Запутались мизинцы в этом фиолетовом клубке [Том 1]

Том 1. Глава 0.5: Начальные иллюстрации.

А здесь будет наша история в старшей школе. Страшно. Интересно. Самое главное — мы вместе. Начинаем новую главу, Сайка.

***

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 1: Первое апреля.

— ОПАЗДЫВАЕМ!

Голос Сары разрезал утреннюю тишину, как сирена воздушной тревоги. Открыв глаза, я с ужасом осознала, что валяюсь на полу, носом уткнувшись в подушку. Резко подскочив на четвереньки, подняла взгляд на источник паники.

— Который час?!

— Без пятнадцати восемь! — выпалила она, взлетая на кровати, как ошпаренная кошка, но тут же запуталась в одеяле и с грохотом рухнула на пол прямо передо мной. Бумс! — Собрание через полчаса!

— ЧТО?! Мы не успеем! — выкрикнула я, лихорадочно шаря руками по полу в поисках смартфона.

В комнате стоял привычный с утра коктейль, персиковый шампунь Сары, смешавшийся с запахом пота. Апрельское золотистое солнце уже стучалось сквозь шторы.

Сара сидела на полу, злая, растрёпанная, в одной майке, которая бессовестно съехала с плеча. Её красные волосы торчали в разные стороны, а в глазах, прищуренных с одной поднятой бровью, плескалась паника, смешанная с недоумением.

И кажется, у неё реально дёргался глаз от нервного тика.

— Ты специально, Нэкогава?! — прорычала она, отчаянно пытаясь выбраться из плена одеяла.

— Чё я-то сразу? — возмутилась я, наконец нащупав под ногой тёплый корпус смартфона.

Её глаза — зелёные, дикие, невыспавшиеся — смотрели на меня с таким выражением, будто я лично передвинула стрелки часов во всём мире.

— Не знаю! Просто почувствовала, что сейчас самое время обвинить тебя в чём-нибудь, но ещё не придумала — в чём! АЦТАНЬ! — заворчала она, пытаясь подняться, но поскользнулась на листке бумаги и снова плюхнулась на пятую точку.

На полу валялись мои карандаши, её носки, вчерашние наброски, пустая пачка из-под чипсов и ещё один карандаш.

Сегодня первый день в старшей школе — и мы уже опаздываем.

Вскочив на ноги, я пошатнулась, повернулась лицом к зеркалу на дверце шкафа и замерла.

Это я?

Сделала шаг ближе и ахнула. Розовая пижамная футболка и шорты были перекручены непонятно как и безбожно помяты. В фиолетовых растрёпанных волосах торчал карандаш. И ещё один.

— Сайка, где моя расчёска?

— Мне откуда знать? — голос Сары донёсся уже откуда-то из-под кровати. — Ю~, ищи у себя в волосах, там же целое гнездо.

Наклонила голову набок, и из моих волос выпал карандаш. Следом — резинка для волос.

Когда я успела их туда засунуть?

— Чёрт! Мы не успеем на собрание! — развернувшись, я подлетела к окну, дёрнула шторку и распахнула створку.

В комнату ворвался свежий утренний воздух, а вместе с ним — аромат сакуры, которая только-только начинала цвести. Лепестки, бледно-розовые, почти прозрачные, закружились в воздухе.

В этот момент Сара вынырнула из-под кровати, в одной руке она держала мой носок, в другой — свою белую школьную рубашку. Она уже когда-то успела избавиться от майки и стояла передо мной в одном лифчике — простом, чёрном.

— Лови, — она швырнула мне носочек, и тот врезался мне прямо в лоб.

— Фу! Ты могла просто передать!

— Пха! Я и передала.

Мы синхронно хихикнули и быстро начали собираться. Это было похоже на танец, который мы отрепетировали за годы дружбы до автоматизма.

— Как мы могли проспать?! Я же ставила будильник! — возмутилась я, найдя расчёску на прикроватной тумбе, под сариной юбкой.

— Меньше слов — больше дела, — скомандовала Сара, усаживаясь на край кровати вполоборота ко мне. В одной руке она держала свою рубашку на весу, в другой — мой второй носок, который только что извлекла из-под собственной задницы. — В темпе, в темпе!

Подошла к ней сзади и начала расчёсывать её красное карэ. Расчёска скользила по волосам, мягко и ритмично.

— Т-там же церемония... открытия, а потом церемония поступления! — свободной рукой я закидывала в сумку тетрадь, до которой смогла дотянуться, смартфон и ещё какую-то мелочь.

Закончила с её волосами, я подскочила к зеркалу. Начала расчёсывать себя, хмуря бровки и пытаясь распутать ночные колтуны. Одновременно пыталась стянуть с себя шорты, надеясь, что они сами шлёпнутся на пол. Не шлёпнулись.

— Дура! Если мы опоздаем, то вместо этих церемоний нас будет ждать церемония ОТЧИСЛЕНИЯ! — Сара уже накинула на плечи рубашку, но ещё не застегнула её.

— Сама дура!

Резинкой собирая волосы в высокий хвост, а в зубах держа мой носок, она подскочила ко мне. Подняла ногу, зацепила край моих шорт пальцами ноги и одним ловким движением стянула их вниз.

Перешагнув через них, я кивнула ей не глядя.

Потом она упала на колени (это было похоже на супергеройское приземление) и стала натягивать носок мне на ногу. Я стояла на одной ноге, пытаясь удержать равновесие, и одновременно цепляла на чёлку серебряную заколку, убирая прядь в левую сторону.

Ветер снова качнул штору, и в комнату влетели ещё несколько лепестков сакуры.

Следом я открыла шкаф и начала натягивать на плечи свою школьную рубашку, быстро застёгивая пуговицы. Пальцы дрожали — от волнения или спешки? Наверное, и то, и другое.

Сара на фоне уже схватила свою юбку с тумбы и натянула на талию, но не застегнула, она так и висела на ягодицах, пока Сара отвлеклась и стала закидывать в мою сумку свой смартфон и остальные тетради.

Подскочив к ней, я дёрнула за язычок молнии на её юбке и потянула вверх. Готово.

Едва я начала натягивать уже свою юбку, как Сара взяла в руки алый галстук, обвила его вокруг своей шеи и встала напротив меня, лицом к лицу.

— Ю~, помоги! — попросила она. — СРОЧНО!

— Та блин! Сайка! — пискнула я и схватила её галстук за края.

В тот же миг она поймала мою юбку, которую я так и не успела застегнуть. Я пыталась завязать ей аккуратный бант, а она поправляла и пыталась застегнуть мою юбку. Бант сбивался, путался и выбивался из-под воротника.

Сара дёрнула ползунок молнии вверх, резко и всё-таки совладала с юбкой.

— А ты кажется поправилась! — с убийственной ухмылкой выдала она вдруг хриплым голосом. Всю убийственность ухмылки рассеял лепесток сакуры, мягко приземлившийся прямо ей на кончик носа.

— ЧАВО?! Не правда! — пискнула я и затянула её галстук так, что она аж захрипела.

— Кхэ! Задушишь! — выдавила она, сдувая лепесток с носа привычным движением, будто прядь волос. — Фуф. Дай я сама дальше!

Кажется, почти всё.

Повернувшись обратно к зеркалу, я поправляла галстук на себе одной рукой, а вторую вытянула под нос Саре, которая уже застегнула рубашку и натянула носки.

Она поняла без слов.

Протянув обе руки, она взяла мою ладошку, приподнимая её поудобнее. Я замерла — её пальцы были чуть влажными и очень холодными. Второй рукой она аккуратно, но покрепче затянула фиолетовый браслет на моём запястье.

Переглянувшись, синхронно поправили друг другу волосы.

Потом одновременно посмотрели в зеркало.

Мы стояли красивые, готовые к новому этапу в своей жизни. Ученицы старшей школы. А на фоне, в комнате, кружило несколько бледно-розовых лепестков.

Вдруг я отвела взгляд от себя в зеркале и повернула голову в сторону Сары.

ЗЫРК.

Она перевела взгляд на меня.

ОТВЕТНЫЙ ЗЫРК.

— Волнуешься?

— Нет! — я выдохнула нервно.

— Врёшь, — она усмехнулась кривым уголком рта. — Твой "зырк" тебя выдал с поличным.

— Пойдём уже! — простонала я, хватая сумку.

— Погоди!

Она шагнула ко мне и поправила воротник моей рубашки, привычный жест, который она делала сотни раз.

— Теперь всё, — сказала она, отстраняясь. — Пошли.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы влетели в актовый зал за секунду до того, как двери должны были закрыться. Сара, тяжело дыша, плюхнулась на стул, я села рядом, сердце колотилось от бега и от осознания того, что мы всё-таки успели.

Огромный зал, ряды стульев, заполненные родителями в строгих костюмах и учениками в чёрно-белой форме. Я никогда не видела столько людей в одном помещении. Сверху, с балкона, на нас смотрели старшеклассники.

— Ю~, — шепнула Сара, тыкая меня пальцем в бок. — Дыши.

— Я дышу.

— Угу-угу, вижу.

Церемония началась с того, что директор вышел на сцену. Низким голосом он говорил о традициях, о чести, о том, что мы — новое поколение, которое продолжит историю школы. Слушала вполуха, потому что мой взгляд любопытно блуждал по залу.

А потом на сцену поднялся парень.

Миура Горо.

В идеально отглаженной чёрной форме, с белым платком в нагрудном кармане. Голос был твёрдым и чётким. Официальный представитель старшеклассников.

— Мы рады приветствовать вас в стенах нашей школы, — говорил он, глядя на нас, новых учеников. — Здесь вы найдёте не только знания, но и друзей, и поддержку. Помните: вы не одни.

Не могла отвести взгляд, он такой... Что-то в его голосе, в его позе, заставляло меня слушать. Рядом Сара хмыкнула и пихнула меня локтем.

— Красавчик, да? — прошептала она.

— Что? Нет! — я поспешно отвела взгляд, но щёки залились теплом.

— Ещё какой, — выдохнула она. — Твои щеки тебя выдают.

Потом выступал Катаяма, наш одноклассник, говорил так громко и уверенно, будто репетировал речь год. Он что-то сказал о том, что мы готовы учиться и не подведём. Его слова встретили аплодисментами.

Наконец, представили учителей. Когда назвали имя «Такуми-сэнсэй», я подняла голову. Это наш классный руководитель, он был моложе остальных, в тёмно-синем костюме, с лёгкой усталостью в глазах.

Церемония закончилась.

— Ну что, — Сара уже вскочила с места. — Я в уборную. Встретимся в классе, окей?

— Агась, — кивнула я.

Она растворилась в толпе, а я направилась к выходу из зала.

Коридор был переполнен. Люди толкались, разговаривали, смеялись.

Пыталась пробиться к лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались классы, но в какой-то момент кто-то сильно толкнул меня в плечо.

Из-за этого я пошатнулась, сумка выскользнула из рук, я тут же опустилась на корточки, чтобы поднять её, но вокруг мелькали ноги, чуть не наступая на меня.

— Эй, ты что себе позволяешь? — услышала я голос.

И подняла голову.

Этот парень, Миура, стоял перед тем старшеклассником, который толкнул меня. Его спина была прямой, а голос холодным и спокойным.

— Чего? — парень попытался принять угрожающую позу, но Миура даже не дрогнул.

— Извинись. Немедленно.

В коридоре воцарилась тишина. Все вокруг замерли, наблюдая за происходящим.

— Да ты… — начал задира, но Горо прервал его:

— Я не собираюсь повторять дважды.

Парень оглянулся по сторонам, увидел, что на него смотрят, и, сдавшись, буркнул:

— Извини.

Миура кивнул, потом повернулся ко мне, наклонился слегка, так как был значительно выше.

— Осторожнее. Здесь много людей, которые не смотрят по сторонам.

— Спасибо, — выдохнула я вставая.

Кивнув, он развернулся и ушёл, а я осталась стоять, сжимая сумку в руках.

Класс, куда я вошла, был светлым и просторным. Парты стояли ровными рядами, на доске уже было написано расписание. Я села на место у окна и положила голову на сложенные руки, пытаясь успокоить дыхание.

В дверь влетела Сара, запыхавшаяся, с растрёпанным хвостом.

— Фух! — она плюхнулась на место передо мной. — Едва нашла этот кабинет. Ты как?

— Нормик, — сказала я, не поднимая головы.

Такуми-сэнсэй, вошедший в класс, быстро построил нас, раздал учебники и объявил, что сегодня после классного часа мы свободны.

После классного часа мы вышли из школы вместе.

Воздух был тёплым, пахло весной и цветущей сакурой. Другие ученики разбегались в разные стороны — кто-то с родителями, кто-то с друзьями. А одна, наша новая одноклассница с черными косичками-крендельками, и вовсе с мамой, с папой и с двумя братиками, один маленький ещё, а второй явно намного старше.

Мы же шли вдвоём, без взрослых, как обычно.

— А ведь если бы ты не осталась у меня ночевать, — начала я, — то одна из нас точно опоздала бы сегодня в школу. Или обе.

— Пха. Получается, не зря мы вчера решили за вечер посмотреть весь сезон аниме про кошко-девочек-горничных? Я знала, что это было правильное решение.

— Вообще-то, после аниме мы ещё до поздней ночи сидели и рисовали на полу, — поправила я.

— Ты рисовала, — Сара пожала плечами. — Я просто сидела рядом и смотрела, как ты прикусываешь язык и пытаешься не заснуть. И, между прочим, я уснула раньше тебя.

— И ты храпела! — воскликнула я.

— Не храпела!

— Храпела! Я слышала!

— Ты меня с кем-то путаешь, Нэкогава, — обиженно надула губки Сара с наигранной, детской обидой, что я не выдержала и рассмеялась.

Мы шли по аллее, усыпанной лепестками сакуры.

— Ладно, — сказала я, — может, и не храпела. Но точно сопела, как маленький ёжик.

— Я тебя убью, Нэкогава! — закричала она и кинулась на меня с объятиями, чуть не повалив на землю.

Услышав мой визг, она засмеялась, и мы, сцепившись в дурацкую кучу, чуть не упали на траву, но удержались, как всегда.

〰〰〰〰〰〰〰

За окном сиял оранжевый закат.

Сидя на краю кровати в своей комнате, я погрузилась в собственные мысли. Вернее, не в мысли — в поток ощущений. День казался бесконечным. Теперь я училась в старшей школе, там, куда мечтала попасть долгие годы. Сегодня, наконец, свершилось.

Закат был ярким. Скоро стемнеет.

Тьфу, опять я грызла карандаш — привычка, от которой никак не могла избавиться. Старшекласснице такое уже не по статусу. Да и на вкус ластики уже не такие прикольные, как в начальной школе.

— Нэкогава Юдзу! Приём, вызывает Земля!

Голос Сары разрезал тишину, возвращая меня в реальность. Подняв голову, я встретилась с её зелёными глазами. Хорошо, что мы поступили в один класс.

Всё-таки девичья дружба — это невидимая нить поддержки и добра, связывающая две души.

— Да, прости, Сара. Засмотрелась на…

— На закат? Нет уж, смотри на меня! Ты меня рисуешь, а не солнце. — голос Сары превысил допустимый уровень децибел, больше похожий на раздражённый визг тюленя.

Улыбнулась, вспомнив, как часто мы занимались этим вместе. Сара была первой, кто заметил мою страсть к рисованию. Она поддерживала меня и вдохновляла — иногда грубо, но всегда искренне.

— Рисую, рисую. Можешь повернуть голову чуть-чуть в сторону окна? Ага, вот так…

Прицелилась в неё карандашом, словно собираясь метнуть прямо в лоб. Мой взгляд стал сосредоточенным, брови опустились. На бумаге, под нажимом твёрдо-мягкого грифеля, постепенно появлялись черты её лица.

Глаза — хитрые, слегка острые, с лёгким прищуром. Наверное, она родилась с таким взглядом. Косая чёлка отбрасывала тень на румяные щёки. Несколько прядей скрывали пирсинг в ухе. Каре было собрано в высокий, растрёпанный хвост, завязанный резинкой. На ней была строгая белоснежная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, с поднятым воротником.

Закат был таким ярким…

Только я собралась сделать набросок губ, как её мягкая улыбка приобрела коварный вид. Уголки губ, с одной стороны, натянулись почти до самого уха. Жутковато.

— М-ха-ха! Юдзу! Знаешь, что я нашла… Я проголодалась, потом дорисуешь!

Её рука метнулась к пончику, торчащему из моей школьной сумки. В мгновение ока половина пончика исчезла. Он пал смертью храбрых. Я никогда его не забуду… И всё-таки девичья дружба жестока.

— Угощайся, Сара. Но я тебя дорисую сегодня. Хотя бы лицо. Посиди ещё немного, твоя попа не отвалится, — сказала я, стараясь не обращать внимания на крошки шоколада под её носом.

— Океюшки… Могу сидеть хоть до утра. Дома делать нечего, — пробормотала она с набитым ртом. В голосе небрежность. Но я заметила, как она быстро отвела взгляд. Опять.

Мне нравилось, как у меня получалось.

На столе лежали старые наброски. Сколько раз я уже рисовала Сару! Её образ менялся с каждым годом, а вместе с ним совершенствовалось и моё мастерство. Надо будет попробовать нарисовать ещё кого-нибудь.

— Твоя мама ещё долго в командировке будет? — поинтересовалась Сара.

— Да, недели две, три. А когда вернётся, то потом почти сразу же снова уедет… Я даже завидую тебе, что ты дома не одна.

— А я завидую тебе. Что ты одна дома…

— Нечему тут завидовать, — возразила я.

— А, забей… — Сара принялась добивать остатки пончика.

Всякий раз, когда разговор грозил затронуть её домашнюю обстановку, она умело меняла тему или замыкалась в себе. Я не настаивала, вновь сосредоточившись на рисунке.

Достала из пенала ярко-красный карандаш и подняла его так, чтобы видеть на фоне заката.

Закат уже стал таким горячим и алым. Я, увлечённо прикусывая кончик языка, окрашивала волосы на рисунке. В этот миг карандаш, закат и её волосы были одного цвета.

— Сара, ты не видела зелёный карандаш? — спросила я, оглядывая стол.

Затем подняла взгляд — Сара уже пыталась раскрасить себе ноготь зелёным карандашом. Она медленно подняла глаза на меня…

— Э-э-эхехе! Этот? Ты всегда после красного берёшь зелёный, Юдзу. Может, попробуем изменить привычку?

Она размахивала карандашом, смеясь.

— Эй! А ну-ка дай сюда!

Потянулась за ним, но Сара ловко увернулась. И ещё раз. И снова она увильнула.

Пришлось схватить её за запястье и отнять карандаш силой.

После волос я всегда окрашивала её выразительные глаза. Если бы они были красными или розовыми — я бы пририсовала луч лазера. Если бы голубыми — ледяной луч. А если бы карие, как у меня…

— День выдался такой насыщенный! — выпалила Сара, перебивая мои мысли. — Я вряд ли смогу сегодня уснуть. Наш новый учитель очень строгий, жа? Но одноклассники вроде милые. Можно завтра, например, собраться большой компанией после уроков. Ба-а-алин, я точно не усну…

— Если не получится уснуть, можешь написать мне, поболтаем, — предложила я. — Обычно тебе это помогает.

— Пожалуй, я так и сделаю. Ну что, как успехи? Покажи! — Сара подошла и встала у меня за спиной.

— Это пока лишь набросок…

— Красота! — восторженно произнесла она, поглаживая меня по спине. — Даже лучше, чем я на самом деле.

От удовольствия я покраснела. Мнение Сары было для меня важнее всего, она всегда понимала меня лучше всех.

Порисовав ещё пару минут, я отложила рисунок на стол.

Сара встала со стула, вытягивая руки вверх, затем в стороны, кажется, у неё хрустнули суставы. Хотя я могу ошибаться.

— Ю⁓, отнеси меня домой!

Нет, у неё хрустнуло что-то в голове. Так и было.

Почему-то, несмотря на её вечную наглость, я просто сложила голову на ладони и добродушно смотрела на неё. То на неё, то на свой рисунок, проверяя, похоже ли.

Тихая вибрация смартфона у ноги вырвала меня из раздумий. Проверила дисплей — мама. Сара, заметив это, бесшумно выскользнула из комнаты на цыпочках. Это тактическое отступление?

— Мамочка! Привет!

— Привет, Юдзу. Я только вернулась с работы… Поздравляю с первым днём! Как всё прошло?

Её голос был усталым, но тёплым. Я улыбнулась в трубку.

— Всё хорошо. Мы сходили на церемонию, познакомились с одноклассниками. Мне очень нравится. И мам… скучаю. Когда мы увидимся?

— Дочь, не скоро. Ты же понимаешь… — она помедлила. — После того как твоего отца не стало, работа на мне и… Я постараюсь приехать до конца месяца, хорошо? Деньги переведу завтра. Будь умницей. И пиши мне почаще.

— Пока, мам.

Убрала телефон и на мгновение прикрыла глаза.

День был длинным.

Спустившись на первый этаж, увидела Сару — она уже накинула свой мягкий бежевый свитер, обулась и ждала меня в прихожей, протягивая мой пиджак с невинной улыбкой. Мне не оставили выбора.

Мы вышли на вечернюю улицу. Хотя какой вечернюю? Уже практически ночную.

Сара уговорила меня проводить её. Мы шли, держась за руки. Наверное, потому что так было спокойнее. Темнота всё-таки.

Навстречу нам попалась тётушка Каори, мамина знакомая.

— Ох, девочки, вы всё ещё ходите, держась за руки? — шепеляво пошутила она. — Либо у вас скоро свадьба, либо вы ещё не повзрослели?

Сара смущённо отпустила мою руку, а я почувствовала странное покалывание внутри и машинально поправила плетёный браслет на запястье.

— Пха! Ну и шуточки у вас, тётушка! — язвительно ответила Сара. — Не переживайте, вас мы пригласим в первую очередь!

Мы живём близко — на одной улице, отделённые несколькими домами и детской площадкой. Именно в этом песке я откопала Сару двенадцать лет назад. Мама рассказывала, что нашла меня в капусте. А я нашла Сару в песочнице. В обоих случаях ребёнок остался навсегда с тем, кто его нашёл. Забавно.

Фонари отбрасывали жёлтый свет, слишком яркий, чтобы видеть звёзды.

Проходя мимо площадки, я тихо усмехнулась.

— Давай завтра после школы посидим тут, хорошо? — спросила Сара, наклоняя голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Агась! — выпалила я автоматически, даже не поняв, о чём она спрашивала.

— Эй, ты сегодня какая-то задумчивая. Перевариваешь много информации?

— Вообще, да… — я запнулась. — Слушай… Помнишь того старшеклассника, который выступал на церемонии? Миура Горо? Он же в третьем классе?

— Наверное, — Сара пожала плечами. — Видела его с какой-то блондинкой. Она точно в выпускном.

— Ясно.

Мы подошли к её дому. Сара крутила в руках ключи с брелоком в виде ушастого монстрика, которого я подарила ей год назад. Шаги замедлились.

— Понравился? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

Мои щёки запылали.

— Ага, — коротко ответила я, кивнув.

— Хочешь, завтра устрою так, чтобы вы с ним пообедали вместе? Пу-ха-ха!

Сердце застучало где-то в ключице.

Грохот. Треск. Хлопок. Нет, это не в моей голове.

Звук битой посуды. Кажется, эти звуки доносились со стороны дома Сары. На первом этаже, там, где кухня, в окнах горел свет, мельтешил силуэт.

Как будто не придав этим звукам значения, Сара приобняла меня за плечо и поцеловала в щеку по традиции.

— Спасибо, что проводила, пупс. До завтра! — выдавила она улыбку.

— Сайка…

— Всё хорошо, иди домой. И… напиши мне перед сном, ладно?

Чёлка Сары отбрасывала тень так, что её глаз не было видно. Она развернулась и направилась к двери. Я стояла и смотрела, как она медленно вставляет ключ в замок, ждёт несколько секунд, потом поворачивает его и уходит внутрь.

Ещё какое-то время я постояла перед её домом. Сжала браслет на запястье и развернулась.

Грохот. Треск. Хлопок.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 2: Привет, семпай!

Голубое. Нет, серо-голубое. Или серебряно-серое? Ха, Юдзу всегда так чётко определяет какого цвета небо в тот или иной момент, вот что значит взгляд талантливого художника. Как по мне — оно серое. Но…

Как же лень вставать. Только утро, а я уже устала. Ничего. Она наверняка сейчас приводит в порядок свой куст на голове, превращая его в шелковистую вуаль и… Ух, ё! Да я поэт! И, наверняка она уже скоро будет стоять возле моего дома, нахмурив брови из-за того, что пришлось ждать, пока я соберусь. Всё, встаю.

Лениво спустила ноги на пол, нащупала тапочки и кое‑как заставила себя встать. Однако, подойдя к ростовому зеркалу на дверце шкафа я тут же улыбнулась.

— Доброе утро, детка~! — сказала я, глядя на свое отражение. И пусть помятая, пусть у меня тоже куст на голове. Зато какие си…

«I saw in you what life was missing

You lit a flame that consumed my hate»

Завыла песня на будильнике. Нихера себе, я оказывается проснулась раньше, чем должна была! Стоп, или я уже откладывала его, просто забыла об этом?

Выглянула в окно, Юдзу возле дома не было, значит я проснулась вовремя. Хотя почему я первым делом проверила окно? Я же могла просто посмотреть на часы. Угу, 7:30. Выдохнув с облегчением я пошла собираться в школу.

Вот, казалось бы, родителей уже дома нет, они уехали на работу, а я всё равно не хочу тут находится.

Быстро умывшись, я собрала часть волос в высокий хвост, натянула луз-сокс, белые мешковатые носки, юбку, рубашку, и вуаля, новоиспеченная старшеклассница готова. Быстро позавтракав пустым, как моя голова, онигири, я набросила на плечи бежевый свитер, взяла сумку и потащила свой зад на улицу.

— Сайка! Утречко! – воскликнула Юдзу, кареглазая милашка с фиолетовыми шелковистыми волосами до середины спины и серебряной заколкой, убирающей чёлку на один бок.

А небо то всё-таки серебряное сегодня.

— Утречко, Ю⁓! — ответила я, и мы направились к школе.

— Ты в итоге вчера заснула после нашей переписки или..?

— Конечно. Я же тебе отправила селфи, типа я сплю.

— Это было совсем не обязательно. — Юдзу покачала головой, но в глазах мелькнула улыбка.

— Пу-ха-ха! Ещё как обязательно, ты же сама потребовала доказательства того, что я заснула!

— Только твое доказательство оказалось опровержением!

Юдзу делает вид, что не переживала за меня вчера, после того как слышала шум из моего дома. Я знаю, что она волнуется, и благодарна ей за то, что она не лезет с расспросами. Мы вместе так долго, что знаем друг друга как облупленных. Я вижу, о чём она думает, когда начинает грызть карандаш или прикусывать высунутый кончик языка. А она знает, что я сама расскажу ей всё, до мельчайшей подробности, но только тогда, когда сама буду готова, в ином случае из меня не вытянуть ни слова.

Частные домики разбавляются трёх-четырехэтажными многоквартирными домами, мелькают палатки, открывающиеся магазинчики и ларьки. Чем ближе мы подходим к школе, тем больше становится школьников среди потока людей. Чем ближе мы подходим к школе, тем меньше я думаю о том, что происходит за её пределами.

И вот, возле ворот школы я заметила его — Горо Миуру, парня из третьего класса старшей школы, которого уже успела приметить Юдзу накануне. Он стоял в кругу друзей, высокий, спокойный и уверенный в себе, совсем не похожий на парней нашего возраста.

— Ю~! Смотри… — толкнув её локтем, прошептала я.

Юдзу замерла, едва заметно кивнув головой. Было ясно, что она тоже обратила внимание на него. Я уже начала потирать ладони, предвкушая развитие ситуации, как она сама уже рванула с места и направилась к нему.

— Семпай! — уверенно выкрикнула Юдзу, подойдя к их компании. Точнее конкретно к Горо, будто не замечая никого вокруг. А я осталась стоять неподалеку, пораженная её инициативностью.

Она произнесла это слово с лёгкой, едва заметной протяжкой на последнем слоге, так, что оно звучало мягко и чуть кокетливо. Горо поднял голову от разговора с друзьями, и на его лице мелькнуло удивление, а затем тёплая улыбка.

— Привет, — отозвался он, чуть наклонив голову, чтобы взглянуть на мою невысокую подругу. — Ты вчера была на церемонии, да? Нэкогава, кажется?

— Да! — Юдзу засияла, услышав своё имя. — Нэкогава Юдзу. А это моя подруга — Сато Сара.

Шагнув вперёд, я склонила голову с самой коварной улыбкой, на которую была способна.

— Приятно познакомиться, — протянула я, чуть задержав взгляд на его лице.

Он кивнул мне, но его взгляд снова вернулся к Юдзу.

— Вы уже выбрали кружки? — спросил он, переводя взгляд с Юдзу на меня и обратно.

— Кружки? — ответила Юдзу и посмотрела на меня.

Посмотрев на нее в ответ, я пожала плечами.

— Я, наверное, без кружка. Не хочу.

— А ты? — спросил Горо, снова глядя на Юдзу. — Если не определилась, у нас в театральном кружке всегда рады новичкам. Там весело, и мы часто ставим постановки. Мои друзья ходят, и я тоже.

Юдзу удивлённо распахнула глаза:

— Вы ходите в театральный кружок, семпай?

— Ага, — он слегка смутился. — Я помогаю с декорациями и иногда играю небольшие роли. Но если ты не любишь сцену, то можно выбрать что-то другое.

Юдзу улыбнулась шире:

— А я уже начала ходить в кружок рисования! Я приходила на пробное занятие ещё в марте, до поступления. Там очень уютно. И сэнсэй сказал, что я могу приходить хоть каждый день.

Горо одобрительно кивнул:

— Отлично. Значит, ты уже на шаг впереди. Удачи, Нэкогава.

Развернувшись, он пошёл к своим друзьям.

Юдзу ещё секунду смотрела ему вслед, потом повернулась ко мне, и её щёки горели так ярко, что я невольно улыбнулась.

Мы двинулись по коридору к лестнице.

По пути Юдзу взяла меня за руку. И даже сквозь ладонь чувствовалось, что её сердце вот-вот выскочит из груди. Она же у меня впечатлительная. Теперь пол дня будет на взводе, если я её не отвлеку.

— Сайка… — прошептала она, когда мы начали подниматься по лестнице. — Он запомнил моё имя!

— Конечно, запомнил. Ты же у нас мисс «Семпа-а-ай» с растяжкой.

Юдзу пихнула меня локтем, но продолжала улыбаться, а её ладошка продолжала потеть.

Моё внимание пало на информационную доску с объявлениями, висящую на стене между кабинетов. Помимо обычной информации с расписанием и прочим, там было сообщение о предстоящей школьной поездке и плакат, рассказывающий о конкурсе рисунков, картин, написанных учениками. Вот оно. Я потянула Юдзу за руку, указывая пальцем на это объявление.

Крупный шрифт, яркие картинки.

— Слушай, Ю~. Видела объявление?

Моргнув, её взгляд замер на объявлении.

— Я уверена, в этой школе, если ты не заявишься на конкурс, — прошептала я провокационно, приблизившись к её уху. — То первое место никому не достанется, все займут второе.

Она дёрнулась, по её коже пробежали мурашки.

— Сайка! — она отстранилась на полшага и посмотрела на меня с притворной укоризной, но на щеках уже кипел румянец. — Ты… ты не могла просто сказать?

— Могла, — я пожала плечами. — Но так эффективнее.

Юдзу издала короткий смешок, но снова повернулась к объявлению, буквально впитывая глазами текст.

Отойдя на шаг, чтобы дать ей пространство, я краем глаза заметила, как она чуть прикусила кончик языка.

Начало положено.

Прислонилась плечом к стене, ожидая её.

〰〰〰〰〰〰〰

Нас построили в коридоре и повели в медпункт.

Мы зашли в кабинет вчетвером — я, Юдзу и две девочки из параллельного класса, которые уже начали перешёптываться и хихикать.

Внутри пахло лекарствами и спиртягой. Медсестра — женщина лет сорока, с очень милым личиком — указала на ширму в углу.

— Переодевайтесь в то, что лежит на стульях. Тонкие футболки и шорты. Обувь снимите.

Мы синхронно нырнули за ширму. Скинула юбку, рубашку, носки, натянула простую футболку. Шорты оказались короткими, чуть выше середины бедра.

Мельком глянула на Юдзу. Она уже переоделась за соседней, стояла ко мне спиной, поправляя край футболки.

— Нэкогава Юдзу, — позвала медсестра.

Юдзу вышла из-за ширмы, и я осталась стоять в тени, наблюдая.

— Встань ровно, руки по швам, — скомандовала медсестра, подводя Юдзу к ростомеру.

Та встала как вкопанная, вытянувшись в струнку. Медсестра опустила планку на её макушку и посмотрела на шкалу.

— 157 сантиметров. Следующий.

157. Мы с ней почти одного роста.

Медсестра жестом указала на весы. Юдзу шагнула на них, её пальцы чуть дрогнули, кажется она переживала. Глупая. Какая разница, сколько ты весишь?

— 47 килограммов, — констатировала медсестра, записывая что-то в карточку.

Ого. Мы весим почти одинаково. Как так? Я опустила взгляд на свою грудь, мысленно сравнивая. У меня тут побольше, а весим почти одинаково. Значит, у неё где-то есть что-то ещё, чего у меня нет. Хм-хм. Мышцы, наверное. Или кости.

Снова посмотрела на неё. Юдзу стояла на весах босиком, и её ступни, маленькие, аккуратные, смотрелись на холодном металле почти трогательно.

— Теперь внешний осмотр, — сказала медсестра, взяв в руки планшет. — Подними футболку, покажи живот. Потом бёдра и спину.

Юдзу послушно взялась за край футболки и подняла её, оголяя живот. Ткань задралась до самого низа груди, и я увидела её плоский, чуть подтянутый живот.

Медсестра бегло осмотрела её, записала что-то, потом жестом велела повернуться. Юдзу показала спину, лопатки, позвоночник, чуть заметный изгиб талии.

— Хорошо. — сказала медсестра и взяла сантиметровую ленту. — Сейчас сниму мерки для формы. Встань, руки в стороны.

Юдзу, видимо, не поняла и подняла руки над головой, как Супермен в нелепой позе. Футболка задралась выше, открывая тонкую полоску кожи под пупком. Две девочки за моей спиной снова хихикнули.

— Не над собой, а просто в стороны, — устало поправила медсестра.

— А… ой! — Юдзу смущённо опустила руки и развела их в стороны, как крылья. — Затупила.

Её щёки залились розовым. Милашка.

Медсестра ловко обхватила лентой её грудь, прямо поверх тонкой футболки, на уровне сосков. Ткань натянулась, когда лента легла ровно.

— 76 сантиметров, — записала медсестра.

Маленькая, да, но красивая. Чёрт возьми, у неё маленькая грудь, но она выглядит так, будто это самая правильная грудь на свете. И ей так идёт. Не то что у этих двух…

Мельком глянула на девчонок из параллели. Они стояли за моей спиной, и их огромные груди едва помещались в казённых футболках. Они перешёптывались и смотрели на Юдзу с лёгкой насмешкой.

—Пфф, коровы! — шепнула я в их сторону с внезапной злостью. — У вас до колен отвиснет через пару лет, а у неё будет стоять как… как… ну, как у неё.

Они тут же притихли. Даже отвернулись в сторону.

А медсестра повернулась ко мне.

— Сато Сара. Твоя очередь.

Медсестра уже готовилась записывать, но я сделала шаг вперёд и улыбнулась, так мило, как могла.

— Сэнсэй, можно вас на пару слов?

Она подняла бровь.

— Я хочу помочь вам с осмотром. Всю жизнь мечтала узнать, как работают медсестры! Можно я буду записывать результаты? Или подавать вам инструменты? Я очень ответственная, честное слово!

Сложила руки в молитвенном жесте и сделала самые честные глаза, на которые была способна.

Медсестра посмотрела на меня. Потом на планшет. Потом снова на меня. Она явно хотела отказаться, но...

— Я вообще с детства хотела стать медсестрой! — продолжила я на одном дыхании. — У меня даже костюм медсестры есть! Ну, пока нет, но я планировала купить, но меня в тот магазин ещё не пускают…

Юдзу, уже успевшая натянуть рубашку и стоящая в дверях, замерла и приподняла бровь.

На секунду перевела на неё взгляд, улыбнулась и снова посмотрела на медсестру:

— Можно? Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Медсестра вздохнула.

— Ладно. Будешь записывать. Иди сюда.

Торжествующе я подмигнула Юдзу. Та едва заметно покачала головой и вышла из кабинета.

А я осталась. В руках — ручка и планшет.

Чуть-чуть помогу здесь, ничего, зато меня не стали осматривать и оголять рёбра и живот...

〰〰〰〰〰〰〰

Наконец-то! Почти час дня.

Долгожданный звонок на большую перемену, время обеда.

Вчера я обещала Юдзу, что подстрою ей встречу с Горо. Хотя как обещала, просто обмолвилась. Но попытаться всё же стоит.

Взяв свои сумки и выскочив из кабинета, мы пошли по коридорам школы, высматривая удобную возможность для дальнейшего контакта с Горо.

Поблуждав по этажам, мы так его и не нашли. Казалось, что попытки тщетны. Компания ребят из его окружения сидела в столовой, но его с ними не было.

Тогда мы решили вернуться в свой кабинет, чтобы перекусить. Юдзу, конечно, немного приуныла. Наверняка она сейчас в своей головушке рефлексирует, догадываюсь, чем заняты её мысли. Мы вошли в кабинет и подошли к парте Юдзу. Она села на своё место и начала доставать бенто. Я встала сбоку от неё, между её партой и подоконником, облокотившись на последний.

— Ю⁓, пока мы блуждали по школе, я совсем забыла купить себе хотя бы булочку... — сказала я на выдохе, прислонившись затылком к прохладному стеклу окна.

Мой живот в этот момент тоже попытался что-то сказать, но получилось лишь невнятное ворчание.

— Прости, Сара, это из-за меня, поэтому... я поделюсь с тобой своим обедом! — тут же ответила Юдзу, уже разделяя пополам свой обед.

Она даже переложила на мою половину (сделанную из верхней части её бокса) побольше овощей. Прелесть.

— Ты ж моё солнышко! Спасибо! — ответила я, продолжая стоять у окна.

Перебирая пальцами край рукава своей рубашки, я мысленно вернулась к утренним событиям. Перед глазами возник образ Горо: его широкие плечи, но худощавое телосложение, подчёркнутое белой рубашкой и чёрными брюками, уверенная осанка, аккуратная и ухоженная короткая стрижка. То, как он разглядывал Юдзу...

— Знаешь, — вздохнула Юдзу, — Горо выглядит таким... C этими высокими скулами, тёмными ресницами, подчёркивающими глубину взгляда... Лёгким изгибом уголков губ, придающим ему загадочность... То, как он мне улыбнулся...

Эй! Это ещё что такое? Ментальная связь? Почему мы одновременно подумали о нём? А потом говорят, что у девчонок только парни на уме! Нет, у меня-то Горо в мыслях всплыл из-за Юдзу. А вот у неё, похоже, гормоны всерьёз разыгрались.

Отвернувшись к окну, встала спиной к Юдзу. Хотелось ответить ей что-то язвительное, но...

Видимо, Юдзу слишком активно отправляла сигнал в космос, и Горо материализовался на скамейке во дворе школы, сидя и читая книгу под тенью дерева. Хотя нет, он там и сидел. Сигнал просто заставил меня обернуться и посмотреть в окно.

— Кстати о Горо. Оказывается, наш популярный у всех девчонок школы парень любит побыть в одиночестве и почитать. Вон он сидит, глянь! — сказала я, указывая пальцем в окно.

Юдзу тут же подскочила, чтобы выглянуть в окно, обронив мою часть обеда! Вот так, легко нашла, легко потеряла...

— Ой! Ой-ой! Прости, пожалуйста, Сайка! Возьми мою половинку, ладно? А я, пожалуй, сбегаю на улицу!

Пока она спешила вниз, я прибрала с пола упавший обед, взяла в руки оставшуюся часть и прижалась плечом к окну, чтобы наблюдать за ними. Скамейка, на которой сидел Горо, располагалась неподалёку, поэтому я приоткрыла окно, чтобы слышать их разговор. Ух, я как будто в кинотеатре, закуска и зрелище готовы.

Глядя в окно и жуя рис с овощами, я видела, как Юдзу выбежала во двор.

Чёрт, как же вкусно.

Сначала она двигалась быстро, почти бегом, но потом по мере приближения к Горо, сидящему на скамейке, её шаг замедлился. Как будто она хищник, который боится спугнуть свою жертву.

Ого, какой сочный кусочек мяса.

Она практически на носочках подкралась к нему, пряча руки за спиной, слегка наклоняясь, ветер играл с ее блестящими локонами.

Мм, интересно, что за соус Юдзу добавила к рису…

— Миура-семпай! — произнесла она звонко, отчего он даже слегка подскочил. Наверно, подкрадываться так тихо было не лучшим решением.

— Эм… Нэкогава, да? Ты что-то хотела? — спросил Горо, тактично закрыв книгу.

— Нет, ничего. То есть, да, что-то. Чёрт! Это… Чего один сидишь, не обедаешь, семпай?

У неё явно талант. Нет, не в этом.

В готовке талант. Овощи объедение.

— Я уже перекусил сэндвич и вот вышел подышать свежим воздухом. — ответил он, пытаясь скрыть улыбку, вызванную необычным произношением слова «семпай» в исполнении Юдзу.

— Часто тут один сидишь?

— Нет, обычно не один.

— Можно я...?

— Угу. Садись.

— Что читаешь? — спросила Юдзу, скромно поглядывая на обложку книги и поправляя край юбки.

— Про педагогию. Я подрабатываю репетитором, так что мне это полезно. — повертев книгу в руке, ответил он.

— Ого, репетитором? Здорово!

Ну всё, Юдзу, давай уже, включай всё своё обаяние, я же знаю, как ты умеешь!

Юдзу начала вертеть на руке тонкий плетёный браслет. Я подарила его ей пару лет назад.

Это сделанная вручную фенечка. Он идеально подходил ей по размеру. Ну, конечно, я же сплела его специально для неё, в оттенках фиолетового цвета, в знак поддержки, когда она впервые подкрасила свои волосы. На нём из букв собирались слова «всегда с тобой». Ох и умела же я в сентиментальность! Но, признаюсь, приятно, что она его до сих пор носит.

Юдзу мягко выдохнула, повернулась к Горо. Легким движением поправила прядь волос за ухо. Вот оно, вот оно! Буду думать, что это браслетик придал ей уверенности!

— Слушай, семпай… — намеренно сделала паузу после этого слова, уже поняв, что Горо по-особенному реагирует, когда слышит его из её уст. — Может быть, ты мог бы помочь мне… мне и Саре с подготовкой к тестам? Совсем чуть-чуть… Хотелось бы начать учебу в старшей школе с хороших оценок, а не так средненько, как мы учились раньше. Во-о-от.

Молодец, Юдзу!

Можешь же, когда хочешь, обед — пальчики оближешь, надеюсь, ты не против, что я и сок твой выпью. Ну и с помощью в учебе ты классно придумала. Хорошо хоть не на прямую сказала ему, что мы тупенькие, стыдно то как было бы.

— Почему бы и нет. Мне тоже нужна практика в репетиторстве, вот на вас и потренируюсь! Завтра после уроков в библиотеке? — спокойно ответил Горо, после пары секунд раздумий.

— Да? Ты согласен? Круто... То есть, спасибо, семпай!

После её слов на улице подул сильный ветер, разгоняя листву по двору школы. Из-за сквозняка в кабинете окно чуть не захлопнулось, ударив меня по плечу. Ветер стал шуметь, поэтому я дальше не слышала, о чём они говорили. Эх.

— Ю⁓! Возвращайся в класс, ты без пиджака ушла, простудишься! — крикнула я так, чтобы она наверняка услышала.

Юдзу повернулась, увидев меня, помахала рукой и что-то сказала. Наверное, она сказала, что я красотка. Не наверно — а точно. Хорошо, что я не умею читать по губам...

〰〰〰〰〰〰〰

Четыре ноги ритмично шагали в унисон. Приятный ветерок уносил наши смешки.

Мимо нас иногда пролетали лепестки сакуры. Когда мы почти дошли до наших домов, я взяла Юдзу под локоть и сменила направление. Сначала она удивилась, как всегда наигранно возмутившись, но потом поняла, что мы идём на детскую площадку.

По-моему, сейчас поболтать под сакурой во дворе будет отличным завершением дня, тем более вчера вечером она так заглядывалась на эту песочницу.

Мы сели на качели, оставив школьные сумки на скамейке. Пара движений — и мы уже с улыбками на лице качались туда-сюда. Не сильно, как раньше, просто плавно, как будто убаюкивающе, и продолжали наш разговор.

— Ю⁓, а помнишь, как ты изображала кошечку? — я не могла сдержать улыбку.

Она нахмурилась:

— Это было в прошлом. Я уже не та маленькая девочка.

— Но это было так забавно! — я искренне улыбнулась. — Может повторишь когда-нибудь? Для меня!

— Сайка, я не хочу, — Юдзу попыталась казаться строгой.

— Ну пожалуйста! — я сложила руки в умоляющем жесте, продолжая локтями держаться за цепь качелей. — Это же наша маленькая тайна.

Она вздохнула и махнула головой в знак отказа.

Ладно, в другой раз.

— Ты видела, как он тебя разглядывал? А как реагировал на твоё «семпай»? Хэ-хэ-хэ!

— Ты заметила? Он рассказал, что занимается репетиторством, представляешь?

Её глаза заметно засияли.

— Ага, я слышала. Думаю, завтра в библиотеке ты произведёшь на него ещё большее впечатление!

— Что ты имеешь в виду? — спросила Юдзу, слегка склонив голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ну… типа он увидит, как забавно ты прикусываешь кончик языка, когда пытаешься сделать что-то очень аккуратно. Или… как ты мило хмуришь брови, когда у тебя что-то не получается. Ну или…

Мои пальцы сильнее сжали цепь качелей.

— Всё, Сайка, прекрати! — смутилась она.

— Ну или он увидит, как ты разрисовываешь все поля в тетрадке! Пха!

— Здесь так хорошо. Спокойно. Люблю болтать с тобой под сакурой во дворе.

— И я люблю, Ю⁓

— Что будешь делать дома?

— А ты? — я не нашла, что ответить, поэтому просто спросила в ответ.

— Не знаю, попробую дорисовать ту картину.

Она сильнее раскачалась на качелях.

— Ну тогда я… пожалуй… — на секунду я замялась. — Ещё не придумала, что будешь рисовать на школьный конкурс?

Сначала хотела рассказать, что буду делать дома я, но так и не смогла заставить себя даже подумать о том, как я вернусь домой, поэтому снова задала вопрос. Я стараюсь разогнаться на качелях посильнее, чтобы догнать Юдзу.

— Подумаю попозже, обещаю! Но… что бы я ни решила рисовать, ты же всё равно останешься моей музой и будешь меня вдохновлять, да?

С улыбкой ответила Юдзу и грациозно спрыгнула с качели, приземлившись как фигуристка. Дайте мне табличку с цифрами, я поставлю ей десять баллов.

〰〰〰〰〰〰〰

Понежиться в ванне с пеной — то, что нужно, после насыщенного дня. Куча хлопьев пены покрывала воду, пахло сладостью. Юдзу недавно подарила мне этот набор ароматической пены для ванны.

Нырнув в пену, зарылась поглубже. Пар клубился над туманным зеркалом и наполнял воздух ароматом ванили. Отправлю ей фотографию волшебной пены. Пусть порадуется. Я взяла смартфон, который лежал рядом на полотенце, сначала сделала фотографию пены, затем открыла приложение и набрала текст:

С: [ Знаешь, пенка в ванной подозрительно похожа на зефир. Чуть не попробовала… Ты ещё не спишь? ]

Приложила фото пены, нажала отправить и перевела взгляд в потолок.

Ответ придёт не сразу, но придёт обязательно, главное отправить первое сообщение, а потом, с ответом, на душе станет легче, и станет всё равно на очередную ругань, доносящуюся с кухни.

Голоса сливались в монотонный гул, но я не прислушивалась. Главное — этот пузырь тишины, где есть только пена и смартфон... Водя пальцем круги по воде, я представила, как Юдзу получит сообщение и мгновенно откроет его. Наверное, сейчас она смотрит фильм или заваривает чай…

Ответ от Юдзу: [ Не сплю. Но если ты начнёшь читать мне сказку про пенных монстров, я точно усну. А фотка класс, рада, что тебе понравился мой набор для ванны! ]

С: [ Вода такая горячая, что кожа уже розовая. Ванна — как снежный сугроб. Но знаете, что мешает расслабиться? Тот факт, что я не вижу вашей рожицы! :) ]

Юдзу: [ :) Моя физиономия станет доступна онлайн ровно через пять минут после отправки вашего следующего сообщения. Просто пошлите ещё одно, чтобы ускорить доставку! ]

Мой взгляд невольно скользил к двери ванной. Где‑то там снова повышались голоса.

С: [ Тогда давайте договоримся так: ваша фотка отправляется немедленно, иначе ваш смартфон взорвётся от уведомлений ;) ]

Юдзу: [ Ах, Саламандра… Пока я пыталась считать овечек, в голову полезли странные мысли. Представь, они, наверное, хотят создать профсоюз. Против бессонницы. ]

С: [ Профсоюз овечек? Ну, против такой коалиции нам точно не выстоять. А картина твоя как? Дорисовала? ]

Юдзу: [ Картину — нет. Зато исписала поля тетради какими‑то каракулями. Настоящие шедевры абстракции. Кстати, если бы ты могла нарисовать нашу дружбу, каким бы цветом сделала фон? ]

С: [ Фон был бы разноцветным. Как радуга или множество маленьких радостей. Ты уже решила, что будешь рисовать для школьного конкурса? ]

Юдзу: [ Идеально! Ага, хочу нарисовать Горо... ]

С: [ Уверена, получится здорово. Ты умеешь видеть то, что другие пропускают. Сладких снов, Ю. ]

Юдзу: [ И тебе, Сайка! ]

Вода в ванной остывала. Я выпрямилась, собралась выходить, но всё ещё сидела. Водя рукой по гладкой поверхности воды, представляла, как Юдзу сидит в своей комнате, карандаши разбросаны по столу, перед ней чистый холст, ожидающий воплощения образа. Понимаю Юдзу. Не всегда же одну меня рисовать, да?

Ты сделаешь шедевр, а я обещаю полюбоваться им вместе с тобой.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 3: А ты ему нравишься!

Приглушённый лунный свет с голубыми бликами пробивался сквозь шторы, рисуя узоры на стене. Отложив смартфон под подушку после переписки, я обняла подушку и устремила взгляд в потолок.

Миура.

Почему я не могу перестать думать о нём? Его глаза тоже отливали голубыми бликами. Глубокие, как эта ночь. Он просто предложил помощь с учёбой… или всё-таки нет? Интересно, а это можно считать свиданием? Хотя, о чём это я. Какое ещё свидание, дура.

Как же тихо. Кажется, что секундная стрелка настенных часов пытается рассказывать мне сказку, чтобы я наконец-то заснула. Но сна ни в одном глазу. Я легла на живот, подложив подушку под грудь, и снова взялась листать социальные сети, чаты, новости, клипы...

Почему я смотрю клипы без звука? Ха-ха! Дома же никого, кроме меня. Сделала звук погромче. Ну вот, теперь мне совершенно не хочется спать — эти котики такие энергичные! Какие же они милые! Так бы и потискала!

Интересно, как там Сара?

Поворот на бок не помог. Взгляд упал на пустую кружку и блюдце — и голод проснулся с новой силой. Зачем я это увидела? Ну вот, теперь я хочу чай с печеньками.

Может, позвонить маме? Нет, она сейчас после работы, не стоит её беспокоить. Лучше напишу ей сообщение утром.

Минута — и я уже на кухне, поставила чайник кипятиться и достала новую упаковку сладостей. А уверена ли я, что хочу эти вкусняшки? Наверно, хочу. Чай я точно хочу. Тем более что он меня согреет, а то прохладно стоять на кухне босиком и в нижнем белье. А чай и печенье — неразлучный дуэт. Всё, ночной жор официально оправдан.

Нежный аромат свежезаваренного чая с чабрецом раскрывался тонкими нотками. Взяла кружку и тарелочку с печеньем и пошла в гостиную.

Ловкими движениями пальца по пульту машинально включила телевизор и выбрала передачу про животных. Документальный фильм о пандах — эти милые создания с их неуклюжими движениями и забавными повадками всегда вызывали у папы улыбку. Мягкий свет телевизора озарил комнату. Но уютнее она не стала.

Протянула руку к маленькому столику рядом с диваном, чтобы отломить кусочек хрустящего угощения, и, откусив его, продолжила наблюдать за тем, как маленькие бамбуковые медведи неторопливо грызут свои любимые лакомства.

Помню, как в детстве мы с папой часто смотрели такие передачи поздно вечером. Он всегда садился рядом со мной на диван, обнимал меня, и мы вместе наблюдали за удивительными созданиями, живущими в далёких уголках планеты.

— А почему они такие неуклюжие? — спрашивала я тогда.

— Потому что они знают, что их любят, и им не нужно никому ничего доказывать. — отвечал он.

Тогда я представляла, будто эти животные — наши друзья, а папа рассказывал мне интересные истории о каждом из них, и его голос, такой тёплый и родной, до сих пор звучит в моей памяти. Папочка... Это было так недавно, но так давно. Мне тебя не хватает. Так хочется, чтобы ты был рядом и обнял меня.

По лицу скатилась солёная капелька и беззвучно нырнула прямо в кружку чая, оставив лишь круглые разводы после себя.

После смерти отца мама учила меня быть сильной и никогда не сдаваться, а когда я плакала, мама была рядом и вытирала мои слёзы своим платочком. А теперь она в другом городе, работает, а я тут вот сижу и пью солёный чай.

Голос рассказчика из телевизора постепенно становился более расплывчатым и плавно затихал...

〰〰〰〰〰〰〰

Как же теперь хочется спать…

Такое ощущение, что я могу лечь прямо тут, на коврике перед шкафчиками для обуви, и засопеть. Даже несмотря на этот гул и шум учеников. Даже несмотря на яркий свет — то ли от солнечного утра, то ли от ламп с потолка. Точно, лягу тут и немного отдохну… Сейчас, только переобуюсь.

— Юдзу! Ну ты почему опаздываешь? Мне пришлось без тебя идти в школу! — Сара снова вернула меня в реальность, толкнув локтем. Это она умеет. И локтём толкать. И возвращать в реальность.

— Сайка, прости, я немного проспала… — призналась я.

— Тоже бессонница? И всё-таки профсоюз овечек не справился! Пха!

— Да знаешь, всякие мысли как полезут в голову…

— Знаю, пупс, знаю… Для девочки, которая не спала, ты отлично выглядишь! Пойдём! — звонко ответила она, подмигнув.

Фух, когда она рядом, я сразу чувствую себя сильнее. Да и просто лучше.

Спасибо господи, что создал этого дьяволёнка (так вообще можно говорить?) и послал его мне 12 лет назад.

Кое-как мы всё же успели в свой кабинет, сели за свои парты. Я — за четвёртой партой возле окна, а Сара — передо мной.

В этот момент в класс вошёл наш учитель, Такуми-сэнсэй. Мужчина средних лет, на висках просачивается седина, лёгкая щетина, короткая стрижка, очки. В руках у него стопка бумаг. Ученики тут же создали тишину в помещении.

— Все уже в курсе о предстоящей школьной поездке? — начал он серьёзным тоном и хриплым голосом. — Сегодня мне нужно, чтобы вы разбились на группы по три человека. В отеле мы будем брать номера на троих, ходить во время экскурсий и прогулок вы тоже будете по трое.

Сара обернулась и посмотрела на меня через плечо. Остальные ученики тоже начали переглядываться и перешёптываться.

— А, и ещё. С нами также поедет третий, выпускной класс. Они тоже выбрали Киото, — мимолётно добавил Такуми-сэнсэй.

Сара уже полностью развернулась ко мне лицом и посмотрела на меня своим азартным взглядом. Тут всё понятно без слов — мы обе подумали о том, что эта поездка будет незабываемой!

— Леген... — начала Сара тихо, но я её перебила.

— Подожди, подожди...

— ...дарно! — пискнула она, добивая слово.

— Дыа... — простонала я, пряча улыбку изо всех сил.

— Хэ-хэ-хэ, ты слышала? Класс Горо поедет с нами! — прошептала Сара.

— Так неожиданно! Но плюс ещё одна тема для разговора в библиотеке… — ответила я так же тихо, чуть наклонившись к ней.

— Ты думаешь, о чём бы поговорить с ним, пока он будет помогать нам с учёбой? Серьёзно? — ехидно подметила Сара.

— Ну а как иначе, Сай?

— И то правда.

— Эх, когда уже перерыв? Хочу горячий чай… — выдохнула я.

— Знаешь, — тихо сказала Сара, пока учитель объяснял детали поездки, — я до сих пор вспоминаю тот чай с чабрецом. Которым ты меня угощаешь, когда я у тебя. Он… как будто держит равновесие. Между хаосом и спокойствием.

Мне было приятно, что ей понравился этот чай — почти так же приятно, как осознавать, что она чувствует то же, что и я. Для меня чабрец всегда был чем‑то вроде якоря: он помогал собраться, когда мысли разбегались, и одновременно создавал ощущение уюта.

— Правда? Я рада, — ответила я, стараясь не улыбаться слишком широко. — Мне кажется, он подходит тебе. Ты ведь тоже так умеешь — быть собранной и лёгкой одновременно.

Сара улыбнулась, и в этот момент на нас строго посмотрел учитель. Но я ещё несколько секунд держала в себе это тёплое чувство — ощущение, что между нами есть что‑то большее... Что‑то вроде тайного языка, где чай с чабрецом был одним из символов.

Пока мы шушукались, почти все одноклассники разбились на группы. Учитель записывал их в свою тетрадь. Сара начала активно вертеть головой, но тут же приуныла — кажется, нам не досталось третьего человечка в команду?

— Эй, сладкая парочка у окна! Нэкогава и Сато! Вы-то понятно будете вдвоём, а кто с вами третий? — строго спросил учитель.

Девочка за соседней партой, по правую сторону от меня, робко подняла руку.

— Всё, так и записываю: Андо, Нэкогава, Сато, — констатировал он.

Учитель принялся дальше оформлять список групп. В классе стоял лёгкий шум от переговоров учеников. Мы с Сарой переглянулись, немного удивившись. Девушка с чёрными косичками до плеч и выразительными серо-голубыми глазами беззвучно подвинула свой стул чуть ближе к нам.

— Э-э… Можно я к вам присоединюсь? — тихо произнесла она, глядя в пол.

— Конечно! — улыбнулась я. — Будем рады тебе в нашей группе.

Девушка немного покраснела и, кажется, расслабилась.

— Меня зовут Ахико. Андо Ахико, — представилась она вежливо, всё ещё не поднимая глаз.

— Я Нэкогава Юдзу, а это Сато Сара.

Сара наклонилась ближе к нам.

— Андо, ты уже была в Киото? — спросила она дружелюбно.

Ахико медленно подняла взгляд.

— Нет… Но всегда мечтала там побывать. Особенно в храме Киёмидзу-дэра.

— Ого! — тихо воскликнула я. — У нас с Сарой тоже он в списке желаний! Можем спланировать маршрут вместе.

Ахико немного оживилась.

— Правда? Было бы здорово…

— Отлично! Значит, у нас уже есть план. А ты чем увлекаешься, Андо? — продолжила Сара мягко улыбнувшись.

Учитель, заметив наше оживление, подошёл к нам.

— Вижу, вы уже нашли общий язык? — улыбнулся он.

— Да! — хором ответили мы.

В этот момент я поняла, что эта поездка может стать началом новой дружбы. И может стать судьбоносной. Хихик.

〰〰〰〰〰〰〰

Звонок прозвенел как удар гонга. Живот скрутило, сонливость как рукой сняло — её место заняла тревожность. Мы с Сарой взяли свои сумки и, попрощавшись с одноклассниками и особенно с Ахико, направились на выход. Сара шла рядом, она явно видела моё волнение — она всегда видит меня насквозь.

Рука Сары невзначай мягко прикоснулась к моей.

— Ууу… Хотела взять тебя за ручку, чтобы тебе было поспокойнее, а у тебя все ладошки мокрые! М-ха-ха! — выдала Сара и тут же убрала свою руку от меня демонстративно наигранно.

— Я так волнуюсь…

— Давай я буду волноваться за нас обеих? А ты просто будь собой, — ответила Сара, задрав нос. — Это ведь даже не свидание.

— А вдруг он позовёт меня на свидание? — мои щёки загорелись, а глазки забегали.

— Воу, воу, полегче, Ю⁓! Мы просто идём на дополнительные занятия.

Её издевательская улыбка вышла перекошенной — лишь один уголок рта приподнялся, в то время как остальные черты лица оставались каменными. А её рука вернулась к моей, мимолётно погладив по плетёному браслету на запястье. Тепло её ладони проникло в самую душу, разгоняя тени сомнений и страхов. Дыхание стало глубже, а сердце забилось спокойнее.

Спасибо дьяволу, что создал этого ангелочка (так вообще можно говорить?) и послал его мне 12 лет назад.

Вечером в школьной библиотеке немало учеников разных классов.

Ещё бы, многие готовятся к тестам, подтягивают знания, выполняют какие-то задания.

Войдя в зал, мы с Сарой огляделись по сторонам — пока Миуру не видно. Я надеюсь, он не забыл о нашей договорённости. Надо было обменяться с ним номерами… Или ещё рановато для такого?

Пройдя ещё чуть-чуть, мы сели за свободный стол, поставив свои сумки на стул рядом. Пу-пу-пу. Нервно теребя юбку, я наблюдала, как Сара собирает тетради. Даже она, казалось, немного волновалась — поправила воротник, пригладила чёлку.

Она умеет волноваться? Не, быть такого не может, бред какой-то.

Вдруг я услышала голос Горо неподалёку, сердце стукнулось в рёбра. Мы с Сарой синхронно повернулись в сторону выхода и увидели его.

Горо стоял с улыбчивым парнем и милой блондинкой. Его одноклассники, с которыми мы видели его в школе и вчера при знакомстве. Они стоят в дверях и обмениваются несколькими фразами, которые хорошо слышно из-за тишины в библиотеке.

— Ладно, ребята, мне пора. Мако, не забудь вернуть мне завтра этот диск, хорошо? — сказал им Горо, придерживая дверь рукой.

— Ай, Горо, обижаешь! Завтра я точно не забуду его, ха! — махнув рукой, ответил улыбчивый парень Мако.

— Горо… Ты так говоришь, как будто тебе больше не во что играть дома… — ласково произнесла девушка, погладив его по плечу.

— Эмма! Именно эту игру мне не терпится пройти до конца, а Мако…

— Т-сс… Ладно, ладно, иди уже, нетерпеливый репетитор! До завтра!

— Ага.

Отвернувшись, я посмотрела на Сару. Она всё ещё смотрела на них.

Мако — его друг… А Эмма… Его… Кто? Она так его погладила. И обращается он к ней по имени.

Ай! Сара пнула меня под столом. Горо уже подошёл.

— О, семпа-а-ай! — произнесла я на автомате, протягивая последний слог.

— Добрый вечер, Нэкогава, Сато. Надеюсь, не долго ждали меня? — спросил он, садясь рядом со мной.

— Н-ничего страшного! Я как раз только достала учебники, — пробормотала я, быстро открывая тетрадь по математике.

— Ты и сам не особо торопился, друзья задержали? — сказала Сара, кивнув в сторону двери.

Горо улыбнулся, и его взгляд стал более мягким.

Горо тоже достал свою тетрадь и ту самую книгу, которую читал вчера. Только сейчас я заметила, какая она потрёпанная и помятая с одного угла.

— Отлично. Начнём с того задания, которое вызвало у вас трудности на прошлом уроке?

Сара, сидящая рядом, многозначительно кашлянула.

— Эм, Ю~, может, ты покажешь свои записи? — подсказала она.

Быстренько я перелистнула тетрадь к нужному месту.

— Вот здесь… Я не совсем поняла, как решать эту задачу про функции.

Горо внимательно посмотрел на пример. Для этого ему пришлось подвинуться и наклониться чуть ближе.

— Забавные каракули на полях, хах. Давай разберём пошагово. Сначала определи область допустимых значений…

Пока он объяснял, я старалась сосредоточиться на решении, но то и дело ловила себя на том, что любуюсь тем, как он рисует графики на бумаге. Его движения были точными и уверенными. А пальцы — тонкими и длинными.

— Поняла? — спросил он, закончив объяснение.

— Да, кажется, да! — воскликнула я вполголоса, чувствуя прилив уверенности. — Теперь попробую решить сама.

Карандаш заскользил по бумаге. Формулы вырисовывались легко, словно сами собой. Я прикусила кончик языка, не веря своей удаче.

— Молодец, — похвалил Горо, взглянув на мою работу. — Ты быстро схватываешь.

Я украдкой взглянула на Сару — она делала вид, что увлечена своим учебником, но я заметила её торжествующую улыбку. Следующие полчаса мы решали задачи одну за другой. Миура по большей части показывал решения мне, а если точнее, то я каждый раз просила его об этом.

Он так увлечённо рассказывал материал, как будто помешанный. В хорошем смысле, конечно же.

— Эй, Миура, а ты знаешь, что наш и ваш классы вместе едут в школьную поездку в Киото? — вспомнила Сара.

— Будет так здорово! Сможем вместе сходить на экскурсии! — тут же подхватила я, сама не знаю зачем.

— Нет, я не знал этого. — ответил нам Горо, наконец оторвав взгляд от записей. — Это круто. Тогда мы с друзьями обязательно покажем вам наше тайное логово, которое мы там нашли в нашу прошлую поездку.

— Договорились, семпай! Ловлю на слове! — кокетливо подмигнула я. Оу, как-то само собой получилось, это всё влияние Сары.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал Горо, посмотрев на часы. — Вы хорошо потрудились. Кстати, пока смотрел на ваши задачи, вспомнил, что у меня дома остались конспекты с первого года старшей школы, и, соответственно, ответы на тесты тоже. Можем завтра после уроков дойти до моего дома, я вам их отдам. Я рядом со школой живу.

— Спасибо, семпай! — я не смогла сдержать улыбку. — Спасибо за помощь! Тогда до завтра!

Сара поднялась со стула.

— Ну что, идём? Ю~, ты как?

— Да, идём, — ответила я, собирая вещи. — Было здорово, семпай.

— Всегда пожалуйста. Если что, обращайся, — ответил он, слегка поклонившись, наверное, в первую очередь для того, чтобы скрыть свою смущённую улыбку, которая появляется каждый раз, когда он слышит «семпай» в моём исполнении.

Попрощавшись и собрав вещи, мы направились к двери. Мы вышли из библиотеки и двинулись к выходу из здания. Я вроде бы всё ещё была на взводе и в восторге от этого занятия, но из-за бессонной и тревожной ночи силы резко начали покидать меня.

— Ну… Что скажешь? Не так уж плох из него репетитор, да? — Сара прошептала, глядя строго перед собой.

— Да… Кажется, я даже начала получать удовольствие от математики… Сара, можно вопрос?

— Валяй.

— Не хочешь ко мне? Я… боюсь, что снова долго не смогу уснуть, слишком уж эмоциональный выдался вечер…

— Лады. Попкорн захватим по пути? — она склонила голову в бок и заглянула мне в глаза.

— Спасибо, Сайка! Пойдём, мне тоже в магазин надо.

Моё сердце застучало громче, чем наши шаги по лестнице.

Мы вышли из школы, погружённые в свои мысли. Вечерний ветер приятно холодил разгорячённые щёки. Я всё ещё находилась под впечатлением от встречи с Горо. Его предложение зайти за конспектами завтра казалось чем-то невероятным, почти нереальным.

Наверное, всё-таки в какой-то момент из-за недосыпа меня вырубило, и на самом деле мне это всё приснилось, а я валяюсь где-то под полками в библиотеке. Не исключено.

— Знаешь, — нарушила молчание Сара, — а ты ему нравишься.

— Что? — я чуть не споткнулась на ровном месте. — С чего ты взяла?

Сара усмехнулась, теребя в руках ключи и висящий на них пушистый брелок.

— Просто наблюдала. То, как он на тебя смотрит, как наклоняется ближе, когда объясняет задачи… Это не просто поведение репетитора.

— Может… Может тебе показалось? — я попыталась отмахнуться от её слов, но внутри что-то ёкнуло.

— Может быть, — загадочно улыбнулась Сара задрав нос. — Но я ведь редко ошибаюсь в таких вещах.

Мы свернули в сторону магазина. Пока шли, я не могла перестать думать о словах подруги.

Действительно ли между мной и Горо что-то большее, чем просто репетиторство?

Или это просто моё воображение рисует то, чего нет?

〰〰〰〰〰〰〰

Мы стояли в проходе между стеллажами в круглосуточном магазине, и я чувствовала себя так, будто мы только что совершили что-то незаконное. Хотя мы просто выбирали зубную пасту.

— Смотри, эта с мятой и содой, — я протянула Саре тюбик. — Говорят, отбеливает.

— Мне не нужна белая улыбка, — она взяла тюбик, повертела в руках, положила обратно. — Мне нужна паста, которая не оставляет послевкусия мыла.

— Это ты про ту, с корицей?

— Да. Она была ужасна.

— Ну, она была дешёвой.

— Вот именно.

Взяла обычную, с зелёной полоской, и кинула в корзинку. Сара одобрительно кивнула.

— Ю~, давай ещё прокладки захватим, — сказала она, заглядывая за угол стеллажа. — А то, кажется, у тебя уже запасы кончились.

Пошла за ней и принялась рассматривать пачки на полке. Бледно-розовые, голубые, какие-то с цветочками.

— Они бы не кончились, — сказала я, беря одну пачку и поворачивая её к свету, — если бы ты не подворовывала их.

Сара, стоящая рядом, уже запихнула в корзинку вторую пачку.

— Я не виновата, что у нас циклы синхронизировались и приходится расходовать одну пачку на двух девушек, — сказала она, и в голосе её не было ни капли смущения. Она говорила это так же буднично, как о погоде.

— Проблема не в этом, — я повернулась к ней. — А в том, что у каждой девушки должна быть своя пачка прокладок.

Сара присела на корточки, разглядывая нижнюю полку, и её лицо оказалось ровно на уровне моих бёдер.

— Это говорит мне та девушка, — начала она, не поднимая глаз, — которая пару месяцев назад разбудила меня в два часа ночи и заставила идти в круглосуточный магазин ночью пешком одну, только чтобы купить ей её любимые прокладки, которые внезапно кончились.

Она подняла на меня взгляд снизу вверх, её глаза были серьёзными, но в них чёртики отплясывали чечётку.

Толкнула её носком кеда в ягодицу, беззлобно, скорее для проформы.

— Это вы говорите мне в укор или чтобы ещё раз напомнить о своём подвиге, юная леди?

Она встала, отряхнула колени, и закинула в корзинку влажные салфетки.

— И то и другое, — ответила она с ухмылкой.

И вдруг мы обе замерли.

Между стеллажами, в просвете между полками с шоколадками и лапшой быстрого приготовления, на нас смотрела бабушка. Пожилая женщина с седыми кудряшками, в цветастом платке. Её глаза были огромными, как у совы. Она смотрела на нас, то на Сару, то на меня, то на корзинку с прокладками и, кажется, не дышала.

Эмм... Мы стояли как вкопанные, глядя на неё, а она глядела на нас.

Потом бабушка медленно, очень медленно, сделала шаг назад. Потом ещё один. И, не сводя с нас глаз, попятилась к выходу, так ничего и не купив. Её седые кудряшки исчезли за дверью, и мы остались стоять в проходе, глядя друг на друга.

— Она... — начала я.

— ...ушла, — закончила Сара.

Мы переглянулись.

— Мы её напугали? — я попыталась понять, что только что произошло. — Мы даже не трогали её!

— Мы обсуждали прокладки, — пожала плечами Сара. — Может быть, для неё это было слишком смело.

— Мы обсуждали наши циклы! — прошептала я возмущённо. — Это же естественно!

— Видимо, не для всех, — Сара задумчиво качнула головой.

Подошли к кассе, где улыбчивый парень лет двадцати уже ждал нас с явным предвкушением. Его бейджик гласил «Кендзи». Он посмотрел на нас, потом на дверь, которая только что закрылась за бабушкой.

— Вы опять мне клиента спугнули! — сказал он с улыбкой, в которой было больше восторга, чем осуждения.

— Опять? — удивилась я.

— Ну да! Как не зайдёте, всегда кто-то без покупок убегает. В прошлый раз была девушка, которая, кажется, просто хотела купить печенье. Увидела вас, развернулась и ушла.

— Мы не так страшны, — бубня возразила Сара, выкладывая покупки на ленту.

— Страшны? Нет, — Кендзи усмехнулся, пробивая товары. — Вы просто... очень громкие.

— Мы не говорили громко! — возмутилась я, нахмурив брови.

— Громко — не обязательно про голос, — улыбнулся он, протягивая нам чек. — Ладно, спасибо за покупки. Приходите ещё. И постарайтесь не пугать клиентов. Если можно, конечно.

Сара взяла пакет и уже направилась к выходу.

— Мы постараемся, — бросила я через плечо.

Когда мы вышли на улицу, я повернулась к Саре.

— Почему люди всегда от нас убегают?

— Потому что мы слишком яркие для их серых будней, — ответила она, поднимая лицо к закату. — Это не недостаток.

— Это недостаток, когда мы не можем купить прокладки без того, чтобы кто-то не сбежал.

— Это их проблема, — улыбнулась она. — А не наша.

И то правда, я улыбнулась в ответ.

〰〰〰〰〰〰〰

Уже темнело.

На улице уже стало достаточно прохладно, хорошо, что мы уже пришли ко мне домой. Прошли внутрь, сняли обувь. Я повесила пиджак на вешалку в прихожей, а Сара сложила свой мягкий свитер на пуф. Взяв пакет с закуской, я пошла на кухню, включила чайник.

Сара сейчас прошла в гостиную, она шагала, шуршала, что-то напевала под нос… Закрыв глаза, я просто наслаждалась отсутствием гробовой тишины дома.

Какое же это приятное чувство…

— Кстати, — вдруг вспомнила я, — а кто та девушка, Эмма? Ты заметила, как она его трогала?

Сара выкрикнула ответ из гостиной.

— Не знаю. Может, просто подруга. Не бери в голову!

— Легко сказать, — пробормотала я, заваривая ароматный чай с чабрецом.

Поставив две кружки на поднос, я пошла к Саре в гостиную. Моё дыхание замерло на мгновение, когда я увидела её стоящей посреди комнаты между диваном и телевизором.

Она стояла спиной ко мне, пытаясь натянуть через голову мою просторную футболку, оставаясь в одних лишь гольфах и нижнем белье. Её фигура заметно изменилась за прошедший год: теперь она выглядела чуть взрослее, изящнее, линии тела стали плавными и соблазнительными. Нижнее бельё подчёркивало округлость форм там, где раньше царили угловатость подростковой фигуры. Если бы я была парнем, уверена, чай непременно пролился бы прямо на пол.

Однако моя внутренняя наблюдательность быстро уступила место привычной добродушной улыбке, и я тихо рассмеялась, наблюдая, как Сара беспомощно сражается с моей футболкой, запутавшись в рукавах и ворочая головой туда-сюда.

Такая неуклюжая, точно, как панда.

Ну как моей футболкой… Где-то год назад, когда Сара оставалась погостить у меня на выходные, мы ходили с ней на шоппинг и купили эту чёрную футболку, размеров на десять больше моего! Да, футболка хранится у меня дома, но носит её исключительно Сара. Так что, можно сказать, что это её вещь, просто я её храню, стираю и глажу. Всего-то.

Когда она наконец победила в схватке с футболкой, я подошла.

— Знаешь, — сказала я, протягивая подруге чашку, — я так рада, что у меня есть ты.

Сара улыбнулась своей особенной улыбкой — той, что согревала сердце лучше любого чая. По-хозяйски похлопала меня по плечу.

— Принесу наши вкусняшки! — ответила Сара и ушла на кухню.

Кивнула ей, чувствуя, как тревога постепенно отступает.

Поднявшись в свою комнату, я сняла школьную рубашку и юбку, носки, сложила их на стул и принялась искать свою пижаму. В этот момент я снова ощутила тяжесть тишины, как будто на плечи положили гири по 50 кг. Хотя, наверное, я умерла бы на месте от такого веса, ладно, тогда хотя бы по 20? Нет, всё-таки 50…

Голос Сары снизу, как будто копьём попадая в тучу надо мной, разрушил её.

— Юдзу! Ты где? В прятки играем что ли? А ну иди сюда! — выкрикнула Сара. — Я разложила закуску и уже выбрала фильм!

Ох, сразу пижамка нашлась! Моя любимая розовая пижамка для сна.

— Тут я, просто переоделась, — как будто виновато произнесла я, возвращаясь в гостиную.

Сара уже выключила свет в комнате и теперь её мягко заливают блики от яркого экрана. Я села с ней рядом, откинувшись на спинку дивана.

— Ю⁓, ну пожалуйста! — Сара умоляюще посмотрела на меня, её глаза светились предвкушением. — Сегодня ты сделаешь своё фирменное «мяу»?

Вздохнув, я отвела взгляд.

— Это было так давно…, и я уже не могу так убедительно изображать кошечку.

— Но ты была просто великолепна! — Сара подпрыгнула от восторга. — Только ты и я знаем об этом, никто больше не узнает. Ну плиз!

— Нет, Сара, это слишком глупо, — я попыталась отвернуться, но она не сдавалась.

— Ну хоть капельку! — она ткнула меня пальцем в плечо. — Я так давно не слышала твоё мяуканье.

Не могла я сопротивляться её настойчивости поэтому решила не отвечать и не подыгрывать ей. В средней школе я и правда часто для неё мяукала и изображала кошечку. Она умилялась как ребёнок. Но теперь то я уже взрослая!

— Что будем смотреть? — заинтересовано спросила, протягивая руку к кружке с горячим чаем.

— А разве это важно? — игриво произнесла Сара. — Я нашла у тебя в коллекции какое-то аниме про эльфов, магов и драконов!

— Пойдёт! — ответила, уже закидывая в рот горсточку попкорна.

Мы начали активно поедать купленную закуску. Как вдруг раздалась вибрация телефона, но это не у меня. Я взглянула на Сару, она дважды отклонила звонок, нервно фыркнув себе под нос. Я наклонилась слегка, чтобы подсмотреть, кто это звонил. Написано «отец» … Сара набрала текст сообщения, быстро водя пальцами по дисплею смартфона, но получатель сообщения — контакт «мама».

Спросить? Или не стоит?..

— Сайка… Всё нормально?

— Вполне, я просто написала маме, что останусь у тебя, — спокойным тоном сказала она. — Чтобы меня сегодня не ждали.

— Понятненько… Ммм, попробуй этот вкус попкорна? Солёная карамель! Кайф! — перевела тему, указывая на одну из трёх пачек закуски, стоящих перед нами на столике.

— Ну-ка… за-ки-ды-вай! — мило сказала Сара по слогам, поворачиваясь ко мне и широко раскрывая рот.

Бросок. Точное попадание.

Обе засмеялись, и напряжение полностью исчезло. Я устроилась поудобнее, подтягивая к себе плед, а Сара взяла тарелку с закусками. Она подмигнула и нажала «плей».

В первые минуты мы обе погрузились в атмосферу сериала — мягкий свет экрана рисовал причудливые тени на стенах, а за окном постепенно сгущались сумерки. Сделав глоток чая, ощущая, как тепло разливается по телу.

Постепенно усталость взяла своё, веки стали тяжелеть, и мысли становились ленивее. Я успокоилась окончательно, позволив своему сознанию отдохнуть. Картинки на экране сменяли одна другую, но я почти не воспринимала происходящее, клюя носом воздух.

Сара, как мне кажется, внимательно следила за сюжетом, иногда издавая негромкий смешок или вздох восхищения. Через некоторое время она осторожно убрала подушку, лежащую у неё на животе, освобождая удобное местечко рядом с собой. Я благодарно воспользовалась приглашением, прижавшись ближе.

Положив голову на грудь Сары, прислушалась к ритму её сердца.

Рука Сары бережно гладила меня по волосам, создавая ощущение покоя и тепла.

Сара молчала, наслаждаясь моментом тишины.

А я молчала, наслаждаясь стуком её сердца.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 4: Трещины.

Мягкий свет солнца проникал сквозь жалюзи, согревая дакимакуру в виде длинного кота, лежащую на моей кровати. Ох и одиноко наверно ему было, пока я гостила этой ночью у Юдзу.

Потягивалась лениво, улыбка играла на губах, вспоминая тёплый вечер — просмотр аниме, любимые вкусы попкорна, общий смех и комфорт, который невозможно испытать дома.

Вернулась к себе домой, чтобы переодеться и собрать учебники на сегодняшние уроки. Юдзу должна была встретить меня уже в школе. Угу, это был мой коварный план, я попросила её пойти одной, чтобы она могла пересечься у ворот школы с Миурой, вдруг у них получится еще поболтать. Да и я не хотела бы, чтобы она меня ждала возле дома… И тем более я не хотела бы чтобы она заходила ко мне домой, ведь тут…

Ладно. Переодевшись открыла свой шкафчик и собрала рюкзак. Учебники, ручки, пенал. Проверила смартфон, прежде чем положить его в карман свитера. Шесть непрочитанных сообщений, три пропущенных звонка. Имя отца на экране. М-да.

— Опять психовал, что не взяла трубку, — мрачно подумала я, пряча телефон обратно.

Чуть поправила прическу, одёрнула кофту и спустилась вниз, собираясь выйти из дома.

Внизу возникла напряжённая тишина. Отец сидел на кухне, докуривая сигарету, боковым зрением отслеживая моё появление.

— Куда собралась? — сухо спросил он, отложив окурок в пепельницу.

От неожиданности сердце пропустило удар. Пожала плечами, сохраняя невозмутимый вид:

— В школу. Совершенно очевидно, нет?

Отец подошел ближе, его шаги были тяжёлые и раздражённые. Холодные серые глаза оценивающе скользнули по моей внешности.

— Почему не отвечала на звонки? — прошипел он, хватая меня за плечо. — Сколько раз повторять, что нужно брать трубку?

Сжала зубы. Сейчас нельзя было показывать слабость. В нос пробивался запах табака и спирта.

— Потому что отдыхала у подруги, — коротко объяснила я, отбрасывая его руку.

Мой мягкий голос прервался внезапным звуком удара. Резкая вспышка боли обожгла левую щёку, заставляя пошатнуться и потерять равновесие. Колени предательски согнулись, и я опустилась на пол, судорожно втягивая воздух.

Мир превратился в пелену слез, дыхание перехватило от обиды и унижения. Слезы каплями стекали по подбородку, оставляя мокрые следы на ковре.

— Не смей игнорировать мои звонки! — продолжал отец, повысив голос.

— Ладонью… Спасибо, что не кулаком, как мою мать, — произнесла я холодно, собирая остатки гордости.

Выпрямившись на коленях, испепелила отца взглядом. Сплюнула слюну ему на ботинки, демонстрируя презрение.

Тяжелая мужская нога резко взмахнула, нацеливаясь в область живота. Вместо удара я ощутила резкий хруст пластика — нога попала в телефон, который лежал в кармане свитера.

— Прочь отсюда, бестолочь! — орал отец, поправляя рукав рубашки. Мерзкий.

Я встала, закидывая рюкзак на плечо.

— С радостью! — парировала я, выходя наружу и хлопнув дверью.

Стоя на улице, успокаивала дыхание, буквально минуту и начала свой путь в сторону школы. На ходу смотрелась в маленькое зеркальце и тональным кремом прикрывала красноту на своей щеке. На душе было неприятно, но не страшно. Главное — никто не видел сцены ссоры. Глубокий вдох, выдох... Ничего страшного не произошло, обычная хрень.

Впереди ждала школа, друзья, учёба. Наверное, лучше было позвонить Юдзу и сказать ей… Ах да. Позвонить. Как же. Достала смартфон из кармана, дисплей был покрыт сетью трещин, а сам корпус не хило так изогнут. Он. Больше. Не. Жилец.

〰〰〰〰〰〰〰

Незадолго до конца очередного урока наш преподаватель, Такуми-сэнсэй, был вынужден отойти по каким-то делам и оставил нас посидеть спокойно оставшиеся несколько минут до звонка.

В кабинете сразу стало оживлённее. Одноклассники негромко переговаривались; кто-то вставал и подходил к другим партам, кто-то дописывал задания, а кто-то просто смотрел в окно, дожидаясь заветного звона.

Легонько ткнула пальцем в щёку Юдзу и весело рассмеялась:

— Ла-а-адно, Ю⁓, вот честное слово: когда прозвенит звонок на перемену, ты непременно сорвёшься и побежишь вверх по лестнице к кабинету выпускного класса, верно? Каждую перемену так делаешь, а потом преследуешь Горо-сэмпая своими криками «сэмпай!». Ха-ха-ха!

Юдзу инстинктивно отклонилась, но тут же заливисто рассмеялась, осознав, что я попала в точку.

— Э-э-э… Ну, вообще-то я просто обращаюсь за помощью, — слабо попыталась оправдаться она. — Горо такой добрый, всегда приходит на выручку… по учёбе.

На это я лишь улыбнулась. Конечно, она пока не была готова признаться открыто. Но я-то видела: её ноги сами несли её к тому классу, едва прозвенел звонок. Наверняка в голове у неё уже был встроен навигатор, который то и дело повторял: «Маршрут построен».

— Ладно-ладно, Юдзу, — согласилась я, делая вид, что принимаю её отговорку всерьёз. — Но ведь это же так мило!

В глазах Юдзу вспыхнул приятный блеск — сердце подруги явно дрогнуло от волнения. Мысль о следующей встрече с Горо-сэмпаем вызывала у неё целую гамму эмоций.

— Сайка… А ты чего так сильно опоздала сегодня? — спросила она, рисуя каракули в тетради.

— Та… Я зашла домой за вещами и случайно заснула прямо на столе, пока собирала рюкзак… Поэтому и щека покраснела — пришлось макияжем корректировать. П-ха! — соврала я, не в силах сказать правду.

— Ясно… — протянула Юдзу, не поднимая взгляда. — Надо бы на такие случаи оставить побольше твоей одежды и школьных принадлежностей у меня дома. Чтобы тебе не приходилось заходить за ними к себе после ночёвки у меня.

Да уж. Было бы славно.

— Что? Нэкогава, Сато у тебя ночевала? Ого-го! — вклинился в наш разговор вечно сующий нос в чужие дела Катаяма, проходивший мимо наших парт.

— Брысь! Подслушивать нехорошо! — шутливо махнула я рукой, словно прогоняя его.

Юдзу забавно улыбнулась и наконец оторвала взгляд от узоров на полях.

— Хэх. Сегодня после школы зайдём к Горо за тетрадями? — спросила она, слегка наклонившись ко мне.

— Я пас. Тебе лучше сходить с ним без меня, — ответила я, подмигивая. — А после можем встретиться возле твоего дома. Может, порисуешь меня немного?

— Но…

Юдзу хотела, что-то ответить, как в этот момент прозвенел сигнал окончания урока. Класс мгновенно наполнился суетой: одноклассники замельтешили, собирая вещи. Юдзу тоже засуетилась — начала нервно упаковывать учебники в сумку и поправлять рубашку.

— Ладно, беги. Я пока схожу к автомату, возьму нам йогурты, — сказала я, наблюдая, как она торопливо застёгивает рюкзак.

Юдзу выбежала из кабинета. Я выдохнула. Вспоминала тёплый вчерашний вечер стараясь не думать о сегодняшнем утре.

Неторопливо я направилась к автомату с напитками в конце коридора. После утренней суеты хотелось хоть на пару минут выдохнуть. Автомат приветливо мигнул индикаторами — будто знал, что мне сейчас жизненно необходим прохладный йогурт.

Вставила монету, выбрала два фруктовых — клубничный для себя и персиковый для Юдзу. Пока аппарат гудел, выдавая покупку, я рассеянно разглядывала своё отражение в металлическом корпусе. Щека всё ещё слегка горела после «случайного» сна на столе.

— Ну что, Сато, — раздался за спиной знакомый назойливый голос, — рассказывай, как там ночёвки проходят? Чем вы с Нэкогавой по ночам занимаетесь?

Даже не обернулась. Катаяма, как всегда, выбрал самый неподходящий момент, чтобы сунуть нос в чужие дела.

— Катаяма, — медленно проговорила я, сжимая в руке два прохладных стаканчика, — тебе не кажется, что это не твоё дело?

Он ухмыльнулся, поигрывая лямкой рюкзака. Его нелепая каштановая стрижка под горшок чуть сдвинулась набок.

— Да ладно тебе, просто интересуюсь! Вдруг вы там тайный клуб организовали или…

Не дослушав, я шагнула — так, что он оказался между мной и автоматом, прижавшись к нему спиной. Движения вышли резкими, почти инстинктивными. Одной рукой схватила его за воротник рубашки, второй по-прежнему сжимала йогурты, а своим телом надавила на него. В любой другой ситуации это, наверное, выглядело бы даже как-то эротично, но… плевать.

— Слушай, — голос прозвучал тише. — У меня сегодня и так день не задался... Ты точно не хочешь попасть под горячую руку.

Катаяма замер, глаза расширились. На мгновение в его взгляде мелькнуло что‑то вроде испуга, но тут же сменилось привычной бравадой.

— Э‑э, да я просто пошутил… — он неловко попытался отстраниться, но я не отпускала. — Реально, Сато, без обид!

Медленно разжала пальцы, отступая на шаг. Внутри всё ещё кипело раздражение, но я заставила себя выдохнуть.

— Лучше бы ты просто прошёл мимо, Катаяма. Юдзу — моя подруга, и то, что мы делаем вне школы, никого не касается.

Он поправил рубашку, стараясь сохранить лицо.

— Ладно‑ладно, понял. Извини, перегнул. — он даже выдавил улыбку. — Просто… ну, знаешь, все болтают, а я…

— А ты не слушай всех, — оборвала я, разворачиваясь. — И не суй нос куда не просят.

Катаяма что‑то бормотал в ответ, но я уже не слушала. Держа в руках два йогурта, направилась обратно к классу. Ладони слегка дрожали, но не от страха — от злости. Почему некоторые люди считают, что имеют право лезть в чужую жизнь?

Где‑то позади раздался его удаляющийся голос:

— Эй, Сато! Если что, я не со зла…

А от меня ноль реакции. Сейчас главное было — найти Юдзу и снова сделать вид, что ничего не случилось. Она и так слишком волновалась из‑за Горо, чтобы ещё и мои проблемы на себя брать.

Я уже почти дошла до класса, когда позади раздался знакомый гул автомата. Обернувшись, увидела Катаяму — он сосредоточенно тыкал кнопки, выбирая что‑то из ассортимента.

Не ждала, пошла дальше, но через пару шагов он окликнул:

— Сато! Подожди!

И тут я остановилась. Шаги приблизились, и вот он уже рядом, протягивает два стаканчика — точно таких же, как мои йогурты. Но другие вкусы.

— Это… в качестве извинений. За счёт заведения, так сказать. — он неловко улыбнулся, на этот раз без привычной бравады. — Правда, прости. Я перегнул. Не хотел тебя злить.

Молча посмотрела на него. Оранжевые глаза смотрели прямо, без тени насмешки. Что‑то в его взгляде — то ли искренность, то ли эта наивная прямота — заставило меня чуть ослабить оборону.

— Ладно. Принимаю. — взяла один стаканчик, второй подтолкнула обратно. — Но второй оставь себе.

