «Пора бежать отсюда ко всем ифритам!» Но не успел я шевельнуться — Ксюша вскочила, сжимая в руках простыню. Желание куда‑либо двигаться тут же испарилось: прямо перед носом закачались те самые «холмики», что не давали мне покоя.

Но это был отвлекающий манёвр.

Рыжая бестия взметнула простыню над головой. Первый оборот — и я замер, заворожённый: как грациозно поворачивались её груди, как изгибалось тело… Второй оборот. Третий. И дальше — всё быстрее, быстрее…

Тут я познал истинную пытку — куда там отцовским мучениям! Щенок он по сравнению с этим миром…

Я и представить не мог, что такое возможно.

Из тела — в десятках, если не в сотнях мест — брызнули струи, словно из крохотных фонтанчиков. И не только из меня: Ксюша и бабка тоже истекали влагой потоками. Зрелище — до жути странное.

Уши, и прежде пылающие, теперь будто сворачивались в трубочки — я буквально ощущал это. Волосы на голове затрещали, казалось, плавились. Глаза я зажмурил: засыпать в них битое стекло теперь казалось благом. По спине прокатилась волна колючих иголок, следом — новый вал жара.

Ногти на руках и ногах сводило, ныли, будто норовили отвалиться. Я снова забыл, как дышать. А рыжая всё крутила простыню, не сбавляя темпа.

На последних крохах сознания я отпихнул от себя эти предательские «холмы» — и рванул из парной. С разбега нырнул в бочку, головой вниз.

«Вот это обвели вокруг пальца… Меня! Грудями заманили так, что я чуть душу Смерти не отдал. С этими голыми грудями и седалищами надо быть аккуратнее. Они могут жизни стоить», — размышлял я, погружённый в прохладную толщу воды.

Когда выбрался, бабка с Ксюшей уже обливались прохладной водой в отдельном закутке. На миг я замер, заворожённый тем, как капли скатываются по плавным изгибам Ксюшиного тела. Но тут же опомнился, резко отвернулся и принялся одеваться.

Вскоре и они накинули одежду. Втроём мы вышли на улицу.

— А‑а‑а‑а! — вырвалось у меня не своим голосом. Я рухнул на колени. — Спасайтесь, Ксюша! Беги в дом! Запирай все окна и щели! Скорее!!!

— Бабушка, он, похоже, перегрелся! — всплеснула руками рыжая.

— Очнись, окаянный! — рявкнула бабка хрипло. — Что опять не так?!

— Солнце! Оно падает! Так было… у меня… там! Оно больше никогда не выйдет! — я кричал на всю улицу, указывая на небо. — Смотрите! Оно темнеет! Это конец! Я принёс конец этой планете! Не хочу! Не хочу ритуал по возврату силы такой ценой! Бабка! Верни всё обратно!!! Заводи свою ифритову печь! Дрова! Дрова! — я заметался, в панике озираясь по сторонам. — Сейчас наколю дров!

— Не помогут дрова, Никитушка, — бабка улыбалась как‑то странно, глядя на алый круг, клонящийся к горизонту.

И тогда я понял: всё. Конец.

— Это закат, Никитушка. Его ничем не остановить, — тихо произнесла она и, шаркая, направилась к дому.

Впервые после детства слёзы навернулись на глаза. Огромные, с ноготь размером, они скапливались в уголках, грозя хлынуть потоком. Я стоял на коленях и рыдал, прощаясь с этим миром.

Пускай здесь есть туалет и ифритова баня… Но в остальном мир — прекрасен. Да, тут встречаются вонючая бабка и мерзкие людишки, но сам мир ни в чём не виноват. А я… лишь вестник смерти.

— Глупенький, — тихо подошла Ксюша, нежно положила руки мне на плечи. — Это же закат. И он великолепен.

— Что? — выдавил я, захлёбываясь слезами.

— Закат, — спокойно повторила она, присаживаясь позади и кладя голову на моё плечо. — Солнце опускается за западный горизонт, чтобы утром вновь взойти на востоке. Так бывает каждый день.

— Не понимаю! — мотнул я головой, невольно улавливая ошеломляющий аромат Ксюши.

— Планета вращается вокруг Солнца и вокруг своей оси, — говорила она медленно, размеренно, и голос её завораживал. — Потому сменяются времена года, день и ночь. Самые прекрасные мгновения — на закате и восходе.

Небо окрашивается в причудливые тона. Солнце играет с облаками и листвой, посылая последние лучи тепла — или первые с утра. — Она помолчала, затем добавила: — Но мне больше нравится ночь.

Ночью тише, меньше людей, меньше суеты. А главное — звёзды. Они сияют так ярко! Из них можно складывать рисунки, а некоторые уже сложились в созвездия. Говорят, на иных звёздах живут люди или иные существа. И они, быть может, смотрят на нас — так же, как мы на них.

— Правда? — прошептал я, не веря, но отчаянно желая поверить.

— Не знаю… Так говорят.

— Покажешь мне? — с надеждой обернулся я к ней.

— Кого? Какадуху? — лукаво улыбнулась Ксюша.

— Хм… нет. Звёзды!

— Пфф… — Ксюша слегка надулась. — Неужели я совсем не красивая? — в её голосе зазвучала обида, будто она вот‑вот расплачется.

— Красивая. Особенно груди и седалище, — ответил я совершенно серьёзно, без тени лукавства.

— Ах‑ха‑ха! — рассмеялась Ксюша, поднимаясь. — Это не так называется! Ах‑ха‑ха. Сиськи, — она указала на грудь. — А это, — ткнула себя в седалище, — жопа. А это… — Ксюша медленно потянула подол платья, оглядываясь по сторонам…

— Какадуха, — остановил я жестом девушку, настороженно оглядываясь по сторонам. — Я уже понял. Не надо показывать.

— Я… я всё-таки тебе не нравлюсь, да? — в голосе Ксюши задрожали слёзы, на глазах выступили блестящие капельки. — Ты считаешь меня, как те ребята? Глупой дурочкой?

— Нет, что ты! — я резко подскочил, обнял её. — Просто Агафья Петровна говорила: на людях нельзя срам показывать. А вдруг кто‑то увидит… и тогда…

— Хммм… — Ксюша приблизилась, коротко поцеловала в губы — на сей раз без языка. — Значит, ревнуешь? Пойдём в дом. Темнеет уже.

Я не совсем понимал, зачем идти в дом, когда впереди — ночь и звёзды. Но всё же поплёлся за этой несносной оторвой.

Бабка, видимо, отправилась к себе. Мы же зашли в её «лечебницу». Сил не осталось вовсе: сказались и резкие перепады температур, и ворох впечатлений. Я подошёл к кровати, с облегчением опустился на мягкую поверхность.

Усталость накатила волной — я вдруг осознал, что безумно хочу спать. За эти дни я отвык удивляться собственным ощущениям, желаниям, чувствам. Скинул рубаху — и обомлел.

Ну, во‑первых, моё тело вроде увеличилось. А во‑вторых… Я уставился в небольшое зеркальце, висевшее напротив на стене.

Хм… Кожа розовая, гладкая. Глаза серьёзные, подбородок слегка заострён. На вид уже не двенадцать лет, а все пятнадцать — если судить по человеческим меркам. А если по меркам магов моего мира, да с учётом императорской крови, то так я выглядел лет в десять.

Но теперь‑то тело не моё… Хотя… Я вгляделся в отражение — а похож. Не знаю, как выглядел Никита, но сейчас черты лица отдалённо напоминают мои родные. Очень любопытно.

«Сколько же тебе лет, Никита? — мысленно пробормотал я. — Ладно, позже узнаем».

Так, а что с телом? Я осмотрел себя более придирчиво. Уже не скелет, обтянутый кожей: даже какие‑то мышцы проглядывались. В плечах, кажется, пошире стал. И главное — на теле не осталось ни следа от побоев. Ни шрамов, ни синяков.

«Вот это банька! — пронеслось в голове. — Магии — ни капли, а раны зажили полностью».

Поднял глаза — и обомлел снова.

Ксюша стояла, скрестив ноги и покусывая нижнюю губу. В её улыбке теперь не было и тени прежней ветрености — одна лишь хищная уверенность. Передо мной была уже не легкомысленная девчонка, а настоящая охотница, видевшая во мне добычу.

Внутри всё сжалось, я невольно напрягся. Она двинулась ко мне — медленно, плавно покачивая бёдрами. Подойдя вплотную, резко наклонилась и впилась в губы: одной рукой сжала челюсть, другой вцепилась в волосы, не давая отстраниться.

Ощущения смешались: боль переплеталась с наслаждением, по телу разбежались мурашки, а в животе запорхали бабочки. В нос ударил пьянящий аромат её кожи. Руки сами потянулись к ней. Она опустилась ко мне на колени… а дальше…

Интерлюдия

Государство Российское. Особняк Бестужевых. Глубокая ночь.

Стук в дверь — резкий, настойчивый.

Аркадий дёрнулся, едва не рявкнул спросонья: «Кто там?!», но осекся. В такой час просто так не стучат. Либо пожар, либо… что‑то важное.

— Кто? — спросил уже тише, садясь на постели.

— Фома, ваша светлость. Письмо. Из сыскного, — раздался за дверью приглушённый голос десятника.

Княжич скрипнул зубами, накинул халат и распахнул дверь. На пороге стоял Фома — верный пёс Бестужева‑старшего, коренастый, с цепким взглядом. Опытный воин, приставленный отцом к сыну не столько для охраны, сколько для надзора.

— Ваше сиятельство, письмо, — Фома протянул синий конверт со сломанным сургучом.

На лицевой стороне, выведено чётким почерком:

«В управу порядка. В сыскной отдел. Начальнику сыска — Анатолию Юрошкину от старосты села Кочерово Антона Лапина. СРОЧНО».

Аркадий вопросительно вскинул бровь: — Что, прямо так и доставили?

— Так точно, ваше сиятельство. В таком виде, — Фома не дрогнул, не отвел взгляда.

Княжич кивнул, взял конверт, разорвал край. Развернул лист, пробежал глазами неровные строки:

«В нашем селе у лекарки Агафьи поселился пришлый. Неизвестный. Кажись, слабоумный. Ведёт себя дерзко, агрессивный. Сынишку моего побил, супостат эдакий. Может, это тот самый, кого вы ищете? Приезжайте, поглядите…»

Аркадий хмыкнул.

«Агрессивный»… Это на Деникиных похоже.

«Слабоумный»… Если пацан и впрямь повредился рассудком — дело худо. Отец не простит очередного промаха.

Он медленно сложил лист, бросил его на столик у кровати.

— Поутру в Кочарово едем. А пока — свободен.

Фома коротко поклонился, развернулся и вышел.

Аркадий закрыл дверь, вернулся к постели. Упал на подушки, но сна уже не было. В темноте, под мерный стук сердца, в голове крутилась одна мысль:

«Если это он… Если жив…»

Государство Российское. Тверская губерния. Село Кочерово. Утро.

Глаза открылись.

Деревянный потолок над головой уже не раздражал — напротив, всё тело пронизывали блаженная лёгкость и безудержное блаженство. И главным итогом этой ночи стало вовсе не знакомство с Ксюшиным телом и не поцелуи до потери памяти.

Случилось чудо.

Стена моего внутреннего мира дрогнула — и в ней прорезалась дверь. Крохотная, едва заметная, но она была. Я рискнул заглянуть за порог — и тут же отпрянул. Потому что целовать Ксюшу оказалось куда увлекательнее, чем изучать неведомые дали.

Потом она говорила — а я слушал, жадно впитывая новые знания: о мире, в который попал, о тайнах женского тела. Так что исследование себя и своего внутреннего пространства пришлось отложить до утра.

И вот утро наступило.

Рядом тихо сопит Ксюша — от неё исходит тёплый, приятный запах. Сверху — всё тот же деревянный потолок. Из кухни доносится ворчание бабки.

А я?

А я погружаюсь вглубь себя.

Бабка не обманула: ритуал сработал.

Пора возвращать силу.

Глава 9

Российская империя. Столица. Кабинет главы рода Бестужевых

Время подбиралось к четырём утра, а князь Александр Сергеевич Бестужев всё ещё сидел за столом, погружённый в бумаги. Тишину разорвал шум — в кабинет ворвался Стёпка. Для дворни он был Степаном Семёновичем, но для князя — лишь Стёпкой, самым доверенным из слуг.

— Ваша светлость! — выдохнул тот, шумно дыша и выпучив глаза. — Срочно! Вас вызывают во дворец к государю!

Князь скривился. В голове пронеслось: «Что этому старикашке опять взбрело в пустую башку? Сидел бы, доживал свой век, никчёмная тварь. Развалил страну, продался западникам и китайцам. Если бы я вовремя не вмешался, от империи и следа бы не осталось».

— Спасибо, Стёпка. А чего бежал‑то так? Что‑то ещё случилось?

— Князь, вся столица на ушах! Сыскники носятся по городу, словно ошпаренные. Тайная канцелярия — будто рой взбудораженных мух: бегают, будят дворян, собирают общий совет в Кремле. Подняли генералов, армии. Почтовые голуби, артефакты дальней связи — всё задействовано! Вам необходимо немедленно прибыть во дворец.

Князь нахмурился. «А вот это уже совсем нехорошо. Неужели старый идиот затеял новую войну? Но как? В Сыске — все свои. Тайники… разве что они сами по себе. Но вреда стране не желают. Надо отправляться».

Московский Кремль. Главная зала.

Зал ломился от людей. Собрались все — от глав древнейших родов до владельцев зажиточных, но безродных семей. Здесь были и опальные дворяне, и те, кто лишился титула за прегрешения. Перепуганные, растерянные, они переговаривались, и гул голосов напоминал рой растревоженных пчёл.

На трибуну вышел советник государя. Зал притих.

Лаврентий Павлович — старик ещё более немощный и отталкивающий, чем сам государь. Именно из‑за него, по мнению многих, империя медленно разваливалась. Сгорбленный, с крючковатым носом, он прокашлялся и начал:

— Господа… — взгляд его скользнул по нескольким встревоженным женским лицам, — и дамы, — нехотя процедил он, — прошу тишины. Спешу вам сообщить…

— Уйди, Лавруша! — в зал ворвался сам государь.

Глаза Бестужева округлились — как и у всех присутствующих. По залу прокатились шёпоты, удивлённые возгласы. Государя давно не видели: ходили слухи, что он уже почил.

Но вот он — Иоанн «Дряхлый», как прозвали его в народе. В боевых доспехах, увешанный артефактами, с мечом на поясе.

— Дальше я сам! Слушайте все — и передайте другим! — без предисловий начал он. — На нас напали!

Зал снова загудел: — Война? С кем? Кто напал? Какой кошмар!..

— Война не с соседями! — рявкнул государь, усилив голос артефактом. — На нас напали монстры! Да‑да, дамы и господа, вы не ослышались! Это вопиющее событие поразило не только наше государство — весь мир! Мир в опасности! Мы все в опасности! Каждый! — он брызгал слюной, тыча пальцем в толпу. — Каждый из вас должен встать на защиту нашей земли‑матушки!

— Монстры? Откуда? Какие монстры?! — вновь заволновался народ.

— О, вспомнил о землице родной, ирод! — прогудел кто‑то из зала. Но кто — не разобрать. Государь, кажется, и не заметил.

— Война с тварями, неведомо откуда взявшимися! — продолжал он, не снижая накала. — Мы получили донесения со всех уголков планеты! Повсюду открылись порталы — странные, непонятные. Из них выходят эти существа. Деталей пока мало. Известно одно: почти все монстры агрессивны. На контакт не идут. И они сильны. Обычные люди обречены.

Порталов множество — они рассеяны по городам и сёлам, по лесам и полям. И, Иерихон знает где ещё!

Приказываю: всем родам — от мала до велика, имеющим средний магический дар и выше, находящимся на ступенях от четвёртой и выше — организовать оборону каждого города в государстве. При защите сёл своих владений от государства будет выделена денежная помощь, а также освобождение от уплаты налогов.

Наша главная задача — защитить людей, живущих вдали от столицы. Думаю, никому не надо объяснять, что будет, если все крестьяне погибнут?

Всю доступную информацию можете получить в канцелярии. Там же вы должны отметить, куда отправляете своих отпрысков. Отметить, куда направляетесь сами. Указать, сколько людей у вас есть. Сообщить, сколько можете взять на службу из королевской армии и ополчения.

Основные силы армии останутся в столице. Будем ожидать открытия крупного портала. Об одном таком известно: он открылся в Китае. Столицы Китая больше нет. Жертвы исчисляются миллионами. Твари, вышедшие оттуда, не поддаются описанию — и верить в их существование не хочется.

И помните: ваши жизни — в ваших руках! Если вы не защитите свою землю, за вас этого никто не сделает! Более никого не задерживаю. Поспешите!

***

Князь Бестужев подошёл к канцелярии одним из первых. Растерянность на его лице была не меньше, чем у остальных.

«Государь сам вышел к людям… Мировая война с монстрами из порталов… Столицы Китая нет… Срочно мобилизовать все ресурсы…»

Он покрутил перстень на пальце и прошептал: — Сын, сынок, ты меня слышишь?..

Проклятая связь не работала уже пару часов.

В канцелярии выяснилось: в самом Торжке порталов пока не обнаружено. Но в окрестных деревнях уже известны два. И кто знает, сколько их ещё…

Артефакты связи сбоили. Князь опросил знакомых — у всех одна картина. Значит, глухие деревни остались на посыльных и птицах.

«Надо срочно отправлять отряд к сыну! — думал Бестужев. — Главное, чтобы он успел узнать о порталах. В горячке может полезть на рожон…»

Государство Российское. Тверская губерния. Село Кочерово, близ Торжка. Раннее утро.

Солнце только-только поднялось над кромкой леса, а Аркадий Бестужев младший уже сидел в седле — прямой, щегольской, в расшитом камзоле, с перстнем артефактом на правой руке. Он крутил его и постоянно что-то шептал. И после каждой попытки, его лицо становилось все более суровым. Десяток бойцов в одинаковых мундирах замер позади: молчаливая, внушительная тень.

Отец дал чёткое распоряжение: найти Никиту Деникина. Живым или мёртвым. Но лучше живым. Аркадий скривил губы — опять эта скучная погоня за мальчишкой. Но приказ есть приказ.

Колеи от тележных колес, мычание коров, запах навоза и печёного хлеба — село встретило Аркадия Бестужева будничной суетой. Староста выскочил навстречу ещё до того, как отряд миновал околицу.

— Ваше высокоблагородие! Благодарствую, что прибыли! — он кланялся, семенил рядом с конём, заглядывал в глаза с подобострастной улыбкой. — Я тут сразу, как только… как только этот пришлый объявился…

Аркадий не слушал. Окинул взглядом серые избы, покосившийся колодец, стайку ребятишек у плетня.

— Веди к лекарке, — бросил коротко.

Староста засуетился, забежал вперёд, указывая путь:

— Сюда, сюда, ваше благородие! Дом её на другом конце деревни, у старого дуба…

***

Всё оказалось не так радужно, как Ксюшины прелести. Проход во внутренний мир имелся — а вот самого мира за ним не обнаружилось. Странное дело: я отчётливо помнил, как тут всё выглядело прежде. Гигантский дуб — тогда я ещё не знал, что это именно дуб. Бродящие вокруг зомби и скелеты. Солнце, плывущее по сизому небу.

Теперь же — лишь пустыня. Раскрашенная тошнотворными жёлто‑зелёными красками. Цвета Смерти. И сама Смерть здесь чувствовалась каждой клеточкой. Раньше ощущались примеси других стихий — теперь ничего. На месте могучего древа — гниющие коренья. Крошились и рассыпались в прах от малейшего прикосновения.

Я прикрыл глаза, вслушался. Тишина… Нет, где‑то на грани слышимости — шёпот. Только направление не уловить. Открыл глаза, медленно повернулся вокруг себя. Куда ни глянь — одна и та же картина.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — крикнул я в пустоту. Ответа не последовало. — Ну и Ифрит с тобой. Оставайся в своём пустынном поле. У меня, знаешь ли, Ксюша есть.

С досады сплюнул — и открыл глаза уже в реальном мире. Но и тут на душе стало противно, тоскливо. Ксюша, словно почувствовав мысли, заворочалась во сне, прижалась, обняла крепко.

«А чего я, собственно, переживаю из‑за этой силы? Зачем она мне? Проучить местных дурачков? Так вроде и без неё получилось. Ещё неделька под бабкиным надзором — всю округу разнесу. Что мне даст эта сила? Что дала раньше?

Ненависть отца? Смерть матери? Изгнание? Гонения? Страх в глазах людей? Ладно, страх — это приятно. Вечная жизнь? А зачем она в умирающем мире?

Мне выпал шанс начать заново. За один день с Ксюшей я испытал столько чувств, сколько не пережил за все триста девять лет. Зачем мне сила? Чтобы потерять Ксюшу? Рыжая бестия ясно дала понять: с некромантом ей не по пути. А я устал от бесконечных войн и умирающей планеты.

Маги в этом мире живут сто лет? Если эти сто лет будут хотя бы наполовину так же прекрасны, как вчерашний день и эта ночь, — я согласен. Согласен прожить их простым человеком.

— Да будет так. Я — Зардан Кроу, отныне Никита без рода и племени. Отказываюсь от силы. Обещаю тебе, Ксюша, как бывший наследник престола: буду с тобой всегда и везде. Ты не слышишь, но себя не обманешь. Никогда не оставлю. Найду, где бы ты ни была.

Едва я договорил, крохотная зелёная искорка вырвалась из моей груди и впиталась в Ксюшу. Я лишь рот раскрыл от изумления. Не думая о словах и последствиях, я дал императорскую клятву верности — ту, что в моём мире император приносит избраннице дважды: до восшествия на престол — для создания потомства, и после — взобравшись на трон.

Что это значит? Законы моего мира действуют здесь? Сила, хоть и молчит, всё ещё во мне — но закрепила слово, скрепила союз? Как такое возможно?

Мысли оборвал яростный стук в дверь и вопль бабки:

— Хватит морды плющить да подушки душить! Солнце встало! Подъём, лодыри! Живо картошку чистить!

Ксюша вздрогнула, распахнула глаза, увидела меня — и юркнула под одеяло с головой. Тут же выглянула: лицо — пунцовое, взгляд — как у затравленного зверька. В нём и испуг, и неверие. Я потянулся к ней, хотел провести по щеке, но она отдёрнула мою руку.

— Ты чего, Ксюша?

— Святой Иерихон… — прошептала она. — Что же я натворила?

— Да что с тобой? — я сел на кровати. — Ведёшь себя странно.

Она скосила огромные глаза на мои штаны в районе «колоколов», щёки вспыхнули ещё ярче.

— Мы что… того? — пролепетала едва слышно.

— Какого «того»? Ничего не понимаю. Говори яснее! — начал сердиться я.

— Что, тихо говорю?! — дверь затрещала под ударами бабки. — Живо к столу! Картошку чистить!

— Бабушка! — откликнулась Ксюша дрожащим голосом. — Какая картошка на завтрак? Давай молочка с хлебушком…

— Ты что, дурёха, последние мозги в постели оставила? Сказала картошку чистить — значит, надо картошку чистить! У вас минута. Время пошло!

Голос бабки не допускал возражений. Ксюша выскочила из‑под одеяла как ошпаренная. Осмотрела себя диким взглядом, расправила измятое платье, плюнула на ладони, растёрла, пригладила волосы. Быстро глянула в зеркальце на стене, чему‑то кивнула и, бросив на меня странный взгляд, распахнула дверь и метнулась на кухню.

— А тебе, юродивый, особое приглашение нужно? — бабка стояла, уперев руки в боки. — Попортил девку — думаешь, теперь всё можно? Как бы не так. Ты теперь простой человек, а не маг.

Последние слова она произнесла почти беззвучно, но я их почувствовал. «Колокола» и сердце сжались — и тут же расслабились. Я сам выбрал этот путь. Что ж…

— Никого я не портил, Агафья Петровна. Ксюша цела и здорова. Не причинил ей вреда. Мы просто разговаривали.

— Разговаривали, значит… — старуха окинула меня долгим, изучающим взглядом. — И вправду не испортил. — всплеснула руками. — Ох, дурень… — покачала головой, будто с разочарованием. — Ладно! Хватит бока отлёживать! На кухню — картошку чистить!

Я ничего не понял, вылез из‑под одеяла и побрёл на кухню — в довольно приподнятом настроении. Там обнаружилась всё такая же красная Ксюша: в одной руке — короткий нож, в другой — странный круглый предмет.

В чугунке на столе уже лежало несколько белых «штуковин». Я почесал затылок, присмотрелся: Ксюша срезала чёрный верхний слой с какого‑то плода. Учитывая недавний разговор о картошке… Вывод напрашивался сам собой.

На столе лежал ещё один нож. Я сел напротив девушки. Она бросила на меня косой взгляд — я игриво подмигнул. Девчонка округлила глаза, покраснела ещё сильнее — казалось, куда уж больше.

Агафья Петровна окинула нас пристальным взглядом, кивнула своим мыслям и вышла на улицу. А я приступил к постижению людских тягот.

Оказалось, чистка картошки — занятие не из лёгких и даже опасное. Сперва картофелина выскользнула из рук и заскакала по столу. Потом — прямиком в лоб. Через пару минут я был весь в земле.

Плюс был один: Ксюшу моя неуклюжесть явно забавляла — она начала улыбаться, и лицо постепенно приобрело нормальный цвет. Следующий момент единения случился, когда нож соскочил с картофелины и вонзился в палец.

Я тихо ойкнул, уставился на алую каплю, выступившую на коже. Удивительно: за два дня из меня вытекло больше крови, чем за последние сто лет. Ксюша побледнела, подскочила, бросилась ко мне.

— Больно? — она принесла чистой воды и принялась промывать рану, аккуратно промакивая кожу чистой тряпкой.

— На мне всё как на ифрите заживает. Не переживай! — я чмокнул её в щёку и с удовольствием отметил, как она снова заливается румянцем.

— Не отвлекай, — нарочито строго пробормотала Ксюша.

Промыв палец, она перевязала его маленьким лоскутком ткани, и мы вернулись к своему занятию. На пороге дома зазвучали чужие голоса, но я не стал вслушиваться — был слишком поглощён процессом и даже от усердия высунул язык.

Агафья стояла на пороге — прямая, неприступная. Тёмное платье, седые пряди, выбившиеся из‑под платка. Глаза — холодные, колючие.

— Чего надобно? — голос её звучал ровно, без тени почтения.

Староста, прячась за забором, втянул голову в плечи.

— Я — княжич Аркадий Бестужев. По приказу его сиятельства Александра Бестужева проверяю сведения о неизвестном лице, пребывающем в вашем доме, — произнёс молодой щёголь, не слезая с коня. — Покажи мне его, лекарка.

Агафья молчала. Ветер шевелил её платок, трепал полы платья. Медленно повернулась и шагнула внутрь дома.

Аркадий спешился, брезгливо оглядел ветхое крыльцо и вошёл следом.

В хате пахло травами, дымом и чем‑то кислым. За столом, согнувшись над разделочной доской, сидел подросток — тощий, бледный, с тёмными кругами под глазами. Чистил картошку.

Заметив вошедших, он медленно поднялся. Движения скованные, взгляд — насторожённый, но без страха.

Аркадий шагнул ближе, всматриваясь. Лицо худое, измождённое, волосы спутаны, одежда — рванье. Ни следа благородной крови, ни тени баронского величия.

«Не он», — мелькнуло в голове.

Напряжённая пауза. Аркадий решил заглянуть глубже — проверить наличие дара. Напряг все силы и умения… Но нет. Парень оказался обычной пустышкой. Совершенно лишён дара — сельский дурачок. Весь в грязи, с порезанным пальцем. Княжич разочарованно сплюнул на пол, развернулся и вышел.

— Ну что, ваша светлость? — староста бросился следом, заглядывая в глаза. — Как думаете, он? Тот самый? А награда… вы же обещали…

Аркадий резко обернулся. Один взмах руки — и староста полетел в пыль.

— Награда? Наградить? — его голос сочился презрением.

— Не‑е, не нужно, ваша светлость, — проблеял перепуганный насмерть староста.

— Если ещё раз услышу твой голос или увижу тебя — пожалеешь, что на свет родился.

Княжич вскочил на коня, кивнул бойцам — и уже собирался двинуться прочь от дома лекарки, как…

Агафья стояла на крыльце, наблюдая. Староста кряхтел, поднимался с земли, отряхивался, бормотал что‑то под нос. Потом поднял глаза на бабку — и замер. Её взгляд был холоден, как лезвие.

Он понял: влип. По полной. И уже мысленно ругал себя последними словами за то, что решил сыграть на чужой беде.

От дальнейших слов и действий всех остановил отчаянный крик. Шум доносился с другого конца деревни, со стороны дома старосты. Крики становились громче. Все замерли, вслушиваясь. Даже лошади перестали шевелиться — лишь настороженно прядали ушами.

— Ра‑агрх… — раздался утробный рык и удар чудовищной силы, после которого наступила полная тишина. А потом…

— А‑а‑а‑а… — донёсся отчётливый вопль. — Помогите! Монстры! А‑а‑а‑а!

— Что у вас тут творится? Отвечай, чёртов лицемер! — рявкнул Бестужев‑младший, обращаясь к старосте.

— Я… Я… Я не знаю. Там мой дом… Что происходит? Агафья? — староста с надеждой посмотрел на целительницу.

— Я чувствую силу дара. Но она неправильная. Исковерканная, — медленно проговорила Агафья.

— Чужая! — хором произнесли Бестужев и Агафья, переглянулись.

— Всем за мной! — гаркнул княжич и стегнул коня.

— Бабушка! — на улицу выскочила Ксюша. — Что происходит? Кто эти люди? Что за крик был? Куда они так спешат? — затараторила рыжая.

— Боюсь, ответ может знать только твой суженый!

Бабка посмотрела на меня — и меня пробили мурашки. Так смотрел на меня лишь… Этот взгляд. Это выражение лица. Эта мимика. Эти глаза и морщинки.

Это был взгляд моего отца. Именно так он посмотрел, когда меня коснулась смерть…

Глава 10

Раздумывать было некогда.

— Ксюша, оставайся в доме и жди меня, — бросил я, впиваясь в её сладкие, пышные губы. Ох, как полюбились мне эти поцелуи!

Мимолётно вдохнул дурманящий аромат её волос, взглянул в глаза. В них уже собрались слёзы, но в глубине я разглядел сталь. Щеки не покраснели — это меня искренне удивило. Непостижимая девушка: переменчива, как ветер, никогда не угадаешь, как отреагирует.

Она хотела что‑то сказать, но я уже выбегал за калитку. Сделав пару шагов, замер: «Чем, собственно, сражаться? Воин ифритов!»

Со всего размаха хлопнул себя ладонью по лицу, развернулся на девяносто градусов. Ворвался во двор к бабке, выхватил топор, торчавший в колоде. Учитель Фраулк не зря твердил: если есть возможность пользоваться тем, что умеешь, — пользуйся.

А топором я за вчерашний день намахался вдоволь.

Бегу по селу босиком, штанишки на ходу придерживаю — верёвочка ослабла, сползают. Подвязать на бегу не получается: рук не хватает. Рукава на рубашке распустились, и теперь я похож на тех странных покойников на палках, что торчат почти в каждом огороде. Надо будет потом у Ксюши спросить, за что в деревне так наказывают — сажают на кол и оставляют.

Но это неважно. Бегу: волосы назад, рукава назад. Ноги в штанинах заплетаются, силы на исходе — их, кажется, и не было. Я худой, не завтракал, в животе бурлит. «Абы не опозориться!» — прострелила мысль, когда из моего седалища вырвался звук умирающей коровы.

«Смерть‑матушка, убереги от позора!» — шепчу, уже запыхавшись. Шум, крики, лязг стали слышны отчётливо. Решаю перейти на шаг, чтобы отдышаться. Через пару сотен шагов сворачиваю на перекрёстке налево — и замираю.

В детстве бабушка была моим лучшим другом, пыталась заменить родителей. Проводила со мной всё свободное время — в лучшем случае час. Но успела поведать легенды, мифы и истории. И вот теперь я вижу ужас во плоти.

Десятки серо‑зелёных человечков сражаются с десятком воинов и дюжиной селян. Двое из тех, кто пришёл с высокомерным пареньком, лежат мёртвыми. Как и десяток селян — среди них женщины и ребёнок не старше семи лет.

Бабушка рассказывала, что прежде на нашей планете жили гоблины и тролли, орки, эльфы, мантикоры и гарпии, легендарные василиски и вурдалаки. В небесах парили драконы, пегасы и грифоны.

Сейчас я вижу именно гоблинов — такими их описывала бабушка. Чуть ниже человека, крайне худые, с огромными головами. Широкие, длинные, заострённые уши, узловатые пальцы. Сгорбленные, с пастями, полными острых зубов.

Бабушка говорила: гоблины разумны, при желании и особых обстоятельствах с ними можно договориться. Но чаще они дикие, безумные и свирепые.

Большинство сражающихся с людьми держат в руках щиты и короткие копья. Действуют синхронно, стоят в ряд, не подпускают людей близко, но и в атаку не идут.

Сзади строя — гоблин‑одиночка. Он разительно отличается от сородичей: чуть выше, ещё худее. Стоит прямо, не скалится, как остальные. Все голые, выставляют на показ свои «корешки», а этот — с тряпкой на поясе и чем‑то вроде плаща на плечах. В руках — палка, судя по всему, посох.

«Маг, дери его ифрит», — шепчу. В тот же миг тварь выстреливает из посоха огненным шаром. Тот летит прямо в голову паренька, который утром плюнул на пол в кухне. Но шар не долетает: паренёк поднимает руку, она светится голубым светом, и шар растворяется. Начинается магическая дуэль.

Рассматривать это безобразие дальше не стал — пробираюсь к уродцам во фланг. Перелезаю через низкий забор, на корточках двигаюсь вдоль него.

— За мелкого вы мне, твари зелёные, ответите! Ифриты вонючие…

Появляюсь тихо, незаметно. Гоблины увлечены сражением спереди и не замечают меня позади своих рядов.

Первый удар наношу, как учила Ксюша: быстро, резко, со всей силы — прямо в темечко. Голова взрывается красными ошмётками, разлетается вокруг. Селянин, сражавшийся с этим гоблином при помощи палки с четырьмя штырями на конце, показывает мне большой палец. Жеста не понимаю, наношу следующий удар.

Только после третьего упокоенного мною зелёного эти идиоты начинают что‑то соображать. Я вместе с селянами развиваю успех, постепенно беру зелёных в кольцо. «Плюющий в чужих домах» приканчивает мага и повторяет мой успех — правда, куда быстрее.

Когда на моём счету шесть зелёных и тяжёлая отдышка, всё заканчивается. Устал, вспотел, но, по старой привычке, без церемоний сажусь прямо на тело последнего врага.

— Осмотреть себя! Оказать первую помощь раненым! Первая тройка — контроль периметра! — раздаёт команды «плюющий». — Селяне, отходите в другой конец деревни! Эй, убогий! Я к тебе обращаюсь, дурачок с топором! — он подходит вплотную.

— А? — я настолько обескуражен его наглостью, что теряюсь.

— Ты хоть говорить умеешь? — немного сбавляет тон.

— Утром ещё получалось, — задыхаясь, отвечаю.

— Ты как тут оказался? Впрочем, не важно. Топор держишь неплохо, но тебе лучше тоже отойти назад.

— Не‑е‑е, так мы скреберов не наловим, — тяжело встаю с тела гоблина. — У меня там женщина, защищать надо.

— Скреберов? Это скреберы? — он указывает на зелёного уродца.

— Нет! Это гоблины, а скреберы… — тут до меня доходит, что я на грани провала. — Это мои враги. Рубить! Всех буду рубить! К своей женщине не пущу никого. — Решаю играть дурочка.

— Под ногами только не путайся, придурок, — смотрит на меня с сомнением, так и не представившись. — Двигаемся вперёд, по следам. Федот, веди!

Один из бойцов выходит вперёд и уверенно шагает по дороге. Двигаемся бодро, на пределе моих возможностей: ещё не бежим, но и не идём прогулочным шагом.

Надо отметить: не все селяне ушли вглубь села. Небольшая толпа мужиков с перекошенными от страха или злобы лицами идёт рядом со мной, вслед за знатным пареньком. Каждый сжимает в руках орудие умерщвления — топор или что‑то ещё, названий чему я не знаю, но выглядят они сурово. И мужики, и их «гостинцы».

На их месте я бы тоже не спешил убегать. А вдруг часть зелёных разбежалась по селу? В груди ёкает — оборачиваюсь, но дом далеко. Сжав зубы, взывая к Матушке‑Смерти, иду дальше за отрядом.

Вскоре выходим к концу улицы — вся группа замирает. На руинах дома пульсирует алой жилкой портал.

Обычно порталы для перемещения выглядят как пятна или арки. Этот же напоминает… какадуху. Да, точное описание! Поперечный разрез в пространстве, и цвет почти такой же — манящий (Ксюша мне его всё же показала). По нему пробегают редкие всполохи, похожие на молнии, — это добавляет порталу загадочности.

— Это же дом старосты! — выкрикивает кто‑то из селян.

— Он это создал?

— Он из этих?

— Он навёл на нас беду!

— К дознавателям старосту!

Начался настоящий хаос — ор простолюдинов, лишённых всякой дисциплины. Что ж, неудивительно: в толпе редко сыщешь порядок.

— Тишина! — рявкнул «плюющий». — Сева! Найди старосту — живо! Приведи сюда.

Один из воинов растворился в воздухе. Я задумался: «Магия тени… Значит, тень есть, а смерти нет? Странный мир».

Мы стояли, не зная, чего ждать, а селяне потихоньку расходились. Я подошёл ближе к пятиметровой «какадухе» и ткнул в неё пальцем. Никаких ощущений: палец исчез внутри, а когда я потянул руку назад — вернулся целым и невредимым. «Обычный портал, просто форма странная», — заключил я мысленно.

Вдруг портал запульсировал, переливаясь оттенками красного, серого и чёрного. В следующую секунду пришлось отпрыгнуть вбок — мои безмятежные наблюдения закончились. «Какадуха» расширялась, из неё выпрыгивали всё новые зелёные твари.

— К бою! — взревел «плюющий», словно петух на рассвете.

Меня дважды звать не надо. Ещё до его крика я врезал топором наотмашь. Наглая, скалящаяся зелёная морда окрасилась красным. Маленькое тельце рухнуло на развалины дома и затихло. Но дальше удача отвернулась.

Топор потянул меня влево, открыв правый бок. Повезло: гоблины оказались на редкость тупы. Вместо того чтобы насадить меня на копьё, этот идиот пнул щитом. Больно — до одури. Я перекатился через голову, встал в стойку.

Держать топор в правой руке после удара было тяжело — перехватил обеими руками. Теперь эффект неожиданности был на стороне гоблинов. Меня потихоньку брали в кольцо. Ждать нельзя — пошёл на прорыв, намереваясь соединиться с отрядом наглого молодого мага.

Одиночка редко побеждает в схватке с толпой. «Будь на мне путевой доспех…» — мелькнула мысль. «Какой к ифриту доспех? Зардан, очнись — на тебя доспех надень, и ты сложишься пополам!» Отбиваю топором копьё — крайне неудобно, особенно когда ты слабый дрыщ.

Чувство опасности вспыхнуло в районе «колоколов» — я присел. Вовремя! Над головой прошёл колющий удар копья. Бросив топор, обеими руками схватился за копьё и рванул что было сил. Через меня перелетел гоблин, врезавшись в стоящего впереди.

Меня надёжно брали в кольцо — поделать с этим я ничего не мог. Значит, надо отдать жизнь подороже.

Копьё на правый локоть, зажимаю подмышкой кончик. Палка слишком короткая. Топор в левую руку. Встаю, бью обухом в челюсть набегающего уродца. Полуразворот — копьё вскрывает живот, следом топор влетает в ключицу.

Дёргать нет ни сил, ни времени. Сцепив пальцы до хруста, делаю разворот. Топор обухом бьётся о несколько голов. Копьё идёт с трудом. В глазах пламя азарта — перед собой ничего не вижу, вся концентрация на чувствах.

Замираю на мгновение, когда не остаётся сил крутиться влево. Делаю рывок в обратную сторону — и падаю на правое колено. В бедре торчит копьё.

— Василиска вам в зад! — рычу.

Резкий удар правым локтем сверху вниз — древко вражеского копья ломается как щепка. В локте что‑то хрустнуло. Плевать! Тыкаю копьём в лицо ублюдку, посмевшему ткнуть меня палкой. Тут же получаю укол под левую лопатку. Замираю.

«Кажется, всё! Зато умру счастливым». Прикрываю глаза, вспоминая Ксюшины груди. В сознание всплывает её голос: «Никита! Никита!»

Стоп! Это не воспоминание. Резко раскрываю глаза. Смотрю в сторону дома лекарки — и замираю. Вдалеке десятки зелёных тварей тащат связанных женщин. Среди зелёно‑серой толпы мою ненаглядную определить легко: огненно‑рыжая грива выделяется, как коровья лепёха на клумбе цветов.

Её крик я не слышу — чувствую. Связь, сплетённая на рассвете, даёт сигнал.

Время застывает. Страх — не за себя, первобытный ужас, которого от меня не мог добиться отец, пронзает сознание. Затем приходит злость, ярость неимоверной силы. Нырняю во внутренний мир — сразу оказываюсь в чистом поле, минуя дверь.

Завесу мрака, которую не мог преодолеть, где мне оставили лишь форточку для входа, разрываю в клочья. Ничего не изменилось: гладкое поле, сгнившие корневища дерева. Пустой внутренний мир — такой же пустой, как мои мысли. Я сам от всего отрёкся.

— Нет! У меня есть ради чего жить. Я знаю, чего хочу! Хочу её защитить. Буду ей опорой и защитой. Никто не посмеет её тронуть. Слышишь, сила? Если никто не тронет её, то и тебя я больше не дам в обиду. Ррррррр.

«Тебе нужно место. Ты не можешь существовать в поле».

Падаю на колени, копаю ямку голыми руками. Получается углубление примерно двадцать на двадцать сантиметров. «Что теперь? Я бы тоже не стал жить в яме с дыркой. Нужен потолок».

Бросаюсь к корням дерева, ищу хоть что‑то целое — осколок души, кусочек прошлого. И нахожу — в момент, когда уже отчаиваюсь, когда время в реальности готово вернуть себе ход. Камень и кусок коры. Поднимаю, бегу к ямке. Камень чуть меньше углубления — кора дополняет крышу.

Когда аккуратно укладываю кору, рука дрожит. Острый край камня режет палец — несколько капель крови падает на дно ямки. Не придаю значения. Когда заканчиваю, происходит чудо: ямка светится, крыша сливается с землёй, сквозь щели вырывается алый свет.

Смотрю на Ксюшу: она кричит, в моей лопатке торчит копьё, в бедре — осколок. Прямо в лицо движется край щита, до него меньше локтя…

— Ну, привет, силушка императорская…

Дёрнул плечом — древко в лопатке отломилось с громким хрустом. В теле тоже что‑то хрустнуло, но я не обращаю внимания. Щит, метивший в голову, пропускаю над собой, уходя перекатом назад. Осколок копья в спине входит глубже — я рычу.

Оказываюсь на четвереньках прямо под «колоколами» зелёного ушлёпка — без раздумий бью кулаком. Существо взвывает, валится вперёд. Тяну руку, хочу отправить простой сгусток гнили вслед — ничего не происходит. Точнее, происходит: в меня пытаются ткнуть копьём.

Спасает тонкость конечностей — копьё скользит по руке, лишь взрезая кожу. Кувыркаюсь назад, выхожу из кольца нападавших. Ситуация скверная: зелёных слишком много, на меня наступают с десяток.

«Плюющий» машет мечом и мечет заклинания — занят. Несколько воинов и селян лежат без движения. Дело дрянь: я ранен, жив, но без магии. Хотя в теле чувствуется не былая сила, но и не та немощность, что была недавно.

— Никита! — теперь я чётко слышу голос Ксюши.

Ифритово семя! Пленников подводят к центру заварушки. В центре — больше сотни зелёных, они продолжают выходить из расширившейся «какадухи».

— Да сколько же вас там будет? — сплюнул, перехватывая топор поудобнее.

Пытаюсь прорваться к Ксюше — она уже видит меня. Под глазом синяк, губы разбиты, платье порвано, груди наружу.

Рычу, как бешеный василиск, рублю направо и налево. Каждый удар находит голову или шею. Кровь льётся во все стороны — на миг кажется, что твари начинают пятиться. На самом деле они просто отступают.

— Никита!

Отпрыгиваю от плотного строя врагов, ищу Ксюшу взглядом. Рыжая коса скрывается в зеве «какадухи» — следом туда заходят зелёные твари.

Только собираюсь шагнуть к ублюдкам — в меня метнули копьё. Не успеваю увернуться полностью — оно чиркает по левому плечу. Следом летят ещё и ещё. Твари отступают, не желая больше погибать.

В живых остаются я, «плюющий» и пара его раненых бойцов. Последние даже не пытаются преследовать отступающих. Воин‑маг уворачивается, отбивает копья, мечет магию. А я лишь скриплю зубами, кручусь на месте, уворачиваясь.

Как только последняя тварь скрывается в портале, «какадуха» снова становится разрезом в воздухе — я рвусь вперёд. Пролетаю сквозь портал, падаю среди обломков дома.

— Что? — выпаливаю, поднимаясь.

Лицо разбито об обломки, глаза слезятся от пыли. Прохожу сквозь портал обратно на улицу — ничего не происходит.

— Нет! Нет! Так не может быть! Так не должно быть! Это… Это не портал!

Дрожу всем телом, меня трусит.

Бабушкины сказки, которые только что били меня по благородному лицу, скрылись в самом удачном месте — месте, о котором у нас было не принято говорить. Легенда настолько страшная, что люди пытались удалить о ней все воспоминания.

Но если воспоминания о деревьях, птицах, животных и зелёной траве пропали сами собой, то история об этом ужасе передавалась из уст в уста под страшным секретом.

— Нет! Не может быть! Это легенды! Их не существует! — орал я в портал, стоя на коленях.

— Ты знаешь, что это? — «плюющий» дотронулся до моего плеча.

— Разлом, — прошептал я едва слышно. — Разлом между мирами…

Мир погас, и я погрузился во тьму.

Глава 11

Глаза открылись.

Не понял! Где ифритов деревянный потолок? Почему теперь каменный? И такой высокий… Где я?

Повернул голову вправо — стенка в трёх метрах. На ней что‑то узорчатое, но не картина, разобрать не могу. Повернул влево — огромное окно. Перед ним огроменный стол из дерева: ножки изгибаются, покрыты причудливыми узорами и орнаментами. Красота… Засмотрелся, хоть и не до красот сейчас.

«Стоп! Где я? Ксюша! Ифрита всем в зад!»

Попытался встать — и тут же рухнул на подушки. Адская боль прострелила лопатку, ногу, челюсть, голову, руку. Проще сказать, где не болело.

Решил собрать мысли в кучку, пройтись по тезисам:

«Что мы имеем? Разломы. Это раз — и самая хреновая новость на сегодня. Ксюшу утащили полуразумные существа на другую сторону разлома. Это два — вторая по хреновости. Кажется, пробудил в себе силу — но не точно. Пробудил как‑то варварски: быстро и неправильно. Даже заглядывать в себя не хочу — страшно смотреть на дело рук своих. Вроде не самая плохая новость… но Ксюши рядом нет, так что запишем к плохим. Это три. Что помню последнее? Ах да. „Плюющий“ парень. Интересно, как его зовут. Кажется, он видел, как я резко изменился. А он изначально явно меня искал. Скорее всего, это Бестужевы. Если он видел изменение — это опять хреновая новость, уровня пробуждения. Это четыре.

Ай да я. Ай да молодец. Почему маленьким не сдох?

Ладно. Надо исходить из того, что я жив — и это уже радует. Ксюша, вроде, тоже жива — я её всё ещё чувствую. Как вовремя поклялся ей в верности…

А это всё значит что? Надо брать колокольчики в кулачок и идти спасать свою… как там бабка сказала? Суженную?»

Попытался встать снова — опять не вышло. Удалось почти сесть, но боль ослепила, и я рухнул обратно. Плюнул на попытки: если не могу встать, значит, не смогу никого спасти. Значит, надо всё же заглянуть в себя.

Сказано — сделано.

Тёмной завесы и в помине не осталось. Я сразу оказался в чистом поле — и оно кардинально изменилось.

Во‑первых, цвет. С жёлто‑зелёного перешло в более насыщенный зелёный. Неискушённый зритель не заметил бы, но я‑то цвет Матушки‑Смерти ни с чем не спутаю. Теперь оттенок приближался к цвету живой травы. Занятно.

Во‑вторых, небо. Раньше солнце ходило по сизым облакам, а теперь тучи стали серыми, и кое‑где появились небольшие разрывы — сквозь них проглядывало голубое небо.

И в‑третьих — ямка с крышей. Она стала единым целым, образовав куб, который словно вылупился из земли. В самом, надо сказать, интересном виде.

Кубик. Казалось бы, самый обычный — двадцать на двадцать сантиметров. Но несколько «но» бросались в глаза.

Все плоскости, что я видел, были блёклыми и серыми — выцветшими, безжизненными. Лишь одна боковая сторона выделялась: ядовито‑зелёная, ярче травы в этом чудном мире.

Вторая странность: грани и углы куба источали едва заметный свет — красноватый, призрачный. Я бы и не приметил его, если бы не провёл рукой по кубу. Тогда‑то и заметил красноватого «зайчика» на ладони.

Попытался поднять или перевернуть куб — бесполезно. Он словно врос в землю. На ощупь все стороны холодные, безжизненные. Зато зелёная грань отдавала теплом. Да и при прикосновении к граням и углам тоже веяло теплом.

Осмотрелся — пусто. Присел рядом с кубиком, аккуратно приложил руку к зелёной поверхности. Странное чувство: спокойствие и уверенность, будто кто‑то шептал: «Всё будет хорошо». Поверхность слегка завибрировала — словно здоровалась со мной. Я улыбнулся.

— Ну, привет тебе, что ли. Ты моя сила? — бодрое, редкое вибрирование.

— Ты сила смерти? — резкое, грубое, частое подёргивание.

— Ясно. Нет. Жизни, что ли? — тот же результат.

— Что ты тогда? — никакого отклика. Поверхность стала чуть более блёклой.

— Ладно, не буду тебя мучить. Ты явно слаба пока. Набирайся сил. У нас впереди много приключений.

Глаза открылись. Каменный потолок.

«Так!!! Так мы скреберов не погоним. Пора вставать, чего бы это ни стоило!»

Собрал волю в кулак, перевалился на бок. Боль была безумной, но я терпел. Зажал между зубами угол подушки — терпел.

Теперь — скинуть ноги. Сразу две, чтоб жизнь сладкой не казалась. Прострелило в поясницу. «Матушка‑Смерть, кто меня туда лягнул? Наверное, когда кувыркался по дороге. Ладно, не до этого сейчас. Теперь надо сесть».