— Да бери, я оба купил… — он чуть покраснел, но настаивать не стал. — Может, присядем? Поговорим?

Только после того, как я кивнула, мы отошли к подоконнику в тихом углу коридора. Он опустился на лавку, а я взгромоздилась на подоконник, по‑пацански закинув одну ногу и прижав её к груди. Солнце пробивалось сквозь стекло, рисуя на полу тёплые полосы.

— Так что там с поездкой в Киото? — спросила я, делая глоток. Йогурт оказался неожиданно вкусным. Кусочки манго.

Катаяма оживился.

— А, ты про ту, что на следующей неделе? Я в оргкомитете, помогаю с расписанием. Там будет куча всего: храм Киёмидзу‑дэра, район Гион, ещё мастер‑класс по изготовлению вагаси…

Он рассказывал с таким энтузиазмом, что я невольно улыбнулась. Оказывается, он всерьёз увлекался историей и культурой — знал десятки фактов о каждом месте, которое мы планировали посетить. Даже про малоизвестные чайные домики в узких улочках имел что рассказать.

— Ты будто гид, — заметила я, чуть наклонив голову. — Откуда столько знаний?

— Да просто люблю это всё, — он пожал плечами, глядя куда‑то вдаль. — Когда был мелким, бабушка часто водила меня по храмам. Говорила, что каждый камень там — это история. А я запоминал.

В его голосе звучала непривычная мягкость. Я поймала себя на том, что уже не злюсь, а скорее… заинтересовалась. За всей этой назойливостью и дурашливостью скрывался человек, который умел по‑настоящему увлекаться.

— Слушай, — сказала я, допивая, — а ты мог бы провести для нас мини‑экскурсию? Ну, не для всего класса, а для тех, кто реально хочет послушать.

Вдруг он замер, но потом расплылся в широкой улыбке:

— Серьёзно? Конечно! Я бы с радостью.

Мы ещё немного поговорили — уже легче, без напряжения. Он расспрашивал про мои увлечения, я рассказывала про Юдзу и рисование (вскользь упомянув, что иногда позирую подруге). Время летело незаметно, и когда из-за угла с лестницы выглянула Юдзу, я даже удивилась — казалось, мы только начали беседу.

— Сайка, ты где застряла? — она махнула рукой. — У нас же… — Она замолчала, заметив Катаяму. — О, привет.

— Привет, — кивнул он, поднимаясь. — Я, наверное, пойду. Ещё раз извини, Сато. И… спасибо за разговор.

— Без проблем, — я подмигнула. — До встречи в Киото, гид.

Рассмеявшись, он направился в класс, а я спрыгнула с подоконника и подошла к Юдзу.

— Что это было? — Юдзу нахмурила брови. — Вы… подружились?

— Не то чтобы, — я пожала плечами, с лёгкой улыбкой на губах. — Но, кажется, он не такой уж и невыносимый.

— Кто бы мог подумать…

— Кстати, держи, — протянула я ей два йогурта в руки. — Оба тебе. Один от меня, а второй за счет заведения, хэ-хэ-хэ.

〰〰〰〰〰〰〰

18:30

Прохладный вечер окутал улицу мягким сумраком. Я заглянула домой, пока родителей не было, и схватила наручные часы — без них совсем никак. Телефон был сломан, а время узнавать, как‑то надо. Мысль о том, чтобы определять его по солнцу, мелькнула и тут же растаяла: слишком сложно, да и солнце уже клонилось к закату.

В сумке аккуратно были сложены чистая рубашка и юбка — захватила, как Юдзу и предлагала, чтобы оставить у неё «на всякий случай». Ноги сами несли меня к её дому. Если она заберёт тетради у Горо и сразу отправится домой, то должна была появиться совсем скоро.

Подошла к двери, нажала на звонок — тишина.

Ладно, подожду. Может, через десять минут она уже будет здесь. Вечер был не такой холодный, как могло бы быть. Я облокотилась плечом на дверь, снова посмотрела на часы.

19:30

Сидела на ступеньках перед дверью, подложив под себя сумку. За этот час небо окончательно почернело.

Прятала ладони в рукава свитера, прижимала их к щекам — холод потихоньку пробирался под одежду.

Мы же договорились… Или я что‑то перепутала? В голове всплыла картина: мы сидим в её спальне, она рисует меня, как обычно, я рассказываю, что‑то смешное, а она смеётся.

А я говорила ей, что мой смартфон сломан? Я не помнила... Блин. А что если она сейчас пыталась мне звонить, чтобы предупредить об опоздании? Или писала сообщения, рассказывая, как им там весело...

19:45

Фонари зажглись — их тусклый свет дрожал на асфальте. Время тянулось, словно тягучая смола. Каждая минута ложилась на плечи тяжёлым камнем.

Я не могла уйти. Вернуться домой сейчас — всё равно что сдаться. Там — крики, ссоры, ругань и сломанный телефон на столе. Здесь, у этой двери, была хотя бы надежда.

Вспоминала, как мы смеялись над её вечной непунктуальностью.

— Я просто живу в своём темпе, — говорила она, небрежно поправляя прядь волос.

— Ты просто хроническая опоздашка, — ворчала я в ответ, но всегда дожидалась.

Ожидание — это ведь часть дружбы? Часть того, что нас связывает.

Минуты шли, а я застыла здесь, между «всё в порядке» и «что‑то пошло не так».

Пальцы уже не грелись в рукавах — они просто немели от холода. Я обняла себя за плечи, пытаясь сохранить хоть каплю тепла.

20:00

В голове крутились вопросы: «Где она? Что случилось?» Я отгоняла их. Нельзя было поддаваться панике. Юдзу просто задерживалась. У Горо. В гостях. Такое бывает. Наверное сначала они долго искали тетради, а потом он предложил ей выпить чай, может чем-то угостил...

20:15

Фонари мерцали, будто собирались погаснуть. Улица опустела — даже случайные прохожие почти исчезли. Я осталась одна в этом маленьком островке света. Время больше не тянулось — оно давило, сжимало грудь.

И вот тут пришло чувство безысходности. Окутало, как густой туман, лишило сил, заставило опустить руки. Я сидела. Не было ни рисования в её спальне, ни смеха, ни тёплых разговоров до рассвета.

20:30

Холод пробирал до костей. Я закуталась в свитер, как в кокон, но это не помогало. Время больше не имело значения. Где‑то вдалеке слышался лай собаки. Он эхом разносился по улице, будто напоминал: мир не остановился.

Закрыла глаза. В темноте перед ними — образ Юдзу: её улыбка, её голос:

— Прости, я опять опоздала!

Улыбнулась в ответ, хотя знала — это всего лишь фантазия. Но... в тот момент холод, тревога, ожидание — всё растворилось бы в одном объятии.

Как же тупо... В целом, классно посидели. Прям допоздна!

— Надо идти, — сказала я себе. Но мысль эта не грела. Она только напоминала, что всё пошло не так.

Поднялась, и ноги едва держали. Сумка казалась неподъемной. Я оставила её тут.

Каждый шаг отдавался болью в онемевших мышцах. Я обернулась на дверь. Дверь молчала. Улица молчала.

Только ветер шептал что‑то в ветвях, и этот шёпот звучал как насмешка.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 5: Сыграем?

Солнце клонилось к закату, окрашивая школьный двор в теплые янтарные тона. Я стояла, нервно сжимая в руках потрепанный учебник. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всей улице.

— Только бы не опоздал… Только бы не передумал... — мысленно повторяла я, вглядываясь в выход из школы.

И вот они — группа старшеклассников, оживленно переговаривающихся после уроков. Среди них — Горо. Его темные волосы слегка взъерошены, школьная форма идеально выглажена, а в руке — стопка аккуратно перевязанных книг.

Сделав глубокий вдох, я выдохнула и вышла из-за дерева.

— Семпай! — мой голос прозвучал звонче, чем я рассчитывала, но в нем было столько искренней радости, что я не стала жалеть о громкости. — Я тут!

Горо обернулся. На его лице промелькнуло удивление, быстро сменившееся теплой улыбкой.

— Привет, Нэкогава, — он кивнул мне и обернулся к друзьям. — Подождёшь минутку?

Кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Играя с краем учебника, я наблюдала, как он что-то объясняет одноклассникам, время от времени кивая в мою сторону. Его жесты были четкими, движения — размеренными. Даже в простой беседе он оставался тем самым Горо — собранным, внимательным, безупречным.

Наконец он попрощался с друзьями и направился ко мне. Каждый его шаг эхом отдавался в моей груди.

— Ну ладно, идём поищем тетради, — сказал он, слегка приподняв брови. — Тут недалеко.

Дорога до его дома заняла всего несколько минут, но для меня они растянулись в вечность. Я то и дело поглядывала на Горо, замечая мелкие детали: как он поправляет лямку рюкзака, как задумчиво смотрит вдаль, как его губы чуть дрогнут в улыбке, когда он ловит мой взгляд.

— Сегодня без подруги?

— Сара... У нее не получилось, поэтому я одна. Это не проблема?

— Нет, всё нормально. Признаюсь, Сато меня даже пугает немного! — весело сказал он.

— Пугает? Аха-ха!

— Ну знаешь, она такая... — он подбирает слова. — Как будто может съесть тебя взглядом, а словом нанести урон в размере 80% от здоровья!

— О, да! Это точно про нее! — отвечаю, улыбаясь.

— Нэкогава, я, к сожалению, не успел вчера найти нужные конспекты… — слегка виновато говорит Горо. — Не хочу заставлять тебя ждать на улице, поэтому предлагаю тебе зайти ко мне, поищем вместе, ладно?

— Я… О… Ну да, давай… — как-то слишком робко ответила я.

Вот мы и пришли. Уютная квартира в небольшом многоэтажном доме. Он пригласил меня внутрь.

— Я живу один. Проходи, поищи, пожалуйста, тетради в этой коробке... — мимолетно произнес он, начиная ковыряться в своей сумке.

Его комната оказалась именно такой, какой я ее представляла: аккуратной, почти стерильной в своей упорядоченности. Я медленно прошлась по комнате, касаясь кончиками пальцев корешков книг. Каждая деталь кричала о его характере: методичном, дисциплинированном, безупречном.

— Только… Семпай, мне бы очень не хотелось потеряться среди всех этих листов… — я обернулась к Горо, стараясь говорить уверенно, но голос предательски дрогнул. — Может быть… может быть, ты поможешь мне?

В моем голосе звучала не только просьба, но и нечто большее — надежда, что он поймет мой скрытый намек. Что он увидит не просто ученицу, ищущую тетрадь, а девушку, которая хочет провести с ним чуть больше времени и узнать его ближе.

Горо на мгновение замер, словно взвешивая мои слова. Затем его губы тронула едва заметная улыбка.

— Конечно, помогу.

Посмотрела на дисплей смартфона, 18:30... Сара не писала, не звонила. Горо показал несколько тетрадей с конспектами, чтобы я выбрала нужные. Осторожно перелистываю страницы тетрадей. Каждая из них была подписана четким, аккуратным почерком Горо. Моё внимание то и дело отвлекалось на мелочи: на едва заметную складку на углу листа, на след от вырванной страницы, на крошечное пятнышко от чая (возможно) на обложке одной из тетрадей.

Вдруг за спиной раздался тихий щелчок. Я обернулась и увидела, как Горо берет с полки два джойстика. Его движения были неторопливыми, почти ритуальными — так он делал всё: с осознанной тщательностью, без лишней суеты.

Он положил джойстики на столик рядом, включил игровую приставку и обернулся ко мне. И тогда я увидела то, чего никогда не замечала в школе.

Его улыбка.

Не формальная, дежурная, которую он иногда дарил одноклассникам, а настоящая — теплая, чуть застенчивая, с легким прищуром глаз. От этой улыбки вокруг его глаз собрались крошечные морщинки.

— Нэкогава, раз уж ты у меня в гостях, давай сыграем вместе. Конечно, после того как найдем нужную тетрадь. Ты за? — он говорил спокойно, но в голосе звучала непривычная мягкость.

Я замерла. Сердце, казалось, пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Его предложение, эта улыбка, сам факт, что он хочет провести время со мной не как с одноклассницей, а как с гостем в своем доме… Все это было настолько неожиданно, что на мгновение я потеряла дар речи.

Но только на мгновение.

— Ой, да! С удовольствием! — мой голос прозвучал немного нагло.

— Я пока отойду, сделаю нам чай. Подожди тут.

— Спасибо, семпай.

Он кивнул и вышел из комнаты. Я осталась одна, но тишина больше не давила — она была уютной, почти дружеской. Я перевела взгляд на джойстики, лежащие на столике. Их гладкие поверхности отражали свет лампы.

Через несколько минут Горо вернулся с двумя чашками ароматного чая. Я уловила легкий запах жасмина и меда — он явно выбрал что-то особенное. Поставив чашки на стол, осторожно, чтобы не расплескать, он сел на напольную подушку рядом с кроватью, предлагая такую же для меня.

Мы снова погрузились в изучение бумаг, но теперь это было совсем иначе. Сделав глоток чая, я почувствовала, как горячая жидкость согревает изнутри. Раньше я чувствовала себя почти как вор, тайком изучающий чужие записи, а теперь — как участник общего дела, партнер.

Горо время от времени комментировал содержимое тетрадей, объясняя, почему те или иные заметки оказались особенно полезными. Его голос звучал спокойно, но в нем проскальзывали нотки гордости за свою работу.

Наконец, после нескольких минут поисков, он достал нужную тетрадь.

— Всё, нашли, — он протянул ее мне с легкой улыбкой. — Держи. Здесь все мои решения тестов за ваш год. Дарю ее тебе. Надеюсь, эти материалы помогут тебе.

Протянула руку, чтобы взять тетрадь. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись — его кожа была теплой, чуть шершавой. Этот мимолетный контакт заставил мое сердце сжаться, а потом выдать искру электричества. Я сжала тетрадь в руках, чувствуя, как бумага слегка прогибается под пальцами.

— Спасибо… — прошептала я, глядя ему в глаза. — Правда, спасибо, семпай.

Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли легкое смущение. Но, прежде чем я успела разобрать это выражение, он уже повернулся к джойстикам.

— Ну что, сыграем? — спросил он, поднимая один из контроллеров.

И я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент все вокруг казалось идеальным: теплый чай, мягкий свет лампы, и он — Горо, который впервые показал мне себя настоящего.

Мой взгляд встретился с его. В этот момент мир словно сузился до размеров его комнаты, до его глаз, смотрящих на меня с непривычной открытостью. Я не могла отвести взгляд — будто что-то невидимое удерживало меня, заставляя впитывать каждую деталь: легкую тень от ресниц, уголок рта, чуть приподнятый в полуулыбке.

— Ты такой добрый… И этот чай… вкусный! Спасибо за всё, семпай... — слова вырвались сами, без раздумий.

Сразу же я поспешно отпила еще чаю, пытаясь скрыть волнение. Горячая жидкость согревала изнутри, но сердце все равно колотилось как сумасшедшее, отбивая ритм где-то в горле.

— Итак… ты говоришь, мы будем играть? — я поставила чашку на столик, стараясь, чтобы руки не дрожали. Мои глаза, наверное, блестели слишком ярко — я чувствовала это, но не могла ничего с собой поделать. — Что ты предлагаешь?

Горо слегка наклонил голову.

— Эта игра, — он указал на экран, где уже мерцало меню. — Мако наконец-то вернул мне диск, тут можно играть одному, проходя сюжет, а можно сражаться друг против друга. Но сначала скажи: ты вообще часто играешь?

Улыбнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Не так часто, как хотелось бы… — призналась я. — Но я быстро учусь!

Мы сели поудобнее на подушках. Пол теплый. Я вдруг осознаю, насколько близко мы оказались друг к другу. Достаточно близко, чтобы замечать, как подрагивают его пальцы, сжимающие джойстик.

— Семпай! — я выпрямилась, стараясь придать голосу уверенности. Моя улыбка стала шире, почти озорной. — Я выиграю у тебя! Готовься!

Горо рассмеялся — коротко, искренне, и этот звук заставил мое сердце сделать еще один кульбит.

— Ну, попробуй, — сказал он, включая игру. — Но не обижайся, если проиграешь.

Экран вспыхнул яркими красками, и на мгновение все остальное исчезло. Остались только мы, джойстики в руках и азарт, разливающийся по венам, как сладкий чай — теплый, бодрящий и немного головокружительный.

Крепко сжимаю джойстик, но мои глаза то и дело скользят вбок. Горо сидит так близко... Я вижу, как в отблесках экрана меняются тени на его лице, как слегка прищуриваются глаза... И вдруг в этот момент я с задором выкрикиваю:

— Семпай!

Он вздрагивает — едва заметно, но я успеваю это уловить. А потом его губы растягиваются в улыбке. Не той сдержанной, школьной, а настоящей — теплой, с легким прищуром, от которой у меня внутри все замирает.

— У тебя неплохо получается, Нэкогава, — говорит он, и в его голосе звучит что-то новое. Что-то… дружеское. Близкое.

Я чувствую эту улыбку, как солнечный луч на коже. Она согревает, придает смелости, и вот уже моя собственная улыбка становится шире, увереннее.

— Будь готов, семпай! Я не дам тебе выиграть! — кричу я, нажимая на кнопки с таким энтузиазмом, что джойстик чуть не выскальзывает из рук.

Первые бои даются легко — я ловко управляю персонажем, уворачиваюсь от атак Горо, собираю бонусы. Экран вспыхивает яркими цветами, динамики выдают бодрую мелодию, а я то и дело хихикаю, когда удается выполнить крутой маневр.

— Ой! Смотри, смотри! — я оборачиваюсь к Горо, не отрывая пальцев от кнопок. — Я только что перепрыгнула через эту штуковину! Видал?

Он кивает, но его взгляд сосредоточен на экране. Пальцы быстро бегают по джойстику, движения четкие, выверенные. Он что, так сильно старается меня победить? Без проблем...

— Ты… ты всегда так хорошо играешь? — спрашиваю я между делом, пытаясь не сбиваться с ритма.

— Не всегда, — он коротко улыбается, не отрываясь от экрана. — Но я тренировался.

19:00. Смартфон всё так же без уведомлений. Ну ладно. Уровень за уровнем я всё больше погружаюсь в игру. Волосы то и дело падают на лицо, и я нетерпеливо откидываю их назад, наклоняясь ближе к экрану.

А потом — победа! На экране вспыхивает «YOU WIN!», и я вскидываю руки вверх.

— Да! Я сделала это! — я поворачиваюсь к Горо, глаза горят, дыхание сбито. — Видишь? Я же говорила, что не дам тебе выиграть!

Он смотрит на меня — и в его взгляде что-то теплое.

— Поздравляю, — говорит он просто. — Ты действительно молодец.

Божечки, чувствую, как щеки теплеют. Время летит незаметно. Мы играем еще один раунд. Экран мерцает, джойстики нагреваются в руках, а я… я чувствую себя так, как никогда раньше.

Не просто одноклассницей, заглянувшей за тетрадью.

Багряные отблески заката медленно растворяются в синеве наступающей ночи, а в комнате становится все темнее — лишь экран телевизора еще мерцает огнями, напоминая о нашей игре.

Горо нажимает на паузу и откладывает джойстик. Я смотрю на время — 20:00.

— Ну ладно, пора заканчивать, — его голос прозвучал мягко. — Спасибо за компанию. Бывает, мне порой не с кем поиграть. Да и в целом… хорошо повеселились, Нэкогава.

— И тебе спасибо, семпай.

— Уже темнеет. Может, мне проводить тебя? — спросил он, глядя мне в глаза.

Чувствую, как внутри разливается приятное тепло. Не от лампы — от его слов, от этого неожиданного предложения, от того, как он произносит «Нэкогава» — не формально, как в школе, а с какой-то особой, почти дружеской интонацией.

Ну что, пора.

Я накидываю пиджак, забираю конспекты себе в сумку.

Мы выходим на улицу. Вечерний воздух свежий, с легкой прохладой, но мне не было холодно — внутри все горело от невысказанных чувств. Горо идет рядом, его шаги размеренные, спокойные, и я стараюсь держать с ним ритм, не отставать, не спешить.

— Классно провели время, семпай!

— Да ладно тебе, — он слегка улыбнулся, глядя вперед. — Вполне обычный день. Но с тобой и правда было весело играть. Может, даже как-нибудь повторим? — он сделал паузу, а потом продолжил с легкой усмешкой. — Слушай, когда сдашь свои тесты, расскажешь мне, как сдала, ок? Раз уж я тебе помогаю… Хочу, чтобы у тебя были хорошие результаты. Так что буду ждать и болеть за тебя.

Его слова, простые и искренние, пронзили меня до глубины души. Я остановилась на мгновение, глядя на него. В свете уличного фонаря его черты казались особенно выразительными: серьезный взгляд, чуть нахмуренные брови, губы, все еще хранящие тень улыбки.

— Повторим… — я чуть не подпрыгнула от радости, но сдержалась, лишь сжала кулаки от переполнявших чувств. Мой голос дрогнул, но я не стала этого скрывать.— И, конечно, я обязательно расскажу тебе о результатах!

20:30... От Сары ни одного сообщения. Всё ли в порядке? Ну... Она точно написала бы мне или позвонила... Может уже отдыхает?

Мы продолжили идти. Я старалась не смотреть на него слишком пристально, но каждый раз, когда мой взгляд случайно падал на его профиль, сердце делало лишний удар.

— Спасибо за всё сегодня, — наконец произнесла я, глядя прямо перед собой. — За тетрадь… за игру… и за компанию.

Горо кивнул, не говоря ни слова. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах. В нем была та особая тишина, которая объединяет, связывает, делает двух людей чуть ближе, чем они были минуту назад.

Вокруг нас горят фонари, отбрасывая длинные тени на асфальт. Пришли на мою улицу.

— Спасибо, что проводил, семпай, дальше я сама! — я улыбнулась и помахала ему рукой.

— Давай, Нэкогава, доброй ночи! — он улыбнулся и помахал в ответ.

Я попрощалась с ним, не дойдя до двери своего дома. Наверное, зря…

В воздухе витало странное ощущение — будто я одновременно и нашла что‑то невероятно ценное, и потеряла нечто бесценное.

Вечер был прекрасным. Настолько, что мне отчаянно хотелось поделиться эмоциями с Сарой.

Набрала её номер — уже в третий раз.

— Абонент недоступен…

Может, она уже спит? Так поздно…Решила: завтра утром обязательно всё ей расскажу.

Подходя к двери, я невольно вгляделась в темноту у своих ног. Что‑то мягкое неожиданно оказалось под ступнёй.

— Ой!

Это была сумка Сары. Но… как она здесь оказалась? С лёгким недоумением я подняла её. Открыв сумку, я обнаружила запасную одежду Сары: её рубашку и юбку. Мы ведь только днём шутили об этом… Я в шутку предложила ей оставить у меня свои вещи — на всякий случай.

Но почему она ничего не сказала? Почему не предупредила?

Снова набираю её номер. Тишина. Ответа по‑прежнему нет. И что мне делать?

Сорвавшись с места, резкими шагами я направилась к Саре. Минуя несколько домов, проносясь мимо фонарных столбов спешу к ней. Хотя бы просто увидеть её и хотя бы просто спросить.

Её дом. Двухэтажный, почти как у меня. Я замерла, невольно вслушиваясь в доносящиеся из него звуки. Громкие голоса, резкие, обрывистые фразы, звон посуды. По спине пробежал неприятный холодок. Каждый новый выкрик заставлял меня вздрагивать.

Подняла взгляд к окну спальни Сары — там, наверху, только что вспыхнул свет. Окно, из которого каждое утро выглядывала Сара, махала рукой, проверяя, пришла ли я, чтобы вместе отправиться в школу. Сейчас за стеклом мелькнул силуэт — несомненно, Сара. Но она не заметила меня внизу, не улыбнулась, не помахала.

Ну, хотя бы теперь я знаю, что она в порядке. В каком-то смысле.

— Почему?.. — мысленно повторила я, сжимая в руках её сумку. Почему она никогда не рассказывала о том, что творится у неё дома? Почему скрывала, притворялась, что всё в порядке? Мы ведь делились всем — смеялись, мечтали, строили планы… А теперь я стояла здесь, чувствуя себя чужой.

Рука сама потянулась к звонку, но замерла в воздухе. Что я скажу? «Привет, я пришла узнать, почему твои родители кричат?» Или: «Я нашла твою сумку, а ещё случайно услышала, что у тебя дома не всё гладко?» Нет, это звучало глупо, неуместно. Сара может рассердиться, замкнуться ещё больше.

Медленно опустила руку.

Я ведь делилась с ней всеми своими переживаниями, проблемами. А она преданно слушала и поддерживала. Ни разу не пожаловавшись на свою ситуацию.

Развернувшись, я тихо пошла прочь, стараясь не шуметь, будто боясь, что меня заметят. Шаги отдавались в голове глухим эхом, а в груди разрасталась тяжесть.

— Завтра… — шептала я, ускоряя шаг. — Завтра выходной. Мы собирались погулять. Тогда я спрошу. Обязательно спрошу. А сумку я заберу себе, пусть у меня дома будут её вещи. На всякий случай…

В глубине души я понимала: завтра всё может измениться. И этот спокойный, привычный мир, где мы с Сарой смеялись и строили планы, уже никогда не будет таким, как прежде.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 6: Самый обычный выходной.

Аккуратно разбиваю яйца, старательно отделяя белок от желтка. Сковорода уже греется на медленном огне. Беру венчик и тщательно взбиваю белок до густой пены.

За окном солнце поднимается всё выше, заливая кухню тёплыми розовыми оттенками. Рис давно сварился и теперь остывает на столе.

Из гостиной доносится музыка — по телевизору идёт шоу с участием группы айдолов. Кажется, они не так давно ворвались в чарты, но уже очевидно: их место там заслужено. Ритмы заразительные — невольно начинаю пританцовывать, пока готовлю.

Наверное, со стороны это выглядит забавно: я в милом, немного детском нижнем белье, с рисунками единорогов на трусиках и бра (ну правда, стыд‑то какой!), двигаюсь в такт музыке. Но мне всё равно, я всё равно пританцовываю.

На раскалённую поверхность сковороды выливаю сначала желток, а следом — густую вспененную белую массу. Аккуратно сворачиваю омлет, добавляя щепотку специй. Нож ловко нарезает свежие овощи на ровные кусочки.

Всё это великолепие раскладываю на две тарелки. Две порции. Ведь этим утром Сара обязательно зайдёт ко мне. Дом заполняется аппетитным ароматом.

Сон был беспокойным. В голову лезли разные мысли. Стоит ли спросить её напрямую? Или лучше подождать? Сара не любит откровенничать о том, что происходит у неё дома. Она такая… Когда будет готова — сама всё расскажет.

О, так бы про деньги!

Услышав звонок в дверь я бегу открывать, а сердце бежит делать сальто. Поворот замка — и передо мной появляется моя родная подруга.

Сегодня она не в школьной форме. Потягивает сок из трубочки. На ней светлые рваные джинсы, чёрная просторная футболка и серый худи, небрежно накинутый на плечи. Простой, но такой характерный для неё образ. Я осмотрела Сару с головы до ног, отметив, как удачно подобранная одежда подчеркивает стройность фигуры и выделяет природные преимущества. Улыбнулась, подумав, что Сара выглядит очаровательно.

— Ого, какие крепкие объятия! — игриво замечает Сара, когда я внезапно прижимаюсь к ней, но обнимает в ответ.

Смеюсь и закрываю дверь. Сара рядом, всё кажется не таким уж сложным.

— Сайка, утречко!

— Утречко, Ю⁓!

— Ты же не завтракала? Умоляю, скажи, что ты не завтракала? — спрашиваю я, приглашая её внутрь.

— Не. Последний раз я кушала вчера. В школе.

— Эмм… Вчера? Ты что, хочешь заболеть? Растущий организм должен получать достаточно пищи, чтобы… — начинаю я нравоучительную речь, но мой рот внезапно чем-то затыкают.

Сара подсовывает мне сок, заставляя замолчать. Мм, яблочный.

— Твой омурайсу на завтрак — это рай! Обожаю! — Сара переводит тему и садится за стол, её глаза сияют искренним восторгом.

— Угощайся… И… спасибо за сок, — отвечаю я, следуя за ней на кухню.

Сажусь напротив Сары и подвигаю к себе свою порцию. Какая-то неловкая пауза. Это только мне так кажется?

Сара подносит вилку с наколотым кусочком омурайсу и застывает, не сводя с меня глаз. Что это значит? Опять пытается прочесть мои мысли? Или ждёт, когда я сама заговорю о вчерашнем вечере? Может, она просто не может начать есть, пока я не сделаю первый шаг?

Ничего не понимаю! Ещё минута — и я точно поплыву…

Сара медленно опускает вилку, слегка улыбается, но в её глазах по‑прежнему таится что‑то неуловимое — будто она держит в голове важный вопрос, но никак не решается его задать.

— Ну… как спалось? — выдавливаю из себя.

— Пойдёт. Если честно, я до сих пор как будто во сне и продолжаю видеть сказочных единорогов… — Сара указывает вилкой на моё нижнее бельё.

— Ё‑ё‑ё! Ой! — Мои щёки мгновенно заливает румянец, и я, пытаясь спрятаться, потихоньку «стекаю» под стол —как тот самый жидкий белок.

— Му‑ха‑ха, Юдзу! П‑прости, не хотела тебя прям уж вот так смущать! — Сара прищуривает взгляд и хихикает. — На самом деле я совсем не против, чтобы эти единорожки составляли мне компанию за завтраком.

— Сайка, ты точно заболела… — выглядывая из‑под стола, произношу я. — Раньше ты бы уже достала смартфон и сфотографировала меня для компромата! Я же говорила — нужно нормально питаться!

— Ах да. Мой телефончик сломался. — буднично произносит она. — Сегодня с тобой заглянем в салон пока будем гулять? Хочу купить новый…

— Вот оно что… — говорю, наконец садясь ровно. — Кажется нам обеим есть о чем рассказать!

Сара отправляет кусочек омурайсу в рот и закрывает глаза, будто полностью погружаясь в наслаждение вкусом. На секунду мне кажется, что всё возвращается на свои места. Она проглатывает, открывает глаза и с неподдельным энтузиазмом произносит:

— Это просто невероятно! Ты точно должна научить меня готовить так же.

Еевольно улыбаюсь — её реакция всегда действует на меня как лучшее успокоительное.

— Конечно, научу. В следующий раз приготовим вместе, — отвечаю, наконец беря вилку в руки.

Сара тут же подхватывает мой жест, и мы обе принимаемся за еду. Напряжение растворяется без следа. Атмосфера становится по‑настоящему уютной — наполненной мягким утренним светом, ароматом свежеприготовленного омурайсу и тем особенным теплом, которое возникает лишь в компании самого близкого человека.

— Рассказывай, как вечер прошел? — между делом интересуется Сара. — Не зря сходила?

— Я хотела рассказать тебе всё, но не смогла дозвониться, а потом… — отвечаю я, не понимая, как объяснить всё и сразу.

— Я же говорю, трубка сдохла… — вздыхает Сара, не отрываясь от тарелки. — Честно говоря, думала ты сразу от него пойдешь домой, поэтому чуть-чуть ждала тебя… Самую малость.

— Прости, я не ожидала, что так долго пробуду у него, — тут же сказала я. — Сумку с твоими вещами я нашла и отнесла к себе в комнату!

— Пха! Ещё пара таких находок и я полностью к тебе перееду! — со смешком произносит она.

Мы заканчиваем завтрак. Я, всё ещё смущаясь своего вида, встаю, чтобы убрать посуду, но Сара неожиданно преграждает путь рукой. Она оказывается совсем близко — настолько, что аж жарко.

— Эй, сказочный единорог, — шепчет она с насмешливой интонацией, наклоняясь к моему уху. — Иди переодевайся для прогулки. Я тут приберусь.

— Спасибо! Я мигом! — бросаю на ходу.

В душе теплится надежда, что дурацкое прозвище не прилипнет ко мне навечно. Иначе придётся проклинать тот день, когда я купила это бельё с единорогами, тю.

Поднимаюсь на второй этаж в спальню. Резко открываю дверь и тут же стягиваю с себя нелепый комплект. Не то чтобы он мне не нравился — просто под платье точно не подойдёт. У комода с бельём задумчиво перебираю вещи, выискивая что‑то нейтральное.

Нахожу простой бесшовный комплект белого цвета. Идеально. Быстро надеваю бюстгальтер, застёгиваю, поправляю лямки. Затем — трусики. Всё, готово. Но почему так тихо? Где звуки мытья посуды?

— Эх, а я думала единороги пойдут с нами… — раздаётся за спиной насмешливый голос Сары. Она небрежно прислонилась к дверному косяку.

— Ай! Ну и напугала! — вскрикиваю, инстинктивно хватаясь за сердце. — Чуть заикой не сделала!

Пока я пытаюсь отдышаться, Сара проходит в комнату и буквально падает на кровать — прямо на моего плюшевого мишку. Наверное, она даже не помыла посуду, а просто полила её водичкой, как обычно.

— Ну так что? — она подпирает голову рукой, глядя на меня с любопытством. — Ты пошла к Горо за конспектами… И что было дальше?

— Представляешь, он не нашёл тетрадь! Ну, заранее! — начинаю свой рассказ, доставая из шкафа лёгкое платье. — Пришлось зайти и искать вместе. Мы перерыли все полки… А потом…

— Что «потом»? — Сара приподнимает бровь, явно заинтригованная.

— Потом он предложил чай и… видеоигру! Ту самую, которую ему вернул Мако. Помнишь, мы слышали об этом в библиотеке?

— Мако? А, тот самый лучезарный друг, — кивает Сара.

— Агась! — подхватываю я, уже увлечённо вспоминая. — Время пролетело незаметно — мы сыграли несколько партий, и знаешь что? Я его обыграла!

Застёгиваю платье, глядя на себя в зеркало на дверце шкафа. Нежно голубое, простое, слегка облегающее, подчеркивающее хрупкость и женственность. Оглядываюсь в поисках сумки — и вдруг понимаю, что Сара всё ещё здесь, развалилась на кровати и наблюдает за мной с лукавой улыбкой.

Сравнить наши с ней образы — мы будто из разных миров. Или персонажи из разных жанров аниме.

— Ну что, единорожка, готова к выходу? — подмигивает она.

Чёрт! Я невольно закатываю глаза, стараясь скрыть лёгкое раздражение.

— Ну Сайка… Неужели это прозвище теперь навсегда за мной закрепится? — вздыхаю, нащупывая сумку под стопкой свитеров.

— Пха-ха! — хохочет Сара, вскакивая с кровати. — Тебе же идёт! Сказочный единорог — это ведь комплимент!

— Комплимент, от которого мне теперь никуда не скрыться, — бормочу я, но улыбка всё‑таки пробивается сквозь притворное недовольство.

Сара подходит ближе, дружески толкает меня плечом.

— Ладно‑ладно, не дуйся. Слушай, а давай сначала в салон зайдём? Хочу поскорее новый телефон купить — а то без наших ночных переписок мне не выжить.

— Отличная идея, — соглашаюсь я, застёгивая ремешок на сумке, накидываю на плечи белое болеро и обувая свои любимые кеды. — А потом можно пройтись по магазинам…

Мы выходим на улицу. Тёплый ветерок подхватывает полы моего платья. Сара берёт меня под руку, и мы неспешно направляемся к остановке.

— Так что там было дальше с Горо и той видеоигрой? — напоминает она, едва мы сворачиваем на оживлённую улицу. — Ты сказала, что обыграла его. И как он это воспринял? С достоинством?

Немного смущаюсь, вспоминая...

— Ну, он похвалил меня, — начинаю я, и история снова оживает в моих словах. — А потом было уже поздновато, и он предложил проводить меня до дома…

— Опа! — глаза Сары загораются, она подаётся вперёд. — И?

— Мы просто прошлись до нашей улицы, и я попрощалась с ним. Даже не знаю, почему не решилась дойти с ним до самой двери… А ещё он сказал, что хотел бы повторить этот вечер, представляешь?

— Это победа! Чистая победа, Ю~! — Сара хлопает в ладоши. — Ты сама не своя от счастья, я вижу!

— Я и правда узнала его с новой стороны… — улыбаюсь я, глядя на проплывающие за окном автобуса дома.

— И вы… поцеловались? — шутливо тянет Сара, склонив голову набок и прищурившись.

— Нет! Ты что! — я хмурю брови, но тут же чувствую, как щёки краснеют.

— Хэ‑хэ‑хэ! Шучу я. — она коротко выдыхает в сторону. — Но судя по твоей реакции… — она коварно растягивает губы в улыбке. — Ты хотела бы однажды…

— Ну всё, прекрати! — перебиваю я, слегка ткнув её локтем. — Теперь твоя очередь. Рассказывай, что случилось с твоим телефоном?

В голове снова всплывает звук криков, которые я слышала из её дома накануне. Язык так и чешется спросить, но я сдерживаюсь — вижу, что Сара не горит желанием об этом говорить.

— Моя история вчерашнего вечера не такая интересная, как у тебя, — вздыхает Сара, разглядывая свои ногти. — Я просто… эм… уронила его. И он погас. Навсегда.

— Реально? — удивляюсь я. — Такой крепкий с виду…

— Угу. Потом я пришла к твоему дому — думала, ты сразу от Горо пойдёшь к себе. Хотела оставить у тебя свои вещи, но, поняв, что тебя ещё нет, оставила сумку и ушла домой. Вот и вся история.

— А я пыталась тебе звонить, хотела узнать, как ты, где ты… — говорю я, пока мы встаём, чтобы выйти на нужной остановке.

— А я вернулась домой и пыталась уснуть. Всё, как всегда, — тихо отвечает она, глядя в окно на мелькающие машины. Её голос звучит ровно, но в нём проскальзывает что‑то неуловимо грустное.

Автобус останавливается, мы выходим на тёплый весенний воздух. Я колеблюсь долю секунды, но решаю не давить. Вместо этого я беру её за руку и улыбаюсь:

— Знаешь, я тоже не могла уснуть!

Людей сегодня многовато — выходной всё‑таки. Мы первым делом направляемся в салон телефонов.

— Пришлось разбить копилку со своими сбережениями, которые я откладывала на твою свадьбу… — с серьёзным лицом произносит Сара, не отрывая взгляда от витрин.

— Чаво?! — я аж останавливаюсь на полпути.

— Аха‑ха‑ха! Эта реакция — бесценна! — заливается смехом Сара. — Шучу. Я, конечно, копила, но не на твою свадьбу, пупс.

Она продолжает изучать ассортимент. Её внимание привлекает одна из моделей — чуть крупнее, чем был её прежний телефон, но с отличной камерой и довольно симпатичным дизайном.

Сара подзывает консультанта и подробно расспрашивает о смартфоне. Особо подчёркивает, что камера ей нужна очень хорошая — «потому что я люблю отправлять свои селфи вот этой вот милашке в голубом платье», — и кивает в мою сторону.

Вот же! Краснею дважды за одну минуту. Лучше отойду к стенду с чехлами — подарю ей какой‑нибудь… Начинаю выбирать чехол для приглянувшейся ей модели. И вдруг — оп! — нахожу вариант с единорогами.

Взять или лучше не стоит? С одной стороны, это будет забавная отсылка к её сегодняшнему прозвищу для меня. С другой… Разглядываю чехол внимательнее: милые разноцветные единороги на пастельном фоне, качественный силикон, точные вырезы. Вполне стильно, не выглядит по‑детски.

Решаю: возьму. Если что, просто скажу, что это «для баланса» — она меня единорогом называет, а я ей чехол с единорогами дарю. Симметрично получится. Подхожу к Саре, которая уже оплачивает покупку и всё ещё увлечённо обсуждает с консультантом функции камеры.

— Смотри, что я нашла, — протягиваю ей чехол, стараясь не выдать волнения.

Сара берёт его в руки, разглядывает и расплывается в улыбке:

— О‑о‑о! Это же идеально! Ты читаешь мои мысли, Юдзу.

— Ну вот, теперь ты точно будешь называть меня единорогом до конца моих дней, — вздыхаю я, но в душе радуюсь, что выбор оказался удачным.

— Не‑е‑ет, теперь у меня есть свой единорог, так что ты можешь быть просто Ю~! — подмигивает она, бережно кладя чехол в коробку с новым телефоном.

Когда я оплатила чехол, мы двинулись дальше гулять по ТЦ.

Сегодня тут полно школьников‑старшеклассников — оживлённо, шумно, весело. Вдруг среди них окажется и Горо? Интересно, с кем бы он гулял — с Мако и Эммой или в одиночку? Я снова зависла в облаках, едва замечая, куда иду.

Мы подошли к ресторанному дворику и сели за свободный столик.

Сара достала из упаковки свой новый смартфон и первым делом надела на него подаренный мною чехол с единорожками. Приятно видеть, что ей понравилось. Потом она углубилась в настройки, ловко тыкая в экран и переключаясь между меню.

Пока Сара была занята, меня накрыла странная, тёплая волна фантазий. Я словно выпала из реальности: взглядом скольжу по кафешкам за её спиной, но мыслями — где‑то совсем не здесь.

Вот было бы здорово погулять тут с Горо…

Он бы сразу заметил, что я колеблюсь у стойки с напитками, и с улыбкой спросил: «Клубничный коктейль? Знаю, ты его любишь». Мы бы взяли по стакану со льдом и взбитыми сливками, нашли тихий уголок, болтали ни о чём и обо всём сразу.

Потом — кино. Негромкий смех в тёмном зале, его рука случайно касается моей, когда он тянется за попкорном. А после сеанса — прогулка по верхним галереям ТЦ, где свет мягче, а музыка тише.

И, конечно, какой‑нибудь назойливый парень попытался бы вмешаться, завязать пустой разговор, но Горо бы просто шагнул вперёд, спокойно, без агрессии, но так, что сразу понятно: эта девушка — с ним. И мы бы пошли дальше, смеясь над этой маленькой драмой… Эх, вот это было бы мое идеальное свидание...

— Юдзу? — голос Сары ворвался в мои грёзы. — Ты меня слышишь? Я спросила, будешь ли ты коктейль.

Моргнула, возвращаясь в реальность. Перед глазами — её вопросительный взгляд и два клубничных коктейля у нее в руках.

— А? Да, конечно, — поспешно отвечаю, чувствуя, как теплеют щёки. — Просто… задумалась.

Сара прищурилась, потом ухмыльнулась:

— О чём это ты так интенсивно думала? Лицо у тебя было… особенное.

— Да ни о чём! — отмахиваюсь я, пытаясь скрыть смущение. — Просто… как раз коктейль и захотелось!

Она хмыкает, явно не веря, но не настаивает. Тут играет мелодичная музыка, за соседними столиками болтают компании подростков. Сара чуть отпивает коктейль, потом разворачивается и садится рядом со мной.

— Ну‑ка, улыбочку! — говорит она, поднимая телефон.

Она делает наше совместное селфи на свой новый смартфон. Щёлк — и миллион кадров за одну секунду! Вот это технологии!

Сара прижимается ближе к моему плечу, и мы вместе разглядываем получившиеся снимки.

— Оу, вот этот точно удали — я моргнула! — показываю ей на один из кадров.

— Точно моргнула? — хитро прищуривается Сара. — Похоже, ты просто спишь…

— Он и правда отлично фоткает! Качество — топ! Поздравляю тебя с покупкой ещё раз!

— Спасибо… — Она улыбается, поворачивая телефон в руках. — Кстати, он достался мне по скидке, так что предлагаю потратить оставшуюся часть денежек! — Сара кивает на вывеску с рекламой нового фильма у нас за спиной.

— Ты уверена? Ой, то есть… Ну если вы настаиваете, мадам! Я не могу вам отказать! — отвечаю с нарочито важной интонацией, изображая покорное согласие.

Допив коктейли, мы уверенным шагом направляемся к кинотеатру. У кассы Сара оплачивает два билета на ближайший сеанс, а я в это время покупаю два ведёрка попкорна — классический и с солёной карамелью. Именно этот вкус особенно полюбился нам обеим, когда Сара оставалась у меня на ночь.

У кинозалов неожиданно мало людей — гораздо меньше, чем в той части торгового центра.

— Разве в первой половине дня на фильмы ходить не принято? — удивляюсь я. — Ну бред какой‑то.

Вот и Сара — худи всё так же вальяжно покоится на плече, а билеты она торжественно держит на манер веера.

— Зато нам точно места хватит! И никто не будет шуршать чипсами прямо над ухом. Идеально!

Входим в полутёмный зал, привычно направляясь к центральным рядам. Попкорн уютно устраивается между нами. Наши жесты словно отрепетированы: я поправляю платье, снимаю накидку, кладу её на колени; Сара небрежно бросает худи на спинку сиденья. Моя поза — нога на ногу, её — с подтянутым к груди коленом. Свет гаснет, экран оживает первыми кадрами, и внутри разливается приятное предвкушение.

— Сайка, так, а о чём этот фильм‑то?

— А разве это важно? — улыбается Сара, не отрывая взгляда от экрана.

— Ты так же говорила, когда выбрала то странное аниме про эльфов, магов и драконов!

— Пфф, ну так! И я оказалась права — это было совсем не важно. Ведь ты на первой же серии начала клевать носом и засыпать! — она смеётся вполголоса, и я невольно улыбаюсь.

— Вообще‑то… Ладно, признаю. Но я тогда просто хотела спать!

— В общем, это новинка. Комедия о том, как простой офисный работник влюбляется в свою коллегу, а она оказывается любительницей манги… Хотя вот я сейчас это сказала вслух — и теперь сомневаюсь, комедия ли это.

Сара такая забавная. Начинается фильм — идут вступительные титры. Я тянусь за попкорном, пытаюсь взять горстку, и тут на мою руку сверху ложится её ладонь.

— Ой, прости, не заметила, — быстро говорит Сара. — Я просто хотела карамельный… хм…

Мы переглядываемся. В глазах друг у друга читаем одну и ту же мысль. Сара открывает рот и по слогам произносит:

— За‑ки‑ды‑вай!

Бросок — и точное попадание: несколько зёрнышек попкорна приземляются прямо на её язык. Мы обе взрываемся смехом.

Вот так легко с ней.

Фильм уже вовсю разгоняет свою историю: на экране герой неловко пытается пригласить коллегу на кофе, а мы с Сарой, всё ещё хихикая, устраиваемся поудобнее.

Украдкой смотрю на подругу: она увлечённо жуёт попкорн, не сводя глаз с экрана, но время от времени бросает на меня весёлые взгляды. В этот момент понимаю, как мне повезло иметь такого человека рядом — того, кто может превратить обычный поход в кино в маленькое приключение.

На экране герой наконец решается признаться в чувствах, и Сара тихо комментирует:

— Ну вот, а говорил, что не умеет флиртовать… Смотри, Юдзу, как надо!

Невольно я краснею, хотя она явно шутит. В глубине души ловлю себя на мысли: а как бы повёл себя Горо в такой ситуации?

Фильм пытается закрутить интригу, а мы уже доели весь попкорн и убрали ведёрки в сторону. Когда между мной и Сарой больше не осталось препятствий, я с грацией кошечки убрала подлокотник между нами и положила голову на её плечо.

— Только смотри не засыпай, ладно? — прошептала Сара, не отрываясь от экрана.

Ну да, было бы глупо засыпать сейчас, когда до конца осталось совсем немного. Если и засыпать, то это надо было в начале фильма.

И вот герой со своей странноватой коллегой под романтическую музыку закрывается в кабинете с принтерами. Камера плавно отъезжает, показывая общий план офиса. На экране появляются титры…

В зале постепенно загорается общий свет, и люди потихоньку покидают свои места. Мы с Сарой тоже встаём, разминая затекшие ноги.

— Ну что, как тебе? — спрашиваю я, пока мы неспешно идём к выходу.

— В целом неплохо, — потягивается Сара. — Хотя финал немного предсказуемый. Но зато было смешно в середине, когда он пытался сделать ей комплимент, а вместо этого рассыпал документы по всему офису.

Смеюсь, вспоминая эту сцену:

— Да, это было эпично! А мне ещё понравилась та часть, где она пыталась спрятать его подарок от коллег…

Мы выходим в просторный холл торгового центра. Вокруг — шум, музыка, яркие огни. Люди спешат по своим делам, кто‑то несёт покупки, кто‑то ищет нужный магазин.

— Куда теперь? — оглядываюсь по сторонам.

— Может, в кафе? — предлагает Сара. — Хочется ещё немного посидеть, поболтать.

— Идём! — соглашаюсь я. — Хочу услышать твой подробный разбор фильма — особенно про «немного предсказуемый финал».

Сара ухмыляется и тыкает меня пальцем в бок:

— Ах ты! Ну ладно, устрою тебе настоящий критический разбор… Но сначала — кофе!

Направляемся к знакомому кафе, по пути обмениваясь шутками и вспоминая самые смешные моменты фильма.

Мы часто тут с Сарой зависаем, поэтому без изучения меню сразу сделали заказ. Почти сразу нам принесли наш кофе — два ароматных латте.

— Итак! — начинает она. — Всё‑таки я надеялась, что главный герой заметит, что его соседка в него влюблена… А он зациклился на своей коллеге! Нет, конечно, это логично — всё‑таки они коллеги и всё такое, да? Но, ё‑маё! Соседка ж у него — огонь! А он не замечает счастье под носом… Как это там говорится? «Синица в руках и журавль в небе», что‑то такое…

— О да, Сайка, это именно та профессиональная критика, которую я и ждала! Не могу с тобой не согласиться, а‑ха‑ха!

Мы продолжаем мило болтать, как вдруг к нашему столику подходят два парня. На вид — студенты: один рыжий, другой мелированный. Одеты так, будто только что с тренировки по баскетболу или типа того.

Рыжий опирается руками на наш столик:

— Девчонки, может, хватит тут скучать? Пойдёмте с нами в боулинг?

Сара не смотрит на них — пристально глядит мне в глаза, лишь приподняв бровь.

— Какие вы красотки! Может, даже после боулинга мы отвезём вас к нам в общежитие, чтобы поразвлечься… — тянет мелированный. Он подходит ко мне со спины и кладёт руку на плечо.

Фу. Меня аж передёрнуло. Ну, это он зря, конечно. Я еле заметно, медленно моргаю один раз, глядя Саре в глаза.

— Руку убрал, — рычит Сара, резко вставая из‑за стола.

Она подходит к рыжему вплотную — так близко, что прижимается к нему грудью, смотря на него снизу вверх (в любой другой ситуации это, возможно, выглядело бы эротично). Одновременно хватает мелированного за запястье и с силой убирает его руку с моего плеча — так, что её ногти оставляют следы на его коже.

— Нам компания не нужна. Свалите, — сказала, как отрезала.

Тут же из‑за кассы раздаётся голос владельца заведения:

— Эй, а ну отстаньте от девочек, шпана!

Парни, бросив на нас обиженные взгляды, поспешно уходят.

А я сижу, ошарашенная, и только сейчас осознаю, как сильно сжались мои пальцы на краю стола.

— Ты… ты просто… — пытаюсь подобрать слова.

— Что? — Сара невозмутимо садится обратно, берёт свой латте и делает глоток.

Молча смотрю на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Спасибо, — наконец шепчу я. — Моя героиня в рыцарских доспехах…

Сара, обычно спокойная и уверенная, внезапно покраснела и начала ерзать, испытывая необычное чувство неловкости.

— Да без проблем, — Сара улыбается, и её лицо тут же становится прежним — лёгким, весёлым. Родным. — Так на чём мы остановились? Ах да, про соседку… Слушай, а ведь он реально упустил свой шанс!

Она делает глоток кофе, перекидывает ногу на ногу и продолжает:

— Вот если бы это был Горо, он бы точно заметил её, да? — подмигивает она.

— При чём тут Горо?! — краснею я.

— А при том! — Сара наклоняется ближе, понижая голос. — Я видела, как ты сегодня весь фильм в облака улетала. Думаешь, я не поняла, о ком ты мечтала?

— Я просто… размышляла о сюжете! — пытаюсь оправдаться, но щёки горят всё сильнее.

— Конечно‑конечно, о сюжете, — хихикает Сара. — Особенно когда герой пригласил девушку на кофе… Прям как ты представляешь идеальное свидание с Горо, да?

Идеальное свидание. Сердце. Сальто. Прячу лицо в ладонях:

— Прекрати!

— Ладно‑ладно, — она поднимает руки в примиряющем жесте. — Но если серьёзно… Ты должна ему как‑нибудь намекнуть. А то так и прождёшь вечность, пока он сам догадается.

— Легко тебе говорить… — вздыхаю я. — А если он не заинтересован?

— Тогда он полный дурак.

Мы замолкаем на мгновение, попивая кофе. В кафе играет тихая музыка, за соседними столиками смеются люди.

— У меня ещё есть пара мыслей по поводу того, как можно было спасти сюжет этого фильма!

И мы снова погружаемся в оживлённый разговор, забыв о неприятном инциденте — но не о том чувстве защищённости, которое подарила мне Сара своим решительным поступком.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер медленно опускался на город, раскрашивая улицы в тёплые янтарные тона. Мы с Сарой не спеша шли по нашей привычной дороге — той самой, где каждый поворот, каждая витрина магазина и даже трещины на асфальте были нам знакомы до мелочей. Шаги звучали размеренно, почти синхронно, а в воздухе витал лёгкий аромат свежей выпечки из ближайшей кофейни.

День получился насыщенным: кино, смех, неловкие моменты и — что самое ценное — ощущение, что рядом есть человек, который всегда прикроет спину. И сейчас, когда до наших домов оставалось всего несколько минут пути, я наконец решилась сказать то, что давно крутилось на языке.

— Сара, если вдруг ты захочешь поговорить… знай, я всегда тебя выслушаю и помогу чем смогу, — произнесла я тихо, глядя вперёд, но чувствуя, как напрягаются плечи в ожидании её реакции.

Она остановилась, мягко повернула меня к себе и приложила палец к моим губам:

— Знаю, Ю⁓, не продолжай…

Между нами повисла недолгая, но многозначительная пауза — та самая, когда слова не нужны, потому что всё уже сказано взглядами, жестами, молчаливым пониманием.

Сара снова двинулась вперёд, направляясь к своему дому. Уже у двери она обернулась с привычной озорной улыбкой:

— Знаешь, на следующей неделе — совместная поездка с классом Горо. Давай подумаем, как вам побольше времени провести вместе?

— Но… да, как скажешь, — слегка растерянно ответила я, ещё не успев осознать внезапный поворот разговора.

— Вот и славно, пупс. Спасибо за сегодняшнюю прогулку, — её голос стал теплее, почти шёпотом. — И кстати, жди ночью моё селфи и спам сообщений! У меня же снова есть смартфон! Хэ‑хэ‑хэ!

Я рассмеялась, чувствуя, как уходит последнее напряжение дня:

— Я всегда жду, Сайка! Хорошего вечера!

— И тебе, Ю⁓, — она махнула рукой и скрылась за дверью, оставив после себя лишь лёгкое эхо своего смеха и ощущение, что завтра обязательно будет новый, не менее чудесный день.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 7: Новая неделя.

Новая учебная неделя раскинулась передо мной, словно чистый белый лист. В воображении я уже брала в руки кисти и яркие краски. Зелёный — именно таким я бы изобразила начало недели. Глубокий, насыщенный оттенок, точно повторяющий цвет глаз Сары.

Её образ то и дело всплывал в памяти. Особенно этот взгляд — лукавый, но бесконечно добрый. Сколько же боли скрыто за этой улыбкой? События последних дней не выходили из головы. Та сцена в её доме… Сара так и не захотела обсудить это со мной, хотя я продолжаю переживать.

Я стояла перед её домом, погружённая в мысли. Утренний воздух был свеж до мурашек — одновременно бодрил и заставлял ёжиться от прохлады. Поправив пиджак, чтобы не задувало, я всё ещё витала где‑то далеко.

В этот момент в сумке завибрировал телефон. Я встряхнула головой и достала аппарат. На экране светилось родное «Мама».

— Мамочка, привет! — голос сам собой стал теплее.

— Привет, дочка, — в трубке раздался её мягкий, успокаивающий тон. — Я сегодня пораньше пришла на работу, выдалась свободная минутка. Решила узнать, как твои дела.

— Ох, у меня столько всего происходит! Каждый день что‑то новое. А у тебя как?

— Всё по‑старому, работаю, — мама рассмеялась. — Ну а в школе как? Уже нашла, в кого влюбиться? Ты ведь у меня такая влюбчивая!

— Мам, ну что ты… — я смущённо замолчала, потом добавила тише: — Хотя, если честно… есть один человек.

— Ого! — в голосе мамы зазвучало неподдельное любопытство. — Как интересно! Когда вернусь домой, жду подробного рассказа!

— Да ты же ещё две недели будешь в отъезде… За это время всё может измениться.

— Верно, примерно к концу месяца вернусь. А как там ваша поездка в Киото? Всё уже готово, солнышко?

— Ой, я так её жду! — энтузиазм вырвался наружу. — В нашей группе появится новая девочка, мы уже подружились. А один одноклассник пообещал провести для нас экскурсию! Сара даже в шутку назвала его нашим гидом.

— Рада это слышать, родная. Ну что ж, удачи тебе сегодня. Пиши, если что!

— И тебе хорошего дня, мамочка!

Я убрала телефон и снова посмотрела на окно Сары. Вглядываюсь — там темно, ни единого проблеска света. Тишина, лишь где-то вдалеке перекликаются ранние птицы. И вдруг — внезапное прикосновение. Две прохладные ладони мягко, но уверенно закрывают мне глаза. Лёгкое дыхание щекочет шею, а в ухо шёпотом звучит знакомый голос:

— Угадай кто!

Я вздрогнула, сердце на миг замерло. Но уже в следующее мгновение дуновение ветра донесло до меня её запах — нежный, персиковый. Тот самый, ни с чем не сравнимый аромат, который я узнаю из тысячи. Её волосы щекотали ухо и я понимала, что она встала на носочки, чтобы казаться повыше и мне было сложнее её узнать, хах. Напряжение тут же растаяло, на губах сама собой расцвела улыбка.

Не торопясь, я приподняла руки, чтобы снять её ладони с глаз, и нарочито задумчиво произнесла:

— Хм… Судя по тактильной атаке и парфюмерному следу, это либо Сара, либо секретный агент с миссией по захвату моего хорошего настроения. Но так как второй вариант маловероятен… поздравляю, ты поймана!

Сара рассмеялась — звонко, от души, и наконец открыла мне глаза. Её лицо было совсем близко, в глазах плясали озорные искорки.

— Ну ты и выдумщица! — она слегка ущипнула меня за щёку. — Могла бы просто сказать «это Сара», без всей этой детективной драмы.

— А зачем? — я подмигнула. — К тому же, ты сама начала с тайной операции «Неожиданное появление».

Она закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица.

— Ладно, гений сыска, пошли уже. А то опоздаем, и наш любимый учитель Такуми опять устроит нам «познавательную лекцию» о ценности времени.

— Сама ты сыска! Пошли.

Мы двинулись по тропинке. Сара в своём бежевом свитере, с небрежно выбивающейся из-под него рубашкой и школьной сумкой на плече выглядела удивительно уютно — словно тёплый островок в прохладном утреннем воздухе.

Я невольно залюбовалась этой картиной, но тут же опомнилась: ветер игриво трепал мои волосы, явно замышляя испортить тщательно уложенную причёску. Поспешно поправив заколку, я вернула волосам аккуратную ровность. Мы болтали без умолку — и не заметили, как подошли к школьным воротам.

У входа царила привычная утренняя суета: кто-то торопливо дожёвывал бутерброд, кто-то лихорадочно искал в сумке забытую тетрадь. Но моё внимание мгновенно приковали к себе двое учеников выпускного класса — Горо и Эмма. Они стояли чуть в стороне, явно ожидая кого-то.

Я замерла, разглядывая их.

Эмма выглядела по-настоящему эффектно: платиновая блондинка с идеально уложенными локонами, лёгкий макияж подчёркивал выразительные глаза (а может, это были линзы? Отчего-то зрачки отливали красноватым блеском). Её образ дополняли ярко-розовая помада, высокие гольфы, миниатюрная юбка и небрежно повязанная на талии кофточка. «Неужели ей не холодно?» — мелькнула мысль. Впрочем, Горо тоже обходился без пиджака, довольствуясь одной рубашкой. Видимо, им действительно было комфортно.

Эмма звонко рассмеялась, прикрывая рот ладонью. На пальцах поблёскивал длинный маникюр с замысловатым дизайном. Она наклонилась к Горо, что-то шепнула ему на ухо. Он внимательно выслушал, затем легонько толкнул её в плечо — оба расхохотались. От этой картины у меня внутри что-то неприятно сжалось.

— Не стой как вкопанная, пойдём к ним, — Сара решительно подтолкнула меня, упёршись ладонями в ягодицы, с такой настойчивостью, будто пыталась сдвинуть с места заглохший грузовик.

Отступать было некуда — мы уже приближались к парочке.

— Утречко, семпай! — выпалила я звонко, стараясь скрыть неловкость за напускной бодростью.

— Здарова, голубки, — с фирменной ухмылкой добавила Сара.

Горо и Эмма тут же обернулись. В тот момент, когда взгляд Горо — глубокий, сине-васильковый — встретился с моим, его черты смягчились.

— Доброе утро, младшие ученицы! — он расплылся в дружелюбной улыбке. — Мы тут Мако ждём, он где-то затерялся по пути! Может, подождёте с нами?

Эмма скользнула по нам оценивающим взглядом, но тут же натянула любезную улыбку:

— Да, присоединяйтесь!

Сара незаметно сжала мой локоть, словно говоря: «Не тушуйся». Я глубоко вдохнула, пытаясь унять странное волнение, и ответила, как можно непринуждённее:

— С удовольствием! Он же не слишком сильно опоздает? И вообще, где вы умудрились его потерять?

Горо рассмеялся, а Эмма кокетливо поправила прядь волос. Утро наполнилось смехом, разговорами и ощущением того, что этот день обещает быть… интересным.

***

Очередной урок подошёл к концу. Трель звонка разорвала напряжённую тишину класса, и я, словно выпущенная из лука стрела, рванулась к двери — хотелось поскорее вырваться на свободу, вдохнуть воздух перемены, может, даже успеть перехватить Горо до того, как его утянет в водоворот школьных дел.

— Нэкогава! Куда полетела? Иди-ка сюда!

Голос Такуми-сенсея ударил по нервам, заставляя замереть на полпути в комичной позе. Я обернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Что удивительно, Сара лишь бросила в мою сторону строгий, почти осуждающий взгляд, а потом отвернулась к Ахико. Та, смущённо опустив глаза, что-то робко объясняла, нервно теребя край тетради.

— Да, учитель… Простите, я это… типа… к своему репетитору? — пролепетала я, запинаясь на каждом слове.

Такуми-сэнсэй усмехнулся — не зло, но с той фирменной иронией, от которой становилось не по себе.

— Да-да! Без проблем. Но сначала давай зайдём с тобой в учительскую. Нужно обсудить тот конкурс рисунков, на который ты подала заявку.

— А, хорошо…

Мы вышли в коридор, где уже царил привычный хаос: школьники носились туда-сюда, кто-то громко смеялся, кто-то спорил, а особо резвые парни проносились мимо, едва не сбивая с ног. Я пристроилась за широкой спиной учителя — так было безопаснее. Его уверенный шаг словно прокладывал коридор в этой суете.

В учительской пахло кофе и старыми книгами. Сенсей жестом указал на мягкий диванчик у окна, залитого солнечным светом. Я опустилась на край сиденья.

— Итак. Смотри, — он протянул мне несколько аккуратно распечатанных листов, — вот правила конкурса и требования к рисунку. Почитай, ознакомься.

Я взяла бумаги, стараясь унять дрожь в пальцах. Пока глаза скользили по строчкам, в голове крутилось: «Два билета в парк аттракционов… Лето…»

— Ты где-то училась рисовать или самоучка? — прервал мои мысли голос сенсея.

— Я сама. Ну и в кружок рисования хожу. В основном рисую портреты. А ещё точнее… в основном Сару, — призналась я, невольно улыбнувшись.

— Ясно. Ну что скажешь, справишься с этими требованиями?

Я бегло пробежала глазами по пунктам: формат, тематика, сроки. Ничего невозможного.

— Да, вполне! Такуми-сенсей, тут сказано, что победитель получит два билета в парк аттракционов на летние каникулы! Как думаете… у меня есть шанс?

Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с тем особым выражением, которое всегда означало: «Сейчас будет мудрая фраза».

— А тебе нужны билеты или победа? — спросил он, приподняв бровь.

— Эм… Не отказалась бы и от того, и от другого, — пробормотала я.

— Погонишься за двумя зайцами — не поймаешь ни одного. Даже если один заяц и ловится за счёт другого.

Я кивнула, но его слова будто проскользнули мимо сознания. Вместо этого перед глазами уже разворачивалась картина: портрет Горо. Я представляла, как ложатся мазки, как оживают его глаза — эти глубокие, васильковые омуты, как играет свет на чертах лица. Может, добавить чуть больше тени у скулы? Или сделать взгляд чуть мягче?

Такуми-сенсей, не дождавшись ответа, продолжил рассказывать о деталях конкурса: сроки подачи работ, состав жюри, критерии оценки. Я слушала вполуха, мысленно уже погружаясь в процесс рисования. В голове роились идеи, а в груди разгоралось знакомое волнение — то самое, что всегда приходило перед началом нового рисунка.

Когда мы вышли из учительской, перемена уже подходила к концу. В коридоре стало тише, лишь изредка пробегали запоздавшие ученики. Я огляделась, в дальнем конце коридора мелькнул знакомый силуэт — Горо. Он о чём-то разговаривал с одноклассниками, время от времени бросая взгляд в мою сторону.

— Может, попросить его позировать? — мелькнула мысль. Но тут же я одёрнула себя. — Нет, это слишком… Вдруг он подумает, что я навязчивая? Потом...

Звонок на урок разорвал мои размышления. Я вздохнула и направилась в класс. Мы пообщались с учителем всего ничего, а возвращаясь, я чувствую… будто мы с ним уже лучшие друзья. Бывают же такие люди — с особой аурой, от которой сразу становится тепло и спокойно. Казалось, я знаю Такуми-сенсея уже сто лет и запросто могу позвать его вместе пообедать на следующей перемене.

Урок начался. Я скользнула на своё место, стараясь не привлекать лишнего внимания, но Сара, конечно, всё заметила. Не глядя в мою сторону, она ловко подкинула мне свёрнутую записку — так, чтобы не заметил учитель. Я развернула листок и не смогла сдержать беззвучной усмешки.

«Уже и учителя решила охмурить, да? Талантливая кокетка».

В углу листа красовался нелепый, но очаровательный рисунок сказочного единорога — с рогом, похожим на спираль от мороженого.

Я быстро набросала ответ:

«Такуми-сенсей рассказывал детали конкурса рисунков, не более. Никого, кроме тебя, я охмурять не собираюсь».

Потом, не удержавшись, взяла карандаш и слегка доработала единорога: добавила изящные завитки на гриве и блестящие звёздочки вокруг рога. Передала записку обратно.

Через пару секунд листок прилетел ко мне снова.

«Говорю же, кокетка!»

Рядом с единорогом появился импровизированный лайк — грубоватый, но явно старательный.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух. Сара всегда умеет поднять настроение даже в самый скучный урок. Её способность превращать любую ситуацию в игру была заразительной. Но мысли то и дело возвращались к конкурсу, к портрету Горо, который уже рисовался в воображении, и к этим неожиданным, но приятным разговорам с Такуми-сенсеем.

***

Наконец-то время обеденного перерыва — долгожданная большая перемена. Облака на небе словно вздохнули с облегчением, раздвинулись, открыв глазам ослепительную синеву. В классе сразу стало светлее, будто сама природа подбадривала: «Ну вот, теперь можно и отдохнуть!»

Сара, сидевшая передо мной, резко встала — но не ко мне. Она направилась к Ахико, которая скромно склонилась над своей тетрадью.

— Андо! Ну что, как и договаривались? Сегодня пойдём обедать с нами? — голос Сары звенел от нетерпения.

— Ну… да, — еле слышно ответила наша застенчивая подруга, слегка покраснев.

Сара развернулась ко мне, присела на корточки возле моей парты и, облокотившись на столешницу, положила голову на руки. Её глаза сияли, а на губах играла лукавая улыбка.

— Ю~, знаешь, пока ты кокетничала с учителем, я встретила Горо и договорилась пообедать всей компанией — мы и они!

— Я не кокетничала! Погоди, что?! — я буквально подскочила на месте. — Когда ты успела?!

— Берите свои обеды и пойдём, не красиво заставлять их ждать! — Сара уже направлялась к выходу.

— Сайка, но как? Куда? — пролепетала я, хватая свою сумку.

Ахико робко поднялась и последовала за Сарой, а я пристроилась рядом, всё ещё не веря в происходящее. Обед с Горо? Она ведь когда-то обещала устроить нам совместный обед… Видимо, не забыла.

— На крышу, подруги! За мной! — скомандовала Сара, стремительно поднимаясь по лестнице на верхний этаж.

И правда — дверь на крышу была приоткрыта. Когда мы втроём переступили порог, лёгкий, приятный ветерок обдал нас, смывая остатки школьной духоты. Идеально. Воздух здесь был другим — свежим, свободным. Возле ограничительного забора стояли две скамейки друг напротив друга. На одной из них уже расположились Горо, Эмма и Мако — тот самый, кого мы ждали утром.

Горо, заметив нас, тут же поднялся:

— А вот и они!

— Миура, знакомься — это Андо Ахико, наша подруга. Будьте с ней дружны! — представила её Сара с таким видом, будто вручала драгоценный подарок.

— Приятно познакомиться, Андо! Я Миура Горо. Это Исуми Мако и Акинава Эмма! — Горо указал на своих друзей с тёплой, открытой улыбкой.

— Андо Ахико! Какое красивое имя! Садитесь с нами, ребята! — Мако расплылся в солнечной улыбке, демонстрируя все свои зубы. Его энтузиазм был настолько искренним, что даже Ахико слегка расслабилась.

— Как тут круто! Откуда у вас доступ на крышу? — спросила я, присаживаясь напротив них.

Рядом опустилась Сара, небрежно закинув ногу на ногу, а следом — Ахико, аккуратно поправившая край юбки.

Эмма, игриво улыбнувшись, положила локоть на плечо Горо и, прикрыв ладонью рот, изобразила таинственный шёпот:

— У Горо… есть особые привилегии из-за, так скажем, тесного контакта с учителями. Он же помогает их ученикам с учёбой.

— Миура-семпай! Реально? — я не скрывала удивления.

— Ага. Честно говоря, я просто однажды попросил у директора ключ, потому что не выношу шумные обеды в столовой. Ну и вот… иногда мы сюда заглядываем, — Горо пожал плечами, словно это было самой обыденной вещью на свете.

— Тут красиво… — едва слышно прошептала Ахико, не поднимая взгляда.

Мы начали разворачивать свои обеды. Эмма и Мако слегка приподняли брови, когда я достала из сумки два бенто — приготовила утром две порции омурайсу с рисом. Один я протянула Саре, второй оставила себе. Горо даже не удивился — он уже неплохо знал, насколько мы с Сарой близки.

Ахико осторожно открыла свой контейнер — оттуда потянулся аромат риса с овощами. Горо откусил сочный сэндвич, Мако принялся распаковывать сладкие булочки и пончики — кажется, штук десять уместилось в его сумке. Может быть тридцать. Эмма открыла контейнер с овощным салатом и с хрустом принялась за еду.

Ветер играл с нашими волосами, солнце ласково грело плечи, а вокруг расстилался город.

За поверхностными беседами Горо первым доел свой обед — если, конечно, это можно было назвать обедом. Скорее перекус: пара укусов, и вот уже пустая упаковка от сэндвича. Может мне и ему бенто готовить? Хотя нет, это перебор. Он достал книгу, открыл на странице с загнутым уголком и было погрузился в чтение, но вдруг его взгляд встретился с моим. Неужели он заметил, как я украдкой разглядывала его? Я поспешно опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает лёгкая краска.

— Кстати говоря, насчёт поездки в Киото — вы уже готовы? — спросил он с искренним любопытством, отложив книгу.

— Всё чики-пуки, босс! — с набитым ртом отозвалась Сара, едва не рассыпав рис.

Я невольно хихикнула и, взяв себя в руки, ответила более развёрнуто:

— Да, у нас и правда всё схвачено, семпай! — Я нарочито растянула последний слог, тут же заметив, как в его глазах вспыхнул забавный огонёк. — Андо помогла нам составить маршрут на свободный день, а одноклассник Катаяма пообещал организовать экскурсию — он будет нашим гидом.

— Ого, какие вы молодцы, — включилась в разговор Эмма, аккуратно подцепляя вилкой кусочек салата. — Мы тоже на первом году старшей школы с энтузиазмом всё планировали, но потом… всё пошло не по плану, хэх.

— Да, не по плану всё пошло из-за тебя! — с азартом подхватил Мако. — Зато мы нашли в Киото тайное место, которое стало нашим логовом!

— Эй! На то оно и тайное, чтобы о нём никто не знал! — возмутилась Эмма, метнув в него строгий взгляд.

— А я уже пообещал девчонкам, что мы покажем им его, — спокойно перебил их Горо, слегка улыбнувшись. — Мы всё-таки последний год учимся, а у них ещё всё впереди. Может, когда-нибудь и они поделятся с младшими этим секретом, а?

Эмма резко схватила Горо за щёку и начала её оттягивать (я не знала, что у него такое резиновое лицо!), приговаривая:

— Хоть бы нас спросил, негодник! Ты как всегда! Сегодня проходить свою игру будешь один!

Один? То есть изначально планировалось, что не один? С Эммой? Он играет с ней? Она приходит к нему и играет с ним? Как мы в тот вечер? Мысли вихрем закружились в голове, стуча в висках. В глазах даже замелькали крошечные пульсации от нахлынувшего смущения и любопытства.

Но в этот самый момент я почувствовала на своей спине мягкую прижавшуюся грудь — Сара встала у меня за спиной, наклонилась и обняла, её тёплый бежевый свитер окутал шею, а хвостик от красного неровного каре щекотал щёку.

— Так не будешь играть, значит? А я слышала, что Юдзу — кибер-профи во все возможные видеоигры, так-то! — Сара выстрелила этой бредовой фразой, словно из пулемёта, а потом, не давая никому опомниться, продолжила. — Что скажешь, Миура? Не хочешь бартер? Ты же учишь нас математике? А Юдзу будет учить тебя прохождению игр!

Взрыв смеха разорвал напряжённую тишину. Даже Ахико, до этого сидевшая тихо, как мышка, не удержалась и рассмеялась — нежно, мелодично, будто колокольчики зазвенели. Я же застыла, не зная, что ответить: всё уже было сказано, озвучено, выпущено в воздух, как мыльный пузырь.

Краем глаза я заметила, как Мако засмотрелся на смеющуюся Ахико — в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти трепетное.

— Андо, а ты не играешь? — спросил он, слегка наклонившись к ней.

— Ой, нет, ни разу не играла… — смущённо ответила Ахико, опустив глаза.

— Ну, это не дело! Надо будет собраться всем вместе и устроить турнир! — загорелся Мако, всплеснув руками. — Но не у Горо — у него места мало. Соберёмся у меня!

— До поездки в Киото у меня дел много, а вот после — с радостью, — кивнул Горо, явно восприняв предложение всерьёз. Ему виднее, всё-таки это его друг.

Я оглядела нашу компанию: Сара, всё ещё обнимающая меня, Горо с его спокойной уверенностью, Эмма с её игривым шармом, Мако с безграничным энтузиазмом и Ахико с робкой улыбкой.

Вот оно. То самое мгновение, когда понимаешь: школьная жизнь — это не только уроки и домашние задания. Это — друзья, смех, тайны и обещания, которые мы даём друг другу.

***

Звонок с последнего урока прозвучал как освобождение. Мы с Сарой едва дождались, пока мой дружбан Такуми-сенсей закончит напутственную речь, и почти бегом выскочили из класса.

— Ну что, ко мне? — предложила я, перехватывая рюкзак поудобнее.

— Конечно! — Сара тут же подхватила ритм. — Хочу увидеть, как ты дорисуешь мой портрет. Ты же обещала!

По дороге домой мы болтали без умолку — пересказывали друг другу самые яркие моменты дня, смеялись над неловкими фразами учителей и строили теории о том, что же за «тайное место» в Киото так бережёт Эмма. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая улицы в тёплые янтарные тона.

В мгновение ока мы уже оказались у меня дома. Сара, не теряя ни секунды, скинула свитер, обувь и носки — и вот уже через пару шагов она влетела в прихожую в одной рубашке и юбке, словно это было самым естественным делом на свете.

— Как ещё рубашка и юбка остались на ней — загадка, — мысленно усмехнулась я, наблюдая за её стремительным марш-броском к лестнице.

Она поскакала наверх, на второй этаж, к моей комнате, оставляя за собой след из лёгких шагов и звонкого смеха. Я же, напротив, двигалась размеренно: аккуратно разулась, повесила пиджак на вешалку, провела ладонью по ворсистой поверхности, будто стряхивая с него остатки школьного дня.

Поднимаясь по лестнице, я слышала, как Сара уже хозяйничает в моей комнате: шуршит бумагами, что-то бормочет себе под нос.

В моей комнате было уютно: на стене висели эскизы и плакаты, а на столе ждал своего часа незаконченный портрет Сары. Я достала его из папки — лист уже был заполнен на две трети: я успела передать мягкость её взгляда, изгиб губ, лёгкую небрежность прядей. Но чего-то не хватало…

— Ну как? — Сара тут же устроилась на краю кровати, поджав под себя ноги, и с любопытством уставилась на рисунок.

— Пока не идеально, — призналась я, разглядывая линии. — Не могу поймать то самое выражение, когда ты вот так улыбаешься, но глаза остаются серьёзными.

— А ты попробуй вспомнить, о чём я думала в тот момент, — она хитро прищурилась. — Может, тогда получится.

Я задумалась. Тогда, после первого учебного дня в старшей школе, она сидела тут, смотрела на меня, слушала мои переживания, но в её глазах не было ни наглости, ни смущения — скорее, что-то вроде: «Ну и дура же ты, но ты моя дура».

— Ага, вот оно! — я схватила карандаш и быстро добавила лёгкий изгиб брови, чуть смягчила линию подбородка.

Сара тут же пододвинулась ближе, её плечо коснулось моего, и на секунду мир сузился до этого прикосновения, запаха её волос (всё тот же персиковый шампунь) и шелеста бумаги в наших руках.

— О, теперь похоже! — Сара подалась вперёд. — Хотя… может, добавить вот тут тень? Чтобы взгляд стал глубже?

— Ты ещё и критик? — рассмеялась я, но послушно взяла тонкий карандаш.

Пока я дорабатывала детали, мы продолжали болтать.

— Знаешь, что Андо сказала мне, когда мы вернулись в класс после обеда? — начала Сара. — Она сказала, что Мако на неё так посмотрел, будто она — единственная девушка во всей школе!

— Правда? Это так мило! А ведь они хорошо бы смотрелись вместе... — мимолётно отвечаю я, продолжая рисовать.

Солнце окончательно скрылось за домами, и комнату окутал мягкий полумрак. Я включила настольную лампу — её тёплый свет придал портрету новое звучание: черты лица стали мягче.

— Он ведь даже не заметил, как Эмма его за щёку дёргала — значит, привык к её выходкам. — проговариваю себе под нос.

— По себе судишь? Я тоже тебя за щечки тискаю, и что? — парировала Сара.

— Готово, — я отодвинула рисунок, чтобы взглянуть на него со стороны.

Сара долго смотрела, а потом тихо сказала:

— Знаешь… он даже лучше, чем я ожидала. Ты будто поймала момент, когда я была… настоящей.

В её голосе прозвучала непривычная нежность. Это был не просто портрет — это была наша общая память, запечатлённая на бумаге.

***

Мы, довольные нашей работой, спустились на кухню.

Сара уже не с такой энергией и энтузиазмом уселась на столешницу, пока я доставала из холодильника продукты для ужина. Она сидела, обхватив одно поднятое колено, и её палец нервно теребил дырочку для пуговицы на рубашке.

Она притихла, и это пугало больше, чем её обычная наглость.

Взгляд — куда-то внутрь себя, а не на меня. Опять эти мысли про дом? Или я что-то сделала?

Её настроение явно изменилось. Спросить или нет?

Расскажи уже сама, умоляю, это начинает раздражать!

— Поужинаем курицей в соусе терияки и лапшой? — спрашиваю я, пытаясь вернуть её в реальность звуком своего голоса.

— Босс, доверюсь вашему профессионализму! — задорно отвечает она, начиная болтать свисающей ногой в воздухе.

Но даже в этой её браваде сквозила какая-то натянутость.

Соус у меня уже был заготовлен. Замешиваю его в сковороде с курицей, порезанной на мелкие кусочки, параллельно ставлю вариться лапшу. Мои движения лёгкие и автоматические — ритуал, который успокаивал и меня.

— Прикинь, Катаяма такой: «А что это вы там делаете по ночам?» — пискляво и по-мультяшному Сара передразнила голос нашего одноклассника.

Это было так неожиданно и смешно, что я чуть не уронила лопатку.

— Да, кстати, и что ты ему ответила? — интересуюсь, попутно продолжая помешивать соус.

— Сначала я быканула, но потом он извинился, — продолжила Сара, и в её голосе на секунду прозвучало что-то вроде удивления. — Угостил йогуртом, и мы поболтали... немного.

— Ну да, «немного»! — со смехом отвечаю, глядя на неё через плечо. — Вы так-то всю перемену там просидели!

— Пха! Ревнуешь? — задорно, почти по-старому, произнесла Сара.

И в этот миг её глаза наконец-то встретились с моими. В них снова появился тот самый озорной огонёк.

За окном уже стемнело, но у нас было светло и так уютно. Обожаю, когда мы вот так остаёмся до утра. Без оглушающего одиночества, но с оглушительной Сайкой.

Хотя где-то на краю сознания тихо шевельнулась мысль: «Интересно, что сейчас делает Горо-семпай?»

Я тут же отогнала её — не время.

Я отхожу от плиты, когда курица с лапшой уже готовы, и наполняю наши тарелки ароматным ужином.

А Сара за моей спиной незаметно и беззвучно, как ей кажется, спрыгивает со столешницы и подкрадывается к сковороде…

С грацией енота она в режиме стелс доедает остатки соуса прямо из сковороды.

— Я всё видела, Сайка!

— Не видела!

***

В доме пахло терияки. Тёплый, уютный вечер наконец прогнал прочь остатки сегодняшней неловкости. Мы, ленивые и довольные, поплелись наверх. Всё-таки Сара какая-то уставшая сегодня. Поток её энергии, казалось, иссяк сразу после еды.

Пора в ванную, принять душ.

Пока вода нагревалась, мы ждали в моей комнате. Я достала из шкафчика ту самую нашу огромную футболку и шортики для Сары и заодно нашла свою пижаму.

— Лови! — кидаю ей её вещи.

Потом отворачиваюсь, чтобы прикрыть комод, но снова оборачиваюсь к Саре. Она стягивает рубашку, остаётся в лифчике, копается в сумке.

— Чё? — мгновенно бросает она, приподняв бровь.

— Да ничего... просто у тебя... новый лифчик?

— Э-хе-хе. Чёрный. Симпатичный? — Сара вертится перед зеркалом, оценивая.

— Агась, — отворачиваюсь, чтобы закрыть ящик, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

***

Наконец, когда вода нагрелась, мы поспешили в душ.

Пока я стояла у раковины и чистила зубы, Сара уже зашла под воду, как-то опять незаметно. Сегодня она явно практикует какой-то навык теневого ниндзя.

Прополоскав рот, сплёвываю и захожу к ней.

Стоя под широкими струями воды спиной к спине — в целях экономии времени и горячей воды, чтобы не греть дважды, — мы продолжили болтать обо всём и ни о чём.

— Мой учитель из кружка рисования недавно похвалил тот скетч, который я на днях набросала. Помнишь? — говорю чуть громче, сквозь шум воды.

— Я телепат, что ли? — она фыркает, пихая меня локтем.

— Ну тот! Типа я и ты на прогулке, — продолжаю, кинув в неё комок пены со своей мочалки. — Вспомнила?

— Да я и не забывала, просто ты бы сразу конкретизировала, мха-ха! — швыряет мне пену в ответ.

Хоть мы и моемся одновременно, но вкусы и привычки у нас разные. Взять хотя бы её персиковый шампунь против моего ванильного.

— Причём я же рисовала нас не для того, чтобы показать это преподу, а просто так, от скуки, — добавляю, омывая волосы. — Просто на занятиях дала ему полистать свой альбом, и он сам увидел.

— Ну я так и поняла. Всё-таки истинное искусство и красота не могут остаться незамеченными, — говорит Сара, толкаясь своим боком в мою спину.

***

Высушив волосы и переодевшись в свои ночные костюмы — я в пижамку, она в футболку с шортами, — мы завалились в кровать.

Выключили свет, оставив лишь бледный светильник.

Лёжа на спине, глядя в потолок, почему-то захотелось обсудить что-то важное… Или мы уже говорим о важном?

— Знаешь, а я бы хотела однажды стать художником… — мечтательным тоном произношу я.

— Станешь. Я буду твоим менеджером. Буду брать с тебя 50%. И кричать на галеристов, — тут же добавляет Сара. — Вообще, что за слово такое «галеристы»?

— 50? Это грабёж!

— Ничего не грабёж, всё равно бюджет-то у нас общий будет… — тише бормочет она.

— Общий? — переспрашиваю, поворачиваясь к ней.

— Ну ты будешь покупать продукты, чтобы готовить вкусную курочку, а я, как твой менеджер, буду закупать тебе новые кисточки и краски… — Сара с максимальной серьёзностью продолжает фантазировать.

Я повернулась на бок, спиной к ней, слушая это странное распределение финансов. Мне, как будущему художнику, стало скучно, и начало клонить в сон. Я чувствовала, как её дыхание замедляется, и само пространство кровати казалось нашим общим, частным миром.

Сара тут же становится «большой ложкой», обнимая меня сзади и утыкаясь носом в мои волосы.

Ха, в эти моменты она начинает забавно сопеть, хотя ведь ещё не заснула.

— Ю~... а когда ты проснёшься... напомни мне про доклад по истории... — Сара шепчет в темноте уже почти спящим голосом.

— Угу… — почти спящим голосом отвечаю я.

— А то забуду…

— Я напомню. Спи.

***

Уже была глубокая ночь, когда я проснулась от того, что Сара ворочалась и тихо стонала сквозь сон.

Кажется, ей снится какой-то кошмар.

Не буду её будить. Когда её будят посреди ночи — после этого она до утра не может уснуть, а утром превращается в зомби.

Я просто поворачиваюсь к ней и начинаю гладить по волосам, медленно, ритмично.

Пока она не успокоится и не затихнет.

Уже не первый раз она так. И каждый раз спустя пару минут поглаживаний её дыхание выравнивается, а лицо на моей подушке становится снова безмятежным, почти детским.

Я ещё какое-то время лежала, слушая её ровное дыхание, чувствуя под ладонью шёлк её волос. За окном тикали ночные часы, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось, охраняя сон. И только когда первые птицы защебетали за окном, я сама, наконец, провалилась в сон, всё ещё держа её за руку.

***

А вот утро начинается с того, что Сара отнимает у меня одеяло.

Я мерзну, начинаю пихаться и тыкать её в бок.

— Эй! Отдай!

— Ты отдай! Это моё!

— А моё где?!

— Поищи на кухне!

Мы превращаемся в спутанный комок конечностей и тканей. Одеяло, простыня и много чего ещё слились в единую массу.

Это своеобразная утренняя зарядка. Тело сразу пробуждается.

Сара, продолжая свою ниндзюцу-практику, как-то внезапно выскользнула из кокона и первой убежала в ванную комнату, закрывшись там.

— Сайка!!! — стучу в дверь, но оттуда доносится лишь довольное хихиканье.

***

Сегодня мы завтракаем хлопьями с молоком.

Сара снова та самая — наглая, весёлая, невыносимая.

И только я одна знала, какой хрупкой ценой даётся ей эта утренняя легкость.

Как будто каждая такая ночь у меня — не просто ночёвка.

А глоток воздуха. Доза спокойствия. Подзарядка.

***

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 8: Всё пошло не так.

Прошел день после ночёвки у Юдзу.

Мы сходили в школу, позанимались, болтали, шутили и налаживали контакты с одноклассниками и некоторыми старшеклассниками. Как то быстро наступил вечер. Сегодня после школы я вернулась к себе домой. А у меня дома…

Я стояла под струями горячей воды, позволяя им смыть все эмоции сегодняшнего дня. Капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые я старалась сдержать.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Выключив воду, я завернулась в полотенце и посмотрела на себя в зеркало. На щеке всё ещё виднелся багровый след от отцовской ладони.

Он снова это сделал.

На этот раз уже просто потому, что я поздно вернулась домой. М-да.

Быстро нанесла крем от синяков. Никто не должен знать. Никто не должен видеть мою слабость.

В комнате царил привычный беспорядок. Дакимакура всё так же лежала на кровати, ожидая меня. Переодевшись в пижаму, я упала в постель, обняла своего длинного кота-подушку, ничего не чувствуя.

Надо бы прибраться? На полках с мангой уже пыль скопилась...

Звуки с первого этажа становились всё громче — отец снова кричал на маму.

Новый телефон, в чехле с единорогами, лежит рядом на подушке.

Позвонить Юдзу? Она беспокоится. Как всегда. Но я не могу сейчас говорить. Не могу рассказать ей. Не хочу, чтобы она услышала этот шум на фоне. Она начнёт переживать. Не хочу. Чёрт...

В дверь тихо постучали.

— Сара? Ты ужинала? — голос мамы звучал обеспокоенно.

— Всё в порядке, мам. Не хочу.

— Хорошо. Но если что…

— Знаю, мам. Спасибо.

Она ушла, оставив меня наедине с моими мыслями. Сев на кровать, я обхватила колени руками.

Как долго я смогу скрывать происходящее дома? Сколько ещё смогу улыбаться, когда внутри всё разрывается от боли?

Юдзу. Её смех. Её забота. И я должна защитить это. Должна сохранить нашу дружбу такой, какая она есть. Без лжи, но и без правды. Правда может всё изменить. Она будет переживать, паниковать, жалеть меня... Нет уж. Мы всегда делились всем — смешным, грустным, глупым, важным… А теперь... Я не знаю, как этим делиться. Не хочу.

Телефон завибрировал. Сообщение от Юдзу. Я улыбнулась, читая его, пока в темноте дисплей лёгким сиянием освещал лицо.

[Эй! Ты обещала написать перед сном! <3]

Пальцы замедлились, когда я стала думать о том, что написать в ответ. В голове закрутились разные варианты сообщений. Может отправить ей что-нибудь весёлое, как обычно?

«Как раз собралась в ванную, сегодня точно попробую пену на вкус!» — набрала я и тут же стёрла. Не то.

Или написать что-то серьёзное? «Ю, у меня всё хорошо, правда. Просто устала». Но и это — слишком натянуто, слишком искусственно.

Внизу снова раздался грохот. Мама вскрикнула, отец что-то прорычал в ответ. Я схватила телефон крепче, чувствуя, как внутри всё сжимается. Может, просто не писать ничего? Но тогда Юдзу точно начнёт беспокоиться. Она всегда чувствует, когда что-то не так.

Хм, а что если... Вернувшись в ванную, я нанесла немного макияжа, чтобы скрыть следы... Я стояла перед зеркалом в ванной, разглядывая своё отражение.

Пальцы дрожали... Я полностью расстегнула рубашку от пижамы, так чтобы от моей шеи и до пупка образовалась не пристойная линия, ультра-глубокое декольте, скажем так. Получилось провокационно, даже слишком. Но именно это и нужно было — чтобы Юдзу смутилась и не стала расспрашивать о моём состоянии. Изобразила свою фирменную ухмылку. Открыв камеру телефона, я сделала несколько вариантов снимков. Нужно было поймать тот самый момент, когда улыбка выглядит естественно, но при этом вызывающе.