Как же это было сложно — и больно. В глазах пошли красные круги. От отвращения к собственной слабости чуть не стошнило.

«Сесть‑то я сел, только вот что дальше? Пофиг, пляшем».

Опираясь о спинку кровати трясущимися руками, встал на такие же трясущиеся ноги. Направил стопы и помыслы к окну — единственный способ хоть как‑то сориентироваться. В деревне я не был, а пока бегал и кувыркался, каменных домов не видел. «Но чем ифрит не шутит?»

Между кроватью и столом — метра два, может чуть больше. Обычно это три‑четыре шага, а у меня вышло все двенадцать. Двенадцать шажков к окну.

Увиденное понравилось мне как ценителю планеты Земля — но не обрадовало.

Я оказался в городе — по меркам моего мира, самом убогом. В моём мире все города устланы камнем: после ядовитых дождей, что идут регулярно, низшие должны свободно перемещаться. Дома — из камня или металла, других материалов нет. О размерах домов я никогда не задумывался, но, кажется, они куда больше местных.

Здесь камнем были уложены лишь дороги. В селе у Ксюши даже этого не было. Улицы утопали в зелени, повсюду слышалось щебетание птиц. Яркое солнце играло бликами в фонтане — именно на него открывался вид из окна. Дети мочили ноги в воде и брызгались друг в друга. По дороге ехали лошади, запряжённые в кареты.

Что такое кареты и лошади, я уже знал — Ксюша просветила. В них разъезжают знатные люди. Хорошо. Значит, тут не только простолюдины водятся.

Люди спокойно ходили, никуда не торопясь. Одежда лёгкая, её совсем немного — особенно на девушках.

Доносился аромат свежего хлеба, который я уже успел полюбить, и множество других вкусных запахов. Желудок призывно зарычал.

Одна из карет остановилась у основания дома, где я находился. Правящий лошадьми слез, открыл дверцу. Из неё вышел «плюющий в чужих домах» и сразу бросил взгляд наверх. Прятаться было глупо — да и нечего мне скрывать. Или есть? В любом случае я встретился с ним взглядом. Парень не стал играть в гляделки: прибавил ходу и скрылся внутри дома.

Я, к слову, находился на третьем этаже. Насколько хватало глаз, этот дом был самым высоким в округе. Не сомневался: самоуверенный парень идёт именно по мою душу. Оставалось понять — кто он и что ему надо.

Дверь открылась без привычного скрипа — это неслабо удивило и напрягло. Раньше по скрипу можно было понять, что к тебе идут. «А тут как быть? Не порядок. Надо бы узнать, как заставить петли скрипеть. А то отправят убийцу ночью — и даже петля не скрипнет. А я жить только начал. Мне умирать нельзя».

— Очнулся? — перешёл сразу к делу паренёк. — Я уже боялся, что всё, не выживешь. Два дня без сознания. Местные лекари лишь руками разводили.

— Слушай, знатный человек, ты бы хоть представился для начала.

Лицо парня надо было видеть. Казалось, я совершил нечто немыслимое — будто выложил свои чёрные дела прямо в его любимую тарелку, а потом с невозмутимым видом преподнёс этот «шедевр» на ужин, да ещё и в наилучшем виде. И в довершение всего при нём же уплетал самый вкусный в мире пирожок — причём единственный, последний на всей планете.

— Видно, и правда дурачок. Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? — он окидывал меня взглядом — вдумчиво, неторопливо, словно пытался разглядеть во мне что‑то неуловимое.

Я внимательно осмотрел его, слез с окна, приблизился, разглядывая во всех деталях.

— С человеком. На ифрита не похож, да и на скребера тоже, — добродушно пожал я плечами.

— Я княжич Аркадий Бестужев. Младший сын Бестужева Александра Сергеевича. Мой отец — князь Московский, — самовлюблённо и чванливо произнёс парень.

— Я понял. Княжич Акакий. А где я вообще? — совершенно беззлобно спросил я.

— Что? Как ты меня назвал? — глаза княжича налились кровью, казалось, собирались выпасть наружу.

— Акакий. — совершенно не понимая, что происходит, повторил я.

Молодой княжич пробуравил меня злобным, но совершенно детским взглядом. Несколько секунд — и он заливисто рассмеялся. Я стоял из последних сил, смотрел на этот приступ истерики. Спустя десяток секунд не выдержал, сел на угол стола. Княжич на мгновение замолчал, взглянул на меня пристальнее прежнего — и залился ещё сильнее.

К моменту, когда он отсмеялся, я уже двигался к кровати — сидеть сил больше не было.

— Ой, ты меня чуть не убил! Ах‑ха‑ха! Меня так называл только я сам, когда пешком под стол ходил. Ой, не могу! Ну и повеселил! Ты, я гляжу, ещё и лечь собрался? — княжич наконец нашёл в себе силы заговорить.

— Устал я что‑то, и кушать хочется. Не принесёшь чего? — спросил я, принимая горизонтальное положение.

Тут же пришлось подскочить в жутком испуге. Этот Акакий надул щёки, выпучил глаза, схватился за живот и даже чуть присел, издавая звук, похожий на скрип несмазанных дверей. «Может, барин срать изволит? И тоже не знает, где туалет?» Но всё оказалось куда проще: это был приступ беззвучного смеха. Паренька настолько скрутило, что он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. «Забавный малый», — отметил я про себя.

— Фу‑ух… Давно меня так никто не смешил! — поднимаясь с пола, проговорил Акакий. — Да, блаженные, говорят, люди божьи. Грех на них обижаться, вы истину глаголите. Кушать, значит, хочешь? — уточнил он; я кивнул. — Тебе сюда принести? Аль вниз спустишься?

— Будь другом, принеси сюда! — Парня опять скрутило пополам.

«Да что с ним не так? Дурачок, что ли? От каждого слова хохочет. А если я ему палец покажу, тоже ржать будет, как безглазый мурлок? Ифрит его, что ли, в детстве по голове лягнул? Или мамку его в пузо, пока она на сносях была? Беда с этими местными аристократиками».

— Так, ладно, посмеялись — и хватит, — в очередной раз попытался взять себя в руки Акакий.

— Если что, я не смеялся. Мне вообще не до шуток сейчас, — княжича опять начало понемногу пробивать. — Тебе, Акакий, не понять: у меня впервые за долгие годы появился человек, дорогой моему сердцу. Который меня не гонит никуда. Так этого человека у меня стащили, как ифрит блестяшку.

Скажи мне, княжич Акакий: где я? Где Агафья Петровна? Что с разломом?

Поначалу Акакий смеялся, но чем дальше я говорил, тем серьёзнее он становился. А под конец моих вопросов сделался чернее тучи. Он взял стул, стоявший возле стола, поставил в изголовье кровати и сел. Посмотрел пару секунд в окно и наконец заговорил:

— Расскажи всё, что ты знаешь о разломах. И начни с того, откуда ты про них знаешь?

«Вот это попадос!»

Я резко закрыл глаза, нырнув в свой мир. Призабавнейшая вещь, которая случайно обнаружилась в бою с гоблинами: пока я тут, время в мире замирает — есть возможность всё обдумать. «Я же говорил: время — инструмент, и я умею им пользоваться. Что же, пора плотно подумать, как выкручиваться из ситуации».

«А что тут, собственно, думать? Всё уже придумано до нас!»

— Сон, Акакий. Сон. И не один раз — снился мне десятки раз. Правда, давно, в детстве. Плохо помню его.

— Сон? Ты сноходец? Или оракул? Хотя откуда… Силы в тебе не было при нашем знакомстве. А сейчас — жалкие крохи. Неважно. Расскажи о этих чёртовых разломах всё, что помнишь.

— Это какой‑то сбой. Не помню точно. И не знаю — сбой чего. Просто помню это слово. Миры сплетаются. Миров множество — сотни и тысячи. Какие‑то дружелюбны. Но большая часть миров просто безжизненна. А ещё часть настроена крайне враждебно.

Эти порталы… Как я уже сказал, не порталы. Они не стабильны. Наверное. Не помню.

— Но если есть вход к нам, должен быть и выход к ним, — сделал вывод Акакий.

— Не помню, — я схватился одной рукой за голову: она почему‑то стала нещадно болеть. — Почему так больно… Как там было? Кто‑то говорил… Разлом можно закрыть или открыть, ай… Удержать, сломать… Нет, не так. Разорвать связь?

Глаза открылись. Каменный потолок. «Почему он не вызывает у меня отрицательных эмоций, как деревянный? Не важно!»

Поворачиваю голову направо — стена с рисунком, стул, на стуле Акакий. Поворачиваю налево — стол без стула и поднос с безумно пахнущей едой. Желудок сразу издал призывный вой самца коровы. Акакий улыбнулся.

— Я отключился? Еду не подашь? — задал я ряд вопросов княжичу.

— Ты вообще представления не имеешь, с кем говоришь? — совершенно по‑доброму, даже по‑детски спросил Акакий.

— Акакий, — начал я философски, — с недавних пор на пустой желудок я слишком плохо соображаю.

Тот лишь покачал головой, но поднос с едой принёс и даже поставил его на меня. У подноса были крайне удобно продуманы специальные ножки — так что он сразу стал столиком. Крайне практичная штука для тех, кто постоянно вынужден поглощать энергию через рот.

Я жевал, Акакий молчал. Еды было довольно много, и вся она оказалась разной: семь маленьких тарелочек. Причём не глиняные, не металлические и даже не стеклянные. Очень странный материал — красивый, гладкий, белоснежный. Такие было жалко пачкать, так что я старался есть аккуратно. Правда, уже после пятой тарелочки…

Еда оказалась вкуснее той, что мне давала Ксюша. Особенно понравился треугольничек из нескольких слоёв — безумно сладкий, хоть и крошечный. И вот настал черёд последнего кусочка. Это была глубокая тарелочка с чем‑то зелёным и красным, порезанным мелкими кубиками. Всё залито склизким, но безумно вкусным и солоноватым соусом.

— Смотрю, аппетит у тебя что надо. Только последовательность блюд крайне странная, — отметил княжич. — Давай сначала. Меня зовут Аркадий. Не Акакий. А Аркадий Бестужев. Понимаешь?

— Большая разница? Акакий — Аркадий. По‑моему, одинаково звучит, — княжич хрюкнул, но тут же посуровел.

— Тебя как зовут?

Пришлось опять закрывать глаза, погружаясь в себя.

«Ифрит драный. И как быть? Это Бестужев. Они меня ищут. Точнее, Никиту этого. Как себя назвать? А если он слышал, как меня зовёт Ксюша? С другой стороны, а что, Никит мало в этом мире? Просто не скажу, что Деникин. А тогда кто? Я и имён‑то местных не знаю. Хм… Я же вроде низший. А есть ли тут низшие с вторыми именами? Вряд ли».

— Не помню. Бабка мена Никтой назвала. Никта меня зовут, — пожал я плечами.

— А разве та, рыжая, орала, не тебя ли звала, Никитой?

— Меня, — серьёзно кивнул я.

— Значит, имя твое Никита? А фамилия? — резко напрягся Арка­дий‑Акакий.

— Нет фамилии, — повторил я, пожимая плечами. — Какая разница — Никита или Никта? По‑моему, одинаково звучит. Я просто Никта.

— Ладно, просто Никта, — моё имя он протянул слишком растянуто — похоже, не поверил. — Давай продолжим. Ты знаешь о этих порталах‑разломах. Обычный паренёк‑дурачок, хилый и слабый… Хотя сегодня ты вроде чуть иначе выглядишь. Словно повзрослел, что ли? — Княжич неопределённо хмыкнул, буравя меня изучающим взглядом. — При этом умудряешься прикончить шестерых зелёных тварей там, где гибнут двое моих тренированных людей.

После чего во второй стычке убиваешь десяток, получаешь несколько несовместимых с жизнью ранений, пробуждаешь в себе дар — и, собака ты сутулая, выживаешь.

Просыпаешься и требуешь, чтобы тебе княжич прислуживал. Я ничего не упустил?

— А где я? Где Агафья Петровна?

— Ты слышишь меня вообще? — Аркадий‑Акакий вскочил со стула так, что тот отлетел к стене. — У меня выжили двое бойцов — и те в тяжёлом состоянии. Я сам едва цел остался. А я, между прочим, уже обладаю большим даром первой ступени. Тебя должен был прикончить первый же зеленожопый ублюдок. Как ты выжил?

— Я же тебе сказал…

— Вам! Вам сказал! — орал он мне в лицо. — К дворянам положено обращаться на «вы» и шёпотом.

— Послушайте, — всё же добавил я в конце, — я не знаю. У меня вообще с памятью беда. Меня нашла бабка‑лекарка на дороге, привела к себе. Да я не помню даже, как называется вот это, — я ткнул в рисунок на стене.

— Совсем что ли? Это ковёр! Итальянский, между прочим.

— Не! Пом! Ню! — по слогам прокричал я. — Сны порой снятся странные и страшные, обрывки воспоминаний. Я и не знал, что сражаться умею, — слукавил я. — Просто знал, что должен защитить девушку. Она хорошая. Она мне нравится. Вот и всё.

— Ты же сказал, что встретил первого человека за много лет, который тебя полюбил, или как‑то так. А какие к черту лета, если тебе на вид едва ли от роду пятнадцать. О каких годах ты говоришь, сопляк?

«Рррр…» — мысленно я уже свернул этому высокородному шею. Но сдержался. Взял эмоции под контроль, вдохнул, выдохнул — и продолжил играть дурачка.

— Я это просто чувствую, — почти не соврал я. — Как вы чувствуете дуновение ветра, так и я чувствую, что раньше ничего такого не было в моей жизни. Я чувствую, что нужен ей. Вы когда‑нибудь чувствовали подобное, княжич?

Глава 12

Я попал в самую точку. Акакий, именующий себя Аркадием, крепко задумался. Перестал на меня орать и уже собрался сесть — пришлось хватать парня за руку. Тот на мгновение вернулся в реальность и вновь приготовился рявкнуть, но я лишь кивнул головой ему за спину.

Княжич обернулся — и, протяжно выдохнув, со всего маху врезал себе по лбу. Я аж скривился: удар получился звонким и явно болезненным.

Медленно пройдя по комнате к стене, он поднял стул и, вернувшись, сел. Потянулось томительное ожидание. Если честно, я даже не ожидал, что настолько загружу паренька. Казалось бы — простой вопрос, простой ответ. Что у него там в голове, мне было совершенно не ясно.

Спустя целых пять минут он ожил:

— Даже не знаю… Мне уже девятнадцать лет, а ответить на твой вопрос так сразу и не могу, — как‑то совсем погрустнел парень. — Мне всегда казалось, что я нужен отцу, матери. Но ты ведь имел в виду совсем другое? Правильно?

— Мать… — я вздохнул с точкой. — Отец… У тебя они хотя бы есть… А у меня… — тут я прикусил язык. — А я даже не знаю, есть ли, нет ли. Что не так с твоими, что ты не хочешь ради них жить и действовать?

— У меня… — Княжич вдруг взглянул на меня как на главного врага человечества. — Кто тебя послал?

Спросил Акакий — и вновь вскочил. Только на этот раз его руки стали покрываться зеленоватым свечением. Запахло жареным: паренёк явно параноил на тему своих родичей. Всё это, конечно, замечательно, но помирать я теперь совсем не собирался.

Я посмотрел ему в глаза, потом перевёл взгляд на цветные руки и спросил:

— И чё дальше?

Княжич вновь изменился в лице. Похоже, я опять ляпнул что‑то не то. Он перестал светиться, снова сходил за стулом и вернулся. С тяжёлым вздохом опустился на сиденье и обхватил голову руками.

— Что случилось? — максимально добро и спокойно спросил я.

— Катастрофа — одна за другой, — произнёс он, сжав переносицу. — То, что произошло в Кочарово, происходит по всей стране и по всему миру. Тяжелей всего пришлось Китаю. Не то чтобы я за них волновался, — усмехнулся Акакий, — поделом им. Но всё это — общая проблема человечества.

— А Китай — это где? — попытался выстроить в голове карту я.

Княжич лишь вскинул брови и покачал головой. Глубоко вздохнул и протяжно выдохнул.

— Кому я вообще всё это рассказываю и, главное, зачем? Зачем я вообще сюда пришёл? — Парень вдруг резко стал серьёзным. — Ах да. Посмотреть пристальней… Ну да.

Нет! Ничего! — с грустью выдохнул он после десяти секунд пристального всматривания в меня. — Пустышка. Ну что ж, Никита… — Княжич усмехнулся, хлопнув себя по коленям и поднимаясь со стула. — Просто Никита. Пора нам прощаться. Покои, как и лекарь, оплачены. Мне пора в столицу. И спасибо, что помог от погани зелёной отбиться. Удалось бы мне выстоять да народ увести, коль не твоя подмога — вот не знаю. Потому моя тебе благодарность, Никита. И прощай.

— Агафья Петровна?! — крикнул я ему уже в спину. — Где она? Где я? Что происходит в мире? Что с разломом?

— Ты в Торжке! — уже из двери ответил он с явным неудовольствием. — На остальные вопросы тебе ответят служки. На столе колокольчик. Звони! К тебе придут.

Он вышел за дверь, даже не подумав её прикрыть. Прохладный ветер, заструившийся по комнате, заставил меня поёжиться.

«Что мы имеем? Прошло два дня! В мире катастрофа, некий Китай в огне. Старая карга неведомо где, а Ксюша — на той стороне разлома. Я ничего не упустил? Колокольчик! Точно».

Пришло время для второго подвига императора — ковылять к столу повторно. На удивление, эта операция прошла успешнее и быстрее первой. Можно даже сказать, что я был стремителен, как северный ветер.

Колокольчик действительно стоял на столе под окном. Но когда я попытался в него позвонить, ничего не произошло — звука не было. Я позвонил ещё и ещё, но результат оставался тем же. Пожав плечами, я поставил его на место и окинул оценивающим взглядом «покои».

Видимо, тут даже такие небольшие комнатки считались покоями. Но ладно — со своими покровителями в чужой храм не ломятся. Я решил всё же начать разведку.

На стуле у дальней стены, который я вначале не заметил, лежали какие‑то вещи. Вспомнив наставления Ксюши и бабки — не бегать голеньким, — я решил одеться.

Стоило мне начать движение к стулу, как в открытую дверь ввалился запыхавшийся паренёк. Говорить он не мог — слишком тяжело дышал. Волосы всклокочены, щёки красные, глаза бешено вращаются.

— Кукусики. Тебе чего, парень? — обратился я к вошедшему.

— Вы… Вы… Вы…

— Я! — твёрдо ответил я и заулыбался. — А ты?

— А‑а? Вы звонили в колокольчик три раза! — Парень кивнул в сторону стола.

Я обернулся к столу, потом снова к нему:

— Было дело. Только он не работает — не звенит. — Я пожал плечами.

— Он же магический. Эта комната привязана ко мне. Его звон слышу только я. Три звонка — значит, у вас проблемы. Что случилось?

— Вот оно как! — Мои брови взметнулись. Как я не почувствовал магию в этом предмете? — Проблемы, говоришь? Да, ты прав. Присаживайся! — Я указал парню на стул возле кровати. — Рассказывай.

— Что рассказывать ? — Парень даже не подумал сдвинуться с места.

— Сядь! — рявкнул я — и парня как ветром сдуло на стул. — Рассказывай всё, что произошло в мире и окрестностях за последние двое суток.

Всё же неважно, какой мир. Если у тебя есть власть, деньги и опыт этим пользоваться — ты всегда будешь на коне. Вот и сейчас: стоило крикнуть — и парень уже всё выполняет. Ведь кто я для него? Явно кто‑то знатный — за меня заплатили, накормили и вылечили. Всё остальное не важно.

Парень начал свой рассказ — дёргано, сбивчиво. Перескакивал с одного на другое, с третьего на десятое. Я старался не перебивать, лишь изредка уточнял, где находятся города, о которых он говорил. Всё же надо понимать рельеф местности.

Хотя некоторые пятна на карте оставались в тумане, общая картина складывалась прескверная.

Разломы — местные прозвали их «разрезами» — стали появляться повсеместно. Они были разными, что меня не слишком удивило. Различались по размеру и цвету. Служка точно не знал, но слышал, что встречаются все цвета радуги. Что такое радуга, я не стал уточнять.

Различались и по размеру. Сам парень не видел, но говорили, будто они могут быть выше Башни знаний в Москве. Что это значит — я тоже не стал выяснять, но понял: разломы бывают огромными.

Слухи о Китае ходили самые разные. Кто‑то утверждал, что столицу стёрли с лица земли стометровые монстры. Другие говорили, что уже вторые сутки китайские одарённые сражаются за столицу с полчищами мелких монстров. Но нормальной, правдивой информации не было. Собственно, людей это мало волновало.

Больше всего их заботили проблемы местного масштаба. Вокруг Торжка открылось целых шесть разломов‑разрезов. Тот, что в Кочарово, регулярно выплёвывает гоблинов. Подобный разлом появился и в другом селе — оттуда выползают змеелюди.

Их было куда меньше, чем гоблинов, но убить их оказалось колоссальной проблемой. Они практически иммунны к магии, а в физическом плане превосходят людей — даже одарённых. У них по две пары рук, они спокойно сражаются, будучи окружёнными, и к тому же владеют различными магическими атаками — в основном замедляют врага. Обычных людей они способны обратить в камень на продолжительное время.

Очень похоже на описание медузы Горгоны из сказок моей бабушки. Только там эта тварь была одна, рук у неё было две, и она не сражалась — пряталась. А может, я плохо помню? Не важно пока.

В столице, прямо на центральной площади, тоже открылся разлом. Не самый мелкий. Служка говорил, что в газетах писали о нём — и даже фотографию печатали. Высотой с три этажа. Надо будет разузнать, что значат эти «газета» и «фотография» — ифрит их подери.

Любопытно, что разлом пока ни разу не активировался, и войти внутрь никто не смог. Но с его механикой уже начали разбираться.

Разломы делились на несколько категорий.

Первые — активные. Это разломы, в которые могли как заходить, так и выходить. Их было довольно много, преимущественно мелкие. Местная армия пыталась взять их под контроль, но разломов оказалось слишком много. Некоторые города пришлось полностью эвакуировать из‑за их численности.

Локально сдержать тварей было невозможно — проще выстроить общий фронт. К тому же выяснилось: существа из разных разломов агрессивно контактируют между собой. В итоге решили — пускай друг друга поубивают.

Вторые — пассивные. Таких разломов было уже гораздо меньше, и в основном они были побольше размером. Они исключительно выпускали монстров и существ с той стороны, но категорически отказывались пускать туда людей. При этом монстры могли отступать назад, а вот преследовать их было невозможно.

Такие разломы брали под охрану аристократические роды, сдерживая вторженцев. К сожалению, аристократов и одарённых попросту не хватало. Поэтому до сих пор оставалось огромное количество разломов, из которых безнаказанно выходили монстры.

Кроме того, пассивные разломы могли перейти в разряд активных. Причина пока не установлена. Кстати, активные разломы тоже могли внезапно стать пассивными — или даже перейти в третий разряд.

Третьи — закрытые. Эти порталы были преимущественно огромного размера. Открылись в основном в крупных городах или неподалёку от них.

Один из таких разломов — как раз в Китае. Он отличался от всех остальных: китайский разлом оказался то ли первого, то ли второго вида. А все остальные были закрытыми — из них никто не выходил, и никто не мог зайти.

Кроме этого, цветовая гамма разломов тоже на что‑то влияла — но пока не удалось установить, почему они разноцветные. Теории выдвигались самые разные, однако чушь, которую все несли (и которую сейчас передавал мне служка), я просто не слушал.

Наиболее вероятная версия: цвет отражает разную силу существ, живущих по ту сторону. А градация может быть совершенно любой. Сейчас меня это мало волновало.

— Это всё очень интересно. Скажи, ты знаешь что‑нибудь о Бестужевых? — перебил я поток слухов.

— А, конечно, знаю! Младший сын как раз за вас и расплачивался. Что ещё? Пару дней назад они искали сына нашего почившего барона.

— Искали? Ваш барон?.. Дай подробностей, — я чуть нахмурился.

— Это поместье барона Деникина. Это гостевая комната, а Аркадий Бестужев ночевал в хозяйской спальне.

Кто‑то убил нашего барона — и, вероятно, Никиту тоже. А выставили всё так, будто это он убил отца своего - Демьяна.

— А он не мог, что ли? — со скепсисом посмотрел я на служку.

— Помилуйте! — вскрикнул служка. — Никита немногим младше меня и, как все Деникины, — добрый и отзывчивый. Мы с ним почти как друзья были. Что бы он и отца… Нет, враньё всё то, что говорят. Никита очень любил отца. К тому же хозяин наш был сильно болен, и Никита очень о том переживал.

А в ночь, когда беда случилась, они с отцом по какому‑то очень важному делу отбыли. А до того крепко спорили: Демьян Игоревич ни в какую не хотел сына с собой брать, настаивал, чтобы тот дома остался. Мол, не следует ему пока во всё это влезать — мал ещё слишком. Но Никита упрямый — всё одно с отцом поехал. И оба не вернулись. Тело хозяина нашли, а Никиты — нет.

Паренёк тяжело и грустно вздохнул. Было видно: он искренне сожалеет о потере хозяев.

— Тёмное дело это, барин. Ох и тёмное… Дознаватели тут всё обрыскали, каждого допрашивали. А потом — хлоп! — и успокоились все. Резко. Словно и не было ничего. Мы уже думали — всё, по миру пойдём. А тут и Бестужевы появились.

Он замолчал, опасливо огляделся по сторонам и шёпотом добавил:

— Выкупили у нашего тверского князя Корнилова все баронские земли. И давай тут всё разнюхивать. Ищут что‑то они, вашбродь. Токма нету тут ничего. Деникины не шибко богато жили. Вот только этот дом у них остался да пару деревенек. И всё.

Я задумался. Бесстыдница‑судьба закинула меня в крайне любопытное место — прямо в родовую обитель тельца, в котором я очутился. Может, удастся восстановить память этого тела? Тогда жить в этом мире стало бы куда проще. Надо бы как‑то попасть в свою — то есть в Никитину — комнату. Остаётся вопрос: как?

— А! — вдруг воскликнул служка. — Ещё у Бестужевых сейчас большие проблемы. Они — основной и сильнейший род в Москве. А разрезов там в округе просто уйма, многие в пассивном режиме. Ну и готовятся как могут к открытию закрытого портала в самом центре: эвакуируют людей и так далее.

Главная проблема в том, что с появлением разрезов перестали работать амулеты связи.

— Связь? — переспросил я.

— Амулеты связи, — произнёс парень так, будто я должен был сразу всё понять.

— Ладно, это пока мне не важно. Следующий вопрос: что с разрезом в Кочарово? — задал я самый важный для меня вопрос.

— Всё очень плохо. У барона людей почти не было — род бедный. Бестужевым, хотя и купили землю, мы не нужны. Князь Корнилов слишком занят, да и не будет он заботиться о теперь уже чужой земле.

В самом селе сначала был пассивный разрез, а теперь — активный. Так же рядом есть ещё по меньшей мере три разреза. Все окрестные сёла эвакуировали: вначале в Торжок, а сейчас — ближе к самой Твери уводят.

Торжок тоже скоро будут переселять. Сдерживать вырывающихся существ некому.

— Где сейчас жители Кочарово? — бабку так или иначе найти надо.

— Их первыми увезли. Да только там толком никого не осталось: староста, его сын и полтора десятка селян. Это ещё повезло. Там сам Бестужев был — вас оттуда же привезли. Если бы не это, там никого бы не осталось.

Староста вообще говорил, что Бестужев бежал, поджав хвост. Говорил, что твари из разреза выходили без остановки. Две волны отбили, а когда пошла третья, он драпанул впереди всех.

«Хм… Хотя я знаю Аркадия всего пару минут и лишь одну битву, но не похож он на малодушного человека. Скорее, он пытался спасти людей. Но в его бегство слабо верится».

— Скажи, а ты знаешь Агафью Петровну?

— Как не знать! Она великий целитель. Меня лечила. Сбереги Иерихон её душу! — Парень коснулся пальцами правой руки лба, потом живота, а после — поочерёдно.

— Где она? Мне она срочно нужна! — Я вскочил со стула у дальней стены.

— Говорю же: храни Иерихон её душу, — повторил служка.

— Ты по‑человечьи говорить умеешь? Что это ко всем ифритам значит?

— Умерла она. Точнее, погибла, получается.

— Что? Как? Почему?

— Не знаю, — пожал плечами парень. — Староста сказал, что все, кто выжил, ушли с ним. Остальные погибли. Он рассказывал, что там ужас что творилось.

Зелёные маленькие человечки с огромными головами и ушами всё хватали, дрались за лопаты и грабли, уносили всё, что видели. Мужчин каких поубивали, каких пленили. Женщин насиловали прямо там, где хватали — в полях, домах, на земле, не важно. А потом уносили их к себе в разрез.

Раньше подобный рассказ не вызвал бы у меня ни капли эмоций. Но сейчас я случайно отломал подлокотник стула, а служка икнул. От одной мысли, что эти зелёные твари прикоснутся к моей Ксюше, у меня падала шторка.

— Ого? Вы одарённый?! — с придыханием произнёс служка.

Его голос отвлёк меня от мрачных размышлений о том, как я буду уничтожать всю цивилизацию зеленожопых тварей. Я перевёл взгляд на правую руку, в которой всё ещё сжимал огрызок подлокотника. Ужаснувшись от увиденного, швырнул обломок в дальний угол.

Хотя «это» сложно было назвать куском стула.

«Матушка‑Смерть, ты испытываешь меня? Магия жизни? Серьёзно?»

Подлокотник… рос. Да, когда‑то он был деревом, жил в лесу, пока злой лесоруб не пришёл по его душу. А теперь из обломка пробивались веточки и корешки — множество тоненьких отростков. На веточках распустились листики — ярко‑зелёные, чище и ярче любой травы в этом мире. Цвет напоминал изумруд — редкий и ценный камень из моего мира. Но эти листья были куда прекраснее: квинтэссенция красоты в чистом виде.

И самое поразительное — обломок зашевелил корешками, опёрся веточками и… встал. Ифритово семя, он встал на ножки‑корешки! Глаз у создания не было, но я чётко чувствовал: «оно» смотрит на меня. Листики зашелестели, и я, словно подчиняясь неведомой силе, приподнял правую руку и произнёс:

— Кукусики. Как жизнь?

Раздался радостный, приветствующий шелест, и создание, крайне неуверенно и неуклюже, поковыляло ко мне. Меня переполняли противоречивые чувства. Самыми яркими были любопытство и омерзение. Омерзение — потому что это магия жизни. Любопытство — как ни парадоксально, тоже из‑за магии жизни.

Как и всё в этом мире, это была странная, неправильная магия. Так не должно быть. По большому счёту, то, что я случайно сотворил, — смесь магии смерти и жизни. Я даровал жизнь тому, что не должно существовать.

Что будет дальше? Зомби, покрытые цветочками? Рыцари смерти, подающие на завтрак сладкие слоёные треугольнички? Личи, рубящие дрова и парящиеся в бане?

— Какое странное заклинание! Никогда такого не видел. Вы, наверное, великий маг… Ой, простите меня, дурня необразованного! Я ведь даже не спросил вашего титула. Как мне к вам обращаться? «Барин» — допустимо? Или «ваша светлость»?

Я взглянул на служку, затем на бредущее ко мне, шатающееся создание, и задумался:

«Этот служка прислуживал раньше мне — то есть Никите. А меня — то есть его — не узнал. Странно. Но это мне на руку. Бестужев‑младший уже на пути к Москве — и, как я понял, это далеко. Вернётся не скоро. Если вообще вернётся. Как говорил мой папаня: „Не ведает император, что делает низший служка“. Все заняты разломами, а мне страсть как надо во всём разобраться. Барон? Князь? Кто у них тут ещё есть? А если так…»

— Зовут меня Зардан Кроу. Я… Я прибыл из дальних земель и как у вас мой титул называют мне не известно. По статусу выше вашего барона, но или равен, или немного ниже князя Бестужева старшего.

— Вы иностранец? Герцог? Маркиз? Граф? — округлил глаза служка.

— Хммм… — «Спасибо тебе, недалёкий мальчик». — Да. Граф подойдёт! Граф Зардан Кроу. Из Бразилии, где много‑много диких обезьян.

Глава 13

Про обезьян мне поведала Ксюша в ночь после баньки. Она тогда вообще многое мне рассказала. Пытаясь восстановить мою память, она задавала вопросы о мире. А учитывая, что мир для меня новый, ответы мои всегда были однотипными: «Не знаю, не помню». Но девочка старалась почти до самого рассвета пробудить во мне воспоминания. А я тем временем понемногу познавал новый мир.

— Граф? Самый настоящий? Такой молодой? А как же вы? А как же я? А как же так? — заикаясь, причитал служка.

— Ты что, сломался? Новый нужен? — забеспокоился я не на шутку. Прекрасный собеседник — и вдруг сломался.

— Нет-нет, что вы! Не надо другого. Просто княжич ничего не сказал, просто оплатил наши труды. А ваша одежда… Она была простая. Хуже моей — крестьянская. Почему же княжич ничего не сказал?

— Я тут случайно оказался. Очутился возле Кочарово, потерял память. Даже сейчас плохо всё помню.

— Погодите, а как же вы там оказались? Бразилия же далеко! Это как? На корабле? А потом?

— Бери выше! — гордо задрал я подбородок. Пусть сам придумывает мою легенду.

— Это же что? Новая технология, не легенда? Они действительно летают?

— Не знаю, как у вас тут в Российске…

— В России! — строго поправил меня парень.

— Да‑да. Не знаю, как у вас в России, но у нас в Бразилии всё летает.

— Ой, а где же тогда он? — с глазами, полными восхищения, спросил парень.

— Кто?

— Дережопль! Вы же прилетели на дережопле — новейшемизобретениичеловечества!

— А, это…Ну да, ну да, — я судорожно пытался придумать, куда же дел мифический дережопль. — Ну, где… Упал. Потому‑то я в Кочарово и оказался.

— А почему упал?

— Птицы. Много‑много птиц у вас тут. Сбили, короче, его.

— А можете меня с собой взять и показать, как он выглядит? Я хороший слуга!

— Нет! — отрезал я довольно грубо.

— Почему? Вам же нужен слуга, знающий местные обычаи! — ифрит проклятый! Он прав. Он мне нужен, только вот дережопля‑то нет.

— Он сгорел! Дотла! — в душе я уже плакал. «Матушка‑Смерть, что я несу…»

— Говорили, из стали корпус будет? — задумался служка.

— Это у вас в России. Потому он у вас ещё не летает. А у нас в Бразилии деревьев — хоть жги их. Мы всё из дерева делаем. Вот и сгорел, — нёс я уже откровенную околесицу, особо не понимая, про что говорю.

— У нас в России тоже много леса. Странно… А почему он загорелся?

— Слушай, — решил вырваться я из круговерти вопросов, — а так принято в России — засыпать вопросами господ?

— Нижайше прошу прощения, ваше высокоблагородье. Не привыкши мы с графьями общаться.

— Так, если с моим допросом покончили, давай перейдём к моим вопросам.

— Как прикажете. А почему вы такой молодой? Ой… Прошу прощения.

— Не такой я и молодой. Вот Никите твоему сколько лет было? — я совсем забыл: бабка вроде говорила мне мой возраст, но освежить память лишним не будет.

— Так семнадцать стукнуло той осенью, — совершенно спокойно ответил служка. — Если бы не помер, то аккурат на этой неделе восемнадцать было бы.

— Вот и мне столько же, — не стал выдумывать я везеход, который и без меня давно придуман. — Всё, хватит вопросов! Имя твоё?

— Сева! — вытянулся в струнку служка.

— Так, Сева, до Кочарово далеко? — начал я подсекать и так уже заглотившего приманку скребера.

— Это смотря как считать и как идти, — подбоченился парнишка. — По прямой и десяти километров не будет, а по дорогам — все пятнадцать. А как вы так по‑русски хорошо говорите? — внезапно озадачил меня Сева.

А действительно. Какого ифрита я с ними на одной струе? Как я их всех понимаю — и главное, они меня? Причём не могу сказать, что всему виной это тельце. Я вообще ни ифрита не помню. Был один сон да какая‑то вспышка во время разговора о разломах с княжичем.

— Бабушка из России у меня. Все умерли, земли отобрали, убить пытались. Вот я последний свой дережопль выкрал и улетел на родину предков! — выпалил я как на духу. — Ты меня достал вопросами. Сейчас вот в такое же превращу.

Я указал на существо, которое в данный момент пыталось забраться на стол — причём довольно успешно. Первую минуту палка с ножками‑корешками и ручками‑веточками просто прыгала. Потом стала карабкаться по резной ножке.

Поначалу создание соскальзывало, позже до него дошло, что это тоже не вариант. В итоге оно начало вращивать корни в ножку стола и подтягиваться. Потом вращивало корни выше, а старые просто и без затей обламывало. Звук при этом был крайне непривычный — чем‑то напоминал тот, что я издавал в туалете.

Сева перевёл взгляд на ожившую деревяшку и сразу задрожал. Глянул на меня и усердно закачал головой. Но говорить не посмел. Молодец какой.

— Теперь следующий вопрос: расскажи мне всё, что знаешь о пробуждении дара и его развитии! — Надо же с чего‑то начинать.

— Так это… Не знаю я. Обычный я. Не одарённый. Зачем мне это?

— Действительно. Покажи мне комнату Никиты! — попросил я с небольшим нажимом.

Но не успел Сева сказать и слова, как со стола с грохотом и звоном упала сумочка. Совсем небольшая, но явно тяжёлая. Верёвочка, которой она была перетянута, развязалась — и по полу покатился кругляшек жёлтого цвета. Он остановился у моей ноги и завалился на бок.

На стороне, которая мне открылась, был изображён какой‑то птиц с двумя головами. В одной лапе он держал палку, а в другой — шарик. Между двух голов была корона. Я перевёл взгляд на Севу, чтобы задать вопрос, но понял: ответа не будет. Парень точно сломался.

Рот слегка открыт, язык наружу, слюна свисает из уголка рта, а в глазах — пустота. Тяжело вздохнув, я решил посмотреть на сам мешочек. Надо же понять, как он упал? Ответ был прост: это странное создание, порождённое моим больным даром, лежало прямо под мешочком. Оно сучило веточками, явно пытаясь выбраться, но вариантов не было — мешочек оказался довольно тяжёлым для него.

Я переступил кругляш и подошёл к мешочку. Поднял его — создание встало на лапки, что‑то прошелестело и побежало к стулу, на котором я сидел. Оно подобрало монетку и с довольно большой скоростью побежало ко мне. Остановилось и начало прыгать, держа монетку между двух листиков.

И что мне делать с этими кругляшками? И откуда они? Я тщательно осмотрел мешочек. Он был фиолетового цвета, совсем небольшой. На нём был замысловатый рисунок, вышитый жёлтыми нитками. В середине была буква «Б».

Из этого я смог сделать сразу два вывода: Во-первых, я умею читать на этом русском языке. Во-вторых, это сумочка Бестужева Акакия. Отсюда следовал вопрос: «Он её забыл или оставил?»

Я положил сумочку на стол и открыл. Внутри были кружочки металла — причём самого дрянного, какой существует: медь, серебро и золото. А из всех этих металлов золото — самое бестолковое: мягкое, проводит тепло, впитывает радиацию. Сделать из него решительно ничего невозможно — всё будет гнуться и сминаться от любого усилия. В общем, так себе подарочек.

— Чего так смотришь? Точно сломался. Где тут новых слуг добывают?

— Достопочтенный Зардан, это же целый золотой! — как‑то слишком подозрительно он смотрел на кругляш.

— Ну золото и золото. У нас это вообще за металл не считается. Мусор! — брезгливо кинул я мешочек обратно на стол, а зелёное недоразумение опять начало восхождение по ножке стола.

— Как мусор? Как же вы там живёте? Правду говорят про запад: всё там лучше. Даже золото — мусор. Э‑э‑эх… А я на один золотой могу месяц жить в Торжке и кутить. У меня зарплата — 60 серебра! — с придыханием произнёс Сева.

— Зарплата? Это что? — не сразу понял я.

— Э‑м‑м… — растерялся парень. — Ну как… Зарплата. Я работаю — мне платят деньги.

— Так. Допустим. Платят деньги… Так. Деньги — это вот этот презренный металл? — я указал на золотой и, дождавшись кивка, продолжил: — А зарплата тебе нужна, чтобы…

— Ну как? Чтобы еду покупать! Налоги платить! Развлекаться — в конце концов. У вас что, не так? — удивился Сева.

— Дикий народ. Дикий мир! У нас всё чуть по другому. Всё что нужно низшим, то есть простолюдинам – выдаётся импе… то есть правителем местных земель.

- А как тогда…

- Хватит вопросов! – перебил я слишком любознательного Севу. – Мы остановились на то, что ты собирался мне показать комнату Никиты.

— Но позвольте, это же не положено. Вы гость, к тому же Никита был мой…

Я перебил парня, отправив щелчком золотой кругляш в его сторону. Надо отметить, парень оказался довольно ловким — поймал кругляш на лету. Его глаза загорелись, словно огоньки в ночи.

— Это мне? — неверяще смотрел он на кругляш, а я в душе смеялся.

— Скажем так, это будет твоя оплата за месяц. Я гость в этом мире, мне нужен слуга. Согласен?

— Да! Да! Конечно, согласен! — запрыгал от радости парень. — Ой! А как же быть? Я же тут работаю, меня просто так могут не отпустить, — поник Сева и грустно опустился на стул.

— Хмм… Думаю, это мы решим. Комнату Никиты покажи — и считай, что свобода у тебя в кармане.

Парень чуть поломался для проформы, но уже через несколько секунд стоял у двери и призывно мне махал. Я аккуратно встал — раны ещё давали о себе знать, но было уже терпимо. Пока мы вели беседу с новым слугой, я успел одеться. Сразу скажу — не без труда, но смог сам.

Мою прошлую низшую одежду куда‑то дели, а вместо неё выдали более приличную — даже по моим меркам. Хотя одежда, в которой приходил княжич, была не в пример лучше этой. Но выбирать не приходилось, так что я не жаловался.

Идти оказалось совсем недалеко — буквально до соседней двери, у которой, воровато оглядываясь, остановился Сева.

— Вот комната Никиты, — шёпотом проговорил он. — Я буду ждать вас в вашей комнате.

Сева, можно сказать, исчез — настолько быстро он убежал. Мне оставалось лишь удивлённо моргать. Ну что же, моя родная комната? Да будет так. Зайдём, глянем — может, что в памяти оживёт.

Комната оказалась лишь чуть больше той, в которой я очнулся. Ну и мебели, да всякого разного — множество: шкафы, тумбочки, непонятные статуэтки на полочках, книги, лишь мельком привлекшие моё внимание (хотя я уже не первый день задумывался о них). Всё меркло и тускнело на фоне самого главного.

Стены у изголовья кровати и напротив письменного стола были сплошь увешаны рисунками. Я медленно приблизился к столу — будто боясь спугнуть наваждение. На столешнице тоже лежали листы. От одного взгляда на них по спине пробежали мурашки. Не теряя времени, я схватил несколько рисунков и торопливо принялся их разглядывать.

— Сева, ифрита тебе в мужья, как это понимать? Что это такое? Откуда это у него? — кричал я, размахивая рисунками перед его лицом.

— Что? Что я сделал? Я показал вам комнату Никиты. Я сделал, что вы просили! — парень весь съёжился и дрожал.

— Стоп! Сядь! Да сядь ты, — у меня хватило сил дотащить его до стола и усадить на стул. — Откуда у Никиты эти рисунки?

— Он… он… он сам рисовал! — заикаясь, промямлил Сева.

— Где это? Где это место? Откуда? Как? — я задыхался, в глазах стояла кровь. Этого просто не может быть.

— Он с детства рисовал это! — Сева уже почти плакал. — Это просто рисунки. Он говорил, что ему снится сражение на горе. И гора эта… Всё началось именно с неё. Он искал эту гору. За последние три года объездил весь континент, но так и не нашёл того, что искал.

Он потратил кучу отцовских денег на карты и картографов, на посещение библиотек — общих и закрытых. Даже дал взятку в Москве, чтобы его провели в Башню Знаний. Отец тогда запер его дома на месяц. Он потратил сто золотых — половину состояния Демьяна Игоревича!

— Год! Год! Какой сейчас год? Месяц, число? Назови мне дату! — продолжал кричать я.

— Одна тысяча дявятьсот тридцать пятый год, месяц сентябрь, число семнадцатое, вторник.

Я смотрел на рисунки и не мог поверить. Переводил взгляд с Севы на зелёное создание и обратно на рисунки. Сгрёб их в охапку и вернулся в комнату. Всего было два изображения — они повторялись снова и снова, в разных цветах, чуть разных формах и с разных углов, но изображали одно и то же.

Гора. Почти все рисунки изображали гору — точнее, систему гор и хребтов. Именно их я выбрал в своём мире для своей мастерской. Я облазил их вдоль и поперёк и узнаю с любого ракурса. Это был мой дом последние тридцать лет — мой мир, моя мастерская.

Точность некоторых картин просто поражала. Особенно эта скала на южном шпиле: она свисала под таким неимоверным углом, что я никогда не мог понять, как она там держится. Мурашки в очередной раз пробили меня. Я взглянул на второй рисунок.

— Нет, нет, нет… Как так‑то? Этого просто не может быть. Нет.

На рисунке был изображён мой отец. Я помню тот день, помню то мгновение. Да, я был зол и слабо отдавал себе отчёт, но я помню его израненным. Помню, как пытался донести до его понимания свои цели и планы.

Рисунков было много — с изображением одной единственной сцены. Были старые, но были и свежие. Если первые рисунки изображали всё очень по‑детски, схематически, то последние были прекрасны. Сомнений не было: Никита Демьянович Деникин изобразил мой мир, мой дом и момент моей смерти.

Мой отец стоит на коленях возле моего остывающего тела, а рядом лежит моя голова. Не узнать нас было невозможно: треугольные головы, заострённые подбородки. И даже на рисунке отец выглядит величественно. На последних рисунках можно было рассмотреть все его раны в мельчайших деталях.

Хотя тогда это длилось несколько секунд, именно так я и запомнил отца: пузырящаяся кожа, облезшая рука, струйка крови изо рта.

На рисунке он плакал. В это смутно верилось, но если парень видел и гору, и этот момент — почему бы тогда слезам отца не быть правдой?

Каждый рисунок был датирован. Первый рисунок с моим изображением появился пять лет назад, а последний — в этом году, 25 августа. Я ещё перебирал рисунки, потихоньку успокаиваясь, пока не наткнулся на рисунок от 2 сентября. Судя по дате, это было буквально за пару дней до моего попадания сюда.

Рисунок ничем не отличался, лишь надпись под ним:

«Прости меня, сын!»

Дыхание перехватило, сердце остановилось, в глазах потемнело, в ушах застучало. Я хватал ртом воздух, держась за край стола. Ноги отказывались слушаться, руки ослабли — и я упал, сильно ударившись челюстью о стол. Что самое обидное — не потерял сознание, хотя очень хотелось.

«Он знал! Получается, он всё знал? Или не всё? Кто он такой, этот Никита? Что ещё он знал?»

***

Сон Никиты Деникина в ночь перед смертью.

Альтир. Где‑то в горах

— Мой император… — к Зенориусу Вечному подбежал один из его гвардейцев.

— Пшёл вон…

Израненный император достал из пространственной складки какое‑то зелье и выпил залпом. Кожа перестала слезать с него лохмотьями, и, тяжело выдохнув, великан сел на землю. Он смотрел стеклянными глазами на обезглавленное тело своего сына. В его глазах стояли слёзы.

В памяти сами собой всплыли картины прошлого. «Зардан… Сын мой… Что же я натворил…»

Он был прекрасным ребёнком — но лишь первые пять лет. Смерть! Она отметила его своим покровительством. Первый некромант за столько лет — да ещё и в семье императора. «Проклятое семя прабабкино!» — император сжал кулаки. Боль в повреждённой и ещё не до конца восстановившейся конечности тут же дала о себе знать.

Да, он не мог смотреть на собственного сына после смерти жены. Да, он винил его в этом. А когда в мальчишке наконец проснулся дар, Зенориус всё понял. Понял, почему при родах умерла его ненаглядная. Так бывает всегда, когда рождается будущий некромант.

И он с ужасом и надеждой ждал пробуждения дара в сыне. Тот день был судьбоносным — как для него самого, так и для всего Альтира. Но нет, чуда не произошло. Малыша не принял ни один из нормальных богов. Его приняла под своё крыло сама Смерть. Это было фиаско. Крах всем надеждам Зенориуса.

В тот день он возненавидел себя за то, что породил это чудовище на свет. Но была ещё надежда — надежда, что Смерть покинет его и мальчик, лишившись одного покровителя, получит другого. «Но выдержит ли он? А разве есть другие варианты? Я вытравлю из тебя твою Смерть, — мысленно пообещал сам себе правитель Веларионы. — Чего бы нам с тобой это ни стоило, сын мой».

Временщики и некроманты — две непримиримые стороны. Они погрузили мир в хаос и разруху. Одни были практически бессмертны, а вторые могли крутить время как хотели, избегая тотальных ошибок. Пророки ифритовы. Они обвинили некромантов в приведении мира к краху, а некроманты всё отрицали, обвиняя в этом временщиков.

Скорее всего, планету бы разорвало их противостояние, если бы не дед и бабка императора. Дед был временщиком, а бабка — некромантом. Обе стороны взбунтовались, когда этот союз стал достоянием общественности. Скандал был знатный.

— ДЕД! — заорал император в небо. — Ты был не прав! Посмотри на дело рук своих! Он мёртв из‑за тебя! Я убил собственного сына! Я ненавидел его всю свою жизнь! Я проклял себя из‑за тебя, из‑за твоей слепой веры и ненависти! Временщик ты недоделанный! Весь мир, слышишь? Весь мир теперь обречён!

Скупые императорские слёзы текли по облезшему подбородку и капали на грудь мёртвого сына. Сила смерти была настолько велика в теле мертвеца, что слезинки не успевали долетать до тела: испаряясь в воздухе, они превращались в сизый дым.

— Фалот! — гаркнул император.

— Да, мой император! — воин припал на колено и склонил голову.

— Отнесите его тело и голову на границу уничтоженных поселений. Отбери самых бесполезных воинов — слабых, тупых и неуправляемых. Тех, кого ты давно хотел изгнать из гвардии.

— Да, мой император. Что‑то ещё?

— Да! Их там встретят! Пускай скажут тем, кто их встретит: «Император Зенориус Вечный от лица всей Альтиры приносит свои извинения. Виновный наказан».

— Будет сделано! — воин встал и начал уходить, когда император добавил:

— Мы просим пощады и милости!

Фалота передёрнуло. Он обернулся и посмотрел на императора неверящим взглядом. Его господин был самым отважным и безжалостным воином, которого только можно было найти. Ни одна легенда и рассказ прошлого не сравнятся с жестокостью и силой текущего императора. А сейчас этот великан сидел на земле, плакал и молил о пощаде.