[ Вот, Ю! Смотри, если бы у меня был парень, ему бы понравилось такое фото? ]

Набрала я сообщение, добавляя несколько весёлых эмодзи на фотку. Хотя... добавила ещё парочку дурацких — чтобы Юдзу точно ничего не заподозрила.

Отправив сообщение, я вернулась в комнату и упала на кровать. Пусть это будет лучшим выходом. Она явно не станет продолжать беседу. Отвлечётся, засмущается, назовёт дурой. Несколько раз. Как минимум. Пусть Юдзу не беспокоится. Пусть всё останется как есть.

Телефон в руке завибрировал — пришло сообщение от Юдзу.

[ Дурочка! Я это удалю! Спокойной ночи. ]

[ Знаю. Сладких снов, Ю! <3 ]

Она не удалит.

Обняв дакимакуру, я закрыла глаза. Холодная темнота комнаты стала ещё темнее и холоднее. Завтра будет новый день. И я снова буду сильной. Ради Юдзу. Ради нашей дружбы. Никто не должен узнать о том, что происходит. Никто.

〰〰〰〰〰〰〰

Это утро было не таким, как всегда. Совсем не таким. Воздух был пропитан влагой — похоже, ночью прошёл короткий апрельский дождь, и теперь асфальт блестел, отражая робкие лучи солнца, пробивавшиеся сквозь серо‑белые облака.

Я вышла на улицу, но, вопреки нашей негласной традиции, Юдзу ещё не ждала меня у порога.

Сделала глубокий вдох, наполняя грудь прохладным воздухом, выдохнула и отрепетировала свою фирменную улыбку — чуть асимметричную, с коварно приподнятым уголком губ, почти до самого уха. Пойдёт.

Вдалеке уже виднелась знакомая фигура. Юдзу шла мне навстречу. Она, как всегда, в своём тёмно‑синем пиджачке, который так здорово оттенял её смуглую кожу. На плече — школьная сумка, а серебряная заколка, придерживающая чёлку, то и дело вспыхивала, будто крошечная звезда.

— Сайка, утречко!

— Утречко, Ю⁓!

— Это ещё что такое? — Юдзу вдруг остановилась и ткнула пальцем в экран своего телефона, где красовалось моё вчерашнее «даже слишком» селфи.

Я же говорила — она не удалит.

— А что не так, пупс? — я изобразила недоумение, стараясь не рассмеяться.

Мы зашагали в сторону школы. Утренний ветерок играл с нашими волосами, доносился аромат цветущих деревьев и свежести после дождя.

— Я даже не знаю, с чего начать! — она слегка нахмурилась, убирая смартфон в сумку, и её серебряная заколка сверкнула в очередной раз.

Утро действительно выдалось прохладным. Я подняла воротник рубашки, пытаясь спрятать шею.

— Ой, давай говори прямо. Просто скажи, что я тебе не нравлюсь! — наигранно возмущаюсь, словно мы ссоримся.

— Да не в этом дело! — она сначала ответила резко, но тут же смягчилась, и её голос стал тише. — Честно говоря, я вчера, после твоего ухода, так себя накручивала… Было как‑то неспокойно на душе. А потом твоя выходка с этой фоткой, и я…

— Ну же, скажи это, — подначиваю её.

— Я просто хотела сказать… — боже, как же забавно она теребит лямку сумки, подбирая слова. — Сказать, что ты делаешь меня живой. Знаешь, что бы ты ни вытворяла — это вызывает во мне эмоции, развеивает тоску, отвлекает. Будто твоё ребячество…

— Ну‑ну, не выдавливай из себя красивые формулировки, — перебиваю её с довольной улыбкой. — Прибереги свою фантазию для Горо, а мне хватит простого «ты делаешь меня живой», ладно?

— Ладно, — с довольной улыбкой отвечает она.

Мы шагали в школу под резким утренним ветром — он то и дело норовил сбить с ног, задрать юбку, растрепать и без того непослушные пряди. Я машинально поправляла волосы, но внутри оставалась удивительно спокойной. Странное ощущение: снаружи — буйство, а внутри — почти полное равнодушие к этому хаосу.

Юдзу, как всегда, шла чуть впереди, её тёмный пиджак эффектно контрастировал с бледным небом. Она вдруг повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что‑то новое — смесь решимости и лёгкой тревоги.

— Сара, — начала она, слегка повышая голос, чтобы перекрыть шум ветра, — я сегодня хотела бы предложить Горо позировать для портрета. На конкурс.

Я на секунду замерла, переваривая новость. Потом кивнула.

— Думаешь, согласится? — спросила я, стараясь не выдать, как сильно меня это...

— Не знаю, — Юдзу пожала плечами. — Но попробовать стоит. Времени мало — три недели на всё... После школьной поездки можно будет порисовать.

Ветер снова ударил в лицо. Я даже не вздрогнула. Внутри всё ещё было тихо.

— У тебя всё получится, — наконец сказала я, глядя прямо в её обеспокоенные глаза. — Не загоняйся так.

— Знаешь, — продолжила она, глядя куда‑то вдаль, — иногда мне кажется, что я должна быть… другой. Как Эмма. Она так легко завладевает вниманием Горо — шутит, смеётся, всегда в центре. А я… я даже не знаю, замечает ли он меня по‑настоящему.

Она замолчала, подбирая слова, а потом продолжила тише:

— И ещё… в кружке рисования. Учитель всегда говорит, что для победы нужен особый подход, что‑то выдающееся. А у меня… просто обычные рисунки. Я хочу уметь так же... создавать что‑то невероятное.

Боже... Я остановилась, развернула её к себе и внимательно посмотрела в глаза. Потом подняла руку и легонько ткнула пальцем чуть левее груди:

— Вот здесь, под кожей, у тебя целый мир. Настоящий, живой, ни на кого не похожий. Тебе не нужно становиться Эммой — потому что ты уже особенная. И не нужно копировать учителя — потому что твой взгляд на мир не менее уникален.

Юдзу моргнула, будто пытаясь осознать сказанное, а я продолжила:

— Ю⁓. Ты думаешь, что тебе нужно меняться, чтобы быть замеченной? Но правда в том, что ты уже сияешь. Просто иногда не видишь этого сама. Твои рисунки — они не просто «обычные», они отражение того, что здесь, внутри. — Я снова коснулась её груди. — И это куда ценнее, чем любая имитация.

Ветер всё так же свистел между домами, но теперь он казался далёким, несущественным. Юдзу медленно улыбнулась — сначала робко, потом шире, и в этой улыбке вдруг проступило то самое, неуловимое: её собственная, неповторимая красота.

— Спасибо, Сайка... — тихо сказала она.

Мы подошли к школьным воротам как раз в тот момент, когда двор наполнялся привычной утренней суетой. Ветер игриво трепал юбку, а вокруг царила привычная школьная аура: кто‑то торопливо перечитывал конспекты, кто‑то обменивался последними новостями.

— Глянь, — кивнула я, указывая на Мако и Эмму у боковой стены.

Эмма, как всегда, выглядела безупречно — будто только что сошла с обложки глянцевого журнала. Короткая юбка, белоснежная рубашка, аккуратная причёска и кофточка, небрежно повязанная на талии. Даже в эту промозглую погоду она держалась с царственным спокойствием, словно вокруг не школьный двор, а подиум.

— Утречко, ребята! — поздоровалась Юдзу. — А где Миура?

— Доброе утро. Опаздывает он, — сразу начала Эмма. — Допоздна играл в видеоигру. А потом вдруг вспомнил, что не доделал доклад на сегодня. Чуть ли не пинками выгнал меня и, видимо, почти до утра доделывал. Утром написал, что проспал и уже бежит.

Мако тут же расхохотался, и его ярко‑жёлтые глаза засияли:

— Вообще‑то это в его стиле, — подмигнул он нам. — Скажу по секрету, обычно он успевает поспать хотя бы часа четыре, чтобы услышать будильник! А‑ха‑ха!

Его ярко‑салатовая ветровка весело контрастировала со школьной формой, а слегка растрёпанные каштановые волосы забавно подпрыгивали при каждом движении.

Я незаметно покосилась на Юдзу. Подруга на мгновение замерла, услышав про «пинками выгнал». По её лицу скользнула тень, ну та, в которой обычно прячутся глаза — понятно, о чём она подумала: опять Эмма провела с Горо кучу времени. Но Юдзу быстро взяла себя в руки, проморгалась — только пальцы на ремешке сумки сжались чуть сильнее.

В этот момент появился Горо. Высокий, худой, но с такой уверенной осанкой, будто не было никакой бессонной ночи и пропущенного будильника.

— Семпай! — раньше всех приветствие выкрикнула Юдзу.

— Всем привет! — его голос прозвучал бодро. — Простите, что заставил ждать.

— Допоздна в игры играл, да? — специально спрашиваю его сходу.

— Ага. Стоп, что? — сначала он удивился, но потом понял. — А, Эмма уже рассказала, ясно. Ну да, заигрался…

— А во что сейчас играешь, семпай? — спрашивает его Юдзу, делая шаг вперед.

— Да всё в ту же игру, в которую с тобой рубились… — отвечает он, почёсывая затылок и пытаясь спрятать улыбку, которая появляется всякий раз, когда он слышит её «семпай».

— Игра мега-топ! Поэтому он никак не может от неё отлипнуть! — подхватывает Мако. — Только вот вечно зависает в режиме противостояния двух игроков, вместо того чтобы сюжет проходить, ха.

— А где ваша подруга? Андо? — вдруг замечает Горо.

Только тогда мы заметили её — маленькую, робкую, стоящую чуть позади. Она будто пыталась слиться с фоном, но не могла спрятаться полностью.

— Я туточки… — пролепетала Ахико так тихо, что я едва расслышала.

Мако мгновенно покраснел, словно его застали за чем‑то неприличным. Он торопливо поправил воротник, пытаясь скрыть смущение:

— Доброе утро, Андо!

Голос у него дрогнул, но он тут же растянул губы в улыбке.

Мы с Юдзу и Андо направились в свой класс. По коридору плыли звуки открывающихся дверей, весёлые переклички и приглушённые разговоры. Юдзу шла рядом, задумчиво глядя вперёд. Я знала, что она всё ещё думает об Эмме и Горо, но решила не лезть с расспросами.

Ахико семенила рядом, то и дело поглядывая на нас исподлобья. В её глазах читалась тихая радость — видимо, ей было приятно находиться в нашей компании. Я улыбнулась ей, и она робко улыбнулась в ответ.

Когда мы вошли в класс, я заметила, как Юдзу невольно бросила сумку на стол, а взгляд на часы. Горо и Эмма наверняка уже поднимались на верхний этаж. Интересно, что между ними на самом деле? Надо будет разузнать.

Мы с Юдзу уже сидели на своих местах — я впереди, она за мной. Справа от Юдзу устроилась Ахико, и пока Такуми‑сенсея не было в классе, мы развернулись друг к другу, перешёптываясь о предстоящем уроке.

В кабинете стоял привычный гул: кто‑то листал учебник, кто‑то дописывал домашнее задание, а кто‑то, как мы, просто наслаждался последними минутами свободы перед началом занятий.

Мимо прошёл Катаяма — наш любопытный одноклассник с характерной стрижкой «под горшок». Он слегка замедлил шаг, проходя рядом с нами, и дружелюбно кивнул:

— Привет, девчонки!

Особое внимание он уделил мне — задержал взгляд чуть дольше, чем обычно, и даже слегка улыбнулся. Я не удержалась:

— О, наш гид! Не забыл про экскурсию по Киото?

Катаяма рассмеялся, вскинув руки в шутливом жесте капитуляции:

— Всё помню, обещаю! Вам понравится!

Когда он отошёл к своей парте, я повернулась к подругам и предложила:

— А давайте после школы в кафе неподалёку? Посидим всей компанией, поболтаем.

Юдзу тут же оживилась:

— Было бы здорово! Можно позвать Миуру.

Ахико, обычно более сдержанная, тихо добавила:

— И Исуми тоже…

Я хитро прищурилась и с нарочито серьёзным лицом заявила:

— Тогда я беру на себя Акинаву!

Мы дружно захихикали, представляя, как будем уговаривать яркую и немного высокомерную Эмму присоединиться к нашей посиделке.

В этот момент дверь класса открылась, и в кабинет вошёл Такуми‑сенсей.

Мгновенно воцарилась тишина. Все как по команде развернулись к учителю, разговоры стихли. Такуми‑сенсей обладал удивительным даром — он умел завладеть вниманием всего класса одним лишь появлением. В строгом тёмно‑синем костюме, он излучал спокойную уверенность и ту особую харизму, которая заставляет учеников одновременно уважать и слегка побаиваться.

Он окинул класс внимательным взглядом, и на мгновение его глаза задержались на Юдзу — лёгкий, почти незаметный кивок, словно личное приветствие. Затем его взгляд переместился на меня.

Поймав этот взгляд, я замерла. В нём не было упрёка или строгости — скорее, что‑то тёплое, понимающее. Мне показалось, что он без слов говорит: «Я вижу, как тебе непросто. Но я рядом. Если понадобится — я помогу».

Может, я просто придумывала, но в тот момент мне стало легче. Даже если это была лишь игра воображения, даже если учитель просто кивнул из вежливости — мне хватило этого мимолетного жеста, чтобы почувствовать: я не одна.

Такуми‑сенсей подошёл к столу, положил папку с материалами и, слегка улыбнувшись, начал урок.

〰〰〰〰〰〰〰

Уроки закончились, и мы с Юдзу собрали вещи, едва дождавшись звонка. За окном небо затянуло тяжёлыми серыми тучами, но нам было не до погоды — впереди ждала встреча в кафе. Ахико, как всегда, шла чуть позади, тихо перебирая пальцами край пиджака.

Мы спустились на первый этаж, переобулись, обменялись шутливыми «до завтра» с одноклассниками и вышли за ворота школы. Воздух стал заметно прохладнее.

Вдруг у Ахико зазвонил телефон. Такая забавная и знакомая мелодия. Это же из того фильма про ниндзя? Она отошла в сторону, приглушённо заговорила, прикрыв микрофон ладонью. Через пару минут вернулась — лицо слегка напряжённое.

— Простите… — начала она, теребя ремешок сумки. — Мне нужно домой. Мама срочно уходит по делам, а с братиком посидеть некому…

— Ох, понятно, — Юдзу мягко улыбнулась. — Ничего страшного, в другой раз.

Я вдруг спохватилась:

— А можно твой номер? Чтобы переписываться?

Ахико кивнула, быстро продиктовала цифры, пока я вбивала их в телефон.

Юдзу тут же не удержалась:

— Только сразу заблокируй у Сары возможность присылать медиа‑файлы!

Ахико замерла, не понимая, а мы с Юдзу хихикнули, прикрывая рты ладонями.

— Да ладно тебе, — отмахнулась я. — Такие «ужасающие» фотографии я шлю только Юдзу. Чтобы ей жизнь мёдом не казалась!

Ахико всё ещё смотрела озадаченно, но вежливо улыбнулась, пробормотала «до встречи» и направилась к остановке.

Мы с Юдзу остались вдвоём у школьных ворот. Ветер усилился, трепля мои волосы, но я не придала этому значения. Вдруг из дверей показались Горо и Эмма — смеются, о чём‑то оживлённо разговаривают.

Юдзу, не раздумывая, шагнула вперёд:

— Семпай! Давайте сходим в кафе!

Он на секунду замер, глаза расширились, щёки слегка порозовели. Подумал, что зовут только его?

— Ой, я не то имела в виду! — спохватилась Юдзу, махнув рукой. — Мы с Сарой хотим посидеть в кафе, приглашаем вас обоих! И Исуми, если сможет.

Эмма мягко улыбнулась:

— Прости, Нэкогава, сегодня не получится. Горо обещал помочь мне с докладом — завтра сдавать.

Горо кивнул, слегка смущённо:

— Да, работы много… Но спасибо за приглашение!

Чёрт. А я надеялась сегодня получше узнать, что за отношения связывают эту парочку…

— А Исуми? — спрашиваю с надеждой.

— Мако в театральном кружке, — ответил Горо. — Сегодня репетиция допоздна.

Мы переглянулись с Юдзу. Все планы рассыпались, как песок сквозь пальцы. Как вода сквозь вату. Как воздух сквозь жалюзи. Как иголка сквозь шёлк. Как. Эх, ладно.

— Ну что ж… — я пожала плечами, стараясь звучать бодро. — Пойдём вдвоём? Как будто впервой!

Юдзу выдавила улыбку, но я видела — она расстроена. Мы развернулись и направились к нашей любимой кафешке, прячась от усиливающегося ветра. Тучи над головой сгущались.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 9: Вскипело.

Мы с Юдзу зашли в наше привычное кафе, в двух шагах от школьных ворот. Оно будто застыло во времени: деревянные столики с потёртой поверхностью, над головами — гирлянда из бумажных журавликов, слегка пожелтевших. За стойкой вечно сонно улыбается тётушка Мива — она помнит наши заказы наизусть. Да, снова мороженое.

Мы сели у окна. Через стекло виднелись спешащие по домам школьники, зонты, похожие на разноцветные грибы, и неоновые вывески, которые уже начинали мерцать в ранних сумерках.

Провела пальцем по царапине на столешнице — той, которую мы с Юдзу заметили ещё в начале года. Она как шрам на сердце, но красивый.

Тётушка Мива поставила перед нами наш заказ. Ковыряю ложечкой мороженое, но вкуса почти не чувствую. В кафе шумно — звенит посуда, кто‑то смеётся за соседним столиком. А у нас за столом — будто вакуум.

Юдзу сидит напротив, скрестив руки на груди. Взгляд рассеянный, то и дело скользит к окну, будто ей интереснее наблюдать за прохожими, чем разговаривать со мной.

— Ну и что с тобой сегодня? — не выдерживаю я, резко отодвигая стакан. — Ты молчишь с самого входа сюда. Если тебе так противно моё общество, могла бы и отказаться от похода в кафе.

Она вздрагивает, будто я её ударила.

— Противно? Нет, Сара. Мне не противно. Мне… обидно.

Сжимаю ложку. Сильно.

— Обидно? Из‑за чего?

— Из‑за того, что ты молчишь. Всё время молчишь. Я вижу, что с тобой что‑то происходит, но ты даже не пытаешься поделиться. Как будто я для тебя — просто фон.

— Ю⁓, правда, всё в порядке. Просто… устала немного.

— Устала? — Её голос дрогнул. — Сара, я же вижу. Ты даже со мной не разговариваешь как раньше. Что происходит у тебя дома?

Слова ударили точно в цель. Внутри всё вскипело.

— А что, ты теперь психолог? — вырвалось у меня. — Ты преувеличиваешь. У меня всё норм.

Она права. Абсолютно. Но если я начну говорить, если хоть слово вырвется наружу — всё рухнет. Я не могу. Не сейчас.

— Норм?! — она резко спрашивает, так что несколько человек оборачиваются. — Сара, ты серьёзно? Ты думаешь, я не замечаю, как ты вздрагиваешь от резких звуков? Как ты смотришь на телефон и тут же прячешь его, будто боишься, что кто‑то позвонит? Ты думаешь, я не знаю, что ты… что ты плачешь по ночам?

Её голос дрожит. Чувствую, как собственные глаза начинают гореть.

— Ты подглядываешь за мной? — шепчу я, сама не веря, что говорю это.

— Нет! — она почти кричит. — Я просто… Вижу. Вижу твои красные от слёз глаза на фотках. Синяки под глазами, которые ты прячешь за макияжем. Просто волнуюсь!

В груди что‑то рвётся. Я хочу сказать: «Прости. Прости, я просто не знаю, как это вынести. Родители кричат каждый вечер, отец бьёт мать и меня, я боюсь возвращаться домой, мне некуда идти, и я не хочу, чтобы ты видела меня такой…»

Но вместо этого я выпаливаю:

— Как ты можешь говорить так? Эгоистка! Я всю себя отдаю, чтобы тебе было лучше, легче и веселее! После всего, что между нами было, ты смеешь думать, что я не хочу, чтобы ты была рядом?

— Да. Ты отталкиваешь меня. Каждый раз. Как будто тебе не нужна моя помощь.

— Помощь? — Я рассмеялась, но смех получился резким, чужим. — Чем ты можешь помочь, Юдзу? Придёшь к нам домой и скажешь моим родителям, чтобы они перестали орать друг на друга? Или, может, остановишь отца, когда он…

И хоть я оборвала себя на полуслове, но было уже поздно. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, ядовитые.

Юдзу побледнела.

— Сара… — прошептала она. — Он… он тебя ударил?

Хотела бы я забрать свои слова обратно, но они уже вылетели, уже ранили нас обеих.

— Не важно, — буркнула я, вставая. — Всё это не важно.

— Как ты можешь так говорить?! — Её голос сорвался на крик. — Конечно, важно! Почему ты мне не рассказала? Почему молчала?

— Потому что это моя жизнь! Ты лезешь не в своё дело! — Я почти выкрикнула это, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Моя, понимаешь? Я сама разберусь. Не нужно, чтобы ты… чтобы все вокруг смотрели на меня с этим жалостливым взглядом!

Юдзу вскочила, её стул с грохотом упал на пол.

— Так вот… вот что ты думаешь?

В груди что‑то надломилось. Хотелось броситься к ней, обнять, всё рассказать. Но вместо этого я лишь покачала головой.

— Я не могу.

Развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Слышала, как за спиной Юдзу что‑то кричит, но не разобрала слов. Дверь кафе хлопнула за мной, отрезая нас друг от друга.

На улице шёл дождь. Или это были слёзы? Где я оставила свой свитер? Наверное в школе. Почему я не взяла зонтик? Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Я знала, что обидела Юдзу. Знала, что она просто хотела помочь. Но почему‑то именно её забота сейчас казалась самой невыносимой. И такой обидной.

Потому что если я позволю ей приблизиться, если расскажу всё — это значит, что всё по‑настоящему. Что мой дом больше не убежище, а поле боя. Что мой отец…

Мысли путались. Я шла, сжимая кулаки, пытаясь удержать внутри тот крик, который рвался наружу. Крик о том, как мне страшно. Как я устала. Как мне нужна Юдзу — но я не могу её подпустить.

Не сейчас.

Может быть, никогда.

〰〰〰〰〰〰〰

Брела по мокрым тротуарам, не чувствуя холода.

Дождь стекал по волосам, пропитывал одежду, но внутри было ещё холоднее. Мысли крутились в голове: школьная поездка, номер на троих с Юдзу и Ахико, Горо где‑то рядом… Как теперь смотреть Юдзу в глаза?

Может, попросить, чтобы меня перевели в другой номер?

Трусливая мысль.

А если не переведут — как спать в одной комнате с ней, зная, что между нами теперь эта стена?

Сама не заметила, как оказалась у школьных ворот. Сделала круг по району? Здание темнело в сумерках, только в одном окне на втором этаже горел свет. Наверное, кто‑то из учителей задержался. Я стояла под козырьком, пытаясь отдышаться, когда услышала за спиной:

— Сато? В такую погоду? — Такуми-сенсей раскрыл зонт и сразу накрыл меня тёмным куполом.

В своём неизменном бежевом плаще и с большим чёрным зонтом, он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала про успешных молодых педагогов.

— Я… просто гуляла, — пробормотала я, пытаясь пригладить мокрые волосы.

— Пойдём, провожу до дома. Ты вся промокла.

— Не нужно домой… — начала я тихо.

И сама не понимая зачем, выпалила:

— Может… лучше к вам домой?

Слова повисли в воздухе, и я тут же покраснела до корней волос. Что я несу? Какой ужас…

Но Такуми‑сенсей даже бровью не повёл. Только слегка улыбнулся:

— Думаю, школа подойдёт лучше. Там тепло и никто не будет мешать разговору.

Хотела что-то возразить, сказать, что мне не нужен разговор, но ноги сами понесли за ним к главному входу.

В кабинете Такуми‑сенсея время словно замедлило ход. Там шумел ливень, но здесь, в мягком свете настольной лампы, царила тишина. За окном лило как из ведра.

Такуми‑сенсей неторопливо включил дополнительный светильник, и его обволакивающий оранжевый свет раскрасил комнату в оттенки домашнего уюта. Он подошёл к шкафу, ловко извлёк запасной комплект женской спортивной формы.

— Переоденься, — произнёс он с лёгкой улыбкой, протягивая мне сухие вещи. В его голосе не было ни тени неловкости, лишь искренняя забота. — А то простудишься и некому будет ставить меня в тупик своими остроумными вопросами на уроках.

Хэх, шутка отвлекла на мгновение, и этого хватило, чтобы взгляд сам упал ниже.

Белая рубашка, промокшая до нитки, облепила тело как вторая кожа: сквозь ткань просвечивал тонкий лифчик. Юбка тянулась к бёдрам влажным весом, прикипая к коже, складки собрались между ног, оставляя ощущение холода на внутренней стороне бедра. Жар ударил в щёки так резко, что я инстинктивно обняла себя руками, ладони прикрыли грудь, но ткань всё равно пульсировала, выдавая каждый неровный вдох.

— Спасибо… Хотя, должна признаться, я обычно не меняю одежду при свидетелях. Даже таких галантных.

Такуми‑сенсей лишь приподнял бровь, сдерживая улыбку:

— О, уверяю, я мастерски владею искусством «быть невидимкой». Сейчас продемонстрирую.

Он с нарочитой сосредоточенностью отошёл к стеллажу с книгами, демонстративно уткнулся в корешки, будто перед ним раскрылась величайшая тайна мироздания.

— Позови, когда переоденешься. Заварю нам чай. И вообще, — он на мгновение обернулся, — Как ты умудрилась так промокнуть?

Внутри всё сжалось от неловкости:

— Ой, сенсей, это мой супергеройский дар! Сегодня я тестировала новую суперспособность — «трансформация в мокрую киску за три секунды».

Такуми‑сенсей лишь мягко кивнул. В его взгляде не было ни тени любопытства — только спокойное понимание и та особая деликатность, которая сразу выдаёт по‑настоящему мудрого человека. Я обратила внимание, как он незаметно отошёл чуть дальше, давая мне максимум личного пространства — и это простое действие вдруг тронуло меня сильнее любых слов.

Быстро стянув мокрую одежду, я натянула сухую футболку и штаны. Ощущение тёплого, сухого материала на коже было настолько блаженным, что я на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь этим простым счастьем. Ткань мягко обнимала тело, возвращая чувство комфорта и защищённости, которого я не ощущала уже давно.

— Всё, — тихо произнесла я, складывая мокрые вещи в пакет. — И спасибо ещё раз. Вы настоящий супергерой — без плаща, но с сухим комплектом одежды и горячим чаем. Может, вам открыть «Службу спасения промокших учениц»? С круглосуточным режимом работы!

Такуми‑сенсей обернулся, и в его глазах мелькнула тёплая, понимающая улыбка:

— О, не стоит преувеличивать. Просто делаю то, что должен. — Он направился к чайнику, двигаясь с той спокойностью, которая всегда меня восхищала. — Кстати, как насчёт чая с чабрецом? Помнится, ты говорила, что он помогает тебе собраться с мыслями.

— Вы помните? Я ведь упомянула это всего один раз, на перерыве…

— А как же, — он ловко заваривал чай, движения уверенные, почти ритуальные. — Мои ученики — это не просто фамилии в журнале. Это истории, характеры, мечты. И ты, Сара, одна из самых ярких страниц.

— Вы преувеличиваете…

Дождь гудел, когда он поставил чайник на подставку и вдруг чуть сморщился: ручка оказалась горячей.

— Опять обжёгся, — пробормотал он себе под нос, но успел заметить мой взгляд и пожал плечами. — Подарок выпускников: чайник красивый, а металл — предательски тонкий. Пять лет прошло, а я всё не привыкаю.

Невольно я прикусила губу — капля с волос хлопнула прямо на кожу.

— Значит, чабрец тоже от них?

— Да, привезли с Идзе — грозились, что без него я «забуду запах каникул». Доводы были неоспоримы. — Он отвернулся, потирая пальцы, и я почти не заметила, как его рука дрогнула, переворачивая крышку.

Сев на диванчик, поджала одну ногу к груди обхватив её руками, и впервые за этот бесконечный день почувствовала, как внутри понемногу тает ледяной комок тревоги.

— Знаете, сенсей… — я запнулась, подбирая слова. — Иногда кажется, что все вокруг не видят меня. А вы… вы видите. И это… немного пугает.

Он поставил передо мной чашку с чаем, и аромат чабреца наполнил пространство.

— Страшно? — кивнул он понимающе. — Но ещё страшнее — думать, что тебя не видят, когда ты сама способна сиять… Но у тебя же есть подруга, Нэкогава, я знаю, что вы вместе с детства.

Глоток чая. Тепло разлилось по телу. Всё ещё лило за окном, но теперь это звучало как успокаивающий ритм.

— А если… Что если мы с ней поссорились и больше не подруги? — тихо спросила я, глядя в чашку.

— Настоящие чувства ссорой не разрушить. Ты не одна. Даже когда кажется, что совсем одна.

Дождь постепенно стихал.

— Знаете… Просто одна супергероиня со способностью мокнуть боится сказать правду. Боится правды. И ей обидно… Она трусиха… Получается так.

— Сато, послушай. Она может быть и трусиха. А ты… ты не трусишь. Ты промокла до нитки, но не сбежала. Ты признала, что боишься. И это — смелость. Потому что признание страха — уже шаг к тому, чтобы он стал чуть меньше.

— Чёрт, вы видите меня на сквозь, я что до сих пор не переоделась? — шутливо бормочу, окидывая себя взглядом, как будто проверяя на мне ли этот сухой спортивный костюм.

— Нет, одежда на месте, — он усмехнулся, но тут же тон стал тише. — Просто ты говоришь «трусиха», а сама пришла сюда. Значит, кто-то внутри всё-таки хочет жить для себя.

— Жить для себя… интересное определение. Для себя... Как я давно этого не слышала. У меня дома обычно звучит «не мешай». Или «опять истерика». Или «если не нравится — вали». Вот я и валю. Иногда в дождь. Иногда в кабинет к учителю, который ещё не научился нормально держать чайник.

— Значит, сегодня «вали» совпало с «прийти». Значит, место, где можно не мешать, всё-таки существует. Пусть оно размером с один кабинет и пахнет чабрецом.

Я отпустила ногу, которую до этого крепко прижимала, и откинулась на спинку дивана, глядя в потолок:

— Юдзу… она тоже умеет кричать. Не так, как мама. Или отец. Она кричит тихо — словами-ножами. А потом сама плачет. А я… я ей сказала, что она эгоистка и ничем не может мне помочь. Представляете? И знаете, что самое мерзкое? Я не уверена, что соврала.

— А я вот что думаю... Наверняка она тоже тебе наговорила всякого. Но представь, если бы вы помирились, ты ведь не вспоминала бы уже эти слова, так ведь?

Хмыкнула, оттягивая рукав футболки на запястье:

— У вас тут в учительской, наверное, есть целый склад фраз, которые звучат как мудрость, но по факту — болтовня для душевных трещин.

— Есть, — кивнул он без вины. — Но знаешь, это не трещины, а шрамы. Не идеальные, кривые, некрасивые. Но шрамы — это самые крепкие участки кожи...

— А если мне больно? Если шрам не заживает и болит?

Такуми-сэнсей помолчал, потом вынул из стола сухое печенье и протянул мне:

— Ты проговариваешь боль, пока она не станет меньше. Не сегодня. Не сейчас. Но когда-нибудь будешь болтать с ней и не вспомнишь, что ты уходила. А вспомнишь, что ты вернулась.

Взяла печенье, сломала пополам и половину вернула ему.

— Держите… Сенсей… — я чуть помедлила, затем улыбнулась чуть шире, позволяя себе быть немного более откровенной. — А можно я как‑нибудь снова приду? Не по экстренным случаям, а просто… поговорить?

Он ответил не сразу — сначала аккуратно долил себе чаю, поставил чашку на блюдце с едва слышным стуком. Потом поднял на меня взгляд, в котором читалась та особая, спокойная харизма, от которой становилось легче дышать.

— Всегда рад видеть тебя, Сато. В любое время. И не только когда ты похожа на героиню со способностью промокать за три секунды.

От этого я рассмеялась — искренне, впервые за много дней, но смех быстро утих.

— Не обещаю, что завтра позвоню Юдзу, — тихо сказала я, кружа половинку печенья над чашкой — Обидно всё ещё... Но… если вдруг станет совсем туго, я знаю, где можно разжать кулаки. Здесь. С вами.

Сенсей не стал возражать — просто кивнул, будто услышал всё, что я не произнесла. И тогда я впервые подумала: вот он — взрослый мужчина, который не орёт, не хлопает дверью, не швыряет словами. Рядом с ним можно просто сидеть, даже не открывая рот, и всё равно чувствовать себя услышанной.

У папы голос всегда как будто из-под кастрюли: громко, брызги во все стороны. А тут — тихо, ровно, и в этом есть что-то… притягательное. Не в смысле «я влюбилась», нет. Просто хочется ещё раз заглянуть сюда.

Теперь есть место, где можно не притворяться.

Встав, я притянула футболку пониже, будто она могла защитить от собственных мыслей.

— Пойду. Спасибо вам за помощь...

— Удачи, супергероиня.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 10: Что-то мне не хорошо.

Наверное, это моё самое тёмное утро за последний год. Солнце — предатель. Льёт прямо в лицо, будто вчера ничего не было. А ведь было. Слова, что вонзились глубже, чем графит в точилку.

Как она посмела?

Лежу, вгрызаясь взглядом в потолок. Сосчитала все царапинки на нём — пять. Пять, как букв в «обида».

Иду в ванную, как робот. Голова гудит.

Подхожу к раковине. В зеркале — опухшее лицо и следы слёз на щеках, как будто я ночью грызла лимон с кожурой. Чищу зубы на автомате. Глаза сами опускаются на трусики с единорогами, надетые на мне. Те самые, над которыми Сара хохотала.

Блин.

Срываю их, и этот бра, швыряю в корзину. В таких в школу нельзя. Да и вообще — как теперь туда идти? Я не прощу её, я думала мы подруги на век, а мы...

Возвращаюсь в комнату, плюхаюсь на подушку у кровати. Ящик белья. Копаюсь, пока не нахожу простое серое, без единой вышивки. Серое, как туман. Медленно натягиваю: трусы, бюстгальтер, носки, юбка, рубашка… Каждый рывок — кадр чёрно-белой манги.

Кадр 1: резинка чулок царапает бёдра.

Кадр 2: застёжка лифчика щёлкает, будто закрывает вентиль чувств.

На цыпочках спускаюсь на кухню. В доме привычная тишина. Мама ещё не скоро вернется из командировки. Но сегодня эта тишина ощущается больнее. Как будто гробовая.

Да ну, даже завтракать не хочу. Хватаю свой пиджак и сразу в прихожую. Последние штрихи, поправила прическу, серебряную заколку, покрепче затянула вязанный браслетик на запястье. Выходить решила пораньше — лишь бы не пересечься с Сарой. Обещала всегда быть со мной, а в итоге...

Иду вдоль двора, где мы с ней катались на качелях до темноты, и делаю крюк — лишь бы не нарваться на её «привычный» маршрут.

Ого, добежала до школы за рекордное для ленивых моих ног время. Секрет прост: ноги сами стартанули, пока мозг ещё спорил со мной.

«Ты же не виновата! Она первая начала кидаться словами!», «Ага, а потом сама убежала…»

Спор оборвался у ворот. Там обычно кучкуются наши — Ахико, Горо, Мако, Эмма... Сегодня пусто. Я просочилась мимо охранника, едва кивнув, и свернула к крыльцу. Просто пришла пораньше.

Наш класс был почти пустой. Впереди громко раскладывал учебники Катаяма — любопытный, как енот.

— Утро, Нэкогава! — подмигнул он. — Сато где? Вы ж всегда вдвоём, как сиамские близнецы!

— Сиамские близнецы? — буркнула я, пятясь к окну. — Она ещё не пришла. Скоро будет.

Вроде прозвучала буднично. Катаяма пожал плечами и увалился за свою парту, достав смартфон.

Уронив рюкзак на стол, села рядом с окном — моё привычное место. Постепенно кабинет стали заполнять ученики. Появилась Ахико — робкая совушка.

— У-утро, Нэкогава… — прошептала она, пристраиваясь справа.

Кивнула ей. От улыбки пока отказалась: эмоций не хватало. Царапаю что-то карандашом прям на парте...

Последней вошла Сара. Тишина внутри меня взорвалась, как будто в коридоре вдруг разбили стекло. Она молча проследовала к своей парте прямо передо мной. Плечи сутулились, глаза в пол. Ни сигнального взгляда, ни злого шёпота.

Ладно, Сара. Спасибо за наглядное подтверждение: я на разборке в твоей голове объявлена вне закона.

Просто вот, как теперь существовать? Ни малейшей мысли. Понятия не имею. И от этого только больнее.

Дверь распахнулась и вошёл Такуми‑сенсей. В один миг класс утих. Он чуть коснулся взглядом моего ряда. На меня, затем на Сару, затем снова на меня. В его глазах промелькнул вопрос. Я подняла подбородок. Пусть думает, что у меня всё под контролем. А что, звучит почти правдиво.

〰〰〰〰〰〰〰

Первый звонок прозвучал, как стартовый выстрел в марафоне бегства от воспоминаний.

Тут же я выскочила, хлопнув дверью.

Сато, ты вообще можешь перестать тусоваться в моей голове?

Лестница вела наверх — туда, где воздух пахнет свежей краской и одеколоном старшеклассников. Цель — Горо: по совместительству наш репетитор. А правильно ли до сих пор говорить «наш»? Учитывая положение дел...

Если отвлечься, то хотя бы на кого-то высокого. Из 3‑А высыпала тройка: Горо первым, а за его спиной вечный хвост Мако и вечная претензия Эмма.

— Семпай! — пискнула я, подпрыгивая.

Горо обернулся: его синие глаза сразу стали теплее. Эмма, не теряя ни секунды, вцепилась ему в локоть:

— Горо-кун, пойдёшь со мной на…

— Эй, Эмма, а вон автомат с новой газировкой, — поспешно подал голос Мако, — пойдёшь?

Кивнул тактично, девчонка задумалась, отпустила рукав.

Благодарю, Мако, ты сегодня мой ангел-хранитель в салатовой ветровке.

Мы с Горо потихоньку потянулись к лестничному пролёту между последним этажом и дверью на крышу. Там всегда тихо.

Почти уединение. Кайф.

— Как дела? — спросила я, стараясь казаться непринуждённой.

— Всё чётко, а у вас? Ой, а где Сато?

— Все сегодня спрашивают, где Сато, — я пожала плечами. — Я не её нянька.

Горо присвистнул:

— Ого-ого! Извини, привык, что вы всегда вдвоём, как зарядка и смартфон.

Какое точное сравнение... Сара и правда всегда была для меня, как мощный аккумулятор...

— А вот и не всегда, кстати! — слова вырвались быстрее, чем я успела подумать. — Ты вчера не смог с нами погулять. А сегодня?.. А? Семпай!

Смелость? Откуда? Наверное, на голодный желудок тормоза отказывают. Хотя скорее всего это защитная реакция. Я так боюсь одиночества, что призрачный шанс провести время с Горо становится не таким уж призрачным.

Он улыбнулся. Это была та улыбка, что заставляет первокурсниц терять дар речи.

— Сегодня у меня занятие заканчивается в пять. Можем прогуляться в парке, погода хорошая сегодня, или…

— Или! — я чуть не подпрыгнула. — Парк —отличная идея! Я буду жду у входа.

Солнце коснулось окна и бросило на стену нашу тень: я чуть ниже его плеча. Может, сегодня получится забыть хоть на минуту, что где-то внизу сидит молчаливая Сара и не смотрит в мою сторону...

Горо кивнул:

— Договорились. Погоди... Будешь? Одна?

— Ну да, — улыбнулась я. — А ты против?

— Не против. — кивнул он.

〰〰〰〰〰〰〰

Урок сменялся уроком. Обеденный перерыв. Пока я складывала тетради в сумку и хотела достать бенто, я поняла две вещи.

Первое. Сегодня впервые за долгое время я не взяла из дома бенто. А ведь обычно я брала сразу два. Для себя и для Сары. И Сара всё равно любила забирать половину моих наггетсов.

Второе. Сары уже передо мной нет. Она испарилась. Незаметно ушла. Я даже не буду ее искать. Что за?..

Сара... Я не понимаю тебя... зачем ты так со мной? Снова и снова крутилось в голове... Наверное так чувствует себя девушка, которую внезапно бросает парень? Хотя у меня никогда не было парня, но я думаю, что примерно так они себя и чувствуют. Определенно. Преданными. Обиженными. С пустотой внутри.

Нужно извиниться. Хотя нет, бред какой-то. Разве я в чем-то не права? В чем же? В том что хотела как лучше? Волновалась за эту дуру? А! Невыносимо... Уйди из моей головы!

— Нэкогава, а т-ты... обедать не идешь? — рядом тихим пением раздался нежный голосок Ахико.

Принцесса нежности. Цветочек робости... Её выразительные и скромные глазки смотрели то в пол, то на меня. Как будто в её вопросе ещё пять подвопросов, которые она боится озвучить.

— Ну... видимо не иду. Дома забыла. — я смягчила голос, чтобы не спугнуть.

— М-может... вместе в столовую? — шепчет она.

— Да, давай. Кстати… — я делаю вид, что зеваю, — не видела Сару? Куда она…

Слова застряли, ведь оборвала себя на середине фразы, понимая, что не хочу услышать ответ.

— Не-а. Не видела, ушла сразу, как прозвенел звонок...

Я захлопнула сумку и улыбнулась:

— Тогда вперёд, Андо! Держим путь к столовым котлетам. Сегодня я голодная и злая — значит, возьму двойную порцию.

Ахико засмеялась еле слышно — как детский колокольчик.

В потоке школьников мы топает в столовую. Иногда я бросаю взгляд по сторонам, всё в тумане, а в тумане… ни одного красного отблеска от её высокого, небрежного хвостика. Сары нет. Нигде. Странное чувство... Рука машинально потянулась потеребить фиолетовый браслет на запястье...

— Андо, а у тебя получается есть младший братик, да? Ты вчера обмолвилась... — бросаю я спасательный вопрос.

— Да, Асано, мой младший братик, — ответила она. — Иногда маме приходится отлучаться, тогда я — сиделка в юбке.

— Здорово! Как-нибудь обязательно познакомимся с ним!

— Обязательно. — робко кивнула она.

Мы наполнили наши подносы и заняли свободный столик. Учеников сегодня не так много, повезло. Не вижу Горо и его друзей, наверное, опять обедают на крыше. Сару тоже не видно, ни в классе, ни в столовой её нет... Ну и ладно. Я начала неторопливо ковырять свой рис.

— В Киото скоро, готова? — спрашиваю, снова пытаясь отвлечься.

— Очень готова. — более уверенно произносит она, кладя в рот кусочек морковки. — А это п-правда, что Катаяма проведет нам какую-то экскурсию?

— Сара с ним всё устроила, — вырывается, и я чувствую, как имя это колет грудь острой палочкой. — Будет и экскурсия, и свободное время, и… много чего.

Успокаивающий голос Ахико мелодично напевал мне о её ожиданиях и переживаниях от предстоящей вылазки. Для меня это было как спасение. С каждой её фразой я хотя бы на секунду, но переставала думать об этой ссоре, о том, как мне обидно, больно и страшно.

Перестань думать. Перестань искать. Она сама придёт, если нужно. Но фиолетовый браслет всё крутится, как будто настроен на чужую волну, а не её.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечерело. Уроки закончились. Стою возле ворот школы и жду Горо, будто забытая игрушка. Сегодня он будет моим спасательным кругом. А возможно и спасательным жилетом, в который можно поплакаться, но это вряд ли.

Я уже видела, когда только собирала вещи в классе, что Сара быстро встала и ушла, наверное, поспешила домой. Скорее всего ей сейчас тоже не легко... Не скорее всего, а так и есть. Но... я же сделала всё что могла? Она сама отказалась — прокручиваю, как старую пластинку.

О, а вот и он. Горо выходит из школы, как всегда, со своими спутниками в лице Мако и Эммы. Наблюдаю за ними со стороны. Мако машет руками, рассказывая, как «завалил химию, но зато спас жука», – смех громыхает, заражает Эмму. Она хватает Горо за плечо, будто это её личный костюмчик: пальцы вцепляются, ногти фиолетовые — оттенок моего браслета, замечаю злобно. Избитое сердце пропускает еще удар.

Потом они останавливаются, Горо кивает в мою сторону, видимо объясняет, что пойдет со мной. Приятно, что он додумался не звать их с нами. Мако понимающе кивнул, нашел меня взглядом и незаметно подмигнул. Эмма заметно расстроилась, но сразу же снова засияла, как модель на фотосессии, она игриво подошла ближе к Горо и что-то шепнула ему на ушко. Что именно?

Близко, слишком близко и я вижу, как он улыбается — не той улыбкой, которую дарит мне, когда я ...

Пока я задумалась об этом Горо уже стоял передо мной.

— Пойдем, Нэкогава. Парк тут прям рядом! — с еле заметной улыбкой произнес он, встав между мной и солнцем и махнул рукой.

— Миура-семпай, ну как прошел твой день? — стараясь быть уверенной начинаю с вопроса.

Ноги ведут нас по тротуару, через дорогу, на тропинку ведущую к парку. Солнце потихоньку начинает прятаться, но погода всё равно приятная.

— Всё норм, а твой как? — ловко спросил он в ответ. Не люблю, когда так делают.

— Прошел и хорошо! — ну, а что ещё я могла ответить.

Я старалась идти с ним рядом в ритм, но из-за того, что его ноги гораздо длиннее моих... И забыла, о чем думала, ведь теперь я думаю о том, что он должен быть моделью, а не Эмма. Или баскетболистом, а не репетитором. Да уж, нити судьбы неисповедимы. Или как там говорится...

Горо вдруг замедляется, и мы идём вровень. Он не говорит, но я чувствую:

«Слушай, я тут рядом. Плачь, если надо, или молчи, я выдержу». Но ведь я пока не плачу. Просто делаю ещё один короткий шаг, чтобы тень его накрыла меня посильнее.

Ларёк на входе в парк светится, как новогодняя ёлка: холодный белый свет, розовая вывеска и внутри — стеклянные круги с мороженым, похожие на планеты в маленькой галактике. Я замираю: вчера с Сарой мороженое поела не удачно. Сегодня… сегодня только Горо рядом. Он уже свернул. Вытягиваю шею — табличка висит высоко, буквы плывут, лезу в сумку.

— Эй, убери. Позволь я тебя угощу, Нэкогава. — остановил он меня одним жестом.

— Правда? Это приятно, я не против! — пролепетала я.

— Какой вкус? — чешет подбородок. — Я между бананом, фисташкой…

— Я... банановый.

— Тогда и я. Нам два банановых, пожалуйста. — протягивая деньги, делает заказ.

Я стою рядом и не понимаю, чем заслужила? Меня раньше никто не угощал. Точнее, никто из парней. Подруга одна угощала... Постоянно. Но ей я ничего не должна была в замен, никогда. А сейчас я буду что-то должна? Ученик выпускного класса, ему уже 18, или почти, наверное, у них там свои правила и законы... Божечки.

Мороженое протягивают. Вафельный рожок — тёплый от его пальцев. Завитки бело-желтые, как маленькие полумесяцы.

— Спасибо! — с милой и широкой улыбкой отвечаю, принимая угощение.

— Да, не за что... — тихо говорит Горо.

Мы отходим. Парк тёплый, воздух пахнет сыростью и скошенной травой. Шаги синхронные, но я всё равно делаю два, пока он делает один.

— Просто хотел отблагодарить. Не подумай ничего!

— За что именно? — Мороженое тает, капает на палец.

— За твой настрой, настырная, приставучая порой, в меру конечно! — он начал объяснять — Я просто хочу сказать, что твоя целеустремленность... она вдохновляет! Я сам стараюсь быть таким же. В плане учебы или прохождения игр, как затянет, потом не вытянешь!

— Понимаю... — шёпот, будто боюсь нарушить баланс во вселенной.

— И ты… — Он останавливается, опирается ладонью о ствол клёна. — ... Ты элемент хаоса. Врываешься в класс, находишь на крыше, в столовой… как будто у тебя есть карта, которой нет у других. Я привык, что всё структурировано, а ты… рандом.

— Миура-семпай, я не знаю, что сказать...

Мы идём дальше. Парк, как зелёный туннель, солнце просачивается сквозь листву, рисует на тротуаре золотые круги. Я лижу мороженое, банановый вкус такой сладкий, и он на языке остается дольше, чем обычно.

Интересно, я ему нравлюсь? Прямо не говорит, но слова его весят тяжелее обычных «привет-как-дела».

— Кстати, семпай! — хватаю смелость зубами, как конфету из фантика. — На школьный конкурс рисунков хочу тебя изобразить. Не против?

— Ого! Меня? — брови взлетают, точно на пружинках. — Неожиданно…

— Полный «нет» или полный «окей»?

— Думаю, что не против. А с чего вдруг такое решение?

— Понимаешь, я всегда рисовала в основном Сайку... то есть, Сару. Хочу, так скажем, проверить свои способности и усложнить задачу!

— Усложнить говоришь… — Он крутит рожок в руке, будто это микрофон.

Ветер тянет прохладой, я машинально убираю прядь за ухо. Замечаю: он отводит взгляд, щека слегка розовеет.

— Понимаешь ли. В жюри будут учителя кружка рисования, в который я ходила в средней школе, а они уже привыкли к тому, как я изображаю Сару, я хочу их удивить! — ловко придумываю адекватную причину.

— Хитро и логично! Что от меня? Позировать?

— Сеанс на пол часика. Набросаю основу, потом дома дорисую. Сдаём — и всё.

— Тогда рассчитывай на меня! — его улыбка: белые зубы, кадр из голливудского трейлера.

А это уже свидание? Или ещё нет? Холодное мороженое спустилось к запястью, капнуло на браслет. Порыв ветра — и я чихаю звонко, будто пустой стаканчик падает на кафель. С наступлением вечера становился всё прохладнее.

— Будь здорова! — тут же, будто ждал сигнала.

Закончив рожок до хрустящей последней вафельной «кнопки», мы свернули с главной аллеи в узенькую тропку. Кругом школьные пары в форме, дедушка с крошечной собачкой, девчонки с велосипедами. Взгляд цепляется за каждую «пару» на автомате, будто я вижу свою жизнь внешним наблюдателем.

Ветер усилился, проникает под воротник. Меня бросает в дрожь — короткая, но острая. Холод? Волнение? Или пустота там, где сегодня нет красного хвостика с ухмылкой? Не знаю... Но я завершила нашу прогулку раньше, чем рассчитывала. Нос начинает подозрительно чесаться — предвестник катастрофы. Эх, а я уж думала посидим под звездами, плечом к плечу... Ну ладно, ещё успею.

— До завтра, семпай! И спасибо за банановую сладость! — причмокиваю языком, чтобы подтвердить, что вкус остался.

— До завтра, Нэкогава! — он попытался спрятать улыбку, которую каждый раз вызывает у него слово «семпай» в моем произношении.

Он шагает задом наперёд, будто боится, что я исчезну, если отведёт взгляд. Наконец исчезает за поворотом.

Тяну к носу промокший платок и тихо вздыхаю. Главное — не заболеть.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер. Дом встретил давящей тишиной. Стоило переступить порог, как сердце разом вывернуло наизнанку: слёзы рванули сами, целый день державшиеся внутри. Класс…

Сняла туфли, но шаги всё равно эхом катились по пустому коридору. Я поднялась на второй этаж, закинула рюкзак в угол своей комнаты. В ванную вошла уже расстёгивая пуговицы. Одежда слетела: рубашка на кафель, юбка следом, бельё я стянула одним рывком и бросила туда же.

Осталась голая перед зеркалом и перед собой. Смуглая кожа покрылась мурашками, особенно это заметно на линиях от загара. Я села на край ванны, включила воду. Поток зашипел, заполнил тишину шумом, спасительным белым шумом.

Плеснула ароматическую пену. Такой же набор я дарила Саре. Пока вода набиралась в голове крутились мысли. Вчера во время нашей ссоры в кафе, когда мы взяли себе по мороженому, она вместо привычного «дай у тебя лизнуть», агрессивно спросила, почему я молчу... И понеслась. А сегодня, Горо когда угостил меня, напомнил мне, как мне не хватает её «лизнуть» ...

Слёзы бежали без остановки: по щекам, по ключице, на грудь — и дальше, тоненькими ручейками, до живота.

Всхлип... глубоко и болезненно. Из-за Сары плачу? Из-за усталости? Из-за того, что вечно одна?

Ванна наполовину заполнилась, облако пены поднялось выше края. Я опустилась внутрь, тёплая вода обняла плечи. Пена добралась до подбородка.

Откинулась на бортик, закрыла глаза. Всего лишь срыв. Всего лишь…

Но тело трясло, и каждый вдох говорил: «Нет. Это реально. И это больно».

Пар поднимается тонкими струнами, но жар внутри не уменьшается – будто кто-то плотно закрыл крышкой и забыл выключить огонь. Я выключаю воду, выбираюсь, хватаю полотенце: хлопковый квадрат, который пахнет сушёным ветром и моим шампунем. Браслет на запястье промок, побледнел.

Двигатель — «стоп», мозг — «пауза». Ноги — ватные, нос — фонтан совсем уж маленький и злой. Спина горит, идёт дрожь по коже волнами. Сажусь прямо на кафель, холодно, но хоть голова крутится медленнее. Подбородок касается коленей, ресницы трепещут.

Три метра до кровати превратились в бесконечную шахматную доску: кафель — холод, коврик — спасение. Ползу на четвереньках, как маленький броненосец с заложенным носом. И только дрожь, которая стучит по зубам.

Таблетки? Мысль пролетает и уходит вместе с остатками мозгов. У меня дома вообще есть лекарства? Или типа того...

Дотягиваюсь до края матраса, падаю животом вниз. Одеяло свёрнуто рулоном — тяну на себя. Укутываюсь с головой. Дрожь постепенно стихает, словно кто-то выкрутил ручку громкости. Последнее, что слышу — собственное дыхание: громкое, влажное, но уже без кафельного льда. Последнее, что я вижу — темнеет перед глазами. Полный мрак.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 11: Что-то ей не хорошо!

Сижу на уроке. Доска — серая, стены — серые, даже ручка в пальцах будто обесцветилась. Такуми-сенсей рисует стрелки, но я слышу только собственное сердце.

Аромат ванильного шампуня за моей спиной отсутствовал. Всё утро я следила за дверью, за окном, за лавочкой во дворе — ничего. Юдзу не опаздывает на десять минут, она просто… не пришла.

Вчера из окна библиотеки я видела: она дожидалась Горо, они ушли вместе в сторону парка. Без меня. Может, ей так спокойнее. Может, без меня действительно лучше. Урок тянется резиной. Набираю её номер — сбрасываю. Печатаю «приве…» — стираю до точки. Точка болит, как заноза под ногтем.

Только прозвенел звонок на перемену — я вылетаю первой. Обегаю все этажи, проверяю кабинет Горо — пусто. Крыша заперта. Спускаюсь к Такуми-сенсею. Он обещал, что я могу к нему приходить.

В учительской островок стабильности и спокойствия. Как мне кажется. Запах старых книг стал каким-то привычным. Я без стука захожу к нему, а он и не против. Такуми-сенсей сидел за столом, поднял взгляд на меня и одобрительно указал жестом на диванчик возле окна, тот на котором не так давно я высыхала после ссоры с ...

— Ты сегодня сама не своя, Сато, — начал он, вернув взгляд на свой журнал. — И кажется я догадываюсь по какому вопросу ты пришла...

— Простите, сенсей, что я снова пришла по какой-то причине, а не просто так...

— Ничего. У нас с тобой ещё всё впереди, я же говорил. — ровным голосом произнес он. — Она звонила утром. Температура, больное горло. Сидит дома.

Дома. Одна. Без лекарств, без еды, без моего «держись за ручку».

Паника накрывает второй волной, тошнотворной. Я оцепенела, долго молчала, настолько, что учитель даже оторвался от чтения и поднял взгляд на меня. Его глаза были добрыми и тёплыми. Нет, я не влюбилась, просто он мой краш.

— Ну и? Чего сидишь, Сато? Разве не долг супергероини бежать и спасать того, кто в беде? — с сарказмом и харизмой произнес он.

— Вы же помните, что мы с ней поссорились в дребезги?

— Помню, и что? — на его лице не дрогнула ни одна мышца.

Прячу лицо в ладони, но понимаю, чего я хочу прямо сейчас...

— Тогда вы не сильно рассердитесь, если я прогуляю остаток дня? — бубню себе в пальцы.

— Я даже не замечу твоего отсутствия. Хотя нет, замечу, головной боли станет меньше без остроумных вопросов выкрикиваемых по среди занятия.

— Спасибо, сенсей, с меня шоколадка. — Я подмигиваю и направляюсь к выходу из учительской.

Уже держась за ручку двери я обернулась, еще раз окинула взглядом это помещение, глубоко вдохнула этот запах, а потом поймала взгляд Такуми-сенсея, он как будто кивал еле заметно, одобряя моё решение.

Все таки я решилась уйти из школы раньше положенного. Несусь на третий этаж, обратно к кабинету выпускного класса. Ученики уже разбредаются по своим кабинетам перед началом следующего урока. Захожу к Горо. Он сидит за партой, рядом стоят Мако и Эмма, о чем-то болтают друг с другом, пока Горо что-то конспектирует.

— Пошли навестим Нэкогаву. — шепнула ему, наклонившись.

— Что, прости? — прозвучало с недопониманием.

— Она заболела. Ты кормил её вчера моложеным, признавайся? — с наигранным укором спрашиваю.

— Ну да, угощал. — как будто виновато ответил он.

Ого, точное попадание, а я ведь всего лишь предположила наугад!

— Ну вот и я позавчера ела с ней фруктовый лёд. Значит мы оба виноваты в том, что она заболела, да?

— Нэкогава заболела? — переспросил Горо.

— Ну ты тугой или как? Пошли! Поднимай задницу! — сорвалась я на более дерзкий тон. Вот, узнаю себя.

Смолчав он кивнул. Идеальное прикрытие: это он захотел, я — просто компания. Мако и Эмма шокировано проводили нас взглядом.

По дороге до меня доходит: Горо первый раз окажется у неё дома. Бардак, несъеденные чипсы, горы скетчей — она убьёт меня за то, что кто-то посторонний увидит её крепость. Но плевать. Главное — убедиться, что она живая, тёплая, что ей не страшно.

Мы останавливаемся у аптеки: белые полки, запах мяты и стерильных пакетов.

— Температура, наверное, мороженого наелась и переохладилась, наверное, больное горло, возможно... — бормочу продавщице, не поднимая глаз. Горо молча стоит за мной.

Фармацевт накидала в пакет всё что могло бы пригодится, кажется она поняла нашу ситуацию — не только лекарства, но и влажные салфетки, маленькая баночка мёда, пачка молочного шоколада.

— Спасибо за помощь!

Прячу чек в карман: пусть это будет тайным продолжением «всегда с тобой», которое я пока не решаюсь сказать вслух.

Мы идём молча. О чём с ним говорить? Я бы, может, расспросила его про Эмму, про их «шуры-муры», но сейчас мне не до светской болтовни.

Звонок. Скрип двери. Минуту — и она: одеяло до подбородка, эти карие глаза… большие, туманные — будто я смотрю в окно собственного прошлого. Сказать, что она была в шоке — ничего не сказать.

Юдзу тянет закрыть дверь, но я успеваю просунуть руку. Холодная маска на моём лице — спасательный круг для неё и щит для меня. Захлопнет — получу ушиб. На теле и так хватает синяков, ещё один... не страшно.

Она мешкает. В её взгляде — будто шестерёнки скрипят, пытаясь прожевать ситуацию. Потом робкий выдох. Сдаётся.

— Привет, Нэкогава… Ты выглядишь неважно.

Горо первым прерывает молчание и первым переступает порог.

— Проходите… Да, мне… немного нездоровится…

Юдзу оборачивается к лестнице, едва держась за перила. Одеяло тянется по полу, как хвост кометы. Она поднимает ногу — та дрожит и не попадает на ступеньку. Горо рвётся вперёд, но её ладонь в воздухе останавливает его:

— Я сама.

Гордая чтоль? А ведь раньше умела принимать помощь.

— Не хочу, чтобы ты видел... бардак в моей... комнате... — прошептала она.

А, только в этом причина. Ясно. В башке твоей бардак. Бестолочь.

— Миура, подожди минутку в гостиной, ладно? — киваю на диван. Он кивает в ответ.

Я поднимаюсь рядом, готовая подхватить. Мы ползём вверх, как две старые черепахи с треснувшими панцирями. Едва переступаем порог спальни — она без сил падает на кровать.

— Позволь... — произношу я. Не дожидаясь ответа, наклоняюсь над ней. Мой хвост щекотит её щёку, прикладываю губы ко лбу. Он обжигает.

Её глаза, которые секунды назад были похожи на две щёлочки, стали огромными, как большие монеты, а зрачки дрожат.

Ну, такова её реакция на мою наглость. Потерпит.

— У тебя жар. Лежи, не парься. Я приберусь и позову Горо; он посидит, пока я накормлю и лекарство дам. Держись, пупс.

Пупс?! Что за... Само вырвалось. Главное — она полусонная, может, и не расслышала.

— Угу... — шепчет она, глаза уже закрываются, почти вырубилась. Ну, так даже лучше.

В спешке навожу порядок в её спальне, а щеки краснеют и краснеют. Наверно она меня заразила лбом. Да, так и было. Определенно. Скетчи, карандаши, горы черновиков. Всё это собираю в одну папку, карандаши в пенал. Одежду — в шкаф. Под кроватью сверкает легендарное бельё с единорогами. Хихикаю в кулак: надо было тогда всё-таки сфоткать. Аккуратно прячу в комод. Ну всё, комната выглядит — более-менее.

Быстро спустилась вниз, Горо с непонимающим видом сидел на диване и вопросительно смотрел на меня.

— Как она? — море волнуется раз.

— Плохо. — море волнуется два.

— Можно к ней? — море волнуется три.

— Иди, посиди. Зови, если что-то. — я разворачиваюсь к кухне.

Время замирает. Киото через пару дней; если она не встанет — поезд уйдёт без неё. Ей будет жалко, потом грустно. Никого, кроме меня, у неё нет. Да и меня-то уже нет, если честно.

Горо ушел наверх, пусть посидит, проследит за ней.

По-хозяйски взялась за кухонный стол. До мелочей знаю, где у неё что лежит: ножи, вилки, чистая посуда, продукты. Варю рис, нарезаю овощи — кубик, кубик, кубик. Всё в тарелку, ложку на борт. Поднос готов.

Поднимаюсь по лестнице. За дверью слышу перебранку шёпотом:

— Попей воды, пожалуйста.

— Зачем…

— Мы переживали за тебя, вот и пришли.

— Не хочу…

— Слушай. Скоро ты поправишься и будешь смеяться над этой ситуацией. Мы съездим в Киото, вернёмся, ты нарисуешь меня…

— Рисовать… хитрый взгляд… ехидная улыбка… красный… карандаш…

Ясно, она уже бредит. Вхожу.

— Так, вот, нужно поесть. Сколько сможешь, но желательно всю тарелочку! — командую сходу.

Горо заботливо от меня принял тарелку с подноса, размешал рис и поднес ложку к Юдзу.

— Он не горячий? — еле слышно спрашивает Юдзу приоткрыв один глаз.

— Миура то? Ещё какой горячий, ты бы видела, сидит такой на краю твоей кровати...

Горо бросил на меня взгляд. Юдзу вообще не отреагировала.

— Простите, ладно. Рис горячий, конечно, я только что его сварила. Но поесть нужно, перед принятием лекарств...

— Подуй...

Мы с Горо переглянулись. Пауза. Щёки начинают загораться. Теперь она заразила нас обоих? Кто должен? По моей легенде — это была его идея прийти, так что...

— Дуй, семпай. — продолжаю командовать.

Горо слегка смущаясь охлаждал каждую ложку риса и кормил Юдзу. Но не долго. Четыре ложки, и она клонится к подушке. Я распаковала нужные таблетки. Горо поставил тарелку на комод рядом с кроватью.

— Вот, Ю~. Проглоти, запей. Вторая — через четыре часа.

— Сп-Спасибо...

— Агась. Скоро тебе полегчает.

— Ммм...

— Слышишь?

— Угу.

— Таблетки — тут, еда — вот тут. Вода — здесь. Рис доешь. Следишь за мыслью? — говорю строго, мне не до сюсюканий, игры кончились.

— С-слышу я...

— Отлично. И если тебе не станет легче, берешь телефон и звонишь мне. В любое время. Поняла? Я поставила твой смартфон на зарядку, вот он у твоей подушки лежит.

— Ты — зарядка... Я — смартфон... Поняла...

— Не поняла, что ты там поняла, но надеюсь, что ты всё поняла. Отдыхай.

— Зачем ты пришла? — тихий шёпот раздался нам в спины.

Пауза. Взглядом пилю дверь перед носом. Выдыхаю.

— Тебе какое дело? Пришла и пришла! И вообще, это Миура, узнал, что ты заболела и попросил проводить его до тебя! Считай, что меня здесь нет! — выпалила я.

— Спасибо, семпай… Но не стоило. А ты, Сара… лучше бы ты… не приходила… — сквозь её полузакрытые глаза заметен огонёк ненависти.

Юдзу укрывается с головой и отворачивается на бок, чтобы не видеть нас совсем.

— Поправляйся, Нэкогава! — бодро выкрикнул Горо, как будто пытался поделиться своей энергией.

Выйдя, я тихо прикрыла дверь в её спальню. В прихожей быстро одеваемся. Еще раз окинула дом взглядом. Думаю, я сделала всё, что требовалось...

— Позвонит, если что, — бормочу, не отрываясь от лестницы. — Пошли?

— Пошли, Сато, — кивает он.

Дом замирает позади. Дверь щёлкнула. На руке ещё запах риса и лука. В кармане — чек из аптеки: я ещё могу заботиться, пока слова молчат.

Шаг. Ещё шаг. Телефон в кармане грузом пульсирует, будто сам просится вырваться и зазвонить. Проверяю: экран чист. Даже пиксель не дрогнул. Запираю взгляд на пустой строке — «Ю~ не в сети», — и убираю трубку обратно.

Дорога домой кажется длиннее обычного. Горо свернул направо. Его шаги затихли. Опять достаю телефон. Опять — тишина. Хорошо. Значит, просто спит. Или делает вид, что спит. Или я сама себе придумала, что ей нужна зарядка, а может, она и не вспомнит, кто ей сегодня «был кабелем».

Подхожу к своей двери. Из-за неё доносится ровный гул, мама и отец на втором круге ругани. Слов не разобрать, только ритм. Я замираю с ключом в руке. Внутри — мой собственный нулевой уровень заряда:

40 % — злость;

30 % — стыд, что ушла от Юдзу так быстро;

20 % — страх, что завтра снова не захочет меня видеть;

10 % — тепло от её лихорадочного лба, которое почему-то не рассеивается.

Вдыхаю, выдыхаю. Вхожу. Дверь щёлкает за спиной, как будто ставит жирную точку в чате.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 12: За день до поездки.

Белый. Яркий, почти режущий белый солнечный свет, усиленный белизной пышных, кучевых облаков, наполнял мою комнату.

От такой яркости было сложно открыть глаза. Но я смогла. В теле — слабость, перемешанная с утренней ленью, но мне уже значительно лучше, чем вчера. Впрочем, ощущение было такое, будто меня опустошили. Наверное, последствия лекарств. В горле всё ещё першит, голова слегка кружится.

Кстати о лекарствах. Как только я села на кровати, свесив ноги, мой взгляд нашел пачку таблеток и стакан с остатками воды на прикроватной тумбочке.

Вчерашний день был как в густом белом тумане.

Воспоминания всплывали обрывочно: грубые приказы Сары, чтобы я выпила таблетку; её руки, поправляющие подушку. Зачем она пришла? Чтобы убедиться, что я не сдохла? Или... потому что не могла не прийти? Я помнила, как Горо кормил меня... рисом... Чёрт!

Горо! Он был у меня дома! Он... он всё это видел? Я оглядела свою комнату в панике, но... Эм...

Здесь был порядок. Неидеальный, но заметный. Я не помнила, чтобы прибиралась. Перед тем как мне стало плохо, тут царил хаос: скетчи, одежда, даже бельё — всё валялось в одной массе. Неужели я, в бреду, услышав звонок в дверь, встала и убралась? Да быть такого не может. Полный бред. Я провела рукой по стопке аккуратно сложенных скетчей на столе.

Подойдя к ростовому зеркалу на дверце шкафа, я вгляделась в свое отражение. Ещё немного бледная. Синяки под глазами, а сами глаза красноватые. Ну что ж... по крайней мере, я в пижаме.

Медленными, сонными шагами я добралась до ванной, умылась, почистила зубы, расчесала волосы. Меня не покидали мысли: Горо был у меня дома. Интересно, как он узнал, что я заболела? И зачем притащил с собой Сару? Хотя... если бы он пришёл один, я бы его вряд ли пустила. Хихик.

Умывшись, я надела школьную форму и рефлекторно привела себя в порядок, добавив последние штрихи: серебряная заколка аккуратно убрала чёлку на левый бок, фиолетовый браслет был поправлен на запястье. Надо будет потом как-то смыть это пятно от мороженого. И ещё один штрих — на всякий случай я накинула на шею лёгкий чёрный шарфик с черепами, чтобы не усугубить положение.

Взяв сумку с тетрадями, я вышла на улицу. Переступив порог, я замираю. Утренний воздух после дождя, лучи солнца между крыш. И в этой утренней, почти идиллической картине, как ожившая акварельная иллюстрация, стояла...

— Н-Нэкогава, доброе утро... — ангельский, но невероятно тихий голосок Ахико встретил меня.

— Андо? Доброе утро, а ты... — начала я, застыв в полушаге, но она мягко перебила.

— Я купила сок... на всякий случай. Если ты ещё не завтракала... — она протянула мне маленькую коробочку с соком.

Ахико мило подняла на меня свои выразительные тёмно-серые глаза. Стройная, миниатюрная, с чёрными волосами, аккуратно убранными в две косички с синими бантиками. Школьная форма — строго по дресс-коду, ни сантиметром выше. Милашка. Чудо. Правда, чувствовалась лёгкая грусть без привычного дерзкого «Утречко, Ю~!».

— Спасибо, Андо. Ты очень внимательная. — я была тронута, старалась отвечать с лёгкой улыбкой. — Я не ожидала тебя встретить!

— Сато написала, попросила присмотреть за тобой и сопроводить до школы, потому что ты приболела, а она сама не может утром — какие-то дела. — прямолинейно выпалила Ахико.

— Понятненько, ну тогда пойдём!

— Как самочувствие? — спросила она, пока мы неспешно шагали в сторону школы.

— Сойдёт, спасибо. Уже легче!

— Исуми вчера прислал мне смешной мем про ниндзя, который лечился обычными таблетками! — глаза Ахико весело блеснули. — Вот я и подумала, что ты как тот ниндзя! Быстро идёшь на поправку!

— А-Андо, спасибо, с ниндзя меня ещё никогда не сравнивали! — с улыбкой отреагировала я.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы шли прогулочным шагом по привычному маршруту. Она была очень приятной собеседницей. Чем больше мы общались, тем больше я убеждалась: за маской робкой и скромной, порой даже трусливой Андо скрывалась милая и по-настоящему интересная личность — Ахико.

У самых школьных ворот нас уже ждала троица старшеклассников: Горо, Эмма и Мако. Картина была привычной: Горо в своей безупречно выглаженной рубашке, Эмма, как всегда, с кофточкой, повязанной на талии, поправляла прядь волос с золотистой ленточкой за ушком и сладко улыбалась, а Мако, размахивая руками в своей салатовой ветровке, что-то оживлённо рассказывал. Когда мы подошли ближе, и Горо заметил меня, он заметно оживился — на лице появилась лёгкая улыбка. Мои же щёки вспыхнули от стыда.

— Нэкогава, как самочувствие? Мы волновались! — обратился он ко мне.

— Спасибо, уже почти в норме, семпай! — я старалась звучать уверенно и видела, как уголок его губ дёрнулся в привычной улыбке, когда он услышал это слово в моём исполнении.

— Ох, Горо-кун прямо на крыльях вылетел вчера из класса, когда узнал, что ты заболела. — игриво, с лёгкой колкостью в голосе, в разговор вступила Эмма. — Наверное, даже домашку не сделал из-за волнения!

Горо слегка поперхнулся и бросил на неё предупредительный взгляд, но та лишь взяла его под руку и мило приподняла бровки глядя ему в глаза.

— Кстати, домашку я сделал.

— Эй, а про поездку-то не забыли? — перебил всех Мако. — Завтра выезд! Я уже список классных забегаловок составил!

— Очень жду... — тихонько вставила Ахико.

— Да, я тоже. — добавила я за компанию.

— Я тоже жду-не дождусь, когда мы всей весёлой компанией сходим в наше «тайное место» в Киото! — игриво произнесла Эмма, но от этой интонации у меня стало как-то не по себе.

После её слов взгляд Горо пристально задержался на мне. В его синеватых глазах читалось что-то сложное — забота, лёгкое смущение, а может, и вопрос.

— Ладно, идём! Дел ещё вагон. — Горо начал движение внутрь школы. Эмма отпустила его локоть и просто последовала за ним. Мако остался придержать дверь для меня и Ахико, и когда мы вошли, он тише обычного спросил:

— А Сато где потеряли? Как будто каждое утро мы тут не в полном составе встречаемся, вечно кто-то теряется!

И правда. Я не нашла, что ответить.

— У неё дела какие-то, сказала, в школе встретимся... — выручила Ахико.

〰〰〰〰〰〰〰

Бравые старшеклассники ушли на третий этаж, а мы свернули на второй. Зайдя в кабинет, я тут же заметила Сару, сидевшую за своей партой. Мы с Ахико прошли мимо неё — я села прямо у неё за спиной, а Ахико справа от меня.

— Сато, доброе утро... — робко поздоровалась Ахико, ставя сумку рядом со своей партой.

— И вам доброго. — холодно, не отрывая взгляда от тетради, ответила Сара.

Поставив сумку на парту, я пару секунд просто стояла, не садясь. Смотрела то на Сару, то на Ахико. Как будто во мне проснулся дремлющий наблюдательский талант. Хотя какой там «проснулся» — он всегда со мной!

Мы пришли аккурат к звонку на урок. В кабинете стоял привычный гул — скрип перемещаемых стульев, шелест доставаемых учебников, обрывки разговоров о вчерашних сериалах и предстоящей поездке.

Все заняли свои места, и в кабинет вошел Такуми-сенсей. Тут же стало тихо, спокойно, будто невидимая рука приглушила звук. В воздухе, однако, витало не просто уважение к учителю, а электрическое напряжение предвкушения. Ещё бы. Все в классе на взводе от скорой поездки.

Как только я тихо достала тетрадь, на парту прилетела записка, свёрнутая в плотный комочек. Развернула.

«Таблетки взяла?»

Отвечаю: «Да, спасибо.» Кидаю вперёд, ей через плечо.

Она что, думает, у меня от болезни память отшибло? Хотя... отчасти она права — вчерашний день я помню смутно. Например, не помню, как разрешила им войти. Не помню, чтобы успела убраться. Зато отлично помню, как она сказала, что Горо «горячий», весь такой сидел на краю моей кровати. Жуть. Как она посмела так говорить, когда я была беспомощна? И... почему от этих слов мне тогда стало жарко?

Сара сидела сгорбившись над тетрадью, нарочито внимательно конспектируя слова учителя.

До конца урока оставалось несколько минут, и Такуми-сэнсей решил напомнить о конкурсе рисунков. На нём была чёрная строгая жилетка поверх рубашки — в ней он выглядел ещё харизматичнее и солиднее. Ой, о чём это я.

От нашего класса собирались участвовать человек пять, включая меня. Чувствовался прилив азарта, но и лёгкое давление.

— Не забудьте, срок сдачи — через неделю после возвращения из Киото, — сказал он. — Жюри строгое. Вон, Нэкогава не даст соврать, она ходит в кружок рисования, и один из её учителей как раз будет судить ваши труды.

— Да, он не строгий, просто... — начала я тихо.

— Изверг он! — выкрикнула Сара, и класс залился хохотом.

— В общем, Нэкогава, зайди ко мне в учительскую после урока. Есть что обсудить, — перебил смех сэнсей.

— Хорошо.

Звонок. Учитель тут же удалился. Сара, как ужаленная, выскочила из кабинета следом за ним. Ну да ладно. Я повернулась к Ахико, подперев подбородок ладонью и поправив шарфик. Та методично дорисовывала узоры на полях тетради, потом медленно закрыла её и отложила в сторону. Подвинула к себе смартфон, пару раз ткнула в экран, посмотрела и издала лёгкий, разочарованный выдох.

— Мако не прислал новый мем? — мягко спросила я.

— Не-а... ой! — её щёки мгновенно залились ярким румянцем.

— Ну, не переживай, выпускной класс всё-таки! У них нагрузка куда больше нашей.

— Это точно... — она моргнула и посмотрела на меня, робко улыбнувшись.

— Ладно, я пойду к учителю, не скучай! — сказала я и направилась к выходу.

〰〰〰〰〰〰〰

Школьники носились по коридору в привычной суете, стоял гул голосов и атмосфера цейтнота. Пробираясь сквозь дебри локтей, сумок и взрывов смеха, я добралась до двери кабинета сэнсея.

Постучала. Вошла. Точнее почти вошла. Из кабинета, в момент когда я потянулась к ручке двери, вышла Сара. Наши взгляды молчаливо встретились. Я автоматически задержала дыхание. Сара на долю секунды сжала губы. Она даже не притормозила. Просто распахнула дверь и вышла из учительской. Да так, что я успела только почувствовать персиковый аромат её шампуня. Секунда и она затерялась среди толпы.

Такуми-сэнсей сидел за своим столом напротив уютного диванчика. Школьные крики и гул коридора остались за плотной деревянной дверью.

— Нэкогава, как здоровье? Готова к вдохновению? Киото — отличное место для набросков. — начал он. Его взгляд был тёплым и, как всегда, знающим.

Подойдя к диванчику, чуть поправив шарф на шее, я села. Поправила низ юбки.

— Терпимо, сэнсей. — мой голос чуть дрогнул.

Он положил на край стола небольшой, но очень красивый блокнот для эскизов в традиционном японском стиле — с твёрдой обложкой из ткани с узором «асаноба».

— Держи. Сувенир. Для набросков в поездке.

— Это... мне? — удивлённо переспросила я.

— Да, тебе, тебе. Тут есть ещё кто-то, кроме тебя? — язвительно, но добро улыбнулся он.

— Я... Спасибо вам. Он очень красивый... — я взяла блокнот в руки, проводя пальцами по фактурной ткани обложки.

Подарок. Да ещё и такой... Какое-то новое ощущение разлилось по грудной клетке.

— В поездке будет много времени и для разговоров, и для тишины. И то, и другое бывает лекарством, — как бы между делом произнёс Такуми-сэнсей, копаясь в ящиках стола.

— Поняла. Наверное... — мой голос прозвучал растерянно. Я прижала подарок к груди.

За дверью носились туда-сюда голоса, а здесь, внутри, был островок спокойствия, наполненный уверенностью и тихой силой этого человека. Я провела ладонью по мягкой ткани дивана рядом с собой.

— Прости, что не угощу чаем, нужно успеть закончить все организационные моменты...

— Да ничего, в другой раз! Спасибо вам! Я пойду... — я привстала, сделала лёгкий, благодарный поклон и направилась к выходу.

〰〰〰〰〰〰〰

Пришло время обеденного перерыва. Солнце на улице совсем разгулялось, но дул сильный, порывистый ветер. Я смотрела в окно из школьного коридора. Во дворе было почти пусто. Возможно, Горо с компанией, по своей традиции, обедали на крыше. Я бы с радостью присоединилась, но перед поездкой лучше не рисковать — на крыше наверняка ещё ветренее. Так что я решила сегодня пообедать в столовой.

Выдох. Ахико осталась в нашем кабинете на дежурстве — привести класс в порядок, немного прибраться. У неё это получалось так гармонично и естественно... Прелесть. Чудо.

Вот она, школьная столовая. Огромное, шумное помещение с высокими потолками, от которых гул голосов отражался, усиливаясь, и сливался в сплошной, вибрирующий гам. Аромат только что приготовленного риса, жареного мяса и сладкого бульона.

Какое романтичное и одновременно адское место. В этом помещении наверняка звучали сотни захватывающих историй, разворачивались тысячи драм, хихикали миллионы забавных шуток. Сегодняшний день не исключение.

Села за свободный столик у стены. Достала из сумки онигири и сок... И тут я вижу, как через зал, ловко лавируя между столиками с подносами, проходит Сара. С Катаямой. Они о чём-то оживлённо беседуют и спорят. Вероятно, про экскурсию в Киото.

Сара выглядит вполне обычно — уверенная, слегка наглая. Она жестикулировала, и свет от люминесцентных ламп поблёскивал на её пирсинге в ухе. Вижу, как Катаяма каждый раз слегка вздрагивает, стоит только ей натянуть улыбку одним уголком губ. Она смеялась, толкала его в плечо. Они сели за столик в другом конце зала. Ни единого взгляда в мою сторону. Более того — она села ко мне спиной. Прячется?

Одно я знала точно. Она могла убегать хоть к Катаяме, хоть к Эмме... Но вчера она прибежала ко мне. Хоть и «по просьбе Горо». Так ведь? Это ведь он её притащил?

Откусила онигири я неоправданно жадно, так что соус выкатился мне на щёку. Непривычно. Никто не бросился тут же вытирать его пальцем. Мой взгляд уставился в одну точку. Шум в столовой начинал раскалывать голову.

— Нэкогава, у тебя тут это...

— Ась? — я подняла глаза.

Передо мной стояла моя спасительница, Ахико, и протягивала бумажную салфетку.

— Ну... С-соус... на щёчке. Вот. — тихо указала она пальцем.

А я ведь на секунду подумала, что это Сара. Как глупо. Мой взгяд уставился в спину с красным хвостиком.

— Она просто не знает, как подойти... — говорит Ахико, заметив мой взгляд на Сару.

— Ой, спасибо, Андо. — я взяла у неё салфетку и аккуратно вытерлась. — А ты разве не дежуришь?

— Меня Такуми-сэнсей выгнал из кабинета, сказал, что дальше сам справится.

— Вот как.

— Да. Но если честно, я всё равно уже закончила с уборкой. — она присела напротив.

— Ясно. А случайно тебе никто не присылал мем про ниндзя-уборщика?

Мы с Ахико тихо засмеялись, и на душе снова стало светлее. Школьные дни были похожи на американские горки — со своими эмоциональными взлётами и падениями. Мы обедали вместе. Я иногда заглядывала за плечо Ахико, проверяя, сидят ли ещё там Катаяма и Сара. Горо и его друзья так и не появились — всё же, скорее всего, засели на крыше. Ну и хорошо. Пока я была не в лучшей форме, получать дозы адреналина и смущения лучше порционно.

〰〰〰〰〰〰〰

— Мамуль, привет! — выкрикнула я в телефон чуть охрипшим к концу дня голосом.

— Доченька, как ты там? Я только зашла в номер после работы. — тёплый голос мамы на том конце провода мгновенно согрел.

— Да, вот тоже недавно пришла домой, буду собирать вещи! — весело сообщила я.

— Я, наверное, вернусь домой как раз к концу вашей поездки или около того. Встретимся дома, дочка. Расскажешь всё!

— Обязательно! — ответила я, чувствуя знакомую смесь тоски и облегчения.

— Ну а самочувствие как? Уже лучше? — поинтересовалась мама.

— Да, получше. Сара накупила целый пакет лекарств, там ещё мёд, шоколад... Так что не беспокойся! — я старалась говорить так, чтобы голос звучал уверенно, по-взрослому.

— Как там Сара? Вы...

— Всё нормально, мам. — пауза. — Мы едем в одной группе.

— Хорошо, зайка. Не буду тебя отвлекать, удачной поездки вам. — прощалась мама. — И пиши мне, не забывай!

— Как скажешь, мамуль! Пока!

Гудки. Я как стояла в одном носке, когда ответила на звонок, так и осталась стоять, когда разговор завершился. Только на дисплее сменилась надпись «Мама» на «Сайка» и две иконки — красная и зелёная трубки. Какую выбрать?

Нажала зелёную и повалилась на кровать спиной. Всё так же в одном носке. Интересно, я сегодня вообще переоденусь в пижаму?

— Ну? Жива? Горло не болит? — грубоватое приветствие Сары.

— Всё нормально... Спасибо, что... тогда...

Пауза. В трубке было слышно только её ровное дыхание.

— В Киото возьми тёплый свитер. И эти свои дурацкие таблетки от головы. Ладно, всё. — быстро, почти сдавленно выпалила Сара.

Щелчок. Оранжевый закат уже стучался в окно, окрашивая часть комнаты в медовое сияние. Я улыбнулась в уже отключённую трубку. Зачем? Звонок-то давно окончен. Забавно. Бывает же.

Наконец я встала, стянула этот чёртов носок и натянула штанишки от пижамы. Итак... Поставила чемодан на край кровати. На самое дно положила тёплый свитер. Обязательно — аптечку. А ещё карандаши и подаренный блокнот от Такуми. Надеюсь, удастся как следует поймать вдохновение за хвост и набросать пару стоящих эскизов.

Киото. Целых три ночи. Мы будем в одной комнате. Мы... поговорим? Или будем молчать? А что, если...

Я перевела взгляд с мольберта, который приготовила для портрета Горо, на старый, незаконченный эскиз Сары, валявшийся на столе рядом. Я пыталась нарисовать её в строгом пиджаке, но она то и дело кривлялась — дорисовать так и не удалось.

Вещи были собраны. Чемодан стоял у двери, его тёмно-синий корпус казался инородным телом на светлом паркете. Тишина в доме была абсолютной, звенящей, нарушаемой лишь тихим гулом холодильника снизу.

Выдохнув, я упала на кровать, глядя в окно на темнеющее небо. Взяла смартфон. Его холодный экран освещал лицо в темноте комнаты резким синеватым светом. Открыла мессенджер. Набрала: «Встречаемся завтра в 8 у школы?»

Адресат... Сайка. Пальцы замерли над экраном. Я не отправила. Стерла. Вместо этого написала Ахико:

[ Андо, всё готово к завтра? Не волнуйся, будет здорово! ]

Ответ пришёл почти мгновенно:

[ Да! Я немного волнуюсь, но с вами мне спокойно :) ]

За окном уже сгустилась настоящая темнота. На телефоне, лежащем на груди, горит уведомление от Сары:

[ Не проспи завтра. В восемь у ворот. А то уедем без тебя. ]

Дурочка! Но я рассмеялась, впервые за эти долгие дни. На душе было страшно, тревожно, неопределённо... но уже не пусто.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 13: Первый день поездки.

Сонное апрельское утро повисло над городом прозрачной дымкой.

Как мы и договаривались, я приползла к школе ближе к 8 утра. На мне чёрное хлопковое платье-мешок, серая вязаная кофточка, лёгкий клетчатый шарф (с ним дышать спокойнее) и любимые белые кеды. В одном ухе — наушник, из которого сочился мой утренний саундтрек, тихий инди-поп.

У автобуса, который должен доставить нас до вокзала, уже клубилась разноцветная толпа. Гул голосов, смех, зевки, шуршание чемоданов — всё смешалось в единый звуковой коктейль. Учителя настаивали на повседневной одежде для дороги, но велели прихватить форму для официальных экскурсий. Глупая бюрократическая шизофрения, но кто я такая, чтобы спорить.

И тут я их увидела.

Сара.

Она стояла, прислонившись к борту автобуса, в своём фирменном бежевом свитере и рваных джинсах. Её рыжие волосы, собранные в высокий небрежный хвост, казались единственным ярким пятном в сером утре. А рядом, как тень из другого измерения — Эмма. Платиновая блондинка в розовом спортивном костюме. На её пряди золотилась всё та же ленточка.

Сара что-то говорила, склонив голову к Эмме. У неё был прищуренный взгляд, с хищным блеском в зелёных глазах. Дымчатый макияж делал его глубже и опаснее. Она казалась чужой. Или я стала чужой для неё.

Поправив шарф, словно он мог защитить не только шею, я сделала шаг в их сторону.

— Акинава, у-ля-ля! — голос Сары прозвучал со знакомой мне интонацией подкола. — Где взяла такой костюмчик? Выглядишь так, будто собралась не в Киото, а на фотосессию для глянцевого журнала.

Эмма сделала лёгкий пируэт на носке кроссовка, и её волосы рассыпались серебристым водопадом.

— Нравится?

— Неплохо, — Сара прищурилась, делая вид, что изучает. — Но знаешь… Мне всё же больше нравится, когда твои колени на виду, хэ-хэ.

Эмма лишь улыбнулась шире, будто приняв вызов. Они обе вели себя так, будто я была частью пейзажа — фонарным столбом, кустом, случайным прохожим.

«Ладно, — подумала я, сжимая смартфон в руке. — Играем в молчанку?»

— Кхм! — я демонстративно кашлянула, подходя вплотную. — Утречко…

Сара медленно перевела на меня взгляд. Её зелёные глаза были холодными, как озёрная гладь в ноябре.

— Доброе утро, Юдзу, — бросила она ровным, лишённым интонаций голосом. Бросок копьём. Попадание в яблочко.

— Привет, Нэкогава! — Эмма тут же включила режим «заботливая старшая сестра». — Уже лучше себя чувствуешь? Выглядишь бледненько.

«Спасибо, что напомнила», — промелькнуло у меня в голове.

— Агась, уже лучше, — выдавила я улыбку. — А где…

Мой вопрос повис в воздухе, разрезанный резким звуком подъезжающего автомобиля. Серая, безупречно чистая Toyota притормозила у тротуара. Из неё, словно из капсулы времени, высыпали Горо и Мако. Они спорили, жестикулируя, полностью поглощённые своим миром. Мако в своей кричаще-салатовой ветровке, Горо — в чёрной, простой и строгой. Как моё платье. Ирония.

— …и этот баг просто сломал всю физику! Представляешь, он прошёл сквозь текстуры! — Мако размахивал руками, его оранжевые глаза горели азартом.

— Это не баг, это фича, — спокойно парировал Горо, и его взгляд, скользнув по толпе, нашел меня. Что-то в его лице смягчилось, и улыбка стала той, настоящей — тёплой, с лёгкими морщинками у глаз. — О, Нэкогава уже тут! Отлично!

Он помахал мне, и на мгновение мир перестал быть чужим.

— Эмма, Сато, вы тоже на месте, — кивнул он в их сторону, и тут его взгляд зацепился за картину: Сара, почти прильнувшая к Эмме. На его лице промелькнуло мимолётное, едва уловимое замешательство. Он будто пытался сложить пазл, но часть деталей явно была из другой коробки.

— Всем приветики-пистолетики! — оглушительно гаркнул Мако, вскидывая руку в приветственном салюте.

Моё «п-приветики…» потонуло в его энтузиазме.

— Пистолетики? Пха, ну привет, бандиты! — фыркнула Сара, не отрываясь от Эммы. Её голос звучал так, будто она комментировала плохой спектакль.

Мако, казалось, был в своей тарелке. Его взгляд, как радар, прочёсывал толпу, выискивая кого-то. И когда он нашел свою цель, его лицо озарилось таким чистым, детским восторгом, что даже я на мгновение забыла о своём дискомфорте.

Из-за моей спины, бесшумно, как тень, выплыла Ахико. Она была единственной, кто пришёл в безупречной школьной форме: пиджак, юбка, высоко натянутые гольфы, волосы аккуратно убраны. Она казалась хрупкой фарфоровой куклой, помещённой в сумасшедший муравейник.