— Будет сделано, мой император! — всё, что он мог сказать…

Резкая смена местности.

Альтир. Империя Веларион, восточный рубеж

Император Велариона — Зенориус Вечный — ещё не оправился от ран, нанесённых собственным сыном. А судьба уже гнала его в бой: половину армии пришлось спешно перебросить на восточный рубеж.

На востоке империя граничила с бескрайними Пустошами. История их появления канула в Лету, но всякий здравомыслящий знал: вглубь этих мёртвых земель соваться нельзя. И вот из мрачных Пустошей ползли волны чудовищ — созданий, которых все считали лишь вымыслом, детскими сказками и старыми легендами.

Первая волна набега разбилась о стены пограничного города. Гарнизон выстоял — и отправил мольбу о помощи. Зенориус ждал этого. Он действовал быстро, перебросил войска в кратчайшие сроки… Но опоздал.

Император высадился с армией в десяти вёрстах от города — и замер. Перед ним расстилались руины, объятые пламенем. А среди развалин копошились они — полчища отвратительных тварей.

Если бы Зенориус, как его сын, корпел над древними фолиантами, он, быть может, узнал бы в этих чудовищах насекомых и членистоногих, населявших планету века назад. Теперь же они восстали из небытия — и выросли до невероятных размеров.

Гигантские скорпионы с жалами, отточенными как клинки. Богомолы, чьи клешни могли перерубить человека пополам. Муравьи‑воины, каждый — с коня ростом. Стрекозы с крыльями, затмевающими солнце. Тараканы, осы, комары — все больше любого воина. И все — без страха, без боли.

Они добивали последних защитников города.

Времени на раздумья не было. Преимущество утрачено. Сражение развернулось в чистом поле — стенка на стенку.

Войско империи считалось лучшим на планете. Их звали полукровками — хотя это было не совсем верно. Эти воины рождались из детей простых людей, но преображались с помощью магических микстур и инъекций. К четырнадцати годам полукровка достигал двухметрового роста, обладал нечеловеческой силой и ловкостью, а главное — почти бессмертием. Убить их было крайне сложно: раны затягивались на глазах.

Но и монстры не знали страха. Потеряв конечность, они продолжали рваться вперёд. Лишь окончательная смерть могла остановить обе стороны.

Битва превратилась в кровавую мясорубку. Сталь звенела о хитиновые панцири, магия вспыхивала над полем боя, крики раненых смешивались с шипением и скрежетом чудовищ. Полукровки рубили, кололи, жгли — а твари всё шли и шли, будто из ниоткуда.

Наконец — победа. Но какой ценой?

Поле было завалено панцирями и трупами. В воздухе стоял смрад крови и жжёного хитина. Стоны и хрипы раненых воинов и магов разносились над равниной. Почти половина армии лежала мёртвой или искалеченной.

— Фалот! — взревел император, с трудом поднимаясь на ноги. Кровь стекала по его доспехам, но он не замечал боли. — Фалоооот!

— Да, мой император, — раздался усталый голос.

Главнокомандующий имперской армией подковылял ближе, опираясь на копьё. Левой ноги не было, правый глаз вытек и был кое‑как замотан грязной тряпицей. Правая рука прижимала к боку кровоточащую рану.

— Доклад! — рявкнул Зенориус.

— Пятьдесят тысяч погибло. Ещё столько же ранены — и половина из них не переживёт ближайших суток. Раны слишком тяжёлые, многие перерублены пополам. Сто тридцать тысяч смогут сражаться через несколько часов.

— Прискорбно, — император тяжело вздохнул. — Что с моими посыльными? Которые унесли тело сына?

— Они так и не вернулись, — безэмоционально ответил Фалот. — Я отправил на поиски группу. Они тоже не выходят на связь.

— Они все мертвы, — сплюнул кровь император. — Не трать людей. Усильте западные рубежи. Следующий удар будет там.

— Да, мой император…

Никита проснулся в холодном поту. Предчувствие беды сжимало грудь.

***

Особняк Деникиных. Комната Никиты. Зардан Кроу

Силы потихоньку возвращались ко мне. Приступ ужаса и паники прошёл, и я встал. Подобных ощущений я вовсе никогда не испытывал. Это был не страх и не ужас — это было осознание. Осознание безысходности — не столько моей, сколько отца.

Я обшарил всю комнату: заглянул в каждый угол и шкаф, пролистал каждую книгу, простукал все стены — но так ничего больше и не нашёл. Хотя сам не знаю, что я искал. Закончив с поисками и полностью успокоившись, я вернулся в свою комнату.

Бедный Сева при виде меня дёрнулся, а глазки его забегали. Я громко выдохнул и тяжело опустился на стул.

— А ты чего такой пугливый? Били часто? — решил я уточнить для проформы.

— Не то чтобы часто, — покрутил он рукой в воздухе. — Просто любопытный я, вот много раз и доставалось. А так вы первый граф, которому я служу. Боязно немного.

— А как же княжич? — удивился я.

— А что княжич? Княжеских вон пруд пруди, а граф… — он многозначительно поднял палец вверх, — это граф. Он такой один.

— Очень интересно, но ничего не понятно. Давай зови того, кто тебе должен вольную дать. Будем тебя из этого дома на свободу выпускать, — мои мысли наконец‑то вернулись в норму.

— Сей момент, ваше благородие, сей момент!

Сева опять испарился на глазах, а я решил оценить свой капитал. Всё же у нас на планете всё проще было: у кого сколько низших — у того столько и власти. Но ещё на накопителях держали деньги. Впрочем, это то же самое — просто живую силу в цифры переводили. Не будем же мы в случае чего перегонять низших из города в город — просто на накопителе отмечаем, где чьи, и нормально.

Тут же всё сложнее: кругляшки из никому не нужного металла, да ещё и такие ценные.

При пересчёте выяснилось, что не всё так хорошо в империи некроманта. Золотой кругляш, который я отдал Севе, был единственный на всю сумочку — возможно, вообще сюда по ошибке попал. Остальное — серебро и медь. Причём числа получились какие‑то кривые: сто семнадцать серебряных кругляшков и сто тридцать восемь медных.

Было впечатление, что где‑то стоял сундук, набитый этим хламом, и княжич просто сумочкой зачерпнул из него содержимое. А золотой либо сверху положил, либо случайно попал. В целом это было не важно: местная валюта появилась — уже хорошо. А то, оказывается, тут даже еду надо покупать.

Только успел я завязать сумочку, как в комнату вошли без стука. Впереди шёл крайне приятный и опрятно одетый мужчина — худой, причёсанный, с коротенькими усиками. Он целиком и полностью походил на палку. Сзади, опустив голову и вжав её в плечи, шёл Сева.

Начало мне уже не понравилось, и я решил вспомнить былое.

— А у тебя нигде не сломалось? В голове твоей? Заходить ко мне без стука?

— Простите? — с недоумением покосился на меня новый гость.

— Я сказал, что ты на границе между жизнью и смертью сейчас находишься, — набирал я обороты. Граф я бразильский или где? — Выйди из помещения и ещё раз зайди, как положено.

Мужчина оторопел, чуть посомневался, но всё же вышел. Отец всегда учил: «Идиотов и уродов надо ставить на место сразу же. Иначе потом будет непонятно, кто из вас двоих идиот и урод». Так что спасибо папе за науку — кажется, сработало. В дверь постучали.

— Войдите! — рявкнул я так, что стало понятно: без особой нужды меня лучше не беспокоить.

Дверь открылась, и на пороге появился всё тот же мужчина. Правда, теперь уверенности на его лице было в разы меньше.

— По какому вопросу? — сразу же задал я вопрос, едва он успел занести ногу для первого шага.

— А‑а‑а… — мой вопрос сбил его и с мысли, и с шагу. Он так и остался стоять с занесённой ногой. — Вы хотели видеть меня. По вопросу этого слуги.

— Ах, это! — снисходительно махнул я рукой. — Какой тут повод. Мне он нужен на пару месяцев, может, лет — смотря сколько хватит, пока не сломается.

— Простите, но это невозможно. Он заключил договор с родом Деникиных и не мо…

— Род погиб! — припечатал я. — Любой договор аннулируется.

— Но позвольте!

— Не позволю. Есть ещё какой‑то повод для удержания его здесь?

— У него есть обязанности…

— Уже нет. Я его забираю! Всё ясно? — я давил, нещадно давил, но иного пути не видел. — А будете перечить графу бразильскому — превращу вас вот в такого же, только большого, — я указал на зелёное создание.

Мужчина перевёл взгляд на живую деревяшку, которой всё же удалось взобраться на стол. Его глаза округлились, рот приоткрылся. Мужик вздрогнул, а создание зашелестело листиками, застучало корешками и внезапно произнесло:

— Я… есть… ГРУ‑У‑У‑УТ!

Глава 14

Стоило существу произнести слова, как сразу три пары глаз скрестились на нём. При этом все пребывали в крайней степени шока. Ещё бы — ходячий куст оказался ещё и говорящим! Старый служка, которого привёл Сева, не просто был в шоке — он откровенно трясся.

А я? А что я? Стоял, смотрел на всё это и просто не мог найти слов. Я всегда находил забавным сходство некромантии и жизни. Более того, мне всегда казалось, что некроманты гораздо более всемогущи, нежели последователи Жизни. Ведь что может последователь Жизни? Он может излечить, может помочь облегчить жизнь, омолодить. Но воскресить… Воскресить он уже не может.

С другой же стороны — мы, некроманты. Точнее, я — в единственном лице, оставшийся на всём белом свете. Мы могли даровать жизнь — ну, или подобие жизни, тут как посмотреть. Единственная проблема в воскрешении скелетов, зомби, личей, умертвий и всего прочего заключалась лишь в одном: полном отсутствии мозга — ну, или не мозга, а интеллекта, сознания. Как это назвать? Души?

Единственный, кто более‑менее походил на человека, — это личи и старшие личи. Все же остальные были, по большому счёту, оболочкой: набором костей, иногда мяса и обычных инстинктов. Редкие особи могли угукать или агакать, понимать, что от них требуется, выполнять простую работу. Но самой личности в них не было.

С другой стороны, последователи Жизни не могли и этого. Сейчас же, получается, я породил полноценную жизнь: сделал из давно мёртвого куска дерева снова цветущее, живое… И, ифрит его задери, говорящее!

Да, всё это, конечно, прекрасно и замечательно. Но надо что‑то решать с Севой.

— Достопочтенный, давайте начнём всё сначала. Вас вообще как зовут?

— Никифор. Никифор меня зовут, — слегка заикаясь, пробормотал пожилой служка.

— Никифор, дело в том, что я прибыл к вам издалека — из самой дикой Бразилии, где живут много‑много диких обезьян. Так случилось, что я немножко повредил голову, и с памятью у меня большая проблема. Да и не очень хорошо я знаю местность.

Сева оказался замечательным парнем. Да и, скажу вам не кривя душой, прикипел я к пареньку. И с Бестужевыми, как видите, я знаком, — решил: раз уж врать, так врать по полной. — Я крайне сомневаюсь, что Сева здесь был незаменим, а мне он очень пригодится.

Я подбросил в руке увесистый мешочек, в котором призывно зазвенели кругляшки. Глаза Никифора округлились — и он, кажется, уже даже забыл о том, что я обещал его превратить в живую деревяшку. Он активно закивал головой и потянулся руками вперёд.

В целом я предполагал такой исход событий. Странный мир, в котором правят презренное золото, серебро и ничтожная медь. Так что заранее успел переложить из мешочка к себе в карманы странных штанов по десять кругляшков — как меди, так и серебра.

Никифор засунул мешочек себе за пазуху, усиленно покивал головой и, брякнув что‑то типа: «Да пес с ним, забирайте, не нужен он нам!» — убежал. Даже забыл закрыть за собой дверь.

— Ну всё, мой юный друг, вот и твоя свобода подъехала. Собирайся — у тебя десять минут. После чего жду тебя здесь, и мы отправимся.

Сева смотрел на меня, не мигая, огромными глазами. В них стояли неверие и непонимание вперемешку. Он, как недавно Никифор, активно закивал головой — и тут же скрылся за дверью. Я же остался в гордом одиночестве и уставился на зелёное нечто.

Зелёное нечто уставилось на меня — если можно так сказать. Вообще непонятно было, чем оно говорило, чем смотрело. А вот чем оно лазило — было понятно: вон они, лапки его, вон они, ножки его — цепляйся да ползи.

— И что мне с тобой делать?

— Я есть Грут! — прошелестело маленькое создание, а меня от этого передёрнуло.

— То, что тебя зовут Грут, я уже понял. Что делать‑то с тобой?

— Я есть Грут! — повторило создание, даже не пытаясь что‑то изменить.

— Ясно с тобой всё. Вместо мозга у тебя деревяшка. Собственно, чего я ожидал от полена? — Реакции от зелёного ростка никакой не последовало.

Севу нужно было какое‑то время ждать, а мне откровенно стало скучно. Я немножечко походил по комнате, разминая мышцы. На удивление, восстановление шло быстрыми темпами — боли практически уже нигде не чувствовалось. И тут мне на глаза попалось зеркало.

«Матушка‑Смерть, за что же мне это всё — наказание?» — я даже невольно отшатнулся от зеркала и схватился за своё новое лицо. Уже в третий раз в этом ифритовом мире я нахожусь у зеркала — и в третий раз не могу поверить в то, что вижу.

Если в первый раз я видел иссушенное синюшное лицо тощего, мелкого подростка, а во второй — хоть и бледное, но уже вполне нормальное, то сейчас на меня смотрело уже что‑то иное. Синюшность ушла, появился лёгкий румянец. Чёрные круги под глазами тоже исчезли. Даже где‑то в глубине этих глаз можно было разглядеть прежний отблеск стали.

А самое любопытное заключалось в том, что форма моей головы тоже начала меняться. Нет, это была ещё не моя прежняя голова, но что‑то очень‑очень отдалённо её напоминало: скулы заострились, подбородок стал более острым. Волосы, которые у Никиты были угольно‑чёрными, начали потихоньку светлеть.

Я задумался: а что же будет, если люди увидят моё истинное обличье? Хотя, вероятно, до этого ещё очень и очень далеко — и совсем не факт, что это произойдёт.

Внезапно моё сознание посетила странная мысль: а ведь я совершенно не знаю, как выглядел Никита. То, что меня не признали ни бабка, ни служка — это всё прекрасно. Но хочется знать, как выглядит даритель моей тушки. Пока Сева собирал где‑то там свои вещи, я решил вернуться в Никитину комнату. Дорога уже известна.

Во всём этом многообразии вещей, которые по большей части занимали рисунки и какие‑то непонятные мне игрушки, портретов или изображений нигде не было. Это показалось мне крайне странным. Но уже на выходе я обратил внимание на маленькую рамочку. Она стояла на комоде возле кровати — комоде, кстати, тоже очень маленьком.

В рамочке был портрет — безумно детальный, очень качественный и красивый. Совершенно непонятно, как художник мог изобразить всё настолько детально и аккуратно. Лица людей выглядели как живые. Сама картина покоилась под стеклом.

Я взял в руки этот странный портрет и стал изучать. На нём был изображён, видимо, сам Никита вместе со своим отцом. На фоне виднелось здание — судя по всему, именно то, в котором я сейчас находился. Получается, портрет писали прямо перед домом.

Художник был настолько искусен, что даже запечатлел бегущую девочку сбоку, на дальнем фоне, а также пролетающую над домом птицу. Таких мастеров в моём мире не было.

Портрет, видимо, написали довольно давно: на нём парень был ещё совсем молод, можно даже сказать — ребёнок. Но даже на этом портрете, будучи маленьким мальчиком, он выглядел более крепким, нежели я в первый день своего пробуждения.

Парень был самый обычный: ниже своего отца, с чёрными волосами, волевым подбородком и большими зелёными глазами. Я резко поставил портрет на место и подошёл к зеркалу, которое висело неподалёку. Да, что ни говори, а глаза мне достались от этого тела — такие же большие и ядовито‑зелёные, а вот волосы немного посветлели. Да и черты лица теперь сильно отличались от прежнего Никиты. Теперь понятно почему никто во мне и не признает бывшего владельца тело. Ну и отлично.

С изучением комнаты, дома и в целом жизни Никиты было покончено. Я собрал интересующую меня информацию и вернулся в свою комнату. Буквально через несколько минут пришёл Сева и сказал, что готов отправляться. Вещами парень обременен не был. Видимо выставили его в том, что было на нем, не считая небольшого заплечного мешка сшитого из плотной ткани.

Улица ударила по мне изобилием запахов и звуков. Безусловно, через окно я их слышал и чувствовал, но здесь, на улице, всё ощущалось гораздо ярче и приятнее. Тёплый ветерок, лучи солнца, которого я никогда не видел, запахи еды, которой никогда не пробовал (ну, такой точно не пробовал), звуки птиц и насекомых, голоса людей и животных — голова пошла кругом, и я пошатнулся.

— Может, лучше ещё отлежаться, господин?

— Времени нет! Кратчайшим путём веди меня в Кочарово, — возразил я категорически.

Сева, придерживая меня под локоть, увлёк за металлическую ограду. Чем дальше мы отдалялись от дома Деникиных, тем сильнее менялись люди вокруг — да и всё окружение в целом.

Люди бегали всё активнее, зачастую с обеспокоенными лицами. Дома становились беднее, а запахи вокруг — хуже.

— Что такое? — решил всё же задать я вопрос Севе. — Почему все носятся, как ифритов укушенные?

— Кто такие ифриты? — спросил Сева, выпучив глаза.

— Это у нас местные… э‑э‑м… дикие и опасные звери, — вывернулся я довольно неуклюже.

— А‑а‑а… — протянул он многозначительно и замолчал.

— На мой вопрос ответа не будет? — Я уже начал разочаровываться в полезности служки.

— Ах, да. Я же вам уже говорил: город готовится к эвакуации. Кто‑то уже сам сбежал поближе к Твери, другие собираются. Торжок не будут защищать от монстров.

Я лишь кивнул. Говорить тут было не о чем, а вот посмотреть — было на что. Люди метались по улицам, на мой взгляд, бесцельно: кричали, гомонили, ругались, а иногда даже дрались.

Сам по себе городок оказался гораздо меньше привычных мне дистриктов. Не прошло и получаса, как мы оказались возле леса. При виде него я впал в полноценный ступор — Севе пришлось буквально тащить меня. Величие деревьев невозможно было описать, а многообразие звуков оглушало.

— Это самая короткая дорога, господин, — указал он на тропинку, ведущую в лесную обитель.

Я снова кивнул и, выйдя из ступора, направился по тропинке. Лес! Лес! И ещё раз лес… Он не переставал меня удивлять. Каждое животное, каждая птичка, каждое растение поражали воображение. Я задавал вопросы Севе, а тот отвечал: «Это белочка, это зайчик, лисичка, сова, сойка, гриб — мухомор, подосиновик…»

Знания лились в меня рекой и изумляли. Чего мы были лишены на нашей планете! Какая красота и многообразие исчезли с её поверхности…

Но размышления мои были недолгими. Уже спустя пару километров, забыв обо всём на свете, я перестал следить за обстановкой. Лес сделал меня беспечным.

К нам навстречу, прямо по тропинке, дико шумя, вышли два зеленозадых уродца. Картина маслом: лес, тропинка, два на два — два человека, два гоблина. Вот так встреча! А тропинка узкая — не разъехаться.

Я уже хотел их расщепить, но тут осознал, что это вряд ли получится: руки пустые, на поясе пусто, даже ножен нет.

— Да как так‑то?! — в сердцах выпалил я. Гоблины растерялись. — Нет, ну это же надо! Такие дорогие гости, а зарезать их нечем! — Гоблины переглянулись.

У одного был дрянной топорик, у второго — ещё более дрянной меч. Но это всё же лучше, чем голые руки. Я пристально посмотрел на служку. Тот трясся.

— Одного на себя возьмёшь? — с надеждой спросил я.

Тот уставился на меня не мигая. В его глазах читалась бегущая строка: «Совсем тю‑тю?» С сожалением выдохнув, я сделал шаг вперёд.

— Ну что, дамы? Потанцуем?

Гоблины опять переглянулись и без лишних слов кинулись ко мне. О‑о‑ох… Мне бы моё прежнее тело — я бы разобрал этих ничтожеств, не сходя с места. Хотя после всех последних событий и пробуждения магии тело значительно окрепло, оно всё же было далеко от идеала. Даже тот же Сева выглядел покрупнее меня. Но я сильно сомневался, что он обучен сражаться хотя бы палкой.

Биться два на одного, ещё и без оружия, ещё и будучи «инвалидом», я не собирался — во всяком случае, на их условиях. Я разогнался, насколько позволяло тело, и прыгнул — вперёд ногами. Пятки вошли гоблину с мечом прямо в центр груди. Раздался противный хруст.

Учитывая, что вес гоблина был явно меньше моего, а к этому добавилась ещё и скорость полёта, мы, скрутившись в причудливую фигуру, покатились по дороге. Было больно — временами очень, когда я оказывался снизу. Когда я был сверху, тоже было больно, но не так: гоблин всё же помягче тропинки. Создание хрипело, а из уголков рта показалась кровавая пена.

«Готов — лёгкие пробиты!» — отметил я, пытаясь максимально быстро подняться. Но не успел: второй гоблин оказался совсем рядом и познакомил мою нижнюю челюсть с зелёной ногой.

«Ифритовы выкормыши, как же больно! Что за напасть такая пошла — бить наследника империи ногами по лицу? Разве оно для того создано, чтобы его ломали?»

Лежу, значит, смотрю на солнце сквозь листву, думаю о своём, об императорском. А тут в кадре, заслоняя солнце, появляется злобная зелёная харя. При этом крайне плотоядно смотрит на меня и заносит топор над головой.

«Стоп! Топор! Ифрит ты несчастный! Вот так? Вот так, значит, я умру? В очередной раз… В целом очень неплохо: лес, птички поют и труп Бразильского графа. Ксюшу жалко».

От размышлений о посмертии меня отвлёк Грут. Точнее, он отвлёк не меня, а гоблина. Вообще, зайдя в лес, я совершенно забыл о его существовании. Как вообще можно увидеть зелёную палку на фоне зелёных палок?

Так вот, это чудо‑палка запрыгнуло гоблину на затылок и совершило ужасные действия. Даже мне поплохело, а моему папаше такие пытки и не снились. Лапок у Грута было много — и он вогнал их в лицо гоблину: в глаза, нос, уши. Судя по воплям, раздававшимся изо рта гоблина, ему было больно. Да, кстати, зря он открыл рот: корешки полезли и туда.

Звуки, которые раздавались, были ужасными: судя по всему, корешки прорастали внутри головы гоблина. Он как стоял с занесённым топором, так и продолжил. А уже через десять секунд топор выпал из руки, а сам вражина упал как подкошенный.

— Видимо, моя смерть откладывается! — изрёк я, продолжая любоваться солнцем.

— Я есть Грут! — раздалось сбоку.

— Ничего подобного, у меня всё было под контролем.

— Я есть Грут! — блеснул разнообразием ветвистый.

— Сам такой. И вообще, может, он хотел поиграть просто?

За нашей странной перепалкой наблюдал Сева. Глаза его, казалось, пытались выпасть из орбит, а рот, по‑моему, больше никогда не сможет закрыться. Но вся эта ситуация натолкнула меня на мысль: как мне вообще пробиться в мир гоблинов, если я с двумя справиться не могу?

В прошлое столкновение их были десятки, если не сотни. И они умудрились убить много людей и даже воинов. Толковых мыслей не было. А раз вариантов нет, то действовать я решил по старому плану: идти в разлом — и будь что будет. Что мне терять?

Я сел и критически осмотрел своего деревянного товарища. Он явно стал больше: некогда ручка кровати стала толщиной с руку и заметно удлинилась. Ножек и ручек стало больше. А вот источник звука я так и не смог обнаружить.

Быстрый осмотр покойников дал лишь топор и меч — оба сомнительного качества. Зато уже какое‑то оружие. Топор за пояс, меч в руку — и гордой походкой по тропинке.

— Господин! — запричитал Сева сзади. — Давайте в город вернёмся, найдём воинов, вы им заплатите — и отправимся в Кочарово.

— Нет! — отрезал я. — Времени нет. Я очень спешу.

— Куда? На встречу к смерти?

— Хммм… Любопытная формулировка. Надо будет запомнить, — посмаковал я фразу Севы.

— Вы с двумя едва справились. Они уже так близко к городу. Там их дальше будут сотни. Значит, староста говорил правду.

— Сева, хватит! — осадил я разговорчивого служку. — Это была разминка. Дальше проще пойдёт.

Как на зло, прямо на этих словах из‑за поворота тропинки вышли ещё трое гоблинов.

— Да вы издеваетесь! — Они критически осмотрели оружие в моих руках и, не давая и шанса, ломанулись в мою сторону.

Ловким движением я перекинул меч в левую руку, а правой нырнул за пояс. Топор был пущен отработанным движением исподнизу. «Ифритово тело и ифритов топор — как же это всё надоело!»

Вошёл он плашмя, но хотя бы тяжёлой частью — и туда, куда целил: в лоб. Гоблин упал, укрывшись ногами.

— Отлично! Минус один! Добьём потом. Грут! Правый твой! — крикнул я своему деревянному товарищу и перекинул меч в рабочую руку.

Так‑то я обучен пользоваться обеими руками. Но это тело оставляло желать лучшего.

Гоблины не обратили внимания на своего подбитого товарища и продолжали бежать ко мне, истошно вопя. Грут меня понял безупречно и прыгнул на свою цель, повторяя прошлый успех. А я встретил последнего ушастого уродца.

По‑видимому, он что‑то заподозрил, когда я уклонился от его удара и воткнул меч ему в брюхо. Гоблин оглянулся, неверяще посмотрев по сторонам, затем на меч в своём животе — и на меня. А я просто дёрнул меч на себя, чем заляпал чистую одежду потоком крови. Гоблин осел на колени — и, решив не мучить существо, я отправил его к Смерти.

— Передай привет ей от меня! — крикнул я, срубая голову гоблину.

Дело было сделано гораздо лучше и техничнее, чем в прошлый раз. «Растём!!!» Грут стал ещё чуточку больше. Я сделал мысленную отметку: позже разобраться с тем, как он это делает. А сам подошёл к ещё живому гоблину, который сейчас видел сны с огромной шишкой на лбу.

Собственно, первое, что я попытался сделать, — направить в его тело магию. Я совершенно не понял, как сотворил Грута: местная магия мне совершенно не понятна. Но сдаваться я не собирался.

Я чётко ощутил, как потоки силы выходят из меня, но в гоблина они не хотели проникать — растворялись и улетучивались. Я остановился и задумался: «Так‑то деревяшка была неживой, а гоблин живой! Не порядок!»

Примерно прикинув, где у гоблина должно быть сердце, я поставил в то место остриё меча — и с силой надавил. Гоблин крякнул и затих. Быстро, чисто, технично — всё как учили мои наставники.

— Так, а что теперь? — Я вновь направил магию в тело уже мёртвого гоблина.

В этот раз я чётко чувствовал, как магия проникает в тело гоблина. Но результата не было. Я излил всего себя: руки затряслись, в глазах потемнело, а на лбу выступила испарина. Магических сил у меня было — с ифритов отросток. Я сел рядом с гоблином и осмотрелся.

Добычей стали два топора и один меч. Теперь, если что, в теории я мог справиться быстро и технично с отрядом в пять‑шесть гоблинов — может, чуть позже, с десятком. А дальше? Магии толком нет, как ей пользоваться — непонятно. Зомби поднять не получается. Сил мало. Артефактов у этих уродов не было, одежды тоже. Одним словом — засада.

В какой‑то момент мои размышления прервало очередное «Я есть Грут». И деревяшка вывалила прямо передо мной мелкое животное.

— Что это? — с интересом рассматривал я создание, задавая вопрос Севе.

— Хомяк! Зверёк такой лесной. Только этот мёртвый.

— Мёртвый, говоришь? Любопытно.

Я дотронулся пальцем до маленького тельца хомячка и направил в него всю имеющуюся у меня силу. Когда я уже собирался потерять сознание, животное дёрнулось. Я отпрянул — и сквозь лёгкую пелену, упавшую на глаза, увидел, как существо встаёт.

Чуть придя в себя и успокоив Севу, я изучил зверька. Маленький, с ладошку размером, с рыже‑коричневой шёрсткой и белым брюшком, он стоял на задних лапах — точнее, ходил! При этом передние лапки существо упёрло в боки. Выражение мохнатой морды было крайне недовольным. Создание что‑то пищало и визжало, продолжая ходить вперёд и назад.

При всём при этом на спине у существа росли листики, которые то поднимались дыбом, то опускались. На голове красовались два крошечных красных цветочка‑бутона. А глаза были ярко‑зелёного цвета.

— Грут? — обратился я к пеньку. — Ты его понимаешь?

В этот раз деревяшка отрицательно шевельнула листиками и промолчала. Странно. Даже как‑то подозрительно. Но надо было проверить создание в действии. И как нельзя вовремя появилась очередная группа гоблинов.

— Да вы издеваетесь?! Вы вот так в город собирались ходить? Малыми группами? Или это чтобы мне удобнее было своё тело осваивать? Подыгрываете мне, что ли? — засыпал я вопросами и негодованием подошедшую группу, состоявшую из пяти гоблинов.

Они оценили новую картину: я — в крови, в руке гоблинский меч; рядом лежит ещё один меч и три топорика; тела гоблинов в крови; стою я, ещё какой‑то парень — и рядом «лежит» палка. Хорёк, точнее хомяк, — не в счёт.

— Грут! Правый — твой! — Я метнул первый топорик. — Хомяк! Твой — второй справа. Ты меня понимаешь? — Я кинул второй топорик, но смотреть на хомяка времени уже не оставалось: двое гоблинов подбегали…

Глава 15

Один из гоблинов споткнулся и упал — это сыграло мне на руку. С последним противником я проделал тот же манёвр, что и в прошлый раз: увернулся и всадил кривой меч уродца ему в брюхо. Хотел эффектно, по‑старинке, располовинить гада — провернул меч в горизонтальной плоскости, но что‑то пошло не так.

Оказалось, меч был тупым и хрупким. В итоге я лишь частично вспорол зелёному брюшину, а в руках у меня осталась лишь рукоять. Гоблин завопил так, что уши заложило — будто его уже несли к ифритам вперёд ногами. Он выронил топорик, упал на колени и принялся судорожно пытаться собрать свои внутренности.

Не стал заставлять бедолагу мучиться — в конце концов, лично мне он ничего плохого не сделал. Без лишних церемоний подхватил его же топорик и опустил на темечко. Перестарался: голова лопнула, забрызгав всё вокруг. Теперь я отличался от гоблинов ещё сильнее — весь в красном, словно седалище ифритов.

Пришло время осмотреть плоды наших трудов. Грут уже высосал одного гоблина и доканчивал второго — того, кого я остановил топориками. Первого я оглушил, и теперь мой помощник его «доедал». Второй же лежал с топором, торчащим вместо носа.

Это оказалось приятной неожиданностью. Руки понемногу вспоминали, как работать, да и привыкали к жалкому оружию. Как говорил наставник: «Нет плохого оружия — есть кривые руки, растущие из седалища». Или, как выражалась Ксюша, «из жопы».

А вот с последним гоблином творились странные вещи. Он прыгал, скакал, падал, кувыркался — и всё это в крови. В какой‑то момент он замер, тронул ногу и свирепо взглянул на меня.

— Он убил тушканчика! — выкрикнул Сева у меня за спиной и добавил: — Сволочь!

Кто эта «сволочь» и что она делает, я не понял. Но то, что тушканчика с нами больше нет, огорчило. Хотя, строго говоря, его и раньше с нами не было — лишь оболочка. Но это неважно. Может, он был хорошим собеседником? Гоблин‑то этого знать не мог. А значит, за убийство положено убийство.

Зеленожопый, кстати, был весь в крови — кажется, я уже об этом упоминал. Мелкие укусы покрывали его тело, и тоненькие струйки крови стекали по мелкой фигуре. Он огляделся, оценивая обстановку, и бросился бежать. Простить и отпустить его я просто не мог.

Топорик, метко всаженный в спину горизонтально, стал его посмертным украшением — прямо между позвонков. И что примечательно — не убил сразу, а лишь отключил всё, что ниже пояса. Прямо как по учебнику некромантии — в моём, между прочим, исполнении.

«Кадавр — как искусство» — так называлась книга, записанная на носитель информации и уничтоженная моим отцом вместе с мастерской. Она была посвящена совмещению живого и мёртвого. Я научился отделять части тел у ещё живых существ и прикреплять их к уже воскрешённым. При этом качество кадавров не падало — напротив, росло. Результаты были феноменальными. Но сейчас не об этом.

Гоблин что‑то бормотал на своём убогом языке. Я смог разобрать лишь отдалённо напоминающее «шайзе». Что бы это ни значило… Этого гоблина я заставил поплатиться — всё же он убил моего хорошего знакомого, можно сказать, лучшего друга. Его мучения и завывания прервал Грут.

Я подошёл к повторно умершему хомячку. Сейчас он напоминал булочку с яблоком, которыми меня кормила Ксюша — булочку, на которую сели огромным седалищем. Даже пальчиком потыкал — не шевелится.

Любопытная ситуация: один маленький хомячок задержал такую образину. А если бы их было двое? Может, они бы и загрызли гоблина. Трое? Наверняка завалили бы. А десять? Десять хомячков — уже отряд!

— Груууууут! — заорал я, словно бешеная корова.

— Я есть Грут! — отозвался он, слезая с морды последнего гоблина.

— Да‑да! Приятного аппетита. Мне нужны хомячки! Много хомячков, — я широко расставил ноги и упёр руки в бока. — Мне нужна армия хомячков. А ты, Грут, будешь их генералом.

— Я есть Грут!

— Ничего не хочу слышать! Неси хомячков. И любую другую дохлую живность. Главное, чтобы габаритами были как хомячок.

Матушка‑Смерть, чем я занимаюсь уже час? Если бы отец это увидел, он не стал бы ругаться или увещевать меня. Он бы просто смеялся — возможно, до собственной смерти. Нерадивый сын создаёт армию зелёно‑ветвистых хомячков…

Причём «хомячками» они были лишь условно. Собственно хомячков‑то и было всего пять штук. Остальное — в основном мелкие птички. Сева пояснил, что это воробьи и синицы.

При жизни они летали крайне плохо, лишь на короткие дистанции. После воскрешения и вовсе едва могли прыгнуть на метр. Но нам большего и не требовалось: до зелёных колоколов и корешков дотянуться — и то хлеб.

В процессе выяснилось, что я действительно не могу оживить никого крупнее жалкого хомячка. Белки, ёжики, куницы и крупные птицы лежали отдельной мёртвой кучкой — и, надо сказать, довольно зловонной.

Объёма моего маленького кубика во внутреннем мире попросту не хватало. Причём наполнялся он в считаные секунды. Зато поднимать крошечных мертвецов я мог в поистине промышленных масштабах.

Возник странный нюанс: пока я колдовал, наполнение кубика приостанавливалось. Поэтому непрерывно вливать силу не получалось. Попытка принудительно заставить резервуар наполняться во время воскрешения привела к потере сознания. К счастью, Сева быстро привёл меня в чувство, облив водой.

Судя по всему, мои «крепкие и крупные каналы», как выразилась старая карга, заполняли кубик крайне быстро. Но заставить их работать в обход кубика не выходило.

Целый час я поднимал лесную живность. Во время работы меня постоянно отвлекали: зеленожопые уродцы выходили из леса ещё пять раз — от трёх до шести особей за раз. В последний раз их вышло трое, а моя микроармия уже насчитывала немало бойцов. Я натравил мелюзгу на гоблинов.

Сева наблюдал за этим с широко раскрытыми глазами и открытым ртом. Как я и опасался, парень «сломался»: теперь его рот не закрывался. Впрочем, имелся и плюс — он молчал и не донимал меня глупыми вопросами.

Битва оказалась эпической во всех смыслах — и кровавой. Несколько сотен жуков, почти пятьдесят мелких птичек и пятёрка хомячков сражались с тремя гоблинами. Выглядело это словно в бабушкиных сказках и легендах прошлого.

Бабушка рассказывала, что на заре времён, ещё до того, как на планете повисли чёрные тучи, жили великаны — титаны. С ними сражались наши предки. Титаны были огромны, как горы, и подпирали плечами небо. Но люди смогли их победить.

Бабушка излагала гораздо красочнее, чем я. Однако, глядя на битву в лесу, я понимал: она всё же приуменьшала — не смогла бы передать всей красочности и трагичности происходящего.

Идея закидать врага «шапками» частично провалилась. Жуки проявили полную недееспособность: гоблины не обращали на них внимания, просто давили, отбиваясь от птичек. Классика: пехоту уничтожали в промышленных масштабах. Зато птички показали себя выше всяких похвал.

Лишь одну неуклюжую синицу удалось подбить особо изворотливому гоблину — и то случайно, когда он хаотично размахивал оружием. Птички не просто прыгали: они умудрялись отталкиваться от ног, взлетать ещё выше и клевать врага в лицо.

Когда с глазами врага было покончено, примерно через десять секунд после атаки начались ифритовы танцы. Гоблины падали, вставали, бились головами друг о друга, ударялись о деревья, пытаясь сбежать, — и снова падали.

В какой‑то момент мне стало их жалко. Они так кричали! Теперь я чётко различал это слово: «шайзе!». Интересно, что оно значит?

Смотреть на эти мучения и вопли я больше не мог — пришлось собственноручно добить бедолаг. Зато войско прошло обкатку боем. Причём хомячки в сражении не участвовали: они стояли чуть позади, активно пищали, махали маленькими лапками и распускали листики на спине.

Эдакие маленькие генералы! И, похоже, птички их слушались: после этих сигналов они меняли цели и места будущих атак.

Я по‑прежнему недоумевал, почему у всех моих бойцов появились листики. Выглядело это крайне забавно — настоящее зелёное войско.

Жуки почти полностью погибли. Я решил не продолжать эксперименты и двинулся дальше по дороге. Сева шёл сзади, изредка корректируя маршрут. Тропинки как таковой не было — лишь общее направление. Зато встречи с гоблинами резко сократились.

Даже когда мы натыкались на их отряды, я старался не задействовать армию. Отряды были небольшими, а мне нужно было тренироваться самому. Войско ещё пригодится в будущем.

Грут рос с каждым съеденным гоблином: увеличивался в размерах, покрывался новыми веточками, отращивал корешки. После двадцатого гоблина он стал прямоходящим. Если раньше его можно было сравнить с гусеницей (таких существ мне тоже приносил Грут для армии, но я их забраковал — слишком медленные), то теперь он встал.

По росту он доходил мне до пояса. Только теперь я смог разглядеть его рот — зрелище воистину вопиющее.

В целом Грут напоминал очень толстую палку — примерно с ногу толщиной, ярко‑коричневого цвета. Белёсые корни начинались в нижней трети «тельца», и их было невероятно много. Лапки располагались в верхней трети и по всей «спине» — если так можно назвать заднюю часть существа.

Но самым ужасающим был его рот: круглое отверстие диаметром около пяти сантиметров с белой окантовкой, способное менять форму. Внутри виднелись ряды мелких острых зубов и бледно‑зелёный язык, который то и дело вываливался из этого жуткого отверстия.

— Я есть Грут! — произнёс он, встав вертикально и высунув язык.

Сева побледнел и рухнул в обморок. Я, хоть и привык ко многому, тоже ощутил холодок по спине. И самое главное — это создание было моим творением. Оставалось лишь надеяться, что оно не решит меня съесть. В своём нынешнем состоянии я не был уверен, что справлюсь с ним.

Приведя Севу в чувство, мы продолжили путь. Парень теперь даже не пытался заговорить — боялся поднять голову. Похоже, он уже начал жалеть, что отправился со мной. Хотя, если честно, сожалеть стоило ещё тогда, когда он впервые увидел гоблинов. Сейчас же он пребывал в полном отчаянии.

Моя армия, признаться, не внушала особого оптимизма. Я слабо представлял, как буду прорываться в разлом и что стану делать там. Хотя сейчас мы с Грутом легко справлялись с отрядами из восьми гоблинов: первых троих я успевал уложить топорами, двоих брал на себя Грут, а оставшихся я добивал играючи.

Сейчас я орудовал двумя мечами, но их приходилось часто менять — приёмы, которым я был обучен, быстро приводили оружие в негодность. Я старался использовать самые простые движения, хотя это не всегда получалось.

Когда мы наконец вышли из леса на поле перед селом, я ахнул. Зелёные твари изувечили природу до неузнаваемости. Они рубили деревья и утаскивали их в разлом. Они сожгли и затоптали поля. Они поломали часть домов.

Я искренне огорчился.

Мы вышли к деревне не по главной дороге, а сделав небольшой крюк. Зато миновали основные гоблинские силы. К тому же дом старой карги оказался ближе всего к нашему маршруту.

Но проблемы только начинались. Мы стояли на краю леса. До первого дома — как раз жилища Агафьи Петровны — оставалось около километра. И весь путь пролегал через сожжённое поле. Если мы рванём напрямик нашей красно‑зелёной массой, нас будет видно, как солнце днём.

Первые группы гоблинов расположились в полукилометре справа и слева. Они рубили лес, и их было невероятно много. Даже если предположить, что лесорубы слабее патрульных из леса, перебить их не получится. Да и вряд ли лесоруб окажется слабее воина. Может, менее подготовлен — это да. Но не слабее. Хотя насчёт подготовки патрулей и говорить нечего: местная молодёжь куда сильнее и опытнее их.

Мы попытались обойти село по лесу, но картина везде была одинаковой. Через каждый километр — группа гоблинов, занятая рубкой. Логика их действий оставалась загадкой, но факт был налицо: уже три часа мы кружили вокруг села, выискивая место для прорыва, — и всё без толку. В итоге, совершив полный круг, мы вернулись туда, откуда начали.

— Ну что же, хомячки. Вы были созданы для этого момента. Так не посрамите великого некроманта! — произнёс я, обращаясь к своим миниатюрным воинам.

Они, впрочем, не оценили пламенной речи. Хомячки уставились на меня крошечными невыразительными глазками, даже не моргая. Ужасные твари! Лишь едва заметно шевелили цветочками на головах.

Пришлось разделить и без того небольшую армию на три крошечных отряда. В каждом насчитывалось по пятнадцать‑двадцать птичек и по одному хомяку. Двоих хомячков я оставил при себе — на случай непредвиденных обстоятельств.

Одну команду я направил к правому отряду гоблинов‑лесорубов, вторую — к левому. Третья осталась в резерве.

В каждом гоблинском трудовом отряде было около сорока особей. Точно сосчитать не получалось: расстояние большое, да и гоблины постоянно шевелились. А если учесть, что таких групп вокруг села больше десятка… Плюс патрули — их тут свыше тысячи. И неизвестно, сколько ещё засело внутри села.

Мои лесные отряды небольшими группами налетели на гоблинов и начали понемногу уводить их в лес, раздражая своим неожиданным появлением. Соседние отряды, заметив беду товарищей, поспешили на выручку.

В итоге целых четыре группы скрылись в лесу. Любопытно, что каждого своего «питомца» я ощущал. Не как часть себя, скорее как волоски на теле: обычно их не замечаешь, но если дёрнуть — будет больно. Вот так и здесь: каждая гибель летучего отряда отзывалась во мне ноющей болью.

Ненависть к зелёным крепла, но сейчас было не время для мести. Я проводил спасательную операцию, и она была в самом разгаре.

Бежали мы быстро — все без исключения. Даже резервные птички не столько летали, сколько прыгали и бежали. Сева выпучил глаза и задыхался, но не сбавлял темп. Мы даже не пытались пригибаться — это было бессмысленно. Либо проскочим, либо нет. Третьего не дано.

И, как ни удивительно, мы проскочили. Когда я вбежал в дом, где впервые очнулся в этом мире, то понял: в живых остались лишь хомячки. Я ощутил их эмоции, и это стало для меня шоком. Зомби? Ифрит с ними! Зелёные? Ифрит с ними! Говорящие? Но эмоции?! Они не хотели умирать. Они стремились жить, но не могли ослушаться моей воли — и шли в самоубийственную атаку.

Я замер, присев на стул на кухне — единственное целое место в доме. Хомячки погибли довольно быстро, и внутри меня что‑то едва заметно надломилось.

«Что это со мной? Что за сантименты? Погиб зомбяк — и ифрит с ним. Ещё сделаю. Зардан, ты чего? Капулинтусов объелся? Так мы скреберов не погоним. Ну‑ка, соберись!»

Я встряхнул головой, поднялся и принялся осматривать дом. Лесная армия забралась на печку — так, оказывается, называется эта странная конструкция с дыркой посередине. Причём не просто печка, а русская печка. Но это неважно.

Внутри всё было перевёрнуто и разбито. Даже склянки старой карги оказались перебиты и лежали грудой стекла. Зато дверь в дальнюю комнату по‑прежнему оставалась запертой. Это показалось мне странным, но разбираться с этим сейчас я не стал.

Следы борьбы, если и были когда‑то, теперь определить не представлялось возможным. Но следов крови не было — и это внушало оптимизм. Ксюшу я видел живой, а бабка, хоть и спасла меня, не была мне так дорога. Поиски не дали никаких результатов, и я подошёл к окну.

Во дворе, как и во дворе напротив, было чисто. Гоблины отсутствовали. Я решил аккуратно перебраться в дом напротив — тоже бабкин.

Пробирался я осторожно, будто в комнату к отцу, чтобы подложить капулинтусов ему в башмаки ночью: сначала — через кусты к забору, затем — быстрый бросок через дорогу в другие кусты. Эти оказались колючими — я мысленно проклял того, кто их здесь посадил.

Весь в иголках и порезах, я забрался через разбитое окно в дом. Здесь картина была такой же, как и в доме напротив: всё разбито, повалено и сломано.

— Что за дрянной народец — всё ломают и портят, — прошептал я.

— Господин…

— А‑а‑а‑а! — заорал я и тут же зажал себе рот.

— Ифрита тебе в мужья, Сева! Ты хотя бы гуди, когда в темноте идёшь. Нельзя же так пугать! — накинулся я на служку, о котором совсем забыл.

— Так вроде не темно же, — заметил он. — Господин, пока не поздно, давайте вернёмся! — взмолился Сева и посмотрел на меня с такой жалостливой миной, что сердце чуть не дрогнуло.

— Поздно пить мочу, когда органы отказали! — вспомнил я мудрость низших моего мира. — Только вперёд.

Дальнейший наш путь оказался долог и унизителен. Мы пробирались по дворам и разбитым домам, ползали в земле, траве и даже в коровьих лепёхах. Теперь мы были уже не красного цвета, а вообще непонятно какого. Зато лесной отряд на этом фоне совсем не выделялся.

И вот за кустами уже виднелся край огромной какадухи. Оставалось пройти всего два дома — и мы окажемся на небольшой площадке перед бывшим домом старосты. Наша скорость упала до неприлично низкой.

Гоблинов тут было безумное количество: одни заходили в разлом, другие выходили. Но самым отвратительным оказался вид, открывшийся из окна крайнего дома. Такая манящая и раскрытая какадуха была вся окружена охраной. И эта охрана явно превосходила убогие патрули гоблинов.

Два десятка здоровых созданий стояли вокруг разлома. Они были уже приемлемого роста — как обычный человек. Крепкие, мускулистые руки, такие же ноги. Головы тоже обычные. Создавалось впечатление, что мелкие гоблины — какие‑то дефективные, неудавшиеся, а эти — полноценные люди, просто зелёные, с ушами чуть больше обычного.

Торс у них был оголён, лишь рисунки и какие‑то ленты через плечо. На ногах — обрезанные штаны, так что свои корешки они не выставляли напоказ. Обуты они были в самые простые сапоги. Оружие тоже не сильно превосходило то, что было у «дефективных»: обычные мечи, секиры и топоры. Один даже с буровой. Несколько держали за спиной щиты, ещё один стоял с луком.

А возглавлял всё это буйство маг. Точно такого же убил Акакий в битве, в которой мне довелось принять участие. В голове тут же возникли два острых вопроса:

— И как вас всех убивать? И какого ифрита вас тут так много?

Глава 16

Сижу, значит, я в кустиках с Севой. Вокруг — зелёные зомби‑птички на веточках висят. Именно висят, причём вверх ногами. Не знаю почему — по‑другому держаться они не умеют. Может, хотят быть не как все? Неважно!

Сидим мы, значит. Сева дал мне яблоко, взял и себе. Сидим, хрустим тихонечко: я думаю, а Сева дрожит, но яблочко жуёт.

А мыслей‑то путных и нет совсем. Как впадину брать? Как отвлечь? Что делать? Между тем уже вечереть начинает. А этим зелёным, по‑видимому, всё едино — день, ночь. Они вон уже костры разжигают, причём используют для этого части домов и мебель. Свежий лес они бережно уносят в разлом. Огромная какадуха проглатывает брёвна в промышленных масштабах.

Я стал свидетелем ужаснейшей картины, пока ждал и думал. Периодически к разлому приводили людей — судя по всему, простых низших. Мужчин в основном убивали, редко кого уводили внутрь. Брали в основном детей и женщин. Но судьбе женщин я не завидовал — от слова «совсем».

Одну из девушек не смогли довести даже до разлома: её просто замучили по дороге. Каждый уважающий себя «дефективный» гоблин считал своим долгом пристроиться к этой даме. Причём, на мой взгляд, ничего привлекательного в ней не было.

Девушка была с белыми, как снег, волосами, довольно крупная, более пышная, чем Ксюша, во всех местах. Она плакала и кричала, а гоблинов это лишь распаляло. Причём девушка сопротивлялась до конца. Чтобы пристроиться к ней одному, сразу шестеро гоблинов держали её, придавив к земле.

Представив на её месте Ксюшу, я почувствовал, как свело все мышцы. Только что гоблины заняли первую строчку в моём списке ненавистных существ. Правда, до этого в списке был лишь один объект — мой отец. Но после рисунка Никиты и того, что я увидел, гоблины вырвались в лидеры с колоссальным отрывом.

Твари совали свои корешки в девушку со всех сторон. Постепенно она замолкала, пока вовсе не перестала шевелиться. Когда до гоблинов дошло, что объект их «любви» не подаёт признаков жизни, они потыкали в девушку мечом, после чего оттолкнули с дороги и разбежались по селу.

— Матушка‑Смерть, я вырежу весь их гнилой род и весь их проклятый мир! — скрипел я зубами.

Странный шум привлёк моё внимание. Он исходил от разлома, и для этого был очень веский повод: два хомячка. Точнее — то, что они делали. Эти двое сэкономленных мелких зверьков вышли прямо в центр дороги, встали напротив мага гоблинов и начали исполнять странные движения.

— Господин, они танцуют?! — Сева даже улыбнулся, чего не случалось с момента получения им золотого кругляшка.

Действительно, хомячки закружились в танце, задорно попискивая. Они дёргали ножками, прыгали и скакали. А когда один хомячок подкинул вверх другого, гоблины ахнули и начали хлопать в ладоши. Постепенно все охранники стягивались в одну кучку. К ним присоединялись рабочие: они бросали брёвна, и вскоре вокруг танцоров образовалась толпа.