— Андо! Вот и ты! Привет! — Мако буквально взлетел на месте. Его щёки порозовели.

— П-привет… — Ахико опустила глаза, её пальцы нервно теребили ремешок сумки. — Я не опоздала?

— Нет, все как раз собираются, скоро будем выезжать, — поспешила я её успокоить, ловя себя на мысли, что говорить с ней проще. Гораздо проще.

В этот момент я чувствовала себя так, будто стояла на тонком льду, который вот-вот треснет подо мной. Эмма и Сара, отойдя ещё на шаг, делали очередное селфи на фоне автобуса. Мако снова втянул Горо в спор о видеоиграх. Ахико тихо наблюдала за Мако.

Меня спас человек-грохот — Катаяма. Он ворвался в нашу группу, как торнадо, размахивая планшетом с расписанием.

— Эй, народ! Все готовы к величайшей поездке в истории? Я там столько всего для нас подготовил, вы обалдеете! Как на счёт тайных лапшичных, о которых не пишут в путеводителях? — Его глаза бегали от лица к лицу, и он явно наслаждался ролью главного аниматора.

Его энергия была заразительной. Даже Сара на секунду оторвалась от телефона, чтобы бросить на него оценивающий взгляд. Общее внимание сместилось, разговор стал общим, хаотичным и живым. Напряжение чуть ослабло, но не исчезло — оно висело в воздухе, как статическое электричество перед грозой.

И тут к автобусу подошли учителя. Такуми-сэнсей в своём неизменном тёмно-синем костюме и… Кагава-сэнсей. Учительница выпускных классов. Я видела её пару раз в коридорах, но вблизи она производила ещё более сильное впечатление.

Высокая, стройная, с серебристыми волосами, убранными в безупречный пучок. Тонкие очки в стальной оправе, тёмная, почти бордовая помада, безукоризненный крой костюма. Ей можно было дать и тридцать, и сорок пять — время, казалось, не решалось оставить на её лице следы. Она окинула нас взглядом, холодным и оценивающим, и тишина упала мгновенно и добровольно.

— Построиться по спискам, — её голос был тихим, но настолько чётким, что перекрыл все разговоры. — Проверим наличие. У вас есть пятнадцать минут на последние приготовления.

Такуми-сэнсей встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Этот кивок говорил больше слов: «Я здесь. Дыши».

Я глубоко вдохнула, ловя запах бензина и весеннего воздуха. Автобус ждал, распахнув двери. Впереди был долгий путь, древние храмы, ночи в чужом номере и целое море невысказанного между мной и той девушкой в бежевом свитере, которая сейчас снова что-то шептала на ухо блондинке в розовом.

Ну, поехали.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы быстро добрались до вокзала и заполнили заказанный поезд своим шумным, возбуждённым присутствием. Учителя рассеивали нас по местам, стараясь сохранить подобие порядка.

Как и в автобусе, мы с Ахико сели вместе — у окна, чтобы смотреть на мелькающие пейзажи. Прямо за нами устроился Катаяма со своими друзьями, уже вовсю обсуждающими маршрут и лучшие места для фотографий.

Выпускной класс разместился в следующем вагоне, и я краем глаза успела заметить, как Сара, ловко увернувшись от взгляда Кагавы‑сенсея, прошла туда же. Рядом с Эммой. Как ей это удалось — загадка. То ли включила всё своё обаяние, то ли учителя просто махнули рукой. А Горо сидел с Мако, склонившись над картой города, — два профиля, серьёзные и сосредоточенные.

Такуми‑сенсей прошёл вдоль рядов, проверяя последний раз, все ли на месте. Его тёмный пиджак мелькнул в проходе, и на мгновение его взгляд встретился с моим.

— Так, вроде бы все на месте, — его голос прозвучал спокойно, перекрывая общий гул. — Счастливой дороги нам, мои ученики!

Поезд тронулся почти неслышно — лёгкий толчок, затем плавное, убаюкивающее движение. За окном поплыли знакомые городские пейзажи, постепенно сменяющиеся на более разреженные, зелёные. Мир за стеклом казался нереальным, словно размытая акварель.

Ахико, сидевшая рядом, молча достала книгу — небольшую, в мягкой обложке.

— Андо, что читаешь? — спросила я, наклонившись к ней.

Она слегка вздрогнула, будто пойманная на чём‑то, и робко показала обложку.

— П‑про психологию... межличностные отношения.

— Мм, интересуешься этим? — удивилась я.

— Я начинаю, так скажем, интересоваться, — Ахико покраснела, вертя книгу в руках. — Просто... чтобы лучше понимать. Людей. Ситуации.

В её голосе звучала такая искренняя, тихая решимость, что мне стало тепло. Она пыталась разобраться — не в учебниках, а в жизни.

— Если захочешь, я поделюсь наушником, — предложила я, показывая свой провод. — Когда надоест читать. Музыка успокаивает.

— Спасибо, Нэкогава! — её лицо озарила робкая, но настоящая улыбка. — Ты очень добра.

Улыбнувшись в ответ, я отвернулась к окну. Пишу маме сообщение: «Мамуль, мы выехали! Всё хорошо» и открываю приложение с музыкой. В ушах зазвучала тихая мелодия — что‑то акустическое, с гитарой. Я закрыла глаза, позволяя ритму поезда и музыке убаюкать тревогу. В голове, как на экране, прокручивался озвученный учителями план: приезд, общая экскурсия, заселение в рёкан, ужин, вечер в номере...

И между всеми этими пунктами — один и тот же вопрос: где в этом списке Сара может оказаться рядом со мной, где Горо или Эмма?

Поезд нёсся вперёд, унося нас из Токио, из привычной жизни, в неизвестность под названием Киото. Три часа пути. Три дня вместе. И где‑то там, в следующем вагоне, сидела девушка с красными волосами и дымчатым макияжем.

〰〰〰〰〰〰〰

Воздух в Киото был другим. Тяжёлым, влажным, пропитанным запахом вековых кедров, влажного камня и едва уловимого аромата цветущей где‑то сакуры. Как только мы прибыли на вокзал, нас, ещё не успевших отдышаться после трёхчасового пути, потащили на первую экскурсию — в Замок Нидзё. Чемоданы заботливо увезли в гостиницу, оставив нас наедине с историей и собственными уставшими ногами.

Ноги действительно затекли. Ахико, идя рядом, время от времени приседала, чтобы размять мышцы, — движения были настолько милыми и забавными, что напоминали котёнка, потягивающегося после сна. Я улыбнулась, глядя на неё, и сама почувствовала, как напряжены мои икры.

Мы двигались вслед за учительницей Кагавой. Я с Ахико держалась в первых рядах — не из‑за особого рвения, а потому, что так было проще не думать о том, что творится позади. Катаяма, наш самопровозглашённый гид, шёл буквально впереди всех, почти по пятам у официального экскурсовода, готовый в любой момент вставить свои пять копеек.

Выпускной класс, как и ожидалось, плелся где‑то в хвосте. Большинство из них уже бывали в Киото, и теперь их интересовали не столько исторические справки, сколько предвкушение вечеров в гостинице, обильных ужинов и вольностей свободного дня. Мой взгляд, против воли, то и дело скользил назад, выискивая в толпе знакомые силуэты.

И вот они: высокая блондинка в розовом, толкающая локтем в плечо статного темноволосого парня, а рядом — улыбчивый мальчик в ярко‑салатовой ветровке. Эмма, Горо и Мако. Компания была почти полной.

Почти.

Сары с ними нет?

Я чуть приподнялась на цыпочках, всматриваясь. Нет, её красной головы среди них не было. Сердце ёкнуло — странной смесью облегчения и тревоги. Где она? Отстала? Ушла куда‑то одна?

В этот момент официальный гид завела свою размеренную, заученную речь о сёгунах Токугава, а Катаяма, пригнувшись, сделал нам знак рукой. Его собственная, «нелегальная» экскурсия началась.

— Подходите ближе, ближе, — прошептал он, и в его глазах горел азарт первооткрывателя. — Тут самое интересное только начинается.

Но я мысленно была не здесь. Уши ловили обрывки фраз Катаямы, а глаза продолжали метаться по толпе, по тенистым углам двора, по аркам ворот. Где же она?

И тут, словно отвечая на мой немой вопрос, из‑за поворота стены появилась Сара. Не с выпускниками. Она шла одна, руки в карманах джинсов, взгляд скользил по каменной кладке. Она направлялась прямо к нашей маленькой группе.

Катаяма, заметив её, оживился ещё больше.

— Сато! Ты вовремя! Я как раз хотел рассказать вам кое‑что, о чём гиды умалчивают… — произнёс он, понизив голос так, будто делился государственной тайной.

Сара подошла, встала чуть поодаль, словно не решаясь влиться в круг полностью. Наши взгляды встретились — всего на долю секунды, но этого хватило.

Я тут.

И я тут.

Молчаливый разговор закончился быстрее, чем начался. Она отвела глаза, уставившись на Катаяму, но уголок её рта дрогнул — почти незаметно. Мы стояли в двух шагах друг от друга, разделённые всего лишь воздухом.

— Вы знали, — Катаяма продолжал шептать, — что в конструкции этого дворца были предусмотрены потайные двери? Не просто тайники, а целые проходы, которые позволяли хозяевам и их гостям моментально исчезнуть в случае опасности. Когда подойдём ближе к жилым покоям, я покажу вам, где они могли быть. Хи‑хи!

С такой увлечённостью он это говорил, что даже Сара не удержалась от комментария. Повернула к нему голову, и в её голосе прозвучала знакомая, чуть хрипловатая нотка издёвки:

— И чё, попытаешься от нас сбежать, гид? — она буркнула это, но в её взгляде, скользнувшем по древним стенам, читался неподдельный интерес. И усталость. Глубокая, засевшая в уголках глаз усталость.

Катаяма только ухмыльнулся.

— Может, и попытаюсь. Но сначала — ещё кое что расскажу!

Мы двинулись за ним глубже во внутренний двор, под сень огромных вековых деревьев. Воздух здесь был ещё прохладнее, пахло мхом и сыростью.

— А ещё, — продолжал Катаяма, уже громче, но всё ещё таинственно, — во дворце Ниномару были устроены специальные комнаты для охраны — нуки‑дзукуси. Но самое интересное — они оставались невидимыми для посторонних. Вот типа, вы идёте по коридору, а за тонкой бумажной перегородкой сёдзи сидят несколько вооружённых самураев и следят за каждым вашим шагом. Прикиньте?

Он повёл пальцем вдоль линии длинной деревянной галереи. Сара, заинтересовавшись, неловко обошла его с другой стороны, чтобы лучше видеть, куда он указывает. Я, почти на автомате, сделала шаг в сторону, обходя Ахико, чтобы не потерять Сару из виду. Мы двигались, как две планеты на странной орбите — постоянно меняя траекторию, но неизменно сохраняя дистанцию. Виляли вокруг да около, словно боясь приблизиться, но и не в силах отдалиться.

Ахико, скромно семенящая между нами, время от времени бросала на нас короткие, понимающие взгляды, но ничего не говорила.

И стоит признать — Катаяма оказался отличным рассказчиком. Его истории были не сухими датами, а ожившими картинками: вот по этим самым «соловьиным полам» шёл сёгун, и доски пели под его ногами, предупреждая о любом шаге; вот в этом саду, спроектированном по всем законам дзен, проводились чайные церемонии, решавшие судьбы провинций.

Но даже сквозь этот исторический поток половина моего внимания оставалась прикована к той головёшке в бежевом свитере.

Мы подошли к знаменитым «соловьиным полам». Толпа гидов начала в один голос объяснять принцип их устройства. Катаяма же, пользуясь моментом, придвинулся к нам вплотную и прошептал:

— Легенда гласит, что однажды здесь попытался пробраться ниндзя‑убийца. Но полы запели, и охранники успели схватить его прямо в этой комнате. Говорят, его призрак до сих пор иногда слышно — скрип, будто кто‑то осторожно ступает по этим доскам.

Ахико испуганно ахнула, а Сара фыркнула:

— Призраков не бывает. Только плохо закреплённые половицы.

Но её взгляд на мгновение задержался на тёмном углу комнаты, и я поймала себя на мысли, что она, возможно, тоже немного верит.

Экскурсия подходила к концу. Учителя начали собирать нас, чтобы вести к автобусам, которые отвезут нас в гостиницу. Катаяма, довольный, будто только что провёл нас через секретный ход во времени, кивнул нам:

— На этом пока всё. Завтра, если будет свободное время, могу показать вам кое‑что ещё. Настоящие секреты Киото не лежат на туристических тропах.

Мы поблагодарили его, и наша маленькая группа начала распадаться. Ахико потянулась ко мне, что‑то спрашивая про расписание, а я, отвечая, краем глаза видела, как Сара медленно отворачивается и направляется назад, к хвосту колонны, где уже ждали её новые, временные спутники — Эмма, Горо, Мако.

Она уходила, не оглядываясь. Но за мгновение до того, как раствориться в толпе, она на секунду замерла, будто что‑то вспомнив, и обернулась. Не на меня. На Катаяму. И сказала, что‑то, от чего он рассмеялся.

А я просто стояла, чувствуя, как прохладный ветерок с садов Нидзё треплет концы моего шарфа и забирается под рукава кофты.

〰〰〰〰〰〰〰

После долгой дороги и насыщенной экскурсии нас наконец привели в наше временное пристанище — традиционную гостиницу, рёкан. Первый вздох в вестибюле был облегчённым: воздух пах старым деревом и цитрусовой цедрой. Но радоваться было рано. Прежде чем показать нам комнаты, всех «стадом», как метко заметила бы Сара, загнали в столовую.

Она оказалась просторной и уютной, с низкими столиками на татами и раздвижными перегородками, украшенными силуэтами журавлей. Время уже подбиралось к вечеру, и этот приём пищи был чем‑то средним между поздним обедом и ранним ужином — кайсеки‑рёри, воплощение философской и эстетической сути японской кухни.

Замерев на пороге, я разглядывала изысканные блюда, уже расставленные на подносах. Мисо‑суп в чёрных лакированных пиалах, испускающий нежный пар. Белоснежный гохан, идеально круглый, будто выточенный из мрамора. Небольшие порции маринованных овощей, похожих на драгоценные камни. И крошечный десерт — вагаси в форме кленового листа, тончайшей работы. Это была не просто еда, а целое послание. Но сегодня мои мысли были слишком тяжёлыми, чтобы расшифровывать символы.

Мы уселись группой за длинный стол. Состав получился показательным: я, Ахико справа от меня, слева — Горо, а рядом с ним, как тень к свету, устроилась Эмма. Напротив них, будто специально выбрав позицию напротив меня, села Сара, а рядом с ней — наш неутомимый гид Катаяма.

Я украдкой наблюдала за Сарой. Она выглядела опустошённой. Вся её утренняя бравада, дымчатый макияж и наглые шутки куда‑то испарились. Лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени. Силы, похоже, хватило только на один последний выстрел — она повернулась к Эмме, томно прищурилась и сексапильно подмигнула, словно пародируя саму себя. Эмма, не ожидавшая такого в столовой при всех, слегка поперхнулась чаем.

После этого Сара просто отключилась. Она не смотрела по сторонам, не вступала в общий разговор, который вёл Катаяма, рассказывая о тонкостях кайсеки. Она просто методично, почти машинально, принялась поглощать еду. Её движения были быстрыми, жадными. Она ела так, как будто это был её первый приём пищи за день. Возможно, так оно и было. Опять не позавтракала, дура.

Моё внимание переключил Горо. Он наклонился ко мне, его голос был тихим, но чётким.

— По возвращении из Киото у меня будет несколько свободных от репетиторства дней, — начал он осторожно. — Твоё предложение ещё в силе? Насчёт портрета.

Он говорил о конкурсе. Ну и о том мире, где всё было просто: я — талантливая ученица, он — вдохновляющий семпай.

— О, да, конечно, семпай! — мой голос прозвучал неестественно звонко, фальшиво, как колокольчик с трещиной. Я сама вздрогнула от этой ноты.

Он уловил фальшь. В его глазах мелькнуло лёгкое недоумение, но он кивнул, принимая правила игры.

— Уже есть какие‑то конкретные идеи? Композиция, свет, настроение? — он пытался говорить на языке, который, как ему казалось, был мне близок.

— Неа, — пробормотала я, ковыряя палочками рис. Он был идеальным, но на вкус — как вата.

— А. Ну. Вдохновение — дело такое... его ещё поймать надо, да? — он попытался шуткой сгладить неловкость.

— Угу. Надо, ещё как, — согласилась я, не поднимая глаз.

Диалог захлёбывался, и мы оба это чувствовали. Раньше я бы засыпала его вопросами, рассказами о красках, о свете из окна кабинета кружка рисования. Теперь же каждое слово давалось с трудом.

И тут краем глаза я заметила движение. Эмма. Она отложила палочки, её идеально подведённые глаза сузились. Она смотрела не на меня, а на Горо — на его профиль, склонённый в мою сторону. На его губы, растянутые в попытке улыбнуться. Её собственные губы сжались в тонкую, недовольную линию.

Она резко повернулась к Саре, которая, казалось, уже наполовину уплыла в своё голодное забытье.

— Сато, — голос Эммы прозвучал резко, как щелчок. — Ты так молчишь. Утомилась от дороги или от необходимости изображать интерес к нашим скромным беседам?

Сара медленно подняла взгляд, словно вынырнув из глубины. В её зелёных глазах не было ни злости, ни игры — только усталая пустота. Она посмотрела на Эмму, потом перевела взгляд на меня и Горо. Что‑то в её лице дрогнуло.

— От всего понемногу, Акинава, — тихо, без привычной издёвки, ответила она. Затем сделала движение, которое я знала, как свои пять пальцев: провела указательным пальцем по внутренней стороне воротника своей кофты, будто ей вдруг стало душно и жарко. Это был её жест-паразит, признак крайнего напряжения, когда не хватало слов.

«Уфф», — пронеслось у меня в голове.

Эмма, получив такой скупой и неигровой ответ, на мгновение опешила. Её план — спровоцировать Сару, втянуть её в свой флирт‑флирт на глазах у Горо — провалился. Сара была вне игры. Она была где‑то далеко, в своём собственном аду усталости и голода.

Внезапная тишина на нашем конце стола стала громкой. Даже Катаяма, увлечённо рассказывавший о ферментации овощей для цукэмоно, замолчал, почувствовав смену атмосферы.

Ахико, сидевшая рядом со мной, незаметно пододвинула ко мне свою чашку с зелёным чаем. Её тонкие пальцы едва коснулись моей руки на татами — лёгкое, почти невесомое прикосновение, полное молчаливого понимания.

Я взяла чашку, почувствовав, как гладкая керамика согревает ладони. Пар от чая смешался с паром от супа, создавая над столом лёгкую, зыбкую дымку. В этой дымке лица теряли чёткость, становясь силуэтами, тенями. Горо с его заботой, Эмма с её ревностью, Сара с её пустотой.

Мы сидели в сердце Киото, в окружении многовековой красоты и утончённой кухни, а наши души были скованы льдом, который не мог растопить даже самый горячий мисо‑суп.

〰〰〰〰〰〰〰

Наконец-то, измученных дорогой, но пресыщенных новыми впечатлениями школьников впустили в их номера. Коллективный вздох облегчения прокатился по коридору рёкана. Кайф! Как же тут атмосферно!

Пахло старым деревом и едва уловимым ароматом благовоний — сандалом, что ли? Воздух был прохладнее, чем на улице, но не холодный, а именно что свежий, как в старом добром деревянном доме.

Мы оставили нашу уличную обувь в крошечной прихожей на специальной полочке и вступили на татами босиком. Пол под ногами оказался неожиданно упругим и живым. В руках мы сжимали свёртки с выданной одеждой для отдыха: мягкие хлопковые юкаты, лёгкие хаори и пару таби — тех белых носков с отдельным большим пальцем, хик. Всё было безупречно чистым и пахло свежим крахмалом.

Сам номер дышал японской эстетикой до мозга костей. Пол был покрыт соломенными татами, чьи ровные стыки образовывали идеальную решётку. Мебель — минималистична: низкий столик из тёмного дерева, окружённый плоскими подушками-дзабутон, крошечный чайный уголок с электрическим чайником и железными чашками, да компактный шкафчик-тэнсу. Дверь-сёдзи вела на крошечный балкончик, за которым уже сгущались вечерние тени садика. И, конечно же, сокровище любого рёкана — три аккуратно сложенных стопочкой футона, уже ждавших нас у дальней стены. Хлопчатобумажные матрасы, тонкие одеяла и прямоугольные подушки, набитые, кажется, гречневой шелухой. Рядом с ними притаилась ещё одна дверь — в совмещённый санузел с матовой дверцей душевой кабины. Ммм, романтика.

Позади нас за спиной наша воспитательница, Кагава-сенсей — женщина с неопределённым, но весьма привлекательным возрастом и взглядом, способным остановить тайфун, — бросила последний инструктаж:

— Девочки, вот ваш номер. Вода горячая. Завтрак в семь в главном зале. Не шумите, не бегайте по коридорам и помните, вы представляете школу. Спокойной ночи.

Дверь с лёгким стуком закрылась. Остались мы втроём.

Тишина. Ахико робко закружила в центре комнаты, как бабочка в банке, озирая пространство широко раскрытыми серо-голубыми глазами. Она, кажется, свыкалась с новой реальностью. Её восторг был настолько чистым и наивным, что у меня впервые за день кольнуло где-то под рёбрами — неловкое, но тёплое чувство. Как же мне не хотелось портить ей впечатление от первой серьёзной поездки нашим с Сарой ледяным напряжением.

Кстати, о Саре.

Она вошла последней, без лишних эмоций. Бросила свою походную сумку в угол с таким звуком, будто сбросила с плеч гирю. Облокотилась на косяк балконной двери, поджав одну ногу и скрестив руки на груди. Её поза кричала об усталости и отстранённости. Глаза были полуприкрыты, губы плотно сжаты. Она не смотрела ни на Ахико, ни на меня, ни на красоту интерьера. Казалось, она медитировала, пытаясь перестать существовать на пару минут. Усталость давала о себе знать не только тёмными кругами под глазами, но и этой животной, глубокой потребностью в покое.

А я... я не могла ничего с собой поделать. В пальцах зачесалось, в голове застучал навязчивый ритм. Я достала из рюкзака небольшой блокнот — подарок Такуми-сенсея перед отъездом. Сейчас мне отчаянно захотелось зацепить что-то, удержать этот мимолётный момент: нашу комнату, гипертрофированно тесную и уютную, с минимумом свободного пространства, и Ахико в её центре — маленькую, изумлённую. Я присела на один из дзабутонов, рядом с футоном, который был правее центрального, и запустила карандаш по бумаге.

Время текло медленно. Никто не произносил ни слова. Пора было переодеваться, готовиться ко сну. Завтра — ранний подъём.

— Я... пожалуй, лягу посерединке, между вами, да? — тихий, но твёрдый голос Ахико разрезал тишину.

Это был даже не вопрос, а тактичное, дипломатичное утверждение. Констатация факта от начинающего психолога, решившего стать живым буфером между двумя магнитными полюсами.

— Агась! — выдавила я, не отрываясь от наброска, делая ещё пару решительных штрихов.

— Как хочешь, — голос Сары прозвучал хрипло.

— И ещё... я пока стесняюсь, так что... я, пожалуй, первая... — добавила Ахико, уже беря в руки свой свёрток с пижамой и туалетные принадлежности. — Сегодня в общий онсэн не пойду.

Я тоже не планировала. Мысль раздеваться при всех в этот вечер казалась пыткой. Ахико исчезла за матовой дверью ванной. Послышался тихий, ненадёжный щелчок старого замка. И затем — шёпот льющейся воды. Этот звук стал белым шумом.

Сара неподвижно сидела на своём футоне, левом, том, что был ближе к балкону. Но её тишина была не спокойной — она была заряженной, как воздух перед грозой. И вот эта гроза грянула.

Сара, с едва заметным, но яростным раздражением — то ли от тишины, то ли от скрипа моего карандаша, то ли от громости собственных мыслей, — резко встала.

— Надо зубы почистить, а то эта тихоня на полчаса... — пробормотала она себе под нос.

Она подошла к двери ванной, негромко постучала костяшками пальцев. Ответа не последовало — только шум воды. Сара дёрнула ручку.

Дверь, к её полному изумлению, поддалась. Замок не защёлкнулся.

Мой взгляд сам собой метнулся к ней, карандаш замер в воздухе.

Что произошло дальше, я увидела, как в замедленной съёмке, через узкую щель приоткрытой двери. Клубы пара. И… прямо перед раковиной, спиной к двери, стояла полностью обнажённая Ахико. Она вытирала лицо маленьким полотенцем. Стройная спина, тонкая, почти детская талия, мягкий, нежный изгиб ягодиц. Мокрые тёмные волосы распустились на плечах. Она была так поглощена своим делом, так уверена в уединении, что даже не услышала, как дверь открылась.

Сара застыла на пороге, широко раскрыв глаза. Её лицо, секунду назад выражавшее лишь раздражение, исказилось шоком. Это было чистое вторжение в чужую интимность, осознание которого ударило её, как током. Щёки Сары залились густым румянцем. И вместо того чтобы извиниться и тут же закрыться, её смущение, как это часто бывает с ней, вырвалось наружу в виде грубой, оборонительной агрессии.

— Чёрт! — вырвалось у неё громко, почти визгливо, и она резко, с силой захлопнула дверь, будто отшвыривая что-то обжигающее.

Из-за двери тут же донёсся испуганный, тонкий писк Ахико и лёгкий звон уроненного флакончика.

Я вскочила, сердце колотясь где-то в горле.

— Сара, что случилось?!

Сара стояла, прислонившись лбом к деревянному косяку, её уши и шея горели алым. Она пыталась выдать это за вспышку гнева, но её голос предательски срывался, выдавая не злость, а паническое смущение.

— Да ничего! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Дверь не заперта была, дура!

Но это было «ничего», из-за которого она никогда — никогда — так не смущалась. Я читала по её спине, по дрожи в её сжатых кулаках: она увидела что-то, что её потрясло до глубины души.

И тут меня пронзила странная мысль: а что, если бы это была я? Она бы тоже так среагировала? С таким же шоком, таким же грубым отторжением?

Минуту спустя дверь тихо приоткрылась, и появилась Ахико, закутанная в огромный банный халат рёкана до самого подбородка. Лицо её было малиновым от жгучего стыда, глаза упёрлись в татами.

— П-простите... — прошептала она, голос дрожал. — Я думала, щёлкнуло...

— Да ладно, фигня, — отмахнулась Сара, её тон был нарочито брутальным, но она всё ещё не могла заставить себя посмотреть на Ахико.

И с этими словами она буквально ворвалась в ванную, на этот раз громко хлопнув дверью и щёлкнув замком изнутри.

Ахико и я остались наедине в тягостном, неловком молчании. Ахико не могла поднять глаз, будто пытаясь снова стать невидимой. Во мне клокотала странная смесь — острая жалость к её смущению, дикое, нездоровое любопытство («что же именно там Сара УВИДЕЛА такого?»), и какое-то глупое, нервное веселье от абсурдности всей ситуации. Это было забавно. Только, конечно, не для них.

Глубоко вздохнув, я поймала взгляд Ахико и попыталась улыбнуться — слабо, но ободряюще.

— Ничего страшного, — сказала я тихо. — Сара просто... Сара. Бывает. Забудь.

Ахико кивнула, но её плечи всё ещё были напряжены. Она молча подошла к своему, центральному футону и начала его расстилать, делая вид, что полностью поглощена этим делом. Затем она проверила свой смартфон.

— О, Исуми написал, что сегодня они тоже пораньше спать, а завтра... — она чуть запнулась. — А завтра они проберутся ночью к нам в номер, чтобы... п-потусить!

Вот так. Одно просто сообщение и Ахико снова витает в облаках. Мако, ты герой. Я вернулась к своему наброску и дорисовала последние штрихи, но уже без прежнего энтузиазма.

〰〰〰〰〰〰〰

Первая ночь. Бессонница.

Казалось, неважно где — дома в своей кровати или здесь, на традиционном японском матрасе на полу. Стоило голове коснуться прохладной наволочки, как мысли начинали метаться. Ахико, утомлённая впечатлениями, заснула почти мгновенно, её дыхание стало ровным и тихим. Она лежала между нами, как живой, дышащий барьер.

А мы с Сарой, хоть и разделённые этим барьером, лежали, отвернувшись друг от друга. Я чувствовала её присутствие.

Вдруг я услышала лёгкое шуршание. Сара осторожно, медленно порылась в своей сумке в углу. Послышался тихий звон зажигалки. Через несколько секунд я, не в силах побороть любопытство, тихо перевернулась на другой бок, лицом в её сторону.

В слабом свете, пробивавшемся с улицы через сёдзи, я увидела её силуэт. Она осторожно, бесшумно приоткрыла дверь на балкон и выскользнула наружу. Через секунду в темноте вспыхнула крошечная оранжевая точка, осветив на мгновение её профиль — сжатые губы, полуприкрытые глаза.

Сигареты. Где она их только взяла? Осуждающая мысль пролетела автоматически. Общение со старшеклассниками, с Эммой… До добра не доведёт.

Но в этот момент осуждение куда-то испарилось. Осталось лишь странное, щемящее наблюдение. Я лежала в темноте и безмолвно следила за её силуэтом в рамке балконной двери. За тем, как она, ссутулившись, опиралась на перила, затягивалась, и дым, смешиваясь с ночным паром от горячих источников, медленно растворялся в холодном воздухе. Она стояла там одна, в чужом городе, отгороженная от нас не только балконной дверью, но и целой вселенной невысказанного. И я, затаив дыхание, смотрела на неё — не как на подругу, с которой в ссоре, а как на загадку, на одинокую фигуру в ночи, на ту Сайку, которую я когда-то «нашла в песочнице» и которую теперь, кажется, совсем не знала.

Безмолвное наблюдение. Это всё, что нам пока оставалось?

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 14: Второй день поездки.

Второй день нашей ошеломительной школьной поездки начинался с грандиозных планов. Ну, как «наших» — планов Катаямы. Он, заряженный до предела энергией гида-первооткрывателя, умыкнул нас троих сразу после завтрака. Я, Сара, Ахико — как стадо послушных, если не считать натянутой тишины между нами, — потянулись за ним по улочкам Киото.

— Разведал один малоизвестный храм в получасе ходьбы, — Катаяма шёл впереди, размахивая распечатанной картой, как знаменем. — Никаких толп туристов, чистая атмосфера! Составил маршрут специально для вас.

Атмосфера в нашей троице и правда была особенной. После вчерашней ночи с её немыми взглядами и незаконченными фразами, воздух между нами с Сарой стал наэлектризованным. Она шагала чуть сбоку, уткнувшись в асфальт, в своём неизменном бежевом свитере и рваных джинсах. Ахико, наша тихая принцесса, оделась в практичный спортивный костюм нежно-сиреневого цвета, но не предала себя — две аккуратные косички с крошечными бантиками украшали её голову. Милота, пытающаяся сгладить острые углы.

Я тоже выбрала практичность: свободные штаны и лёгкую кофту. Утренний ветерок, пахнущий влажной землёй и далёкими холмами, пробирал до костей. И конечно, в моих руках — верный блокнот для эскизов и карандаш. Я ловила моменты: причудливо изогнутую ветку старой сосны, узорчатую решётку на окне домика, лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву клёна. Всё — в копилочку. Всё — чтобы не думать о том, как близко она идёт, и как далеко.

— Ай!

Боль резко вонзилась в колено. Я споткнулась о выступающий из тропинки камень, слишком увлекшись наброском силуэта дальнего храма. Мир накренился, но падение оборвала крепкая хватка на моём локте.

— Пф. Смотри под ноги, — прорычала Сара, отпуская руку так быстро, будто обожглась. Её голос был хриплым, лишённым привычной издевки.

— Агась, — коротко выдохнула я.

Её прикосновение длилось долю секунды, но я успела уловить шлейф запахов: сладковатые остатки персикового шампуня, той, старой Сары, и едкий, чужой шлейф табачного дыма — печать новой, незнакомой и пугающей.

— Ого, вон, кажется, вижу! Виднеется крыша храма! — воскликнула Ахико, указывая вперёд. Её голосок прозвучал как спасительный колокольчик.

— Блин! — вдруг хлопнул себя по лбу Катаяма, замирая на месте. — Забыл свой фотоаппарат! Проклятая память! Вы потихоньку идите, я вернусь в рёкан, схвачу его и догоню! Я — мигом!

И он, не дожидаясь ответа, развернулся и пустился бегом назад, оставив нас трёх в звенящей тишине японского утра.

Ну что ж. Втроём так втроём. Мы молча продолжили спуск по узкой, выложенной камнями тропинке, ведущей с холма.

Именно в этот момент он и появился.

Парень, поднимающийся нам навстречу. Не местный, судя по одежде. Шатающаяся походка, взгляд, блуждающий где-то в пространстве. Он прошёл так близко, что грубо задел моё плечо, будто я была всего лишь неудобно стоящим столбом. От него пахло перегаром и потом.

— Эй! — вскрикнула я инстинктивно, пошатнувшись. Мой драгоценный блокнот выскользнул из ослабевших пальцев и шлёпнулся в пыль. — Смотри куда идёшь!

Я тут же присела, сердце колотясь от досады и испуга, протягивая руку к разлетевшимся листам.

Тень накрыла меня. Я подняла голову. Он стоял надомной, перекрывая солнце. Его глаза, мутные и не фокусирующиеся, с расширенными зрачками, были полны немотивированной злобы.

— Чё уставилась, стерва? — его слова сползали с языка, густые и невнятные. — Это ты должна извиниться! Ты мне дорогу перешла!

— Чаво?! — возмущение пересилило страх, и я вскочила, прижимая смятые листы к груди. — Это ты меня толкнул!

Видела, как его кулак сжимается. Видела, как мутный взгляд находит цель — моё лицо. Мир замедлился. Я зажмурилась, вжимаясь в плечи, готовясь принять удар, слыша только бешеный стук собственного сердца.

Удар прозвучал глухо, отдался в воздухе болезненным хлопком. Но боли не последовало.

Вместо этого я услышала её голос. Короткий, обрывающийся вскрик. Крик боли — сдавленный и яростный.

Медленно я открыла глаза.

Передо мной была её спина. Знакомый свитер, знакомые растрёпанные волосы. Сара стояла, слегка наклонившись, заслонив меня собой целиком. Её рука была поднята, пытаясь смягчить удар, но он всё равно пришёлся — скользящий, жёсткий — прямо по дуге её брови.

Всё произошло дальше как в немом кино.

На лице Ахико, всегда робком и застенчивом, не осталось ни тени прежней нерешительности. Оно стало каменным, сосредоточенным, глаза сузились до щелочек. Она сделала шаг вперёд — не суетливый, а точный, выверенный. Её рука легла на рукав парня, тело развернулось с грацией, которой я никогда у неё не подозревала. Бросок через бедро. Тонкая техника. Использование его же инерции и веса против него самого.

Он грохнулся на землю с глухим стоном, и алкогольный туман в его голове, кажется, на миг прояснился от шока. Он даже не попытался встать — просто, бормоча что-то невнятное, поднялся на дрожащие ноги и пустился наутек, пошатываясь и спотыкаясь.

А я всё это время стояла. Как вкопанная. Как истукан. Мой мир сузился до двух точек: до звука того удара, который приняло её тело, и до её лица, которое она медленно повернула ко мне.

Из рассечённой брови тонкой линией сочилась алая, слишком яркая на фоне её бледной кожи, кровь.

— Ай... Мразь... — прошипела она сквозь стиснутые зубы, касаясь пальцами раны и тут же отдергивая руку. — Бровь мне... Ааа, чёрт...

Оцепенение, сковывавшее меня, лопнуло как мыльный пузырь. Что-то рванулось внутри, горячее и слепое.

— ДУРА! — мой крик разорвал тишину, эхом отозвавшись между деревьями. Я бросилась к ней, не думая ни о чём. — ДУРА! ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?!

Слёзы хлынули из меня потоком. Я вцепилась в неё, обвивая руками, прижимая к себе так сильно, как только могла, не обращая внимания на кровь, пачкающую мою кофту, на её попытки отстраниться.

— Отпусти, Юдзу, всё норм... — бормотала она, но её руки, сначала повисшие вдоль тела, медленно, неуверенно поднялись и легли мне на спину. Не обнимая, просто легли. Её дыхание было частым и горячим у моего уха.

Ахико опустилась на колени рядом, её собственные руки тряслись от адреналинового отката. Она смотрела на свои ладони с немым изумлением.

— Мой... мой старший брат учил дзюдо... — прошептала она, поднимая на нас огромные, полные ужаса глаза. — Я не хотела... я просто...

— Ты... — Сара оторвалась от моего плеча, глядя на Ахико сквозь пелену боли и слёз. Её губы дрогнули в подобии улыбки. — Крутая... ай, чёрт...

— Тебе нужен медпункт! — Ахико тут же вскочила, и в её голосе зазвучала несвойственная ей командная твердость. Она снова стала той, что только что бросила взрослого парня. — Сейчас же вернёмся в рёкан! Быстро!

Нехотя я разжала объятия. Мои руки искали, что делать. Они нашли её лоб, около раны. Я прижала ладонь к клейкой, тёплой влаге, пытаясь остановить кровь.

— Держи так, — прошептала я, и мои пальцы дрожали от нежности и ужаса.

Она не отстранилась. Только кивнула, прикрыв на мгновение здоровый глаз.

Мы двинулись назад, к гостинице, вышли на более людную улицу и я позволила себе убрать руку. Она была вся в алых разводах. Я порылась в сумке дрожащими пальцами, нашла пачку бумажных салфеток, вытащила целую горсть. Хотела приложить к её лбу, но...

— Дай... — коротко сказала Сара.

Она взяла, прижала комок к брови, закинув голову назад. Её профиль на фоне неба Киото был резким, осунувшимся. На её шее билась жилка.

В моих глазах снова застыли слёзы.

Как же я испугалась. Не за себя. В тот миг, когда кулак встретил её лицо, во мне что-то сломалось и пересобралось заново.

Сара...

Навстречу нам примчался запыхавшийся Катаяма. Увидев Сару с кровавым комком у лица, а Ахико — бледную, но собранную, он остолбенел. Сказать, что он был в шоке — ничего не сказать.

— Я… что… — он бессвязно забормотал, не в силах подобрать слов.

Потом, будто на автомате, взял Сару под руку, пытаясь поддержать.

— Я сама, — буркнула она, но позволила.

В медпункте гостиницы пахло лекарствами. Медсестра, женщина с усталыми, но добрыми глазами, без лишних слов усадила Сару на кушетку. Я сидела рядом, не в силах оторвать взгляд от её профиля под яркой лампой. Ахико стояла у двери, обняв себя за плечи, всё ещё не веря в то, что сделала.

Медсестра ловко обработала рану. Сара даже не дрогнула, лишь сильнее вцепилась пальцами в край кушетки, когда жгучий антисептик касался рассечённой кожи. Пластырь, белый и чужеродный, лег на её бровь, как печать. Как штрих замазки-корректора.

— Возможно, останется шрам… — констатировала медсестра, снимая перчатки. Её голос был мягким, но безжалостно честным.

Сара повернула голову, её взгляд, слегка затуманенный, встретился сначала с моим, а потом с взглядом только что вошедшего в кабинет Такуми-сенсея. Его позвала Ахико.

— Шрамы украшают, — тихо, но чётко произнесла Сара, не отводя глаз от учителя. — Они же самые крепкие участки кожи… Да, сенсей?

В её голосе не было вызова. Была усталая, горькая ирония, обращённая к человеку, который однажды сказал ей эти слова.

Такуми-сенсей молча смотрел на неё. На пластырь, на запёкшуюся у виска кровь, которую не успели смыть. В его обычно спокойных глазах бушевала тревога и что-то очень похожее на отцовскую боль.

— Вы не можете без приключений, да? — его голос прозвучал ровно.

Он подошёл ближе, и я увидела, как его пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Он пытался сохранить маску учителя.

Медсестра протянула Саре несколько чистых пластырей и маленький тюбик мази.

— Возьми. Меняй утром и вечером. И если станет плохо — температура, головокружение — сразу сюда.

— Спасибо, — монотонно ответила Сара, принимая пакетик. Она встала, немного пошатнувшись. Я инстинктивно протянула руку, но она уже выпрямилась. — Ну… мы пойдём.

Выйдя из кабинета, мы медленно поплелись обратно в номер. Такуми-сенсей шёл рядом, его молчание меня пугало. Лишь когда мы остановились у нашей двери, он заговорил, обращаясь к спине Сары:

— Сато. По протоколу, я обязан сообщить твоим родителям о произошедшем. О травме.

Сара замерла. Её спина, обычно сутулая или развязная, вдруг выпрямилась в тугую, хрупкую струну. Она медленно обернулась. Её глаза... В них не было страха, только ледяная, бездонная пустота.

— Не обязаны, учитель, — её голос прозвучал тихо, ровно и холодно. — Не обязаны.

Она держала его взгляд, и в этой тишине повисло что-то невысказанное.

Такуми-сенсей смотрел на неё. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дёрнулась мелкая судорога. Он видел не строптивую ученицу. Он видел девочку, стоящую на краю обрыва и умоляющую его не делать лишнего шага, который её столкнёт.

— Ладно, — наконец выдохнул он, и в этом слове была целая пропасть усталости, ответственности и нарушенных правил. — Обсудим это… позже. А пока — отдыхайте. Все. Успокойтесь. Я в учительском номере, если что.

Он ещё раз, оценивающе, посмотрел на Сару, на меня, на Ахико, и развернулся, уходя по коридору.

Ну а мы вошли в номер. Дверь закрылась с тихим щелчком. Мы сняли обувь, носки, оставаясь босиком.

Номер встретил нас знакомым запахом татами и привычной тишиной.

Отдраивая руки под ледяной водой, я смывала с кожи её кровь.

Ахико первая нарушила молчание.

— Я в душ. Дверь не... — начала она, голос всё ещё дрожал.

— Иди. И... Спасибо, малышка, — перебила её Сара, не глядя. Её «спасибо» прозвучало хрипло, но абсолютно искренне.

Ахико кивнула, бросив на нас быстрый, оценивающий взгляд — можно ли оставлять вас вдвоём? — и скрылась за дверью ванной. Через мгновение послышался шум воды.

Сара, наконец, выдохнула — долгий, сдавленный звук, полный усталости всей вселенной. Она посмотрела на меня. Не долго. Секунду. Дёрнула оставшейся в целости бровью. Потом её взгляд упал на бежевый свитер, в бурых, запёкшихся пятнах.

— Бл... Обидно... — простонала она, больше для себя, и, чуть наклонившись, стала стягивать его через голову.

Движение было резким, неловким. Свитер задрался, потянув за собой тонкую чёрную майку. Оголилась полоска кожи живота — бледная, с выступающими рёбрами, втянутая от холода или напряжения. Проступающие тонкие мышцы пресса. И на ней, чуть ниже изгиба груди, мое внимание, заострённое до предела, поймало пятно. Не синяк в привычном смысле — гематома уже отцвела до грязно-фиолетового, почти жёлтого по краям. Старый синяк.

Я застыла. Осознание, как свинец, наполнило грудь.

— Это... — мой голос сорвался. Я подняла руку, указав дрожащим пальцем на свои собственные рёбра. — Он?

Сара не подняла на меня взгляд. Она лишь поправила сползшую майку, будто этот жест мог что-то скрыть. Но её веки дёрнулись, как нервный тик. Пауза растянулась, наполняясь гулом водопроводных труб из ванной. Она просто кивнула. Почти невидимо. Подтверждение, вырванное без слов, страшнее любого крика.

Ком подступил к горлу, перекрывая воздух.

Она отвернулась, полезла в свою сумку. Знакомое шуршание целлофана. Оттуда она достала пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Молча, не глядя на меня, развернулась и вышла на крошечный балкон — клетку из перил размером метр на метр.

Я последовала за ней. Не раздумывая и не спрашивая. Места хватило, только чтобы сесть друг напротив друга, поджав ноги, коленями почти касаясь её коленей.

Щелчок. Она закурила, запрокинув голову к бледному небу. Дым, едкий и серый. Она смотрела вверх, упрямо не опуская взгляд ко мне. А я не отрывала его от неё. От этого белого пластыря, от синяка под майкой, от тени, лёгшей под её скулами.

Машинально я вытянула одну ногу, голая ступня уперлась в её голую лодыжку. Наверное, не для утешения. Это был якорь. Жест слепого, на ощупь: Я здесь.

Сара не вздрогнула. Не отдернула ногу. Даже не посмотрела вниз. Только её босая стопа, слегка, почти невесомо прижалась в ответ.

Она выпустила дым долгой, дрожащей струёй. Она даже не всхлипнула. Просто сидела, курила, пока шум воды из ванной наполнял собой мир, оставшийся за дверью балкона.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер второго дня в Киото.

День был насыщенным до головокружения. Правда свободный день у всех прошёл в храмах, ступенях, смехе и фотках, а у нас... Хотя можно сказать, что у нас тоже был свободный день. Просто не такой как у всех.

Напряжение затаилось, став фоновым гулом в висках.

После ужина мы вернулись в свой номер, поочереди приняли душ, разложили футоны. Переоделись в пижамы. Ахико лежала на животе на своём одеяле, болтая ногами в воздухе и что-то быстро печатая в телефоне.

— Они скоро к нам, — внезапно проговорила она, не отрываясь от экрана.

— Старшие? — Сара, сидевшая за низким чайным столиком с чашкой остывающего чая, подняла взгляд.

— Угу. Исуми написал, что они с Акинавой и Миурой придут нас проведать.

— Проведать? Рассказала об утреннем инциденте? — Сара строго повела раненой бровью.

— Да. Только ему, а он...

— Ладно, не парься, — Сара махнула рукой, откинулась на локти.

Сидя в позе лотоса на своём одеяле, я пыталась заставить карандаш скользить по скетчбуку. Линии выходили кривыми, бессмысленными. Я рисовала всё и ничего — просто для того, чтобы руки были заняты, а взгляд имел законную точку для фиксации, кроме спины Сары или пустоты за окном.

Именно в эту зыбкую тишину они и ворвались. Не постучав. Трое выпускников материализовались в дверном проёме как призраки из более простого и весёлого мира.

Горо, Мако и Эмма, улучив момент между обходами дежурных учителей, проскользнули внутрь с видом заговорщиков, несущих драгоценную контрабанду — пакетики с печеньем, разноцветные банки газировки и приглушённые, виноватые улыбки.

— Привет, девчонки! Тс-с-с! — прошептал Горо, но его глаза, васильковые даже в полумраке комнаты, смеялись. — Мы пришли с вами потусить!

И вот мы, шестеро, оказались заперты в тесном кругу на разложенных футонах. Левое крыло: Эмма, затем Сара, пристроившаяся к ней почти вплотную. Центр: Мако и Ахико, между которыми оставалась почтительная дистанция. Правое крыло: я и Горо, замыкающий круг.

В центре, вместо костра, горел экран чьего-то телефона, брошенного на татами. Его холодный свет выхватывал из темноты носы, подбородки, блеск глаз. Запах пудры от Эммы, лёгкий аромат табака, тонкий запах моющего средства от татами, а ещё и запахи вкусняшек — всё смешалось.

— Знаете, в первом классе старшей школы, во время нашей первой поездки в Киото, — начал свой рассказ Мако, разламывая печенье с тихим хрустом, — мы тоже провели второй, свободный день… не совсем так, как планировали.

— Нужны подробности! — выпалила я, слишком громко и слишком радостно.

— Это было эпично! — прокомментировал Горо, и в его голосе прозвучала ностальгическая нота.

Эмма еле заметно хихикнула, прикрыв рот изящно изогнутой ладонью.

Они тоже были в пижамах. Горо и Мако выглядели как обычные, слегка выросшие школьники, сбежавшие с ночной переклички. Но Эмма… В её ярко-сливочном, шёлковом комплекте с золотыми иероглифами, с безупречно уложенными волосами и лёгким, но безукоризненным макияжем, она казалась беглянкой из дорогой рекламы, случайно забредшей в наш скромный быт.

— Мы в тот день благополучно заблудились, — продолжал Мако, понизив голос до шпионского шёпота. — Не так прочитали карту, в итоге накрутили кругов по окрестным холмам, выдохлись и половину дня просто околачивались у этой же самой гостиницы. А за ней, к слову, есть старый, недостроенный до сих пор корпус. Там хотели сделать двухэтажный спортзал, кажется. Вот туда-то мы и забрели от безысходности…

— И что было потом? — поинтересовалась Ахико, поправляя чёлку и украдкой бросая взгляд на Мако.

— Мы, со всеми своими стратегическими запасами чипсов и газировки, просидели там до самого отбоя! — весело констатировала Эмма, бросая на Горо игривый взгляд.

— Завтра сводим вас туда, если еще чего не приключится. — заявил Горо.

Ахико сидела, поджав ноги, и робко улыбалась, каждый раз заливаясь румянцем до самых мочек ушей, когда Мако поглядывал на неё. А я… Я украдкой, краем глаза, изучала профиль Горо, освещённый голубоватым светом экрана. Чёткая линия скулы, тёмные ресницы, спокойный изгиб губ. Он пах не как обычные ребята — потом, спортом, дешёвым гелем. От него веяло чем-то древесным, чистым, дорогим. Влияние Эммы, наверное. Рядом с ним что-то внутри сжималось и таяло одновременно. Но…

Почему же тогда глоток воздуха давался с трудом?

Сара откинулась на локте, её красные пряди падали на лицо, обычно они скрывали пирсинг в ухе, но сейчас — скрывали пластырь на брови. И она… она отчаянно флиртовала с Эммой. Её голос, обычно дерзкий и резкий, стал низким, бархатисто-насмешливым. Она ловила каждое слово платиновой блондинки, поддакивала, касалась её запястья, чтобы подчеркнуть шутку. Почти зеркально парадируя те жесты, что Эмма обычно адресовала Горо.

Эмма расцветала под этим вниманием, хихикала, запрокидывая голову, и её скользящие, оценивающие взгляды то и дело находили меня. «Смотри, — будто говорили они. — Смотри, как легко я могу отвлечь твою наглую подружку. Может, и тебе стоит отвлечься от моего Горо?»

А Сара, думаю, хотела спрятаться. Всегда пряталась за маской «наглой Сары», за этой бронёй из насмешек и лёгкости. Возможно ей сейчас нужно было это легкое ответное внимание от Эммы, я уже ничему не удивляюсь.

«Перестань, — молила я про себя. — Просто посмотри на меня, хоть раз, дай знать, что ты в порядке... »

Мы играли в «Я никогда не…». Упрощённую, детсадовскую версию — просто поднимали руку. Хихикали над невинными признаниями.

Когда была очередь Ахико она сказала, что никогда не опаздывала на первый урок. Среди нас пробежал легкий смешок. Все остальные хоть раз да опаздывали. Подняли руки.

— А я никогда не… не видел Горо голым! — выпалил Мако с клоунской серьёзностью.

Общий сдавленный хохот. Ну мы тоже не видели. Хихик.

— А я видела! — звонко вбросила Эмма, поднимая руку.

— Эй! В смысле? — Горо изобразил шок.

— А как же тот раз в ванной, когда нам было по четыре годика, а? Мистер «я буду купаться только со своим жёлтым утёнком!» — она залилась серебристым смехом, чуть не падая на спину.

Вот оно что. Даже Сара захихикала.

Хотя если бы кто-то сказал, что не видел голой меня — Саре пришлось бы поднимать руку и объясняться. Хорошо, что никто не додумался до такого.

И в этот самый момент, когда смех ещё висел в воздухе, шаги в коридоре врезались в нашу идиллию, как нож в мягкое масло.

Тяжёлые. Неспешные. И голос без единой живой нотки. Учительница Кагава, «Железная леди» этой поездки, наш ночной кошмар в строгом костюме.

— Кажется, здесь шумно после отбоя. Всё в порядке, девочки?

Тишина упала тотальная. Словно кто-то выключил звук у мира. Потом — шёпот, полный ужаса:

— Нас сдадут! Поездка под угрозой!

Только этого не хватало. Свет от телефонов погас. Комната погрузилась во мрак, разбавленный лишь узкой полоской света из-под двери. Паника была заразительной. Тела зашевелились в темноте, как стая испуганных рыб.

Горо сработал первым. Быстро, как вспышка. Он просто исчез, нырнув под моё одеяло, прижавшись к стене за моей спиной. Я почувствовала толчок, тепло, непривычную тяжесть тела, припавшего к моей спине. Его дыхание — горячее, учащённое — ударило в затылок, в волосы. Я застыла.

Сара одним плавным, змеиным движением скользнула под своё одеяло к Эмме. В темноте донёсся едва слышный вздох — то ли удивления, то ли чего-то другого, более сложного. От блондинки.

Мако, сидевший посередине и увидев, что «его» футон с Ахико внезапно опустел, не раздумывая нырнул туда сам, натянув одеяло с головой, как капюшон.

А Ахико… Ахико просто испарилась.

Дверь скрипнула, приоткрылась. В проёме, чётко вырисовываясь на светлом фоне коридора, стоял стройный, но неумолимый силуэт потрясающей учительницы. Фонарик в её руке вырезал из темноты пылящиеся лучи.

Свет скользнул по комнате. Луч задержался на трёх неподвижных, укрытых с головой буграх на футонах. Послышался тяжёлый, разочарованный вздох.

— Спокойной ночи, девочки. И чтобы я больше не слышала ни звука.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул с финальным, судебным звуком. Тишина.

Она была наполнена биением шести сердец и шуршанием ткани. И посреди этой тишины я ощущала его. Тепло мужского тела за моей спиной. Его руку, легким, мимолётным, но отчетливым касанием, на моей талии. Дыхание в моих волосах. Это было не то тепло. Это было вторжение. Паника, слепая и инстинктивная, поднялась во мне волной, как удар током.

Тут же я развернулась. В темноте не видела его лица, только смутный силуэт, чувствовала близость. И моя рука, действуя сама по себе, без команды разума, взметнулась и со всего размаху, со всей накопленной за день яростью, страхом и обидой, встретилась с его щекой.

Хлоп!

Звук был оглушительно-громким, сухим и чётким в абсолютной тишине. Как выстрел из стартового пистолета.

— А-ай! Нэкогава, это я! — голос Горо прозвучал приглушённо, полный шока.

Ужас накрыл меня с головой.

— Прости! Я не... я не подумала! — выдохнула я, задыхаясь, чувствуя, как по моей собственной щеке растекается жгучий стыд. Ладонь горела.

В следующее мгновение кто-то щёлкнул выключателем настенного бра. Мягкий, тёплый, жёлтый свет залил комнату, вытаскивая нас из темноты, как улики с места преступления.

Картина предстала во всей своей сюрреалистичной, нелепой красе.

Горо сидел на краю моего футона, потирая покрасневшую щёку. Его обычно спокойные глаза были округлены от непонимания и смущения.

Я сидела, сгорбившись, всё ещё закрывая лицо руками, но сквозь пальцы не могла не видеть. Уши горели огнём. Но глаза были прикованы к соседнему футону.

Ведь там была ещё более неловкая сцена. Из-под смятого одеяла, появлялась сначала Эмма — её платиновые волосы были растрёпаны, на губах играла странная, довольная ухмылка. Она обвела всех оценивающим взглядом, будто наблюдала за спектаклем. А потом... Сара.

Она выплыла из-под одеяла медленно. Её волосы были взъерошены, одна прядь прилипла ко лбу, к пластырю. Губы, обычно растянутые в насмешливую ухмылку, были расслаблены. Она не смотрела на Эмму. Не смотрела на Горо. Она смотрела прямо на меня.

В её взгляде не было злости. Там бушевало что-то другое, режущее. Она видела, как я ударила Горо. Но в её глазах я прочитала не историю про испуг и вторжение. Мне кажется она в этом жесте увидела интимность, нарушение моего комфорта. «Ты посмел прикоснуться к ней. Она ударила тебя, как может ударить только того, кто переступил какую-то очень личную границу».

Наши взгляды встретились, сцепились, замерли в этой тишине из стыда и невысказанных слов. И в моей голове, с кристальной ясностью, пронеслась мысль, чистая и простая:

«Боже, почему под моим одеялом оказалась не ТЫ? С тобой бы это не было так стыдно».

И Сара... Казалось, она прочла эти слова прямо по моим зрачкам. Её взгляд дрогнул. Что-то в нём надломилось и в нём на миг мелькнуло что-то похожее на ту же самую мысль. Она резко, почти с ненавистью, отбросила одеяло и встала. Её молчаливый взгляд кричал: «Лучше бы я оказалась под твоим одеялом, а не с этой...» — она бросила на Эмму свой презрительный взгляд.

Потом снова на меня. Я пыталась передать ей взглядом, что всё в порядке, не знаю, получилось ли.

И в эту ледяную, взрывоопасную паузу врезался озадаченный, совсем не трагический голос Мако:

— Стоп… а где, собственно, Андо?

Мы все, как по команде, обернулись. Её футон был пуст, одеяло смято от недавнего присутствия Мако. И тут, из самого тёмного угла комнаты, из щели между шкафом для кимоно и стеной, донёсся едва слышный, сдавленный звук. Не плач, не смех. Это было… бормотание. Ровное, монотонное, как мантра.

— ...Я стена. Я кирпич. Ниндзя. Искусство невидимости...

Мы уставились в угол. И постепенно, наши глаза, привыкнув к тени, начали различать контуры. Ахико. Она буквально отлипла от стены. На ней не было и тени смущения из-за того, что в её постели лежал Мако. Только сосредоточенная, почти священная гордость за выполненную миссию. Она открыла глаза, увидела наши взгляды, и её лицо озарила робкая, но сияющая улыбка.

И это… Это стало последней каплей. Невидимая струна, что натягивалась весь вечер, лопнула. Волна истерического, сдавленного, неконтролируемого смеха поднялась из груди — кажется, первым не выдержал Мако, фыркнув, как паровозик. И мгновенно охватила всех. Мы смеялись. Заливались, давясь, зажимая рты ладонями, хватая ртом воздух, изгибаясь от спазм в животе. Мы смеялись над абсурдом всей ситуации. Над паникой. И над Ахико — нашим тихим, гениальным ниндзя, который одним махом превратил драму в фарс.

Этот смех был нервным, истеричным, очищающим. Он был нашим общим, эмоциональным взрывом. Выбросом всего, что копилось эти два безумных дня.

А когда смех пошёл на убыль, оставив после себя лёгкую влажность в уголках глаз, в комнате повисла уже другая тишина.

Горо первым нарушил её, осторожно поднимаясь:

— Нам, пожалуй, пора… Пока нас не объявили в розыск.

Тихо, на цыпочках, они выскользнули в коридор, один за другим. Дверь закрылась беззвучно. Свет погас. В темноте было легче дышать.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 15: Третий день поездки.

Утро третьего дня в Киото встретило нас не просто рассветом, а настоящим сиянием.

Солнце заливало улицы чистым золотом. Воздух был свежим, приятным. На таком фоне наша школьная форма — тёмно-синие пиджаки, плиссированные юбки, белые блузки — казалась почти торжественной, почти парадной. Даже привычный дискомфорт от накрахмаленного воротничка отступал перед величием момента.

«Честь и лицо школы», — бубнила про себя Кагава-сенсей, обходя ряды у автобусов. Её строгий костюм был выкроен не просто по фигуре — он был скульптурой, подчёркивающей каждую линию бедер, каждый изгиб талии. Длинная юбка обвивала ноги с опасной элегантностью, а взгляд из-под идеально уложенной чёлки был холоднее утреннего мрамора.

Мы, как стадо сонных, но дисциплинированных овечек, высыпали на асфальт, потягиваясь и щурясь. Голоса сливались в общий, сонный гул.

Сара стояла с нами, но чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу. Солнце выхватывало её профиль. Резкую линию скулы и… белый пластырь на брови. Чистый, яркий на фоне её бледной кожи. Взгляд из-под тёмных очков скользил по толпе с привычным, отстранённым безразличием.

Рядом с ней топтался Катаяма, что-то оживлённо жестикулируя и показывая на карту. Ахико, одетая с безупречной, трогательной аккуратностью (все пуговицы застёгнуты, галстук идеально повязан), робко улыбалась его энтузиазму.

Наш круг разомкнулся, пропуская знакомую фигуру. Такуми-сенсей.

На фоне всеобщей опрятности он выглядел намеренно небрежно, даже бунтарски. Тёмно-зелёный пуловер грубой вязки, явно колючий на вид, поношенные, но чистые чёрные брюки. Очки, седые пряди на висках, лёгкая щетина — образ не учителя на экскурсии, а уставшего писателя или учёного, забредшего не в ту толпу. Его появление словно сбивало настройку с «официально-торжественного» на «человеческий».

— Доброе утро, ученицы, — кивнул он, и его голос, низкий и слегка хрипловатый, казалось, рассеивал утреннюю дремоту.

— Утречко, сенсей! — звонко отозвалась я, инстинктивно расправляя плечи.

— Пр-приветики-пистолетики… — прошептала Ахико и тут же вспыхнула, осознав, что произнесла коронную фразу Мако.

Сара медленно оторвалась от столба, сняла очки. Её взгляд, чуть прищуренный, встретился с взглядом учителя.

— Пха! Андо, эта фраза Исуми подходит только для круга друзей, а не для… Хотя, погодите-ка… — она наклонила голову набок, и в её глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Приветики-пистолетики, Такуми-сенсей!

Кажется, он не ожидал такого. На его обычно невозмутимом лице дрогнули уголки губ, а в глазах мелькнула искорка. Усталость будто отступила на секунду, сменившись смущённой улыбкой.

— Что ж… Принимается, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная игра. — Но только в неформальной обстановке. При Кагаве-сенсей — никаких пистолетиков, ясно?

Мы закивали, и в этот миг утро стало по-настоящему нашим.

Пока мы ждали посадки, я ловила на нашей группе взгляды. Пластырь на брови Сары работал как магнит. Одни смотрели с любопытством, другие — с осуждением («с ней вечно проблемы», «из-за неё у Сато неприятности»). Сара чувствовала это на спине, словно физически. Она снова надела очки, её поза стала жёстче, плечи — уже. Она не просто стояла — она окопалась, возведя вокруг себя невидимые, но прочные стены. Её посыл был ясен без слов.

И тут к нашему островку спокойствия подошла Эмма. Она двигалась по асфальту, как по подиуму, безупречная форма, платиновые локоны и лёгкий, уверенный шаг заставляли окружающих невольно расступаться.

Сначала она бросила свой фирменный взгляд, снисходительно-отталкивающий, на пару зевак-первокурсников, которые открыто пялились на пластырь Сары. Те, словно щенки, отползли в сторону. Затем она, не меняя выражения лица, послала воздушный поцелуй Катаямe, который что-то увлечённо объяснял Ахико. Катаяма запнулся на полуслове, засмущался и, бормоча что-то невнятное, отошёл ещё на шаг дальше от нашего круга, будто пытаясь доказать, что он тут совершенно случайно.

Ловким, невесомым движением Эмма взяла Сару за локоть и мягко подвинула её к себе, создав интимный микромир внутри общего шума. Наклонившись, она шепнула так, что слышно было, наверное, только им двоим, но я, стоя рядом, уловила обрывки:

— Сато, как бровь?

В её голосе не было ни ехидства, ни показной жалости. Была деловая, почти сестринская забота.

Сара не отстранилась. Она лишь слегка повернула к Эмме голову, и сквозь тёмные стёкла очков, кажется, мелькнула искорка её старого, дерзкого «я».

— Не парься, Акинава, — голос прозвучал хрипловато, она сделала театральную паузу. — Хотя… если сниму пластырь, кровь брызнет. Показать?

Она сделала движение, будто собирается подцепить край белой полоски. Эмма отпрыгнула, как котёнок, идеально подведенные глаза округлились в искреннем, почти детском ужасе.

— Не, не, не, ты что! — прошипела она, хватая Сару за запястье, чтобы остановить.

И тут Сара тихо хихикнула в кулак. Коротко, сдавленно, но это был настоящий смех.

Эмма, оправившись, покачала головой, но в уголках её губ дрогнула ответная улыбка. Она что-то ещё шепнула Саре, отпустила её локоть и, кивнув нам с Ахико, поплыла обратно к своей группе выпускников, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов.

Наш харизматичный и спокойный учитель вмиг изменился в лице, оно стало из уставшего — веселым, что особенно приятно видеть.

Когда мы наконец двинулись к автобусам, я впервые за это утро почувствовала странное, хрупкое предвкушение. Мир вокруг всё ещё был полон взглядов и намёков, но в нашем маленьком кругу появилась новая, негласная договорённость: мы — свои. И этого, возможно, было достаточно, чтобы выстоять ещё один день.

〰〰〰〰〰〰〰

Храм Киёмидзу-дэра. Дарил ощущение немыслимой древности, вросшей в склон холма. На фоне этой вечности, этого спокойного течения столетий, наши вчерашние слёзы, пощёчины и шёпоты в темноте казались не просто мелкими — они казались не важными.

Мы прошли под двухъярусными воротами Нио-мон, где грозные резные стражи-Нио провожали нас свирепыми взглядами, охраняя границу между суетным миром и священным пространством.

В главном зале, Хондо, царил полумрак. В глубине, в золотистом мерцании свечей, угадывались очертания главной святыни — статуи тысячерукой Каннон. Я стояла, запрокинув голову, пытаясь вдохнуть в себя этот масштаб, когда почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.

— Красиво тут, правда? — Горо стоял рядом, наклонившись так, чтобы его шёпот не нарушал тишину храма.

Красота была вдохновляющей. Я кивнула.

— Слушай, семпай… насчёт вчерашнего… — начала я, глядя на свои туфли, но он мягко перебил.

— Всё нормально, младшая. — в его голосе не было ни намёка на упрёк или неловкость, когда я подняла глаза и встретила его васильковый взгляд.

— Ну как скажешь!

— Но... вчера было весело, признай! — подмигнув добавил он.

Пока группа слушала объяснения гида, я заметила Сару. Она отстала, подойдя к знаменитой смотровой площадке храма, с которой открывался вид на Киото, раскинувшийся в дымке, словно чернильная гравюра. Но она не смотрела на вид, она стояла у самого края и смотрела вниз, на крутой обрыв, поросший мхом и кустарником. Её поза не выражала восхищения, в ней была странная, застывшая задумчивость, почти… исследовательский интерес к падению.

По спине пробежал холодок. Я сделала шаг в её сторону, но в этот момент гид позвал всех двигаться к водопаду Отова.

У подножия главного зала, в прохладной тени, бил тонкими струями водопад. Согласно поверью, испивший его воды получает здоровье, долголетие и успех в учёбе. Ребята с азартом выстроились в очередь, чтобы с помощью длинных деревянных ковшей попробовать «живую» воду.

Мако, заметив робкую Ахико, жестом пригласил её пройти без очереди, ловко подставил ковш и с серьёзным, почти ритуальным видом помог ей зачерпнуть. Капля скатилась с её подбородка, и она засмеялась, звонко, по-детски, вытирая лицо рукавом. Это было так просто и так мило.

А потом был храм Дзисю — царство земной магии.

Синтоистское святилище любви, затерявшееся среди могучих кедров. Здесь, среди ярких табличек с пожеланиями любви, лежали два «камня любви», разнесённые на восемнадцать метров. Легенда гласила: если с закрытыми глазами дойти от одного камня к другому, твоё сердечное желание сбудется.

Катаяма, наш неугомонный гид, что-то таинственно прошептал Ахико. Та, в свою очередь, повернулась к Саре и тихо сказала ей пару слов.

Сара замерла. Потом, не говоря ни слова, как будто приняла вызов, она сняла очки, закрыла глаза и пошла. Как сапёр по минному полю — медленно, осторожно, вытянув перед собой руки. Её бледное лицо с белым пластырем было обращено в небо, губы плотно сжаты. Она дошла, коснулась шершавой поверхности второго камня ладонью. Открыла глаза. И в них не было ни надежды, ни романтики. Был вопрос. Глухой, безответный вопрос, обращённый к каменному божеству.

Я пыталась зарисовать её в этот миг — силуэт девушки меж двух древних камней под сенью кедров. Но карандаш выводил лишь кривые, нервные линии. Получалось так себе, не зарисовка, а хаос.

〰〰〰〰〰〰〰

Поток экскурсии понёс нас дальше, в квартал Гион.

Резкая смена декораций: вместо монастырской тишины — шумная, дышащая жизнью улица. Мелькали вспышки камер на фоне традиционных решётчатых фасадов матия (деревянных домов), запахи жареных моти (мм, кайф), сладкой бобовой пасты и зелёного чая витали в воздухе.

Гид говорил о гейшах, об истории развлечений, но слова пролетали мимо. Наша троица — я, Сара, Ахико — по молчаливому сговору держалась вместе, отбившись от более шумных одноклассников. Мы просто шли, гуляли.

И тут Ахико, как будто вынырнув из своих мыслей, увидела маленькую, уютную лавку сувениров, забитую всякой всячиной: изящными веерами, глиняными колокольчиками-фуринами, брелоками котиков. Её глаза загорелись неподдельным, детским восторгом.

— Ой, зайдём! — не дожидаясь ответа, она юркнула внутрь.

Я последовала за ней, Сара с неохотой поплелась следом, остановившись у входа, прислонившись к косяку и уставившись в пространство, будто разглядывая что-то на стене.

Внутри было тесно и волшебно. Ахико, забыв всю свою робость, с азартом собирала подарки: деревянного самурайчика для младшего брата, веер для старшего, шёлковый платочек для мамы, брелок с иероглифом «удача» для папы… Она бормотала себе под нос, сравнивая два одинаковых веера с цветущей сакурой.

Я же машинально взяла в руки два брелока — маленьких, керамических, в виде манэки-нэко, котиков с поднятой лапкой. Один — белый с розовыми ушками. Другой — чёрный с золотым колокольчиком. Один мне. А второй… Я сжала его в ладони, чувствуя прохладную глазурь.

— Знаешь… — вдруг тихо сказала Ахико, не отрывая взгляда от вееров. — Мой брат, когда учил меня дзюдо, говорил одну вещь. Что самая сложная техника — не бросить противника. А упасть. Упасть самому так, чтобы не сломаться.

Она была серьёзна.

— Иногда… — она осторожно бросила взгляд на неподвижную спину Сары в дверном проёме. — Иногда, чтобы не сломаться, нужно сначала признать, что ты уже падаешь. Потому что только тогда можно найти точку опоры. Или… руку, которая успеет подхватить.

Ахико взяла веер, аккуратно положила его в корзинку и пошла к кассе, оставив меня стоять среди полок с безделушками, с тёплым керамическим котиком в одной руке и леденящим — в другой.

Мы вышли на улицу, в шум Гиона. Сара обернулась, её взгляд скользнул по нашему с Ахико лицам, по пакетам в наших руках. В её глазах, на мгновение, промелькнуло что-то уязвимое — не потребность в подарке, а удивление от самой нормальности этого момента: выбор сувениров, забота о близких.

〰〰〰〰〰〰〰

Перед финальным, торжественным ужином в рёкане у нас выдалась пара свободных часов — драгоценная передышка после долгого дня. Мы сбросили парадную школьную форму и утонули в мягкости собственной одежды. Ноги ещё гудели смутным, приятным звоном усталости.

Пока Ахико заперлась в нашей крошечной ванной, я, прижав к уху телефон, прокралась в общую, почти пустую гостиную. Там пахло цитрусовым освежителем и старым татами. Голос мамы в трубке был тонкой, хрупкой нитью, связывающей меня с миром, где не было ни пропастей, ни каменных богов любви.

— Всё хорошо, мамочка, правда. Просто устала немного. Город огро-о-омный… Да, много ходили…

Говорила ровным, убаюкивающим тоном, за которым пряталась вся сумятица дня.

А её голос, тёплый и обеспокоенный, был для меня, как плед в прохладной комнате. Я слушала, глядя в потемневшее окно, за которым зажигались первые огни Киото, и думала о том, как странно — рассказывать о вечности тому, кто беспокоится, не промочила ли я ноги.

Когда я вернулась в номер, воздух в нём изменился. Не в пафосном смысле, типа... А в смысле... В нём висели тонкие, едкие нотки табачного дыма, вплетённые в сладковатый аромат чая.

Сара, стоявшая у балкона, прикрыла дверь, отсекая вечерний холод. Она молча опустилась на пол за низким столиком, где дымилась чашка. Её профиль в сумерках был резким, как гравюра. Пластырь на брови казался в этот миг не медицинским изделием, а странным, белым знаком на карте её лица.

В этот момент дверь ванной открылась, выпустив облако пара и Ахико — в огромной, до колен, футболке с изображением какого-то аниме-героя и спортивных штанах. Её волосы были собраны в два пушистых, влажных хвостика. Милашка...

— Помните? Скоро встречаемся со старшими во дворе, — озвучила я в тишину, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно.

— Агась, ты готова, Нэкогава? — тихо спросила Ахико, вытирая шею полотенцем.

— Да, готова… — я сделала паузу, поймав её взгляд — тёплый, открытый, лишённый теперь и тени вчерашней паники. — Слушай… Может, всё-таки будем называть друг друга по имени? Если ты, конечно, не против…

Она замерла, а потом на её лице расцвела робкая, но искренняя улыбка.

— Я… Да, не против, Нэко… ой, то есть, Юдзу!

— Вот и славненько! Ахико! — моё собственное имя в её устах прозвучало как маленькое чудо, как ключ, повернувшийся в замке. Я видела, как её щёчки порозовели. Ну прелесть.

— Ахико, у тебя очень красивое имя, — из угла, не отрываясь от чашки, бросила Сара.

Её голос был немного хриплым от дыма, но в нём не было привычной колкости. Была… констатация. Почти комплимент.

— Сп-спасибо, Сара…

Мы с Сарой переглянулись быстрым взглядом. В нём промелькнуло общее понимание: Ахико давно перестала быть просто тихой одноклассницей. Она заслужила быть не «приложением» к нашей дружбе, а её полноправной, третьей вершиной. Надо было спросить раньше.

Мы накинули верхнюю одежду. Сара надела не свой культовый бежевый свитер (он висел на балконе, ещё не просохнув после вчерашнего), а простую чёрную ветровку, отчего казалась... непривычной. Ахико утонула в безразмерном сером худи, на спине которого угадывался логотиб какой-то рок-группы — явно наследие старшего брата. А я закуталась в свой тёплый, верблюжьего цвета свитер с высоким воротником.

Наши заговорщики уже ждали во дворе рёкана, в тени старой сосны.

Горо в своей чёрной ветровке держал увесистый пакет из супермаркета, из которого подозрительно бренчало стекло. Мако в своей кислотно-салатовой куртке, неугомонный как щенок, подпрыгивал на месте от нетерпения. Рядом с ними, как диссонирующая нота, стояла Эмма в идеально сидящем розовом спортивном костюме — будто сошла со страницы глянцевого каталога, случайно забредя в наш подростковый заговор.

— Наконец-то! Идём! — Горо махнул рукой, и вся группа тронулась в сторону задворок гостиничного комплекса, к тёмному силуэту невысокого двухэтажного здания. — Покажем вам «тайное логово», а вы запоминайте дорогу!

— Что тут запоминать-то? — фыркнула Сара, но шаги её были уверенными. Она шла рядом со мной, и наши локти иногда почти касались.

— Т-сс! Вдруг нас подслушивают? Это же… «Тайное логово»… — забавно, по-гусарски прошептал Мако.

Логово оказалось тем самым недостроенным корпусом, о котором они болтали вчера. Войдя внутрь, мы попали в царство бетона, пыли и тишины, нарушаемой лишь шелестом наших шагов. Высокое, в два этажа, пустое пространство бывшего будущего спортзала пахло сыростью и старой краской. В конце зала, у стены, змеилась вверх чёрная, пожарная лестница, ведущая на длинный застеклённый балкон-галерею под самым потолком.

— Осторожно, ступеньки шатаются, — предупредил Горо, пропуская нас вперёд.

Когда мы поднялись, Мако с торжествующим видом что-то щёлкнул в темноте. Пространство ожило. Загорелись несколько тёплых огоньков: старая, потрёпанная гирлянда, обвившая перила, пара самодельных светильников из жестяных банок, и несколько пластиковых «свечей» на батарейках, отбрасывающих трепетные тени на бетонные стены.

— Я сам всё это сконструировал в прошлую поездку, — с гордостью, но без пафоса, объявил Мако. — Приятно, что до сих пор работает.

— А то пришлось бы сидеть в кромешной тьме, как летучим мышам, — флегматично добавила Эмма, устраиваясь на принесённом из ниоткуда складном стуле.

— Не пришлось бы, — мягко улыбнулся Горо, раскладывая на низком пластиковом столе содержимое пакета: банки с чаем, соки, пакеты с чипсами и печеньем. — Мако снова бы убежал и сломал какую-нибудь вывеску, лишь бы добыть света. Он же у нас Гений-Выживальщик.

— Гирляндовый человек! — поправил его Мако.

И правда, тут было по-своему уютно. Не по-домашнему, а по-походному, по-тайному. Ощущение «логова» стало осязаемым. Сара плюхнулась на узкий, жёсткий диванчик в углу. Она посмотрела на меня — недолгий, оценивающий взгляд — и хлопнула ладонью по сиденью рядом. Я села, чувствуя, как пружины вдавливаются под нашим общим весом. Ахико пристроилась на пуфике у наших ног.

Старшие расставили стулья, и вот мы снова, все шестеро, замкнули круг в кольце теплого, искусственного света.

Времени было в обрез. Я откинулась на спинку дивана, позволив себе просто наблюдать. За Горо, аккуратно открывающим банку чая. За Эммой, поправляющей идеальную прядь. За Мако, что-то оживлённо рассказывающим Ахико, которая слушала, прикрыв рукой улыбку.

Они болтали о чём-то своём — о прошлых поездках, о глупых случаях, о планах на последний школьный фестиваль. Но в их смехе, в паузах между словами, в том, как Горо обвёл взглядом это бетонное убежище, читалось что-то большее. Грусть. Тонкая, как паутина, и оттого ещё более прочная. Грусть от осознания, что это — последний раз. Последняя школьная поездка. Последнее общее «тайное логово». Впереди — выпускные экзамены, разъезды по вузам, взрослая жизнь, которая разбросает их, как осенний ветер — листья.

Они просто дышали этим моментом, впитывали его шершавую, пыльную фактуру, чтобы сохранить в памяти.

И тогда Ахико, откусившая кусочек шоколадки и сделавшая глоток газировки, обвела нас с Сарой своим тёплым, серьёзным взглядом.

— Девчонки, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до нас сквозь общий гул. — Надеюсь, мы когда-нибудь… втроём… ну... сделаем это.

— Это? — Сара нехотя подняла целую бровь.

— Ну это...

— Ахико... Ты намекаешь на что-то похабно-извращённое? Если да, то я согласна. — с невозмутимым выражением лица ответила Сара.

— Я имела ввиду... надеюсь, мы когда-нибудь втроём вернёмся сюда. — уточнила Ахико, кажется она не поняла подкол Сары. Ну и хорошо.

— Угу... вернёмся сюда и сделаем это втроём... — Сара не унималась.

Но Ахико... она сказала это не как мечту, а как обещание. Как молитву. И я почувствовала, как что-то сжимается у меня в груди. Не от страха. От странной, щемящей благодарности. За этот круг света в темноте. За этот мост, протянутый между нашим сегодня и их вчера. И за тихую, невысказанную надежду, что наше «втроём» переживёт не только эту поездку, но и все те бури, что ждут дальше.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер третьего дня сгустился в рёкане, как слишком тёмная акварель.

Прощальный ужин. Длинные низкие столы, вежливые улыбки учителей, монотонный гул. Воздух был пропитан запахом жареного тофу.

Сара сидела напротив меня. Отстранённая, безучастная.

Палочки в её руках почти не двигались. Зато двигалась её левая рука — тонкие, нервные пальцы безостановочно теребили край красивого белого пластыря. Не поправляли, а именно дёргали. Это был тихий, отчаянный жест.

Я видела это. И не могла больше терпеть. Я поймала её взгляд — пустой, устремлённый в никуда — и медленно, очень медленно, покачала головой. Не в ответ на вопрос. А как посыл сквозь шум: «Не делай этого». Она замерла на секунду. Пальцы остановились. Потом она резко отвела и закатила глаза, будто одновременно обожглась и осталась этим недовольна. Но дёргать перестала.

Возвращение в номер было похоже на вход в склеп.

Тишина здесь была напитанной всем несказанным за эти три дня. Сара стояла у окна, спиной ко мне и ко всей комнате. Стройная, хрупкая в своей школьной блузке, силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного стекла. Её плечи были неестественно подняты и напряжены до мелкой, почти невидимой дрожи. Она не смотрела на ночной Киото. Она, казалось, считала секунды. Слушала тиканье невидимых часов, ведущих обратный отсчёт до её личного апокалипсиса.

Я сидела на своём разложенном футоне, не в силах сдвинуться, чтобы достать пижаму или расчесать волосы. Всё моё существо было сфокусировано на этой спине у окна. Я ждала. Как зритель в тёмном зале перед самым напряжённым моментом фильма.

Мы были как два чистых холста, поставленные друг напротив друга.

Вдохнула. Выдохнула...

〰〰〰〰〰〰〰

Поздняя, тёмная ночь в нашем номере.

Мы всё таки заснули. Или я думала, что мы все заснули. Какой-то неестественный скрип заставил меня приоткрыть глаза. Сары не было. Она просто исчезла. Я вскочила, сердце ударилось где-то в горле.

— Куда она делась? — шепчу в темноту.

Первая мысль — балкон. Я бросилась туда, но там было пусто, только окурок на перилах и ночной туман.

— Юдзу? — голос Ахико, сонный, но настороженный. Она села, протирая глаза. Её взгляд скользнул по пустому месту, потом к шкафу. — Её полотенца нет. И юкаты... тоже.

— Я... я пойду её искать! — вырвалось у меня, пока я хватала своё полотенце и халат.

— После девяти нельзя...

Нельзя. Когда Сару останавливало это слово?

Выбежала в коридор босиком. Холодный лакированный пол обжигал ступни. «Где, где, где?» — стучало в висках. Не в ванную. Не на крышу — там замок. Сад. Она могла уйти только в сад?

Выскочила наружу. Ночь проглотила все цвета, оставив оттенки серого и чёрного. Туман цеплялся за кроны сосен, прятал тропинки. Я бежала, не чувствуя острых камешков под ногами, вглядываясь в каждую тень. Вернись. Просто вернись. Только не исчезай.

Обежала пруд с карпами — никого. Заглянула за чайный домик — пусто. Каждый шорох, каждый скрич ветки заставлял сердце падать в пропасть. Я уже представляла самое страшное...

И тут ветер донёс едва уловимый запах. Не цветов. Серы. Тёплый, тяжёлый, минеральный. Вон оттуда, из-за зарослей бамбука.

Онсэн.

Всё внутри во мне сжалось и тут же отпустило. Страх того, что она там делает одна. Я, набрав в лёгкие этот серный, живой воздух, пошла на свет парящего тумана и лунного блика на чёрной воде.

Небольшой, пустой общественный горячий источник при их рёкане.

Врываюсь в раздевалку. Воздух влажный. Скидываю юкату на пол, полностью раздеваясь, оставляю лишь фиолетовый вязанный браслет на запястье, движения автоматические, быстрые — нужно было лишь смыть пыль дня.

Пар. Густой, молочно-белый, застилает всё, как пелена. Я вошла в сам грот, и мир сузился до шума воды, цикад и собственного прерывистого дыхания. Сначала — никого. Только валуны, чернеющие в тумане, и отблеск луны на трепещущей поверхности.

Потом силуэт.

Она.

Сидит на камнях, погружённая по плечи, спиной ко мне. Голова опущена, мокрые красные пряди, тёмные от воды, сливаются с ночью. Она казалась не человеком, а призраком — одиноким духом, готовым раствориться в этом древнем пару, исчезнуть навсегда. Это зрелище сжало мне горло ледяной рукой.

Я вошла в воду. Не напротив, не лицом к лицу — подошла сбоку, аккуратно, как к раненому зверю. Горячая вода ошпарила кожу, но это ничего. Она не пошевелилась. Сидела, обхватив колени под водой — поза ребёнка, который свернулся калачиком в самой сердцевине мира, пытаясь стать невидимым.

Встала рядом. Не касаясь. Просто чтобы пар и вода были общими. И в этой древней, безмолвной теплоте я просто ждала. Молчание. Мы в метре друг от друга. Пар скрывает лица, но не тела. Виден контур синяка на её плече. Шум водопада заполняет пустоту.

— Думала... может здесь шум заглушит всё. Но нет. — не оборачиваясь, голос приглушённый, ровный, будто Сара говорит с водой.

Пауза. Я не смею что-то сказать...

— Вчера... Утром, когда... — Сара проводит пальцем по своей брови, пластыря там уже нет, её голос срывается, становится ниже. — Я увидела твоё лицо. Ты смотрела на меня… не так, как мама. Мама смотрит с жалостью. А ты… смотрела с ужасом. Как будто… как будто твой личный мир, твой розовый мирок с единорожками, в который ты меня пускала — он треснул. И виновата в этом — я. Своим окровавленным лицом. Своими синяками. Своим… существованием.

Молчу, лишь пар оседает на моих ресницах.

— Я ненавижу эту тишину. Я ненавижу, что я... что я не могу... — говорит она почти шёпотом. — Иногда мне кажется, я ненавижу тебя, Нэкогава Юдзу.

Окончательно замираю. От этих слов горячо, как от удара кипятком.

Сара наконец поворачивается. Её глаза в лунном свете — два тёмных, пульсирующих, бездонных пятна.

— Это твоя вина. Ненавижу за то, что ты видишь меня. Настоящую. Ту, которую даже мать не хочет видеть. Ненавижу, что из-за тебя я не могу просто... исчезнуть. Потому что знаю, что ты будешь искать. Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать всё это... Этот страх. Этот стыд. Эту надежду. Она болит сильнее всего.

Делаю два маленьких шага по воде, смотрю на её искажённое болью и гневом лицо.

Медленно, очень медленно опускаюсь в воду рядом, спиной к той же скале, что и Сара. Плечи почти соприкасаются, сдвигаюсь к ней вплотную. Любые слова сейчас бессмысленные... Кладу голову на её мокрое плечо.

Твоя боль — моя боль... Так было всегда, дурочка. Ненавидь, если нужно. Но я никуда не денусь.

От этого прикосновения в Саре что-то обрывалось. Она не выдержала. Её прямая спина вдруг согнулась. Она не рыдает, не издаёт звуков. Её тело мелко, прерывисто содрогается. Плечи трясутся. Она плачет беззвучно...

Я чувствую эту дрожь каждой клеткой своей кожи, прижатой к ней, и по щеке тоже начинает бежать слеза, тоже горячая, и Сара наверняка тоже её почувствовала...

Так мы сидели, пока вода не начала казаться прохладной. Пока дрожь Сары не стихла, сменяясь полной, опустошённой расслабленностью. Она даже позволила своей голове откинуться назад, на моё плечо.

Мы вышли молча. Вытерлись. Оделись.

Вернулись в номер, пропитанные запахом серы и ночи. Полотенца в руках были тяжелыми от влаги. Дверь скрипнула — и мы увидели её.

Ахико спала

Но не на своём месте посередине. Она перебралась на левый, самый крайний футон, свернувшись калачиком у стены. Оставив два пустых места рядом. Без буфера. Без посредника. Умная девочка. Настоящий ниндзя, даже во сне. Ахико всё видела. И всё решила за нас.

Мы легли, не говоря «спокойной ночи».

Слова теперь казались слишком грубыми, слишком громкими для той тишины, что мы принесли с собой из онсэна.

Я повернулась на бок, к ней. И замерла.

Она лежала не спиной ко мне, как всё это время. Она лежала лицом ко мне. В темноте её глаза были открыты. Два тёмных озера, в которых плавала луна из окна. Она просто смотрела. Без улыбки. Без гримасы. Без маски. Просто смотрела, как будто впервые за долгое время позволяла себе видеть меня, а мне — видеть её настоящую, без щита.

Не думая, не знаю как, но я медленно, под грузом одеяла, протянула руку. Не для того, чтобы коснуться. Я положила ладонь на прохладный татами — точно на полпути между краем её футона и краем моего. Просто положила. Как мост через узкую, но глубокую пропасть.

И ждала. Секунду. Две. Минуту. Две...

Потом почувствовала. Лёгкое, едва уловимое касание, похожее на падение капли с листа. Палец. Её мизинец. Он коснулся моего. Холодный снаружи, но быстро согревающийся в точке соприкосновения.

И остался там.

Мы лежали так, связанные мизинцами в темноте чужого города. Всё ещё истыканные осколками обид. Всё ещё раненные. Всё ещё не сказавшие и половины того, что нужно было сказать.

Но мы больше не были одиноки в этой боли.

Этот стык мизинцев под одеялом, нерушимый договор, заключённый не на бумаге и не словами.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 16: Конец поездки.

Вот и подошла к концу наша великая школьная поездка.

Для кого-то — калейдоскоп впечатлений, духовный рост и тысяча селфи на фоне храмов.

Для кого-то — просто смена декораций.

А для меня… Мой личный Киото оказался тиглем, где сплавились страх, кровь и обжигающий до слёз взгляд в темноте.

Но… если честно, после той ночи в онсэне… Не полегчало. Нет. Груз не испарился. Но дышать, чёрт возьми, стало чуть свободнее. Хотя бы на время возвращения. Хотя бы на эти несколько часов пути, пока поезд не примкнёт нас обратно к привычным рельсам повседневного ада.

Новая реальность? Бред собачий. Всё то же самое. И в то же время… Всё иначе. Потому что теперь я знаю: есть человек, который видит. И от этого знания не спрятаться. Чёрт с ним, со всем.

Проснулась я на среднем футоне. В ушах стоял гул — отзвук смеха, хлопка пощёчины, бормотания ниндзя. Коридор за дверью оживал суетливым шепотом и шагами — стадо готовилось к исходу. Луч солнца, наглый и мерзкий, пробился сквозь щель и прицельно лег мне на щеку, будто тыкая пальцем: «Вставай, идиотка».

С левой стороны, свернувшись калачиком в своём одеяле, спала Ахико. Может, она специально переползла с центра, спасаясь от этого солнечного диктата? Умница. Справа… Справа на меня уже смотрели. Не спали. Не отводили взгляда.

Эти карие глаза, обычно такие мечтательные, сейчас были просто… спокойными. Они видели меня с пластырем, с растрёпанными волосами, с синяком под майкой — и не пугались. В этом, наверное, и была вся разница. Раньше она боялась за меня. Теперь, кажется, просто видела меня. И это было страшнее и ценнее любой жалости.

— Утречко, Сайка, — её шёпот был тише шелеста сакуры.

— Утречко, Ю⁓, — мой голос прозвучал хрипло, будто я всю ночь не дышала.

Мы молча поднялись, совершили утренние ритуалы — умывание, чистка зубов, переодевание в дорожную форму. Движения были синхронными, выверенными годами совместного быта, но между нами висела новая, невесомая паутина — паутина знания. Она не мешала двигаться, лишь слегка покалывала кожу.

В столовой царила сюрреалистичная смесь эмоций.

Последний завтрак в рёкане пах не только мисо-супом и жареным лососем, но и тоской по дому, ностальгией по только что закончившемуся приключению и детским восторгом нашего личного гида Катаямы, который, кажется, готов был тут же развернуть новую экскурсию.

Учителя толкали прощальные речи. Слова о «сплочении коллектива» и «духовном обогащении» пролетали мимо ушей, как надоедливые мухи. Моя тарелка оставалась почти полной. Аппетит сбежал вместе с адреналином прошлого дня и осел где-то под рёбрами.

Юдзу, сидевшая теперь рядом, наоборот, ела с сосредоточенным видом. Её вилка аккуратно отделяла рис от рыбы. Я наблюдала за этим ритуалом секунду, две, а потом машинально, не думая, переложила ей свой кусок тамагояки — пушистый, сладковатый омлет, который она всегда любила.