Я уже совершенно не видел, что там исполняют мои подопечные. Но, судя по воплям и гоготу зелёных образин, им нравилось. Я, Сева и остатки моего лесного воинства сорвались с места. Эти жалкие пятнадцать метров от куста до портала оказались самыми волнительными в моей жизни.

Больше всего я боялся на той стороне столкнуться нос к носу с зеленожопыми. Но Смерть уберегла меня от нежелательных встреч. На обратной стороне ситуация оказалась крайне благоприятной.

Резкая смена климата и освещения сбила меня с толку. Дабы не быть случайно убитым, я принялся размахивать мечом из стороны в сторону — причём зря. То, что я принял за яркое солнце, оказалось обычным магическим светильником, подвешенным высоко под потолком. А холод и влага объяснялись тем, что мы находились в пещере.

Быстро осмотревшись, я схватил Севу в охапку, отбежал к ближайшему камню и залёг там. Меньше чем через минуту послышались шаги и голоса. Разобрать, о чём говорили, было невозможно — язык незнакомый. Но цель пришельцев ясна: около сорока «дефективных» гоблинов с топориками за поясом — видимо, лесорубы, идущие сменить своих собратьев.

Я решил подождать группу, которую они собирались сменять. Ходить без ориентира в чужой пещере чревато — особенно в моём положении: немощный, без магии.

Время шло, а группа так и не появлялась. Видимо, мои хомячки до сих пор танцевали, отвлекая гоблинов. Почти час прошёл, прежде чем довольные гоблины занесли в разлом очередное дерево.

Любопытно, что на этом дереве, притворившись корой, сидели два моих хомячка. Почувствовав меня, они незаметно спрыгнули с бревна и скрылись между камней. Подбежав ко мне, хомячки встали на задние лапки и начали что‑то пищать, активно махая лапками и корча ужасные мины.

— Если бы я хоть слово понимал из ваших визгов, — начал я максимально снисходительно, — начало вашего танца было шедеврально. Вы молодцы. А сейчас — тишина. Мы на задании.

Судя по всему, хомячки расстроились: лапки и головы опустились к земле. Они резко замолчали и отошли к своим зомби‑друзьям. Там началось тихое попискивание и чириканье — видимо, обсуждали последние новости. «Зомби! Обсуждают! Новости!» Действительно, что тут абсурдного?

Тем временем лесорубы отошли уже довольно далеко — даже шума от них почти не доносилось. Я скомандовал движение и отправился вслед за гоблинами.

Иногда нам встречались мелкие и крупные группы: одни явно шли к разлому, другие, видимо, просто слонялись или патрулировали местность. Убивать я никого не стал, предпочитая скрытно перемещаться.

Одной из главных странностей показалось полное отсутствие охраны с внутренней стороны. Они настолько верят в надёжность защиты снаружи? Или у них есть дистанционные средства связи? В целом меня это мало волновало.

Сейчас моя главная задача — выжить. Потом найти Ксюшу. Потом опять выжить. Потом вытащить её — и снова выжить. А уже потом свалить подальше от гоблинов — и опять выжить. План прост. Главное я уяснил для себя.

«Матушка‑Смерть, что происходит? Я крадусь, как вор, боясь показаться на глаза ущербным гоблинам. В своём мире я бы вошёл с ноги в их мир — с высоко поднятой головой, заставил бы их ползать у моих ног. Хотя нет, они бы растворились от одной силы моей ауры. Ничтожества! С другой стороны, я сейчас сам бы растворился в своей прошлой ауре».

Мысли в голове были самые разнообразные. Вокруг особо ничего не менялось, и это утомляло: бесконечные коридоры и тоннели. Пещеры естественного происхождения — без единого следа обработки. Даже дороги толком не было. Гоблины постоянно замедлялись, преодолевая очередное препятствие. Единственное удобство — магическое освещение.

Хитросплетений и отворотов тоже не наблюдалось: просто прямой, без извилин, тоннель, заваленный камнями, валунами и упавшими сталактитами. Крайне странное место.

Мы двигались по тоннелю около часа, пока вдали не начал сиять яркий голубоватый свет. Я немного отстал от своих провожатых: цвет свечения напрягал. Что может светить таким цветом? А вдруг они позеленели не просто так? Вдруг у них солнце неправильное, сломанное? Я не хотел, чтобы мои колокола стали цвета травы.

Но деваться было некуда. Я пропустил встречный отряд и стал приближаться к концу тоннеля. За голубоватой пеленой ничего не было видно. А главное — в пятидесяти метрах перед ней негде было спрятаться. Собравшись с духом, я побежал.

Сева что‑то голосил сзади. Грут повторял свою любимую фразу. Хомячки и птички пищали на своём зомбячем языке. В общем, все были счастливы.

Ощущения были такие, будто я прохожу сквозь что‑то вязкое, липкое, тягучее. Это длилось пару секунд — и я продолжил бежать. Только теперь пришлось резко затормозить и упасть на землю. Точнее — на камни.

Инерция сделала своё дело: меня протащило по камням пару метров, после чего я сделал несколько перекатов вбок, прижался к стене и осмотрелся.

Передо мной раскинулась довольно большая пещера. Потолок терялся в голубом тумане, который и давал это странное освещение. Сам грот, насколько я мог судить, достигал нескольких километров в диаметре.

Убогие строения — шалаши и какие‑то жалкие хижины — начинались уже в сотне метров от голубой завесы, из которой я вывалился. Гоблинов особо не было видно. Даже не так — их просто не было. Этот факт меня несказанно радовал.

Я бодрой коровой проскакал до ближайшего шалаша и с мечом наперевес ворвался в убогое жилище. Пусто!

Из убранства — лишь нечто, отдалённо напоминающее лежанку. Такие были в темнице у моего отца. Нет, в нашей темнице условия были лучше — хотя бы потому, что там не воняло. А здесь стоял запах…

Тут меня осенило. Прямо в центре жилища стояло ведро. Я задержал дыхание и приблизился. Угадал! Ведро использовали как туалет.

«Ифритовы выкормыши! На Земле его хотя бы ставят ифрит знает на каком расстоянии от жилищ. А эти убогие поставили прямо в центр. Может, им нравится этот запах?»

Меня чуть не вывернуло наизнанку. Странное ощущение — такого я ещё не испытывал.

Я попытался глубоко вдохнуть, чтобы перестать чувствовать тошноту. И зря. Вдохнуть‑то я смог, но дальше… Я раскрасил чудными красками всё это вонючее жилище своими внутренностями.

Из меня извергался кишечник, слёзы сами собой брызнули из глаз. Ужас схватил меня за колокола. Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — мои внутренности словно перекрыли глотку. В какой‑то момент, когда я уже попрощался с жизнью и приготовился к встрече с Матушкой, всё закончилось. Живот ещё пару раз сократился — и на этом всё.

Я осмотрелся на дело рук своих и тяжело выдохнул.

«Это что такое? Не кишки ли были? Это была еда? А‑а‑а… Видимо, я возвращаю себе прежние силы. Еда мне больше не нужна».

В ответ на эти мысли живот призывно заурчал. Я подумал о еде и глубоко вдохнул. Живот опять сократился — из меня вновь попытались вылезти кишки.

— Да что это такое? Почему из меня еда вылезает не через то отверстие? — простонал я.

— Желудочком слабы, господин. Рыгать изволите, — пожал плечами служка.

— Рыгать? Так все делают? — не понимал я.

— Со всеми бывает! Запах просто вам не нравится местный.

Я ещё раз глубоко вздохнул — и тут до меня дошла закономерность. У этого тельца крайняя непереносимость гнилостных и какашечных ароматов. Если моё сознание отнеслось к этому стоически, то тельце спасовало. «Учтём: впредь не нюхать какахи полной грудью», — подумал я.

Выглянув в импровизированную дверь и убедившись, что никого рядом нет, я перебежал в соседнее «строение». Картина была той же: накиданные тряпки и сухая трава — в виде спального места, ведро в центре комнаты. Ни столов, ни стульев, ни одежды.

Я пробирался по городу гоблинов, перебираясь от хижины к хижине. В одной из них я столкнулся с гоблином. Он мирно сидел на ведре с блаженной улыбкой — видимо, облегчался. Как я его понимаю, сам «болею» в этот момент… Что‑то я отвлёкся.

Невзирая на солидарность, я не стал ждать завершения его дел — незамедлительно отделил голову от тела. Попутно удивился лёгкости, с которой это совершил. Перевёл взгляд на свои руки, но ничего нового не отметил.

Теперь остро встал вопрос маскировки тела. Что с ним делать? Оставлять в таком виде — наверное, не лучший вариант. Зайдёт кто‑то, а тут сидит на ведре белоголовый гоблин и какает. «Что тут такого, правда?»

Мест для сокрытия моего гнусного деяния было крайне мало. Я попытался затолкать тельце под тряпки и траву. Вроде получилось, но выглядело крайне неказисто. При желании найти его не составит труда. Однако я сделал ставку на их тупость и невнимательность. Всё же пещерные жители, явно отрезаны от внешнего мира — оттого так падки на человеческих женщин.

Только я собрался выходить, как споткнулся о голову. «Ифритово племя! Головешку‑то я не спрятал».

«И куда её теперь? Под тряпки не влезет. Брать с собой и бегать с ней? Севе отдать? Не‑е‑е. Этот сразу сознание потеряет».

Вариантов не осталось — пришлось брать её с собой в следующее жилище. Там было пусто, а убранство не изменилось. Это уже начинало порядочно напрягать: такое впечатление, что я выходил из одного домика и тут же попадал в него же. Хотя нет — тут не было тела под тряпками.

Совать сюда голову я не стал. «А если хозяин придёт, а тут голова его соседа под кроватью? Я бы очень огорчился и сообщил остальным соседям». Пришлось нести зелёную башку дальше.

Спустя ещё три таких домика, увлечённый однообразием, я едва не выскочил на патруль.

Причём это были такие же крепкие ребятки, которые охраняли разлом. Они внушали уважение — не уверен, что сейчас у меня хватит сил разделаться сразу с двумя. Но я же не один: со мной Грут и моя армия. Мини‑армия, конечно, но своя, собственная.

Подождав, когда они пройдут, я выглянул наружу. Если раньше жилища‑шалаши стояли хаотично разбросанные по территории, то впереди всё менялось. Во‑первых, я должен был выйти на дорогу — реальную дорогу шириной метров пять. По ней как раз прошёл патруль из двух полноценных гоблинов. «Буду называть их гоблиноидами — надо же как‑то их различать!»

А вот на другой стороне дороги стояли уже не убогие шалаши, а полноценные домики — маленькие, низенькие, собранные из чего попало. Но всё же лучше, чем те жалкие строения, в которых я всё это время бегал.

Воровато осмотрев обе стороны улицы, я побежал к домику напротив. Напомню: голова гоблина до сих пор была у меня в руках. Став между домиками, я прислушался. Вроде тишина — даже шагов патруля уже не слышно.

Аккуратно, из‑за угла, я заглянул в импровизированное окно домика. Пусто. Я рыбкой нырнул в окно, а вот Сева наделал дел. Я уже готовился к своей последней битве: залезая в окно, он за что‑то зацепился штанами, выломал раму, которая поддерживала стену. Та начала падать — Грут вцепился в неё с одной стороны, я с другой. Мы стоим, держим, пока этот недалёкий отдирает себя от окна и натягивает штаны на место.

Зато, по‑видимому, Сева был гоблинским мастером. Как только он оделся и подошёл ко мне, то что‑то толкнул, ударил — и стенка встала на место. Потом подошёл к Груту, повторил манипуляцию — и стенка стала выглядеть крепче, чем была. Закончил ремонт Сева вставкой рамы на её законное место. Теперь она несла не фундаментальное, а чисто декоративное значение.

Пришло время выдыхать и осматриваться. Здесь уже было гораздо богаче — прямо зажиточный аристократ! «Хи‑хи!» — нервный смешок вырвался у меня. Грут и Сева с непониманием уставились на меня. Я лишь пожал плечами.

В помещении стояла настоящая деревянная кровать, но на неё набросали всё те же тряпки, из которых торчала сухая трава. Был стол, на котором валялась какая‑то крайне сомнительная еда — определить, что это, было невозможно. По поверхности уже перемещались мелкие белёсые червячки. Сева назвал их опарышами.

Кроме стола был стул и что‑то отдалённо напоминающее шкаф — скорее несколько криво‑косо прибитых к стене полок, прикрытых доской. От кого гоблин или гоблиноид прятал свои тряпки, было неясно. Но в «шкафу» лежала обычная одежда — ничего интересного. При этом вся одежда была хуже, чем у низших в селе Кочарово.

Ведро тут тоже имелось, но стояло в углу и было прикрыто маленькой досочкой. Так что главную вонь давали остатки пропитания, потихоньку гниющие на столе. Я задумался: а если голову гоблина, которую я таскаю с собой, разломать и оставить тут на столе? Заметит хозяин или нет?

Решив пока не искушать судьбу, я выглянул в дверь. В ближайшем поле зрения виднелось несколько таких же домиков. Куда я двигался, я не имел ни малейшего представления. В целом я просто собирал информацию: изучал быт гоблинов, пытался понять их обычаи и, главное, мотивы. Зачем они полезли в чужой мир? Для чего им люди? Ну не может же быть, что всё ради банальной похоти?

Побывав уже в четырёх одинаковых домиках, я перебежал в пятый. Он кардинально отличался от всего, что я видел до этого: деревянные стены, деревянный пол и потолок, окна со стёклами, а дверь — не просто проём в стене, а настоящая дверь на петлях с ручкой.

Я присвистнул. Стол был большой и крепкий, возле него стояли четыре стула. Столешница — кристально чистая, а посередине стояла глиняная тарелка с яблоками.

Неприятных запахов не было. Нигде не виднелось ведро. Две кровати: одна явно двухместная — солома не торчит, ничем не уступает качеству кровати Ксюши; вторая — одноместная, чуть похуже, но тоже ничего.

Стоял настоящий шкаф, в котором аккуратно висели одеяния. Я узнал эти плащи — это были одеяния мага. Может, они тут все так одеваются? Но точно в таком же плаще, как висели тут в большом количестве, я видел гоблина, который сражался с Акакием.

Оставаться тут дальше не хотелось. Я уже собирался бежать в следующий дом, но остановился: раздались шаги. Я перехватил меч поудобнее и встал за стенкой возле входа.

— Хозяин, вы тут? — задал вопрос молодой парень.

В дверь зашёл человек — я едва успел остановить меч, который уже нёсся к шее паренька. Он замер. Замер и я. Крайне странная сцена: хозяином он явно звал не меня, говорил на понятном мне языке. А значит, скорее всего, был жителем Кочарово. Оставался вопрос: за кого он будет играть?

— Ты, парень, только это… — начал я максимально успокаивающе, — без резких движений, хорошо?

— Вы нас спасти пришли? — в глазах парня застыли слёзы, сквозь которые едва заметно пробивалась надежда…

Глава 17

Планета ЫгларЪ, передовой аванпост.

Три дня тому назад.

(Всё кроме людей говорят не по-русски. Вы наблюдаете синхронный перевод)

— Первая партия? — спросил старший аванпоста, презрительно оглядывая толпу женщин с заплаканными лицами.

Низший гоблин стоял перед ним на четвереньках, едва осмеливаясь поднять глаза.

Женщины испуганно жались друг к другу, некоторые прижимали к себе детей.

— Да, лорд‑командующий. Хорошенькие и такие слабенькие. Пищат, кричат… А какие бёдра у них сладенькие! — гоблин истекал слюной — капли падали прямо на башмаки старшего аванпоста.

— Всего пятнадцать молодых. Эти‑то хоть не порчёные? — недовольно скривился командующий, брезгливо стряхивая слюну с сапога. — Если выяснится, что кто‑то из вас подсадил им своё семя…

— Мы знаем, командующий. Те, на кого падает наш выбор, сюда не попадают, — гоблин кровожадно ухмыльнулся, не меняя положения; слюна продолжала струиться изо рта.

— Какая мерзость! — поморщился командующий. — Там еда есть? Или вам выдать пайку?

— Нет необходимости! Мир очень богатый: много деревьев, еды и воды. У нас есть подарок для главы клана! — гоблин не просто склонился — он лёг на живот и пополз к сапогам командующего.

— Так уж сразу для главы клана? Ах‑ха‑ха. Ты бы мне вначале подарок преподнёс, а потом уже главе, — командир занёс сапог, готовясь от души пнуть низшего.

— Рыжая! Мой лорд! Мы нашли рыжую! — визгливо выкрикнул гоблин, прижимаясь к полу.

Лорд перестал слушать и смотреть на низшего. Он ринулся вперёд, расталкивая убогих гоблинов, пробиваясь к пленникам.

Среди приведённых людей действительно выделялась рыжая девушка. Она была невероятно красива — особенно по меркам гоблинов. Огненный цвет волос вызывал у них робость и трепет.

Всё портило разбитое в кровь лицо пленницы. Увидев это, лорд, не говоря ни слова, голыми руками разорвал пополам мелкого гоблина, грубо толкнувшего рыжее сокровище прямо у него на глазах, и отшвырнул тело в сторону. Повредить такое лицо — да ещё и у рыжей! Если правитель узнает о порче столь ценной особи, он может не пощадить командующего. В лучшем случае отправит на ртутные рудники.

— Крыгбыш! — рявкнул командующий. — Рыжую к Прыфгуку — пусть исцелит её. Срочно! — его голос заставил мелких гоблинов прижаться к земле, прикрыв головы руками. — Чтобы ни следа не осталось на этом милом личике. Потом — в купели. Пусть отмоют и подготовят к обряду. Отправь гонцов в столицу. Рыжая в первый день, да ещё и в первый рейд — это знак. Мы будем богаты!

Ксюшу осторожно взяли под руки и повели сквозь неровный строй гоблинов. Низшие падали ниц при виде рыжей человеческой женщины. Крупные гоблины и маги почтительно кланялись. Все знали: рыжие женщины рожают самых сильных воинов и самых талантливых магов. В жёны их берут лишь представители высших каст кланов.

Ксюша не сопротивлялась. Она шла спокойно, мило улыбаясь и с любопытством наблюдая за происходящим. Она совершенно не понимала, что творится. Только что её тащили, как мешок с картошкой, отвешивая болезненные пинки и затрещины, а теперь ей кланяются. В её жизни никто никогда не кланялся ей. На миг она даже позабыла о бабушке и Никите — но лишь на миг.

Она не знала, что у гоблинов существует закон: если в первые дни рейдов в новом мире удаётся захватить рыжую женщину, глава клана берёт её в жёны. Причём консуммация брака должна произойти непосредственно у разлома. Такое соитие наполняет разлом силой и придаёт ему стабильность.

Разлом на эту планету оказался крайне мал — отправить через него большое войско, не повредив проход, невозможно. Усиливать его ресурсами долго, сложно и дорого. А вот сила совокупления — великая сила: она увеличит размер разлома и накрепко сцепит миры на долгие годы.

Разбитая губа Ксюши кровоточила. Гоблины истекали слюной, наблюдая, как капельки алой крови стекают с подбородка в ложбинку между грудей рыжей женщины. Но прикасаться к ней они не смели. Даже мысли, возникавшие в их головах, были запрещены. Гоблины старались не смотреть на девушку — очень старались, но это было невероятно трудно: глаза сами притягивались к вожделенному образу.

Ксюшу отвели к лекарю, как и требовал командующий, а затем — в купели. Там её встретили гоблинши и несколько человеческих девушек. Ксюша попыталась заговорить с ними, но те лишь шикали и отмалчивались. Ксюша загрустила.

Обычно с ней разговаривала бабушка, а в последние дни — Никита. Теперь же не с кем было обменяться ни словом.

Три дня она провела взаперти. Комната была лучше, чем её дом в селе, кормили её отменно. Но всё вокруг казалось чужим. Ей приносили еду из её мира и чистую воду три раза в день. Каждый вечер её водили мыться, а после растирали тело ароматными маслами. С ней обращались как с королевой — по крайней мере, Ксюша представляла королевскую жизнь именно так. Другая на её месте, наверное, обрадовалась бы. Тем более Ксюша видела, в каких условиях содержат остальных женщин из её села: те смотрели на неё с завистью и злобой. «А чего они злятся? — думала Ксюша. — Я не виновата, что их держат в загонах, как скот, а меня — как королеву». Но радости она не испытывала: поговорить было не с кем, а без общения ей становилось тоскливо.

Ксюша думала о Никите и бабушке. Куда исчезла бабушка, она не знала, но была уверена — та жива. Ещё она чувствовала Никиту. Она ждала его, представляя, как вот‑вот дверь откроется, он появится на пороге и скажет: «Пора, пойдём».

— Эй! Ты слышишь? — незнакомый мужской голос вырвал Ксюшу из раздумий. — Пора, пойдём!

— А? Что? — Ксюша обрадовалась, что с ней наконец заговорили. — Куда идём? Никита? Это он за мной пришёл?

— Нет! Приехал глава клана. Мы идём на твою свадьбу!

Планета ЫгларЪ.

Зардан. Наше время.

Мои брови взметнулись вверх. С чего бы это он решил, что я пришёл со спасательной миссией? «Спасать нас»… «Нас» — это кого?

Лицо парня слишком резко изменилось — как и голос. Только что звал «хозяина», а сейчас уже со слезами на глазах просит о спасении. Да и, судя по всему, живётся ему тут неплохо: одежда добротная, целая и, что особенно заметно, чистая. Румяные щёки, ни синяков под глазами, ни отметин на лице — явно не бьют. Ходит спокойно по лагерю гоблинов, и никто его не трогает. Интересно, почему?

Мой взгляд зацепился за цепочку, висевшую у него на шее. Она лежала поверх одежды. На ней был кулон — изображение кулака. Собственно, сам кулон и представлял собой небольшой кулачок, сжимающий стрелу. Я хищно улыбнулся.

— Конечно, спасти пришли. Вот я — граф Бразильский. Вот, — я указал на Севу, — маг великий китайский. А это, — ткнул мечом в Грунта, — император Российский.

— Я есть Грут! — вывалил пенёк язык наружу, а парень тут же упал в обморок.

Безотказно работает. Жаль, что лишь один раз — потом у увидевших Грута вырабатывается иммунитет. Дабы не рисковать, я оттащил паренька в соседний дом. Если он искал своего хозяина у него в доме, значит, хозяин скоро может сюда прийти. А у него в гостях — совсем неподходящая компания. А «неподходящая компания» — это такая компания, которую надо чем‑нибудь угостить. Обычно — сталью в живот или магией в голову.

Знакомиться с хозяином я не хотел. Поэтому в себя парень пришёл в похожем доме, но чуть поскромнее — или просто тут было грязнее. Неважно.

Парень открыл глаза после того, как на него вылили немного воды. Но пошевелиться он уже не мог — как и кричать. Верёвки и кляп сделали своё дело.

— Я сейчас вытащу кляп. Но если ты закричишь, император Российский высосет из тебя душу! Понял?

После моих слов последовало козырное «Я есть Грут», после чего у деревяшки снова вывалился язык. Парень опять отключился.

— Да как так‑то? Это же должна была быть одноразовая акция! — сокрушался я в праведном гневе. — Грут, ты превзошёл себя.

— Я есть Грут!

Бедный Сева сидел в дальнем углу, обхватив голову руками, и тихо причитал:

— Что мы делаем, пресвятой Иерихон? Прости нас, грешных. Не ведаем, что творим! Убереги нас…

— Хватит там светлые проповеди читать! — перебил я служку. — Лучше иди сюда и приведи его опять в порядок. Что за люди пошли — при виде говорящей деревяшки в обморок падать!

— Господин! Надо уходить отсюда, пока не поздно! — чуть не плача, пополз Сева ко мне на карачках.

— Ты же этого хотел? С графом по матушке‑России пройтись, мир посмотреть, себя показать. Так?

— Что вы, что вы! Я хотел у вас в поместье трудиться. Ну, максимум — экскурсию по Твери сделать, — почти плакал парень. — Верните меня обратно, господин!

— Верну. Но для начала приведи его в порядок! — властно потребовал я.

— Начнём с начала! — тяжело выдохнул я, когда местный человек пришёл в себя. — Я убираю кляп, ты молчишь. Всё понятно?

Я не стал в третий раз пугать парня Грутом — не было гарантий, что он выдержит и не упадёт в обморок снова. Дождался кивка и вытащил кляп.

— Ваше благородие, да что же я вам сделал? Я же свой, человек! — затараторил паренёк.

— Что человек — вижу, — многозначительно покивал я. — Ты скажи, звать‑то тебя как?

— Сероль! — кивнул паренёк. — Я из Липенбёрга. Живу тут уже три года. Мой мир называется Зираленд. А вы с Земли, да?

— Стоп, стоп, стоп, парень. Не так быстро. Ты русский язык откуда знаешь?

— Так это называется общий язык. Наш мир ушёл чуть дальше в развитии. Около пятисот лет назад Российская империя стала главенствующей на планете, постепенно захватила страны и сделала общий язык, — разрушал шаблоны Сероль. — А у вас, я слышал, всё плохо. Империи нет. Тяжко вам придётся.

— Закрой это отверстие! — указал я ему на рот. — Дай с мыслями собраться.

Всё очень интересно, но слабо понятно: язык один, миры разные. Он тут три года. Земля… Стоп!

— Земля. Откуда ты знаешь про Землю?

— Так уже третий день сюда таскают ресурсы и людей. Я со многими успел познакомиться из ваших — они мне и рассказали всё. Вы — спасение нас?

— Где они? — проигнорировал я вопросы Сероля.

— Вы будете спасать только своих? — глаза парня наполнились слезами.