Она замерла, вилка застыла в воздухе. Потом медленно подняла на меня взгляд. Не на руки, не на еду — прямо мне в лоб, туда, где под пластырем пряталась ссадина.

— Что? — спросила я, пытаясь поймать её мысль, но в её глазах плавала только мягкая, невысказанная тревога.

— Погоди-ка…

Она отложила вилку. Её пальцы, тёплые и уверенные, потянулись к моему лицу. Я не отстранилась. Она аккуратно поправила края пластыря на брови, который отсырел за ночь и начал отклеиваться. Перед моим взглядом мелькнул её фиолетовый браслет, стало теплее.

— После завтрака нужно будет приклеить новый, ладно? Этот влажный и отлипает.

— Ладно, босс… — пробормотала я, набивая рот рисом.

— А тебе идёт этот пластырь… С-Сара… — тихо добавила Ахико, выглядывая у Юдзу из-за плеча, как робкий зверёк из норы. Её глаза были огромными и серьёзными.

— Спасибо, кэп, но я всё равно предпочла бы без него, — парировала я, но без привычной колкости.

Напротив нас, за длинным столом, устроились старшие. Мако был непривычно тих, лишь его взгляд то и дело находил Ахико, а она, краснея, опускала глаза в тарелку. Горо, отодвинув чашку, слегка наклонился вперёд.

— Классно провели вечер. Надеюсь, вы хорошо запомнили дорогу к тайному логову?

— Запомнили, семпа-а-ай, — звонко ответила Юдзу, нарочито растягивая последний слог, как будто проверяя старый механизм.

Улыбка на лице Горо дрогнула. От чего-то вроде… смущения. Эмма, сидевшая рядом, тут же заметила это. Я не видела, но почти физически ощутила, как её колено под столом находит колено Горо — нежный, но властный тычок. Маркер территории. «Моё».

И что?

Всё изменилось. И ничего не изменилось.

Мы с Юдзу не говорили о вчерашнем. Не говорили о синяке, о балконе, о взгляде, пронзившем темноту. И, наверное, никогда не заговорим. Зачем? Наша связь переросла слова. Она стала тяжелее, плотнее, страшнее любого разговора. Она теперь доказывалась не болтовнёй, а телом, брошенным под удар, и молчанием, полным смысла.

Страшнее...

За завтраком Эмма, поправив прядь своих платиновых, шёлковых волос (от которых пахло дорогим салоном и легкомыслием), первой озвучила общую, щемящую ноту:

— Грустно немного, да? Я имею в виду, что это наш последний учебный год.

— Да, есть такое, — подхватил Мако, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, взрослая грусть.

— Мы уже во всю строим планы на жизнь после школы, — Горо обвёл взглядом нас, младших, и его глаза на миг стали какими-то далёкими, чужими. — А у вас всё ещё впереди. Не грустите вы так.

— Мы и не грустим, Миура, — отбила я, и мой голос прозвучал плоским, как доска. — Просто констатируем факт.

— Ну разве что чуть-чуть, — робко добавила Ахико, и её «чуть-чуть» прозвучало так искренне, что стало грустнее любой громкой декларации.

— Давайте проведём этот учебный год так, чтобы он запомнился нам на всю жизнь… — неожиданно тихо сказала Юдзу. Она не смотрела ни на кого, ковырялась вилкой в рисе, будто выкапывала эти слова откуда-то из самого дна.

— И то правда! — тут же, будто спасая момент от излишней серьёзности, вскричал Мако. — Впереди же куча всего! Ваш конкурс рисунков, летние каникулы, фестиваль, спортивные соревнования… А мы с кружком готовим супер-номер!

— Да, всё ещё впереди, — кивнул Горо, и его улыбка вернулась, но стала какой-то… музейной. Красивой, но принадлежащей уже другому времени.

Сборы, вынос чемоданов, давка в холле — всё это прошло в тумане автопилота.

Настоящее осознание конца пришло только у поезда. Гулкие шаги по перрону, прохладный ветер, пахнущий уже не холмами Киото, а металлом и машинным маслом. Мы с Юдзу уже заходили в вагон, как мой взгляд, словно наведённый радаром, поймал их.

В стороне, в тени от навеса, стояли двое.

Кагава-сенсей — наша «Железная леди» в облегающем строгом костюме, с серебряной гривой волос и губами, подкрашенными тёмной, почти траурной помадой. Она казалась выше Такуми, даже без каблуков — её осанка была вызовом. И она наступала. Говорила резко, отрывисто, её руки вычерчивали в воздухе острые, рубящие жесты. Такуми-сенсей стоял, скрестив руки на груди. Его поза говорила о терпении, но плечи были напряжены. Он изредка что-то парировал, его голос я не слышала, но видела, как он качает головой.

И вдруг — он заметил меня. Его взгляд, обычно такой понимающий, на миг встретился с моим, и в нём мелькнуло что-то… неудобное. Почти виноватое. Он тут же, резко, отвернулся, будто я была частью той самой проблемы, которую ему выговаривала Кагава.

Финальный аккорд в их дуэте поставила она и не словами. Топнула ногой. Не по-детски, а так, что её бедро в идеально сидящих брюках резко подалось вперёд, а линия ягодиц напряглась и очертилась под тканью. Жест был настолько отточенно-сексуальным и одновременно яростным, что на секунду завораживал. Тьфу, то есть, тревожил. Глубоко. Такуми, словно получив последнюю команду, развернулся и пошёл к нашему вагону уже не учителем, а каким-то… поникшим солдатом, отступающим с поля боя.

Что они обсуждали? Нарушение режима? Мою рану? Неважно. Но это щёлкнуло внутри.

Мы зашли в вагон.

Хаос рассаживания, смех, крики. Ахико устроилась с Катаямой — у них хватило бы тем для разговоров до самого Токио. Я, застыв в проходе, бросила взгляд в соседний вагон, где кучковались старшие. Там стояла Эмма. Ждала, пока Горо протиснется к месту. Она увидела меня. Её губы растянулись в улыбке, и она подмигнула. Изящно, игриво помахала тонкими пальцами, а потом сделала тот самый, универсальный жест: приложила воображаемую трубку к уху. «Звони, дорогая. Мы на связи».

«Само собой, на связи, балда ты белобрысая», — прошипела я про себя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Опустилась на сиденье рядом с Юдзу. Она уже уставилась в убегающий за окном пейзаж, в ушах у неё белели проводные наушники. Её профиль на фоне мелькающих телеграфных столбов был сосредоточенным и немного печальным.

Не говоря ни слова, я протянула руку, взяла её правый наушник и вставила себе в ухо. Конечно же она не вздрогнула и не удивилась, лиш медленно перевела взгляд с окна на меня. Сначала в глаза — глубоко, будто проверяя что-то. Потом на мои губы, сложенные в улыбку без зубов — полуциничную-полунежную, на один бок. И тогда её собственные ресницы мягко, почти неслышно, хлопнули. Раз. Как шлюз, закрывающий шум мира.

Она достала смартфон, написала маме: «Выезжаем». Ответ пришёл почти мгновенно: «Счастливой дороги ВАМ». Заглавные буквы «ВАМ» будто обнимали нас обеих.

— Этот альбом? — спросила она тихо, развернув на экране обложку какого-то инди-коллектива.

— Любой, Ю⁓, — кивнула я, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза.

Музыка хлынула в уши — меланхоличная гитара, тихий вокал.

Поезд набирал скорость, увозя нас от храмов и балконов, от синяков и взглядов в темноте. Мы сидели, плечом к плечу, слушая одну мелодию, глядя в одно окно, где прошлое уже сливалось в размытые полосы, а будущее лежало где-то там, за поворотом, в тумане.

И в этой качающейся, звуконепроницаемой капсуле времени, наконец, наступила наша тишина. Та, что бывает после. После битвы. После признания. После того, как все карты сданы в открытую, и играть уже не в что, кроме как в саму эту жизнь.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 17: Новая повседневность.

Утречко.

Первое утро после Киото встречает ласковым, размытым рассветом. Словно само небо, уставшее от наших страстей, накинуло на мир мягкое, серо-голубое одеяло. Я встаю с ощущением, похожим на то, когда заканчиваешь сложный, многослойный рисунок — в груди пустота от завершённости и одновременно лёгкое, щемящее волнение перед чистым листом нового этапа.

Молчаливое и тихое тепло между мной и Сарой, не после «прости» или «больше не буду», а после... огня и пепла, придавало мне сил. Я хотела скорее увидеть этого феникса, восставшего из пепла моих же иллюзий и её боли. Увидеть знакомый красный хвост на растрёпанном каре и пластырь как боевую нашивку. Поэтому я вскочила с постели с непривычной бодростью, которая, впрочем, тут же наткнулась на послевкусие поездки.

Первым делом я включила музыку. Не весёлую — тихую, инструментальную, с виолончелью. Чтобы заполнить пустоту. Гулкий звук шагов по пустому дому, эхо скрипа половиц — всё это сегодня звучало громче, давило на виски.

Поездка выдалась очень-очень-очень насыщенной. И эмоционально, и физически. Тело отозвалось: ноги сегодня гудели приятной, знакомой усталостью.

Автопилот моего утреннего ритуала сегодня дал сбой. Мозг, видимо, всё ещё был там, в Киото. Сначала я споткнулась о груду своей же одежды у кровати — памятник вчерашней усталости — и едва не грохнулась, ухватившись за комод. Потом расчёска застряла в узле на затылке, и мне пришлось стоять перед зеркалом, осторожно распутывая пряди. Дальше — охота на серебряную заколку.

Носилась по дому в одном носке, в трусиках и с фиолетовым браслетом на запястье. Собственно, в чём и проснулась. В конечном итоге, найдя заколку под кроватью, я привела себя в подобие порядка и, почти не чувствуя вкуса, проглотила миску сладких хлопьев.

Вторая половина апреля встретила прохладой, закутавшейся в облака. Я затянула пиджачок потуже и зашагала в сторону её дома. Но не бежала, как раньше, в предвкушении болтовни. Шла, чувствуя каждый шаг.

А она… она уже стояла. Ждала. Просто стояла посреди тротуара, глядя куда-то вдаль, застывшая, как одинокая цапля. Её силуэт в привычном бежевом свитере и короткой юбке казался одновременно хрупким и незыблемым. Рубашка под свитером, как всегда, была расстёгнута, открывая ключицы. И пластырь. Белый, чужеродный прямоугольник на брови.

— Сайка, утречко! — выкрикнула я, но голос прозвучал мягче, будто я боялась спугнуть хрупкое равновесие этого утра.

— Утречко, Ю⁓! — она отозвалась ещё тише, почти шёпотом.

Мы зашагали в унисон, как две части одного механизма, не сговариваясь.

— Пластырь ещё пару дней носить? — я указала пальцем на её лоб.

— Агась. Если не неделю. Посмотрим, как заживать будет, — ответила она, машинально поправляя чёлку, будто пытаясь скрыть неудобство.

В моей сумке лежали пластыри. Я купила их вчера вечером, по дороге домой, в маленьком круглосуточном магазинчике. Запасные. На всякий случай. Я её знаю. Она могла забыть. А с её даром попадать в эпицентр бурь… Этот белый щит мог потребовать замены в любой момент. Правда, мои пластыри были с крошечными, глупыми рисунками единорогов. Такая вот ирония. Надеюсь она меня за это не возненавидит.

— Сайка… — я начала, и мой голос, предательски, дрогнул на первом же слоге. — Э-это… К-как ночь прошла?

Даже бровью не повела. То ли потому, что она ждала этого вопроса. То ли потому, что пластырь действительно сковывал движение. Хихик.

— Тебе честно сказать? — начала она, глядя на свои кроссовки, отбивающие чёткий ритм по асфальту. — Вечером меня встретили криками, запахом перегара и хлопаньем дверей. Так что всё «нормально». По старой схеме.

Мой взгляд, ещё более предательский, чем голос, сам собой упал ниже — на область её живота, под свитером, где ткань скрывала тот синяк.

— Эмм… Точно? — прошептала я.

— Точно, Юдзу, точно, — она на мгновение подняла на меня взгляд. В её глазах была усталая просьба. Граница. — Хватит об этом, ладно? Давай по чуть-чуть. Ненавижу откровения.

Она произнесла это без злобы. С констатацией факта, как о погоде. «Откровения» для неё были тяжёлым грузом, который больно нести.

— Как скажете… феникс, — вырвалось у меня само собой, тихо, почти про себя.

— Чаво? — она резко остановилась и повернулась ко мне, целая бровь удивлённо взметнулась вверх.

Сердце ёкнуло. Я замахала руками, чувствуя, как жар бросается в щёки.

— Ой, это, в смысле, ничего-ничего! Я так! О своём! — залепетала я, отводя взгляд на проезжающую мимо машину.

Но внутри эта метафора застыла, кристаллизуясь. Феникс. Мифическая птица, сжигающая себя, чтобы возродиться из пепла. Разве не это произошло?

Она ещё секунду смотрела на меня прищуренным, изучающим взглядом, будто пытаясь прочитать скрытый смысл в моём смущении. Потом просто хмыкнула — коротко, беззлобно — и снова тронулась в путь. Я поспешила за ней, и наши тени на асфальте снова слились в одну.

Мы шли молча, но это молчание было другим. Оно не резало. Оно обволакивало. Как музыка с утра.

〰〰〰〰〰〰〰

Первый день в школе после поездки.

Одноклассники кучковались, делясь впечатлениями. Смех звучал громче обычного, но и фальшивей — будто мы пытались наверстать упущенную за три дня болтовню и доказать, что поездка нас «сплотила».

В центре одного из таких кружков сидела наша тихая звезда — Ахико. И, что удивительнее всего, рядом с ней вертелся, жестикулируя, Катаяма. Наш личный гид, нашедший, кажется, самую благодарную слушательницу. Он что-то увлечённо объяснял, тыча пальцем в распечатку с картой, а она кивала, её большие глаза сияли искренним интересом.

Видимо, общая любовь к истории древних столиц оказалась прочнее любой социальной дистанции. Забавно было наблюдать, как наш вечный енот-любопытка вдруг превратился в страстного лектора, а наша робкая «принцесса нежности» — в внимательного академика.

Мы с Сарой вошли в кабинет одними из последних, видимо, наша «пост-киотская» походка была слишком вальяжной.

— Ахико, доброе утро! — улыбнувшись, я прошла мимо, направляясь к своей парте у окна.

— Ахико, доброе утро. — почти в унисон с моими словами прозвучал голос Сары, глуховатый от утренней хрипоты.

Она опустилась на своё место прямо передо мной, и знакомый запах — персиковый шампунь, смешанный теперь с лёгким шлейфом чего-то горьковатого — окутал меня, как старое, потрёпанное одеяло. Уютное и колючее одновременно.

— Ю-Юдзу, С-Сара, утро, доброе утро! — Ахико чуть привстала, кивнув нам обоим, и её щёки залил милый румянец. Она была всё той же куколкой в безупречной форме, с двумя аккуратными косичками и крошечными бантиками. Но что-то в её осанке изменилось. Спина была чуть прямее, взгляд — чуть увереннее. Не таран, конечно. Но уже и не травинка, гнущаяся от любого ветерка.

А вот и ещё одна «милашка» ворвалась в нашу идиллию — точнее, вплыла, как тяжёлый, элегантный крейсер. Дверь класса распахнулась, и в проёме возник Такуми-сенсей.

Вошёл резко, словно отряхиваясь от чего-то на улице. Его взгляд, обычно такой проницательный и спокойный, скользнул по классу, не задерживаясь ни на ком. Особенно не задержался он на нашей стороне. Прошёл к учительскому столу, взял в руки стопку бумаг.

Он был в своей неизменной строгой рубашке и чёрной жилетке. А та лёгкая, вечная щетина… сегодня она казалась не признаком усталости, а скорее доспехами. Бронёй небритости.

— Итак, — его голос прозвучал ровно, но без привычной бархатной уютности. — Всем учащимся — с возвращением. Развлекательная программа кончилась. Начинается учебная. Да?

Он сделал паузу, дав этому риторическому «да» повиснуть в воздухе, как приговор.

— А это значит, что по плану у нас следующие активности: много-много тестов, контрольные, проекты, подготовка к летним тестам, подготовка к летнему фестивалю… — он перечислял, и каждый пункт падал на наши головы, как увесистый кирпич. — …и сдача работ на конкурс рисунков. Сроки горят. Не расслабляйтесь.

Ик!

У меня в животе резко сжалось. Как будто погода за окном внезапно стала на двадцать градусов жарче. В висках застучало. Пу-пу-пу. Мой внутренний компрессор паники зашипел.

Конкурс. Портрет Горо. Тот самый портрет, который должен был стать моим триумфом, моим доказательством… а теперь? Что я теперь должна рисовать? Красивую маску семпая? Или того растерянного парня с красной щекой? Или, может, в уголке холста мне изобразить чью-то спину в бежевом свитере, принимающую удар?

— Нэкогава, — его голос, острый и точный, вырвал меня из водоворота мыслей. — Уложишься в срок сдачи работ?

Вопрос повис в звенящей тишине класса. Все, кажется, замерли, а я вскочила, выпрямив спину так резко, что стул скрипнул.

— Так точно, сенсей! — мой голос прозвучал слишком громко, слишком бодро.

И только один человек во всей этой комнате, на всей этой планете, прочитал в этой интонации кричащую, оголённую фальшь. Тот, чья спина была передо мной.

Сара медленно, почти лениво развернулась на стуле. Она облокотилась на спинку и посмотрела на меня. Не через плечо украдкой. Прямо. Её глаза, сегодня особенно зелёные на фоне простой белой рубашки, встретились с моими. И в них не было насмешки. Не было даже вопроса.

Она подмигнула. Один раз. Медленно, левым глазом, чуть дрогнув той самой бровью.

Это подмигивание говорило «справишься». И говорило что-то вроде: «Вижу тебя. Ну давай, показывай класс».

Сроки горели. Конкурс маячил на горизонте, как гроза.

〰〰〰〰〰〰〰

На очередной перемене, когда школа выдыхала после урока десятиминутным хаосом, мы втроём — я, Сара и Ахико — вырвались в коридор, чтобы глотнуть воздуха и совершить наш ежедневный ритуал у автомата с йогуртами.

Сара шла впереди, как ледокол, прокладывающий путь в бурном море носящихся туда-сюда тел. Её бежевый свитер был нашим знаменем. Мы с Ахико держались у неё за спиной, в единственном тихом, почти мистическом ручейке, который она создавала своим движением. Я наблюдала, как её растрёпанный хвост качается в такт шагам.

Именно тогда он и появился. Парень постарше, наверное, из второго класса, нёсся с дикой скоростью, сгибаясь под весом огромной спортивной сумки. Его курс лежал прямо сквозь нас. Я уже инстинктивно вжалась в плечи, готовясь к столкновению, но Сара действовала раньше.

Её движение было не грубым, а точным. Она просто слегка развернулась, подставив локоть. Он врезался в него ребром, и глухой тук прозвучал приглушённо под общий гам.

— Эй! — парень хрипло вскрикнул, замирая и хватаясь за бок.

— Смотри куда несёшься, идиот… — её голос прозвучал тихо, почти ласково, но с той ледяной, не оставляющей сомнений интонацией. Она даже не обернулась, продолжая идти.

Хэштег «повседневность». Но какая-то другая. Острая. После Киото даже обычная школьная толкотня воспринималась иначе — как поле, где нужно держать оборону.

Мы добрались до заветного металлического ящика, мигающего разноцветными лампочками. Сара тут же, без раздумий, стала тыкать в кнопки и сувать в купюроприёмник смятую купюру — почерк мастера. Ахико, сложив ладошки у самой груди в молитвенном жесте, замерла перед витриной. Её глаза, огромные и серьёзные, скользили по рядам ярких упаковок, будто от этого выбора зависела судьба вселенной.

Автомат урчал, а потом бахнул два йогурта в лоток. Сара взяла оба — персиковый и клубничный. Она повертела в руках холодные стаканчики и один протянула мне.

— Тебе персиковый, пупс, — констатировала она, как будто сообщая закон физики. Её пальцы на миг коснулись моих. Они были холодными от йогурта, но само прикосновение, бытовое, ритуальное... После дней молчаливых взглядов, такие простые вещи обретали новый вес.

— Спасибки, — выдохнула я.

Пока Ахико всё ещё пребывала в созерцательном трансе перед витриной, нас заметил Мако. Он словно материализовался из воздуха, весь — воплощение неудержимой энергии. Увидев нас, его лицо расплылось в такой радостной, солнечной улыбке, что, казалось, в коридоре стало светлее. Он направился к нам почти вприпрыжку.

И тут на его пути снова возник тот же парень со злополучной сумкой. Он, видимо, не усвоил урок, и снова нёсся, не разбирая дороги. Но Мако не был Сарой. Он не стал подставлять локоть. Он ловко, почти танцуя, увернулся, и пока парень по инерции пролетал мимо, отвесил ему несильный, но звонкий подзатыльник. Дзынь.

— Ай! — снова, как эхо, прозвучал тот же вскрик.

— Смотри куда несёшься! — уже весело выкрикнул Мако, и парень, бросив на него испуганный взгляд, тут же испарился в толпе.

Услышав за спиной знакомый голос, Ахико выпрямилась, как по команде «смирно». Её спина стала идеально прямой, а щёки тут же залились румянцем. Она прошептала себе под нос, больше на выдохе:

— Исуми-семпай…

— Так, слушайте сюда! — Мако врезался в наше пространство, его глаза горели. — В эту субботу, у меня! Турнир на звание короля консоли! Надеюсь, не забыли? Вы обязаны быть!

Его энтузиазм был таким заразительным и таким простым, что я невольно улыбнулась.

— Агась, — тут же откликнулась Сара, её взгляд мгновенно стал хитрым, вычисляющим. — Миура и Акинава тоже будут?

— Конечно, будут! Всей командой! — Мако вытянулся, будто докладывая о готовности.

— Отлично, — Сара сделала маленькую, но эффектную паузу, её глаза встретились с моими. В них читался не просто вопрос, а целый план, многоходовочка, вычерченная на карте наших отношений. — Тогда я в команде с Акинавой.

Она сказала это с лёгкой, почти незаметной провокацией, но также с одобрением — будто проверяла, пойму ли я её ход. А я поняла. Если она с Эммой, то Горо не сможет быть с ней в паре. А Мако… Мако явно захочет быть с Ахико. Они об этом почти «объявили» ещё в Киото, не сказав ни слова. Сара своей одной фразой расставляла всех по местам, создавая нужную ей (или нам?) конфигурацию. И, что самое главное, отодвигала Эмму от Горо.

Я просто кивнула. Слова были не нужны. Я видела этот манёвр, и он мне нравился.

Ахико же от этих слов, кажется, и вовсе перестала дышать. Она смотрела на Мако широко раскрытыми глазами, в которых смешались паника и восторг.

— Ну, тогда я в паре с Андо, — с неподдельной теплотой сказал Мако, поворачиваясь к ней. — Я же обещал показать тебе пару крутых игр!

— Х-хорошо… — выдохнула Ахико, и её «хорошо» прозвучало таким сладким, беззащитным и искренним, что у меня ёкнуло сердце.

Мако, не теряя ни секунды, параллельно всему ловко тыкнул кнопки на автомате. Тот урчаще выдал йогурт со вкусом манго. Мако взял его, и с торжественным видом рыцаря, протянул Ахико.

— Держи, угощаю. Это чтобы у тебя было больше сил на турнире! Мы им покажем! — И, подмигнув нам всем, он развернулся и умчался прочь, растворившись в потоке старшеклассников так же стремительно, как и появился.

В наступившей после его ухода тишине мы стояли, держа в руках холодные йогурты. Сара первая нарушила молчание. Она подняла свой стаканчик, посмотрела на него, потом на довольное лицо Ахико с подаренным йогуртом, и её губы дрогнули в той самой, фирменной, кривой усмешке.

— Из нас троих за йогурт заплатила я одна, — она констатировала это с глубокомысленным видом философа, размышляющего о несовершенстве мироздания. — Мир не справедлив.

И мы, глядя друг на друга — на её ироничный взгляд, на мою смущённую улыбку, на сияющие глаза Ахико, — не сдержались. Тихий, общий смех вырвался наружу, смешавшись с гамом коридора.

〰〰〰〰〰〰〰

Последний звонок унёс с собой остатки школьного шума.

Мы с Сарой и Ахико, как три уставшие, но облегчённо вздыхающие души, наконец переобулись в уличную обувь. Каблуки школьных туфель сменились мягкой подошвой кроссовок — первое, самое простое счастье после уроков.

Мы высыпали во двор, шли к воротам неспешной, ленивой походкой.

Именно у самых ворот мой взгляд наткнулся на другую троицу. Горо, Эмма и Мако. Они стояли, образуя живой треугольник, залитый лучами заходящего солнца. Горо был в непривычно строгом тёмно-синем пиджаке поверх рубашки — видимо, после уроков у него были дела поважнее школьных. Он говорил что-то, и его голос, обычно такой уверенный, звучал приглушённо и устало:

— …Да, сейчас как раз к ней и иду. Конспекты не понесут себя сами, а деньги сами себя не заработают...

Он поправил ремень сумки на плече, и в этом жесте была какая-то взрослость. Это был не семпай с крыши, а работающий репетитором молодой человек. От этого зрелища что-то ёкнуло у меня под рёбрами — странная смесь восхищения и лёгкой грусти.

— Ясненько, Горо-кун, — отозвалась Эмма, не отрываясь от экрана своего смартфона. Её ноготь, покрытый перламутровым лаком, бесшумно скользил по стеклу. — Пиши, как освободишься. Мы с Мако, наверное, в гоночки зависнем.

Мы подошли ближе.

— О, девчонки! — встрепенулся Мако, и его лицо, обычно такое открытое, на мгновение приняло заговорщицкое выражение. Он кивнул в сторону Горо и Эммы. — Всё пучком, эти двое тоже в деле!

— Миура-семпа-а-ай! Можно тебя на минутку? — Мой голос прозвучал чуть выше обычного, и это проклятое растягивание «семпая» вырвалось само собой, как рефлекс. — Насчёт… позирования.

Мы отошли на пару шагов в сторону, чуть неловко.

— Да, Нэкогава, конечно, — он улыбнулся, и в его улыбке была лёгкая, понятная усталость. — Кабинет кружка рисования после уроков? Я как раз свободен в пятницу.

— Идеально! — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то разжимается. — Знаешь, главное — начать. А для меня это всегда сложнее всего.

— Ну, для меня это всё вообще будет впервые, так что… — он слегка замялся, потёр ладонью затылок, и в этом движении было столько подростковой неловкости, что моё собственное напряжение чуть растаяло.

Да, он помнит про пощёчину. Но, кажется, не держит зла. Скорее… старается быть осторожнее.

— Да, и для меня тоже… впервые, — начала я, и слова понеслись быстрее мысли. — То есть, у меня ещё не было парня… ТО ЕСТЬ! — я захлопнула рот ладонью, чувствуя, как жар стремительно заливает лицо, уши, шею. — Блин! В смысле, рисования! Я не рисовала парней раньше! Капе-е-ец…

Из моих уст вырвался сдавленный стон. Я отчаянно повела взглядом вбок, пытаясь найти хоть какую-то точку для опоры, кроме его добрых, слегка округлившихся от удивления глаз.

И тогда он рассмеялся. Не насмешливо, а легко, по-доброму.

— Ахаха, Нэкогава, ладно уж, — его голос стал мягче. — Значит, будем в первый раз делать это вместе. И волноваться — тоже вместе.

Он ободряюще похлопал меня по плечу. Его прикосновение было тёплым, весомым и… безопасным. Но мои щёки, предательские, продолжили мигать сигнальными огнями смущения. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и мы развернулись, чтобы вернуться к остальным.

Картина, открывшаяся нам, стоила того, чтобы её нарисовать. Сара стояла, слегка выставив бедро вперёд, а руки были скрещены на груди. Она смотрела прямо на Горо, но обращалась к Эмме, и её голос был нарочито медленным, с ленивой, опасной игрой в интонациях:

— Белобрысая, в субботу чтоб была во всеоружии, — она кивнула в сторону Мако и Горо, — Будем их громить.

Эмма, не отводя взгляда от своего телефона, ответила с лёгким, сладким кокетством:

— Солнышко моё, не переживай. Я с этими мальчишками столько уровней наиграла. Опыта хватит на двоих. Можешь на меня положиться.

И она тоже подняла глаза — не на Сару, а прямо на Горо. Её взгляд был томным, обещающим и полным скрытого смысла.

Горо, оказавшийся на линии перекрёстного огня этих двух взглядов, будто съёжился. Высокий, статный выпускник вдруг показался мне совсем юным, почти беспомощным. Он покраснел — не как я, а сильнее, густым румянцем, залившим скулы. Он был похож на мопса, которого одновременно тискают с двух сторон. В его глазах читалось: «Помогите. Заберите меня отсюда».

Ахико, стоявшая рядом со мной, тихо хихикнула в ладонь. Мако, наблюдавший за спектаклем, широко ухмыльнулся.

Мы пожелали друг другу приятного вечера, группы распались. Старшие пошли в одну сторону, мы — в другую.

Проводив Ахико до её перекрёстка, мы с Сарой остались вдвоём на привычной дороге домой. Весенний ветерок трепал нам волосы. Я шла, чувствуя на плече лёгкое, ещё не остывшее после прикосновения Горо, тепло. А в голове крутился образ: её профиль, её взгляд, прицельно направленный на него, и тот низкий, вызывающий голос.

— Вообще-то, — начала я, глядя на трескающийся асфальт под ногами, — он согласился. На пятницу.

— Здорово, — отозвалась Сара без особой интонации. Потом, после паузы, добавила: — Только смотри, не увлекайся там. А то вместо портрета получится… не знаю, хентай какой-нибудь.

— Сайка, блин! — я толкнула её плечом, но не смогла сдержать улыбки.

Протянув руку, я взяла её за запястье. Не за руку, а именно за запястье, где под тонкой кожей чувствовался частый, нервный пульс.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она вздрогнула, но не отдернула руку. Только хмыкнула:

— За что? За то, что назвала белобрысую белобрысой? Не стоит.

— За всё, — прошептала я, отпуская её запястье.

Мы дошли до нашей улицы. Она свернула к своему дому. Но прежде чем разойтись, она обернулась:

— Ю⁓. В пятницу. Если что… я буду в библиотеке. Рядом.

Она не стала объяснять, что значит «если что» и зачем ей быть рядом.

〰〰〰〰〰〰〰

Дома весь вечер я болтала с Сарой по телефону.

Именно я болтала, она больше слушала, иногда вставляя свои пять копеек. Я позвонила Саре с двумя простыми целями, которые на самом деле были одним сложным: убить гробовую тишину, поселившуюся в стенах, и получить доказательство того, что в её доме, за её дверью, в эту минуту всё спокойно. Что её голос звучит ровно, а не сдавленно.

Если днём школьная суета и конкурсные хлопоты ещё как-то глушили этот назойливый страх, то вечер выставил его на чистую воду. Он обострялся с каждой минутой, с каждым скрипом старого дома.

— Ну вот я, например, сейчас уже вышла из ванной и валяюсь на кровати, — начала я, устроившись поудобнее. — Кстати, в твоей-моей-нашей чёрной футболке на десять размеров больше. А ноги закинула на стену! Представляешь? А ты что делаешь?

На том конце провода послышалось шуршание — то ли простыни, то ли она переворачивалась. Пауза. Её дыхание было ровным, чуть слышным.

— Ю⁓, это точно не секс по телефону? — её голос прозвучал приглушённо, со знакомой до мурашек, хрипотцой.

— Сайка, блин! — фыркнула я, но щёки предательски вспыхнули теплом. Раньше такие шутки заставляли меня ёжиться. Теперь… теперь они были частью нашего кода. Частью нашей территории, где можно быть кем угодно.

— Пха! — редкий, сдавленный смешок пробился сквозь помехи. — Ладно, ладно. Я сейчас в телефоне листаю фотки. В нашем с тобой чате.

Моё сердце на мгновение ёкнуло. «Нашем чате». Там было всё: от глупых селфи до чёрно-белых скетчей, от жалоб на уроки до того самого, ночного… Я проглотила комок.

— Божечки… Нашла что-то компрометирующее?

— Не, не, ничего такого. Спокойно. — её тон смягчился, будто она почувствовала мою лёгкую панику. — Нашла ту, из летнего лагеря. Помнишь?

Мысленно я перелистала альбом памяти. И оно всплыло: влажный летний воздух, запах костра и хвои, смех, от которого сводило живот.

— Два часа ночи, — сказала я, уже улыбаясь. — На фоне палаток. Мы стащили пачку зефира…

— Ага, с этой самой зефиркой, — голос Сары стал мягче, задумчивее. — Ты на фото вся перепачкана, глаза горят, как у совёнка, который нашёл сокровище. А потом ты мне так мстила, что пыталась защекотать до предсмертного хрипа.

Я закрыла глаза. Вспомнила тот смех, духоту палатки, её отчаянные попытки вывернуться, её лицо, красное от хохота.

— Кайф… — выдохнула я. — Это было так просто.

— Да… — просто согласилась она. И в этом «да» было столько же ностальгии, сколько и в моём вздохе.

В этот момент на экране телефона всплыло уведомление. «Мама». Сердце сделало странный кульбит — и радостный, и настороженный.

— Ой, мне мама написала, просит перезвонить… — сказала я, уже чувствуя, как по спине пробегает волнение.

— Ладно, — её голос моментально вернул свою привычную, слегка отстранённую оболочку. — Снов, пупс. Если что — я напишу. Не парься. И передай маме Наоми… пламенный привет от меня.

— Хорошо. Прости. Спасибо. Сладких снов! — выпалила я скороговоркой и положила трубку.

Аж ручки затряслись. Мама просит перезвонить только в одном случае... Ну, чаще всего в одном. Набираю. Пару гудков, мама отвечает.

— Доченька! — голос мамы прозвучал устало, но тепло. — Как ты быстро! Одна, что ли, дома?

— Привет, мамуль. Да, одна, — ответила я, прижимая телефон к уху, как будто могла через него почувствовать её присутствие.

— Ясно… — в её голосе зазвучала лёгкая виноватая нота, знакомая до боли. Но потом он просветлел, наполнился почти детским оживлением. — А я… Я завтра выезжаю! Контракт закрыли досрочно. Примерно послезавтра, к вечеру, уже буду дома. Представляешь?

Время внутри меня на миг остановилось. Потом рванулось вперёд с такой силой, что в глазах потемнело.

— Мам… — прошептала я, и голос сорвался. Комок подкатил к горлу, горячий и неожиданный. — Наконец-то. Я… я соскучилась.

— Знаю, малышка, — её голос стал совсем мягким, обволакивающим. — Я тоже. Мне тоже без тебя… тяжеловато. Но! Не будем унывать, хорошо? Всё наладится. До встречи, Юдзу. Осторожнее там.

— Мамуль, — быстро сказала я, пока связь не оборвалась. — Сара просила передать тебе пламенный привет!

С другой стороны провода раздался лёгкий, искренний смешок.

— Какая же она у тебя прелесть! И ей от меня передавай тёплый-тёплый привет. Целую, родная!

Звонок закончился и я выключила общий свет оставив ночник. Поставила смартфон на зарядку и положила рядом с подушкой. Скоро мама приедет! Столько всего. Голова кругом. Пока я пыталась успокоить свои мысли, которые водили хороводы у меня в голове, не заметила как вырубилась. Ну, спокойной ночи.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 18: Можешь на меня рассчитывать.

Грязно-голубое. Нет, серо-голубое. Или серебряно-серое?

Юдзу всегда чётко определяет, какого цвета небо в тот или иной момент, вот что значит взгляд талантливого художника. Но ещё прикольнее, когда она смотрит на это самое небо за пять минут до того, как фиолетовый станет чёрным. На тот неуловимый, грязный оттенок сумерек, который она никак не может поймать красками и поэтому злится на весь мир, сжимая карандаш так, что он вот-вот сломается. Пха.

Этим утром она не заставила меня ждать. Из окна вижу, как она уже стоит напротив, подпрыгивая на месте от нетерпения, как заводной зайчик. Заметила меня и тут же начала махать обеими руками, словно пытаясь приманить дикое, ленивое животное. Дурочка моя, красивая, вечная дурочка.

Пустой онигири на завтрак — удел слабаков, которым нечего терять. Выбрала стакан ледяной воды. Глотаю его залпом.

Дом был тих. Мама вернулась под утро, отец вырубился раньше, чем успел разбить очередную тарелку. Влажность от пролитого пива смешалась с запахом табака и отчаяния. Я провела вечер, запершись в комнате, уткнувшись в телефон.

Набросила свой бежевый свитер на плечи, как плащ супергероя-неудачника. Ткань тут же прилипла к коже. Небо затянуто сплошной, молочной пеленой, сквозь которую солнце бьёт не лучами, а сплошным удушающим жаром. Сегодня будет ад. Ад тропический, липкий и беспощадный.

Вышла, щёлкнув замком и развернулась к ней. Она вся светилась, как фонарик в этом сером мареве.

— Утреч… — начала я, но она уже ворвалась в мое пространство, перебивая.

— Сайка! Мама завтра вечером приезжает! — её голос звенит, глаза горят, а на щеках играет румянец.

Смотрела на неё и чувствовала что-то странное в груди. Не зависть. Скорее… благодарность. Благодарность за то, что в этом мире ещё остались люди, которые могут так радоваться возвращению мамы.

— Вау. Неужели, — выдавила я с наигранным, преувеличенным спокойствием.

Мы пошли в сторону школы, её энергичный шаг заставил меня прибавить темп.

— Да, блин, наконец-то… Я так по ней соскучилась… — её голос внезапно стал тише.

— Честно говоря, я тоже с ней давно не виделась, аж соскучиться успела, — поддержала разговор, и это не совсем ложь. Мама Юдзу, Наоми, всегда смотрела на меня так, будто видела. И в её присутствии даже воздух в их доме становился другим. — Сколько её не было? Месяц-два?

— Почти два… — она повернула ко мне влажные от нахлынувших чувств глазки, и мне хочется… не знаю, что. Обнять? Потеребить её за щёчку? Сделать что-то глупое, чтобы она снова засмеялась.

— Долговато… — констатировала я.

— Агась. Хочу прибраться и приготовить для неё какой-нибудь особенный ужин к приезду… — она сделала паузу, набирая воздух. — Поможешь, Сайка?

Вот он, вопрос. Внутри меня что-то ёкнуло — смесь недопонимания и тёплой готовности. Помочь? Я? В чём? В драке — да. В побеге — всегда. В создании домашнего уюта? Я больше похожа на элемент, этот уют разрушающий.

— Ты хочешь, чтобы я была твоей горничной? — выдала я первое, что пришло в голову, стараясь звучать максимально ровно. — Потому что это максимум, чем я могу тебе помочь. Ты же ещё не научила меня готовить так же вкусно, как ты.

Она смотрела на меня с чистым, невинным непониманием.

— В смысле горничной?

А вот теперь можно и пошутить. Уголок моего рта сам собой пополз вверх в кривую, ехидную ухмылку.

— Ну… В смысле, буду ходить у тебя по дому в соблазнительном винтажном костюме горничной. С короткой юбкой, кружевным фартучком и, обязательный атрибут, — с пуховкой для стряхивания пыли. — Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как её лицо начинает покрываться алым румянцем. — Вот только надо будет зайти в магазин специальных костюмов. Ой, погоди-ка, нас туда не пустят, нам ещё нет восемнадцати…

— Сайка, блин! — она фыркнула, и её лицо — это нечто. Смесь возмущения, смущения и подавленного смеха. Идеальный коктейль. Миссия выполнена.

Мы уже на полпути к школе, и толчея вокруг становится гуще. Только сейчас, кажется, она решилась объяснить свой план без моих дурацких помех. Или, может, я только сейчас готова его услышать.

— В общем, приезжает она завтра вечером. Значит, у меня есть только сегодняшний вечер после школы, чтобы всё успеть: закупить продукты, прибраться и приготовить ужин…

— А. Поняла, — кивнула я, хотя до конца всё равно не понимаю, какую именно роль я должна играть в этой идиллической домашней симфонии.

Но я хочу быть её частью. Хочу быть там, где пахнет едой, а не перегаром, где царит ожидание радости, а не страха.

— Помогу тебе донести продукты из магазина, да? Я же сильная, — добавила я, слегка сгибая руку в комичном жесте.

— Оставайся сегодня у меня! — ответила она, и в её голосе предложение. — Ты вообще-то тоже соучастница организованного беспорядка в моём доме!

Фраза точно в цель. «Соучастница». Не гостья, не помощница. Соучастница. Моё сердце сделало что-то вроде кульбита — неуклюжего, но радостного.

— Мха-ха! — смех вырвался из меня громче, чем я планировала. — Хорошо, Ю~. Можешь на меня рассчитывать.

Мы подошли к школьным воротам.

Жара и духота достигают здесь своего апогея. Я смотрела на её пиджачок и представляла, как вся спина под ним мокрая, как блузка прилипла к коже. Хорошо, что я просто накинула свитер на плечи. День обещал быть долгим, липким и утомительным. Но впереди — вечер у Юдзу. Вечер с продуктами, уборкой, готовкой. Вечер, где я буду соучастницей.

От этой мысли даже адская жара казалась чуть более переносимой.

〰〰〰〰〰〰〰

Учебный день пролетел быстро.

Душно. Мучительно душно. Единственным оазисом в этой пустыне оказался наш кабинет с хило работающим, но всё-таки кондиционером. Его гул стал саундтреком к последним урокам.

Юдзу же превратилась в машину по генерации кулинарных идей. Вся её свободная энергия, которую раньше она тратила на каракули на полях тетрадей, уходила в листание рецептов на смартфоне. Она щурилась, сравнивая составы, а потом начинала тихий монолог, обращённый ко мне в затылок.

— Они в гостинице жаловались на безвкусную «европейскую» кухню, — шептала она, будто раскрывая государственную тайну. — Значит, нужна традиционная. Та, от которой пахнет домом.

Я только кивала, глядя в окно, где воздух над асфальтом колыхался, как над раскалённой сковородой.

Такуми-сенсей после той тихой, но яростной стычки с Кагавой на перроне стал похож на человека, который постоянно о чём-то забыл. Его взгляд стал рассеянным, улыбка — автоматической. «Надо будет зайти к нему завтра», — мелькнуло у меня в голове, но мысль тут же утонула в предчувствии уборки и готовки.

Старшие — Горо, Мако, Эмма — погрузились в свой собственный омут. Омут под названием «будущее». Их разговоры теперь пестрели словами вроде «вступительные тесты» и «рекомендательные письма». Они жили уже в каком-то параллельном, взрослом измерении, куда нам с Юдзу пока что был закрыт вход. Да и слава богу.

Ахико умчалась первой, с лёгкостью оленёнка, снова на дежурство с младшим братиком. Наш тихий ниндзя предпочитала детский лепет школьным сплетням. В её выборе была своя железная логика.

И вот, когда последний звонок прозвенел, словно освобождая нас из пароварки, мы вывалились на улицу. Воздух ударил в лицо горячей, тяжёлой волной.

— Ладно, будем готовить якисобу! — с решимостью полководца, разрабатывающего план наступления, заявила Юдзу, едва мы переступили порог школы.

— Будем? — переспросила я, делая ударение на первом слоге.

Потому что в её «будем» слышалось что-то само собой разумеющееся, а в моей голове уже рисовалась картина: я, покрытая слоем пыли, с тряпкой в одной руке и пакетами в другой.

— Да! — утвердительно кивнула она, и в её милых шоколадных глазках читалось такое чистое, такое детское непонимание подвоха, что у меня ёкнуло сердце.

Ну ладно.

— То есть, — начала я, растягивая слова и надевая маску циничной наёмницы, — я не только буду лошадью для продуктов и Золушкой с тряпкой? А ещё и поварёнком на подхвате? Напомните, пожалуйста, расценки за сверхурочные и работу с повышенной… эм… кулинарной ответственностью?

Она остановилась. Повернулась ко мне. Солнце играло в её фиолетовых прядях, выбившихся из-под заколки. Потом она сделала шаг ближе, наклонилась, и её губы почти коснулись моего уха. От неё пахло школьным мылом и чем-то сладким — может, она всё-таки съела ту конфету на последней перемене?

— Саламандра… — её шёпот был игривым, предназначенным только для меня. — Оплату чипсами, колой и просмотром тупой комедии принимаете?

Внутри всё ёкнуло уже по-другому. От этого старого, нашего, дурацкого прозвища и от абсурдности «оплаты». Я откинула голову, изобразив высокомерную задумчивость, и смотрела куда-то в небо.

— Принимаем, — величаво заявила я, подчёркивая каждую букву. — Но чипсы — только со вкусом «Сметана и зелень». И кола — обязательно в жестяной банке. Это принципиально.

— Договорились, ваше величество, — с поклоном ответила она, и мы, хихикая, свернули в сторону супермаркета.

Дорогу Юдзу использовала для генерации списка. Она шла, загибая пальцы, и её голос звучал как заклинание:

— Итак, смотри. Лапша. Пшеничная или гречневая, но я за пшеничную. Курица, бедро, без кости. Овощной десант: лук, морковь, болгарский перец — лучше красный, он слаще. Чеснок, много чеснока. И соусы… — тут её глаза загорелись фанатичным блеском. — Соевый, конечно. Устричный — для глубины. И каплю рыбного — для… для души! А ещё перец чили, рисовый уксус для кислинки и семена кунжута для хруста. Масло растительное. И кунжутное — для аромата в конце. И сам кунжут!

На соусах её десять пальцев закончились. Она посмотрела на меня — не прося, а требуя. Я, вздохнув, протянула свои руки и начала загибать её же пальцы заново, будто помогая ей удержать этот обваливающийся кулинарный Эверест.

— Что-то из этого списка длиной в марафон у тебя дома уже припасено? — спросила я, уже предчувствуя ответ.

— Да, есть! — бодро ответила она, и её лицо озарила улыбка первооткрывателя.

— И что же, скажи на милость, у нас уже в арсенале?

Она сделала театральную паузу, подняла палец и торжественно изрекла, чуть не задыхаясь:

— Масло… подсолнечное! И… одна морковка! Немного вялая, но ещё боеспособная!

Я закатила глаза так, что, наверное, увидела собственный мозг.

— А… ну это, конечно, меняет всё! С таким стартовым капиталом мы точно покорим кулинарный Олимп. Осталось только найти лапшу, мясо, семь видов овощей и соусы с пяти континентов.

Мы подошли к супермаркету. Переход из адской жары в ледяное царство кондиционированного воздуха был настолько резким, что у меня перехватило дыхание. «Фух…» — вырвалось само собой.

Юдзу с видом капитана, ведущего корабль в порт, взяла тележку. И началось.

Мы нарезали круги по бесконечным рядам, как два исследователя в джунглях из консервных банок и целлофановых пакетов. Юдзу ставила товары в тележку с великой сосредоточенностью. «Этот соус… нет, вон тот, видишь, с иероглифом побольше». Я же исполняла роль голоса разума и переговорщика.

— Ю⁓, нам действительно нужно три вида перца? — спрашивала я, держа в руках пакетик с чем-то, напоминавшим вулканический пепел.

— Для полноты вкусовой палитры! — парировала она, уже засовывая в тележку банку с такими же иероглифами, которые я подозревала, означали «слёзы дракона».

Но среди овощного ассорти и башен из соусов находилось место и для священной части нашей сделки. Я сама, с демонстративной небрежностью, швырнула в тележку две огромные пачки чипсов «Сметана и зелень» и упаковку жестяных банок колы. Они легли поверх зелёного лука и пакета с лапшой, как трофеи.

Тележка постепенно превращалась в подобие Ноева ковчега, где уживались «каждой твари по паре»: курица и чипсы, элитный устричный соус и дешёвая кола.

Это было странно. Это было нелепо. Это было… до жути нормально. И, чёрт возьми, в этом было что-то такое прочное и настоящее, что даже мысль о предстоящей уборке и готовке не могла это испортить.

〰〰〰〰〰〰〰

Закат.

Небо выглядело не как небосвод, а как потолок гигантской, невыносимо душной парной.

Мы тащились от магазина, и три пакета с провизией казались неподъёмными гирями. Два у меня — с курицей, рисом и прочими стратегическими запасами, которые Юдзу с серьёзным видом командующего отмечала в списке. И один, самый лёгкий и нелепый, у неё — с овощами, поверх которых, как трофейный флаг, гордо возлежала пачка чипсов.

Поставив пакет у порога, она вставила ключ, и мы, как спасательный десант, пересекли границу в ожидании холодильного чистилища кондиционера.

Ожидание: Ледяной, спасительный ветерок.

Реальность: Та же самая духота, только пахнущая… домом. Пылью, старыми книгами и вчерашним чаем. Воздух стоял неподвижный, будто его тоже кто-то забыл выключить.

— Чё за… — начала я, но мозг уже обработал данные. Кондей. Сдох. Значит, план «быстро прибраться» превращался в «выжить в сауне с тряпкой в руках».

Дальше я действовала на чистом инстинкте выживания. Не в курсе, не при делах. Бросила пакеты на кухонный стол со звуком, похожим на капитуляцию. Потом пошла операция «Сброс слоёв». Свитер — на стул. Рубашка — следом. Юбка — на пол (потом подниму). И под крик «Ю⁓, прости! Дальше ты сама!» — я умчалась наверх, оставляя за собой шлейф из одежды и чувства глубокого товарищеского предательства.

Через секунду я уже стояла под душем. Под ледяным, обжигающе-холодным водопадом, от которого перехватывало дух и мурашки бежали по коже. Это было не мытьё. Это был акт спасения цивилизации. Слышала её шаги на лестнице.

— Сара, ты… А, ты уже в душе, — её голос прозвучал с усталостью. Она остановилась где-то в проёме.

— Да, пупс, — ответила я, запрокинув голову под воду, чтобы она смыла пот с лица и чувство вины за дезертирство. — Чё за дела с кондеем?

— Не знаю… Сломался, похоже… — она бормотала, и по голосу я представила её — стоящей в дверном проёме, уткнувшейся лбом в косяк, как загнанный котёнок. — Я не эксперт в этом, да и кто же знал, что такая духота…

Обернулась через плечо. Она и правда стояла так, как я и представила. Вся виднеющаяся часть — взъерошенная чёлка, нахмуренные брови, плечики в тонкой блузке — излучала ауру беспомощности перед бытовым коллапсом. Мгновенное решение. Я направила душевую лейку в её сторону и нажала на кнопку «тропический ливень».

— Эй! Тебе ещё готовить супер-ужин! — крикнула я, и струя ледяной воды брызнула ей на ноги и юбку.

— Ай! Сайка! — она подпрыгнула, отскакивая, и на её лице на миг отразилось старое, не омрачённое ничем возмущение. Бесценно.

— Пха-ха-ха! А чего ты стоишь, как вкопанная? Не теряй время, иди переоденься!

Сказала это почти что приказом, но в голосе звенела восстановленная за последние дни, лёгкость. Она фыркнула, ещё раз отряхнула ногу, но послушно развернулась и ушла вглубь спальни, бормоча что-то про «сумасшедшую» и «ледяную воду».

Спустя пару минут мы встретились на первом этаже.

Она была в полной боевой готовности. Волосы убраны в высокий, тугой хвост, оголивший шею — уязвимую и изящную. Короткие спортивные шортики цвета индиго и простая белая хлопковая майка, которая от духоты уже слегка прилипла к телу в районе лопаток. Никакого макияжа, никаких украшений. Чистая, функциональная красота. Моя Юдзу, готовая штурмовать кухню.

Собой я представляла её полную противоположность. Моя «униформа» — чёрная футболка, в которой можно было бы устроить палатку для двоих, и трусы. Всё.

Обе босиком. Это важно.

Мы переглянулись. В её карих глазах мелькнула смесь досады и привычной нежности.

— Ну что, капитан? — спросила я. — Приказывайте.

Её голос, чёткий и спокойный, будто она всю жизнь только тем и занималась, что командовала операцией «Чистый дом к маминому приезду».

— Начинай с пыли на полках. Потом пол. Потом разбери эту гору журналов у телевизора. И никаких шуток про то, что «это не бардак, это атмосфера»!

— Есть! — отсалютовала я тряпкой.

И понеслось. Я вытирала пыль, сметала следы наших бесчисленных посиделок. Каждая вещь была уликой нашей общей жизни. Фантик от карамельного попкорна, закатившийся под диван — свидетель ночного киномарафона недельной давности. Моя же забытая здесь спортивная повязка на запястье — трофей с одной из наших «тренировок», закончившихся смехом на полу. Уборка превращалась в археологические раскопки нашего с ней быта.

Это был странный ритуал.

А на кухне царила своя магия. Юдзу двигалась сосредоточенно и грациозно. Мыла овощи. Распаковывала продукты с мягким шорохом. Ритмично, почти медитативно стучал нож по разделочной доске, нарезая морковь соломкой. Запахи множились: свежий лук, имбирь, соевый соус. Музыка из её колонки лилась тихим, джазовым фоном, пытаясь скрасить монотонность нашей работы.

Когда я, наконец, водрузила пылесос на место и оглядела сияющие полки, аккуратно сложенные вещи, то чувство выполненного долга было сродни победе в небольшой войне. Я подошла к кухонной зоне, облокотившись о дверной косяк. Жара отсюда била волной.

— Ну что, шеф-повар, на каком этапе сейчас готовка? Дошли до точки кипения или уже до точки невозврата?

Она обернулась. Лицо её было раскрасневшимся от жары печки, капли пота блестели на висках и на верхней губе. Её смуглая кожа, обычно напоминающая тёплый мёд, сейчас лоснилась, отливая перламутром под светом кухонной лампы. Руки, ловкие и быстрые, помешивали овощи на сковороде с шипящим звуком.

— На этапе «всё сложно и без тебя мне не справиться» … — тихо ответила она, и в её голосе сквозь усталость пробивалась знакомая, чуть ноющая нотка.

Я фыркнула, но шагнула ближе. Воздух вокруг неё был самым горячим в квартире. Пахло ею — ванильным шампунем, смешавшимся с запахом пота и жареного кунжутного масла. И тогда меня осенило. Я сложила губы трубочкой и начала дуть на неё: слабый, прерывистый поток прохладного воздуха.

— Такая помощь подойдёт? — весело спросила я, наблюдая, как по её коже побежали мурашки.

Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Щас как резко заболею, — проворчала она, — тебе придётся и готовить, и за больной ухаживать. Снова!

— Ну тогда ты точно со мной не сможешь расплатиться только чипсами и колой… — огрызнулась я.

Наступила небольшая, но звенящая пауза. Шипение сковороды стало вдруг очень громким.

— А ты… — начала Юдзу, не отрывая взгляда от сковороды, голос её стал осторожным. — Сказала, что сегодня останешься у меня?

Вопрос повис в раскалённом воздухе.

— Да, я… написала. Мама ответила «ОК» … — выдавила я из себя.

«ОК». Одно слово. Без вопросов, без упрёков. Самое страшное разрешение на свете.

Тихая, тактичная попытка «узнать» … Не сейчас, пупс. Не сейчас. Не порть эту атмосферу, ладно? — промелькнуло у меня в голове с благодарностью.

— Сайка, можешь помочь с мясом?

— Дай дорогу профессионалу! — я игриво подошла вплотную, толкнула её бедром и принялась мариновать курицу.

Время в такой жаре теряет форму. Оно растягивается, как расплавленный пластик. Может, прошёл час, а может, три.

За окном окончательно стемнело, наступила темнота, которая не приносит прохлады, а лишь усиливает духоту. Мы были липкими, пропахшими луком, имбирём и собственным потом. Два выжатых лимона. Но когда мы плюхнулись на свежевымытый пол в гостиной, прислонившись спинами к дивану, это было похоже на падение в рай.

Перед нами, как трофеи, красовались банки ледяной колы, заблаговременно схваченные из морозилки, и пачка чипсов. Юдзу тыкнула пультом в телевизор, и комната наполнилась дешёвыми шутками и смехом за кадром из какой-то старой комедии. Это был идеальный белый шум.

— Спасибо тебе, Сара, за помощь, и вообще… — начала она, глядя куда-то в сторону экрана, но её голос был слишком мягким для благодарности за уборку.

— Эй, даже не начинай, — перебила я её, сунув ей в руки пачку чипсов так резко, что несколько штук высыпалось ей на колени.

Она улыбнулась и откинула голову на спинку дивана. Жара была невыносимой. Я взяла свою банку, приложила её ко лбу. Конденсат моментально превратился в холодные ручейки, потекшие по вискам. Мы сидели, попивая ледяную, сладкую гадость, жуя жирные чипсы и наблюдая за чужой, яркой жизнью на экране.

Чёрная футболка прилипла к спине, майка Юдзу из белой превратилась в полупрозрачную, тёмную от пота, обрисовывая контуры тела. В голове мелькнула дикая мысль — скинуть эту тряпку, но под ней ничего не было, так что я передумала.

И тогда меня осенило. Идеальная, маленькая, детская месть за все её «спасибо» и невысказанные вопросы.

Сделала вид, что потягиваю колу, а потом, плавным, коварным движением, прислонила ледяную, запотевшую алюминиевую банку прямо к её незащищённой шее, чуть ниже линии волос.

Эффект был мгновенным и блестящим.

— У-А-А-А-А!

Её визг разорвал тишину, перекрыв и телевизор, и шум в ушах. В следующее мгновение я уже была сбита с ног. Она накинулась на меня с мстительным хихиканьем, повалила на спину на прохладный пол, и её пальцы — только что так нежно работавшие с курочкой — впились мне в бока.

Щекотка! Беспощадная и дикая. Та, что была у нас в летнем лагере, когда я ночью стащила её последнюю зефирку у костра. Она щекотала меня без жалости, а я, задыхаясь от смеха, пыталась вывернуться, отбивалась пятками, хватая её за запястья, за плечи.

— Сдаюсь, Ю⁓, я сдаюсь, хватит!

— Что? Что? Не слышу! — её голос звенел торжеством, а пальцы не останавливались.

— СДАЮСЬ! А-ХА-ХА-ХА-ХА! — заорала я уже в полный голос, когда она нашла самое уязвимое место под ребром.

И тогда она остановилась. Потому что силы кончились у нас обеих. Она тяжело рухнула на меня сверху, и мы лежали, в темноте, слушая, как наши сердца отчаянно стучат друг в друга, в унисон, пытаясь нагнать упущенный во время смеха воздух.

Дыхание постепенно выравнивалось. Одновременно, мы приложили ко лбам наши банки — теперь уже тёплые. Но они всё ещё были самым холодным предметом по близости. В приглушённой комнате мерцал экран, бубнили нелепые диалоги.

Её голова уткнулась мне в плечо. Дыхание стало глубоким и ровным. Мои веки налились свинцом. Кажется, мы засыпаем.

Так, на полу, липкие, вонючие, счастливые.

И это было, пожалуй, самым правильным финалом для этого невыносимо душного, идеального дня.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 19: Моя мама — Нэкогава Наоми.

Сознание возвращалось медленно и неохотно.

Сначала пришли звуки. Глубокое, ровное дыхание — не моё. Оно вибрировало где-то прямо под моей щекой, отдаваясь тихим гулом в костях.

Потом ощущения. Прохлада полированного паркета под голой спиной, ворсистая мягкость ковра под бёдрами.

И запахи. Целая симфония: сладковатая пыль, застоявшийся воздух комнаты, и прямо у меня под носом — густой, узнаваемый букет. Персиковый шампунь, пот, сон и что-то неуловимо-горькое, как тёмный шоколад. Её запах.

И ещё — странное, но бесконечно уютное давление на мои рёбра. Тяжесть. Защита.

Медленно, будто против воли собственных век, я открыла глаза.

Гостиную заливал призрачный, молочно-голубой свет раннего утра. Я лежала не на диване, а прямо на полу, рядом бесформенной кучей валялся сброшенный за ночь плед.

Сара раскинулась рядом на спине, подобно потерпевшему кораблекрушение капитану.

Её красные волосы, обычно собранные в дерзкий хвост, сейчас представляли собой бурное, огненное море. Она спала в одних трусиках и в нашей чёрной оверсайз-футболке — купленной год назад и с тех пор считавшейся её личной собственностью в моём доме. Ткань задралась, открывая плоский живот с чётким рельефом мышц и… бледный, жёлто-лиловый след. Отголосок старого синяка. Моя собственная майка безнадёжно сползла, обнажив плечо и часть спины. Наши ноги переплелись в таком хаотичном узле, что с ходу было не понять, где заканчиваюсь я и начинается она.

Мы походили на двух измученных котят, сбившихся в один комок посреди поля боя после долгой игры. Только вместо игры была генеральная уборка и готовка.

Мне захотелось просто прикрыть глаза и снова провалиться в эту тёплую пустоту. Но в этот самый миг, на самой границе, послышался звук. Тихий, осторожный, но от этого — леденяще чёткий.

Ключ в замке.

Щелчок. Скрип.

Ледяная волна осознания прокатилась от копчика до макушки, смывая весь остаток сна. Мама. Наоми Нэкогава. Она должна была вернуться вечером. Мы же… мы же планировали встретить её в чистых фартуках, с идеально накрытым столом и сияющими улыбками! А не… вот так. Спящие на полу в обнимку, как последние бродяги.

Я замерла, превратившись в лежащую статую. Кровь стучала в висках.

Шаги в прихожей. Тихие, старающиеся не шуметь. Они донеслись до порога гостиной… и замерли.

Прикрыла глаза, притворяясь спящей, но сквозь щёлочку ресниц видела. Силуэт в дверном проёме. Моя мама стояла, застывшая, с дорожной сумкой в руке. Моя вечно молодая, вечно уставшая и бесконечно любимая мамочка. Как всегда, в своей любимой клетчатой рубашке с закатанными до локтей рукавами и в практичных, коротких бриджах. Невысокая, почти моего роста. Чёрные, с лёгкой проседью волосы собраны в строгий, но изящный пучок. На её лице, освещённом холодным светом с улицы, разворачивался целый немой фильм.

Кадр первый: Мягкая, усталая улыбка облегчения. Она нашла меня. Дома. Целую.

Кадр второй: Лёгкое, комичное недоумение, приподнятая бровь. Они… на полу? Опять заснули за рисованием?

Кадр третий: Мгновенный, рефлекторный шок. Зрачки расширились. Почему они… почти голые?!

Кадр четвёртый и финальный: Взгляд взрослой, много повидавшей женщины. Аналитический, острый, видящий. Он скользнул не по беспорядку и одежде, а по позам. По тому, как её рука, даже во сне, бессознательно сжимала складку на моей майке. По тому, как её подбородок покоился на макушке моих волос. По абсолютной, животной расслабленности и доверию в наших сплетённых телах. Это был взгляд, который видел не просто двух спящих подруг. Он видел картину. Историю. Нераздельность.

И затем… её строгие черты смягчились. В уголках глаз собрались тонкие лучики морщинок. На губах расцвела тёплая, чуть грустная, но понимающая улыбка. Она поняла. Увидела.

Не закашляла. Не ахнула. Не хлопнула дверью. Просто постояла ещё несколько секунд, а потом так же бесшумно, как призрак, скользнула в сторону кухни. Через мгновение раздался едва слышный, но отчётливый щелчок камеры её телефона. Потом лёгкие шаги вернулись, что-то мягкое и тёплое накрыло нас с головой — это был наш же сброшенный плед. Лёгкое прикосновение руки поправило его край у моего плеча. И шаги снова удалились на кухню.

«Нет, — забилась паническая мысль где-то в глубине оцепеневшего мозга. — Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не было. Это сон. Кошмар наяву».

Адреналин, острый и солёный, ударил в кровь. Нужно было действовать. Я осторожно приподняла голову. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышит весь дом. Ткнула Сару в бок, прямо в то место между рёбрами, где она всегда боялась щекотки.

— Сай… Сайка, — прошипела я, голос сорвался на полуслове. — Просыпайся. Тревога. Красный код.

Она лишь недовольно хмыкнула, повернулась на бок, чтобы глубже зарыться носом в мои волосы, и пробормотала что-то неразборчивое.

— Сара! — уже отчаяннее, почти взвизгнув, прошептала я, толкая её сильнее. — Вставай! Мама тут! И она нас… видела.

Это сработало. Один её глаз — зелёный, острый и ясный, даже сквозь пелену сна — мгновенно приоткрылся. Её мозг, всегда работающий на опережение катастрофы, включился на полную мощность.

— Чаво? — голос прозвучал хрипло от сна.

— Мама. Здесь. Сейчас. Она застала нас… вот такими, — я отчаянным жестом попыталась очертить в воздухе всю сюрреалистичность нашей позы, одежды (вернее, её отсутствия) и общей атмосферы «пойманных с поличным».

Сара поморгала, медленно переваривая информацию. Я ждала паники, судорожных поисков одежды, может, даже тихого мата. Но вместо этого… её губы медленно, предательски растянулись в самой наглой, кривой усмешке. Она не стала прикрываться или отползать. Она просто лениво, с кошачьей грацией потянулась, выгнув спину дугой, и громко, на всю комнату зевнула.

— Ну и? — проворчала она своим утренним, бархатисто-хриплым голосом, от которого по моей коже пробежали мурашки. — Расслабься, пупс. Она же не крикнула, не упала в обморок и не вызвала полицию. Значит, всё окей.

— Как это «окей»?! — чуть не взвыла я, но в этот самый момент с кухни донёсся громкий, нарочито театральный звук.

— Кхм-кхм! — прозвучал спокойный, тёплый, до боли знакомый голос. — Доброе утро, спящие красавицы! Я привезла свежих круассанов из аэропорта! Кофе будет готов через пять минут. Надеюсь, у вас остались силы, чтобы донести ложку до рта.

Мы переглянулись. В её взгляде читалось ясное, бесстыдное: «Ну, поехали. Встречаем утро как героини ромкома». В моём, я уверена, отражалась чистая, животная паника, смешанная с диким смущением.

Пятиминутная готовность. Мы с Сарой, словно два провинившихся гнома, засеменили в ванную. Я тут же натянула свой домашний комплект пижамы — серо-розовую. Потом пихнула ей в руки мой домашний халат — мягкий, тоже розовый и невероятно не подходящий ей по стилю.

Она приняла его с королевским кивком и набросила на плечи, даже не пытаясь завязать. И тут, пока я судорожно пыталась пригладить свои взъерошенные волосы, до неё, наконец, дошло.

— Погоди. Ю⁓… — она прищурилась, глядя на меня в зеркало. — Ты же вчера чётко говорила: «мама приедет вечером». Я свои планы на утро под это подстраивала. А она… на рассвете. Это что, тактический ход? Сюрприз для проверки бдительности?

— Агась… — я потупила взгляд, чувствуя себя виноватой, хотя не делала ничего плохого. — Видимо, решила сделать сюрприз… Или рейс перенесли. Я не проверяла…

Сара фыркнула, но без злости. Это была привычная, уставшая снисходительность ко всем несовершенствам мира, в который входила и моя непунктуальная мама.

— Ладно, — вздохнула она, проводя руками по своим волосам, пытаясь хоть как-то привести в порядок огненный хаос. — Значит, план «А» — «мы просто уснули после героической готовки» — всё ещё в силе. Только теперь с элементами внезапной инспекции. Главное — не красней как помидор.

Она повернулась ко мне, и в её зелёных глазах мелькнула та самая, опасная искорка. Искра Сариного духа, который не боялся ни пьяных дебоширов, ни строгих учителей, а уж тем более — маминых круассанов.

— Пошли, единорог. Встречаем маму. Покажем ей, какие мы образцовые хозяюшки. Ну, или хотя бы попробуем.

И, толкнув меня легонько в спину, она вышла из ванной, окутанная розовым халатом, с высоченной, разбойничьей улыбкой на лице и с моим сердцем, бешено колотившимся где-то между страхом и странным, щемящим предвкушением.

Завтрак протекал в атмосфере хрупкого, тёплого абсурда, будто мы сидели в саду, выращенном на развалинах моей отчаянной попытки выглядеть взрослой и самостоятельной.

Я сидела, натянув воротник пижамы до подбородка, хотя жара, пробивающаяся сквозь утреннюю прохладу, уже заставляла кожу на спине покрываться липкой испариной. Вся моя тщательно выстроенная иллюзия — чистая квартира, накрытый стол, достойная хозяйка — рухнула с первым же маминым взглядом на наши с Сарой сонные, помятые лица.

Сара напротив вела себя так, будто завтракала здесь каждый день. В той же чёрной футболке, утяжелённой халатом, она с аппетитом уплетала круассан, отламывая кусочки длинными, уверенными пальцами. Её поза была развязной, но я заметила, как её взгляд из-под опущенных ресниц скользил по маминым рукам, по выражению её лица, считывая каждую микромимику.

Мама разливала кофе. Звук льющейся жидкости был единственным в кухне, пока не вступили голоса. Её лицо казалось спокойным, но в уголках глаз, где собирались лучики смешинок, я читала целый роман. Роман о моём провале, моей неловкости и... чём-то ещё, более мягком.

— Ну что, хорошо поспали? — спросила она, ставя передо мной чашку с коричневым, дымящимся ароматом. В её голосе только лёгкая, материнская ирония, знакомая с детства. — Диван, наверное, не очень удобный для двоих... На ковре лучше?

Поперхнувшись тёплым воздухом, я покраснела так, что, наверное, стала похожа на перезревший помидор. Жар ударил в щёки, заставив уши гореть.

— Ма-ам... Кондей сломался! — выпалила я своё единственное, жалкое оправдание. — Было невыносимо жарко!

— Вижу, вижу, — кивнула мама, и её взгляд, как мягкий прожектор, скользнул по Саре. Он не был осуждающим. Он был... изучающим.

Сара, не отрываясь от круассана, только кивнула ей в ответ и с набитым ртом выдала свою версию событий, обезоруживающую своей простой наглостью:

— Наоми-сан, а вы попробуйте сами так поспать. Очень расслабляет. Особенно когда на тебе кто-то лежит.

Мама подняла бровь — тонкую, ухоженную дугу, которая всегда предвещала либо смех, либо строгость. И в этот раз она рассмеялась — лёгким, искренним смехом, от которого на кухне стало светлее.

— Знаешь, Сара, после двадцати часов в пути я готова спать даже на цементе. Но, пожалуй, одна.

Неловкость, как лёд под первыми лучами солнца, начала таять в этом общем смехе. Мама долила себе кофе, и её лицо стало серьёзнее, но тепло в голосе никуда не делось.

— Я, честно говоря, рада. Рада, что у тебя, Юдзу, есть такая верная подруга. Выглядели вы... очень по-семейному. Как два щенка в общей лежанке. — Она сделала паузу, и её взгляд стал проницательным. — Берегите друг друга.

Я встретилась взглядом с Сарой. В её зелёных, как листва после дождя, глазах мелькнуло что-то сложное — искренняя признательность, тень привычной иронии и что-то ещё, спрятанное глубоко, похожее на старую боль. Она кивнула маме, и её «спасибо» прозвучало неожиданно низко и искренне, без привычной вычурности.

— Мам, а ты же сказала, что вечером вернёшься? — решилась я спросить, отламывая крошащийся кусочек круассана, чтобы занять руки.

— А я вот захотела тебе сюрприз сделать и обрадовать тебя своим появлением перед началом твоего учебного дня. Ну как получилось? Ты рада, дочь? — В её голосе зазвучали знакомые, добрые нотки сарказма.

— Ещё как рада! — воскликнула я, и это была чистая правда, несмотря на весь утренний конфуз.

— Наоми-сан, спасибо за завтрак, — взяла слово Сара, вставая из-за стола с грацией кошки, спрыгивающей с подоконника. Она поставила тарелочку в раковину с лёгким звоном фарфора и сделала уважительный, лёгкий поклон. — Я, пожалуй, пойду к себе домой, пока есть время... переоденусь, эм, книги, тетрадки, все дела. А Юдзу пока вам расскажет, какой крутой ужин она вам приготовила!

— Правда? Ужин? — глаза мамы округлились от искреннего удивления, но её взгляд остался на Саре, которая уже плавно покидала кухню, осуществляя безупречное стратегическое отступление. — Ну тогда, ждём тебя на ужин, Сара!

— Спасибо! Отдыхайте! — послышалось из прихожей, и через мгновение входная дверь хлопнула с тихим, но окончательным звуком.

Внезапная тишина, наступившая после её ухода, показалась громче любого разговора. Вот мы и остались с мамой наедине. Я молча собрала посуду и поднесла к раковине. Мама встала рядом, и мы начали мыть тарелки в странном, синхронном ритуале — я с губкой, она с полотенцем. Звук бегущей воды заполнял паузу.

— Юдзу, — тихо сказала мама, аккуратно вытирая фарфоровую чашку. — У меня для тебя кое-что есть.

Она положила полотенце, достала из кармана телефон. Пальцы её скользнули по экрану с уверенностью, после чего она нашла в галерее нужное и протянула мне смартфон.

Моё сердце пропустило удар. На экране была эта фотография. Мы с Сарой, сплетённые в странном, неловком, но до жути мирном клубке на полу гостиной. Рассветный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, серебрил её растрёпанные пряди и моё обнажённое плечо, выскользнувшее из-под майки. Наши лица выражали абсолютное спокойствие. Это был снимок не двух девочек, а одного существа, раздвоившегося для сна.

— На память, — улыбнулась мама, и в её глазах светилась мудрая, понимающая грусть, которая бывает у родителей, когда они видят, как их дети растут без них. — Когда-нибудь, лет через пять-десять, ты будешь смотреть на это и смеяться. Или краснеть. Скорее, всё-таки, краснеть.

Вытерев руки, я взяла телефон в дрожащие пальцы и долго смотрела на снимок.

На выражение полного доверия на моём лице. На то, как её рука лежала на моём животе, пальцы слегка вцепились в ткань майки, жест не собственнический, а проверяющий, будто даже во сне её часть продолжала следить, дышу ли я, жива ли я.

— Спасибо, мам, — выдохнула я, возвращая телефон. В горле стоял горячий, колючий ком, и я боялась, что если скажу больше, голос дрогнет.

Она не стала ничего добавлять. Просто обняла меня за плечи — крепко, по-взрослому, без сюсюканья — и прижала к себе. Она пахла дорожной пылью, горьковатым кофе и тем неизменным, родным запахом — тёплой кожи и чего-то неуловимого, что всегда означало «мама». Я уткнулась носом в её плечо, и на миг мне снова было пять лет.

— Я тебя люблю. И её — тоже, — тихо проговорила она мне в волосы. Её слова были такими же тёплыми и твёрдыми, как её объятия. — Просто... будьте осторожнее. Не с тем, как вы спите, — она усмехнулась, и её грудь вздрогнула. — А с тем, что у вас в сердцах. Такая близость... это и дар, и очень тяжёлая ноша.

Она всё видела. Не только переплетённые тела на полу. Она видела и, кажется, принимала. Я прижалась к ней сильнее, слушая знакомый, успокаивающий стук её сердца под тонкой тканью рубашки.

— И я тебя люблю, мам! И скучала! Очень... — прошептала я, и голос всё-таки сломался на последнем слове.

Мы прошли в гостиную, где на диване всё ещё лежал смятый плед — свидетель нашей ночи. Я машинально поправила его, сложила в аккуратный квадрат, пытаясь навести хоть какой-то порядок в пространстве, где царил хаос чувств. Мы присели на диван, и мама снова открыла на телефоне этот компрометирующий кадр. «Держу пари, — пронеслось в голове, — она сделала это, чтобы потом меня шантажировать». В этой своей лукавой, беззлобной хитрости она и Сара были удивительно похожи.

Но мамины пальцы на экране двигались не для того, чтобы посмеяться. Ловким, точным движением она приблизила фотографию. Не к нашим лицам. А к тому месту, где тонкая ткань чёрной футболки Сары задралась, обнажив полоску бледной кожи на боку. И тут я поняла, куда дует ветер. Луч увеличения остановился на едва заметном, уже пожелтевшем пятне. На старом синяке.

— Юдзу. — Голос мамы потерял всю свою теплоту и иронию. Он стал ровным, тихим и по-родительски неумолимым. — Ты можешь... Объяснить мне кое-что перед тем, как уйдёшь в школу, а я пойду отдыхать?

Она не сводила глаз с экрана, тыча ногтем в пиксели, изображавшие след на ребре Сары. Этот жест был острым, как скальпель.

— М-мам... — голос предательски сорвался в самый неподходящий момент. — Это не я, если что.

— Ну и? — Она подняла на меня взгляд. Её глаза, обычно такие мягкие, сейчас были пронзительными, как рентгеновские лучи. В них была тревога. И требование правды.

— Мам, я не... я не знаю. Я не видела. То есть видела один разок, или не один... Но... — Слова путались, слипались на языке. Жаль, я не умела мгновенно, как Сара, сочинять подходящие, убедительные истории. Я могла только врать неуклюже или молчать.

— То есть ты не знаешь, да? — повторила она, не отпуская взгляда. — Ужин для меня вы вместе готовили?

Вопрос прозвучал как ловушка. Но это был выход.

— Да, Сара мне помогала, чтобы я всё успела к твоему возвращению... — честно ответила я.

Мама на секунду замерла, изучая моё лицо. Казалось, она читает не слова, а микродрожание губ, расширение зрачков, частоту дыхания. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе снова появилась твёрдость, но теперь другого рода — решимость. — Тогда зови Сару сегодня на ужин. Отказ не принимается.

Это прозвучало не как приглашение, а как приказ. Тихий, но не допускающий возражений.

— Как скажешь. Сара будет только рада! — поспешно согласилась я, чувствуя, как на душе становится одновременно и легче, и в тысячу раз тревожнее. — Ну, я побегу в школу, а ты отдыхай!

Поднялась и, наклонившись, поцеловала её в лоб — быстрый, нервный поцелуй прощания и перемирия.

— До вечера! Жду вас обеих, — сказала мама.

Да уж.

Сюрприз удался.

Мама дома. Но теперь предстоял другой ужин. Не праздничный, а... разговорный. И я не знала, к чему он приведёт.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер спустился на город неспешно, размазывая по небу акварельные разводы фиолетовой охры и грязно-розового

Воздух, наконец, остывал, отдавая накопленную за день влагу в виде лёгкой, почти невесомой измороси. Я стояла у школьных ворот, прижимая к груди сумку, и наблюдала, как последние группы учеников растворяются в сумеречных переулках. Внутри всё было сжато в тугой, тревожный комок.

Сара задержалась. Она исчезла сразу после последнего звонка, бросив на ходу: «Встретимся у ворот, мне надо к Такуми». Я лишь кивнула, но теперь каждая лишняя минута ожидания отдавалась в висках тупым, назойливым стуком.

План? Какой план? У меня его не было. Была только чёткая, леденящая инструкция от мамы: «Позови Сару на ужин. Сегодня. Без исключений». И фотография, всплывающая перед глазами каждый раз, когда я закрываю веки: из-под задранной майки — жёлто-лиловый след.

Наконец, знакомый силуэт выплыл из школьного здания. Не в своей привычной боевой униформе — мешковатом свитере и кроссовках. Нет. Сара шла в аккуратном, слегка не по размеру большом пиджаке, в обычных носках и туфлях. Даже её вечный взъерошенный хвост был сегодня старательно расчёсан и собран. Она готовилась. Готовилась к аудиенции. От этого зрелища комок в моей груди сжался ещё сильнее.

Мы сравняли шаг, и первое, что ударило в нос, был едва уловимый, но чёткий шлейф сигаретного дыма, смешанный с её персиковым шампунем.

— Ты опять… — вырвалось у меня само собой, но я тут же замолчала. Не время. Совсем не время.

— Что «опять»? — отозвалась она, но без привычной колкости. — Ладно, ладно. Не начинай. Я волновалась.

Путь домой в тот вечер показался бесконечно длинным. Мы шли медленнее обычного, обсуждая случившееся и предстоящее.

— Ну вот так всё и было, — продолжила я, глядя на свои туфли, отбивающие ритм по асфальту. — Она увидела фото… и спросила напрямую. Ты же знаешь маму. В чём-то вы с ней похожи. В этой… прямоте.

Сара шла рядом, выпрямив спину, пытаясь изобразить ту самую, несокрушимую уверенность. Но уголки её губ были неестественно поджаты.

— Лан, пупс, это же не конец света, — сказала она, но в её голосе, обычно таком крепком, проскользнула лёгкая дрожь. — Я… я что-нибудь придумаю. Отвечу как-нибудь. А ты не загоняйся, ладно? Это ведь твой долгожданный ужин с мамой. И… — она сделала паузу, и следующая фраза вышла шёпотом, полным горечи. — Прости, что я его порчу своим присутствием.

Я резко остановилась и схватила её за рукав пиджака.

— Эй! Никаких «прости»! — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Мы же одна команда, помнишь? Соучастницы.

Наклонила голову, пытаясь поймать её взгляд. Она отвернулась, глядя куда-то в сторону фонаря, вокруг которого уже кружила мошкара.

— Она правда сказала, что и меня любит? — вдруг спросила Сара, и в её тоне прозвучало что-то детское, удивлённое и хрупкое.

— Да, — твёрдо ответила я, и сердце ёкнуло от этой оголённой потребности в любви. — Именно так и сказала.

Пока мы шли дальше, моя рука нащупала на дне сумки маленький, твёрдый предмет, завёрнутый в мягкую ткань. Я вытащила его. Время было, кажется, подходящее. Или самое неподходящее. Но ждать дальше было нельзя.

— Вот, Сайка, держи, — я протянула ей свёрток. — Это тебе. Я купила в Киото, но… момента подходящего всё не находилось.

Она взяла его, развернула ткань. На её ладони легла маленькая фигурка манэки-нэко, чёрная, с позолоченным колокольчиком на шее и одной поднятой в приветствии лапкой. Кошачий взгляд из-под полуприкрытых век казался одновременно мудрым и насмешливым.

Сара замерла, рассматривая подарок. Потом её пальцы сомкнулись вокруг керамической фигурки.

— Спасибо, Ю⁓, — тихо сказала она. Потом, будто спохватившись, добавила с привычной грубоватой нежностью. — Но очень уж сентиментально, дура.

Она не прицепила, а аккуратно положила в карман своей сумочки. Но я заметила, как уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке, а походка, казалось, стала чуть легче, увереннее.

Дом встретил нас мягким светом из кухни и знакомым, согревающим душу запахом. Пахло разогретой якисобой, чем-то свежим и овощным и — неизменной ноткой горького кофе, который мама пила литрами, когда работала дома.

Мы замерли в прихожей, затаив дыхание. Из кухни доносился приглушённый голос мамы. Она говорила по телефону.

— …Да, я как раз по поводу твоей дочери Сары и хотела поговорить, — её голос звучал ровно, профессионально, но в нём уже чувствовалась стальная нить. — Нет, она в порядке. Она у меня сегодня, у нас совместный ужин.

Моё сердце упало. Мне кажется такими темпами я словлю инсульт. Сара стояла неподвижно, сняв один ботинок, её лицо было каменной маской.

— Что? Вас вызывали в школу? И вы не пошли? Кимико, мы же дружим уже сто лет, как так? Что значит ты пыталась?! — голос мамы на мгновение сорвался на полуокрик, но она тут же взяла себя в руки, понизив тон до опасного, шипящего шёпота. — Слушай, дорогая… Это твоя дочь. Хорошо. Не подумай, что я лезу не в свои дела. Ладно? Просто я… Ладно. Ещё созвонимся.

Раздался резкий, злобный щелчок — трубка, брошенная на стол. Затем тишина, нарушаемая лишь шипением чего-то на плите.

— Вот ведь… — прошептала мама в пустоту, и в этом шёпоте было столько усталой ярости и беспомощности, что мне захотелось провалиться сквозь пол.

И тут Сара ожила. Быстро доразобралась с обувью, повесила пиджак на вешалку с неестественной аккуратностью и прошмыгнула на кухню.

— Добрый вечер, Наоми-сан! — её голос прозвучал нарочито бодро, почти звонко. — Пахнет бесподобно! Прямо праздник какой-то!

Я застыла в дверном проёме, наблюдая. Мама, стоя у плиты, на секунду замерла, а затем развернулась. И на её лице не было ни следа недавней ярости. Только тёплая, широкая, абсолютно искренняя улыбка.

— Сарочка, родная! Конечно праздник! — она открыла объятия, и Сара, не колеблясь, шагнула в них. Мама крепко обняла её, поцеловала в щёку, и я увидела, как веки Сары на мгновение предательски дрогнули. — Это же вы постарались, я только разогревала!

— Вы тоже внесли свою лепту, я смотрю, — Сара, освободившись, кивнула на стол, где рядом с кастрюлей якисобы красовалась миска с лёгким салатом. — Полезный салатик! Настоящая забота о растущих организмах.

Она уселась на свой стул с видом полной непринуждённости, пока я, наконец, заставила ноги двигаться и зашла на кухню.

Ужин начался с лёгкой, почти нормальной болтовни. Мама расспрашивала о школе, о планах на лето, Сара отвечала с привычной ехидной остроумностью.

И тогда мама положила вилку. Звонкий, чёткий звук о керамическую тарелку. Воздух сгустился.

— Сара, — начала она мягко, положив свою ладонь поверх руки Сары. — Ты для меня как вторая дочь. И я хотела бы поговорить с тобой. И с Юдзу тоже. Можно?

— Мама Наоми, — Сара подняла на неё глаза, и в них вспыхнул тот самый, дерзкий, самоуверенный огонёк. Она даже подмигнула. — Да вы что! Не обижайте. И, кстати… я вас тоже люблю. Вот так вот.

Мама рассмеялась, коротко и тепло, и бросила на меня взгляд, полный смешанного удивления и нежности: «Ах ты, проболталась, значит!»

— Мам, ты же сама велела передать, — парировала я, чувствуя, как краснею.

— Ладно, — мама снова стала серьёзной. Её взгляд, тёплый, но неумолимый, вернулся к Саре. — Сара, скажи мне, пожалуйста, честно. У тебя дома… всё в порядке?

Вопрос повис в воздухе, острый и простой, как лезвие. И Сара не заставила ждать. Она не отводила глаз. Напротив, она наколола на вилку кусочек моркови и слегка подалась вперёд, облокотившись на стол, приняв почти вызывающую позу.

— Дома, говорите? — её голос прозвучал ровно, почти небрежно. — Мой дом давно там, где эта единорожка. — Она кивнула в мою сторону. — А значит, мой ответ: да, Наоми-сан. Всё нормально.

Блеф. Чистейшей воды блеф. Но произнесённый с такой ледяной уверенностью, что у меня похолодели кончики пальцев.

Мама покачала головой. Не в раздражении, а с печальным пониманием.

— Нет, Сара. Ты ведь прекрасно понимаешь, о чём я. — Она говорила тихо, но каждое слово было отчеканено из стали. — Я даю тебе выбор. Скажи сама, о чём можешь. Прежде чем ты откажешься… и я начну говорить за тебя. Понимаешь, милая?

Тишина. Сара медленно, будто с огромным усилием, положила вилку на стол. Её взгляд метнулся ко мне. Я открыла рот, пытаясь найти хоть что-то, но она чуть заметно нахмурила брови. Молчи. Ей не нужны были мои слова. Ей нужен был только мой взгляд. Я смотрела на неё, пытаясь передать всё, что было во мне: «Я здесь. Я с тобой. Что бы ты ни сказала».

Но под столом моя нога крепко прижалась к её ступне — наш безмолвный телеграф. Я чувствовала лёгкую дрожь. Она закрыла глаза на секунду, сделала глубокий, дрожащий вдох и выдох.

— Наоми-сан, — её голос был тихим, но не робким. Сдавленным. — Есть вещи, о которых мне… очень больно говорить. Простите, что вспоминаю, но… вы с Юдзу потеряли любимого человека. Вашего мужа, её отца.

Она сделала паузу. В горле у неё не срывалось, глаза оставались сухими, но каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она вытаскивала из себя раскалённые гвозди.

— Так вот… считайте, что и я лишилась отца. Он… Он уже не мой отец. Этого человека… я не знаю. — Она посмотрела прямо на маму, и в её зелёных глазах бушевала целая буря: стыд, гнев, мучительная усталость. — Но если вы спрашиваете, чтобы узнать, в безопасности ли я сейчас… То да. Я в безопасности. Прошу вас, не переживайте.

Она выдохнула, будто сбросив со спины неподъёмный груз, и тут же съёжилась, ожидая удара. Допроса. Нажима.

Но мама не стала давить. Она просто накрыла своей рукой её сжатые в кулак пальцы.

— Сара, — сказала она так же тихо. — Ты знаешь, я не стану заставлять тебя говорить больше, чем ты захочешь. Но ты так же должна знать…

Мама свободной рукой достала из кармана фартука... Два ключа, соединённых стальным колечком. Один — крупный, от входной двери. Второй — поменьше, от моей комнаты. Она положила их на стол перед Сарой со спокойным, твёрдым щелчком.

— …что мой дом — твой дом. В любое время дня и ночи, — закончила мама. — Это не «на всякий случай». Это твой ключ. Твоё место. Здесь тебе всегда рады. И ты у нас так часто, что я, честно, давно перестала считать тебя гостьей. Очень-очень давно.

Что-то в Саре сломалось. Не громко. Просто треснула та самая, последняя, ледяная скорлупа, которой она обернула себя для этого разговора. Она закрыла лицо руками. Её плечи затряслись — не рыданиями, но той беззвучной, сокрушительной дрожью, которую я знала слишком хорошо. Она кивнула, всё так же скрывая лицо. Ещё один кивок.

Я не выдержала. Подскочила, обхватила её сбоку, прижала её голову, всё ещё спрятанную в ладонях, к своей груди. Она не издала ни звука. Только дрожь стала чуть сильнее, а на моей белой рубашке проступили два маленьких тёмных пятнышка — смесь слёз и осыпавшейся туши.

Так длилось недолго. Сара глубоко вдохнула, выдохнула и мягко, но настойчиво отстранилась. Она быстро провела тыльной стороной ладони под глазами, смазав чёрные разводы ещё больше, и встала. Перед мамой. Выпрямилась, как солдат на приёме у командира.

Она взяла ключи с стола, сжала их в кулаке так, что костяшки побелели. Подняла подбородок, глядя куда-то в точку над маминой головой — видимо, чтобы сдержать новую волну.

— Спасибо, мама Наоми, — её голос прозвучал хрипло, но чётко. — Огромное спасибо.

Потом, не глядя, она сунула руку в карман, достала чёрного манэки-нэко и, ловко прицепив его к стальному колечку, подняла связку. Ключи и котик мягко звякнули.

— Будет куда повесить этот дурацкий брелок, — заявила она, и в её голосе, сквозь всю хрипоту, пробилась знакомая, едва уловимая нотка её обычного, кривого юмора.

Мама улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы, которые она и не думала скрывать.

— Незачто, малышка моя. Ну что, — она хлопнула в ладоши, будто разгоняя тяжёлый воздух. — Пока не остыло, наваливаемся дружно на якисобу! Ммм, пальчики оближешь, правда же, Юдзу?

— П-правда, — прошептала я, всё ещё не в силах оторвать взгляд от Сары, от ключа в её руке, от чёрного кота, качающегося на цепочке.

Мы вернулись к еде. Разговор потекла о чём-то простом, бытовом. Но что-то изменилось навсегда. В комнате теперь было не два, а три сердца, бьющихся в унисон. И одно из них, самое раненое и гордое, наконец-то получило официальную, подкреплённую металлом ключа, прописку. В нашем доме. В нашей странной, сломанной, но невероятно прочной семье.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 20: Пластырь и леденцы.

Всю грёбанную ночь я не могла уснуть.

Под подушкой лежали два странных куска металла, сшитых воедино подвеской в виде дурацкого киотского котика. Ключи от дома Нэкогавы. Я вертела их в пальцах, пока они не нагрелись до температуры тела, превратившись из инородного объекта в часть меня — тяжёлую, тёплую и невероятно чужую.

Когда я вернулась «домой», то есть сюда (хэх), после того ужина, отца не было. Загулял. И слава богу. Зато мама… мама предприняла робкую, виноватую попытку поговорить. Наверное, о том звонке от Наоми-сан. Но я была не готова. Не сейчас. Слишком много всего навалилось за один вечер: этот разговор за столом, её взгляд — не жалостливый, а видящий, и вот эти ключи.

Чертовы ключи. Чёртова Юдзу, подарившая этот идиотский брелок. Чёртова Наоми-сан, вручившая мне пропуск в нормальную жизнь. Тройная чертовщина, от которой в висках пульсировало, а в ушах стоял тяжёлый инструментальный трек, заевший на одном и том же мрачном риффе. Вот как-то так, под этот внутренний саундтрек, я и провалилась в сон. Минут на тридцать.

Будильник вырвал меня из цепких лап сна.

Новый день.

Серое, безрадостное утро за окном. Я уже ничего не ждала. Всё равно никто не даст ответов на мой миллион вопросов. Ну, поехали.

— Ути, мой дакимакура-котик, доброе утро, — хрипло сказала я, ткнув кулаком в бок огромной чёрной подушке в форме кота. — Тебя, наверное, перевезу в комнату к Юдзу. Хотя кровать у неё и так не большая, мешаться будешь. Поселим тебя в гостиной. Хэ-хэ.

По традиции я подошла к окну. И, конечно же, она уже была там.

Ё-маё.

Стояла, как часовой, на нашем привычном месте под фонарём. Апрельское солнце, ещё не жаркое, а просто золотое, играло в её растрёпанных фиолетовых прядях. Утренний ветерок норовил раскидать их по лицу, но она даже не шелохнулась, уставившись прямо на моё окно с таким сосредоточенным выражением, будто решала сложную геометрическую задачу.

Не удержавшись, я подошла ближе к стеклу и помахала ей, как полная дурочка, широко ухмыляясь своему отражению в запылённом окне.

И тут случилось нечто.

Её глаза, встретившись с моими, вдруг округлились. А потом её лицо вспыхнуло густым, алым румянцем. Она резко, почти панически, отвернулась, развернувшись ко мне спиной. Но я успела зафиксировать картинку: алые щёки, гармонирующие с карими глазами и смуглой кожей цвета тёплого какао, белизна рубашки, сбитое дыхание, которое даже отсюда было видно по подрагивающим плечам.

Я замерла. Чего это она так засмущалась-то? Отошла от окна и бросила оценивающий взгляд на своё отражение в зеркале над комодом.

Ага. Всё встало на свои места.

В зеркале на меня смотрела симпатяжка, топлесс, стоящая посреди эпического хаоса в одних лишь тёмно-синих трусиках. На фоне — верный чёрный кот-подушка, горы одежды, хаотичные стопки манги, пылящиеся на полу (их, к слову, тоже надо будет забрать. Наверное). Волосы — гнездо аиста после урагана. Да, зрелище было то ещё. Наверное, аж с улицы заметила весь этот бардак. Ну, такая она, Юдзу в семь утра.

Поспешно натянула первую попавшуюся юбку, швырнула через голову свой верный бежевый свитер поверх расстёгнутой рубашки и, даже не думая о завтраке (стакан ледяной воды вчерашним вечером считался), выскочила на улицу.

Воздух пах влажной землёй. Она стояла, всё ещё отвернувшись, но по напряжённой спине я видела, что она меня слышала.

— Сайка, у-утречко… — её голос прозвучал тише обычного, сдавленно.

Я подошла вплотную, заглядывая ей в лицо. Щёки всё ещё были розовыми.

— Утречко, Ю⁓! — ответила я, нарочито бодро. — П-погоди, а ты чего такая? Словно тебя поймали за чтением моих сообщений в телефоне.

Она резко повернулась, и её глаза, широкие и возмущённые, встретились с моими.

— Так ты! В окно! Прям так! Не одетая! Ты чё творишь! — она прошипела это негромко, но с бурным негодованием.

И вот тут меня окончательно прорвало. Ещё нет восьми утра, а я уже хохотала, как ненормальная, схватившись за бок. От её тона, от этого детского, неподдельного возмущения «на всю улицу» по поводу того, что она увидела меня в окне без майки. От абсурда всей ситуации. Уха-ха-ха!

— Как будто никогда не видела ничего такого, да? — спросила я, слегка отдышавшись, но не скрывая ехидной ухмылки.

— Да видела, блин! — она фыркнула, отводя взгляд, но уголки её губ дёрнулись. — Просто не ожидала! Прям с утра! И так… наглядно!

— Наглядно — это хорошо, — парировала я, подмигивая. — Художник должен впитывать впечатления. Считай, бесплатный мастер-класс по анатомии.

— Ах ты!.. — она замахнулась на меня сумкой, но я ловко увернулась.

Мы зашагали по нашей привычной дороге в школу. Мимо сонных палаток с овощами, мило мурлыкающих котов на заборах, пахнущих свежей выпечкой ларьков. Мы шли, и я вдруг осознала лёгкий голод, скрутивший желудок.

— Эй, Ю⁓! Я, кстати, не позавтракала, — заявила я, глядя на неё с наигранным укором. — Считай — из-за тебя. Потому что ты так рано ждала под моим окном и смутила меня до потери аппетита.

Она посмотрела на меня с поддельно-взрослым, заботливым выражением, которое переняла у своей мамы. Оно у неё выходило до жути мило.

— Сара. Ты же растущий организм, — сказала она с напускной серьёзностью. — В некоторых местах особенно, хм, растущий. — Её взгляд, быстрый, как молния, на долю секунды скользнул туда же, куда и в момент моего появления в окне, и снова упёрся в асфальт. — Тебе нужно правильно питаться... — продолжила она, уже чуть сбившись.

— И..? — протянула я, подняв бровь.

— И поэтому я взяла с собой два бенто! — выпалила она, как будто это был гениальный выход из ситуации. — Мама заботливо собрала нам обед. Они, кстати... очень тяжелые. Так что... — она сделала глубокий вдох, её глаза блеснули озорством. — НА, НЕСИ!

И прежде чем я успела среагировать, она с силой швырнула в меня свою школьную сумку. Я поймала её на автомате, почувствовав приличный вес. Внутри что-то звякнуло — видимо, контейнеры.

— Такова моя ноша, — констатировала я с философским вздохом, перекинув её сумку через плечо. — Моя плата за вкусный обед от мамы Наоми. Несу теперь две. Хотя по факту всё равно как будто одну — моя-то пустая. Лол.

Юдзу, наконец позволив себе рассмеяться, зашагала впереди, слегка подпрыгивая. Её пиджачок развевался. Я шла следом, чувствуя приятную тяжесть на плече. Не только физическую. Тяжесть ответственности? Тяжесть доверия.

Возле школы наших друзей-старшеклассников ещё не было — видимо валялись в постелях, наслаждаясь последними минутами сна. Зато из-за поворота, ловко лавируя между велосипедами, появилась Ахико. Она шла своей лёгкой, почти неслышной походкой, но увидев нас, её лицо озарилось.

— Приветики-пистолетики, — произнесла она робко, но чётко, отрабатывая коронную фразу Мако как заклинание.

— Привет, Ахико! — весело, с той самой солнечной энергией, отозвалась Юдзу.

Я же, сгибаясь под весом двух сумок, лишь кивнула. Мои глаза встретились с широко распахнутыми, честными глазами Ахико.

— Так сильно понравилось это приветствие, что ты его теперь всегда говорить будешь? — спросила я, не скрывая любопытства.

Она потупила взгляд, покраснела, но ответила тихо и твёрдо:

— Нет, не всегда. Ты же сказала тогда, что это... только для друзей. Ну и вот...

Её «ну и вот» повисло в воздухе, глазки неподдельно сияли и вызывали приступ дурацкой милоты.

— Логично, — просто сказала я, и этого, кажется, было достаточно, потому что Ахико улыбнулась так, будто получила высшую награду.

Втроём мы направились в наш класс. Я, войдя, с особым, подчёркнуто громким грохотом скинула сумку Юдзу к ней на парту.

— Получай свой груз, принцесса, — проворчала я, но без зла.

А сама завалилась перед ней, на свой стул задом наперед. Устроилась поудобнее, облокотившись локтями на спинку, подперев подбородок сложенными руками. И просто наблюдала. Наблюдала, как Юдзу и Ахико начинают новый учебный день: достают тетради, перешёптываются о чём-то, делятся ластиками. Юдзу время от времени бросала на меня взгляд — то смущенный, то улыбчивый. Класс постепенно заполнялся шумом, смехом, скрипом дверей.

〰〰〰〰〰〰〰

Настроение, взлетевшее сегодня утром до небес вместе с пением птиц, медленно сползало вниз по лестнице школьных коридоров.

Перемена бушевала вокруг нас, но мы с Юдзу сидели в нашем углу у окна, как два камня в бурном потоке. Она что-то оживленно обсуждала с Ахико и Катаямой, жестикулируя руками над какой-то схемой на бумаге — видимо, очередной исторический план захвата древней столицы. Я смотрела на них, но не слышала слов. В ушах стоял глухой гул — тот самый, что всегда предвещал шторм.

И тогда я его увидела. Такуми-сенсей вышел из кабинета, его взгляд, быстрый и усталый, скользнул по мне. Он едва заметно кивнул в сторону учительской. Сообщение было прочитано без шифра.

Я выдохнула, ощущая, как что-то холодное и тяжелое опускается в желудок. Веселье закончилось. Время игры во «всё хорошо» — вышло.

— Ю⁓, — сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я в учительскую. Чай попить, ладно?

Она тут же оторвалась от карты, ее карие глаза, только что сиявшие азартом, стали внимательными и острыми. Она все считывала. Всегда.

— Ладно, — кивнула она. — Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Вопрос был не про желание, а про необходимость. «Нужен ли тебе щит?» — спрашивали ее глаза.

— Не думаю, — покачала я головой, вставая. Свитер внезапно показался мне слишком грубым. — Это, скорее всего… приватный разговор.

Она смотрела на меня еще секунду, а потом ее лицо смягчилось тем самым выражением, которое я ненавидела и обожала одновременно — выражением безграничного доверия и готовности ждать.

— Поняла, — просто сказала она. И хлопнула длинными, темными ресницами. — Я тут, если что.

Кивнув, не в силах произнести ничего в ответ, я вышла в коридор. Только когда убедилась, что она уже снова погрузилась в болтовню с Ахико, я позволила плечам опуститься на миллиметр и сделала несколько стремительных шагов к цели.

Дверь в учительскую была тяжелой, деревянной, с матовым стеклом. Пару стуков костяшками пальцев.

— Входите, — прозвучал из-за двери его голос, усталый и приглушенный.

Такуми-сенсей сидел за своим столом, заваленным бумагами. За его спиной упирались в потолок стеллажи, набитые книгами. Перед ним дымился небольшой чайник, от которого тянуло чабрецом. Он смотрел на меня, и серебристые нити на его висках в этот полдень казались не просто сединой, а пеплом. Очки сползли на самый кончик носа, а щетина… Щетина была такой небрежной, будто он не брился не из-за усталости, а назло всему миру.

— Сато, — кивнул он на диванчик напротив. — Присаживайся.

Я молча опустилась на мягкую кожу. Руки сами потянулись к карману свитера, нащупали сквозь ткань прямоугольник пачки и цилиндрик зажигалки. Привычный ритуал проверки аварийного выхода... на месте.

— Такуми-сенсей, как дела? — спросила я.

— Да как тебе сказать… — Он тяжело вздохнул, снял очки и протер переносицу. — Уже третий раз звоню твоим родителям. Сегодня утром отправили официальное заказное письмо с уведомлением… Так положено по регламенту.

Воздух в комнате стал гуще. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки.

— Кагава-сенсей все-таки настояла на этом, да? — уточнила я тихо, принимая из его рук чашку дымящегося чая.

Фарфор обжег пальцы, но я не отдернула руку. Боль была кстати. Она заземляла.

— Знаешь, она лишь делает свою работу, — он сказал это беззлобно. — Как и я должен был делать свою… но…

— Что еще за «но», сенсей? — я прищурилась, чувствуя, как по телу разливается адреналиновая дрожь.

Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд был острым, как скальпель, и при этом невыносимо усталым. Медленно провел пальцем по воздуху, указывая на свой лоб, прямо на место, где у меня под пластырем скрывался заживающий шрам.

— Из-за того что я не стал официально докладывать о твоей травме в Киото и не связался с твоими родителями тогда же… начали всплывать вопросы. Фактически, инициировано внутреннее служебное расследование.

Слова повисли в воздухе. Я сжала чашку. Теплая жидкость внутри заколыхалась мелкими волнами.

— Так, так, так, — прошептала я. — Подробнее, пожалуйста.

Он откинулся на спинку стула, и кресло жалобно заскрипело.

— Звучали они примерно так: «Почему учитель Такуми в нерабочее время приводил ученицу Сато в свой кабинет для индивидуальных бесед? Почему он уделяет ей значительно больше внимания, чем другим ученикам? Почему не были своевременно уведомлены родители о серьезном происшествии на школьной поездке? Почему родители ученицы избегают контактов со школой?»

Каждый вопрос падал на меня, как увесистый груз.

— Но мы же с вами знаем ответы на все эти вопросы. Так ведь?

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на пыльные корешки книг.

— Прости, Сато, — наконец произнес он, и в его голосе впервые зазвучала не профессиональная усталость, а личная, человеческая вина. — Ты вчера поделилась… некоторыми подробностями. Рассказала об ужине с матерью Нэкогавы. Теперь я… я лучше понимаю твою ситуацию.

— А за что «прости»-то? — удивилась я искренне. Он не делал ничего плохого. Он пытался помочь. И теперь из-за этого…

— За то, что… — он встал, прошелся вдоль стеллажей, его пальцы нервно провели по корешкам. Потом он подошел к окну рядом со мной, глядя на пустынный школьный двор. — За то, что, возможно, мои действия только ухудшили положение. Кагава доложила обо всем директору. Как ты понимаешь, тут уже последствия точно будут. Причем… и для меня, и для тебя.

Слово «последствия» прозвучало как приговор. Я поставила чашку на стол. Звон фарфора был неестественно громким.

— Последствия, — повторила я без интонации. — То есть, еще больше попыток выйти на контакт с моими родителями. А если не выйдет — дальше по инстанциям? Соцопека? Или того хуже? — Мой голос, предательски, сорвался.

Он обернулся, и на его лице мелькнула редкая, щетинистая, но бесконечно теплая улыбка.

— Ты всегда была умной девочкой, Сато. Да. Скорее всего, так. Параллельно с этим они будут вести внутреннюю проверку в отношении меня. На предмет добросовестности выполнения трудовых обязанностей и… этических норм.

«Этические нормы». Какое красивое словосочетание для того, чтобы уничтожить единственного взрослого, который попытался протянуть руку. Я закрыла глаза на секунду. Внутри все горело белым, холодным огнем ярости.

— Ясно, — выдохнула я. — Что ж…

— Не будем спешить с выводами, — он быстро сказал, возвращаясь к столу. Его голос снова стал собранным, учительским. — Я знаю, как тебе не хочется обнажать эту тему. И уважаю твои чувства. Обещаю, я буду защищать твои интересы в первую очередь. У нас еще есть немного времени. Официальные процессы не такие быстрые, как хотелось бы некоторым… так что…

— Месяц? Два? — перебила я.

Он посмотрел на меня прямо, без утайки.

— Неделя, Сато. Может, две.

В комнате стало очень тихо. Тише, чем в библиотеке после звонка. Я услышала, как где-то за стеной смеются ребята. Я сделала еще два глотка горького, уже остывающего чая, поставила чашку и встала. Ноги были ватными, но держали.

— Такуми… сенсей… — начала я, и голос вдруг сел. Я кашлянула. — Можно ключ от крыши? На пять минут.

Он не удивился. Не спросил «зачем». Он просто молча потянулся к связке в ящике стола, снял с нее старый, потертый ключ и протянул мне. Его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моей ладони, передавая холодный металл и едва уловимое, быстрое сжатие — жест поддержки, который никто никогда не увидит.

Сунула ключ в карман, кивнула и вышла, не говоря больше ни слова.

Последний пролет, железная дверь с тусклой табличкой «Выход на крышу ЗАПРЕЩЕН». Щелчок замка был громким и победным в этой тишине.

И потом — ветер.

Настоящий, свободный, пронизывающий ветер с высоты. Он ударил в лицо, сорвал с губ что-то вроде вздоха-стона и принялся бешено трепать мой растрепанный красный хвост. Я зажмурилась, позволив ему обдуть меня с ног до головы.

Я присела в тени у стены, с обратной стороны от выхода, чтобы никто со двора не увидел дым. Хотя вряд ли кто-то смотрел бы вверх. Достала пачку, зажигалку. Руки не дрожали. Щелчок. Оранжевый огонек, маленький и упрямый, сопротивляясь ветру. Прикурила.

Сидя, я подтянула колени к груди, и смотрела, как тлеет кончик. Ритуал сжигания тревоги, превращения ее в что-то видимое, управляемое, во что-то, что можно затушить одним движением пальцев.

Машинально потянулась тыльной стороной ладони протереть глаз — от ветра слезилось, только от противного ветра. И задела пластырь на брови. Проклятие. Он отклеился одним краем, болтался, а потом и вовсе сорвался, упав прямо передо мной на бетон, в мелкую пыль и пепел. Я посмотрела на него — белый, грязный прямоугольник, символ защиты, который оказался таким же ненадежным, как и все остальное.

Сделала последнюю, глубокую затяжку сквозь дрожащие губы.

Встала, отряхнула юбку, поправила свитер, в котором внезапно стало холодно. Ключ от крыши лежал в кармане.

На обратном пути в классе урок уже начался. Такуми-сенсей что-то чертил на доске, его спина была напряжена. Я скользнула на свое место, положив ключ тихонько на край его стола. Он не обернулся, только кивок показал, что заметил.

И тут же — удар по ножке моего стула. Точный, несильный, требовательный. Я обернулась. Юдзу сидела сзади, уткнувшись носом в учебник, но ее плечи были неестественно прямыми.

— Эй! Чего пинаешься? — прошипела я шёпотом.

Она демонстративно отвела взгляд в сторону, к окну, сделав вид, что с огромным интересом наблюдает за пролетающей вороной. Я фыркнула и развернулась обратно. Но не прошло и десяти секунд, как сзади что-то мягкое и легкое шлепнулось мне на парту.

Записка. Беззубый бумажный зверек, посланный через линию фронта. Развернула, прикрывая ладонью.

Кривой, узнаваемый почерк Юдзу: «Фу, пепельница! Я чувствую, как запах табака въелся в твой персиковый шампунь!»

Над последним словом было нарисовано сердитое, но смешное лицо с дымом из ушей. Неожиданный, тихий смешок вырвался у меня, и я прикрыла рот кулаком.

Глупо.

Дурацкая, детская магия этой записки начисто снесла весь мрачный пафос с крыши.

Достала ручку, перевернула клочок и быстро нацарапала ответ, украсив его своей корявой, но узнаваемой виноватой рожицей: «А у тебя в твоей бездонной сумке, случайно, нет дезодоранта или типа того?»

Записка полетела назад, описав незаметную дугу.

Услышала, как она развернула бумажку, и через секунду — такой же подавленный, задыхающийся смешок, как у меня только что.

Ее ответ прилетел почти мгновенно. На этот раз текст был подчеркнут несколькими решительными линиями: «НЕТ! Зато есть КУЧА мятных леденцов! На перемене я ЗАПИХАЮ их тебе в рот, пока ты не лопнешь!»

Рядом был нарисован монстр с пастью, полной конфет.

— Пха-ха-ха! — громкий, неудержимый хохот вырвался у меня наружу. Я тут же схватилась за рот, но было поздно. — Простите.

Все обернулись. Такуми-сенсей медленно повернулся от доски, мел замер в его руке. Его взгляд, усталый и серьезный, упал на меня.

— Я что-то смешное написал, Сато? — спросил он ровным тоном, но в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. Он видел летящие бумажки. Он все понимал.

— Ну, я же извинилась! — выпалила я, все еще давясь смехом и чувствуя, как краска заливает щеки.

Он смотрел на меня секунду, на мою глупую, счастливую улыбку, контрастирующую с его только что обговоренными проблемами. Потом он тихо вздохнул, и его строгое выражение смягчилось на долю секунды.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, теплая нота. — Я рад… — он сделал драматическую паузу, — …рад, что у тебя есть повод хихикать. Но давайте продолжим урок. В тишине.

Я кивнула, судорожно сглотнув остатки смеха, и села ровно. Сзади я почувствовала, как Юдзу осторожно, кончиком туфельки, снова ткнула меня в ножку стула. Не пиная, а касаясь. Как бы говоря: «Я здесь».

Пока у меня есть эта дурочка с ее леденцами и записками, никакой ветер с крыши и никакие «официальные расследования» не смогут свалить меня с ног.

〰〰〰〰〰〰〰

Наконец-то оглушительный, блаженный звонок.

Весь класс взорвался единым гулом облегчения. Стулья скрипели, сумки захлопывались, а Ахико, попрощавшись со мной кивком и Юдзу — лёгким взмахом руки, уже неслась по коридору, вероятно, навстречу своему вечному дежурству с братиком.

Юдзу же не собиралась никуда бежать. Она подскочила ко мне с видом хирурга, готовящегося к двум жизненно важным операциям. В глазах — решимость.

Первая миссия: диверсионная. В её сжатом кулаке мелькнул блеск фантика. Прежде чем я успела сообразить, откуда исходит угроза, её рука со всего размаху врезалась мне в рот, насильно засовывая за щеку целую горсть мятных леденцов. Она ещё и надавила ладонью, заставив мои щёки раздуться, как у бессмысленного и беспощадного хомяка.

— Жуй, вонючка! — скомандовала она без тени сомнения.

Покорно задвигав челюстями, я почувствовала резкую прохладу мяты. Ладно. Принимаю.

Миссия вторая: косметически-медицинская. Пока я давилась конфетами, её взгляд смягчился, стал сосредоточенным. Именно таким, каким он бывает, когда она выводит идеальную линию на холсте. Я ненавидела этот взгляд. Ненавидела всем своим изодранным в клочья сердечком, потому что он размягчал всё внутри и заставлял чувствовать себя самой хрупкой вещью, которой я конечно же не была.

Она ловко отклеила от бумажной подложки новый пластырь — из своего стратегического запаса — и, прищурившись, с хирургической точностью прилепила его мне на бровь. Её лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу и её коронную привычку — кончик языка, высунутый и слегка прикушенный в моменты предельной концентрации.

— Готово, — выдохнула она, отодвигаясь, и её глаза снова заискрились озорством. Она сунула мне в руки маленькое карманное зеркальце. — Любуйся!

Я взглянула. И застыла. На моей брови, вместо скучного белого прямоугольника, красовался пластырь, украшенный… розовыми единорогами и радугами.

— Чё за?! Юдзу! — негодование вырвалось само собой. Это был уже перебор даже для её чувства юмора.

— Всё, всё, — отмахнулась она, начиная сгребать в сумку учебники. — Теперь ходи с этим, красивеньким. Не зря же я их с собой таскаю.

— Сегодня в кабинет кружка рисования, да? — спросила я, глядя, как она натягивает пиджак.

— Агась! — её лицо на мгновение озарилось смесью волнения и азарта. — Горо-семпай уже ждёт!

— Ну, раз ждёт… — протянула я, и мы вывалились в уже поредевший коридор.

Воздух здесь был другим — не учебным, а предвкушающим свободу. Мы прошли вдоль ряда кабинетов, мимо открытой двери театрального кружка. Оттуда доносились взрывы смеха и голос Мако, который с пафосом декламировал что-то, размахивая руками перед группой таких же восторженных чудаков. Увидев нас в просвете двери, он подпрыгнул на месте, ослепительно улыбнулся и, не прерывая своей тирады, громко гаркнул в нашу сторону:

— Девчонки! Горо я уже пинками выгнал, он, наверное, уже ждёт! Удачи там! И не забывайте про субботу!

Мы помахали ему в ответ, и он, словно получив заряд энергии, с ещё большим жаром погрузился в объяснения.

И вот она — тихая, массивная дверь кабинета кружка рисования. Юдзу замерла перед ней, словно перед вратами в иное измерение. Её пальцы сжали ремень сумки.

— Эй, пупс. Мандраж? — спросила я, щипнув её за бок чуть ниже талии.

Она вздрогнула, но не рассмеялась, как обычно.

— Немного, — призналась она шёпотом, глядя на дверь. — Я никогда не рисовала никого, кроме тебя, так… чтобы по-серьёзному. Понимаешь? Типа, на конкурс, и все дела… Это же… по-настоящему.

Её голос дрогнул. Эта неуверенность была такой редкой и хрупкой. Хотя вру, редкой она не была. Но хрупкой да.

— Если щипание не помогло, — предложила я, — может, отвесить тебе волшебный пинок? Как Мако отвесил Горо?

— Сайка! — она фыркнула, и напряжение на её лице чуть растаяло. — Не надо пинок. Просто… — она повернулась ко мне, и в её карих глазах читалась тихая просьба. — Пошли со мной, ладно? «Подожду в библиотеке» — не слишком успокаивающее расстояние.

— Та посижу, конечно, — кивнула я. — Только за йогуртами сбегаю. Ладно?

Дверь открылась с тихим скрипом. Знакомый запах ударил в нос — густая смесь скипидара, масляных красок, древесной пыли и старой бумаги. Для Юдзу это был запах дома. Раньше она пропадала здесь часами, возвращаясь с углём за ушами и разводами ультрамарина на запястьях, счастливая и уставшая.

У большого окна, залитого светом заходящего солнца, на табурете сидел Горо. Увидев нас, он встал и слегка смущённо улыбнувшись. Волнуется, поди. Добрый малый. Слишком добрый, пожалуй.

Швырнула наши сумки на старый, потрёпанный диванчик, стоявший позади мольберта — идеальная точка обзора. Буду видеть и холст из-за её плеча, и саму «натуру» — статного, популярного красавчика-старшеклассника, который сейчас выглядел как школьник на неудобной встрече с родителями.

— Ладно, молодёжь, не хулиганьте тут, — объявила я, разворачиваясь к выходу. — Я на пару минут. Миура-семпай, тебе захватить йогурт?

— Нет, Сато, спасибо, — вежливо отказался он.

— Ну, как знаешь.

Я выскользнула в коридор, оставив их в звенящей, творчески напряжённой тишине.

Автомат с йогуртами покорился быстро. Два стаканчика, холодные, почти ледяные. Клубничный — мой. Персиковый — ей, конечно же. Возвращаясь, я на секунду замерла у двери, прислушиваясь. Просто из любопытства. Чисто технический интерес.

— А если я вот так сяду, нормально? — доносился оттуда неуверенный голос Горо.

— Ну… наверное. Чуть к окну повернись. Закат сегодня яркий, — отвечала Юдзу, и в её голосе уже звучали профессиональные нотки. Художник брал верх над смущённой девчонкой.

— Вот так, да?

— Да-да… И плечо расслабь, деревянное оно.

— Пха. Дилетант, — тихо фыркнула я, бесшумно открывая дверь.

Вошла я так тихо, что они не сразу заметили. Подошла к Юдзу, поставила йогурт на свободный угол мольберта. Она кивнула, не отрываясь от быстрых, лёгких линий угля, которыми набрасывала композицию. Её рука двигалась уверенно, почти машинально — это был её язык, её стихия.

А я устроилась в своей стихии, на диване, поджав под себя ногу, обхватив колено руками. Стала немым зрителем, тенью, стражем этого странного ритуала.

Юдзу погрузилась в работу. Весь её мир сузился до плоскости холста и силуэта у окна. Горо сидел неподвижно. Возможно, он даже не моргал. А может, и не дышал уже. Это точно звезда школы, а не манекен-подделка?

И в этот момент, в мастерскую, словно порыв свежего, но чересчур надушенного ветра, ворвалась Эмма. В каждой руке у неё по стаканчику ледяного чая с лимоном.

— Горо-кун! Я принесла тебе… охладиться! — её голос, сладкий и звонкий, разрезал воздух. Она прошла мимо нас, будто мы были частью интерьера, и подошла к Горо. Её рука, изящная и с безупречным маникюром, легла ему на то самое «деревянное» плечо. — Сидишь тут, наверное, сохнешь.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Горо, принимая напиток. Он казался пойманным в ловушку между вежливостью и неловкостью.

Я не смогла сдержать лёгкого, презрительного «П-ффф!», вырвавшегося сквозь сжатые губы.

Эмма тут же повернула голову. Её взгляд, томный и оценивающий, скользнул по Юдзу, задержался на холсте, а затем упал на меня. И на мой пластырь. Её губы растянулись в сладкую, ядовитую улыбку.

— Ну как продвигается рисование? О, Сато… — она сделала маленькую паузу. — Милый пластырь.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Загорелось. Эта красотка, её фальшивая забота, её вторжение в наш вечер, в её процесс — всё это свернулось в тугой, горячий комок в груди. Мой взгляд упал на кисть в руке Юдзу, которую та как раз собиралась ополоснуть.

Встав, я спокойно подошла к Юдзу сзади, будто желая что-то подсказать.

— Подожди, тут тень нужно смягчить, — сказала я своим обычным, глуховатым тоном и взяла кисть из её пальцев.

Юдзу, удивлённая, разжала руку. Эмма наблюдала с лёгким недоумением.

И тогда я совершила движение. Небрежное, размашистое, как будто моя рука сама собой соскользнула. Плюхнула кисть не в предназначенную для этого баночку, а в старую, полупустую ёмкость с мутной, разноцветной водой от промывки кистей. И сделала это так, что банка качнулась, перевернулась и выплеснула своё грязное содержимое прямиком на белоснежные, дорогие носочки Эммы.

— Ой, прости! — воскликнула я с нарочитой, дурацкой искренностью. — Кисть соскочила! От жары, наверное. Или от твоего ослепительного присутствия, Акинава.

Холодная, липкая, крашенная вода облила её ступни. Эмма вскрикнула — негромко, но с неподдельным отвращением — и отпрыгнула назад, едва не расплескав чай. Её лицо на миг исказила гримаса брезгливости, прежде чем она снова натянула на себя маску светской улыбки.

Горо, наблюдавший за этой немой сценой, не выдержал и фыркнул в кулак, подавив смешок.

А Юдзу… Юдзу молча смотрела на меня. Не на беспорядок на полу, не на смущённую Эмму, а прямо на меня. И в её взгляде не было упрёка. Было что-то вроде... Молчаливого «спасибо» за то, что я убрала помеху, нарушившую её концентрацию. Она поймала мой торжествующий, мстительный взгляд, и уголки её губ дрогнули.

— Ничего страшного, — фальшиво-сладко пропела Эмма, отряхивая ногу. — Я… пожалуй, пойду посижу у Мако в театральном. Не буду вам мешать. Удачи, Горо-кун. И… тебе, Нэкогава.

Она развернулась и вышла, стараясь сохранить достоинство, но следы грязной воды на полу и на её обуви говорили сами за себя.

Тишина снова вернулась в кабинет, но теперь она была другой. Более лёгкой. Горо откашлялся, попытался снова принять прежнюю позу, но его плечи уже не были такими «деревянными». В уголках его глаз всё ещё пряталась улыбка.

Юдзу вздохнула, подняла новую кисть и снова обратилась к холсту. И что-то изменилось. Линии, которые она теперь наносила, стали живее, увереннее. Черты лица на эскизе стали мягче, человечнее. Это был уже не идеализированный образ семпая, а этот самый живой парень, который только что хихикал в кулак от глупой выходки.

— Ну вот, — подумала я, откидываясь на диване и открывая свой йогурт. — Не благодарите. Иногда для искусства нужна небольшая встряска. Или хорошо направленная банка с грязной водой.

Солнце за окном клонилось к горизонту.

Где-то за стеной доносились приглушённые крики театралов. Здесь же царили лишь скрип угля по грунтованному холсту, тихое дыхание художницы и модель, которая наконец-то начала дышать полной грудью.

А я сидела в тени, охраняя этот хрупкий, творческий мир, чувствуя на своей брови смешной пластырь с единорогами — как тайный знак.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 21: Турнир у Мако.

Этим субботним утром я проснулась дважды.

Сначала — от лёгкого, настойчивого стука моросящего дождя по стеклу. Я приоткрыла один глаз, увидела за окном серо-голубое марево, в котором растворялись контуры соседних домов, и тут же провалилась обратно в сон, укутанная этим влажным, однотонным гулом.

Второе пробуждение было иным — резким, чётким.

Звук.

Нет, точно не дождь.

Металлический, сухой щелчок в замке входной двери на первом этаже. Лёгкий хлопок открытия. Негромкий. Но в абсолютной, тягучей тишине субботнего утра он прозвучал громче любого будильника.

Мозг, ещё вязкий от сна, начал лихорадочно соображать. Кто? Мама была дома. Она до позднего вечера была на долгой онлайн-конференции с заокеанскими коллегами, и сейчас крепко спала за стенкой. Значит…

Третий ключ.

Мысль ударила, как ток, и сон слетел мгновенно, словно его и не было. В дом вошла Сара?

Что-то ёкнуло в груди — странная смесь радости, предвкушения и лёгкой паники.

Вскочила с кровати, не раздумывая. Пижам серо-розовая, потрёпанная. Босиком, на цыпочках, я выскользнула из комнаты и почти побежала вниз по лестнице, цепляясь взглядом за ступеньки, чтобы не оступиться в полумраке. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от этого дурацкого, детского восторга: она здесь. Уже. С утра.

Спрыгнув с последней ступеньки, я подняла голову.

И чуть не села на пол от неожиданности. В горле вырвался короткий, глухой писк.

В прихожей, загораживая собой дверь, стоял Кот. Огромный, угольно-чёрный, ростом почти со меня, но при этом невероятно худой и длинный, с телосложением сардельки. Его пуговичные глаза, жёлтые и круглые, смотрели на меня с безразличным удивлением. И этот Кот сказал:

— Утречко, Ю⁓!

Голос был до жути, до мурашек знакомым — её низковатым, с утренней хрипотцой тембром.

Мой мозг на секунду завис. Первая, абсурдная мысль: «Он её съел. Проглотил целиком, и теперь её душа говорит из кошачьего чрева». Вторая, чуть более рациональная: «Я всё ещё сплю, это сон наяву».

Инстинктивно я шлёпнула себя ладонями по щекам — сначала левой, потом правой. Не больно, но достаточно. Встряхнула головой, и взгляд наконец-то выхватил из-за монструозного плюшевого туловища детали: длинные, тонкие пальцы с облупившимся разноцветным лаком, крепко обхватывающие «талию» кота. Пальцы, которые я знала лучше, чем свои собственные.

Картина сложилась. Воздух, который я неосознанно задерживала, вырвался из лёгких долгим, дрожащим выдохом.

— Сайка, утречко… — прошептала я, автоматически хватаясь рукой за левую сторону груди, как будто могла нащупать там бешено колотящееся сердце и успокоить его.

— А чего это ты себя по щёчкам бьёшь с утра пораньше? — раздался уже совершенно живой голос, и из-за чёрного бока медленно выплыло её лицо. Растрёпанные рыжие пряди выбивались из-под капюшона тёмно-синего худи. Зелёные глаза смотрели на меня с привычной смесью любопытства и ехидства. — Может быть… тебе помочь с этим?

Моргнув, я всё ещё переваривала реальность. Мозг работал на пол-оборота.

— С… с чем? — тупо переспросила я.

— С пощёчинами, дурочка, — с лёгким фырканьем бросила она, наконец выпуская из объятий гигантскую игрушку, ставя рядом свой зонтик и наклоняясь, чтобы снять кроссовки. — Хочешь, добавлю? Для симметрии.

— Не-не, прости, не надо, — замахала я руками, чувствуя, как по щекам разливается долгожданное тепло, на смену испугу пришло смущение. — Я просто… только проснулась. Ты меня… этим… — я мотнула головой в сторону кота, который теперь безжизненно опёрся мордой о стену.

— Что, «этим»? — она выпрямилась, закинув обувь в угол. — Это же мой верный спутник. Решила, что ему тоже пора познакомиться с твоим домом поближе. А то скучно ему одному в моей каморке.

Мы прошли в гостиную. Комната была залита ровным, молочно-белым светом, лишённым теней и резкости. Дождь за окном рисовал на стекле узорчики.

Сара с размаху швырнула плюшевого кота на диван перед огромным чёрным экраном телевизора. Тот тяжко плюхнулся, заняв собой добрую половину мягкого сиденья. Она сама устроилась рядом, похлопав ладонью по свободному пространству рядом с собой и кошаком.

— Я… прости ещё раз. Не надо пощёчин, — повторила я, подходя. — Просто голова ещё не включилась.

— Оно и видно, Юдзу, Садись тогда рядом с котом. Расскажи ему, как у вас тут всё устроено. Правила дома, распорядок дня, что в холодильнике можно трогать, а что нет… А я пока заварю нам кофе, ок?

Она встала, освобождая место. Я, со всей своей утренней покорностью и остатками сонной апатии, заняла его. Плюш кота был прохладным и слегка влажным от утреннего дождика.

— Ладненько… — кивнула я, машинально проводя ладонью по кошачьей спине.

— Он любит, когда с ним сюсюкаются, так что вы быстро найдёте общий язык! — её голос донёсся уже с кухни, сопровождаемый звоном кружки и шипением включённой плиты. — Кстати, мама Наоми дома?

— Да, — ответила я, прислушиваясь к тишине наверху. — Спит в своей комнате. До поздна работала вчера…

На кухне что-то звякнуло громче обычного. Я обернулась. Сара стояла в проёме, уставившись на меня с таким выражением лица, словно я только что объявила о начале зомби-апокалипсиса. Она резко поднесла палец к губам, а потом, уже на почти неслышном шёпоте, выпалила:

— Блин! Че сразу не сказала? Я тут ору, как идиотка, на весь дом!

Она тут же приглушила все звуки, двигаясь по кухне теперь с грацией того самого ниндзя, о которой она так любила шутить. Её шепот был таким яростным, что его было слышно лучше, чем обычную речь.

— А да… Ну я, это… — растерялась я.

— Ты только проснулась, я поняла, — резюмировала она своим беззвучным шёпотом, разворачиваясь к кофемолке. Плечи её были напряжены, будто она пыталась измельчить зёрна силой мысли, чтобы не шуметь.

Отвернувшись к коту, я тихо вздохнула. Утро начиналось. Не с солнечного удара, а с плюшевого вторжения и шёпота. И где-то в глубине души мне это нравилось гораздо больше. С легким налётом абсурда, обязательной порцией моего смущения и её стремительной, бесцеремонной заботой, спрятанной за ворчанием.

Сегодня был день турнира у Мако. И первым испытанием этого дня оказалось не прохождение уровня, а тихое приготовление кофе, пока в доме спит мама.

〰〰〰〰〰〰〰

Утренний дождь закончился, оставив после себя хрустальный, ясный воздух и лужи, в которых отражалось обеденное солнышко конца апреля.

Мы с Сарой уже подошли к условленному месту — скамейке у парка возле школы, где должна была ждать Ахико, чтобы идти к Мако вместе.

Он, конечно же, заранее прислал всем свои «координаты» с такими подробными инструкциями и смайликами, что можно было бы найти его квартиру с завязанными глазами. Но поскольку мы там ни разу не были, решили держаться стадного инстинкта.

Я нарядилась в удобные, но скромные тёмные брюки, свои любимые белые кроссовки (бессмертные, хоть и слегка потрёпанные жизнью) и простую белую футболку.

Сара же демонстрировала свой фирменный стиль «расслабленного бунтаря»: светлые, искусственно состаренные джинсы, чёрная тонкая майка и тёмно-синий худи, накинутый на плечи, как плащ супергероя, вышедшего на пенсию.

Ахико уже ждала. Не сидела, а именно стояла рядом со скамейкой, вытянувшись в струнку, будто на параде. На ней было милое весеннее платье-рубашка в красно-коричневую клетку, с аккуратным воротничком, прикрывавшим ключицы, и длиной почти до щиколоток. И, конечно, две идеальные косички с крошечными шёлковыми бантиками. МИЛОТА, давившая на солнечное сплетение.

На самой скамейке лежал аккуратный свёрток в клетчатой салфетке, от которого тут же потянулся приятный, тёплый аромат — смесь ванильного песочного теста и кисло-сладкой вишни. Ахико явно готовилась к визиту не как к игровому турниру, а как к дипломатическому саммиту с подношением.

— Приветик, Ахико! — поздоровалась я, подходя ближе и чувствуя, как слюнки предательски начинают скапливаться.

— П-привет, девчонки… — прошептала она, поднимая на нас свои щенячьи, круглые, бездонные глазки. В них читалась смесь предвкушения и паники.

— Ты чё, волнуешься? — без церемоний спросила Сара, делая шаг в сторону свёртка — этого стратегического объекта, пахнущего раем.

Мгновенно схватив за локоть, я оттянула её от драгоценного груза.

— Не дыши и даже не думай! — прошипела я, а потом, обратившись к Ахико, сменила тон на заинтересованный: — А что у тебя тут такое божественное? Пахнет так, что можно забыть собственное имя.

— Это… я испекла для хозяина… — Ахико заморгала, и её щёки залились привычным румянцем. — Ой, ну… для Мако! То есть… он же, хозяин квартиры, в которую мы… — она окончательно запуталась в титулах и логических цепочках, застряв на слове «хозяин».

— Пон. Ты умничка! — подытожила Сара, похлопав Ахико по плечу так, что та чуть качнулась. — Ну что, двинем?

Мы двинулись по навигатору. Оказалось, что Мако живёт в том же современном многоквартирном доме, что и Горо. «Удобно, — подумала я, — старшие держат оборону в одном секторе». А когда мы поднялись на нужный этаж, выяснилась деталь, от которой у меня в голове щёлкнуло: они жили не просто в одном доме, а на одном этаже. Соседние квартиры! Серьёзно?

— Они точно дружат по желанию, а не по соседской необходимости? — хихикнула я, тыча пальцем в двери под номерами 407 и 408.

— Может. Мако наверняка там проломил стену для быстрого доступа к советам по прохождению, — парировала Сара, уже тыча длинным пальцем в звонок под номером 408.

Резкий, мелодичный звук. Ахико вздрогнула так, что пирог в её руках совершил небольшой, но впечатляющий прыжок. Она прижала свёрток к груди, как щит. На фоне её эпического волнения моё собственное (а я-то переживала, что снова буду играть с Горо, как тогда, в том незабываемом калейдоскопе неловкости) показалось таким мелким и эгоистичным, что просто испарилось. Сара, естественно, излучала спокойствие. Ей-то что волноваться?

Пара секунд тишины, потом — грохот, топот и чьё-то жизнерадостное «Щас-щас!» за дверью. И вот она распахнулась.

На пороге стоял сам Мако, олицетворение чистой, неконтролируемой энергии. Каштановые волосы торчали в разные стороны, будто он только что встал с дивана после ночного гейм-марафона. Его яркие, оранжево-медовые глаза горели азартом, а улыбка была настолько широкой, что, казалось, вот-вот дойдёт до затылка.

— Опа! Младшенькие! Добро пожаловать в святилище! — провозгласил он, широко раскинув руки, словно представлял нам не квартиру, а целое королевство. — Правила простые: не трогать виниловые фигурки на верхней полке — они там для красоты и атмосферы, ок? Всё остальное можно! Чувствуйте себя как дома, только лучше!

Он шагнул в сторону, приглашая войти.

Квартира Мако оказалась именно такой, как я и представляла: просторной, светлой и абсолютным филиалом рая для фаната. Стеллажи до потолка были забиты играми — аккуратные ряды разноцветных коробочек. Между ними ютились фигурки персонажей из игр и аниме, некоторые в динамичных, эпичных позах. На стенах красовались постеры с аниме-девушками. При виде одного особенно откровенного Ахико скромно и быстро перевела взгляд на собственные носки. Воздух пах только что доставленной пиццей.

В центре гостиной стоял огромный, тонкий, как лезвие, телевизор. Перед ним — большой мягкий диван, уже слегка просевший в середине, и разбросанные по полу яркие подушки-пуфы в виде кубиков. Это было идеальное поле битвы.

В прихожей уже маячили Эмма и Горо, видимо, пришедшие буквально за минуту до нас. Они бросили в нашу сторону небрежные, но дружелюбные «Приветики». Эмма, изящно сняв туфли на каблуке (как она в них вообще ходила?), прошла в гостиную с видом королевы, вступающей на знакомые владения. Она без раздумий устроилась в самом центре дивана, бросив свою маленькую сумочку на соседнее место — чёткий стратегический захват лучшей позиции.

Горо потёр затылок, улыбнувшись мне своей доброй, немного потерянной улыбкой, которая говорила «ну вот, началось», и проследовал за Эммой, устроившись на краю дивана, будто готовый в любой момент сделать тактическое отступление.

Ахико замерла на пороге, словно оленёнок. Её взгляд скользил по стеллажам, фигуркам, проводам от приставок. «Как тут вообще можно дышать, не сломав чего-нибудь?» — читалось в её широко раскрытых глазах.

Сара же действовала по принципу «вижу цель — не вижу препятствий». Она скинула свои кеды одним движением, и они улетели в угол прихожей, образовав небрежную кучу. Я, как всегда, встала на одну ногу, неуклюже держась за стену и пытаясь стянуть свой упрямый кроссовок.

Она, не говоря ни слова, подошла, наклонилась и одним резким движением стащила с моей ноги кроссовок, отправив его в небольшой полёт. Он мягко шлёпнулся рядом с её кедами.

— Эй, куда! Потеряется же! — заворчала я, пытаясь сохранить равновесие на одной ноге.

— Не потеряется, — флегматично констатировала Сара. — У него была мягкая посадка в безопасном окопе. Со вторым помочь или сама справишься, принцесса?

— Сама, блин! — фыркнула я, наконец расправившись со вторым кроссовком и аккуратно поставив его рядом.

Тем временем Ахико, преодолев внутренний трепет, аккуратно разулась, поставила туфельки в идеальный рядок и, сделав глубокий вдох, шагнула к Мако. Она протянула ему свёрток, слегка дрожащими руками.

— Это… для вас. В знак благодарности за приглашение, — выдавила она, стараясь улыбаться уверенно, хотя взгляд её умолял землю разверзнуться и поглотить её прямо здесь, вместе с пирогом.

Мако взял свёрток, и его лицо озарилось такой искренней, солнечной радостью, что в комнате стало светлее.

— Вау! Андо, ты с ума сошла? Большое спасибо! Это же круто! — воскликнул он, и Ахико, кажется, перестала дышать от счастья. — Сейчас же отнесём на кухню, это будет наш приз для абсолютного чемпиона! Ну, или просто съедим, когда всех порвём. Идёмте!

Он жестом пригласил нас в гостиную, и наша суббота официально перешла в режим «турнирного хаоса».

〰〰〰〰〰〰〰

Магическим, но вполне предсказуемым образом, за следующие пару минут свершилась священная церемония рассадки.

По всей территории, словно тактические припасы перед решающим сражением, были расставлены банки с газировкой всех мастей и цветов. Хотя, если честно, возле мешка-груши концентрация прохладительных снарядов была повыше.

Мако, исполняя роль радушного, но немного истеричного хозяина, усадил Ахико на самый мягкий, пушистый пуф прямо перед огромным, просто чудовищным телевизором. Но не по центру, а чуть правее. Сам же примостился рядом, прямо на полу, но так близко, что их плечи и колени находились в состоянии перманентной угрозы столкновения.

— Чтобы лучше объяснять стратегию! — торжественно провозгласил он.

Ахико в ответ лишь залилась таким румянцем, что могла бы послужить эталонным светофором для «стоп», и кивнула, сжимая в руках подол своей юбки. Бедняжка. Но в её глазах, помимо паники, читался неподдельный, почти научный интерес. Наш тихий ниндзя готовился к освоению новой вселенной.

Горо и Эмма заняли большой диван. Эмма сегодня была… ну, в общем, она была Эммой. На ней был милый розовый топик с серебряным принтом и с таким глубоким вырезом, что я невольно задумалась о законах физики и гравитации.

Кстати, её кожа на груди и плечах так таинственно блестела, будто её только что натёрли до блеска специальным маслом для глянца. Это какой-то новый уровень магии макияжа или что? Она устроилась с грацией дорогой, ленивой кошки, развалившись на пол-дивана, словно предлагая всем полюбоваться композицией.

Горо, одетый, как на похороны лучшего друга (тёмная рубашка, тёмные джинсы), сидел на самом краешке этого диванного острова. Он выглядел так, будто в любой момент готов был сорваться с места под предлогом «пойду проверю, не приехала ли ещё одна пицца» или «надо подлить воды в увлажнитель».

А мы с Сарой… Мы даже не искали себе места. Оно само нашло нас. Мы устроились левее от дивана, на огромном, бесформенном мешке-груше, который Мако с гордостью называл «атмосферным троном». На деле же это был здоровенный боб, набитый чем-то мягким, идеальный для того, чтобы в него провалиться.

Сара завалилась, вытянув ноги. Я тут же плюхнулась перед ней, спиной к её животу, а она без лишних слов обвила меня руками (одной за живот, другой чуть выше), подтянула ближе и устроила подбородок у меня на макушке. Это была наша стандартная конфигурация для совместного просмотра чего угодно. Два тела, один силуэт.

Сара удовлетворённо хмыкнула. Мы в тылу. У нас есть стратегический запас газировки и, что важнее, полный контроль над периметром и отличный обзор для комментариев.

— Эй, вы там не уснёте? — крикнул Мако, уже лихорадочно настраивая приставку и роящиеся вокруг неё провода.

— Мы не спим, мы медитируем над загрузочным экраном, — парировала Сара, и её голос, низкий и бархатистый, вибрировал у меня в затылке. — Юдзу — мой личный дакимакура с функцией подогрева.

— А ты ещё и зарядное устройство, — фыркнула я, чувствуя, как её грудь вздрогнула от сдавленного смешка.

Эмма бросила на нашу сцепку быстрый, оценивающий взгляд, от макушки до пят, тонко улыбнулась уголками губ, будто только что прочла какой-то особо пикантный мем, и что-то шепнула Горо на ухо. Тот, как по команде, покраснел, пробормотал «ой, точно!» и почти побежал на кухню, видимо, за обещанной пиццей. Спасся, хитрец.

Ахико же смотрела на нашу конструкцию с таким чистым, неподдельным восхищением, будто мы с Сарой были живым воплощением кадра из её самой любимой, самой тёплой манги про дружбу.

Вскоре Горо вернулся, неся на огромном подносе дымящуюся, благоухающую сыром и пепперони пиццу. Хаос возобновился с новой силой: дележ кусков, хватание салфеток, звон открывающихся банок.

И в самый разгар этой вкусной неразберихи Сара сделала то, что делает всегда. Она дотянулась длинной рукой прямо через моё плечо, безошибочно нащупала на подносе самый запеченный, хрустящий, идеально залитый сыром кусок с двойной порцией пепперони, и сунула его мне прямо в рот.

— Жуй, — прошептала она. — Топливо для грядущих виртуальных побед.

И мне пришлось есть, сидя в её жёстких объятиях, стараясь не уронить ни крошки на наш мешок-трон, чувствуя, как смеются все вокруг, а мне от этого было не неловко, а наоборот, бесконечно уютно. Мы были экипажем. И наш корабль был самым странным и самым надёжным в этой комнате.

— Ну что, народ, все на местах, боеприпасы поглощены? — весело гаркнул Мако, размахивая в воздухе своим уже надкусанным куском пиццы, как флагом. — Команды помним? Закрепляем! Я, ваш незаменимый капитан, с Андо Ахико! Горо-кун с Нэкогавой Юдзу! А Акинава Эмма с… э-э-э, с Сато Сарой! Да хранит вас удача и геймерские навыки!

— Не напоминай, кэп, а то плакать захочется, — глухо пробурчала Сара.

Мако, не обращая внимания, с важным видом стал раздавать геймпады, как оружие перед высадкой.

— Андо, держи! Это лёгкий, с продвинутым виброоткликом! Специально для новичков с потенциалом! — он вручил джойстик Ахико с такой торжественностью, будто вручал рыцарю меч.

— С-спасибо, хозя… то есть, Исуми-семпай! — Ахико приняла его двумя руками, будто хрустальную вазу или новорождённого котёнка. Её глаза стали размером с дрожащие тарелки для пиццы.

— Ладно, слушайте правила, однажды и навсегда! — Мако встал перед телевизором, на экране которого уже пылал энергичный стартовый экран первой игры — мультяшные гоночки. — Турнир из двух раундов. Две разные игры. Команда на команду, но внутри — каждый сам за себя, понимаете? Ну, почти. Сначала эти весёлые гонки! После каждого круга я записываю, кто каким финишировал. Потом очки внутри команды суммируем — и вуаля, у нас есть командный результат! Это железобетонный, проверенный регламент, возражения не принимаются! А потом… потом переходим в королевскую битву! Там, с включённым режимом «огонь по своим» — веселее будет! Играем до последнего выжившего! Я веду таблицу, свожу результаты и в конце оглашаю великого и ужасного победителя! А приз… приз будет объявлен в конце! Всем всё ясно?

В ответ раздался хор из пяти совершенно разных «Да»: бодро-восторженное (Я), тихое и неуверенное (Ахико), устало-вежливое (Горо), сладкое и томное (Эмма) и скептическое «Ага» (Сара).

Началось. О, боги, первый раунд, эти сумасшедшие гонки… Я так ещё никогда не смеялась, что аж бок схватило.

Дуэт Мако и Ахико представлял собой шедевр комедии в жанре «слепой энтузиазм и тихая паника». Он орал инструкции, жестикулируя так, будто управлял не виртуальной машинкой, а настоящим болидом: «Левый триггер! НЕТ, АХИКО, ЛЕВЫЙ! ТВОЙ ДРУГОЙ ЛЕВЫЙ! СЧИТАЙ ПАЛЬЦЫ УСЛОВНО!». Она в ответ пищала от ужаса и нажимала все кнопки подряд, творя на трассе абсолютно непредсказуемый, гениальный в своём безумии хаос. Её машинка, словно одержимая, дёргалась, внезапно тормозила и необъяснимым образом уворачивалась от самых хитросплетённых аварий, которые она же сама и провоцировала.

— Она гений! — взревел Мако после того, как Ахико, зажмурившись от страха, проехала самый опасный S-образный поворот, задевая ограждение, но не перевернувшись. — Интуитивный гейминг! Это дар!

Мы с Горо играли в совершенно ином стиле. В стиле «вежливое и обоюдное недоразумение».

— Э-эм, Нэкогава, извини, но, кажется, на следующем вираже будет резко… можешь аккуратно притормозить? — мягко спрашивал Горо, чья машинка ехала сзади моей.

— А-ага! Конечно! — я в ответ вжимала все кнопки разом, отчего моя виртуальная тачка вместо плавного торможения делала кульбит и влетала в отбойник с такой силой, что с экрана летели искры.

— Ни-ничего страшного! — он тут же, с ангельским терпением, пытался нас обоих выровнять. — Всё пучком. Попробуем ещё разок, ладно? Ты просто раньше начинай отпускать газ.

— От-отпускать газ, да?

От такой невероятной деликатности и поддержки мне хотелось провалиться сквозь этот мешок прямиком к соседям. Он слишком хорош. Слишком. Со мной так нельзя обращаться, я же клоун за рулём, а не гонщик! Но он продолжал, и от этого моё смущение только росло, смешиваясь с глупой благодарностью.

Но настоящая драма, холодная и бескомпромиссная, разворачивалась на другом фланге. Там, где союзниками числились Сара и Эмма.

Это был не альянс. Это был акт холодного, расчётливого симбиоза на почве взаимной антипатии. Сара не орала и не нервничала. Она сидела, не шелохнувшись, и отдавала приказы ледяным, монотонным голосом.

— Акинава. Сейчас на третьем повороте будешь второй после меня. Займи внутренний радиус и не ускоряйся. Совсем.

— Но, солнышко, у меня же сейчас турбо заряд есть, я могу… — начала Эмма.

— Не ускоряйся, — Сара перебила её, даже не повернув головы. — Они пойдут на обгон снаружи, думая, что ты замешкалась. Ты их прижмёшь к краю. Я в это время проеду по внутренней обочине. Поняла?

И, о чудо, так и вышло. Эмма, стиснув так свои безупречные зубки, что, казалось, вот-вот посыплется эмаль, выполнила манёвр. Машинка Горо, пытавшаяся меня объехать, и машинка Мако, лихо несущаяся вперёд, столкнулись друг с другом и отскочили к центру трассы как мячики. А огненно-красная «машина Сары», будто призрак, скользнула по пыльной, никем не используемой обочине и вышла в безоговорочные лидеры.

— Видишь? — Сара наконец бросила короткий взгляд на Эмму. — Когда слушаешь меня, мы побеждаем. Продолжаем в том же духе. Следующий круг — твоё лидерство, я прикрою.

Эмма ничего не ответила. Но её пальцы, обхватившие джойстик, сжали его так, что пластик затрещал от натуги.

Они ненавидели каждую секунду этого вынужденного сотрудничества, каждое вынужденное «солнышко» и каждый ледяной приказ. Но парадокс — их результаты были пугающе, нечеловечески эффективны. Это было страшнее и зрелищнее любой дружбы или даже открытой вражды. И, чёрт возьми, это работало.

А я, сидя в кольце её рук, чувствуя ровное дыхание у себя над головой, смотрела на этот адский альянс и думала только одно: «Господи, только бы они до королевской битвы друг друга не придушили».

〰〰〰〰〰〰〰

Спустя час. Или два. Или, может, целую вечность в измерении, где время отсчитывается не минутами, а проигранными раундами и количеством выпитой газировки, первый этап турнира был наконец-то позади.

Мако, с важным видом полевого командира, уселся с блокнотом подсчитывать очки для своей заветной таблицы, предварительно объявив «технический перерыв для пополнения стратегических запасов и отдыха глаз».

Глаза, надо сказать, действительно начинали слипаться от бесконечного мельтешения пикселей и кричащих цветов на экране. А мозг гудел, как перегруженный сервер, от непрерывных криков Мако, тихих вздохов Ахико и ледяных команд Сары. Да и сидеть в одной позе уже было невозможно — тело требовало движения, а разум — хотя бы пятиминутной тишины.

Кстати, о сюрпризах. Горо оказался не просто вежливым семпаем, а ещё и чертовски азартным игроком! В один прекрасный момент наша с ним пара «вежливое недоразумение» даже каким-то чудом выиграла раунд у смертоносного альянса Сары и Эммы.

Честно, я сама не поняла, как это вышло. Наверное, сработал закон хаоса, усиленный моим полным непониманием игровой механики. Сара играла с той самой ледяной, расчётливой злобой, но Эмма, хитрая как лиса, постоянно пыталась вести свою партию, что вызывало у моей лучшей подруги тихое, но очень выразительное шипение — звук, предвещающий бурю.

Именно в такой момент, когда Мако склонился над своими записями, а Горо пошёл доливать всем чай, Сара решила действовать.

— Ю⁓, — её шёпот прямо у моего уха. — А ну пошли, освежимся. А то тут твоих вздохов поражения и влажность уже как в тропиках.

Она встала, потянулась так, что все суставы хрустнули угрожающе, и потянула меня за руку. Её пальцы были тёплыми и цепкими. Эмма, услышав движение, бросила на нас быстрый, оценивающий взгляд, от наших сплетённых пальцев до лиц, но тут же, со сладкой улыбкой, вернулась к изучению меню персонажей, будто выбирала не виртуальную внешку, а новый наряд для свидания.

Ванная у Мако, к моему удивлению, оказалась удивительно чистой и даже пахла не старым мылом, а чем-то цитрусовым. Видимо, готовился к приёму гостей. Мы втиснулись туда вдвоём, и Сара с характерным щелчком закрыла дверь на маленькую защёлку.

— Ну? — уставилась я на неё, ожидая немедленного изложения плана диверсии против Эммы или, на худой конец, саботажа чайника.

Вместо этого она прислонилась поясницей к раковине, скрестила руки на груди и приняла вид строгого, но справедливого следователя.

— Так, пупс. Отчёт по ситуации, — потребовала она с деловитым видом, под которым сквозил чистейший стёб.

— Какой ещё отчёт? Мы проиграли, Горо вёл подсчёт, всё ясно как божий день, — развела я руками, ощущая себя виноватой без вины.

— Не про игровые очки. Про обстановку, — она едва заметно кивнула в сторону стены, за которой была гостиная. — Сидит рядом. Плечиком к плечику с Эммой. Локти, по моим наблюдениям, соприкасались минимум три раза за последний час. Как ощущения? Напрягает? Или уже втянулась и принимаешь как данность?

Я почувствовала, как по щекам разливается знакомый, предательский жар. Вот же она!

— Сайка, блин! Мы сюда пришли не для психоанализа!

— А для чего? Для того, чтобы подкрасить губки? Проверить, не размазалась ли тушь от смеха? — она ехидно ухмыльнулась, и в уголках её зелёных глаз заплясали чёртики. — Я, между прочим, видела, как ты пялилась на его руки, когда он эти самые кнопки жал. Художник в тебе проснулся? Исследуешь анатомию мужской кисти для будущих шедевров? Или просто нравится, как он джойстик держит, пимпочки теребит?

— Я не пялилась! Я… я анализировала технику! — фыркнула я, отворачиваясь к зеркалу, но было бесполезно. Она, как рентген, видела всё. Особенно мою дурацкую, неподконтрольную физиономию.

— Ладно, ладно, засчитаю как «анализ техники», — она махнула рукой, но в её взгляде по-прежнему играл тот самый опасный, раззадоривающий огонёк.

Мы молча поменялись местами: она отошла к двери, прислонившись к косяку, а я подошла к раковине, чтобы умыться и хотя бы сбить жар со щёк. Включила воду, прохладные струйки помогли немного. Но когда я подняла взгляд в зеркало, то увидела её отражение.

Она стояла у меня за спиной, смотрела не на моё лицо, а куда-то в область макушки, будто изучала карту местности. Потом тихо подошла, и её длинные пальцы нежно, почти неуверенно коснулись моих волос. Она аккуратно расправляла растрёпанные пряди, убирала взъерошенность, оставшуюся после «сражения».

— Ну, а тебе-то самой как? — спросила я тихо, ловя её взгляд в зеркале. — Играется с Эммой?

— Эта выдра в розовом… — она скривила губы, но её руки не останавливались. — Она нарочно! Явно, демонстративно нарочно делает всё, чтобы сбить мой ритм. Солнышко, а можно мне вон ту машинку? Бе.

— Она просто играет на победу, как и ты, — попыталась я быть голосом разума, брызгая водой на лицо. Холодно. Хорошо.

— «Играет на победу», — передразнила она меня, прищурив один глаз, и её подбородок устроился у меня на плече, отражаясь в зеркале рядом с моим ухом. — Она играет, чтобы меня вывести из себя. И, чёрт побери, у неё получается. Я потратила половину раунда, сдерживаясь, чтобы не швырнуть в неё этим пуфом Мако.

Её дыхание было тёплым на моей шее. В комнате стало тихо, слышен был только шум воды и наше дыхание.

— В следующий раз, когда она будет тебя бесить, — сказала я, глядя на её отражение, — разрешаю тебе сжать мою ногу что есть мочи. Прям со всей силы. Лишь бы ты не психанула и не устроила тут реальную королевскую битву.

— То есть… — она медленно повела бровью. — Таким образом ты помогаешь команде противника, ты в курсе? Прямая диверсия. Я впечатлена, Нэкогава. Глубокий подкоп.

— Ну, я же на твоей стороне, в глобальном смысле, — пожала я плечами.

— Хм. Раз уж пошла такая торговля, — она прошептала так, что губы почти коснулись кожи, — держи контрразведданные. Когда Мако молчит и не орет — он не следит за игрой. Он пялится на Ахико. В этот момент он уязвим, как новорождённый котёнок. Смело атакуй. А Горо… У него есть нервный тик. Он начинает дёргать ногой, когда Эмма оказывается к нему ближе, чем на полметра. Значит, ему её близость до жути некомфортна, а не приятна, как она думает. И это тоже окно для атаки. Пользуйся на здоровье. И… — она сделала паузу, и в её глазах мелькнула та самая, редкая, беззлобная насмешка. — Обещай, что не займёшь последнее место, балда.

Я смотрела на её отражение — на эту хитрющую, самоуверенную, бесконечно знакомую физиономию, и не смогла сдержать смешка. Он вырвался тихим, счастливым пузырём.

— А-ха-ха! Ты монстр. И чокнутый тактик. Настоящий.

— Зато эффективный, — она гордо подняла подбородок и наконец отстранилась, выпрямившись во весь свой невысокий, как у меня, рост. — Ну что? Идём громить этих любителей?

— Идём, — вздохнула я, вытирая лицо полотенцем и чувствуя, как вся неловкость и напряжение куда-то улетучиваются. Она снова, как по волшебству, превратила всё в одну большую, сложную, но весёлую игру. Нашу игру.

— И да, — она уже взялась за ручку двери, но обернулась. Её зелёные глаза, будто подзарядившись за эти минуты тишины и заговоров, сверкнули на меня с новой силой. — Футболку поправь. Сидит криво, лямку лифчика видно. Нечего отвлекать своего напарника нецелевыми факторами на поле боя. Это непрофессионально.

И прежде чем я успела что-то возразить, прошипеть или хотя бы покраснеть осознанно, она уже выскользнула в коридор, оставив меня наедине с зеркалом и своим алым отражением. Чокнутая. Совсем чокнутая. С этими мыслями я потянула за край футболки, поправляя воротник.

Все снова занимали свои места, как гладиаторы на арене. Атмосфера накалилась. Второй раунд обещал быть не просто игрой, а настоящей виртуальной мясорубкой.

— Внимание, братья и сёстры! — Мако, заряженный как батарейка, вскочил перед экраном. — Раунд второй! «Королевская битва»! Правила проще пареной репы! Бегаем, прячемся, собираем пушки и патроны, ищем лучшие позиции! Зона ужимается, выживает сильнейший! Стрельба по своим — на вашей совести, но баллы я за неё не начисляю! Кто пал первым — получает один печальный балл. Кто остался последним героем — целых шесть! Потом всё сложим, всё учтём, и я объявлю имя чемпиона, которое, скорее всего, будет «Мако Исуми»! Всем удачи, и да начнётся… самое интересное!

За окном уже темнело, а у нас внутри кипела своя, яркая, пиксельная война. Все наши сегодняшние стратегические аналогии оказались не просто шуткой. Это была суровая правда жизни. Вернее, игры.

Дуэт Мако и Ахико, «слепой энтузиазм и тихая паника», претерпел эволюцию. Он стал слаженным и пугающе эффективным. Пока Мако носился по карте, сея вокруг себя хаос и громкие победные кличи, Ахико тихой, неуловимой тенью собирала припасы, патроны и аптечки, аккуратно складируя их в заранее условленном тайничке. Создавалось впечатление, что за время перерыва они заключили священный пакт: Ахико не брать в руки оружие ни при каких обстоятельствах. Её миссия — снабжение. И она исполняла её с тихим, сосредоточенным рвением монахини.

Банда «Взаимная антипатия» по-прежнему демонстрировала леденящую душу эффективность. Но трещины в этом монолите стали заметны.

— Акинава, дуй на ту гору со своей снайперкой, живо, — командовала Сара, чей персонаж уже занял выгодную позицию. — Отсюда как на ладони. Сейчас будем как в тире. Кажется, я уже вижу Андо с её рюкзаком полным гранат…

— Сейчас, солнышко, только прокачусь на этом чудном джипчике, — в ответ мурлыкала Эмма, направляя свой внедорожник прямиком к живописному обрыву.

— Ты куда поехала, белобрысая?! Гонки были в предыдущем раунде! — раздалось саркастическое ворчание. — Там же…

Бум.

Эмма, не справившись с управлением, или справившись слишком хорошо, врезалась в аккуратную кучку взрывчатки, которую кто-то из «противников» (я) разложил у обрыва в качестве сюрприза.

— Ну, Акинава! Чёрт бы тебя побрал… Винтовку жалко, — с искренним огорчением в голосе констатировала Сара, наблюдая, как снайперская винтовка исчезает вместе с обломками джипа.

— Есть первый выбывший! — с пафосом объявил Мако. — Но дух борьбы не сломлен!

И тут Сара, видимо, вспомнив о моём разрешении, сделала то, чего я не ожидала.

Её рука незаметно для всех сползла вниз и впилась пальцами в мышцу моего бедра. Не щипком, а именно сжатием — цепким и сильным. Блин, я же пошутила про «со всей силы»! Но боли не было. Совсем. Было… другое. Ощущение тока. Очень точного, очень нашего. Будто через это сжатие шёл немедленный обмен энергией: её сдавленное бешенство — в меня, моё спокойствие и поддержка — в неё. Это был наш тайный код, шифр, понятный только нам. И да, по коже побежали мурашки — предательские, мгновенные.

Сара, видимо, заметила эту мелкую дрожь или почувствовала, как я вздрогнула и тут же разжала пальцы, будто обожглась. Её рука вернулась на прежнее место.

— Крепкие у тебя мышцы, — прошептала она мне прямо в ухо так тихо, что слова почти терялись в общем гуле и музыке из игры. — Не зря зарядку делаешь по утрам.

Потом она отстранилась, и её голос снова стал собранным и холодным.

Мы с Горо, команда «вежливое недоразумение», на этот раз, вооружённые моим скромным опытом и его тактическими подсказками, стали слаженнее. Краем глаза я заметила, как Эмма, выбыв из игры, с театральным вздохом откинулась на спинку дивана, а потом, будто нечаянно, коснулась плечом плеча Горо. И он… он «поплыл». Его персонаж на экране замер в нерешительности. В ту же секунду из-за виртуального угла высунулся ствол — это Сара, вооружившись найденной где-то винтовкой (видимо, подобрала с «тела» Эммы), уже взяла его на прицел.

Инстинктивно я рванула своего персонажа вперёд, прикрыв Горо виртуальным телом, и оттащила его в ближайшее укрытие. Мы вдвоем, как пара испуганных кроликов, занырнули в полуразрушенный сарай и стали лихорадочно собирать разбросанные припасы.

— Вот это пригодится для дробовика, когда мы его найдём. У нас его, правда, пока нет, — комментировал Горо, подбирая патроны.

— А эти зелёные штуки зачем? — спросила я, наводя курсор на странные канистры.

— Это… э-э-э… чтобы превратить задницу Мако в хрустящий бекон, — он смущённо кхыкнул. — То есть, это огнемёт. Хочешь попробовать?

— Ой, нет, спасибо, давай лучше ты, — поспешно отказалась я, представив, как поджигаю виртуальный мир и, скорее всего, сама же в нём и сгораю.

— Да нет, что ты, попробуй, это весело! — настаивал он с редким для него азартом. — Я тебя прикрою!

— Ну… если ты настаиваешь, семпай… —выдавила я и взяла в руки здоровенную огнемётную установку. Огогосики. Чувствуешь себя маленьким и очень опасным драконом.

Но моя карьера дракона длилась ровно три секунды. Раздался чёткий, сухой хлопок выстрела, и мой экран залился красным. В углу мелькнуло убийственное сообщение: «Вас ликвидировал(а) SATO_SARA». Снайперский выстрел в голову. Идеально.

— Сайка, блин! — я пихнула её локтем в бок, но она даже не пошелохнулась, вся поглощённая экраном.

— В любви и на войне все средства хороши, салага! Или как там у них говорят… А, неважно! — с диким азартом провозгласила она, и её персонаж, сменив позицию, пополз к следующей цели.

Далее начался настоящий хаос. Горо, вооружившись моим огнемётом, с криком «За Нэкогаву!» бросился в погоню за ликующим Мако. Сара, потратив последние патроны на неудачные попытки подстрелить эту парочку, осталась с ножом. Горо умудрился-таки поджарить виртуальную пятую точку Мако, а потом, с огнемётом против ножа, победил и безоружную Сару.

Он уже было вскинул руки с победным кличем, как к его задымлённому, торжествующему персонажу сзади, бесшумно, как призрак, подкралась Ахико. И бросила прямо под ноги ту самую, тщательно собранную за всю игру охапку гранат.

— П-простите… сейчас будет немножко громко… — произнесла она тоненьким, нежным, абсолютно убаюкивающим голоском.

Искра. Ослепительная вспышка. Грибовидное облако, состоящее из остатков виртуального Горо и его несбывшихся победных амбиций. Тихий, оглушительный триумф.

— Я ГОВОРИЛ! — завопил Мако, вскакивая с пола и чуть не задев головой люстру. — Я ГОВОРИЛ — ОНА ГЕНИЙ! АБСОЛЮТНЫЙ, НЕПРЕВЗОЙДЁННЫЙ ГЕНИЙ СТРАТЕГИИ! УРААА!

Мы все, как по команде, отложили геймпады. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь финальной музыкой игры. А потом раздались аплодисменты — сначала сдержанные (Горо, Сара), потом весёлые (я и Эмма), а потом и вовсе безумные (Мако, хлопающий в ладоши и топающий ногами). Ахико сидела на своём пуфе, зарывшись лицом в руки, но по трясущимся плечикам было видно — она тоже смеётся. Смеётся и, кажется, плачет от счастья и облегчения.

Сара облокотилась на меня, её смех был тихим и хрипловатым.

— Ну что, — прошептала она мне в ухо, пока Мако танцевал победный танец. — Как тебе наша королевская битва?

— Эпично, — честно ответила я, откинув голову ей на плечо, чувствуя усталость и странное, светлое ощущение полноты. — Просто эпично.

〰〰〰〰〰〰〰

Пока звуки финальной заставки ещё витали в воздухе, Мако тут же сорвался с места, будто его пружинило.

— Стоять всем на местах! Я сейчас главный приз притащу! — закричал он, уже исчезая в коридоре. — Секунду! Пара секунд на финальные подсчёты, чтобы убедиться в исторической справедливости! Может, секунд пять!

Мы переглянулись и тихо хихикнули. Ахико, до сих пор державшая геймпад двумя руками, будто он мог улететь, смотрела на нас с лёгкой паникой, смешанной с недоумением. Ну что ж, в тихом омуте, как говорится, самые неожиданные черти водятся. Или, в нашем случае, чемпионы по интуитивному геймингу.

И вот Мако уже вернулся, сияя как новогодняя ёлка, с подносом. На нём красовался тот самый, заветный ягодный пирог, а за спиной он явно прятал что-то ещё, судя по неестественно выгнутой руке.

— Итак, народ! — он встал в центр комнаты, приняв позу церемониймейстера. — По моим скрупулёзным, честнейшим подсчётам, в первом раунде все команды набрали практически паритетные баллы! Поэтому второй, решающий раунд королевской битвы расставил всё по местам! Все участники показали невероятную волю к победе и заняли… почётное второе место! Чтобы никому не было обидно! А первое место, внезапно для всех, кроме меня, занимает… та-да-да-дам! Андо Ахико! Браво!

Раздались аплодисменты. Ахико, кажется, на секунду перестала дышать. Потом её лицо превратилось в один сплошной розовый пион.

— Ой… С-спасибо… — прошептала она так тихо, что слова почти потерялись в общем гуле. — Это просто удача…

— Удача — это когда тебе на голову падает кирпич и промахивается! — парировал Мако. — А тут — чистый талант! Так вот, призом теоретически был бы этот пирог, если бы выиграл не ты. Но раз победила ты, то предлагаю его всем дружно уничтожить в твою честь! А вот это… — тут он с театральным флиртом достал из-за спины небольшой предмет, — …это личный трофей чемпиону.

В его руке оказалась маленькая, но очень детализированная статуэтка в виде золотого пиксельного солдатика с мечом. Мако бережно, почти с трепетом, протянул её Ахико.

— Вот, держи, Андо… с победой. И спасибо за самую красивую, непредсказуемую игру за весь вечер. Ты была огонь.

— Ух ты… — Ахико приняла статуэтку, и её лицо озарила такая улыбка, которую было невозможно скрыть или сдержать. Она светилась, как этот самый золотой солдатик под светом лампы. — Я буду бережно хранить его. Обещаю.

Ну наша милашка. Разрывает шаблоны и коллекционирует трофеи. Хороший вечер для неё.

Пирог был атакован и пал под натиском шестерых голодных ртов почти мгновенно. Адреналин от игр начал потихоньку спадать, уступая место приятной, сладкой усталости. И наступила та самая, знакомая и опасная фаза любого затянувшегося сборища — фаза, когда энергия ищет себе новое, менее цифровое применение.

И тут, как всегда, вступила Эмма. Она создавала события так же естественно, как другие дышат. Из своей элегантной сумки она извлекла глянцевый томик с блестящей, кричаще-розовой обложкой. Размахнув им в воздухе, как флагом, она объявила с придыханием, достойным ведущей ток-шоу:

— А теперь, дамы и господа, кульминация вечера! Самый точный тест из журнала «СЛАДКИЕ СЕРДЕЧКИ»! «Насколько вы идеальная пара?».

— Но он же не так называется? — заметил Горо.

— Не важно! Они мне не платили за рекламу!

В комнате повисло оживлённое молчание. Мако среагировал первым. Он выхватил журнал из её рук с криком «О, это мое!» и вскочил на диван, приняв позу сумасшедшего телеведущего.

— О, это же явно про нас с тобой, Горо-кун! — томно подмигнула Эмма, пристраиваясь к Горо на диване так близко, что её плечо стало неотъемлемой частью его силуэта, а запах её дорогих духов — его личной атмосферой.

— Окей, народ! Тишина в зале! — возгласил Мако, шлёпая ладонью по глянцевой странице. — Вопрос номер один для «парочки»!

И понеслось. Мако с пафосом зачитывал вопросы, а Эмма и Горо отвечали. Базовые вещи: любимый цвет (Горо, покраснев: «Серебряный… наверное?» — «О, да!» — восторг Эммы). Любимое время года («Осень, когда не жарко и можно носить пальто»). Комната взрывалась смехом и подмигиваниями. Их «совместимость» на диаграмме в моей голове росла, как дрожжевое тесто.

А потом Мако прочёл вопрос, от которого Ахико, потягивавшая колу, поперхнулась и закашлялась, а Мако тут же начал похлопывать её по спине с панической заботой:

— Вопрос-бомба! «Что гарантированно вызовет смущение у вашего партнёра?»

Горо, сидевший в кольце благоухания Эммы, лишь слегка покраснел, как бык, которого ткнули в бок декоративной шпилькой. Эмма игриво подняла идеально выщипанную бровь.

— Публичная похвала. И… комплимент по поводу ума, — чётко, почти по-военному, отчеканил Горо, глядя в стену перед собой. — Когда её достижения признают при всех.

Эмма рассмеялась звонким, отполированным смехом и хлопнула его по плечу:

— Боже, какой же ты скучный романтик! Но… да, попадание в яблочко, солнышко!

Мако торжествующе выкрикнул итог:

— Совместимость — девяносто пять процентов! Практически клоновство!

Все ахнули и захлопали. Горо скромно улыбался, похожий на студента, сдавшего сложный, но неинтересный ему экзамен. Мако, разгорячённый успехом, решил поднять ставки. Его глаза загорелись азартом первооткрывателя.

— А давайте-ка Горо пройдёт тест… с кем-нибудь ещё! — провозгласил он, размахивая журналом. — Он же у нас ходячая энциклопедия по человеческим душам! Он всех видит насквозь! Кто следующая жертва науки?

Я сидела на пуфе, поджав под себя ноги, и чувствовала, как Сара, сидевшая просто рядом, методично доедает свой последний кусок пиццы «Пепперони», будто разбирая её на молекулы. Тишина повисла на секунду — та самая, неловкая, когда все ждут, кто же выйдет на арену.

И тогда мой голос выпалил сам, прежде чем мозг успел выдать хоть какую-то разумную команду:

— Со мной! Давайте!

Звук собственной смелости отозвался в ушах лёгким звоном. Сара лишь медленно пережевала свой кусок, не отрывая глаз от Мако.

Горо обернулся, и его спокойная, мягкая улыбка вернулась. «Попробуем», — кивнул он и деловито подвинулся на диване, освобождая пространство. Я подсела, оставив между нами дистанцию в целую вселенную по сравнению с Эммой.

— Отлично! Погнали! — Мако тряс журнал, и вопросы посыпались, как град из конфетти.

— Любимый цвет?

— Фиолетовый.

— Любимый фильм?

— «Унесённые призраками». Смотрела его семь раз, по её словам, — ответил Горо, и в его голосе не было сомнения.

— Чего боится?

Он на секунду задумался, его взгляд стал аналитическим, как у врача, вспоминающего историю болезни.

— Громких, неожиданных звуков. И сцен в фильмах ужасов, где что-то ползёт из темноты.

Согласно кивнув, я почувствовала странный холодок под кожей. Это было... правильно. Слишком точно.

— Любимое хобби?

— Рисование. В основном портреты.

— За чем любит наблюдать?

— За закатами. И… за людьми, которые чем-то увлечены. Когда они погружены в процесс.

— От чего смущается?

Он снова сделал паузу, его пальцы постукивали по колену.

— От неожиданных комплиментов. И от пристального внимания к своим рисункам. Когда её хвалят за работу при большом скоплении людей.

— И последнее, пикантное! Что может вызвать моментальное смущение?

— Тактильный контакт, — сказал он тихо, но чётко. — Доверительное, неагрессивное прикосновение к запястью или предплечью. Не публичное, а именно тихое, предназначенное только ей.

В комнате стало тихо. Я сидела, чувствуя, как жар медленно поднимается от шеи к щекам. Это звучало… логично. Ужасно, до жути логично. Как будто меня просканировали лазером и выдали распечатку моих настроек. Он так хорошо меня знает? Значит я ему интересна… Ого…

— Итог! — гаркнул Мако, тыча пальцем в страницу. — Совместимость — девяносто процентов! Практически идеальное совпадение темпераментов!

Все снова ахнули и захлопали. Горо скромно улыбнулся, в его синих глазах читалось довольное восхищение. Я заставила свои губы растянуться в улыбку и прошептала:

— Спасибо, семпай.

Вечер, как и всё хорошее, подошёл к неизбежному концу.

Коробки от пиццы, смятые банки и крошки от пирога стали памятниками уходящему веселью. Ахико, крепко сжимая в руке своего золотого солдатика, первая засуетилась, ссылаясь на ранний подъём и братика. Мако, конечно же, предложил проводить её, на что получил кивок и новый румянец.

Эмма, грациозно поднявшись, поправила свою и без того идеальную причёску и, бросив Горо многообещающий взгляд, сказала, что её ждёт такси. Горо, как истинный джентльмен, вызвался выйти и проводить её до машины, что было воспринято как должное.

Мы с Сарой тоже на такси. Вот так и рассосалась наша шумная компания.

— Ну что, пошли, дакимакура? — спросила Сара своим обычным, ровным голосом, натягивая худи.

— Агась, — кивнула я.

〰〰〰〰〰〰〰

Позже, в моей комнате, царила тихая, уютная ночная суета.

Мы раздевались после долгого дня, тишина в комнате разбавлялась звуками молний, расстёгивающих пуговицы и шуршанием ткани. Одежда летела на стул, образуя общий цветной комок, в котором уже нельзя было различить, где моё, а где её. Я, в одних майке и шортиках, копошилась у комода, выуживая свою пижаму с принтом котов.

И вдруг Сара, стоящая посреди комнаты уже в одном нижнем белье, бросила в тишину фразу, глядя куда-то в потолок, будто читая оттуда невидимые субтитры:

— Любимый цвет.

Я обернулась, пижама в руках.

Она не смотрела на меня.

— Это не просто «фиолетовый», — продолжила она. — Это цвет вечернего неба за пять минут до того, как фиолетовый станет чёрным. Тот грязно-сиреневый оттенок сумерек, который ты не можешь поймать красками и поэтому злишься на весь мир, сжимая карандаш так, что он вот-вот сломается. Дурочка.

По спине пробежали мурашки от точности выстрела. Я замерла.

— Любимый фильм… «Унесённые призраками» — да. Но не потому, что он гениальный. А потому, что его ставил твой отец... в то последнее совместное воскресенье, перед самым отъездом. И ты боишься пересматривать его до конца, потому что финал означает, что той воскресной сказке конец.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Я стояла, сжимая в пальцах мягкую ткань пижамы, зрачки дрожали.

— Чего боится, — Сара сделала паузу, наконец повернув голову. Её взгляд был спокойным и серьёзным. — Не «громких звуков» ты боишься, дура. Ты боишься тишины. Которая наступает, когда мама долго не звонит. Той вселенской, гробовой тишины, которая однажды может остаться навсегда, и ей не к кому будет прийти, чтобы её разбить.

Это было как удар под дых — беззвучный, но вышибающий всё нутро. Комок в горле стал размером с яблоко, горячим и невыносимым. Она видела. Она знала. То, о чём я даже боялась думать.

— Любимое хобби… Рисование. Но не портреты. А поиск душ в глазах. Моей — потому что мою ты считаешь потерянной и пытаешься найти в каждом наброске. Своей — потому что свою боишься увидеть полностью и остаться с ней наедине.

— За чем любит наблюдать… Не за закатами. А за тем, как тень от ресниц падает на скулу, когда человек задумывается. И как губы непроизвольно складываются в глупую, милую букву «о» от удивления. Ты коллекционируешь эти микро-моменты.

— От чего смущается? — Сара пошла ко мне. Босая, бесшумная, как призрак. — Не от похвалы. А от того, что кто-то видит, как эта похвала заставляет тебя светиться изнутри, как новогодний фонарик.

Мы стояли так, в тишине. А потом уголок её рта дрогнул.

— А, да. И ещё, кто-нибудь знает, от чего ты можешь взвизгнуть, как сумасшедший, напуганный хорёк? — и её пальцы, быстрые и точные, щипнули меня чуть ниже талии, в то самое гибельное место.

— А-А-АЙ! — из меня вырвался милейший во всём мире, пронзительный писк, который когда-либо слышало человечество. Я подпрыгнула на месте, отскакивая к комоду.

— Тоже засчитывай, — фыркнула она, довольная. — Хэ-хэ-хэ.

Затем она развернулась, достала свою чёрную футболку из кучи одежды и натянула её через голову одним плавным движением. Из-под ткани, донёсся её приглушённый голос:

— Так что по результатам нашего, частного, негламурного теста… у нас мега-экстра-супер-пупер-хреновая-совместимость. Со всеми вытекающими в виде общей футболки, войн за одеяло и твоего права щекотать меня до предсмертных хрипов.

Она наконец выглянула из-под футболки, и её лицо озарила та самая, широкая, бесстыдная, победоносная улыбка.

— Без вариантов. Точка. Всё, дура, хватит стоять как истукан. Пора в душ. Вода остывает!

И она, не оборачиваясь, победно вскинув руки вверх, как чемпионка, покидающая ринг, направилась к двери в ванную.

Я стояла, всё ещё прижимая пижаму к груди.

Слова Горо были как… как аккуратные, красивые штрих-коды, наклеенные на банки с моей душой. Удобно для инвентаризации. Понятно для того, кто заинтересован, с влюблённостью, но ещё изучает ассортимент и, возможно, выбирает.

Хотелось бы всё-таки понять, что он чувствует на самом деле?

А Сара… Сара только что грубо взяла каждую из этих банок, оторвала все наклейки, открыла, попробовала на вкус, плюнула, если было горько, или зажмурилась от удовольствия, если сладко, а потом описала не состав, указанный на этикетке, а сам момент вкуса. Горьковатую ностальгию, сладкий страх, солёную потребность.

«Мега-экстра-супер-пупер-хреновая-совместимость».

Дура.

Она всегда находила самые дурацкие, нелепые, абсолютно непоэтичные слова для самых серьёзных вещей во вселенной. И именно поэтому они были единственно возможными определениями. Потому что поэзия — для читателя. А это… это был наш внутренний, корявый, смешной и до слёз правдивый язык.

Дверь в ванную была приоткрыта. Оттуда потянуло тёплым паром и донёсся шум льющейся воды. Я сделала глубокий вдох. И шагнула вперёд. Навстречу пару, воде и нашей хреновой, идеальной, ни на чью не похожей совместимости, хихик. Чокнутая!

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 22: Паника, злость и стыд.

Начало новой учебной недели.

Как затишье перед бурей. Будто стоишь на краю вулкана и готовишься ступить в чертово пекло. Но. Жар костей не ломит, да? Пляшем, пока музыка играет.

Мы с Юдзу, в целом, как всегда, пришли в школу вместе. Она в пиджачке, я в свитере. Наша синхронность за последние недели отточилась до автоматизма. Шаг в шаг, плечо к плечу, тень в тень. Отголоски нормального — наши друзья, привычные лица.

Горо попался нам первым на пути. Он стоял возле ворот школы, уткнувшись в дисплей смартфона, и заканчивал какой-то деловой разговор. Сегодня он оделся не как на похороны, а как нормальный человек в школу: светлая рубашка с расстёгнутым воротником, тёмные брюки. Красава, чё.

Заметив нас, он тут же закончил разговор и убрал телефон в карман, лицо озарила привычная, мягкая улыбка.

— Младшие! Привет! Ну, как отдохнули после напряжённого турнира? Голова не кружится от пикселей?

— Утро, семпа-ай! — игриво протянула Юдзу.

— Привет. Всё воскресенье провалялись перед телевизором, — парировала я, вскинув подбородок. — База. Восстанавливали нервные клетки, убитые твоим огнемётом.

— А у тебя-то как дела? Чего тут один стоишь? — поинтересовалась Юдзу с милейшей, неподдельно заинтересованной улыбкой.

— Да вот, по подработке вопрос решал, — он потёр затылок, и в его глазах мелькнула знакомая усталость. — Столько всего навалилось… И тесты, и подготовительные к вступительным, и репетиторство… И… — он взглянул на наши лица, на мои скрещенные на груди руки, и махнул рукой. — В общем, не буду я вас грузить. Может, как-нибудь в другой раз, где-нибудь в кафе!

— О, кафе это можно! — засияла Юдзу, и её глаза по-детски заблестели.

— О, кафе это без меня, — тут же погасила я, фыркнув. — Я там буду лишней в этой вашей интеллектуальной беседе. Мне и дома кофе неплохой варят.

Он засмеялся, коротко и по-доброму, но тут же бросил взгляд на часы — и лицо его изменилось. Спокойствие сменилось лёгкой паникой.

— Чёрт, я опаздываю на собрание! Всё, убегаю! Удачного дня!

И он поспешил в пространство школы, почти бегом, как ужаленный. Высокий, статный, немного загнанный жизнью красавец. Нормальный.

Из-за угла, словно подгадав, выскочила наша победительница, милейшее создание всего человечества — Андо Ахико. Как всегда, в безупречной школьной форме, от которой, кажется, даже пылинки отскакивали со звуком «динь». Её косички-крендельки с крошечными шёлковыми бантиками были уложены с математической точностью.

— С-Сара, Юдзу. Доброе утро!

— Ахико, салют! — бросила я, и мы, уже втроём, зашагали в распахнутые ворота школы.

— Ахико, как провела воскресенье? — спросила Юдзу, отводя взгляд от убегающей спины Горо.

— Ой… я… — Ахико опустила глаза, но уголки её губ предательски задрожали. — Дома родители и братики так удивились моей победе на турнире и трофейной статуэтке… весь день звали меня «Эй, чемпионка» … было даже… приятно.

Она произнесла это скромно, но с тем самым, новоприобретённым достоинством, которое я заметила в ней после Киото. Тихая гордость.

Мы уже поднимались на наш этаж, как мимо нас, с третьего на первый, минуя по пять ступенек за раз, пронеслась оранжево-каштановая молния. Это летел Мако, его причёска была ещё более растрёпанной, чем обычно, будто он провёл ночь в схватке с электровентилятором. Он орал что-то про «грёбанные конспекты идиота-препода!», но потом, на середине лестничного пролёта, заметил нас. А точнее, Ахико. И затормозил со звуком, напоминающим скрип.