— Стоп! Отставить слёзы. Нарушение водного баланса может привести к поломке организма! — выдал я заученную с детства мантру. — Давай по порядку. Начнём с простого. Где я?

— Новый передовой аванпост клана «Сильная Стрела». Планета ЫгларЪ.

— Яснее не стало! — припечатал я после долгого молчания Сероля. — Ещё вводные будут?

— Вы меня заберёте к себе в свой мир? — взмолился парень.

— Пока у меня нет повода спасать тебя, — задумчиво изрёк я. — Докажи свою полезность.

— Да! Да! Я всё расскажу. Я помогу. Есть заброшенные тоннели — я проведу! — парень попытался вскочить, но, поскольку был связан, ничего не вышло.

— Прежде чем бежать — я жду информацию, — строго сказал я. — Что за аванпост? Что за клан? Что вообще такое клан? Ещё детали.

— Клан? Ну, это как страна, в общем. Отдельное государство, свой правитель. Аванпост новый. Пещера ещё маленькая — клан не хочет тратить много ресурсов на сильный мир. Пока прощупывают.

— Стоп! — зарычал я. — Больше! Больше деталей. Пока ты мне даёшь общие факты — я почти всё это и так понимаю. Расскажи мне всё, что знаешь о мире. Начни с того, как ты сюда попал.

Сероль принялся рассказывать, а я его не перебивал. Рассказ его был довольно длинным и витиеватым. Зачастую информация, которую он давал, не имела никакой ценности. Но я слушал, слушал и думал.

По всему выходило, что планета ЫгларЪ довольно большая, но парень не знал точных её размеров. Стран и империй, привычных мне, тут не было — были некие кланы. Их было безмерное множество; они часто объединялись в альянсы. Причём эти альянсы образовывались и распадались крайне легко и быстро — предательство здесь было нормой.

Один из самых сильных кланов считался клан «Сильная Стрела». Он практически никогда не вступал ни в какие альянсы. Именно этот клан зовут, когда появляется новый разлом: они проверяют и прощупывают мир — можно ли его «доить» или не стоит лезть. Ну и, соответственно, снимают сливки.

Такие миры, как Зираленд, считаются у гоблинов неудобными: они часто объединены одним правителем и могут дать отпор. Как итог, клан «Сильной Стрелы» вынужден был отступить и ослабить разлом.

Оказывается, разломы не просто нестабильны — их можно укреплять и ослаблять. Но как именно — Сероль не знал.

Любой новый разлом на планете являлся великим событием. Сама планета сильно истощена от перенаселения. Гоблины крайне плодовиты, но вот с наследием беда. Не зря я называл мелких гоблинов дефективными.

Настоящие, истинные гоблины — это те, кого я прозвал «гоблинусы»: практически такие же люди, только зелёные и с большими ушами. Но часто у них рождаются слабые и убогие дети — примерно семь из десяти. Вот они и составляют основную массу черновой рабочей силы.

Чтобы рождались нормальные гоблины, вынашивать детей должна человеческая женщина. Именно это и толкает гоблинов в новые миры — а также ресурсы и знания. Но это для гоблинов вторично. А вот здоровое и сильное потомство — залог успеха семьи в мире гоблинов.

Про сами разломы, историю их появления и причины Сероль не знал — да и не интересовало его это. Он хотел больше всего вернуться домой. Серолю крайне не повезло: он был в первой партии людей, пойманных в его мире.

Когда их привели, начали делить. Женщин отделили всех и сразу: тут они были как инкубаторы. Просто так насиловать на территории кланов нельзя — поэтому низшие гоблины так стремятся в новые порталы: им размножаться и вообще «сношаться» запрещено по закону, а на чужую территорию этот закон не распространяется.

Так вот, женщин отделили отдельно, а мужчин — в другую группу. Обычно забирали детей: их растили в гоблинских семьях и впоследствии тоже использовали для размножения. Однако такой подход не был широко распространён — к тому же это требовало слишком много времени.

Взрослых мужчин тщательно осматривали. Если пленник вёл себя учтиво и покладисто, боялся и причитал, его могли оставить для разной работы. Особенно ценились сообразительные и расторопные пленники — они пользовались спросом у магов и представителей высших каст гоблинов, поскольку низшие гоблины часто ошибались и всё путали.

Но Сероль совершил опрометчивый поступок. Несмотря на то что он не принадлежал к дворянскому роду, он был глубоко верующим человеком и истинным патриотом своего мира. В порыве гнева Сероль изо всех сил ударил по зелёной физиономии — и, что самое неприятное, не знал, что перед ним стоял старший маг передового аванпоста.

Сероля поместили в пыточную и проверяли на нём приделы людей его мира. Маги лекари и целители у гоблинов имелись первоклассные. Так что умереть ему не давали. Спустя год пыток, когда он стал шёлковым, его выпустили. И отдали в услужение именно тому же магу. Сейчас этот маг был обычным рядовым магом в новом аванпосте.

Судя по всему, клан сделал вывод из прошлых неудач и решили понадежнее зайти на Землю. Сюда уже стягивались огромные силы, а мелочевка тягала ресурсы. Тем самым они каким-то образом усиливали разлом.

— Так, отлично! — подвёл я итог. — Где земляне? Меня интересуют женщины.

— Они хорошо охраняются, но если вы смогли пробиться сюда, значит, у вас большой отряд, — полусидя пританцовывал Сероль.

— Весь отряд перед тобой. У меня, скажем так… — я чуть замялся, — разведывательно‑спасательная миссия.

— Тогда нам лучше уйти! — твёрдо сказал Сероль. — Я ещё многое знаю, смогу рассказать вашему командованию — и вы снесёте аванпост.

— Мысль дрянь! Мне к женщинам надо! — стоял я на своём.

— Если разбить аванпост, гоблины откажутся от попыток захвата вашего мира! — почти кричал парень.

— Во‑первых, не ори, — пожурил я его, погрозив пальцем. — Во‑вторых, так просто это не решается. Мне вообще нужна всего одна женщина. Рыжую видел среди землян?

Сероль начинал меня откровенно утомлять. Его болтливость и желание сбежать напоминали мне Севу — тот стоически молчал, но я отчётливо слышал его надсадное пыхтение.

Когда я спросил пленника‑помощника о рыжей девушке, он изменился в лице. Его затрясло, на лбу выступил пот, а зубы начали выбивать такую дробь, под которую можно было плясать. Мне это сразу не понравилось.

— Что не так с рыжей девушкой?

— Ни‑ни‑ни‑чего! — заикаясь и дрожа, проблеял он.

— Сдается мне, ты что‑то знаешь. Неужели ты не хочешь уйти из этого места? — решил я слегка подтолкнуть его.

— Хочу! Но хочу уйти живым. Нам надо бежать отсюда, пока есть такая возможность. Я покажу, как уйти.

— Раз ты знаешь дорогу, почему сам не ушёл? — этот вопрос не давал мне покоя весь разговор.

— Этот тоннель охраняют, — обречённо признался Сероль. — Пять истинных гоблинов. Мне и с одним не справиться, а там их пять.

— Где рыжая?

— Надо уходить!

— Послушай. Ты же не хочешь, чтобы на тебе опять ставили опыты? — решил зайти я с козырей. — Я всё равно пойду её искать. И если меня поймают, скажу, что мне помогал Сероль.

— Тебе не поверят! — выкрикнул парень в сердцах.

— А так? — я сорвал с его шеи кулон и повесил себе на шею.

— Я всё скажу, — парень окончательно поник. — Она станет сегодня восемнадцатой женой главы клана крепкой стрелы. С минуты на минуту возле портала произойдёт консумация.

От последнего слова повеяло чем‑то крайне неприятным — мерзким и грязным. По спине пробежал холодок.

— А сейчас объясни мне, что такое эта ваша консумация. Только медленно и вдумчиво…

Глава 18

— Господин, одумайтесь! — кричал мне в ухо Сева.

Он, Грут и даже хомячки с птичками изо всех сил удерживали меня на пороге дома. Сероль рыдал, пуская пузыри из носа, а эти «предатели» буквально висели на мне, не давая сдвинуться с места.

«Что за жалкое я стал создание? — пронеслось в голове. — Меня удерживают убогий человек, палка‑мутант и полтора десятка микро‑зомби…»

Вы спросите, что случилось? Всё просто. По моей просьбе Сероль в мельчайших подробностях описал предстоящее зрелище: мою Ксюшу собираются разложить на голой земле, а затем — в самой грубой форме — овладеть ею. И не кто‑нибудь, а местный правитель. Но и это не всё: действо пройдёт на глазах толпы зеленожопых ублюдков — исключительно ради того, чтобы сгенерировать некую силу для открытия портала.

Я, конечно, проводил разные эксперименты, но идея выработки магической силы посредством совокупления… Нет, такое мне в голову не приходило. Даже представить сложно, как это может работать и как собирать подобную энергию. Вероятно, именно поэтому всё должно произойти возле разлома.

Магия разломов пока остаётся для меня загадкой. Нужно разобраться в этом — но позже, в спокойной обстановке.

Когда я услышал детали предстоящей «экзекуции», во мне словно что‑то оборвалось. Я‑то лишь язык ей в рот засовывал… А тут какой‑то зелёный выкормыш ифрита собирается вонзать в мою девочку свою дубину? Не бывать этому!

— Господин! — не унимался Сева. — Нам нужен план. Одумайтесь, вы нас погубите!

— План, говоришь? — Я чуть расслабился и перестал вырываться. — План такой:

Приходим к порталу.Бьём по мордам местного главаря.Забираем Ксюшу.Прыгаем в портал.

Вот так! Именно в такой последовательности. И никак иначе!

— Там будут тысячи воинов и магов! Прибыли главы других кланов и правящие касты. Это самоубийство! — сквозь слёзы выкрикнул Сероль.

— Ты же сказал, всё будет у портала. Я проходил через него недавно — час назад, может, больше. Шёл по единственному тоннелю и никого не встретил. Ты точно говоришь правду?

— Начало торжества было на центральной площади. Потом процессия двинулась в тоннели. Поэтому здесь пусто — все там! Меня отправили проверить, тут ли маг СыунтЫп.

— Зачем? Кому он понадобился?

— Путаница у гоблинов — дело привычное. Он должен быть здесь, но по ошибке его поставили в дежурство с той стороны портала. Чтобы убедиться, меня и отправили сюда.

— Какая у вас неразбериха… А за тобой никого не отпра…

Договорить я не успел — инстинктивно присел: над головой просвистел меч. Вместо того чтобы вставать, я опрокинулся на спину и вонзил клинок прямо в «колокола» противника. Врагом оказался истинный гоблин. Осознать, что дела плохи, мне помог Сева: от страха он не мог вымолвить ни слова, но глаза его красноречиво расширились.

Гоблин тоненько запищал, схватился за рану и рухнул на колени. Сквозь его пальцы на моё лицо хлынула кровь, заливая глаза. Я резко развернулся на спине и изо всех сил пнул урода в голову.

Действие оказалось как нельзя более своевременным: в дом входили ещё двое истинных гоблинов. Раненый товарищ образовал на входе импровизированную преграду. Этого мига мне хватило, чтобы подняться, смахнуть кровь с лица и перехватить меч поудобнее. Во вторую руку я взял топорик.

Метнуть его уже не успевал — пришлось отражать атаки одного гоблина. Второго на себя взял Грут с лесной «бандой».

Истинный гоблин оказался достойным соперником — по крайней мере для моего нынешнего тела. Я ещё успевал отбивать удары и выпады, но перейти в контратаку не получалось: не хватало скорости.

Более того — сил едва хватало даже на защиту. Однако опыт и знания помогали сдерживать превосходящего противника. Серьёзно осложняло бой замкнутое пространство: оно лишало возможности маневрировать. Гоблин явно не отличался быстротой, и в открытом поле я бы без труда измотал его.

В какой‑то момент противник рухнул. Не тратя времени на раздумья, я вонзил меч остриём вниз — точно между шейными позвонками, мгновенно оборвав его жизнь. Причина падения выяснилась тут же: Грут ухватил зелёного за ногу.

— Благодарю, пенёк, ты как нельзя вовремя! — шутливо обратился я к Груту.

— Я есть Грут! — отозвался он с непривычной резкостью.

— Неважно, что ты деревянный! Отставить споры, — оборвал я было открывшего рот Грута. Всё равно ничего нового он не скажет. — Сева, развяжи нашего нового друга — пора двигаться дальше.

Когда Сероля поставили на ноги, я обратился к нему:

— Ты говорил, есть путь к порталу. Насколько он близко выводит к цели? И как далеко от места, где над прекрасной девушкой собираются надругаться?

Сероль задумался, но почти сразу на его лице появилась улыбка. По его словам выходило, что мы окажемся прямо между молотом и наковальней: с одной стороны — портал, с другой — отвратительная сцена.

Я надеялся успеть до того, как случится непоправимое.

***

Так весело, отчаянно шёл к виселице он.

Я напевал любимую песню отца, приближаясь к пятёрке ничего не понимающих истинных гоблинов.

В предсмертный час, в последний пляс, пустился Марк Персон…

(Говорят не по-русски)

— Что этому нужно? Кто‑нибудь знает их гнилой язык? — раздался раздражённый голос одного из гоблинов.

Я продолжал идти, не сбиваясь с ритма, и всё громче выводил слова:

Разбейте сталь моих оков, верните мой доспех.

Пусть выйдут десять смельчаков — я одолею всех.

(Говорят не по-русски)

— Мне кажется, или он поёт какую‑то песню? — неуверенно спросил другой гоблин.

— Клянусь великим Маглухургором, если он сейчас не заткнётся, я выпущу ему кишки! — рявкнул третий.

Один из пятёрки выхватил меч и двинулся в мою сторону. Между нами оставалось не больше десятка метров. Я не останавливался, голос звучал всё мощнее:

Прости, мой край, весь мир, прощай, меня поймали в сеть.

Но жалок тот, кто смерти ждёт, не в силах умереть.

Гоблин приблизился на два метра и занёс меч для удара. Движения его были медленными, нарочитыми — явно раздражённый моим пением. Надо признать, голос у этого тела оказался куда лучше, чем у прежнего.

— Передавай Матушке‑Смерти привет, — выкрикнул я.

Я оскалился, молниеносно выхватил топорик из‑за спины и вогнал его между ног противника. «Что‑то я зачастил бить в самое сокровенное. Может, это из‑за мыслей о Ксюше? Матушка‑Смерть, о чём я думаю?! У меня битва в самом разгаре!»

Резким рывком выдернув топорик, я метнул его в оставшуюся четвёрку. До этого момента они лишь присматривались ко мне. Но когда один из них рухнул на спину с топором в носу, внимание всей группы переключилось на меня. Их реакция оказалась куда быстрее, чем у низших гоблинов, да и скорость впечатляла.

Тот, с кем я бился в комнате, видимо, был либо уставшим, либо пьяным. Эти двигались в разы быстрее.

Грут, как обычно, перехватил одного. Другого я остановил ещё одним топориком. Затем забрал меч и щит у раненого в самое уязвимое место. Ждать не пришлось — я едва успел встать в стойку.

Удар был сокрушительным. К тому же мне достался ублюдок с булавой. Рука со щитом онемела, и, кажется, что‑то хрустнуло. Гоблин не стал ждать, пока я опомнюсь, — раскрутил булаву над головой, намереваясь поставить жирную точку ударом сверху вниз.

Я ушёл перекатом вбок и попытался дотянуться мечом до его кисти. Не вышло. Едва успел прикрыться щитом от мощного удара ногой. Меня отбросило на спину — пришлось снова кувыркаться.

Мы замерли друг напротив друга. Наскок не удался ни у одного из нас. Теперь это превращалось в сражение на выносливость — или, в моём случае, на технику. Выносливости у него явно было больше.

Мы шагнули одновременно. Он бил снизу, я — сверху. Меч отскочил, и мне пришлось подставить край щита под булаву. Щит тоже отскочил, но и булава замерла. Рука с мечом по инерции сделала оборот назад — и тут мне удалось зацепить его левую кисть. Неглубоко, но первая кровь пролилась.

Гоблин недоверчиво взглянул на руку. Это стало его ошибкой — особенно когда он оставил двуручное оружие в одной руке. Левая сторона оказалась полностью без защиты.

Я подскочил, ударил краем щита в плечо, а мечом полоснул по бедру — и тут же отпрыгнул, едва разминувшись с булавой. Если бы он действовал двумя руками, мне бы уже не хватило времени.

Гоблин начал хромать, левая рука плохо слушалась. Но он больше не совершал роковых ошибок — теперь цеплялся за жизнь изо всех сил. Правда, недолго.

Подлый Грут, разделавшись со своим противником, технично подцепил ногу моего гоблина. Тот упал — и я быстро, без лишних движений, добил зелёного.

— Грут, да мы с тобой отличная команда, — тяжело дыша, проговорил я, вытаскивая меч из тела поверженного врага.

— Я есть Грут! — отозвался он.

— Конечно, ты делаешь всю работу. Кто бы сомневался! Сероль! Сева! Путь чист, можем двигаться.

Два самых ПОЛЕЗНЫХ члена отряда появились с той же стороны, откуда вышел я минутой ранее. Оба выглядели крайне удивлёнными — словно вовсе не ожидали моей победы. Более того, в их взглядах промелькнуло нечто похожее на огорчение.

— Вы что, не рады, что я выжил?

— Что вы, господин! Просто я в шоке. Каждый из них чуть не вдвое больше вас. Сила одарённых аристократов воистину безумна, — с восхищением произнёс Сероль.

Я лишь покачал головой и махнул рукой, жестом приглашая Сероля показывать дорогу.

Мы двинулись по другому тоннелю — настолько узкому, что он напоминал скорее лаз. Мне приходилось пригибаться и пробираться боком. Непонятно было, как и зачем кто‑то проделал этот ход, но я не стал задаваться вопросами. Мысли занимало другое.

В десятый раз я представлял, как в последнее мгновение отрубаю «корешок» главе зелёных. Эта картина придавала уверенности, хотя моя нездоровая тяга к отрубанию чужих «корешков» начинала пугать. Так и до маньяка недалеко.

Вспоминался один персонаж из нашей империи. Он бегал по дистриктам, охотясь на узкоглазых, убедив себя, что именно они принесли в мир катастрофу. Найдя жертву, он срезал ей веки — «чтобы были как все». В конце концов отцу пришлось отправить за ним крупный отряд.

Маг оказался неслабым — шестая ступень. Первый отряд он уничтожил полностью, не пощадив и их век. Затем переключился на имперские войска: выслеживал небольшие группы, убивал солдат и… тоже срезал веки. После пятидесятого убитого отец позвал меня со словами: «Урод урода быстрее найдёт!»

И правда: уже через полдня безумный маг сам пришёл в тронный зал. На глазах всего высшего общества он… срезал себе веки. Жаль, что к тому моменту он уже был мёртв. Зрелище получилось впечатляющее — настолько, что меня вскоре изгнали из столицы.

Но сейчас не об этом.

Вскоре мы достигли конца прохода. Впереди натянута чёрная ткань.

— За этой тряпкой — площадь перед разломом. — указал направление Сероль. — На ней должен будет проходить ритуал…

— Ничего не должно быть! — резко оборвал я его. — Молчи, несчастный.

— Как прикажете! — поклонился он. — Каков план?

Я отпихнул Сероля в сторону и подошёл к ткани. За ней раздавался шум — множество голосов на неизвестном мне языке. Но никто не кричал: это был шёпот. Шёпот тысяч гоблинов. Меня передёрнуло.

«Даже если раню главного ублюдка, — размышлял я, — даже если вырву Ксюшу и сумею скрыться в разломе… Что дальше? На той стороне — сотни этих тварей. Здесь — тысячи. Погоня будет короткой. К тому же тут есть маги».

С другой стороны — что я теряю? Жизнь, которую только начал? Плевать. Погибнет Ксюша? Уж лучше так, чем стать восемнадцатой женой какого‑то зеленожопого. Уму непостижимо: в моём мире даже одна жена — в тягость, а тут восемнадцать! Похотливые зелёные твари…

Сева и Сероль? Да Ифрит с ними. «Камень долбят, искры летят». А вот Грута жалко — он только‑только начал жить, можно сказать.

Я аккуратно приоткрыл занавеску и замер, затаив дыхание.

Ксюшу — полностью голую — вели к разлому. Внутри меня всё перевернулось. Она пыталась вырываться, сопротивляться, но её волокли два здоровенных гоблина — куда крупнее тех, кого я уже успел уложить.

Она плакала и кричала, но толпа оставалась глуха к её мольбам. Напротив, я заметил: большинство гоблинов смотрели на Ксюшу с откровенным удовольствием и предвкушением. Злость закипала внутри, разрастаясь до невероятных размеров. Мой внутренний мир пылал — пылал пламенем ненависти к этой мерзкой расе.

Да, я тоже не ангел и натворил немало. Но я никогда не упивался страданиями других. Мои убийства, как правило, были скорее актом милосердия. Позже — да, я надругивался над телами, использовал их в своих целях. Пару раз проводил эксперименты на живых… но те точно заслужили свою участь.

А здесь — невинная девушка. Её волокут прямо предо мной. До неё оставалось десять метров.

— Когда я выскачу — вы следом! Меня не ждать! Ныряйте в разлом, а дальше — на всё воля Смерти. Понятно? — голос звучал жёстко, в нём кипела злость.

Мои спутники‑слуги лишь молча кивнули. Оба выглядели бледно‑синюшными. «Надо бы их в баньку…» — мелькнула мимолётная мысль.

До Ксюши — пара метров. Вот они миновали занавеску и начали поворачивать к центру зала.

«Сейчас. Ждать больше нельзя. К ифриту этого главу! Он теперь в моём личном списке. Мы ещё встретимся».

Я выскочил стремительно, собрав все силы. За поясом торчали топорики. Ифритовы гоблины — словно капулинтусы в кормовой пещере. Ксюшу тащили двое. Каждому досталось по два клинка. Но случился казус: топорики бессильно стукнулись о спины гоблинов и развалились на обломки, осыпавшись на каменный пол.

Теперь я по‑настоящему удивился. Внутренние «колокольчики» тревожно задребезжали, предчувствуя беду. Процессия с Ксюшей во главе замерла. Всё в пещере стихло. Гоблины обернулись через плечо и начали разворачиваться. Наши взгляды с Ксюшей встретились.

— НИКИТА! — сквозь слёзы, задыхаясь, выкрикнула она.

Сердце пропустило удар — второй — третий. В груди нещадно защемило. Обида на себя за слабость и беспомощность. «Я — великий некромант, последний во всех смыслах, — не могу защитить человека. Никчёмные создания дают мне отпор, а я, как последний ифрит, бегаю от них».

Внутри раздался ужасающий хруст — и я рухнул на одно колено. Гоблины хмыкнули с подозрением и подошли вплотную. От боли в груди я почти не слышал их бормотания на своём языке. Ксюша плакала и причитала. Краем глаза я заметил: мои слуги скрылись в разломе. Лишь Грут замер у края, не решаясь уйти без меня.

Злость нарастала — вместе с болью. Злость на отца, на империю, на себя, на этот странный мир. Ненависть к гоблинам и их планете. Отчаяние от собственного бессилия. Каждая эмоция умножала боль. В какой‑то момент я, кажется, отключился — или ушёл в себя. Боль стала всепоглощающей. Даже экзекуции бабки над моим телом не шли ни в какое сравнение с этой душевной мукой.

Душа болела… нет, она разрывалась.

«Стоп! Душа? Душа! Она вернулась! Нет, не так… Она появилась!»

Глаза открылись. Три пары ног: две зелёные и одна белая. Поднимаю голову — Ксюша. Всё встаёт на свои места. Злость и ненависть остались со мной, но больше не причиняют боли. Они превратились в топливо. Мои губы медленно растянулись в хищном оскале.

Я резко поднялся и положил руки на лица гоблинам. Едва дотягиваюсь — настолько огромны эти твари. Секунду ничего не происходит… а затем гоблины начинают истошно орать. Они отпускают Ксюшу — она падает на землю. Поймать не успеваю. Сам едва держусь на ногах.

На самом деле я хотел испарить ублюдков — быстро и надёжно. Но снова что‑то пошло не так. Гоблины схватились за лица, крича во всё горло. Из толпы выбегают другие — уже с оружием. Дело принимает дурной оборот.

Бежать надо — а сил нет. Ксюша подползла ко мне, коснулась лица. Её мягкие пальцы… этот запах… Меня словно молнией пронзило. Картинка в глазах прояснилась. Вернулись силы и ясность ума.

Не раздумывая, схватил Ксюшу на руки — она лишь пискнула. «Как только сил хватило — ума не приложу», — мелькнуло в голове. С ней на руках рванул к разлому. Бежал быстрее обычного, несмотря на груз. Подбежав, как истинный аристократ, швырнул её в разлом — словно мешок с капулинтусами. А сам положил руки на край разлома.

Не знаю, как это удалось. В принципе, это невозможно. Разломы — это порталы. Положить руки на край портала не может даже маг‑портальщик. Это всё равно что ходить по облакам. Но у меня получилось. Возможно, потому, что в тот момент я не думал об этом. Я просто знал, что надо делать.

Как и с гоблинами пару мгновений назад, я просто пожелал, чтобы разлом расщепился. И уже через миг я рухнул безвольной куклой в полуметре от спасительного разлома‑«какадухи».

Разлом начал меняться: пульсировать, вибрировать. Его лихорадило — он ходил ходуном, сокращаясь в диких конвульсиях. А я? А что я… Лишь наблюдал из крайне неудобной позы.

За мгновение до того, как мир погрузился во тьму, я почувствовал: что‑то схватило меня за голову и бесцеремонно куда-то потащило.

Мир окунулся во тьму…