— Йоу! Младшие! Рад видеть! Как вы? Всё ладно! — крикнул он, его медовые глаза сияли, несмотря на явную спешку. — Простите, я вообще-то опаздываю! О, кстати, чемпионка, я уже тренируюсь для реванша! Не расслабляйся! Всё, убежал! Сорян!

И, подмигнув ей так, что у Ахико залились румянцем даже уши, он ринулся дальше, растворившись в толпе.

— Как появился, так и испарился, — констатировала я, наблюдая, как Ахико прижимает к груди сумку.

Мы прошли на наши законные места в классе. Предвкушение учебного дня висело в воздухе, смешиваясь с запахом мела, старого дерева и… мандаринов? Откуда здесь, в конце апреля, запах мандаринов? Может, это какая-то новая ароматерапия для повышения успеваемости? «Цитрусовый концентрат знаний». Хрень какая-то. Сжечь их!

Юдзу устроилась за мной и тут же уткнулась в свой блокнот с эскизами, листая страницы с сосредоточенным видом алхимика, изучающего древний манускрипт. Ахико, опустившись на своё место, уставилась в телефон, и по тому, как её пальцы порхали над экраном, а щёки то розовели, то бледнели, было ясно — чат с Мако в самом разгаре.

И тут, как вишенка на торте этого утра, мимо нашей распахнутой двери по коридору пронеслась знакомая волна дорогущих, удушающе-сладких духов. Красотка Эмма стремилась куда-то почти взволнованно — так, что все её подчёркнутые выпуклости гармонично подпрыгивали в такт шагам. Но она, конечно, не упустила момента. Заметив нас, она замедлила ход, помахала изящной ручкой с идеальным маникюром и улыбнулась, выкрикнув в дверь сладким, как патока, голосом:

— Малышки! Удачного дня! Пусть он будет таким же ярким, как ваши… надежды!

И скрылась за углом, оставив после себя шлейф парфюма и лёгкое недоумение. «Белобрысая, — мысленно вздохнула я. — А я уж думала, день начнётся без тебя. Эх. Не судьба».

〰〰〰〰〰〰〰

После первого урока, который прошёл в привычном полусне, Такуми-сенсей, как всегда в своём безупречном, слегка помятом костюме и вооружённый харизмой и небрежной щетиной, задержался у двери. Его взгляд, острый и усталый, нашёл меня в толпе. Он едва заметно кивнул в сторону учительской.

О, запахло жареным. Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться в самый неподходящий момент.

Юдзу, не отрываясь от конспекта, тут же всё поняла. Её взгляд встретился с моим — милые, большие, карие… кошачьи? У кошек вообще бывают карие глаза? У Юдзу — да. Прямо сейчас в них читалось: «Иди. Я здесь». И что-то там ещё. Я кивнула и, не дожидаясь, пока Такуми скроется, просочилась вслед за ним, едва касаясь пола. Во мастерство, почти ниндзя.

В учительской пахло по-прежнему: пылью старых томов и горьким чаем. Такуми уже скинул пиджак на спинку стула.

— Присаживайся, Сато, — кивнул он на уютный, ставший для меня почти родным, кожаный диванчик.

— Частенько мы стали видеться, Такуми-сенсей, — парировала я, плюхаясь в свою коронную позу: одна нога задрана и прижата к груди, обвитая руками в области колена. Устойчиво. Защищено.

— Ну, хотелось бы видеться чаще в более приятной обстановке, — начал он, наливая себе чай. Его руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали. — За обсуждением новой книги или просмотром старого фильма. Но что имеем, то имеем, да?

Я молча кивнула. Я-то понимала, о чём пойдёт речь. Желудок медленно начал превращаться в ледышку.

— Сейчас сюда придёт Кагава-сенсей, — он выдохнул, не глядя на меня. — Она… хочет поговорить. С тобой. Я пойму, если ты встанешь и уйдёшь. У тебя есть на это полное право. Но она всё равно тебя выловит. И тогда это будет без меня. Лучше при мне.

— Ладно, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ждём роковую женщину. Получается так.

Ровно через минуту, будто по расписанию, дверь открылась. Вошла Кагава-сенсей. Серебряные волосы (краска, сто процентов, но очень дорогая), собранные в аккуратный, тугой, строжайший пучок. Тонкие, холодные очки в стальной оправе. Губы, подведённые тёмно-бордовой помадой. Лицо без единой морщинки — ей сколько вообще лет? Сорок? Пятьдесят? Двадцать? Загадка. Фигура — отточенная, спортивная, особенно талия и бёдра. Уф, огонь. Всё это было обтянуто идеально сидящим серым костюмом, юбка-карандаш подчёркивала каждую линию.

— Здравствуй, Сато. Рада тебя видеть. — её голос был ровным, профессиональным, без единой эмоциональной зазубрины.

— Здравствуйте, — ответила я, глядя ей прямо в глаза сквозь очки. — Пока не знаю, могу ли сказать того же.

Она, не смутившись, с лёгкостью присела, точнее опёрлась, на краешек стола Такуми, скрестив руки на груди. Поза была одновременно небрежной и демонстративной — «я здесь власть». Но её взгляд, скользнув по мне, был… пустым.

— Понимаю твою настороженность. Тогда я сразу к делу, — без всяких напускных «милочек» и «дорогуш» начала она. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов о доме. О твоих родителях. О том, почему они не появляются в школе и не отвечают на звонки.

Ожидаемо. Ну, и мой ответ для неё, наверное, будет предсказуемым. Поехали.

Тоже скрестив руки на груди, я опустила задранную ногу. Её взгляд, холодный и оценивающий, слишком уж прилип к моим голым коленям, к облупившемуся лаку на ногтях. Считывал. Архивировал.

— Я не в курсе, сенсей, честно, — выдавила я, стараясь звучать как можно более безразличнее. — Может, работа. Заняты были? В командировке? Дома у меня всё пучком. База. Красиво. Стандарт. Ничего не горит и никто не тонет.

— Сато… — она глубоко, устало выдохнула. — Это не просто «не в курсе». Это серьёзное нарушение школьного регламента. И для тебя, и для твоих родителей. И, — её взгляд на долю секунды скользнул в сторону Такуми, который сидел, уставившись в свою чашку, — для некоторых сотрудников школы. Ты понимаешь, куда я клоню? К чему ведёт это игнорирование?

— Понимаю, — кивнула я. Лёд в желудке теперь был размером с айсберг. — Но никакой новой информации дать вам не могу. Я же не их секретарь.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд. Молча. Её лицо было непроницаемой маской. Потом она медленно кивнула, как бы ставя точку.

— Хорошо. Официальное письмо с уведомлением уже составлено. Будет отправлено в конце этой недели. После этого… процесс пойдёт по другим инстанциям. Увидимся, Сато.

И, не попрощавшись с Такуми, она развернулась и вышла, её каблуки отстукали по линолеуму чёткий, безжалостный ритм. Бёдра виляли с той же бездушной эффективностью, с какой она только что разговаривала.

В комнате повисла тишина. Такуми не сразу заговорил. Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что ненавидела больше всего — беспомощность и вину.

— Слушай… Это… — он подбирал слова, вертя в пальцах пустую чашку. — Извини. Что не смог… ничего сделать. Проверка в отношении меня самого уже началась. Формально — за «нарушение субординации и протокола взаимодействия с родителями». Мои руки… связаны. Очень крепко связаны.

Я смотрела на него — на этого умного, усталого, по-своему благородного взрослого, который попытался быть человеком в мире правил. И проиграл.

— Не извиняйтесь, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, но без злобы. — Вы попытались. В наше время это уже героизм.

Он горько усмехнулся.

— Героизм, который аукнется тебе же. Ирония. — Он поставил чашку, провёл рукой по лицу. Потом посмотрел на меня прямо. — Но слушай меня внимательно, Сато. Я больше не могу быть твоим щитом. Но я могу дать совет. Последний, и, пожалуй, самый важный.

Я насторожилась.

— Говорите.

— Поговори с мамой Нэкогавой. Серьёзно. Откровенно. Не как с подругой или второй мамой. А как со взрослым, умным человеком, у которого есть юридический вес и… что важнее, настоящая власть над тобой в глазах этого мира. Ты ей доверяешь. Она видит тебя. Используй это. Вам нужен взрослый союзник не в душевном, а в бюрократическом смысле. Иначе эта машина… — он кивнул в сторону двери, — …перемолотит тебя в фарш по всем правилам.

Слова повисли в воздухе. Они были логичны. Они были страшны. Признаться Наоми-сан во всём… это было всё равно что сознательно впустить её в самый тёмный, вонючий подвал своей жизни и сказать: «Вот, полюбуйтесь на моего личного демона. Удобно тут устроился, правда?»

— Я… подумаю, — выдохнула я, вставая.

— Подумай, — тихо сказал он. — У тебя нет времени на красивую драму. Есть только время на решение.

Вышла из кабинета. В коридоре било в глаза яркое, неестественное после сумрака учительской освещение. Я нервно поправила воротник рубашки, как будто изнутри пошёл мультяшный пар и пытался вырваться наружу. Кстати, о мультяшках. Не бежать. Не прятаться.

А к Юдзу.

Мысль ударила с кристальной ясностью. Времени в обрез. Мои зрачки, предательски, сузились от яркого света, и в висках застучало. Но на этот раз это был не страх. Это был расчёт. План. Последний манёвр на разваливающейся доске.

Нужно было с ней срочно поговорить. Потому что если я и решусь последовать совету Такуми, то сделать это я смогу только с её поддержкой.

И я зашагала по коридору, пробиваясь сквозь толпу несущихся учеников, уже не чувствуя их толчков. Весь мир сузился до одной цели: найти её фиолетовые волосы, её карие, кошачьи глаза и сказать ей то, от чего у меня сейчас сводило живот.

〰〰〰〰〰〰〰

Пришла в кабинет ровно к звонку. В руках у меня мерзли два стаканчика йогурта — персиковый и клубничный. Автомат сработал на славу, как и моя привычка подкармливать эту единорожку в стрессовые моменты. «Хоть желудок будет занят, пока мозг кипит», — промелькнула мысль.

Швырнула йогурт ей на парту с тихим глухим стуком, прежде чем упасть на свой стул. Руки, несмотря на холод от стаканчиков, слегка горели. Сжала их в кулаки, упёрлась локтями в колени и уставилась в учебник.

Весь урок я была похожа на заведённую пружину. Нога дёргалась в такт тиканью часов над доской. Пальцы сами собой выбивали нервную дробь. Я грызла внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала привкус меди. Взгляд то и дело соскальзывал на окно, на серое небо, на облако, похожее на кляксу, куда угодно, лишь бы не встретиться с вопрошающим взглядом Юдзу, который я чувствовала, как физический жар, у себя в затылке. Такуми вёл урок на автомате, его голос звучал плоским, отстранённым гулом.

И тогда сзади прилетела записка. Беззвучный бумажный голубь, шлёпнувшийся мне на раскрытый учебник. Я узнала её почерк с полувзгляда — округлый, старательный, с маленькими смешными завитушками.

«Сайка. Всё ок? Ты молчишь. Меня это пугает. Скажи. Хоть что-нибудь».

Сжав бумажку, я чувствовала, как она мнётся в потной ладони. Сотню вариантов ответа пронеслось в голове, и все они казались либо слишком длинными, либо слишком откровенными, либо полными той самой паники, которую я не хотела ей передавать. Я смотрела на эти её слова — «Меня это пугает» — и чувствовала, как внутри что-то сжимается, холодное и тяжёлое. Наконец, я с силой, почти протыкая бумагу, вывела два слова. Чёрным, злым почерком, не похожим на мой.

«Не здесь».

И швырнула записку назад через плечо. Не оборачиваясь.

Звонок на перемену прозвучал как амнистия. Я вскочила так резко, что стул отъехал назад с пронзительным скрипом.

— Крыша, — бросила я через плечо, не глядя, уверенная, что она поймёт. — Сейчас.

Мы вышли в коридор, и толчея обрушилась на нас — рёв голосов, смех, беготня. Я шла впереди, прокладывая путь локтями и взглядом, который заставил пару первокурсниц шарахнуться в сторону. Юдзу шла за мной по пятам, её дыхание было слышно даже сквозь этот гам.

Мы поднимались по лестнице на третий этаж. Мозг лихорадочно прокручивал фразы, с которых можно начать. «Ю, всё пипец». «Меня официально начали прессовать». «Моим родителям пришлют письмо, а потом, наверное, соцопеку». Каждая формулировка казалась уродливой и чужой.

Именно на пролёте между третьим и четвёртым этажом я это увидела. Угол лестничной площадки. Эмма. И крупный парень из параллели, кажется, из второго или даже третьего класса, из баскетбольной секции. Я видел его на площадке — здоровый, с длинными руками и наглой рожей.

Он прижал её к стене, одной лапищей упираясь над её головой, отрезая путь к отступлению. Эмма, всегда такая уверенная и ядовитая, сейчас была бледной, её глаза, широко раскрытые, метались в поисках выхода. Она что-то говорила, её губы двигались, но голоса не было слышно из-за грохота в ушах. Парень наклонялся к ней, его лицо было искажено злой и усмешкой. Он что-то выкрикивал, брызгая слюной: «…думала, обведешь вокруг пальца и сольешь? Я тебя, стерва…»

И тогда он занёс руку. Не для того, чтобы ударить сразу. Нет. Он делал это медленно, несколько раз, демонстративно, заставляя её ждать, наслаждаясь её страхом. Ладонь, огромная, с растопыренными пальцами, замерла в воздухе, готовясь обрушиться пощёчиной.

Что-то внутри меня — тщательно собранное, скрученное в тугой узел за весь утренний стресс, за беспомощность перед Кагавой, за ледяной ужас будущего — сорвалось с пружины. Не думая, тело среагировало раньше мозга.

Я рванула вперед, оттолкнув Юдзу в сторону, в безопасную тень. Мой крик, хриплый и нечеловеческий, разорвал воздух лестничной клетки:

— Сядь, дура!

Эмма, повинуясь чистейшему животному инстинкту, мгновенно съехала по стене, пригнув голову и упав на колени.

А я в это время уже летела, собрав всю скорость, весь вес своего тела, всю ненависть к этому миру, который позволяет одним давить других. Врезалась в него плечом, точным ударом регбиста, в район поясницы. Раздался глухой, сочный звук удара тела о тело, а потом — оглушительный грохот, когда его отбросило на бетонную стену лестничного пролёта. Он вскрикнул, хриплый выдох, полный боли и непонимания. Что-то белое и крошечное отлетело и звякнуло о ступеньку. Зуб?

Я не остановилась. Адреналин бил в виски бешеной, сладкой волной. Я набросилась на него, пока он, оглушённый, пытался подняться. Мои кулаки обрушивались на него — не в лицо, а по корпусу, по рёбрам, по плечам. Я не знала, куда бью, я просто била, вымещая всё: страх за себя, ярость за его наглость, отчаяние от своего бесправия. Костяшки пальцев горели, сквозь содранную кожу проступала кровь, алая и липкая, но боли не было. Была дикая, первобытная потребность крушить.

— ОТСТАНЬ! ОТ НЕЁ! ОТ ВСЕХ! — хрипела я, и каждый удар сопровождался этим шипящим выдохом.

Кто-то схватил меня сзади за плечи. Кто-то сильный. Ещё руки. Крики вокруг: «Держи её!», «Что происходит?!», «Вызвать учителя!». Меня оттаскивали, мои ноги скользили по линолеуму, но я всё ещё пыталась вырваться, чтобы добить, чтобы стереть этого урода в порошок.

И тогда я увидела её. Юдзу. Она стояла в двух шагах, её лицо было белым, как бумага, глаза — огромными, полными… сосредоточенности. Она смотрела прямо на меня. Не на драку. На меня. Её взгляд был якорем в этом шторме безумия.

Всё напряжение разом покинуло тело.

Руки обвисли.

Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Меня всё ещё держали, но я уже не сопротивлялась. Баскетболист, весь в ссадинах, с разбитой губой и пустым местом вместо зуба, сидел, прислонившись к стене. Он не видел, кто напал. Удар в спину, потом град ударов — он только чувствовал боль и ярость.

— Кто… кто это был? — прохрипел он, выплевывая кровь.

Эмма уже поднялась на ноги. Она была бледна, но её глаза, холодные и расчётливые, быстро оценили ситуацию. Она бросила быстрый взгляд на меня, на Юдзу, на парня.

— Не видела, — сказала она чётко, вытирая тыльной стороной ладони дрожащий подбородок. Голос её дрожал, но слова были ясны. — Ты споткнулся и упал со всего размаху. Сам виноват.

Юдзу молча, но твёрдо кивнула, её взгляд, встретившись с моим.

Учительский патруль, прибежавший на шум, застал картину: растерянного, избитого старшеклассника, двух перепуганных девочек (Эмма уже натянула на себя маску жертвы), меня и двух дежурных учеников. Я стояла, опустив голову и пряча ладони в рукавах свитера. Моё алиби было железным: я «прибежала на шум» и «пыталась помочь разнять, но меня оттолкнули». Эмма и Юдзу блестяще отыграли свои роли свидетелей, ничего не видевших.

Нас всех, конечно, провели к директору. Но главное — я вышла оттуда. С предупреждением, с необходимостью написать объяснительную, но не с клеймом зачинщицы драки.

Парня отправили в медпункт.

У Эммы, когда мы вышли в коридор, дрожали руки. Она остановилась, посмотрела на меня. Не со злобой. С чем-то вроде… сложного, невысказанного уважения, смешанного со стыдом.

— Спасибо, — выдохнула она едва слышно и, не дожидаясь ответа, быстро ушла.

〰〰〰〰〰〰〰

И вот мы, наконец, на крыше.

Ветер, резкий и пронизывающий, вырывал из лёгких остатки адреналинового угара. Я прислонилась спиной к холодной вентиляционной будке, дрожащими пальцами доставая из кармана смятую пачку и зажигалку.

Юдзу стояла напротив, её пиджак развевался, а взгляд, всё ещё полный тревоги, не отрывался от моих рук.

Щелчок зажигалки.

Огонёк, маленький и упрямый, затрепетал на ветру. Я прикурила, сделала первую, глубокую, обжигающую затяжку.

Дым, горький и знакомый, заполнил лёгкие, на секунду затуманил реальность.

— Всё, — начала я, и голос мой был хриплым от крика и дыма. — Всё, Юдзу. Пиздец официальный.

И я рассказала.

Коротко, рублеными фразами, между затяжками, пока сигарета медленно тлела между краснеющих пальцев.

Про Кагаву. Про письмо, которое отправят в конце недели. Про «другие инстанции». Про связанные руки Такуми и его совет — поговорить с Наоми. Слова вылетали, как пули, сухие и безжалостные. Я не смотрела на неё. Смотрела на серый горизонт, на грязные облака, на свою разбитую, поцарапанную руку.

— То есть, это уже не школа. Это уже… соцслужбы. Или что там дальше, — закончила я, делая последнюю затяжку и швыряя окурок под ноги, давя его ногой с таким чувством, будто давила всю эту ситуацию. — И у меня… неделя. Меньше. Чтобы что-то решить.

Наконец я подняла на неё глаза. Ветер трепал её фиолетовые пряди. На её лице не было паники. Была та же сосредоточенность, что и на лестнице. Взгляд полководца, оценивающего карту перед битвой.

— Значит, решим, — просто сказала она. Её голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Сегодня же. После школы. У нас дома. С мамой.

В её словах была констатация. План. Наша хреновая, неидеальная, но единственно возможная совместимость снова переходила в режим «военного совета». Только на этот раз ставкой была не победа в игре, а всё, что у меня было...

〰〰〰〰〰〰〰

Мысли в голове бились, как пойманные птицы. Сигаретный дым на крыше не прояснил ничего, только оставил горькое послевкусие на языке и пустоту в груди.

Юдзу говорила «решим» так уверенно, будто речь шла не о социальных службах, судах и моём отце, а о сломанной молнии на куртке. Её уверенность была одновременно спасательным кругом и гнетущей тяжестью — потому что я знала, во что её втягиваю.

После уроков она взяла меня за руку и потянула за собой. «Домой. Сейчас же». В её голосе не было места для возражений. Я шла, как на эшафот, ноги были ватными, а в ушах гудело от утренней драки и последующего разговора на крыше. Каждый шаг по знакомой дороге отзывался в висках тупым ударом: «Они придут. Они всё узнают. Они заберут. Или хуже». А потом другая мысль, ещё более страшная: «А если они начнут копать? До Наоми? До Юдзу?»

Я не заметила, как мы дошли до дома.

Запахло чем-то тёплым и мясным с кухни — мама Наоми готовила ужин. Обычный звук, обычный запах, обычный вечер, в который я сейчас должна была вбросить мину.

Мы прошли наверх, в комнату Юдзу, скинули рюкзаки. Дверь я закрыла, прислонившись к ней спиной, будто могла отгородиться от всего мира этой тонкой деревяшкой.

— Нет, — вырвалось у меня, ещё до того, как она открыла рот.

— Что «нет»? — Юдзу развернулась ко мне, её брови сошлись в строгую линию.

— Нет, я не буду ей ничего рассказывать, — я выдавила это, отталкиваясь от двери. Голос звучал хрипло и глухо. — Я сама разберусь. Я… я уеду. Сбегу. На пару дней. А там видно будет.

— Ты с ума сошла?! — её шёпот был громче крика. Она шагнула ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который я так обожала и так боялась. — Куда ты сбежишь? С какими деньгами? На какую квартиру? Они тебя найдут по первому же звонку из школы!

— Не найдут! — я повысила голос. — У меня есть… есть варианты!

— Какие варианты, Сара?! Спать на вокзале? Или к какому-нибудь случайному парню пойдешь, лишь бы крыша над головой была?! — она кричала уже открыто, её лицо покраснело, а карие глаза блестели от слёз злости. Я никогда не видела её такой.

— Это лучше, чем подставлять вас обеих! — выкрикнула я в ответ. — Ты не понимаешь? Если я расскажу, они начнут лезть сюда! К твоей маме! Задавать вопросы, проверять, достаточно ли она «благополучна», чтобы приютить проблемную, уличную дворнягу! А что, если мой отец начнёт шуметь? Придёт сюда? Ты хочешь, чтобы твой дом превратился в поле боя из-за меня?!

В пылу спора я не заметила, как сама сделала шаг вперёд. Мы стояли теперь нос к носу, дыхание смешалось — её прерывистое, моё хриплое. Между нами было сантиметров десять, пять, наэлектризованных яростью и страхом.

— А ты думаешь, если ты сбежишь, они не придут к нам? — её голос сорвался на высокой, почти визжащей ноте. — Твоё первое место для поисков — это я! И мама! И мы будем лгать, будем покрывать тебя, и это будет в тысячу раз хуже! Ты что, не доверяешь маме? Не доверяешь мне?!

— Это не про доверие, Юдзу, это про ответственность! — я сжала кулаки, чувствуя, как подступают слёзы от бессилия. — Я не могу… я не хочу быть вашей проблемой! Я хочу быть… — я задохнулась, не в силах подобрать слова.

— Ты наша семья! — она выкрикнула это так громко, что, казалось, стёкла задрожали. Очень громко. И в этот миг её рука, вопреки всему накалу, мягко, почти нежно, легла мне на запястье. Её пальцы обхватили мою руку там, где были царапины от утренней драки, — бережно и нежно.

Контраст был оглушительным. От криков, выворачивающих душу наизнанку, до этого одного, тихого, целительного прикосновения. Что-то внутри дрогнуло и дало трещину. Я не отдернула руку. Наоборот, моя вторая рука сама потянулась и легла ей на талию, цепляясь за складки рубашки, будто ища опоры. Мы стояли так, продолжая сражаться взглядами, дыханием, каждым словом.

— Такуми не стал бы советовать ерунду! — она настаивала, и её пальцы слегка сжали моё запястье. — Он сказал — нужен взрослый союзник! Это мама! Она умная, у неё есть связи, она… она нас любит! Она разберётся! Даст совет! Защитит!

— А я тебя не смогу защитить, если из-за меня на неё посыплются неприятности! — моя рука на её талии сжалась в кулак, впиваясь в ткань. Голос срывался. — Ты не знаешь, на что способны эти… системы! Они раздавят её репутацию, будут задавать дурацкие вопросы, будут смотреть на этот дом, как на потенциальное нарушение! Я не хочу быть тем, кто приносит сюда этот ужас!

Мы снова замолчали, тяжело дыша. Слёзы текли по моим щекам сами собой, горячие и солёные. По её — тоже. Наши лбы почти соприкасались. Между криками и рыданиями, между попытками оттолкнуть и притянуть, мы создали своё замкнутое пространство боли и отчаянной нежности.

И в этот самый момент, когда стены комнаты, казалось, вот-вот рухнут от накала наших эмоций, дверь резко распахнулась. Бл...

В проёме стояла Наоми Нэкогава.

На её лице не было ни удивления, ни гнева.

Была абсолютная, леденящая серьёзность. Она держала в руке кухонное полотенце, но поза её была собранной, как у солдата. Её взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моим заплаканным, разгорячённым щекам, по окровавленным костяшкам моих пальцев, по лицу Юдзу, искажённому болью и решимостью.

Она сказала тихо, но так, что слово прозвучало как приговор, который нельзя обжаловать:

— Хватит.

Мы замерли, не в силах пошевелиться.

— Вы обе. Сейчас же. В гостиную. — Она сделала паузу, и в её глазах вспыхнуло что-то неуловимое. — И рассказываете мне всё. Каждую мелочь. С самого начала. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

Я посмотрела на Юдзу. Она вытерла тыльной стороной ладони слёзы, глубоко вдохнула и кивнула мне. Её рука снова нашла мою — уже не для спора, а для того, чтобы вести.

Путь в гостиную казался бесконечным. С каждым шагом страх множился.

Решение было принято за нас. Игра в прятки с правдой закончилась.

Теперь оставалось только выйти на свет и показать свои раны. Самой страшной женщине, которую я знала. И единственной, у которой, возможно, хватило бы любви и силы, чтобы их исцелить.

Мы втроём спустились в гостиную.

Наоми жестом, коротким и не допускающим возражений, показала на большой серый диван.

Юдзу села сразу, выпрямив спину, как солдат на построении. Я замерла стоя, упёршись взглядом в ворсинки ковра. Сесть — значило признать, что я сдаюсь. Что позволяю другим решать мою судьбу. Что становлюсь обузой.

— Сато Сара, — раздался голос Наоми.

Он был тихим. Я подняла глаза. Она смотрела на меня. Не на «девочку», не на «подругу дочери». На взрослого человека, который упрямится в критический момент. Её взгляд был точным, пронзительным, лишённым всякой сентиментальности. И в этом взгляде я вдруг с абсолютной ясностью узнала ту самую хищную, аналитическую остроту, которую так часто видела в глазах Юдзу, когда та ловила нужный ракурс для рисунка или разгадывала моё настроение.

«В кого пошла, дурочка», — мелькнуло в голове.

Покорно, почти обмякнув, я плюхнулась на диван рядом с Юдзу, но не прикасаясь к ней. Дистанция в сантиметр ощущалась как пропасть. Нервозность, бьющая дрожью в коленях, теперь боролась с новой, ледяной волной. Проблему вытащили на свет, её теперь нельзя было игнорировать. «Пора решать», — гудело в висках. Я всё ещё хотела решать сама. Бежать. Драться. Исчезнуть. Но приказ командира — есть приказ.

В голове, к моему собственному отвращению, снова поплыли военные термины: «штаб», «тактическое отступление», «принятие удара на подготовленные позиции». Паршиво. Чувствовать себя солдатом в войне, где враг — твоя же семья. Я сжала скулы и челюсть, запрещая выкатиться новой слезе.

— Рассказывай, — сказала Наоми.

Она не села. Осталась стоять напротив нас, скрестив руки. Поза судьи. Или адвоката. Я ещё не поняла.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Голос сначала не слушался, садился на хрип.

— О том синяке… который видела Юдзу. И вы потом на фото разглядели, — начала я, глядя не на неё, а куда-то в пространство между кофейным столиком и телевизором. — Он возник не просто так. Отец… он ударил ногой. Я упала на шкаф. А телефон в кармане… он его сломал.

Слова выходили сухими. Эмоции были роскошью, которую я не могла себе позволить, иначе захлебнусь.

— Пьяный он — каждый день. Почти. Это… база. Но когда трезвый — ещё более злой. Злой и расчётливый. После того как его уволили с последней работы… он постоянно ищет новую. И винит во всём маму. Ну и меня. — Я проглотила комок. — Говорил, что зря я родилась. Что им, так сказать, «проще» было бы без меня. Прикиньте.

Закрыв на мгновение глаза, я услышала, как Юдзу резко вдохнула рядом. Посмотрела. Её рука легла на диван между нами, ладонью вверх — молчаливое предложение. Я не взяла её. Не могла.

— Но это мелочи, — отмахнулась я. — Маму он тоже бил. Гораздо чаще, чем меня. Я… научилась скрываться. Уходить ночами. На улицу, на крыши, куда угодно. Инстинкт выживания, хэх. С ним я почти не пересекаюсь. Маршруты знаю, часы знаю. Ну а дальше… Юдзу немного знает.

Я бросила на неё быстрый взгляд. Она кивнула, подтверждая.

— Я была… подавлена. Мы с Юдзу поругались тогда. Потом была поездка в Киото… — я замялась, не зная, как объяснить этот клубок из боли, агрессии и прощения. — Мы не помирились, кстати. Нет. Но… она выслушала меня. И не отвернулась. Ваша дочь… — голос мой на секунду дрогнул, и я снова с силой стиснула зубы, — …самая сильная, смелая, умная и красивая из всех, кого я знаю. Сразу видно, что в вас пошла. Хэх, так о чём я…

Откашлялась, прячась за маску цинизма.

— После Киото я стараюсь избегать его ещё тщательнее. Но система... — я перешла к главному, и тон стал ещё более безжизненным, а моя голова склонялась всё ниже и ниже, кривая чёлка прятала лицо. — ...она, как оказалось... её не избежать. Школа. Учительница Кагава. Официальные запросы на которые никто не отвечает. Теперь — угроза передачи дела дальше. Соцслужбы, полиция, кто их знает. Учитель Такуми… он пытался помочь. Теперь и у него проблемы из-за меня. Он сказал… — я повторила, почти дословно, всё, что услышала утром в учительской: про письмо в конце недели, про «другие инстанции», про его связанные руки.

И про его совет. Последний. Обратиться к ней.

Рассказ занял не больше пяти минут. Вся моя грязная, постыдная реальность уместилась в несколько безэмоциональных абзацев. Когда я закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

Наоми слушала. Всё время. Не перебивая. Её лицо было каменной маской. Ни тени шока, ни слёз, ни даже привычной материнской жалости. Она смотрела на меня так, будто изучала сложный чертёж поломки.

— Фотографии, — спросила она первым делом, и её голос был таким же деловым, как у Кагавы, но без леденящей пустоты. — Текущих повреждений. Старых шрамов, синяков. Есть?

Я медленно кивнула.

— На теле… да. На теле есть. Не снимала. Но… они видны.

— Свидетели? Кто-нибудь, кроме вас и вашей матери, видел насилие? Соседи? Слышали?

— Соседи… — я горько усмехнулась. — Они делают вид, что не слышат. Им неохота. Но орут он и мама… орут так, что наверняка слышно.

— Медицинские справки? Обращались когда-нибудь в травмпункт?

— Нет. Никогда. Мама боялась. Я… просто терпела.

Наоми кивнула, переваривая информацию. Потом начала говорить, и её речь была чёткой, структурированной, как юридическая консультация.

— Хорошо. Первое: играть в молчанку и прятаться дальше — уже не вариант. Система, как ты правильно сказала, запущена. Игнорирование на их уровне означает эскалацию. Второе: твой порыв «сбежать» — худшее из возможных решений. Это автоматически делает тебя беспризорницей, а нас — соучастниками в сокрытии. Ситуацию это только усугубит в геометрической прогрессии.

Она сделала паузу, её взгляд стал ещё острее.

— Значит, нужно играть на опережение. Но для этого нужны не эмоции, а доказательства и план. Фотографии — это начало. Но недостаточное. Нужны официальные заявления. Показания. Возможно, привлечение школьного психолога как первого независимого свидетеля. И, что критически важно, — безопасное место. Юридически зафиксированное. То есть, официальное обращение с твоей стороны и с моей — как с временного опекуна — о невозможности твоего нахождения в предыдущем месте жительства по причине опасности для жизни и здоровья.

Я слушала, и мой мозг, привыкший к хаосу и инстинктивным реакциям, с трудом переваривал эту холодную, железную логику. Она не говорила «какой ужас» или «бедная девочка». Она раскладывала проблему по полочкам, как инженер — неисправный механизм. И в этом не было жестокости. Была страшная, вселяющая трепет эффективность.

Глядя на её сосредоточенное лицо, на твёрдую линию губ, на умные, всё видящие глаза, я поймала себя на мысли: «Чёрт. Да она… она ещё более крутой полководец, чем Юдзу».

Юдзу сидела, не сводя с матери восхищённого, полного абсолютной веры взгляда. Она знала. Она всегда знала, на что способна её мама.

— Значит, — Наоми выпрямилась, и её поза окончательно сменилась с оценивающей на командующую. — План действий, первый этап. Сегодня же, после ужина, мы делаем фотодокументацию. Всё, что есть. Потом ты, Сара, пишешь подробное, хронологическое заявление. Всё, что помнишь. Даты, по возможности, описание инцидентов. Без прикрас, но и без самобичевания. Просто факты. Завтра утром, до школы, я обращусь к юристу, с которым я сотрудничаю. Он посмотрит, что можно сделать на опережение, чтобы письмо из школы не стало для нас сюрпризом, а стало нашим козырем. Вопросы?

Медленно, по-прежнему не веря до конца, я кивнула.

— Вопросов нет, — прошептала я.

Впервые за долгие годы у меня не было ощущения, что я одна на минном поле.

Было ощущение, что меня только что взяли в штаб самой грозной, самой компетентной армии на свете. И командир этой армии сказала: «Приказываю жить».

Эта часть военного совета закончилась, когда мама Наоми провела рукой по лицу. В её глазах всё ещё бушевали расчёты, но внешне она была спокойна.

— Хорошо. Я всё обдумаю ещё раз. Но пока действуем ровно так, как договорились. Никаких самовольных отступлений от плана. — Её взгляд пригвоздил меня к месту. — И главное, Сато Сара: никаких геройств. Никаких побегов, драк и прочих «самостоятельных решений». Ты теперь часть операции, и своевольничать солдату не положено. Ясно?

— Ясно. Обещаю. Не чудить.

И только после этого, когда казалось, что самое страшное позади и можно на секунду перевести дух, произошёл ужасающий, леденящий душу щелчок. Словно камера перефокусировалась с глобальной стратегии на мелкую, кровавую бытовую деталь.

Наоми сделала шаг, поправила складку на блузке и сказала мне, своим обычным, тёплым, почти будничным тоном:

— Всё, пора ужинать. Но перед этим… — она взяла меня за подбородок, мягко, но так, что я не могла отвернуться, и её глаза скользнули вниз, к моим рукам. — Доченька, пойдём, я обработаю в ванной твои раны на костяшках. Выглядит свежо и… весело. Вот за ужином и расскажете, как это вышло. А я, между прочим, карри приготовил. Будет вкусняшка.

Я застыла в полном ступоре.

«Доченька».

Это слово прозвучало так естественно, так непринуждённо, как будто она произносила его мне каждый день. Оно обожгло сильнее, чем спирт на раны. Больнее, чем удары...

Юдзу, ловя сигнал, тут же поднялась и умчалась на кухню с довольным «Я накрою!», оставив меня наедине с этим тихим ужасом.

Наоми взяла меня за локоть и повела в ванную. Движения её были уверенными, без суеты. Она достала большую, аккуратную аптечку, разложила на полке вату, перекись, зелёнку (да, старомодную зелёнку) и пластыри. И принялась за дело.

Она обрабатывала мои руки, делала это с сосредоточенностью полевого врача, который уже видел всё и теперь просто выполняет работу: промыла перекисью, аккуратно помазала зелёнкой каждую ссадину. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми, не дрогнули ни разу. Будто я утром ободрала их не о физиономию баскетболиста, а «проползала через колючую проволоку в окопах».

Тьфу ты. От этой аналогии стало ещё более неловко и… как ни странно, спокойнее, ведь она не делала из этого трагедии.

— Мама Наоми… — начала я тихо, глядя на её склонённую голову, на знакомую линию шеи, на тёмные ресницы, такие же, как у Юдзу.

— Что, Сара? — она не подняла глаз, сосредоточенно приклеивая пластырь на самую глубокую царапину.

Я хотела сказать «спасибо». Или... Или «я не хотела». Но слова спутались в комок, вставший в горле.

— А… ничего. Простите.

— Не за что извиняться, — она отрезала конец пластыря аккуратным движением и наконец посмотрела на меня. В её карих глазах светилось что-то сложное: строгость и бездонная теплота, которая могла испепелить любой лёд. — Всё. Идём есть. Руки старайся не мочить.

За столом пахло божественно — острым, пряным карри и рисом. Юдзу уже разлила по тарелкам, сияя. Но Наоми, отложив ложку, мягко, но неумолимо вернулась к теме:

— Так, а теперь рассказывайте. Про руки. Что за подвиг сегодняшний?

Мне стало дико стыдно. Рассказывать ей, как я впала в животную ярость и чуть не размозжила парню лицо? После всей её стратегии и «никаких геройств»?

Опустив взгляд в тарелку, я ощущала, как горят уши. Но Юдзу тут же пришла на выручку.

— Мам, это была не её вина! — начала она, и её голос зазвучал с редким для неё, гневным задором. — Мы шли по лестнице, а там этот здоровый верзила из старших, из баскетболистов, припер к стене Эмму Акинаву! Он орал на неё, махал рукой, будто хотел ударить! Она не могла вырваться!

Наоми слушала, не прерывая, методично помешивая карри.

— И Сара… она просто взорвалась. Как ракета! — Юдзу размахивала руками, будто рисуя в воздухе мультики, её глаза горели. — Она крикнула Эмме «сядь!», та — бух на пол! А Сара врезалась в него плечом, бах! Он как мячик отлетел в стену! А потом… ну, она его немного «приструнила». Но он сам виноват! Он напал первым! Он бы ударил девушку!

Юдзу опустила голос, делая вид таинственного сообщника:

— А самое главное — он не видел, кто его ударил. Эмма и я сделали вид, что ничего не видели. Так что у Сары алиби. Она «прибежала на шум».

Я сидела, чувствуя, как стыд смешивается с нелепой гордостью от её рассказа. Она описывала это не как дикий срыв, а как… подвиг защитника. Пусть и нелегальный.

Наоми выслушала, кивнула, снова отложила ложку. Она смотрела на меня не с осуждением, а с тем же аналитическим взглядом.

— Синяки у него будут знатные, — констатировала она. — Зуб, говоришь, выбила?

— Один… да, — пробормотала я.

— Хм. Сильный удар. — Она взяла ложку и принялась за еду, словно обсуждала погоду. — Знаешь, Сара, почему папа Юдзу влюбился в меня в старшей школе?

Вопрос был настолько неожиданным, что я поперхнулась водой.

— Э-э…

— Потому что я могла постоять за себя. И за других, если надо было, — продолжила она, и в её глазах мелькнула озорная, почти девичья искорка. — И не боялась драк, если слова не помогали. Однажды я так одному наглецу, который приставал к моей подруге, гитарой по пальцам проехалась. Концерт у него сорвался. — Она усмехнулась. — Юдзу, кстати, часто говорит, что мы с тобой чем-то похожи. Упрямые. Взрывные. Верные до мозга костей.

Я переваривала её слова, чувствуя, как внутри что-то неуловимо теплеет и тает.

— Хм, — выдавила я наконец. — А я вот думаю, что это вы с Юдзу — практически копии друг друга. Только у неё пока что с гитарами не очень.

Наоми рассмеялась, лёгким, звонким смехом.

— Получается, что и между тобой и Юдзу, Сара, много схожего. Цепкость. Умение видеть суть. И эта… первобытная готовность рвать глотку за своих.

— Та не, ерунда какая-то, — отмахнулась я, но уже без прежней горечи. — Мы с ней совершенно разные! Она — художник, я — … ну. Она — солнечный зайчик, а я — тучка.

Юдзу, сидевшая рядом, тихо хихикнула в свою тарелку.

— Именно! — подтвердила она, подмигивая мне. — Совершенно разные. Абсолютно. Только вот почему-то живём в одной норе и мыслим иногда одинаково. Загадка природы.

И в этот момент, под смех Юдзу, под спокойный, мудрый взгляд Наоми, под запах домашней еды и зелёнки на руках, я вдруг с абсолютной, ослепительной ясностью поняла: я не на поле боя. Я — дома.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы доели в тишине, нарушаемой лишь звоном ложек и тихим «ммм» от невероятно вкусного карри.

Поблагодарили маму Наоми не просто из вежливости, а с той особой, тёплой интонацией, которая бывает, когда слов «спасибо» недостаточно. Она кивнула, улыбнулась усталой, но светлой улыбкой и поднялась.

— У меня ещё часок работы, — сказала она, собирая свой ноутбук. — Конференция с западным офисом. Постарайтесь не устраивать погромов. Без веской причины, по крайней мере. — Её взгляд скользнул по моим заклеенным пластырям рукам, и в уголках глаз заплясали смешинки. — А где-то через час… наша первая важная миссия. Фотодокументация. Будь готова.

Я кивнула. Фотографировать шрамы. Выставлять напоказ свою уязвимость. Даже перед ней. Даже ради дела. Это было в тысячу раз страшнее любой драки.

Мы с Юдзу быстро прибрали за столом — я протирала начисто, она мыла посуду с той же медитативной сосредоточенностью, с какой рисовала. Движения были слаженными, почти ритуальными. Никаких лишних слов.

Вернувшись в её комнату, мы, наконец, выдохнули.

И тогда Юдзу, без лишних церемоний, развернулась ко мне, схватила за руку железной хваткой (бережно обходя перебинтованные костяшки) и резко повалила на кровать. Я ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Она плюхнулась рядом, лёжа на животе, и уткнулась подбородком в сложенные руки. Я осталась лежать на спине, глядя в потолок, где при свете ночника плясали знакомые тени.

Сначала было просто тихо. Потом она заговорила. Негромко, задумчиво, как будто проговаривала мысли вслух.

— Я сегодня… я сегодня впервые осознала. По-настоящему. Масштаб...

— Чего? — тихо спросила я, хотя знала ответ.

— Всего. Твоей… драмы. Не просто «плохой отец» или «скандалы дома». А настоящей войны на выживание. Каждый день. Каждую ночь. И ты молчала. Все эти годы. — Её голос дрогнул. — Почему, Сайка? Почему не сказала раньше? Хотя бы мне? Мы же… мы же друзья. Больше чем друзья.

Я закрыла глаза. В горле снова встал ком. Сколько можно...

— Я не знаю, — прошептала я честно. — Сначала… было стыдно. Потом… казалось, что справлюсь сама. А потом… это стало просто фоном. Нормой. О чём тут рассказывать? «Привет, у меня дома ад, давай поговорим о чём-нибудь весёлом»?

— Но я же видела! Синяки! Твоё настроение! Я же чувствовала, что что-то не так!

— И что бы ты сделала, умница? — я повернула голову к ней. В её глазах, огромных в полумраке, отражался свет ночника. — Пошла бы к нему поговорить по душам? Позвонила бы в полицию? Ты же знаешь, — я сделала паузу, подбирая самые точные слова. — Только когда я готова, я могу рассказать всё. А до этого… любые попытки расковырять — это как тыкать палкой в раненого зверя. Он либо убежит, либо загрызёт.

Она долго смотрела на меня. Потом резко приподнялась на локтях, и её лицо оказалось надо мной.

В нём бушевали эмоции: боль, злость на меня, на мир, и всепоглощающая нежность.

— Дура, — выдохнула она, но в этом слове не было обиды. — Мы могли бы… я не знаю, что. Но мы могли бы что-то придумать. Раньше. Не ждать, пока наша школа начнёт сбрасывать бомбы.

— А что придумаешь против пьяного взрослого мужика в его же доме? — спросила я беззлобно. — Ты художник, а не ниндзя. А я… это хоть как-то работало.

Она не ответила. Вместо этого она опустила голову мне на грудь, обняла за талию и прижалась так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Прости, — прошептала она мне в рубашку. — Прости, что не догадалась. Прости, что злилась на тебя сейчас. Просто… я так боюсь. Что всё это… что нас… — она не договорила, но я поняла. «Что нас разлучат».

Обняв её одной рукой, я осторожно провела пальцами по её спине.

— Ничего... — прошептала я. Всё, что было до этого момента, вдруг показалось далёким и неважным.

Мы лежали так, говорили уже не о юридических тонкостях, а о страхах. О том, что будет завтра. О том, как странно — бояться не драки, а бумаг и кабинетов. Это был другой разговор. Более горький. Но и более честный.

И вот пробил час стыда. Ровно через час тихий стук в дверь, и в комнату вошла Наоми. В её руке был смартфон, экран уже горел, включена камера. И, о ужас, был включен ещё и фонарик, отбрасывающий резкие тени.

— Ну что, приступим, — сказала она деловито, но в её голосе я уловила лёгкую, сдерживаемую напряжённость.

Медленно поднявшись с кровати, я встала посреди комнаты под прицелом объектива и… начала раздеваться. Механически, без мысли. Стянула юбку и рубашку. Я стояла в одних спортивных трусах и лифчике, кожа мурашками от прохлады и смущения.

Наоми замерла. Её глаза чуть округлились. Юдзу, сидевшая на кровати, прикрыла рот пальцами, и из-за них вырвалось сдавленное, нервное хихиканье.

— Вообще-то, — прозвучал мягкий, но твёрдый голос Наоми, — достаточно было просто отодвигать одежду с тех мест, где… есть что запечатлеть. Раздеваться полностью, родная моя, не требовалось.

Кажется, я покраснела так, что могла бы освещать комнату вместо её фонарика. Жар ударил в лицо, уши, плечи.

— А… я… — я бессмысленно пробормотала, чувствуя себя полной идиоткой.

— Ничего, ничего, — махнула рукой Наоми. — Уж начали — так закончим. Только футболку надень эту вашу, а показывать будем выборочно.

Я, сгорая от стыда, натянула нашу общую чёрную футболку, которая висела на спинке стула. Дальше было уже проще, хотя неловкость никуда не делась. Я поднимала футболку, отодвигала бретельку лифчика, поворачивалась. Наоми с невозмутимым, профессиональным видом фотографировала. Вспышка выхватывала из полумрака бледную кожу.

Вот на рёбрах — длинный, тонкий, уже почти белый шрам, похожий на след от верёвки (от удара ремнём год назад). Вот на животе — жёлто-лиловое пятно, уже почти рассосавшееся (тот самый удар ногой). На спине, чуть ниже лопатки, был свежий синяк, тёмно-багровый — подарок от столкновения со шкафом на прошлой неделе.

— Больше нет? — спросила Наоми, уже глядя в экран, проверяя снимки.

— Нет, — выдавила я, нервно хихикнув. — На сегодня хватит.

Наоми отложила телефон, подошла ко мне. Она не стала меня обнимать. Она просто взяла моё лицо в свои тёплые ладони, приподняла и посмотрела прямо в глаза. Потом поцеловала меня в лоб. Твёрдо. Как печать.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но так, что в это нельзя было не поверить. — Спите спокойно, мои девочки. Завтра нас ждёт большой день.

Она так же поцеловала в лоб Юдзу, вышла и тихо прикрыла дверь.

Мы остались вдвоём в комнате, наполненной теперь не только нашими страхами и разговорами, но и тяжёлым знанием: мои тайны больше не были просто моими. Они стали нашим общим оружием. И, ложась спать и чувствуя, как Юдзу прижимается ко мне спиной, я поняла, что этот стыд, эта уязвимость — возможно, самая сильная броня из всех, что у меня когда-либо были. Потому что делиться ею я согласилась только с ними. Только с семьёй.

〰〰〰〰〰〰〰

Юдзу уже спала как час, наверное, два. Её дыхание было ровным и глубоким, время от времени прерываясь тихим, почти кошачьим мурлыканьем. Я лежала на спине, уставившись в потолок. В соседней комнате шум ноутбука и приглушённые голоса конференции стихли уже давно.

В голове была солянка. Чехарда. Ад. Обрывки сегодняшнего дня мелькали, как обгоревшая плёнка: холодный взгляд Кагавы, боль в костяшках при ударе, твёрдые руки Наоми, обрабатывающие раны, её слова «играть на опережение», стыд от вспышки камеры на бледной коже. Всё это крутилось, сталкивалось, не давая ни на секунду расслабиться. Вообще смогу ли я заснуть?

Кажется, веки стали тяжёлыми, но стоит их закрыть — и внутренний кинозал включается на полную громкость. А этот котёнок под боком… она сопела, тёплая и беззаботная. Её мир был прост и безопасен. Часть меня завидовала дико.

И вдруг она дёрнулась. Резко, всем телом, как от удара током. Я почувствовала, как её пальцы вцепились в мою футболку.

— Юдзу? — тихо спросила я, ещё не понимая, сон это или явь.

Она не ответила сразу. Просто подскочила, села на кровати, её плечи вздрагивали. Луна, пробивавшаяся сквозь щель в шторах, выхватила её лицо. Глаза были широко открыты, полные неотразимого, животного ужаса, и на них блестели слёзы, отражая лунный свет серебристыми бликами.

— Кош… кошмар, — выдохнула она, и голос её был сдавленным, прерывистым.

Она тут же, не глядя, прижалась ко мне, вцепилась в футболку так, будто готова была разорвать ткань. Её лицо уткнулось мне в плечо, и я почувствовала, как её зубы слегка сомкнулись на коже — не кусая, а просто зажав, как щенок, ищущий опоры в полном страхе мире. Всё её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

— Тихо, тихо, пупсик, — прошептала я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё сжалось в холодный комок

Я мягко отодвинула её, чтобы посмотреть в лицо. Её щёки были мокрыми. Она была на грани — вот-вот разрыдается.

Осторожно поправила ей растрёпанную чёлку, влажную от слёз и пота.

— Может… — начала я неуверенно, сама не зная, что может сработать. — Спеть тебе колыбельную? Как тогда? В детстве?

Эффект был мгновенным. Как по щелчку выключателя. Дрожь прекратилась. Её взгляд, затуманенный слезами, сфокусировался на мне. В нём мелькнуло что-то детское, узнаваемое — воспоминание из тех ночей, когда мы были меньше, а мир казался проще. Она кивнула, почти незаметно, и снова улеглась на бок.

Я села перед ней, скрестив ноги по-турецки, и начала медленно, ритмично гладить её по волосам. Потом взяла глубокий вдох и начала напевать. Так же криво, так же неумело, как и много лет назад. Но я старалась. Клянусь, я старалась, чтобы мой вечно хриплый, сломанный голос звучал хоть каплю нежно.

(У-у-у, колыбельную спою,

Для милой, юной, Ю~...

Кошмары пусть уйдут, или я их прогоню-ю-ю...)

Под моей ладонью её дыхание начало выравниваться. Я услышала знакомое, довольное мурлыканье. Но спала ли она уже? Неясно. Я продолжила шёпотом, уже почти на автомате, давая мыслям выливаться в бессвязные, рождающиеся здесь и сейчас строки. Что-то нелепое, чтобы отогнать её страхи и свои:

(Нэ́ко... От го́рода отхо́дит ве́чер,

И сон твой охраня́ет профсою́з ове́чек.

Я просто знаю, что этих не сто́ит све́чек,

Игра́ в "лю́бит - не лю́бит", "чёт и не́чет"...

...Сижу перед тобой, и тихо гла́жу.

Пусть сон спокоен будет и не стра́шен.)

Потом, сама не заметив, как, поползла в свою реальность. Голос задрожал, стал тише, гортаннее:

(Мир и так по́лон кошма́ров ли́шних.

Ноча́ми дра́ки могут быть и вспы́шки.

Чем ближе ки́пиш алкого́льный слы́шен,

Тем хуже спишь, во сне бежи́шь и чаще ды́шишь...)

Я поймала себя, резко оборвав мысль. Нет. Не ей. Я скорректировала курс, стараясь сделать голос мягче, обволакивающим:

(Но, пупс, тебе всего этого знать не на́до,

Пока тебя пусть впечатля́ет новый оттенок... зака́та)

Я заглянула ей в лицо. Глазки были крепко закрыты, длинные ресницы лежали на щеках влажными веерами. Она спала. Твердо. Глубоко. Чёрные тени под глазами казались менее заметными.

И тогда я позволила себе петь уже не для неё, а для той части себя, что никак не могла угомониться. Напевала уже более осознанно, выговаривая слова, которые клубились внутри, просясь наружу. Тихим, монотонным шёпотом, чтобы ни единый звук не потревожил её покой.

(Ночь укрыва́ет чёрным покрыва́лом...

Нос пробива́ет страшным перега́ром...

Ты ещё малышка, хоть мы и одного́дки,

Тебе не надо знать, как люди залива́ют гло́тки.

Я злоде́йка, хоть и не винова́та то́лком.

Но то, что назрева́ет, называется - решётка.

Мне либо ни́тью быть, в туго́м клубке́.

Либо струно́й, натянутой как нерв.

Ещё вариант есть - тетиво́й, готовой к бою.

Жаль не могу я выбрать. Быть како́ю...

Сгущаю краски? Завтра новый фа́йтинг.

С застывшей кровью на губной пома́де...

Вокруг, тут гру́стный мир, спосо́бный сделать бо́льно.

С головой укрою, Ю́дзу, крепко спи, споко́йно.)

И под конец, уже почти на выдохе, вернулась к началу, к простой, глупой мелодии, которая для неё значила «безопасность»:

(У-у-у, колыбельную спою,

Для милой, юной, Ю~...

Жаль, что я не умею создавать тепло, уют...)

Она уже дышала медленно и глубоко. Губы её слегка шевельнулись, будто она во сне что-то вкусное ела. Хэх. Дурочка моя. Я наклонилась, коснулась губами её щеки — быстрый, неслышный чмок.

— Спи спокойно, — прошептала в уже ничего не слышащее ухо.

Потом осторожно легла обратно на подушку, на спину. Рука сама потянулась и легла ей на талию — не обнимая, просто для контакта, для проверки: дышит, тёплая, здесь.

Часы тикали.

Облака плыли перед луной, отбрасывая бегущие тени на потолок.

Сна — ни в одном глазу. Чистая, ясная, почти болезненная бодрость. Мысли уже не метались, а выстроились в холодную, чёткую очередь: завтра юрист, документы, разговор с системой. Страх никуда не делся, но он стал острее, конкретнее.

Лежала и смотрела в темноту. База. Норма.

〰〰〰〰〰〰〰

Хочешь послушать, как звучала колыбельная для Юдзу? Эта песня уже у нас в ТГК: @TakefasaProject

Ссылка на пост с песней: https://t.me/TakefasaProject/41

Том 1. Глава 23: Школьная романтика.

Сознание всплывало медленно.

В комнате был предрассветный, серо-сизый свет, когда мир ещё не решил, день это или ночь.

Всё тело было тяжёлым, разбитым, будто я не спала, а бежала марафон. Кажется, как будто вчерашний день… весь этот ужас, слёзы, план… был просто очень ярким, очень подробным сном. Сном, от которого болит сердце, но который можно отогнать, просто потянувшись к теплу рядом.

Повернула голову на подушке. Сара лежала на спине, её красные волосы растрепались по наволочке, глаза были открыты. Она не моргала, уставившись в потолок.

И тогда я резко вспомнила свой сон. Ночной кошмар. Он нахлынул, как холодная волна, заставив содрогнуться всё внутри.

Мне приснилось, что Сара… сбежала. Просто взяла и ушла ночью, не оставив даже записки. Я бегала по городу, звонила, кричала её имя в пустые переулки, а потом вернулась домой, и мама, с лицом, полным бесконечной грусти, сказала: «Она не вернётся, Юдзу. Она так решила». И в груди разверзлась такая чёрная, ледяная пустота, что я чуть не разрыдалась прямо во сне, отчаянно, безнадёжно. Кошмар. Полная жесть.

А потом… потом я помнила тёплое прикосновение, тихий голос. Сара начала мне что-то напевать. Колыбельную. Свою, корявую, странную. И я, под этот нелепый, бесконечно нежный напев, заснула. По-настоящему.

Медленно потянулась и коснулась её плеча.

— Доброе утро, Сара.

Она медленно, очень медленно перевела взгляд с потолка на меня. Зелёные глаза были прозрачными, ясными и не сонными.

— Доброе утро, Юдзу, — ответила она. Голос был хриплым.

〰〰〰〰〰〰〰

Утро перед встречей в школе с Такуми, Кагавой и директором.

Мы собирались молча. Ванная, чистка зубов, одевание — всё это происходило в тишине. Я ловила себя на том, что постоянно поглядываю на Сару, проверяя, не треснула ли её каменная маска.

Готова ли она? Вопрос вертелся у меня на языке, но я не решалась его задать. Как можно быть готовым к такому?

Мама договорилась о встрече, уже пообщалась с юристом. У неё был чёткий, выверенный до мелочей план, составленный после вчерашнего вечера, после той душераздирающей «фотосессии». И мы должны были его придерживаться.

Собравшись и позавтракав (Сара проглотила тост, будто это было задание по выживанию, а не еда), мы втроём вышли из дома. Мы шли не как ученица с мамой и подругой. Мы шли как делегация. Как конвой, ведущий самого ценного и самого уязвимого свидетеля на линию фронта.

Мама была воплощением деловой собранности. Светлый, строгий костюм, волосы в тугой пучок, минимальный макияж. В её руках была элегантная папка, а в глазах — сталь. Она была нашим командиром, адвокатом и щитом одновременно.

Сара шла молчаливая, закутанная в свой бежевый свитер. Она смотрела прямо перед собой, но я знала — она всё видит, всё слышит, всё анализирует с холодной ясностью загнанного зверя.

А я… Что была я? Моральная поддержка? Живой талисман? Связующее звено? Просто та, кто должен был быть рядом. Всегда.

— Сарочка, — начала мама спокойным, ровным голосом, не поворачивая головы, пока мы шли по ещё пустынным утренним улицам. — Ты помнишь, что нужно делать?

— Молчать, если вопрос не ко мне напрямую. Смотреть в глаза, когда спрашивают. Отвечать чётко, только на то, о чём спрашивают. Не грубить. Не дерзить, — отбарабанила Сара своим глуховатым тоном.

— Правильно. Юдзу, твоя задача — сидеть спокойно. Ты здесь как свидетель и как моя дочь. Никаких эмоциональных всплесков. Мы ведём себя достойно. Мы не просим, мы информируем и требуем соблюдения процедур. Понятно?

— Понятно, мам, — кивнула я, сжимая пальцы.

Мы шли ещё немного. Тишина снова сгущалась.

— Наоми-сан, — тихо сказала Сара, глядя прямо перед собой. — А если… они не поверят? Если скажут, что я всё выдумала?

— Тогда мы переходим к пункту «Б»: независимая медицинская экспертиза, вызов полиции для дачи показаний и немедленное обращение в вышестоящие инстанции вместе с нашим юристом, — мама ответила так же тихо, но с такой незыблемой уверенностью, что у меня самой внутри что-то успокоилось. — У них нет выбора, Сарочка. У них есть протокол, а у нас — доказательства и закон. И мама, которая не отступит. Запомни: сегодня ты не одна. У тебя есть семья, которая тебя защищает.

Мы подходили к школьным воротам. Моё сердце забилось чаще.

〰〰〰〰〰〰〰

Войдя в школу, нам несказанно повезло: в холле было почти пусто.

Уроки уже начались. Мы не встретили ни Мако, ни Ахико, ни Горо… Никого, кто мог бы задать вопросы, увидев нашу странную процессию. Единственным, кто мелькнул вдали, был Катаяма. Он, увлечённо что-то читая на ходу, лишь мельком глянул в нашу сторону, увидел меня и Сару с моей мамой, и… просто кивнул. Ему, видимо, было совершенно не удивительно, что мы приходим вместе. В его мире, полном исторических карт и битв, это, наверное, выглядело логично.

Мы поднялись на третий этаж, к кабинету директора. Мама, не колеблясь, твёрдо постучала.

— Войдите! — раздался из-за двери нейтральный, официальный голос.

Мы вошли и я чуть не отшатнулась от ощущения, что попала в зал суда.

Кабинет был большим, строгим. За массивным письменным столом сидел директор Эндо — мужчина лет пятидесяти с невозмутимым, слегка усталым лицом. Рядом, в кресле, расположилась школьный психолог, Сидзи Каноэ — женщина с мягкими, казалось бы, чертами, но очень внимательными глазами, которые тут же принялись нас «сканировать». И, конечно, Кагава-сенсей. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к шкафу, её ослепительно-строгий силуэт и сегодня был безупречен. «Обворожительно опасная», — как говорила Сара. И была права.

А у окна, почти в тени, стоял Такуми-сенсей. Ему, видимо, с трудом разрешили прийти на это совещание. И, судя по тому, что ему не предложили сесть, а заставили стоять у окна, как провинившемуся ученику, его положение было шатким.

— Проходите, пожалуйста, садитесь, — кивнул директор на три свободных кресла, поставленные напротив его стола.

Мы присели. Мама правее — прямо, положив папку на колени. Я левее — стараясь не ёрзать. Сара по центру — откинувшись на спинку, спрятав руки в карманы свитера.

— Нэкогава-сан, благодарю, что нашли время, — начал директор. — И… Сара-сан. Юдзу-сан. Мы собрались здесь, чтобы прояснить очень серьёзную ситуацию. Кагава-сенсей, пожалуй, начнёте вы.

Кагава сделала лёгкий шаг вперёд. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Саре.

— Сато Сара. Мы неоднократно пытались связаться с твоими родителями по поводу твоего появления в школе с травмой после поездки в Киото, а также по поводу общего отсутствия контакта со стороны семьи. Ответа не последовало. Это ставит школу в очень затруднительное положение и нарушает ряд регламентов. Ты можешь объяснить, почему твои родители игнорируют все попытки связи?

Воздух в кабинете застыл. Все взгляды были устремлены на Сару. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с Кагавой. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но чётким, без тени прежней дерзости:

— Потому что звонки адресованы людям, которые не исполняют родительские обязанности. Моя мать не отвечает, потому что она не в состоянии принимать решения. Мой отец не отвечает, потому что ему нет до этого дела. Его интересуют другие вещи.

— Какие, например, «другие вещи»? — мягко, но настойчиво вступила психолог Каноэ.

Сара замолчала. Она посмотрела на мою маму. Та едва заметно кивнула.

— Его интересует выпивка, — плоским тоном сказала Сара. — И то, как выместить на ком-то злость от того, что жизнь не сложилась. Обычно — на тех, кто слабее и не может дать сдачи.

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Кагава на секунду потеряла свою ледяную невозмутимость и дар речи. Директор Эндо переглянулся с психологом.

— У тебя есть… доказательства этих утверждений? — спросил директор, и в его голосе впервые прозвучала не просто формальность, а настороженность.

И тут вступила моя мама. Она открыла папку.

— Уважаемый директор, госпожа Каноэ, госпожа Кагава, — её голос звучал спокойно и весомо. — Мы пришли сюда не для того, чтобы выдвигать голословные обвинения. Мы пришли проинформировать школу о ситуации, которая представляет прямую угрозу жизни и здоровью несовершеннолетней ученицы Сато Сары, находящейся под нашей опекой, согласно ею подписанному заявлению. И предоставить доказательства.

Она выложила на стол заявление и несколько распечатанных фотографий. Крупные планы синяков, следов пальцев на запястье, старых шрамов. Всё — анонимно, без лица, только тело как ландшафт насилия. Зрелище было настолько отрезвляющим, что у психолога вырвался тихий вздох.

— Эти фотографии были сделаны вчера вечером, — продолжила мама. — Кроме того, у нас есть предварительное заключение частного врача, зафиксировавшего характер травм, и готовность к официальной судебно-медицинской экспертизе. А также, — она положила рядом снимки ещё один документ, — предварительная консультация с нашим адвокатом о порядке обращения в органы опеки и полицию с заявлением о халатности школы, проигнорировавшей очевидные признаки систематического домашнего насилия в течение длительного времени.

Кабинет взорвался тихим, но яростным гулом. Кагава побледнела. Директор откашлялся. Психолог взяла фотографии и стала изучать их с профессиональной, но явно потрясённой сосредоточенностью. Такуми у окна закрыл глаза и поднял голову вверх, как будто молится мысленно. Хотя вряд ли он молился.

— Нэкогава-сан, это… весьма серьёзные заявления, — начал директор, но мама его перебила, не повышая тона:

— Это не заявления. Это факты. И наш вопрос к школе сейчас состоит в следующем: как вы планируете выполнять свои обязанности по защите ребёнка, учитывая эти факты? Будете ли вы продолжать бесполезные попытки звонков человеку, который является источником опасности? Или вы переключитесь на конструктивное сотрудничество с законными представителями, которые обеспечили Саре безопасность и готовы предоставить все необходимые документы?

Она посмотрела на Кагаву. Та встретила её взгляд, и впервые в её глазах мелькнуло не презрение, а расчёт. Она всё взвешивала. Риски. Скандал. Проверки. Потом её взгляд скользнул к Саре, которая сидела, сжавшись в комок в кресле, но не опуская глаз. Сара твёрдо смотрела на них. На каждого. Я уже видела такой взгляд не раз и не два...

— И что вы предлагаете, Нэкогава-сан? — холодно спросила Кагава.

— Я предлагаю прекратить бессмысленную переписку с родителями Сары. Все официальные документы, касающиеся её, должны направляться мне, как лицу, обеспечивающему её текущую безопасность и проживание. Школа должна содействовать в оформлении всех необходимых справок для органов опеки и, при необходимости, предоставить Саре психологическую поддержку. И, — мама сделала паузу, — мы ожидаем, что внутреннее расследование в отношении Такуми-сенсея будет прекращено, так как его действия, пусть и с нарушением бюрократических норм, были продиктованы попыткой защитить ученицу в чрезвычайной ситуации, когда система бездействовала.

Всё. Она выложила все карты. В кабинете воцарилась тишина. Я видела, как у Сары дрожит нижняя губа, но она стиснула зубы.

Директор обменялся долгим взглядом с психологом, потом посмотрел на Кагаву. Та, в конце концов, медленно кивнула, будто признавая поражение в этой конкретной битве.

— В таком случае, — тяжело сказал директор, — нам, очевидно, необходимо пересмотреть подход к ситуации. Госпожа Каноэ, прошу вас подготовить всё необходимое для оказания поддержки Сато-сан. Госпожа Кагава, составьте, пожалуйста, соответствующий внутренний меморандум о смене контактного лица. Такуми-сенсей… ваше служебное расследование приостанавливается. Но впредь… действуйте строго по регламенту.

Директор посмотрел на мою маму.

— Нэкогава-сан, мы принимаем ваши условия. Мы отложим отправку письма. Но. Встреча с родителями Сары в стенах школы, в этом же составе, обязательна. Первый день после праздников. Седьмого мая. Надеюсь на конструктивное сотрудничество.

Мама кивнула, собрав документы обратно в папку.

— Спасибо. Мы тоже. Теперь, если позволите, мои девочки пропустили уже достаточно уроков.

Мы встали. Сара поднялась как автомат. Её лицо было пепельно-серым. Когда мы выходили из кабинета, я обернулась. Такуми-сенсей всё ещё стоял у окна. Он поймал мой взгляд и сделал едва заметный, усталый, но облегчённый кивок.

Дверь директорского кабинета закрылась. Мы стояли в пустом, прохладном коридоре, и казалось, будто мы только что вынырнули из ледяной воды.

Сара вдруг резко дёрнулась к стене, прислонилась к ней лбом и задышала — глубоко, прерывисто, будто только сейчас позволила себе вспомнить, как дышать. Её плечи вздрагивали. Наверное от того, что сжатая в кулак воля наконец-то разжалась.

Мама положила руку ей на спину, между лопаток. Твёрдо, спокойно.

— Всё кончено, Сарочка. Первая часть. Ты была умницей.

— Они… они согласились? — голос Сары прозвучал приглушённо, из-за стены её красных волос.

— Не совсем, — поправила мама, и её тон стал деловым, но без тревоги. — Ты слышала. Письмо твоим родителям откладывается. Но огласки всей этой истории для администрации теперь не избежать. И директор поставил обязательное условие: встреча с твоими родителями в школе. Лично. Она назначена на седьмое мая, первый учебный день после праздников.

Сара медленно оторвалась от стены. Её лицо было бледным, но глаза уже не были стеклянными. В них появилась знакомая, острая ясность — ясность понимания цены и условий перемирия.

— Седьмое мая, — повторила она без интонации.

— Да. У нас есть время подготовиться. И у тебя есть время отдохнуть, — сказала мама, глядя на неё с той смесью нежности и стальной решимости, которая была только у неё. — А сейчас, девочки, вам пора на уроки.

Она обняла нас обеих разом, крепко и быстро, и поцеловала по очереди в щёки — сначала меня, потом Сару. Её губы были тёплыми, а духи пахли домом и непоколебимой силой. Если такие ароматы вообще бывают.

— Я всё беру на себя. Вы просто учитесь. И будьте спокойны, — она отступила на шаг, держа нас на расстоянии вытянутой руки, и посмотрела прямо в глаза. — Я не дам вас в обиду. Никому. Но помните — мы выиграли пока только первый бой. Не войну. Держитесь вместе, хорошо?

Мы кивнули, почти синхронно.

Мама ещё раз ободряюще улыбнулась, поправила прядь у меня на лице, легонько ткнула пальцем Сару в лоб, аля «держись, солдат» и развернулась, её каблуки застучали по коридору в сторону выхода. Она уходила, чтобы сражаться за нас в другом месте, с бумагами, звонками и законами.

〰〰〰〰〰〰〰

Следующие уроки прошли в каком-то тумане.

Я ловила себя на том, что смотрю не на доску, а на затылок Сары. Она сидела необычно прямо, будто её спина была струной, но к третьему уроку я заметила, как эта струна начала слабеть. Она прислонилась к спинке стула, и её плечи слегка ссутулились. Ещё бы, она же не спала, получается, почти всю ночь. И этот адреналиновый всплеск на встрече… Теперь наступала расплата.

На перемене я решила действовать. Сара сидела за своей партой, уставясь в окно, но взгляд её был пустым, невидящим.

— Сай, я за йогуртом. Ты чего хочешь? — спросила я, наклоняясь к её уху.

Она медленно моргнула, будто возвращаясь из далёкого путешествия.

— Не знаю… какой-нибудь. Ты реши.

— Клубничный, как обычно?

— Агась.

Выскользнув из класса, я испытала странную смесь облегчения и вины — облегчения, что смогу хоть чем-то помочь, и вины, что оставляю её одну.

Коридор кишел яркими красками, жизнью, смехом, криками — обычной школьной кутерьмой, которая сегодня казалась особенно громкой и бессмысленной.

У автомата с напитками уже толпились человек пять. Я встала в очередь, нервно переминаясь с ноги на ногу, когда услышала знакомый голос сзади:

— Нэкогава? А где твоя тень?

Обернулась. Горо стоял, держа в руках банку холодного кофе. Он улыбался своей мягкой, доброй улыбкой, но в его глазах читалось искреннее удивление.

— Семпай, привет. Тень… то есть, Сара, в классе. Отдыхает, — объяснила я, чувствуя, как от его внимания на щеках разливается лёгкое тепло.

— Просто не привычно видеть тебя в школе одну, — он сделал паузу, явно подбирая слова, чтобы не показаться навязчивым.

— Чего так? Я часто тут одна хожу, — мягко ответила я, поворачиваясь к автомату, когда подошла моя очередь. Нажала кнопку, сунула монеты. — Хотя, конечно с Сарой чаще, ты прав.

— Вот-вот, и я о чём, — кивнул он. Потом, пока автомат урчал, выдавая мой персиковый йогурт, он добавил. — Кстати, насчёт того портрета… Очень хочется уже увидеть итог. Сроки-то, как говорил Такуми-сенсей, горят. Надеюсь, я не слишком плохо позировал? Ты во время того сеанса была такая... изящно-сконцентрированная, я впервые увидел, что такое настоящий творческий процесс!

В его тоне не было давления, только лёгкое, заинтересованное любопытство. И что-то ещё… будто он стал чуть увереннее в общении со мной. Осмелел за последнее время?

— Нет, что ты, семпай! — поспешно ответила я, забирая йогурт. — Позировал… очень даже. Я как раз последние штрихи делаю и всё такое. Постараюсь уложиться!

— Не сомневаюсь, — он улыбнулся, и его синие глаза, обычно такие спокойные, на миг сверкнули тёплым, ободряющим светом. — У тебя талант, Нэкогава. Видно, что ты вкладываешь в работу душу. Это чувствуется даже в набросках.

Комплимент был простым, но от него у меня в груди ёкнуло. Вот так он и ворует сердца старшеклассниц, да? Не напором и показной крутостью, а вот этой — тихой, искренней поддержкой, умением видеть и говорить именно то, что нужно. Опасный семпай. Очень опасный.

— Спасибо… — прошептала я, чувствуя, как краснею уже по-настоящему. — Я… мне пора, Сара ждёт.

— Конечно. Удачи, — кивнул он и отступил, пропуская меня.

Я почти побежала по коридору обратно, сжимая в руках два холодных стаканчика. Сердце стучало уже не от тревоги, а от странного, сладкого и тревожного вихря: послевкусие тяжёлой встречи, усталость Сары, неожиданная встреча, его слова… Всё смешалось в один клубок.

Войдя в класс, я увидела, что Сара всё там же сидит, но теперь к ней подсела Ахико, что-то тихо и озабоченно спрашивая о задании. Сара развернулась на стуле лицом к моей парте.

Подошла к своему столу, поставила перед Сарой йогурт.

— Держи, Феникс, — сказала я тихо, но чётко.

Она медленно взяла стаканчик, повертела его в руках, а потом подняла взгляд. Но не на меня. Она смотрела прямо перед собой, на линию, которую отбрасывало солнце, пробивающееся через окно. Луч падал прямо между нашими партами, пылинки в нём танцевали золотым дымом.

— Феникс и единорог… — начала она своим глуховатым, задумчивым голосом, глядя в эту солнечную пыль. — Парочка сказочных дол…

— Девчонки, извините, перебью! — тонкий, немного взволнованный голос Ахико разрезал воздух. Она обернулась к нам, её большие глаза были полны беспокойства о чём-то совершенно земном. — Вы не подскажете, что задали по литературе на завтра? Я в суматохе совсем забыла записать…

Сара не закончила фразу. Она лишь хмыкнула, коротко и беззлобно, и откупорила свой йогурт.

— Парочка сказочных долбоящеров, застрявших в самой гуще реальности, — дошептала она уже себе под нос, но я расслышала. И фыркнула.

Ахико, получив ответ (который я ей продиктовала, сама толком не помня, что было задано), успокоилась и уткнулась в тетрадь, готовясь к следующему уроку.

Я села на своё место, открыла йогурт. Холодная сладость разлилась по горлу, успокаивая и обжигая одновременно.

Феникс и единорог.

Один — возродившийся из пепла домашнего ада. Другой — наивный, верящий в чудеса, но с рогом, готовым бодаться за тех, кого любит.

〰〰〰〰〰〰〰

Настал обеденный перерыв.

Коридор снова наполнился гулом голосов, хлопаньем дверок шкафчиков и запахом еды из столовой. Я вышла из класса, чувствуя странную пустоту в руках — я привыкла, что рядом кто-то ёрзает, комментирует происходящее или просто молча давит мне на пятки. Но Сара осталась отдыхать в кабинете, обессиленно опустив голову на парту. Ей нужна была тишина. Мне же нужно было сделать одну вещь.

В этот раз я нашла Горо возле буфета. С ним были Эмма и Мако. Мако что-то эмоционально объяснял, размахивая руками, а Эмма слушала с томной, загадочной улыбкой, поправляя локон. Картина, как с открытки: красивый старшеклассник, очаровательная девушка и вечный двигатель веселья. Нормальные люди. С их нормальными заботами.

Подойдя и поздоровавшись, я собралась задать Горо тот вопрос, ради которого пришла. Но не успела я открыть рот, как и Мако, и Эмма почти синхронно заглянули мне за спину. Будто искали кого-то.

— Чего? — спросила я, оборачиваясь. За мной был только пустой коридор.

— Да так… — Мако почесал затылок. — Искали твою красную тень. Обычно вы неразлучны, как сиамские близнецы, только посимпатичнее.

Эмма театрально потерла подбородок, изображая задумчивость.

— У тебя нет актёрского таланта, — тут же прервал её Мако. — Подбородок чешут по-другому, когда думают. Вот так! — И он продемонстрировал нелепый жест, будто гладил невидимую бороду мудреца.

Горо весело захихикал. Эмма фыркнула, но её взгляд, скользнул по мне.

— Ладно, раз её нет, передай, пожалуйста, той, кого нельзя называть, — она сделала паузу для драматизма, — огромное спасибо. За помощь в тот раз… с тем подлецом. Я обязательно отблагодарю. Как следует. Наедине… — её губы растянулись в сладкую, обещающую улыбку. — А может, и не наедине. Тут уж как ей больше захочется. Но отблагодарю обязательно. Я буду ждать её звонка.

Она подмигнула так многозначительно, что у меня ёкнуло что-то в районе солнечного сплетения. В тоне Эммы чувствовалось что-то серьёзное, почти… уважительное.

Перекинувшись ещё парой ничего не значащих фраз с этой компанией, я наконец обратилась к Горо.

— Семпай, а можно ключ от крыши? — спросила я, стараясь звучать как можно невиннее. — Хочу… немного побыть одной. Подышать. Мысли собрать.

Он посмотрел на меня внимательно, в его синих глазах мелькнуло понимание. Как будто.

— Конечно, — просто сказал он, доставая из кармана связку и снимая старый, потертый ключ. — Только осторожнее там. И… если что, вернёшь кабинет театрального кружка.

— Спасибо. Я… ненадолго.

〰〰〰〰〰〰〰

Я вернулась в класс за Сарой и нашими сумками. Она сидела, уставившись в окно, но когда я протянула ей её рюкзак и кивнула, в её глазах появилась слабая искорка интереса.

— Куда? — хрипло спросила она.

— На пикник, — ответила я. — Свежий воздух тебе явно на пользу пойдёт.

Мы незаметно проскользнули наверх, щёлкнув знакомым уже замком.

Крыша встретила нас порывистым, прохладным ветром. Небо было затянуто высокими, размытыми облаками, сквозь которые пробивалось мягкое солнце. Мы устроились на старой скамейке в самом укромном углу, разложив перед собой бенто-боксы.

— М-м, мама даже успела такие офигенные бенто составить нам! — воскликнула я, открывая крышку. Рис с кунжутом, аккуратные роллы из омлета, овощи, курочка терияки. Маленький шедевр заботы. — Приятного аппетита, Сара. Покушай обязательно. Тебе силы нужны.

— Агась, поем я, поем, не переживай, — она взяла свою коробку, но не спешила открывать. Взгляд её скользнул по горизонту, по трубам вентиляции, по нам двоим на этой пустынной крыше. — Я же вижу, как ты мечешься. Для тебя такой стресс — редкость. Для меня… уже почти норма. И кстати… спасибо. За обед на крыше. То, что нужно.

— Не за что, — улыбнулась я.

— Даже в какой-то степени романтично, — продолжила она, наконец открывая бенто и разглядывая его содержимое. — Если, конечно, можно так выразиться, учитывая все обстоятельства…

— Да, как будто романтично, — согласилась я, подхватывая игривую нотку. — Свечей, правда, не хватает. Звёзд, например. Лёгкой музыки…

— Заодно и перекурить можно будет, хэ-хэ-хэ! — зловеще хихикнула она.

— Сайка, блин! — я толкнула её плечом. — Кстати, Эмму встретила. Она просила тебе кое-что передать…

Пока я пересказывала слова Эммы, Сара не ела. Она отложила палочки, встала и собрала несколько сухих, осыпавшихся веточек с крыши. Потом, присев на корточки, начала чертить что-то на пыльном бетонном полу. Звёзды. Кривоватые, детские. Несколько веток она воткнула в щель скамейки между нами. Потом достала из кармана зажигалку — щёлк, и подожгла сухие кончики воткнутых веточек.

Маленькие, почти невидимые на солнце огоньки затрещали, пыхнув тонкой струйкой дыма с запахом горелого дерева. Почти свечи. И почти арома-палочки.

И наконец, она вытащила смартфон, нашла что-то в плейлисте... и включила. Ту группу, под которую мы молча смотрели в окно поезда, уезжая из Киото. Меланхоличные гитары, тихий, хрипловатый вокал.

Что она делала? Дурочка. Создавала атмосферу? Свой маленький уют? Не знаю. Но она отвлекалась. И это было главное.

— Как думаешь, — спросила она, глядя на тлеющие веточки, — позвонить таки белобрысой?

Вопрос повис в воздухе вместе с запахом дыма и музыкой. Я задумалась, представляя Сару, разговаривающую с Эммой. Это было бы как диалог львицы и павлина — одинаково опасных, но на совершенно разных языках.

— Ну… — начала я, наматывая на палочку ниточку нори. — Если она правда хочет сказать «спасибо»… то, наверное, стоит? Хотя она, кажется, хочет сказать «спасибо» как-то… слишком сложно. Может, просто кивнуть ей в коридоре? Хихик! Или… написать? Чтобы не было неловко?

Я смотрела на неё своими широкими, наивными (как она говорила) глазами, искренне пытаясь найти самое простое, доброе и безопасное решение. Именно за эту мою дурацкую веру в то, что всё можно решить кивком или смской, она меня, кажется, и обожала.

Сара смотрела на меня, и уголки её губ задрожали в той самой, сдержанной, тёплой улыбке, которую она приберегала только для таких моментов.

— Ага. Напишу. Без смайликов, — решила она. Но в её глазах читалась какая-то своя, хитрая мысль.

Что-то коротко стукнуло и щёлкнуло. Мы обе замолчали и повернулись в сторону. Нашу тишину прервал скрип открывающейся тяжёлой двери. Мы обернулись. На крышу зашёл Горо с контейнером в руке.

Мы удивились. Обе. Но я, кажется, даже подпрыгнула на месте. Сара лишь медленно подняла бровь.

— О… ты что-то хотел, семпай? — спросила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

В его глазах читалась явная неловкость. Кажется, он не так понял мой намёк про «побыть одной»… Он, наверное, решил, что «одна» — это типа я его буду ждать? Тайный шифр, чтобы не поняли остальные? Типа я предложила ему пообедать вместе? Ничоси. Ого. Логика парня. Запуталась я, честно говоря.

— Извините, что ворвался, — он поднял руки в мнимой сдаче. — Просто… Это... Но раз уж я здесь… — Он замолчал, понимая, что его присутствие явно не вписывается в нашу картину «пикника на крыше мира».

Сара не стала его прогонять. Она просто вздохнула, негромко, и махнула рукой в сторону свободного места на скамейке. Если бы она сказала что-то вроде «чё тебе надо?», я бы её поддержала и мягко попросила Горо оставить нас. Всё таки моей целью было поддержать Сару, а не... Но она разрешила.

Горо осторожно присел на край скамейки. Сара снова взяла своё бенто и, будто вспомнив, что надо восстанавливать силы, начала есть быстро, почти жадно, проглотив половину содержимого за пару минут. Мы с Горо тем временем ели медленнее, в тишине, нарушаемой только приятным ветром с ароматом треющих веток и музыкой из телефона.

Покончив с обедом, Сара привстала, отложила палочки и бокс на скамейку, на то место где только что сидела и отошла в тенистый угол за массивным блоком вентиляции, в паре метров от нас. Она присела на пол, вытянув ноги перед собой, и достала сигарету. Щелчок зажигалки. Глубокий вдох.

Горо снова был в шоке. Слишком много шокированных Горо на один день — это уже становилось закономерностью. Он не стал ничего говорить, но его взгляд выражал целую гамму эмоций: от «блин» до «неожиданно» и «грустно как-то».

— Че, семпай, угостить? — крикнула ему Сара сквозь ветер, держа пачку.

— Нет… спасибо, — сдержанно ответил он. — Просто не знал, что ты…

— Курю? Нет, я не курю. Тебе показалось, — парировала она, выпуская струйку дыма в сторону.

— Она так… иногда только. Редко, — поспешно добавила я, чувствуя необходимость как-то сгладить ситуацию. Внутренний голос мамы уже читал мне лекцию о вреде курения.

Какая же сюрреалистичная атмосфера — крыша, музыка, Сара с сигаретой за вентиляцией, красавец-семпай на скамейке и я, пытающаяся это всё склеить в нечто вменяемое.

— Мы просто… хотели освежить голову, — начала я, глядя на Горо. — После некоторых проблем. Со школой, так скажем. Вот… она так освежает, — я кивнула в сторону Сары, — а я… зефирками.

И, как фокусник, я достала из своей сумки пакетик воздушных, сладких маршмеллоу.

Горо посмотрел на зефирки, потом на Сару, потом на меня, и… рассмеялся. Коротко, тихо, но искренне. Было видно, как с его плеч спадает напряжение. Ну не дурак? Напрягаться рядом с двумя такими младшенькими.

— Честный способ, — сказал он. — Можно и мне зефирку?

Я протянула ему пакет, угощая. Легко улыбнулась глядя ему в глаза. Он взял парочку. В этот момент Сара крикнула:

— Эй, Ю~! А попадешь мне в рот зефиркой с такого расстояния?

Я обернулась. Она сидела в своём углу, широко раскрывая рот, как птенец.

— Ну, если ветер меня не подставит! — крикнула я в ответ.

— Тогда… наше коронное! За-ки-ды-вай!

Я взяла одну белую, пухлую зефирку, прицелилась. Ветер тут же схватил её и унёс в сторону. Вторая угодила прямиком Саре под подол юбки, вызвав её негодующее «Йоу! Холодная!». Третья приземлилась ей на макушку и застряла в красных прядях, как странная праздничная шляпка.

Мы с Сарой захихикали. Сначала тихо, а потом всё громче, уже не обращая внимания на Горо, который смотрел на это представление с недоумением и улыбкой. Это был наш дурацкий, детский ритуал, наша игра, наш способ выдохнуть.

Где-то с восьмой или двадцать восьмой попытки, когда я уже почти отчаялась, зефирка описала красивую дугу и шлёпнулась прямиком в её раскрытый рот. Нет, всё таки с восьмой.

— Ура! — воскликнула я, подпрыгивая на месте.

— Ммм, вкусно! — с набитым ртом провозгласила Сара, торжествующе подняв кулак. — Снайпер!

Горо тихо хлопал в ладоши, смеясь. На мгновение, под этим размытым апрельским небом, под звуки гитар и с запахом дыма и сладости во рту, все проблемы — и школа, и седьмое мая, и весь этот груз — казались далёкими и маленькими.

Мы были просто тремя подростками на крыше, смеющимися над глупостями.

А потом... Наши дурацкие хохоты на крыше постепенно утихли, перейдя в спокойную, уставшую тишину. Зефирки были съедены (и те, что попали по назначению, и те, что пришлось отряхивать с одежды). Музыка доплыла до последней, затухающей ноты. Даже ветер, казалось, устал дуть и теперь лишь лениво трепал волосы.

— Ну что, войско, — поднялась с пола Сара, отряхивая пыль с юбки. — Пора спускаться в окопы. Звонок на подвиг, то бишь на литературу!

Мы собрали тихонько остатки обеда, сложили коробочки. Я молча протянула Горо ключ от двери — он всё ещё был у меня. Он взял его, наши пальцы на секунду соприкоснулись на холодном металле, и я кивнула ему, коротко и без слов: «Спасибо». За то, что дал ключ. За то, что не задавал лишних вопросов. За то, что просто сидел и позволял нам быть такими, какие мы есть, в этот странный обеденный перерыв.

Он закрыл за нами тяжёлую дверь, когда мы все вошли внутрь, щёлкнул замком. И мы втроём, необычным трио, стали спускаться по пустынной лестнице.

— Так ты… на крыше часто бываешь? — осторожно спросил Горо, обращаясь больше ко мне, но взгляд его скользнул по спине Сары.

— Только в особо критические моменты, — парировала Сара, не оборачиваясь. — Когда стены давят. Не удивляйся ты так, у меня тоже есть у кого ключик стрельнуть.

— А зефирки… это было обязательно? — в его голосе зазвучала лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Обязательно, ты чего! — кивнула я, чувствуя, как сама улыбаюсь этому абсурду. — Для баланса же. Горький дым — сладкий зефир. Суровая реальность — дурацкая игра. Всё должно быть в равновесии.

Горо смотрел на меня с каким-то новым, задумчивым интересом, будто впервые слышал такую философию.

— Мудро, — просто сказал он.

— Не мудро, а вынужденно, — бросила Сара, уже подходя к двери нашего этажа. — Но да, работает. Спасибо ещё раз за ключ, семпай. И… за компанию. Не ожидала, что ты высидишь наше с ней цирковое представление.

— Это было… освежающе, — честно признался Горо, и в его глазах не было ни капли иронии. — Удачи вам с… э… балансом.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер. Дом. Наше убежище. Мы снимали обувь, свитер, пиджак, уставшие, но довольные от того, что вернулись домой.

— Мамочка, мы дома!

— Отлично, доченьки! Скоро ужин!

Пахло чем-то невероятно вкусным, тем что мама творила на кухне. Кажется смесью чеснока, имбиря и какой-то пряности, от которой сразу текли слюнки.

Мы с Сарой упали на диван в гостиной, включили какой-то тупой, бессмысленный сериал про богатых негодяев и бедных, но гордых героинь. Фоновая музыка для выключения мозга. Я растянулась, уткнувшись головой в подушку, Сара сидела, поджав ноги, и беззвучно шевелила губами, комментируя идиотские поступки персонажей.

Спустя несколько минут из кухни снова донёсся голос мамы, перекрывая шипение масла на сковороде:

— Эй, Юдзу! Напоминаю на всякий случай — тебе же ещё картину на конкурс сдавать! Не забыла? И вообще… будешь ли сдавать?

Вопрос ударил неожиданно, как тычок в бок. Я аж подскочила на диване, будто меня ужалили. Всё, что было связано со школой, конкурсами, портретом Горо, — всё это казалось сейчас какой-то дикой, нелепой абстракцией. Как можно думать о рисунках, когда уже так скоро будет встреча, которая может всё изменить? И если в школе с Горо я уклонилась от честного ответа, то сейчас не сдержалась.

— Мам, какая ещё картина?! — вырвалось у меня, голос прозвучал резче, чем я хотела. — Да к черту их всех с их конкурсами! Не буду я ничего сдавать! Не до того сейчас!

На кухне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только бульканьем соуса.

— Юдзу, — мягко, но твёрдо сказала мама. — Это твоя работа. Ты столько в неё вложила. Нельзя просто так…

— Можно! — перебила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, беспомощные слёзы от усталости и общего напряжения. — Это же ерунда! По сравнению со всем, что происходит! Это… это неважно!

И тут включилась Сара. Она выключила телевизор пультом, одним резким движением. Повернулась ко мне. Её лицо, и без того бледное от недосыпа и стресса, стало каменным. Глаза горели зелёным, холодным огнём. Я так обожаю этот волшебный цвет, но и боюсь одновременно.

— Иди и дорисуй.

Она сказала это не громко. Но так жёстко, так бескомпромиссно, что у меня перехватило дыхание.

— Что?..

— Иди. И. Дорисуй. — Она отчеканивала каждое слово, будто вбивая гвозди. — Это ТВОЁ, Юдзу. Понимаешь? Это портрет. Это конкурс. Это — одно из немногого в этой грёбаной жизни, на что никто, слышишь, НИКТО не может повлиять, кроме тебя самой. Ни директор, ни Кагава, ни… Только ты, твоя рука и твой холст. Не смей лишать себя этого. Не смей отказываться от своей территории. Поняла?

Я остолбенела. Словно волшебник взмахнул палочкой и заморозил меня на месте. В её словах не было утешения. Не было поддержки. Там была ярость. Это была не просьба. Это был приказ от того, кто знает цену капитуляции.

Смотрела на неё — на её сжатые кулаки, на решимость в каждом мускуле лица. И задумалась. Может, она и права… Может, в этом безумии держаться за своё — за рисунки, за зефирки на крыше, за дурацкие сериалы — это и есть единственный способ не сойти с ума. Не дать всему этому чудовищному давлению раздавить не только наше настоящее, но и наше будущее, наши мечты.

— Ладно… — выдохнула я, голос дрогнул. — После ужина… обсудим. Я… я попробую.

Сара кивнула, одобрительно, но без улыбки, и снова включила телевизор, погрузившись в немое созерцание экрана.

〰〰〰〰〰〰〰

Ужин прошёл в удивительно спокойной, домашней атмосфере. Мама накрыла на стол настоящее пиршество — лапшу в остром соусе, хрустящие овощи, нежные фрикадельки. Пахло неуловимым счастьем. Реально.

— Ну что, как день прошёл, девочки? — спросила мама, разливая наш любимый чай с чабрецом. — Школа не развалилась без вас на первом уроке?

Ещё находясь под впечатлением от сариной тирады и под действием вкусной еды, я оживилась, как заводная кукла.

— О, мам, это был прикольный день! — начала я, жестикулируя вилкой. — Мы обедали на крыше! С Горо-семпаем! Было так высоко и ветрено, а мы ели бенто и… — я на секунду запнулась, опустив глаза в тарелку, — …и просто разговаривали. Он даже зефирку у меня взял! Представляешь?

Рассказывала эмоционально, с смешными ужимками, опуская, конечно, детали про сигареты и тлеющие ветки. Рассказывала, как Горо смотрел на наши дурачества с таким видом, будто попал в параллельную вселенную.

Мама слушала, улыбаясь, кивая, и в её глазах читалась тёплая благодарность за эти кусочки обычной подростковой жизни среди всего кошмара.

Сара иногда вставляла свои пять копеек — едкие, точные, но такие ценные для этой нашей странной семьи.

— Да, зефирная битва была эпичной, — констатировала она, заедая лапшу. — Юдзу — снайпер от бога, если цель — открытый рот. А Горо… он хороший парень. Слишком хороший, пожалуй. Но сегодня он был… адекватным. Не лез, не задавал дурацких вопросов.

— Он просто дал нам побыть… самими собой, — тихо добавила я.

— Именно, — кивнула Сара. И это было высшей похвалой в её устах.

— А ещё, мам, представляешь, — продолжила я, уже набравшись смелости, — перед этим я столкнулась с Мако и Эммой у буфета! Ну, когда забирала у Горо ключ от крыши... Они там стояли, и Мако начал втирать Эмме про новый игровой патч, жестикулировал так, будто дирижировал симфонией апокалипсиса! А она смотрела на него с таким видом, словно он пытался объяснить ей теорию струн на древнем языке!

— И что же она ответила? — с интересом спросила мама, подпирая подбородок ладонью.

— А она взяла и сказала своим сладким голоском: «Мако-кун, это, конечно, увлекательно, но мой мозг — не игровая консоль, чтобы в него такие сложности загружать. Он у меня больше для… эстетических вычислений». И помахала ресницами! — я фыркнула, пытаясь скопировать томный взгляд Эммы, но, судя по хохоту Сары, вышло скорее как у рыбы, выброшенной на берег.

— Дай угадаю. А Горо в это время наблюдал за всей этой сценой, — подхватила Сара, её губы растянулись в кривую усмешку. — И у него на лице было такое выражение… будто он случайно зашёл не в свою реальность, а в студию абсурдного театра, и теперь пытается понять, по каким правилам здесь нужно аплодировать?

— Да-да-да! — закивала я, захлёбываясь смехом и чаем. — Именно! Он просто стоял, держа поднос, и медленно моргал, как сова! А потом вздохнул таким глубоким, философским вздохом, словно принял всё несовершенство мира!

Мама наблюдала за нашим балаганом, и её смех был самым тёплым звуком в комнате. Потом и она включилась, рассказав забавный случай из своей рабочей переписки с немецкими коллегами, где из-за автоматического переводчика «срочный отчёт» превратился в «взволнованного хорька».

И где-то на краю сознания, сквозь этот уютный шум, уже зрело тихое решение. После ужина. После чая. Я поднимусь в свою комнату, открою папку с незаконченным портретом Горо.

Не потому, что это важно для конкурса. И даже не потому, что он этого ждёт. А потому, что это — моё. Моя территория. Мой островок в бушующем море.

И, как сказала мой личный суровый феникс, сдавать его без боя я не имею права.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 24: От тьмы к свету.

Мягкий солнечный свет, просачивавшийся сквозь занавески, окрашивал стены комнаты Юдзу в тёплый медовый оттенок.

Стоя перед зеркалом в ванной, я пыталась вытащить изо рта пену от зубной пасты, и решила затеять разговор. Зубная щётка мешала членораздельной речи, но кто когда обращал на это внимание?

— Юдзу, а ты шфо фснтф грысылШ? — спросила я, растягивая губы в улыбке, от которой по подбородку скатилась капля мятной пены.

Юдзу, стоявшая рядом у раковины, не отрываясь от нанесения крема на лицо, ответила с напускной серьёзностью, которую я видела только у неё:

— Да, однозначно, Сай... Что бы это не значило, можешь на меня положиться.

Сплюнув в раковину и смыв остатки пасты, я повернулась к ней, облокотившись бёдрами о прохладный край раковины.

— Ха, тьфу. Я говорю, ты ж всю ночь рисовала?

— Ты не спала, чтоль? — Юдзу приподняла бровь, её пальцы замерли на секунду у виска.

— Спала. Заснула почти сразу, — я провела рукой по влажным волосам, собирая их в небрежный хвост. Резинка туго стянула пряди. — Но я просыпалась много раз… чтобы заземлиться, почувствовав твоё тепло. И каждый раз сквозь приоткрытый глаз видела тебя за мольбертом.

Она пожала плечами, избегая моего взгляда в зеркале. Её пальцы нервно перебирали тюбик с кремом.

— А. Ну… не то чтобы рисовала. И не то чтобы всю ночь.

— Не поняла, — я склонила голову набок, изучая её отражение.

— Ну, пыталась. После твоей мотивационной речи… — она вздохнула, откладывая тюбик. — Я сидела, наверное, часа три. И… сама можешь посмотреть прогресс. Он на столе.

— Агась, обязательно гляну, — кивнула я, наклоняясь, чтобы сполоснуть лицо ледяной водой.

Мы вернулись в комнату. Юдзу сразу направилась к комоду, выдвинув ящик с носками, а я подошла к шкафу. Мои пальцы скользнули по вешалкам, нащупывая знакомую ткань. Белая рубашка, юбка в складку — всё аккуратно висело на одной вешалке, как будто ждало своего часа. Я сняла их и положила рядом с ней на кровать.

— Спасибочки, — коротко бросила она, уже натягивая один белоснежный носок на свою узкую ступню.

Я же, всё ещё в одном нижнем белье и босиком, подошла к столу. Мольберт стоял там же, где и вчера. Холст на нём почти не изменился. Контуры Горо были намечены, но глаза… глаза оставались пустыми. Без того самого огонька, который зажигался в них, когда он смотрел на Юдзу. За всю ночь — ничего. На столе — несколько листов, залитых агрессивными, хаотичными мазками тёмных цветов (чёрный, тёмно-фиолетовый, кроваво-красный). Она не рисовала — она будто выплёскивала на холст страх и напряжение. Чёрт. До сдачи всего пара дней…

— Ю~… — прошептала я, не отрывая взгляда от незаконченного портрета.

— Что, Сайка? — её голос прозвучал звонко из-за моей спины. Она уже поправляла юбку на талии.

— А ничего. Я забыла, что хотела сказать, — соврала я, обернувшись и мягко улыбнувшись. Мои глаза встретились с её — карими, тёплыми, чуть испуганными. Но сейчас не время давить. Не сейчас.

Юдзу ловко накинула рубашку, даже не застегнув её, и выскользнула из комнаты. Через мгновение она вернулась, держа в руках мои вещи — школьную юбку и рубашку, уже выстиранные и высушенные.

— Вот, уже высохло. И пахнет нашим стиральным порошком, — сказала она, передавая мне одежду.

Потом она пронеслась мимо, к своей сумке, и в воздухе снова повис её ванильный аромат.

— Эй. Надо мне персиковый шампунь свой сюда притаранить… А то здешние стратегические запасы моего шампуня критически близятся к нулю, — констатировала я факт, вдыхая знакомый запах.

Юдзу хихикнула, закидывая сумку на плечо. Проходя мимо меня к двери, она ловко сделала такое движение, чтобы обратным выворотом слегка пнуть меня по заднице своей ступнёй. Пух. Это было больше похоже на попытку, чем на реальный пинок, несмотря на всю её кошачью ловкость и грацию.

— Давай одевайся, я пока хлопья нам молоком залью, — сказала она, уже спускаясь на кухню.

А чего мне одеваться? Три секунды — и готово. Сумка тоже собрана. Даже как-то обидно, что я так быстро справляюсь. Ещё что, постоять тут, потупить в окно?

Хотя… у себя дома я могла тупить в окно, потому что Юдзу могла уже ждать меня внизу. Или я могла проверять, не стоит ли она уже у столба напротив моего дома, подняв глаза вверх, чтобы поймать мой взгляд. А если нет — я могла залипнуть на несколько минут, чтобы застать тот момент, когда она быстрым шагом подходит и сразу поднимает глаза, проверяя, не пялюсь ли я. Пха. Ладно, пора спускаться.

Войдя на кухню, я увидела маму Наоми. Она сидела на диванчике в гостиной, потягивая кофе, и её лицо озаряла утренняя улыбка.

— Мама Наоми, утречко! — поздоровалась я, проходя мимо.

— Утречко, Сара! — она махнула мне рукой, и в её жесте была вся та материнская теплота, которой мне так не хватало.

Я посмотрела на Юдзу, которая всё ещё вымеряла, сколько молока добавить в пиалу с хлопьями, и подошла ближе к Наоми.

— Если хотите быть в теме, то надо говорить в ответ не «Сара», а «Сайка». Или что-то своё. Иначе весь прикол личной фишки пропадает, — заявила я, скрестив руки на груди.

— Да ты что? — мама Наоми приподняла бровь так выразительно, что я невольно поправила сумку на плече. — Ну-ка, критикуешь — предлагай.

— Ну, например, вы можете сказать «Сай». Или «Саламандра». Или… просто «Эс». Хотя, наверное, лучше не надо «Эс», — я фыркнула, представив, как это звучит со стороны.

— Тогда, доченька, ты можешь в этот момент позвать, сказав просто «Утречко, Оми». А я скажу «Сарочка». Все будут в выигрыше. И так мы закрепим, как ты это назвала… нашу фишку? — её глаза блеснули хитринкой, и я не смогла сдержать улыбку.

— Во, идёт! Договорились! — но потом моё выражение лица сменилось на более серьёзное. — Сегодня последние штрихи бумажных дел по моей проблеме, да?

— Не по проблеме, солнце. А по борьбе за тебя. Это разные вещи! — строго, но мягко поправила она меня, склонив голову набок. — Но да, сегодня твоё заявление отправлю, ещё пару нюансов скорректирую и... Я связалась с твоей мамой, Сара. Объяснила ситуацию. До седьмого мая, до личной встречи, ты официально будешь жить здесь. В целях безопасности. Она… согласилась. А ты после школы сходи к себе. И забери все необходимые вещи, хорошо?

Сначала я остолбенела. Замерла. Горькое облегчение?

— Ммм. — единственное, что я смогла выдавить.

— Сходить с вами? — спросила она, спокойно делая глоток кофе.

— Мы сами. Вы же на конференции. Это… мне нужно сделать это самой. С Юдзу. Быстро. — кивнула я, опустив глаза.

— На вашей совести. Но если что — звонок. Мгновенно. — Наоми смотрит на неё оценивающе, но кивает.

Так точно! — добавила я. — Командир Оми.

— Аха, умеешь же ты развеселить, балда! Иди завтракай! Растущему… — начала она, прогоняя меня жестом, но я её перебила.

— Да, да, растущему. В некоторых частях тела особенно растущему, как говорит Юдзу, организму нужно правильно питаться…

— В каких таких местах? — она теперь карикатурно приподняла бровь, и в её глазах заплясали весёлые искорки.

— Ой, это… Ну, в тех самых. Ну, я за стол! — поспешно выкрутилась я и поспешила к Юдзу, которая уже хрустела первыми хлопьями.

— Ты там маму с утра доканать решила, да? — спросила Юдзу с тёплой улыбкой, поднося очередную ложку ко рту. Другой рукой она демонстративно пододвинула мою тарелку ещё ближе ко мне, когда я присела рядом.

— Нет, с чего ты взяла? Учила её нашим фишкам, — тихо ответила я, глядя на свою пиалу. Хлопья плавали в молоке, как маленькие островки.

— Кушай давай. Всё, чтобы съела, — Юдзу сказала это так, словно превратилась во вторую маму Наоми. Кошмар. Но приятный.

— И ты туда же… — фыркнула я, но улыбка всё равно пробивалась сквозь напускное недовольство.

А за окном светило солнце создавая приятное тепло где-то глубоко внутри.

〰〰〰〰〰〰〰

Утренняя прогулка до школы под лёгкий, почти майский ветерок была для меня не простой.

Нет, я не переживала за бюрократию или юриспруденцию — в маме Наоми я была уверена, как в скале. Я переживала о другом. О том, что Юдзу теряла что‑то, чего я до конца не понимала. Как художник, имею в виду.

Сидеть несколько часов и почти никак не изменить портрет? Такого с ней не бывало. Её пальцы обычно летали по холсту, будто знали маршрут заранее, а сейчас… Сейчас они будто застыли.

Ветер играл с её фиолетовыми прядями, выбивающимися из‑под заколки, и с моим небрежным хвостом. Воздух пах зелёной листвой и далёким дымком — кто‑то, наверное, уже начал жарить что‑то на завтрак в ближайшем кафе.

— Эй, Юдзу, ну что, ты влюбилась в Горо по‑серьёзному, да? — спросила я с привычной издёвкой.

— Чаво, блин?! — она аж подпрыгнула на шагу, и её щёки тут же залились ярким румянцем. Её глаза, широко раскрытые, выражали чистый, неподдельный ужас. — Сайка, ты чего?!

— Я не хотела спрашивать дома, при твоей маме, но знаешь… — я сбавила тон, делая его чуть мягче. — Я волнуюсь. Ты почти никак не дополнила рисунок. Не похоже на тебя. Может, я могу чем‑то помочь?

Она замедлила шаг, её взгляд утонул где‑то в трещинах на асфальте. Мы прошли ещё несколько метров в тишине, прежде чем она ответила, с трудом подбирая слова:

— А, вот ты о чём… Не знаю, Сара. Это… — она вздохнула, и этот звук был таким усталым, что мне захотелось просто взять её за руку и молча идти дальше. — Столько всего в голове. Столько страхов, чувств… Я старалась, и ничего не получалось. Кисть не скользит. Вдохновение сдохло.

Её голос дрогнул на последнем слове, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Ладно. Может, не сдохло, а на перезарядке, просто, — пожала я плечами, делая вид, что это пустяк. — Вечером идём ко мне, заберём вещи, ок?

На её лице снова появилось выражение решимости — то, которое я обожала.

— Да, я слышала. Конечно, я с тобой! — она, шагая вперёд, повернула взгляд на меня, и её огромные, карие, по‑кошачьи хитрые глаза моргнули, словно разукрашивая это утро в яркие цвета. Ну вот, а говорит — вдохновения художественного нет. Хэ‑хэ.

Мы подошли к школьным воротам чуть раньше обычного. Толпы ещё не было, привычный гул разношёрстных школьников не заполнял пространство. Лишь редкие одинокие фигуры или парочки пробирались внутрь. И возле ворот, словно специально подобранный декорацией к этому спокойному утру, стояла мисс Красота и Вселенная по её собственному мнению — Эмма Акинава.

Сегодня её волосы были уложены в более мягкие, воздушные волны, но привычная золотая ленточка в них сияла по‑прежнему. Макияж — неброский, с розовыми оттенками, подчёркивающими её алые линзы. Она помахала нам рукой, и её улыбка была настолько безупречной, что казалась нарисованной. Мы с Юдзу переглянулись, без слов поняли, что отступать некуда, и подошли.

— Привет, младшенькие! — её голос прозвучал сладко, как карамель, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость.

— Ну, привет… Эмма, — спокойно бросила я, оценивая её взглядом.

— Акинава, утречко! — подключилась Юдзу, стараясь сохранить вежливый тон.

Мы сделали пару шагов в сторону от основного потока и остановились, образуя небольшой треугольник.

— Сато, я бы хотела тебя отблагодарить, — начала Эмма, глядя прямо мне в глаза. — Не знаю, передавала ли Юдзу тебе мою просьбу вчера.

— Передала она всё, красотка, — отрезала я, скрестив руки на груди. — Но мне не нужно никаких благодарностей. Я в эти ваши социальные игры не играю.

Эмма не смутилась. Она сделала ещё пару шагов в сторону и грациозно опустилась на скамейку под раскидистым деревом, поправив под ноги свою кофточку, повязанную на талии. Утреннее солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на асфальте кружевные тени.

— Да я не ради игр, Сара… Я… — она запнулась, и я впервые увидела, как её уверенность даёт трещину. Её пальцы нервно теребили край кофточки, а взгляд бегал по моим пальцам, тыльной стороне ладони, на которых ещё оставались бледные следы от зелёнки и царапин.

— Пупс, присядем с ней на пару минут? — я обратилась к Юдзу, ища в её взгляде одобрение. Юдзу тихо кивнула, её глаза внимательно скользили между мной и Эммой, изучая динамику.

— ...Я не из тех, кто разбрасывается словами. — наконец добила она ту фразу.

— Забей. Он сам напросился.

— Нет, не забью. В общем… Ты тогда сделала для меня то, что никто и никогда не делал. Никто. Даже Горо. Не потому что не смог бы, а потому что… ни разу такого не случалось при нём. Понимаешь? Поэтому… вот. — она снова запнулась, и стало ясно: для неё такие разговоры — редкость. Признание уязвимости давалось ей тяжелее, чем поддержание образа безупречной старшеклассницы.

— Эм… Горо мог бы навестить этого подлеца с выбитым зубом в тот же день в медкабинете школы. Он там до конца дня провалялся на кушетке, — ляпнула я, и тут же пожалела. Слова выскочили сами, грубые и не к месту.

Эмма вздрогнула, но потом её губы дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке.

— Может, ты и права…

— Да нет, я не это имела в виду. Забудь. Горо — добряк, это не его тема. А ты… перестань думать, что мне нужно как‑то отплатить. Я не буду припоминать тебе, что ты мне должна, или типа того. Ок?

Тогда Эмма встала. Плавно, как актриса на сцене. Прямо перед нами, сидящими на скамье, и её силуэт на мгновение перекрыл солнце, отбросив на нас тень.

— Глупышка, Сара. Такой шанс упускаешь, — её голос стал тише, интимнее. Она наклонилась чуть ближе, и запах её духов — дорогих, цветочно‑мускусных — смешался с запахом утренней листвы. — Я реально сделала бы всё, что ты попросишь. Одно желание… Точно не хочешь?

Её алые глаза смотрели прямо на меня, и в них читалось и кокетство, и что‑то более серьёзное.

Я медленно поднялась, мягко взяла Юдзу за локоть, помогая ей встать.

— Пока что нет желаний. Но… сохраню за собой право. Может, когда-нибудь пригодится, — я сделала небольшую паузу, подбирая слово. — Я это ценю.

Эмма замерла, затем кивнула. Её лицо снова стало безупречной маской, но в уголках глаз осталась тень чего‑то недосказанного.

— Хорошего дня, Эмма, — чётко, почти протокольно завершила разговор Юдзу. Мастер финалить. Всегда знает, когда пора ставить точку.

И мы пошли в школу, оставив Эмму стоять у скамейки в кружевной тени.

Воздух внутри школы встретил нас прохладой и запахом чистящих средств.

Пока мы переобувались, я поймала взгляд Юдзу. В её глазах читался немой вопрос, но я лишь пожала плечами.

〰〰〰〰〰〰〰

Нашему классу выпало дежурство. Нам с Юдзу и Ахико достался актовый зал.

Учебный день плавно подходил к концу, и чем меньше времени оставалось до звонка, тем сильнее во мне нарастало странное, сосущее чувство. Сердце не колотилось, не рвалось из груди — оно будто тряслось. Может, таблетки какие-нибудь пропить? Старею, что ли?

— Ну что, юные леди, пойдём наводить порядок и чистоту? — сказала я, подходя к парте, за которой сидела Ахико.

Рядом уже стояла собранная Юдзу, поправляя фиолетовый браслетик на запястье.

— П-пойдемте… — прошептала Ахико, пряча взгляд.

— Ахико, а тебе точно не нужно пораньше к братику? — позаботилась Юдзу, её голос звучал мягко.

— Нет, сегодня мама дома! — ответила наша куколка солнечным, вдруг окрепшим голоском.

— Юдзу, ну ты нашла что спросить! — фыркнула я, слегка толкая её плечом. — Там же в актовом зале сейчас театралы резвятся. Разве Ахико может такое пропустить?

«???» — У Ахико вместо глаз, казалось, появились живые знаки вопроса.

Юдзу хихикнула в ладошку, затем наклонилась к ушку Ахико. Прядь её фиолетовых волос пощекотала щёку Андо.

Ох, я знала этот взгляд — хитрый, кошачий, полный заговорщицкого веселья. Сейчас будет шедевр.

— Ну, Ахи… театралы… Театральный кружок, — прошептала она, и её голос стал медовым, игривым. — А там Мако… Репетирует интерпретацию самурайской драмы…

Ахико не просто покраснела. Она превратилась в маленький перегретый чайник, к которому приклеили два глаза размером с грецкий орех.

— Ык! Ч-что-то я… Не… — она замямлила, беспомощно глядя то на меня, то на Юдзу.

— Всё, идём, мои милые горничные, пора! Не отлыниваем! — махнула я рукой и направилась к двери, оставляя за спиной агонию смущения и тихий смешок Юдзу.

Ахико тут же рванула на разведку прямой наводкой в сторону актового зала со скоростью, в десять раз превышающей её обычную семенящую походку. Мы с Юдзу переглянулись, молча осознав, что вёдра, швабры и тряпки из подсобки нам придётся тащить самим. Ну и ладно.

Подсобка находилась недалеко, тоже на первом этаже, в полумраке бокового коридора.

Мы подошли, щёлкнули стареньким замком. Дверь со скрипом поддалась. Я щёлкнула выключатель. Тусклая люминесцентная лампа на потолке помигала несколько раз, фантомно осветив груды коробок, вёдер и швабр, и вроде бы загорелась. Мы вошли внутрь. Тесное пространство пахло пылью, влажной тряпкой и старой краской. Я чуть впереди пробиралась к полке с моющими средствами, а Юдзу тянулась за шваброй, стоявшей в углу.

И тут плотная, тугая дверь за нами с громким, окончательным хлопком захлопнулась. Свет от тусклой лампы моргнул ещё два раза — бац-бац — и погас. Нас поглотила абсолютная, густая темнота, в которой даже контуры полок терялись.

— Уи-и-и! — Юдзу взвизгнула тонко, как напуганный котёнок, и начала беспорядочно махать руками в пустоте.

Её рука заехала мне по плечу, а коленом — по заднице, и только после этого истошный писк прекратился.

— Ты нарочно сломала свет, чтобы напасть на меня и побить в тёмном помещении? — иронизировала я, хотя в полной темноте моя улыбка была невидима.

— С-Сайка, б-блин! Стремно же! — её голос дрожал по-настоящему.

— Это всего лишь подсобка. Чулан. Что может случиться? — спокойно ответила я, нащупывая в темноте её уже влажную от страха руку.

— Ч-что, что! Ведро с краской как бахнет на голову! — в панике выдала она поразительно реалистичное предположение.

— Ну… ты можешь спрятаться у меня под юбкой, в целях безопасности, — не выдержала я, — если так переживаешь за свою голову, пока я на ощупь буду искать дверь.

Юдзу на секунду замерла, а затем её пальцы в темноте действительно потянулись к краю моей юбки.

— Му-ха-ха! Во-первых, щекотно же, — рассмеялась я, ловя её холодные пальцы. — А во-вторых, отставить панику, Ю~! Подвинься немного, я вроде нащупала…

Я потянулась в сторону, где, как мне помнилось, была ручка. Пришлось двигаться почти вслепую, через Юдзу, которая стояла как вкопанная, продолжая искать точку опыта в виде меня. Её дыхание было частым и тёплым у моего плеча, а всё её тело излучало жар, будто эта крошечная коморка была её персональной печкой. Хэх.

Наконец, мои пальцы наткнулись на шершавую, холодную металлическую поверхность.

Ручка. Я крепко взялась за неё, но на несколько секунд задержалась, слушая смешные, прерывистые всхлипы Юдзу прямо у меня под ухом, чувствуя её дрожащее тело, паникующе-ощупывающие движения пальцев, смесь запаха ванильного шампуня и её пота, и эти её дурацкие тихие полу-стоны. Хэх.

И только потом резко повернула.

Щелчок. И яркий, почти ослепительный свет школьного коридора ворвался внутрь, залив всё желтоватым сиянием. Мы распахнули дверь, и Юдзу выскочила наружу, как ошпаренная. Мы стояли, отдуваясь. Наши волосы были слегка взъерошены, на моём лице застыла издевательская ухмылка, а на лице Юдзу — смесь облегчения и остаточного испуга на фоне краснеющих щёк, потного лба и растрёпанной чёлки. Она судорожно поправляла одежду, будто это могло отменить последствия её боязни темноты.

Проходящий мимо Катаяма бросил на нас взгляд — сначала мимолётный, потом вернулся с неподдельным, живым интересом и засмотрелся, замер. Потом сделал нелепый шаг назад и тут же ускорился, сворачивая не в ту сторону, куда шёл изначально. Забавный малый.

Мы собрали «боевой инвентарь» — вёдра, швабры, тряпки — уже при свете и распахнутой двери, и поспешили в актовый зал. Ахико, наверное, уже нас потеряла и волнуется.

А, нет. Ей было плевать. Наше милейшее создание стояло перед распахнутыми огромными двустворчатыми дверями зала и не шевелилось. Она дышала беззвучно, как настоящий ниндзя на задании, весь её вид был обращён внутрь. Мы подошли к ней и я мягко пихнула ей в руки швабру. Она вздрогнула, обернулась, и на её лице читалось блаженное отупение. Затем она молча отступила, давая нам место, чтобы заглянуть внутрь.

И нашему взору открылась сцена актового зала, залитая светом софитов. На ней, в центре, в разгар постановочной самурайской схватки, замер в эффектной позе Исуми Мако.

〰〰〰〰〰〰〰

Просторное помещение встретило нас запахом древесной пыли и слабого аромата грима.

Со сцены доносились взрывы пафосных монологов и топот ног. Мы, как ответственные (ну, почти) ученицы первого класса старшей школы, молча распределили обязанности: Ахико, наша тихоня-эльф, с опаской взяла тряпку для пыли. Юдзу отправилась готовить раствор для мытья пола, ловко управляясь с ведром и канистрой моющего средства, а я принялась за стулья — выстраивать их в безупречно ровные ряды.

Ахико робко протирала подоконник, но её взгляд раз за разом тянулся к сцене, где Мако в образе то ли трагического героя, то ли раненой газели размахивал руками и валился на пол с грохотом, достойным падения горы. Она краснела при каждом его громком возгласе, а её пальцы так сжимали тряпку, что казалось, она вот-вот выжмет из неё всю влагу.

Мако, заметив наше появление, в самый пафосный момент своей «смерти» замер, приподнял голову и блеснул в нашу сторону ослепительной улыбкой.

— О, трудовой десант! Андо, смотри, как я умираю героической смертью! — и с новыми силами рухнул на пол с таким грохотом, что, кажется, задрожали люстры.

Он корчился, хватая себя за грудь, и выпучивал глаза с таким выражением, будто его пронзили не мечом злодея, а стрелой Купидона, причём в самое сердце.

Ахико в ужасе выронила тряпку и издала тихий, похожий на писк мышонка, звук. Её руки взметнулись к лицу.

Его партнёры по сцене, забыв про репетицию, схватились за животы от смеха. Мы с Юдзу переглянулись и, не сдержавшись, захихикали в ладоши, пряча улыбки от Ахико. На её лице была написана такая палитра эмоций — от ужаса до обожания, — что хватило бы на целую картину.

Казалось, про уборку Ахико уже забыла напрочь. Она начала двигаться к сцене крошечными, семенящими шажками, будто кралась к священному алтарю. Подобрала упавшую тряпку, но не вернулась к делу, а привстала на цыпочки, стараясь разглядеть, жив ли её «герой».

— Ахико! Там тяжёлый случай! Нужно искусственное дыхание, рот в… — не удержалась я, выкрикнув со всей моей фирменной тонкостью и тактом.

Мгновение — и ладонь Юдзу мягко, но решительно легла мне на рот, заставив замолкнуть на полуслове. Её глаза с укором метнули в меня молнию, но в уголках губ играла та же смешинка.

Одного моего выкрика хватило, чтобы Ахико опомнилась. Она вздрогнула, покраснела до корней волос и судорожно начала озираться в поисках своей тряпки, которая уже и так у нее в руке, будто та была её спасительным якорем в этом море смущения.

Мы отступили в дальний угол зала, когда я закончила со стульями, а Юдзу провела шваброй по полу с такой грацией, будто это был не инструмент для уборки, а продолжение её руки. Кстати, мысль про костюм горничной теперь ещё крепче осядет в моей больной фантазии. Пха!

Тишина между нами была уютной. Юдзу, вытирая пыль с крышки старого чёрного рояля, нарушила её, спросив так тихо, что слова едва долетели до меня:

— Страшно? Идти туда?

Не отрывая взгляда от сцены, где Мако, уже оживший, с энтузиазмом тащил покрасневшую Ахико показывать какой-то реквизит из сундука, я пожала плечами.

— Нет. Страшно было оставаться. Собирать вещи — это как… выписываться из больницы. Значит, самое плохое позади.

Подключившись к уборке, я методично смахивала пыль с деревянных поверхностей. Это была ложь — для успокоения Юдзу, для самой себя. Но в ней, как ни странно, была и доля правды. Взять вещи — значит, признать, что назад дороги нет. И это… освобождало.

Хотя.

Вот жизнь вокруг — кипит, смеётся, падает на сцене и влюбляется с первого взгляда. А моя — как капля в море.

Какая разница, что я там чувствую.

〰〰〰〰〰〰〰

Уставшие, но с лёгким чувством, будто посмотрели добрый, немного дурацкий спектакль, мы с Юдзу шли по привычному пути к нашей улице. Особенно веселило нас то, как Ахико контактировала с Мако. Это была чистой воды комедия, но такая искренняя.

— Я представить не могу, как бы Ахико и Мако вели себя на свидании, хихик! — Юдзу разрушила молчание, голос прозвучал звонко, как колокольчик.

— Ну, наверняка это было бы эпичное зрелище. Для нас. Для них это, скорее всего, был бы полный провал, — ответила я, представляя, как Мако пытается открыть дверь перед Ахико и случайно роняет её в лужу.

— Значит, мы обязаны быть где-то поблизости, когда это вдруг случится! — заговорщицки прошептала она, и её глаза засверкали азартом.

— А случится ли? — задумчиво протянула я. Иногда такие хрупкие вещи ломались, даже не успев начаться.

— Конечно! — с полной, непоколебимой уверенностью ответила Юдзу, подняв взгляд к медленно темнеющему небу, будто черпая там свою веру.

— И когда же? Предлагаешь нам всё свободное время сталкерить за бедной Ахи? — я приподняла бровь.

— Когда ты так говоришь, это и правда звучит странно, но… — она сделала паузу, и на её лице расцвела та самая, озорная улыбка. — С тобой я не против! Это будет весело!

— Ю~, сталкерить — плохо! — фыркнула я, поправляя воротник свитера, как будто выпуская из-под него пар.

Шаг мой замедлялся по мере приближения.

Неосознанно. Воздух вокруг как будто редел, словно кто-то из атмосферы методично выкачивал кислород.

Знакомый поворот, знакомая калитка… Мой дом.

Достала ключ, холодный и неудобный в пальцах.

Сняла с кольца брелок — того самого, зубастого милого монстрика, которого Юдзу подарила мне около года назад. Посмотрела на него секунду, затем спрятала в сумку.

Вставила ключ в замок. Повернула.

Тишина. Пустота. Отец, как сказал, «уехал к другу». Мамы нет. Дом пах затхлостью, пивной кислятиной и… одиночеством. Тяжёлым, въевшимся в стены.

Не оглядываясь, я поднялась в свою комнату. Двигалась с каменным лицом и военной эффективностью, которая включалась в моменты, когда чувства были непозволительной роскошью.

Из шкафа достала вторую, пустую сумку. Пополняла стратегические запасы: ноутбук, несколько мягких футболок, джинсы, коробка с личными мелочами — всяким хламом, который почему-то был важен. Запасная школьная форма. Аккуратно сняла со стены распечатанный плакат — там мы с Юдзу на детской площадке после окончания средней школы, мама Наоми фотографировала. Улыбки до ушей, солнце в волосах. Свернула его в трубку, бережно уложила.

Потом — стопку любимой манги, уже пропылившуюся.

— Это… Юдзу, у тебя на полке найдётся место для этого сокровища? — спросила я, не оборачиваясь.

— Конечно, Сай, — её голос прозвучал с порога тихо, но чётко.

Смотрела по сторонам? Не могу. Не видела я и то, как она стоит в дверях моей комнаты. А она видела, как я намеренно обхожу взглядом старую фотографию в маленькой рамке, валявшуюся на столе. На ней я, совсем маленькая, с мамой. Ещё тогда, когда всё было… просто.

Боковым зрением я заметила, как Юдзу молча подошла к столу, взяла эту рамку и аккуратно положила её в сумку, поверх моих футболок. Мои веки чуть дрогнули, резко отвернулась, делая вид, что снова поправляю воротник.

— Зачем это? Мусор же.

— Нет. Это — свидетельство. Что ты здесь была. И что ты отсюда уходишь.

— Ладно. Как скажешь, босс.

На пороге, уже уходя, я обернулась. Бросила последний взгляд в тёмный, безжизненный коридор. Щёлкнула выключателем. Свет погас, и тьма поглотила пространство за моей спиной.

— Погнали, — просто сказала я, и мы вышли, оставив эту дверь и всё, что за ней, в непроглядной темноте.

〰〰〰〰〰〰〰

Позже, подойдя уже к дому Нэкогав, у самой двери, Юдзу остановилась.

На улице окончательно стемнело, зажглись фонари, отбрасывающие на асфальт длинные тени. Лёгкий ветерок играл с её чёлкой.

— Сайка. Открывай дверь сама, — строго, но беззлобно сказала она, выхватив у меня из рук мою школьную сумку, чтобы освободить мне руки.

Я посмотрела на неё пару секунд. На её серьёзное, сосредоточенное лицо.

— Дура, — фыркнула я, но почувствовала, как в груди что-то тёплое и колючее разливается одновременно. Ключ, тот, с брелоком в виде глупого кота из Киото — ключ от их дома.

Вставила. Повернула. Щёлк.

Мы вошли в ярко освещённый, пахнущий чем-то вкусным холл.

Мама Наоми тут же вышла из своего кабинета-спальни, спустилась по лестнице и остановилась напротив нас. Её взгляд скользнул по нашим лицам, затем остановился на сумке в моей руке. Она не спросила «как прошло». Она, кажется, всегда видела всё без слов.

Юдзу, сбросив обувь, стремительно подлетела к ней и, встав на цыпочки, чмокнула её в носик.

— Всё? — коротко спросила Наоми, глядя прямо на меня.

Я сделала паузу. Выдохнула воздух, которого, казалось, не хватало всю дорогу.

— Всё. Можно я… просто пойду положу это?

— Иди. А потом — ужин, — кивнула она, и в её глазах читалось что-то твёрдое и незыблемое. — Ты дома.

Пока они возились на кухне, я стояла посреди комнаты Юдзу. Поставила свою сумку рядом с её кроватью. Это была не просто сумка. И я не «переехала погостить». Я «завезла свою стопку манги». И плакат. И фотографию в рамке. Начиналась новая жизнь? Не знаю я. Это звучало слишком громко и пафосно.

Подошла к окну.

За стеклом — вечерние огни нашего тихого района, знакомые очертания детской площадки вдалеке. Впереди ждал сложный разговор седьмого мая с адвокатом, бумаги, неизвестность. Но сегодня вечером здесь, в этой комнате, пахнущей ванилью и спокойствием, была только тишина. И безопасность. И тёплый свет из‑под двери, за которой слышались голоса Юдзу и её мамы.

Повернулась к сумке. Медленно расстегнула молнию.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 25: Настоящее творчество.

Тишина ночи была бархатной, будто кто-то обернул мир в чёрный ватин. Только скрип половиц под моими босыми ногами и лёгкий хруст бумаги нарушали этот покой. Я снова стояла перед мольбертом. Опять.

Прошлая ночь показала мне, что есть вещи важнее портретов и конкурсов. Живой, хрупкий человек, в кровати за моей спиной, сжимающий в кулаке ключ от моего дома как амулет. Она забрала свои вещи, пересекла черту.

И мой долг — быть на этой стороне черты вместе с ней.

Поэтому сегодня вечером я даже не пыталась притворяться, что сплю. Как только её дыхание стало глубоким и ровным (спасибо поглаживаниям по волосам — этот ритуал работал безотказно), я осторожно выскользнула из-под одеяла и направилась к столу.

На мольберте по-прежнему стоял наполовину законченный портрет Горо. Контуры его лица, плеч, даже складки на рубашке — всё было технически безупречно. Но глаза… глаза оставались пустыми. Брала уголь, водорастворимый карандаш, даже попробовала масляную пастель. Ничего. Кисть будто натыкалась на невидимую стену.

С досадой я сняла холст с подрамника и прислонила его к стене, на его место водрузила большой лист ватмана. Не для портрета. Для чего-то другого. Моя рука сама потянулась к самой грязной банке с водой, где плавали остатки ультрамарина, умбры и киновари. Обмакнула широкую щетинную кисть и швырнула её на бумагу.

Потом ещё. И ещё.

На белой плоскости расползались сине-фиолетово-красные кляксы. Они не изображали ничего. Это был просто выплеск — того беспокойства, что сверлило мне живот с тех пор, как мама положила трубку после разговора с её матерью.

Глядя на этот хаос, я откинулась на спинку стула. И вдруг, сквозь беспорядочные мазки, мне привиделся не идеальный Горо-семпай. А тот самый, живой. Добрый, немного потерянный, с усталой улыбкой, когда он говорил о работе. Парень, который краснел, оказавшись между Сарой и Эммой. Который терпеливо объяснял мне азы управления в видеоиграх.

Чувствую ли я что-то к нему?

Да. Определённо.

Какое-то тёплое, светлое чувство.

Но что чувствует он?

Эта мысль заставила меня ёкнуться. Его приглашение в парк… Было ли это просто вежливостью выпускника? Или чем-то большим?

Мозг, уставший от бессонницы и эмоциональных качелей, отказался выдавать ответы. Закрыла глаза... перед веками поплыли другие картины: её зелёные глаза, прищуренные в усмешке; её пальцы, сжимающие моё бедро в момент ярости; её спина, заслоняющая меня от всего мира; моя мама, воюющая за нас; Горо, делающий комплимент моему творчеству; Ахико, краснеющая от шутки Мако…

С громким вздохом я встала, погасила настольную лампу и поплелась к кровати. Аккуратно, чтобы не разбудить, устроилась под одеялом. Небо за окном уже серело на востоке. Сознание сопротивлялось, цепляясь за обрывки мыслей, но тело, измученное, взяло верх. Я провалилась в тяжёлый сон минут на шестьдесят.

Этого едва хватило, чтобы утренний свет в окне не показался пыткой.

〰〰〰〰〰〰〰

На кухне пахло кофе, свежими тостами и тем уютным хаосом, который создала мама, собираясь на встречу с коллегами. Солнечные зайчики прыгали по кухонному столу. Сара, уже одетая в юбку и белую рубашку, полностью готовая к школе, сидела, уставившись в свою тарелку, будто разгадывала в узорах из хлопьев стратегию на предстоящий день.

Я, тоже уже одетая к школе, попыталась запустить наш обычный утренний механизм.

— Так, сегодня на истории обещали тест про период Хэйан, все конспекты проверила? — спросила я, намазывая тост маслом.

— Так точно. Подкрепление в виде шпаргалок на салфетках также заготовлено, — отозвалась Сара, но голос её был плоским.

Мама была ещё в своей домашней пижаме с фартуком поверх, но волосы уже были убраны в строгий пучок. Она бросила на Сару быстрый, оценивающий взгляд, но ничего не сказала, лишь долила себе кофе стоя у плиты.

И в этот момент зазвонил её телефон. Мама вздохнула, отложила кружку и достала из кармана смартфон.

— Алло? Доброе утро, — её голос был спокойным, профессиональным, как всегда. Пауза. — Да, она у меня, конечно, как я и говорила.

Сара перестала даже делать вид, что ест. Её взгляд вонзился в спину мамы.

— Не получается убедить его прийти седьмого числа? — голос мамы стал твёрже. — Так не пойдёт, Кимико. Это ваш долг. Твой долг.

«Кимико». Имя матери Сары. У меня похолодели кончики пальцев. Я украдкой посмотрела на Сару. Она сидела, не шелохнувшись, но я увидела, как мелко, почти невидимо задрожала её нижняя губа.

— Поговорить с Сарой? — мама Наоми бросила быстрый взгляд на нас и вдруг подняла указательный палец к губам, давая знак молчать. — Знаешь, они только что вышли в школу… Да, я передам.

Мама слушала ещё несколько секунд, и её лицо постепенно темнело.

— Ты сама-то как? — спросила она, и в голосе прозвучала тревога. Резкая пауза. Её глаза расширились. — Что?.. Я же говорила тебе, бездействие добром не кончится… Чем я могу помочь? Ладно, созвонимся. Пока.

Она положила трубку на стол рядом чайником и повернулась к нам. Её взгляд встретился с взглядом Сары — напряжённым, выжидающим, полным немого вопроса.

Но Сара не стала ждать ответа. Она встала так резко, что стул отъехал с противным скрипом. Молча, не глядя ни на кого, схватила свою сумку, висевшую на спинке стула, и вышла из кухни. Через секунду мы услышали глухой хлопок входной двери.

Мама закрыла глаза, провела рукой по лбу.

— Юдзу, — сказала она тихо, но чётко. — Иди за ней. Будь рядом. На тебе сейчас большая ответственность, дочь. А вечером уже поговорим.

Даже не кивнув, я рванула с места, влетела в свою комнату, схватила сумку и огромную, неуклюжую папку с портретом Горо (планировала дорисовать). Через две секунды я уже выбегала из дома, едва успев крикнуть «Я побежала!» в сторону кухни.

〰〰〰〰〰〰〰

Нагнала её не на обычной дороге, а возле детской площадки — нашего старого «плацдарма». Но Сара была не на качелях или горке. Она сидела в глубокой тени у старого покосившегося забора, за густым кустом, откуда её не видно с тропинки. Наш личный «секретный бункер».

Подошла и присела рядом на холодный, пыльный бордюр. Она сидела, поджав колени к подбородку, руки вытянуты вниз и между её пальцами тлела сигарета. Дым струйкой уходил в листву, растворяясь в утреннем воздухе.

— Прям с утра, Сара? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она тихо затянулась и выдохнула, не глядя на меня.

— Думала, будет проще. Но хер там. Малейший триггер… и меня всю трясёт. Как будто сейчас придут и отнимут ваши ключи. И вернут обратно. В клетку.

Её голос был низким, лишённым всего — даже привычной горечи.

Моё сердце сжалось. Я придвинулась ближе, так, чтобы наши плечи соприкасались.

— Во-первых, я тебя не отдам. Никогда. Во-вторых, — я сделала усилие, чтобы в голосе появились знакомые ей нотки лёгкого ворчания, — тебя опять мятными конфетами набить, что ли? По пути в школу зайдём в конбини, а то будешь вонять как пепельница до конца дня.

Она слабо хмыкнула, но это был не смех. Просто короткий, безрадостный звук. Докурила и тщательно затоптала окурок о землю.

— Ладно. Погнали.

Сара встала, поправила уже запылившуюся юбку, смахнула невидимую пыль с воротника и взяла свою школьную сумку. Глубоко вдохнула и теперь уже посмотрела на меня. Я лишь поправила на плече лямки сумки и большой папки с рисунком и махнула головой в сторону тропинки.

Мы зашагали в сторону школы.

Тишина между нами была тяжёлой, как будто звенящей. Так мы прошли несколько минут. Не выдержав, я спросила, глядя перед собой:

— Сайка… есть что-нибудь такое, чем я могла бы тебя… отвлечь? Помочь тебе хоть как-то?

Она шла рядом, и ещё минуту длилось только шуршание нашей обуви по гравию у обочины. Потом она ответила, и её голос прозвучал отстранённо:

— Юдзу. А есть что-нибудь такое, чем я могла бы тебе помочь с портретом? — она кивнула на мою неповоротливую папку. — Нету, видишь. У каждого из нас свои проблемы. Свои стены, о которые мы бьёмся.

Её слова ударили больнее, чем я ожидала. Не из-за правды, а из-за той отчаянной изоляции, которая в них звучала.

— Это общие проблемы, — прошептала я. — Наши.

Сара на секунду остановилась.

Потом тяжело вздохнула, и её плечи наконец-то слегка опустились.

— Да. Прости. Ты права… — она потёрла переносицу, и в этом жесте было столько усталости, что мне захотелось просто обнять её и стоять так, не двигаясь. — Просто… этот звонок. Он вернул всё на круги своя. Будто ничего и не менялось.

Ничего не сказав, я просто взяла её за руку — быстро, прежде чем она успела сообразить. Её пальцы были ледяными, сжала их в своей ладони, пытаясь согреть, и мы пошли дальше, уже рука об руку. Она не сопротивлялась. Лишь изредка большим пальцем нащупывала мой фиолетовый браслет, как будто раз за разом проверяя, на месте ли он.

〰〰〰〰〰〰〰

В классе было почти тихо, если не считать шёпот, то и дело возникавший то тут, то там, и шуршание тетрадей. Сара, сидевшая передо мной, вроде была бодрячком — в её обычном определении этого слова. То есть, растеклась по парте, как жидкий белок, но активно слушала. Ахико ещё более активно что-то конспектировала, почти уткнувшись носом в тетрадь.

На уроке литературы Такуми-сенсей казался собранным, но внутри него, как в спящем вулкане, чувствовалось напряжение. Его фирменный облик не потерпел изменений — всё та же чёрная жилетка, серебристая щетина. Он говорил о подготовке к летним каникулам, и его голос был ровным, учительским.

— Участникам конкурса рисунков напоминаю: завтра — последний день сдачи работ. Приносите в кабинет искусства. Не опаздывайте.

Мой желудок совершил болезненный кульбит. Йок. Завтра. Я украдкой взглянула на свою папку. Там лежал только хаос на ватмане и незаконченный портрет. Какой завтра? А, ну да… Завтра.

— Также после каникул, — продолжал Такуми, — школа начинает активную подготовку к летнему фестивалю. В этом году — театр под открытым небом. От нашего класса требуется помощь в организации. Участие на сцене — по желанию.

Он взял журнал, и его взгляд скользнул по рядам, задерживаясь на нас с Сарой и на Ахико. Кажется, он что-то задумал…

— Андо, Сато, Нэкогава — вы зачислены в группу по оформлению сцены и общего дизайна мероприятия. Надеюсь на вашу креативность и… исполнительность.

Ахико тихо пискнула. Сара лишь едва заметно кивнула, отвернувшись к окну.

А у меня в голове закрутилась новая мысль: оформление сцены… Может, это даже интересно.

Если, конечно, к тому моменту наш мир не развалится на части.

Такуми-сенсей, наверное, специально записал нас троих. Не просто так. Чтобы что? Чтобы отвлечь? Поддержать? Вовлечь нас в школьную жизнь?

〰〰〰〰〰〰〰

Обеденный перерыв мы провели на нашей старой скамейке во дворе — той, где когда-то начались мои робкие разговоры с Горо. Как будто прошла целая вечность! А на деле — только месяц. Солнце пригревало, пахло скошенной травой и свободой.

На скамейке я сидела по центру, слева от меня Ахико, справа — Сара.

Каждая достала свой обед. Ой, ну, в смысле, каждая? Ахико достала свой бэнто, завёрнутый в розовый платочек в горошек, развернула и глубоко вдохнула аромат риса и тушёных овощей. Я же достала два одинаковых контейнера и один протянула Саре. Она молча приняла его и вскрыла. Мамочка утром позаботилась.

Вдруг Ахико, раскрасневшаяся и сияющая, молча сунула мне в руки свой телефон.

На экране — переписка с Мако. Сообщение от него, наполненное опечатками и смайликами:

[ Ахико, в зоопарке в субботу будет новое шоу морских котиков! Хочешь сходить? А потом ко мне, покажу новую RPG, она просто огонь! ]

— Э-это же… это не свидание, да? — прошептала Ахико, глядя на нас огромными, полными паники глазами. — Скажите, что это не свидание!

— Это свидание уровня «гениальный неуклюжий медвежонок и застенчивая фея», — мрачно констатировала Сара, откусывая фрикадельку. — Классика жанра. Приготовься к хаосу.

— Это будет мило и весело! — попыталась я её обнадёжить, но тут в кармане завибрировал мой телефон.

СМС. От Горо:

[ Юдзу, хочешь прогуляться во время каникул? Это последние наши (выпускников) более-менее свободные дни. Предлагаю парк аттракционов или поход в кино? ]

Я замерла с телефоном в руке. Сара, как всегда, со скоростью света подглядела сообщение через моё плечо. На её лице не было удивления, лишь лёгкая ирония.

— Ну что, юная художница, принимаешь приглашение в мир взрослых развлечений? — пробормотала она.

Не успела я ответить, как в этот момент зазвонил её телефон. Он лежал рядом на скамейке. Она взяла его в руку.

Что за череда телефонных атак? Может, это всё хакеры?

На экране горело одно слово: «Мать». Не «Наоми». Моя мама у неё записана как «Мамочка Наоми» (признаюсь, это я так записала, до этого там было «Великая Создательница Юдзу Нэкогавы»). Её мать.

Сара вздрогнула так, что выронила телефон. Он мягко шлёпнулся в траву. Я, на автомате, подняла его и протянула ей. Мои пальцы коснулись её — они были ледяными, будто вырезанными из мрамора.

Она взяла аппарат, посмотрела на него с выражением, будто держала в руках живую змею, привстала и отошла на несколько шагов. Поднесла трубку к уху. Мы с Ахико не дышали.

Разговор длился недолго. Может, минуту. А то и меньше. Сара почти ничего не говорила. Только короткие «да», «нет», «ясно».

Потом она опустила руку с телефоном и медленно вернулась к нам.

— Мама… хочет увидеться, — начала она своим новым, «военным» голосом, в который пробивались хрупкие нотки. — И сказала… что он тоже хочет. Он в бешенстве после того, как узнал, что я забрала вещи. Маме, цитирую, «снова досталось» за то, что она меня «отпустила». Так что видеться хотят оба. Но по отдельности. Мама — чтобы убедиться, что я цела. Он… чтобы, видимо, вправить мозги и наорать. — Она сделала паузу, глотнув воздух. — Но ни с тем, ни с другим я видеться… не готова. Вообще.

Сара посмотрела в небо, потом плавно села обратно рядом со мной и бросила телефон обратно на скамейку. Мы сидели в гробовой тишине. Даже Ахико перестала дышать.

— Капец! — не выдержала я, сжимая контейнер в руках почти со всей силы.

— Девчонки… Я, наверное… не должна была этого слышать, да? — встревоженно спросила Ахико.

— Ахи, ты же часть команды, да? — сказала Сара, заглядывая ей прямо в глаза.

— Ага… — она выдавила из себя, отводя взгляд.

— Ну вот. Значит, всё нормально. Просто… ты особо не вникай. Всё нормально на самом-то деле.

— Х-хорошо… — пробормотала Ахико, пытаясь доедать свой обед.

Дальше мы обе тоже принялись чуть-чуть покушать, но не сказала бы, что у нас это хорошо получалось. Кусок в горло не лез, зубы отказывались прожёвывать пищу. Но было вкусно. Наверное.

— Ладно. Перекур окончен. Надо идти на географию. Или на что там у нас дальше, — скомандовала Сара, убирая контейнер в сумку.

〰〰〰〰〰〰〰

После уроков Ахико умчалась по своим делам, а мы с Сарой направились к кабинету кружка рисования.

Надо было хоть что-то сделать с этим проклятым портретом.

В школе почти никого не оставалось, большинство учеников разбежались, как только прозвенел звонок свободы.

По пути мы прошли мимо открытой двери театрального кружка. Оттуда доносились смех и оживлённые голоса. В просвете мы увидели Эмму, Горо и Мако. Они что-то разыгрывали для небольшой группы зрителей. Эмма, демонстрируя какую-то сцену, очень нежно прикоснулась к плечу Горо, поправляя складку на его рубашке. Горо вежливо улыбнулся и продолжил играть роль.

Сара, увидев это, не сказала ни слова. Она просто резко взяла меня за локоть и потянула за собой дальше, в наш тихий, пахнущий красками кабинет.

Войдя в кабинет кружка рисования вслед за Сарой, я хлопнула дверью и с силой швырнула свою огромную папку на стол. Всё, хватит. Хватит этих мучений. Достала из неё холст с портретом Горо, водрузила его на мольберт и уставилась на него с ненавистью. Потом мои глаза упали на банку с грязной водой для промывки кистей — ту, которую Сара недавно использовала как оружие против Эммы.

Бездумная ярость, копившаяся весь день, нахлынула на меня. Зрачки пульсировали. Схватила банку, подняла руку, чтобы выплеснуть эту мутную жижу прямо на лицо нарисованного улыбающегося семпая…

— Эй!

Передо мной возникла Сара, встала между мной и мольбертом. И вся грязная, разноцветная вода из банки, которую я не успела остановить, выплеснулась на неё. Прямо на белую рубашку и серую юбку.

Наступила мёртвая тишина. Сара стояла, облитая с ног до головы. Вода стекала с её волос на лицо, рубашка мгновенно промокла насквозь, став почти прозрачной, обрисовывая контуры тела и чёрного лифчика. По полу растекались грязные лужицы. И всю эту картину окрашивал в оранжевые тона зарождающийся закат.

Я застыла с пустой банкой в руке, в ужасе глядя на содеянное.

— С-Сайка… я… прости…

Сара медленно вытерла лицо ладонью. Атмосфера накалилась до предела. И в этот момент… она чихнула. Тихо, жалко, по-хомячьи. «Апчхи!»

Это было так нелепо, так контрастировало с драматизмом ситуации, что у меня из горла вырвался сдавленный, истеричный смешок. Сара посмотрела на меня, и в её зелёных глазах, сквозь воду и раздражение, мелькнула знакомая искорка. Она фыркнула. Потом рассмеялась — коротко, хрипло. И я не выдержала, присоединившись к ней. Мы стояли посреди кабинета, одна — мокрая и злая, другая — виноватая и истеричная, и хохотали до слёз.

— М-ха-ха! Дура! — выдохнула Сара, улыбаясь и отряхиваясь. — Совсем рехнулась!

— Ты сама дура! Зачем встала?!

— А чтобы ты не испортила шедевр! Хотя, глядя на это… — она указала на холст, куда тоже попало несколько брызг, — теперь он точно станет арт-объектом.

— Блин! Ты до лифч… то есть, до нитки мокрая! — в голос осознала я.

— Ну так придумай что-нибудь! Ты же меня сделала мокренькой и почти прозрачной! — оскалилась она по-доброму.

Всё ещё давясь смехом и чувствуя приступ паники («чем её вытереть? она же замёрзнет!»), я бросилась искать полотенца. Их не было. Логично. В отчаянии я распахнула дверь кабинета и высунула голову в коридор. И увидела у автоматов с соком Эмму. Она выбирала напиток, грациозно покачиваясь на каблуках.

Не раздумывая, я отчаянно помахала ей рукой.

Эмма заметила движение, приподняла бровь, но, к моему удивлению, послушно направилась к нам. Модельной походкой, не торопясь. Она шла, и все её стратегические выпуклости подпрыгивали в ритме шагов. И вот, пройдя к нам в кабинет, она среагировала.

— Ну-ну, что за переполох… Ого, — она замерла рядом с дверью, оценивающе окинув взглядом мокрую, посмеивающуюся Сару и меня. Её взгляд скользнул по прозрачной рубашке Сары. — Комплимент, Сато. Формы достойны отдельного натюрморта. А тебе, Нэкогава, респект за дерзость. И начало портрета Горо-куна… довольно симпатичное.

— Акинава, это... Видишь, у нас ЧП! — начала я, — Не знаешь где взять полотенчико по быстрому или типа того?

Эмма прошла ближе, поставила свою сумочку на одну из парт и, не теряя деловитого вида, сняла с талии лёгкую белую кофточку-кардиган, повязанную на узел.

— Не знаю, Нэкогава. Но... Вот, держи, — она протянула его Саре. — Пока твоя одежда просохнет. Заодно будешь пахнуть мной. Дарю, можешь оставить себе. Не потому что брезгую потом забирать, — она подмигнула, — а просто. В знак мира, дружбы, жвачки. Ладненько?

Сара, всё ещё мокрая, смотрела на неё с немым удивлением. Потом взяла кардиган. Он был из тончайшего кашемира, нежного, как пух.

— Спасибо, белобрысая, — хрипло сказала она, и в этом «спасибо» было больше искренности, чем во всех наших прошлых разговорах с Эммой.

— Всегда пожалуйста, — кивнула Эмма, продолжая в открытую разглядывать фигуру Сары. — Вы бы чем-то вытерлись или просушили одежду… Ну ладно, не буду вам мешать! Удачи, малышки!

Эмма вышла из кабинета так же вальяжно, как и вошла, лишь поднесла руку к лицу, и её плечи со спины хихикнули, когда она уже пропадала за дверью.

Нужно было где-то сушить одежду.

И… Мы вспомнили о маленькой коморке для инвентаря, примыкавшей к кабинету. Я тут же распахнула дверь и включила тусклое освещение. Какая-то одна бедно висящая лампочка. Пойдёт! Тут было тесно, пахло пылью и грунтом, но стояла старая вешалка.

— Раздевайся, — приказала я Саре, уже входя в роль сиделки. — Повесим тут.

Сара, не споря, прошла внутрь, встала по центру. Хотя тут всё пространство и есть по центру. Короче, узко и тесно. Она стянула с себя мокрую рубашку и юбку. Я отвернулась, зачем-то, но боковым зрением видела, как она, стоя в одном нижнем белье, накидывает на плечи огромный, до середины бедра, белый кардиган Эммы.

Зрелище было сюрреалистичным: её влажные красные волосы, бледная кожа, испачканная кое-где тусклой краской, и этот нежный, явно дорогой кардиган, в котором она утонула. Выглядело это и нелепо, и… завораживающе. Она фыркнула, запахнула полы.

— Ну что, идём ждать, пока мой мундир просохнет?

— Идём. Ну… тут сухо, я думаю, долго ждать не придётся.

— Надеюсь, уж…

Мы вернулись в кабинет.

Сара устроилась на старом диване за моей спиной, поджав под себя ноги, закутавшись в кардиган как в плед, а я подошла к мольберту.

Но мысли снова разбегались. Горо. Свидание. Мать Сары. Её отец. Адвокат. Каникулы. Конкурс. Всё смешалось в голове в один тревожный ком. Как в таких условиях можно творить?

Взяла кисть. Поискала краски вокруг себя. Не заметив их, решила взять сначала карандаш. Сделала несколько тупейших линий, вообще не в кассу. Почесала затылок, пока закат принялся окрашивать картину за меня.

Тьфу, во рту оказался кончик карандаша с ластиком.

И тогда со спины в меня швырнули чем-то мягким.

Пум.

Это был кардиган. Он стукнулся мне в спину и, словно пёрышко, скатился на пол. Я обернулась и обомлела.

Сара сидела на диване, но уже не в кардигане. Она украла у меня с палитры краски — широкие, сочные тюбики — и разрисовывала себя. В прямом смысле. Она уже успела сделать широкие мазки ультрамарина по плечу, киновари по ключице. Она водила кистью по собственному телу с сосредоточенным, почти отстранённым видом, будто хотела не украсить, а скрыться, раствориться в этих цветах.

— Эй, — сказала она, подняв взгляд и заметив мой шок. Её голос был спокоен. — Будешь стоять как дура? Или поможешь разрисовать свою модель?

Что-то щёлкнуло у меня внутри. Глупое, отчаянное... прекрасное. Я тут же подошла к двери и щёлкнула замком. Повернулась и пошла к ней, смех, смешанный с облегчением, вырвался из меня.

— Хихик! Ты совсем рехнулась! Совсем!

Подойдя к диванчику, я взяла другую кисть, которая валялась рядом с тюбиками, обмакнула её в ярко-жёлтую краску. Она откинулась на спинку дивана, подставив мне незакрашенный живот, тыча в него пальцем, и её губы дрогнули в улыбке. И мы начали.

Я рисовала на её животе замысловатые, ни на что не похожие узоры, а она щекотала мне бок, когда я пыталась провести ровную линию на её рёбрах.

— Эй, не шевелись! — взвизгнула я, но кисть всё же вывела волнистый хвостик. — Теперь у тебя на боку завитушка страха.

— Зато у тебя на щеке — моя полоса мести, — фыркнула она, разглядывая мое лицо, куда брызнула краска.

Мы смеялись. Сара — от щекотки, а я — от дикого, иррационального облегчения, что она может вот так шутить.

Взяла изумрудную зелень и, прикусив кончик языка от сосредоточенности, провела ей вдоль позвоночника извилистую линию, похожую на карту неизвестной реки.

— Что там? — спросила она, чуть поворачивая голову, чтобы увидеть, но полностью так и не смогла разглядеть.

— Тропа к сокровищу, ну или домой, — тихо ответила я, чувствуя, как под пальцами пробегает мелкая дрожь. — Чтобы ты не потерялась.

Её кожа под кистью была тёплой, живой и покрывалась мурашками. Она затихла на секунду, оценивая мою работу, а потом потянулась за малиновой киноварью.

— Моя очередь. Дай-ка сюда.

Взяв другую кисть, она окунула её в краску и с тем же сосредоточенным видом нанесла широкий, пламенный мазок себе на ключицу, а потом — второй, параллельно первому.

— А это? — спросила я, заворожённо наблюдая.

— Знаки отличия. За ранение в бою, — сказала она с лёгкой усмешкой, но её глаза были серьёзными. Горячий красный казался живым на её бледной коже.

Краска пахла пылью, химией, но это было кайфово.

Потом я рисовала на её груди абстрактные цветы — не розы или тюльпаны, а странные, фантастические бутоны, которые могли бы расцвести только на этой коже. Я работала аккуратно, почти робко, обводя контуры.

— Здесь… щекотно, — пробормотала она, когда я аккуратно прорисовывала лепесток чуть ниже ключицы.

— Терпи. Будет красиво, — сказала я, радуясь, как ребёнок, что она позволила мне это. Доверила.

На её бёдрах появились геометрические лабиринты — чёткие линии и спирали, которые, казалось, что-то скрывают. Я водила кистью осторожно, следя за её реакцией.

— Прямо татуировки как у дикаря, — хмыкнула она, наблюдая, как растёт сложный узор.

На её руках мы вывели бессмысленные, но красивые руны. Сара сама направляла мою руку своим взглядом, а иногда — лёгким касанием пальцев к моему запястью, когда я слишком долго выводила завиток. Мы были соавторами.

Мы почти не говорили. Звучал только смех, когда линия выходила кривой от внезапной щекотки, или её одобрительное «угу», когда мазок ложился особенно удачно. Мы дышали в унисон, а наша общая палитра превратилась в хаос узоров — таких же запутанных, как и мы сами в этот момент.

Это было так нереально, но творчески и весело. Так по-нашему. Потому что она была здесь. Раненая, разбитая, испуганная, но не сломленная. И она нашла способ вытащить из оцепенения не только себя, но и меня, позволив мне превратить её боль и страх во что-то яркое и временное. Вернула меня из мира грёз и страхов обратно в реальность.

В реальность, где лучшим лекарством от ужаса оказались краска на её коже и её смех.

〰〰〰〰〰〰〰

Спустя полчаса или час — не знаю — Сара, превратившаяся в живую, дышащую картину, укрылась кардиганом и затихла на диване, её дыхание стало глубоким и ровным. Она задремала, отдыхала, убаюканная тишиной и усталостью.

А я села перед мольбертом. Взяла кисть.

И наконец-то увидела. Не Горо-семпая. А портрет. Задание. Возможность.

Бровки нахмурились. Я высунула кончик языка и слегка его прикусила.

Работала быстро, уверенно.

Углём проработала тени, сделав взгляд глубже, человечнее.

Акварелью добавила лёгкий румянец на щеках, тепло в глазах. Он получился идеальным в техническом плане — лучшее, что я могла сделать. Лучшее. Но это был всё ещё просто красивый портрет красивого парня.

Мой взгляд вернулся к этой бестии, тихо сопевшей на диванчике.

И тогда я взяла палитру с остатками тех красок, что были сейчас на Саре. Ультрамарин. Киноварь. Изумруд. Жёлтый кадмий. И начала работать с фоном. Не аккуратно. Широкими, размашистыми, почти агрессивными мазками. Я смешивала цвета прямо на холсте, создавая за его фигурой не абстрактный градиент, а взрыв. Взрыв эмоций, чувств, событий этой недели. Хаотичный, яркий, живой. Этот фон не конфликтовал с портретом — он его дополнял. Делал его частью чего-то большего, частицей в вихре жизни.

Я откинулась и улыбнулась. Таким портреты ещё не делали. Или делали? Нет, не делали. Неважно. Это было моё. Потом я снова бросила взгляд на «мурлыкающую» под кардиганом Сару. Без неё этого бы не было. Без её взрыва красок на собственной коже.

Встала, ещё раз окинула взглядом работу и с облегчением вздохнула. Потом проверила в коморке вещи Сары на ощупь — кажется, уже можно надевать. Вернулась к ней, присела перед ней на корточки, поправила её чёлку пальцами, но не спешила будить. Вся она была укрыта этим белым одеянием. Но… Она вытянула ноги из-под кофточки. Эти радужно-кислотно-яркие окрашенные ноги, и я засмотрелась.

Это лучшая муза в мире, любой художник о такой мог только мечтать, а у меня она есть. Это безумие.

Ладно. Я ткнула её пальцем в щёку.

— Пойдём, Сай? Одежда подсохла, рисунок закончен…

— Мфр, мфф, ааа… — с нахмуренными бровками пробормотала она, открывая один глаз.

— Я тоже так думаю, я тоже… — с мягкой улыбкой ответила я.

— Я говорю… Покажешь?

Я отодвинулась на полшага, чтобы рисунок попал в её поле зрения.

Глаза Сары плавно засияли. Но ответила она коротко. Без слов. Подняла большой палец, показав «класс», и обратно упала головой на диванчик.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы подошли домой в наступающих сумерках.

Сара, всё ещё разукрашенная, в уже не липкой одежде и в том белом кардигане, который теперь казался частью её образа. Благо, сегодня было тепло, и она больше не чихала по пути домой. Я несла папку с законченным портретом. На душе было странно спокойно. Устало, но без той гнетущей тревоги.

Мы открыли дверь. Вошли в прихожую. И замерли.

На кухне, за столом, при свете тёплой лампы, сидели две женщины. Моя мама. И… женщина с усталым лицом, в скромном платье. Когда она повернулась на звук двери, я увидела разбитую губу и свежий, лиловый синяк под левым глазом.

Мать Сары.

Сара застыла на пороге, выпустив сумку из рук. Та с глухим стуком упала на пол. Всё её тело напряглось, будто её ударили током. Она стояла, вся в краске, в разноцветной, помятой рубашке, в чужом кардигане, и смотрела на мать, которая смотрела на неё с немой болью и ужасом.

Мама Наоми быстро встала, подошла к Саре и мягко, но твёрдо взяла её за плечо.

— Сара, всё в порядке. Пойдём в гостиную, поговорим.

Сара кивнула, не в силах вымолвить слово. Её взгляд был прикован к синяку на лице матери. Она позволила маме Наоми увести себя, бросив на меня быстрый, полный немой мольбы взгляд: «Жди».

Я осталась стоять в прихожей, пока они уходили. Потом моя мама жестом позвала меня наверх, в её комнату.

Комната мамы была другой вселенной. Чистой, минималистичной, с рабочим столом, заваленным бумагами и ноутбуком, и единственной семейной фотографией в рамке — мы с ней на пляже, мне лет десять. Здесь пахло кофе и её духами — лёгкими, древесными.

— Садись, — сказала мама, опускаясь на кровать. Её лицо было серьёзным.

— Мам… что происходит? Почему Сато-сан тут? — выдохнула я, сжимая в руках края рубашки.

— Она пришла проведать Сару. Когда её муж узнал, что она разрешила Саре уйти и забрать вещи… он сорвался. Я… консультировала её сейчас. Объясняла наши цели и планы на седьмое мая. Я сказала твёрдо, что пока там этот человек — я Сару ей не верну. Кажется, она меня прекрасно поняла.

У меня похолодело внутри.

— Это ужасно… Она пойдёт ко врачу? Чтобы снять побои, обработать…

— Я могла только посоветовать. Пойдёт она или нет — я не знаю. Она… запугана. И винит себя.

Я посмотрела в сторону закрытой двери, за которой слышались приглушённые голоса.

— Как думаешь, о чём они говорят?

Мама вздохнула, провела рукой по моим волосам.

— Думаю, разговор у них не из простых, дочь. Очень не из простых.

〰〰〰〰〰〰〰

После душа, я натянула пижаму и лежала в кровати, бесцельно листая ролики на ноутбуке Сары, пытаясь заглушить тревогу. Какао, который принесла мне мама, был уже наполовину выпит и слишком остывший. Через час дверь открылась.

Вошла Сара. Бледная, но спокойная. Кардигана на ней уже не было. Разрисованные участки кожи выглядели сейчас как будто боевой окрас.

— Она ушла, — просто сказала она, останавливаясь посреди комнаты. Голос был усталым, но без той надломленности, что была днём. — Вольно, солдат…

Отложив ноутбук в сторону, я села на кровати.

— Ты как?

Она пожала плечами.

— Всё норм. Пойду отмывать эту краску как-нибудь. Возьму твою мочалку!

— Эй, только не мою мочалку!

Но она уже скинула с себя рубашку и юбку и нырнула в ванную. Через секунду послышалось шипение воды.

Тихо подойдя к двери, я прислонилась к косяку.

Матовая дверца душевой кабины была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было разговаривать. Сквозь матовое стекло виднелся лишь расплывчатый, разноцветный силуэт.

— И о чём вы… говорили? — спросила я, заглядывая внутрь взглядом.

— Обо всём. О нём. О том, что будет седьмого. О том, что она сделала… и чего не сделала. — Пауза, звук воды. — Она сказала, что любит меня. И что боится. И что… пожалела…

— И что ты?

— Что я её не виню. Что я… здесь. И что она может приходить. Сюда. Когда захочет. Без него.

В её голосе не было злости. Была усталая, взрослая грусть.

— Почему ты сейчас… не такая грустная, как я предполагала? — спросила я тихо.

Долгая пауза. Вода продолжала литься.

— Потому что я сейчас смотрю на своё тело, — её голос прозвучал совсем близко, — из которого ты сделала какую-то радужную карту сокровищ с подробными указателями, и пытаюсь это осмыслить. — Голос дрогнул. — Если бы не ты… я бы… я бы не справилась. Ты… ты тут?

Я отвернулась спиной к ванной и улыбнулась в темноту комнаты, чувствуя, как по щекам катятся тёплые, солёные капли.

— Я всегда тут, Сайка. Всегда.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 26: День перед каникулами.

Короче.

Стою я в ванной, утро, последний учебный день перед Золотой Неделей — целой вечностью праздничных выходных. И вместо того, чтобы делать что-то полезное вроде чистки зубов или, не знаю, нанесения крема на морду лица, как это делает Нэкогава младшая с почти религиозным рвением, я занимаюсь чем-то более увлекательным.

А именно — разглядываю своё обнажённое тело в зеркале.

Да-да, я скинула футболку и труселя, приняла быстрый, освежающий душ, и теперь вот стою перед раковиной, капли воды стекают по коже, а взгляд скользит по отражению.

То и дело поглядываю то на ключицу, то на рёбра, проступающие под кожей, то на си… Кхм. И нахожу то, что искала — не смытые следы вчерашнего взрыва красок.

Чёрт. Как же это было кайфово. Надеюсь, ей тоже понравилось.

Пару движений ногтем по животу — и вот, отскребаю ещё один засохший кусочек ультрамарина. Жаль, не сфоткали тогда этот хаос. Хотя… может, и к лучшему. Некоторые воспоминания должны оставаться только в коже. Вроде этого еле заметного синего оттенка там, где ребро переходит в бок.

Дверь в ванную распахивается с резким звуком и паникующим криком:

— Сара, чего так долго? Опоздаем так! — виновница цветной вакханалии потревожила мой покой, точнее, моё уединённое исследование.

Я оборачиваюсь через плечо, не особо прикрываясь. Пусть видит последствия своего художественного разгула.

— Эй, мне собираться — две минуты. Зубы почищу, и выхожу.

Но взгляд Юдзу не устремляется к моему лицу. Он застывает где‑то ниже — то ли на заднице, то ли на нижней части спины, где особенно густо сохранились следы нашего «творчества», похожие на абстрактную пиратскую карту сокровищ. Пха!

— Ла-а-адно! — выдыхает она, и в её голосе слышится смесь раздражения и смущения. — У тебя две минуты! Я буду ждать внизу! — и с театральным грохотом захлопывает дверь.

Слышу её удаляющиеся шаги по лестнице. Она уже была одета с иголочки — чистая, выглаженная, с аккуратно уложенными фиолетовыми волосами, которые серебряная заколка отводит на один бок. Всё как всегда. Всё как должно быть.

Ладно. Чищу зубы с такой скоростью, будто от этого зависит мировой рекорд. Пока вытираюсь, одной рукой натягиваю бельё, другой — ловлю летящую с вешалки школьную рубашку. Юбка, белые высокие носки — всё на месте. Наверное, даже спичка не успела бы догореть за это время. Всё же многолетняя практика экстренных сборов под ор родителей даёт о себе знать.

Но я не забываю главное. На выходе из комнаты я захватываю в руки огромную, нелепую папку — с финальным рисунком Юдзу для конкурса. Она внушительная, как парус. Аккуратно спускаюсь с ней на кухню.

Пространство первого этажа залито мягким утренним светом.

Воздух — сложный, слоёный коктейль из ароматов: горьковатая свежесть сваренного кофе, лёгкие, цветочные духи мамы Наоми, сидящей на диване перед телевизором с дымящейся кружкой в руках, и сладковатый, ванильный шлейф от геля для душа Юдзу. Я ставлю папку на стул, прислонив её к столешнице, будто это почётный гость.

— Опять хлопья с молоком, Ю⁓… — заворчала я, плюхаясь на кухонный стул.

— Обещаю, на выходных буду учить тебя готовить мой фирменный омурайсу на завтрак, окей? — нежно, почти певуче говорит она, наливая белоснежное молоко в пиалу с золотистыми хлопьями.

— От таких предложений не отказываются! Ловлю на слове! — бодро парирую я и поворачиваюсь, чтобы поймать взгляд мамы Наоми.

Наша новая, утверждённая утренняя фишка.

— Сарочка, утречко! — произносит она.

— Утречко, Оми! — отзываюсь я, и внутри что‑то приятно щёлкает, как защёлкивается хорошо подогнанный замок.

Мы это закрепили. Юдзу смотрела на нас, как на двух инопланетян, внезапно заговоривших на древнем клинго́нском. Хэх.

— Это чё было? — удивлённо, но уже шёпотом, спрашивает Юдзу, ставя передо мной пиалу.

— Ничего, тебе показалось. Давай завтракать, — невозмутимо отвечаю я, хватая ложку.

Мы начинаем методично закидывать в себя «бонус к энергии», как называет это Юдзу в своих мыслях. То есть, завтрак.

По телевизору бодро поёт и прыгает какая‑то айдол-группа, и я краем глаза замечаю, как Юдзу в такт музыке едва заметно пританцовывает головой и постукивает кончиком ложки по краю пиалы. Она делает это совершенно машинально, не отдавая себе отчёта в этих микро-движениях. Потому что если бы она осознавала, как выглядит сейчас — сидит с серьёзным лицом, жуёт хлопья и при этом дирижирует ложкой под зажигательный поп-бит — она бы умерла от кринжа. От кринжа и милоты одновременно.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы встретили Ахико прямо у школьных ворот, и втроём вошли в кабинет за пару минут до первого звонка.

Предпраздничная истерия уже витала в воздухе. Мы пробились к своим партам у окна. Юдзу — за мной, я — перед ней, Ахико — справа от неё. Я с грохотом кинула сумку на стул и, вместо того чтобы сесть на него, взгромоздилась на столешницу попой, облокотившись локтями на колени. Ахико с сосредоточенным видом учёного, готовящегося к запуску ракеты, принялась доставать из сумки, кажется, штук пятьдесят учебников и тетрадей.

— Юдзу, сдавать рисунок нужно сейчас или можно потом? — я киваю на нелепую папку-парусник, прислонённую к её парте.

— Да я прям сейчас отнесу! Мигом! — в её глазах вспыхивает решимость, смешанная с последними отголосками волнения. Она хватает папку обеими руками, прижимает её к груди и стремительно выскальзывает в коридор, оставив свою сумку брошенной на стуле.

Мы с Ахико переглядываемся. В глазах Ахико читается тихое понимание и поддержка. Она знает, сколько это стоило Юдзу.

Та вернулась буквально через пару минут — и с неё будто сняли пудовый груз, который она тащила все эти недели. Она не просто улыбалась — она сияла изнутри, и это сияние било мне прямо в затылок, согревая лучше любого утреннего солнца.

Уроки. Наконец-то. Не в смысле «какая радость, начались уроки», а в смысле — им скоро, очень скоро придёт конец, и наступят эти долгожданные праздничные выходные. Не ходить в школу несколько дней подряд — это не просто перерыв, это священное благо, рай для ленивой кости и вечно уставшей души.

Последний учебный день перед долгой майской передышкой вёл к единственному логическому финалу — полному и бесповоротному отключению мозгов у всего живого в радиусе пяти километров.

Даже Такуми-сенсей, читая нам очередную нотацию о «разумном использовании свободного времени», делал это с таким отсутствующим, отстранённым видом, будто его мысли уже давно витали где‑то над тропическим океаном с коктейлем в руке.

Атмосфера, однако, чётко делилась пополам. Наша половина — я, Юдзу, Ахико — излучала расслабленное, слегка идиотское веселье. Мы уже мысленно валялись на диванах, смотрели дурацкие фильмы и строили планы, которые, как всегда, сводились к священному «ничегонеделанию вместе».

А вот старшие, которых мы мельком засекли перед уроками — Горо, Эмма, Мако — были другим полюсом.

От них исходило почти физическое напряжение, как будто их личная Золотая Неделя уже началась с самого сложного квеста. Горо нервно постукивал ручкой по стопке тетрадей в руках, его обычно спокойное лицо было слегка напряжённым. Эмма, вместо того чтобы кокетничать или проверять макияж в зеркальце, с необычной для неё сосредоточенностью что‑то быстро и много печатала в заметках на смартфоне, её брови были сведены в тонкую линию озабоченности. А Мако… Мако сегодня был каким-то приглушённым. Его обычная солнечная энергия, способная осветить целый этаж, словно ушла на внутренний, невидимый постороннему глазу перегрев какого‑то важного процессора.

Что‑то витало в воздухе. И это было не просто предвкушение каникул.

Да, у них своя война.

Вступительные тесты. Будущее. Взрослая жизнь...

〰〰〰〰〰〰〰

Звонок на большую перемену ударил, как гонг на ринге — долгожданный и освобождающий.

Сегодня мой желудок взбунтовался раньше обычного, настойчиво напоминая, что топливо для «растущего организма» (спасибо, Наоми) не появляется из воздуха.

На предыдущей перемене мы, как в старые добрые времена, договорились собраться всем составом — шестеро — на крыше. Только теперь всё было… иначе. Не хуже. Не лучше. Просто сместились какие-то невидимые оси.

А ведь прошёл всего месяц. Всего месяц, а мир успел перевернуться, треснуть по швам и начать как-то заново склеиваться.

— Ахи, идёшь? — я легонько пнула ножку её парты, вырывая её из состояния тихого транса, в котором она пялилась на обложку учебника, явно видя там не формулы, а чьи-то салатовые рукава.

— Ай-ай! К-куда… То есть, ага, — Ахико вздрогнула, словно пойманная на чём-то неприличном, и судорожно начала сгребать ручки в пенал, а учебники — в сумку, с грацией маленького, перепуганного енота.

Юдзу уже встала в полной боевой готовности, вооружившись нашими двумя бенто. Она держала их перед собой, как щит и меч истинного оруженосца, и её поза излучала торжественную ответственность. Одобряю. Её взгляд метнулся ко мне — «двигаем?» — и я уже собиралась дать отмашку, как мимо, покачивая своей культовой стрижкой «под горшок», проследовал Катаяма. Он притормозил, и на его лице расцвела улыбка дилера, предлагающего самое выгодное предложение на районе.

— Девчоночки! Какие планы на каникулы? Не хотите в бассейн? Или в новый исторический музей? — выпалил он сходу, разведя руки, будто представляя эти два равно притягательных варианта.

— Бассейн… и музей. Какой интересный… разброс приоритетов, — пробормотала Юдзу, переводя взгляд с одного бенто на другой, будто сравнивая их питательную ценность с предложенной культурно-спортивной программой.

— Прости, гид, не в этот раз, — я покачала головой, делая вид, что это решение даётся мне с болью. — Слишком много планов. Непроходимая стена дел.

— Ох, Сато! Неужто прям все выходные забиты под завязку? — не сдавался он, и в его глазах читалось неподдельное огорчение. Ну, или хорошая его имитация.

— Бро, не то что забиты — там даже времени нормально поспать, наверное, не будет! — я хлопнула его по плечу с товарищеской грустью. — Точнее… как раз наконец-то будет время нормально поспать. Без будильников. Рай.

— Ладно, не скучайте! — он махнул рукой, отступая. — И приятного обеда!

— С-спасибо… — тихий, похожий на дуновение ветерка, голосок Ахико догнал его уже почти у выхода.

— Идём? — Юдзу обернулась ко мне, и в её карих, кошачьих глазках вспыхнул тот оживлённый огонёк, который я обожала.

— Да, я готова, — прошептала Ахико, сжимая в своих кукольных ручках скромный контейнер с овощным салатом, будто это был её оберег.

〰〰〰〰〰〰〰

Через несколько минут мы уже выныривали на крышу, где нас встречал свежий, почти майский ветер, гулявший на свободе, и трое фигур у ограды.

Наши старшие — Горо, Эмма, Мако — стояли, образуя живую картину под названием «Выпускники на грани нервного срыва».

Обрывки их разговора долетали до нас, уносимые тем же ветром, который, казалось, специально смягчал страшные слова: «вступительные тесты», «баллы», «будущее» — чтобы не травмировать наши неокрепшие умы раньше времени.

Мы устроились на привычных скамейках, стоящих друг напротив друга.

Солнце ласково припекало спины.

И рассадка вышла сама собой — будто невидимая рука судьбы (или очень навязчивого режиссёра) расставила фигуры на шахматной доске. Я плюхнулась на середину скамьи, прислонившись спиной к прохладной ограде. Юдзу мгновенно прилипла ко мне с левого бока, её плечо тёплым, знакомым грузиком легло на мою руку, а колено упёрлось в моё бедро. Напротив неё, с почти церемониальной важностью, устроился Горо, отставив в сторону свою сумку. Мако, вечный двигатель, уселся прямо напротив меня и тут же, не теряя секунды, потянул за рукав осторожно подошедшую Ахико, усадив её рядом с собой так естественно, будто это было прописано в сценарии. А Эмма… Эмма, не моргнув глазом, прошла на своих изящных каблучках мимо свободного места рядом с Горо и опустилась прямо рядом со мной, с правой стороны. Между нами осталось всего пару сантиметров воздуха, который теперь пах не просто ветром, а её цветочными, слегка сладковатыми духами.

Такой расклад. Хм. Интересный ход, леди.

— Ну, приятного аппетита всем красавчикам и красавицам! — объявила Эмма, распаковывая свой изысканный маленький треугольный тортик, больше похожий на произведение искусства, чем на еду.

— Спасибочки! — оглушительно рявкнул Мако, уже разворачивающий пакет с пончиками. Пахло сахарной пудрой и детским счастьем. — Кого угостить? Горо?

— Не, спасибо, — Горо потряс головой, поднимая свой скромный сэндвич. — У меня сегодня миссия — держать форму. Репетитор должен выглядеть… собранно.

— Я тоже воздержусь от сладкого и мучного, — вставила я, делая вид, что внимательно изучаю свой онигири. — Кажется, стала набирать лишнего в определённых местах. Особенно. Со слов одного местного художника-критика.

Я ждала знакомого шлепка или хоть какого-то ворчания от Юдзу, но в ответ получила лишь её задумчивый взгляд, скользнувший по моему плечу и тут же вернувшийся к её собственному бенто. Странно.

— А я возьму! — звонко откликнулась она, и Мако, сияя, протянул ей пончик, бережно завёрнутый в салфетку.

Ахико тем временем наблюдала за этим обменом дарами своими огромными, как блюдца, глазами. В её взгляде читался немой вопрос: «А можно мне?» и тут же — паническое: «Нет, ни в коем случае, я же на диете из стыда!». Она промолчала, лишь чуть слышно вздохнула и развернула свой контейнер с аккуратными горками риса и овощей.

Мы погрузились в ритуал поедания принесённых пайков.

Болтовня потекла ленивой, тёплой рекой: о грядущих каникулах, о школьном фестивале, о том, что Мако собирается штурмовать какую-то легендарно сложную RPG за один марафонный заход, пока не отвалятся пальцы. Атмосфера была обволакивающе-дружеской, но под этим спокойным течением что-то змеилось. Горо молчал больше обычного. Его взгляд, тёмный и глубокий, то и дело застревал на Юдзу — на её пальцах, разбирающих рис, на её губах, а потом резко отскакивал, будто обжигаясь о невидимый барьер.

И тут наш локомотив, Мако, чей мозг, перегруженный игровыми билдами и откровенно пустующий в отделе социального фильтра, не выдержал. Он проглотил последний кусок пончика, шумно выдохнул и, обращаясь к Ахико, выпалил:

— Кстати, Андо! Я ж тебя на выходных в зоопарк звал, на морских котиков! Ты мне так и не ответила! Ну что, как там с решением? Я уже даже билеты на сайте глянул, там скидки для пар…

Всё.

Воздух на крыше не просто замер — он вымерз, превратившись в хрупкий лёд. Ахико, державшая палочки с аккуратным комочком риса, застыла с открытым, идеально круглым ртом. Рис замер в миллиметре от падения, а её глаза, полные чистого, животного ужаса, метнулись сначала ко мне, потом к Юдзу, умоляя о вмешательстве, о спасательном круге, о немедленном проваливании сквозь землю.

Горо перестал жевать, его челюсть замерла в полуоткрытом состоянии. Эмма застыла с элегантно приподнятой бровью, на лице написано: «О, драма». Юдзу подавилась глотком сока и закашлялась, хватая себя за грудь.

Мако, лишь на секунду заколебавшись под гнетом внезапно воцарившейся тишины, ухмыльнулся. В его глазах читалась искренняя, щенячья надежда на «ну скажи же да!».

Я глубоко вздохнула, положила свой недоеденный онигири. Посмотрела на Юдзу. Она, откашлявшись, встретила мой взгляд. Мы обменялись микроскопическими кивками. Синхронно мы развернулись к Мако.

— Она пойдёт, — начала я.

— Но если ты её расстроишь, — подхватила Юдзу, скрестив руки на груди. — Или обидишь. Даже случайно. Даже мысленно…

— …Мы узнаем, — закончила я. — И тогда разобьём твои геймпады. В пыль. И взломаем твой игровой аккаунт. Навсегда.

Наступила тишина. Ветер подхватил нашу угрозу и унёс её за пределы школы, наверное, пугать голубей. Потом Мако рассмеялся — громко, с облегчением, будто с него сняли гирю.

— Да вы чего! Я ж её в обиду не дам! Я её, наоборот, от всех обид… то есть, от всех обидеть хочу! Чёрт! От всего плохого оградить! В общем, спасибо, леди! Андо, значит, договорились? Супер!

Ахико, вся алая, от ушей до кончиков пальцев, кивнула, уткнувшись взглядом в своё колено. Её уши горели так, что, кажется, могли бы осветить нашу крышу в случае отключения электричества. Мако же сиял, как та неоновая вывеска в его любимом аркадном зале.

И именно в этот момент, на пике этой абсурдной, сладкой неловкости, я поймала взгляд Горо.

Он смотрел не на Мако и Ахико. Он смотрел на Юдзу. Потом на свой недоеденный сэндвич. Потом снова на Юдзу.

Его губы приоткрылись, челюсть снова напряглась — он собирался что-то сказать. То, что висело между ними невысказанным грузом с момента того незавершённого разговора, с того не отвеченного сообщения о кино. Он сделал крошечный вдох.

И выдохнул. Молча.

Просто опустил глаза и откусил от своего бутерброда, будто это было самое сложное действие в мире.

В этот же момент я почувствовала, как рядом со мной тело Юдзу дрогнуло — одно маленькое, почти невидимое движение, которое никто, кроме меня, не заметил бы. Её пальцы сжали упаковку сока. Эмма, наблюдающая за этой немой пантомимой с видом знатока, сладко потянулась, и её рука, совершая широкую дугу, на долю секунды, как бы случайно, коснулась моего плеча.

— Что-то ты приуныл, Горо-кун, — проговорила она, и её голос прозвучал как мед. — Каникулы на носу, а ты будто на похоронах. Не переживай, — она сделала паузу, и её взгляд скользнул по Юдзу, — всё уладится. Рано или поздно.

Кажется она знала о том, что Горо пригласил Юдзу... Горо ничего не ответил. Лишь пожал плечами, не поднимая головы.

А я подумала, что, пожалуй, Мако со своей прямолинейностью — непризнанный гений человеческого общения.

Потому что иногда, в этом клубке из намёков, страхов и недоговорок, лучше одна тупая, неловкая, искренняя фраза, чем это вот бесконечное, тягучее, душащее «что-если», которое может так и остаться висеть в воздухе, пока все не задохнутся.

〰〰〰〰〰〰〰

После школы Ахико, всё ещё находясь в состоянии лёгкого, но устойчивого шока, прилипла к нам, словно ища спасения от собственных, слишком громких мыслей.

Мы, недолго думая, повели её на нашу старую детскую площадку — место, где песок хранил следы наших сандалий двенадцатилетней давности, а ржавые цепи качелей скрипели знакомую, рок-песню.

Площадка была пустынна.

Вечерний воздух приятно освежал.

Юдзу уселась на одну качель, я — на соседнюю. Мы раскачивались лениво, упираясь носками в протоптанную землю под собой. Ахико же, нерешительно оглядевшись, устроилась на перевёрнутом, выцветшем от времени голубом детском ведёрке из песочницы. Она сидела перед нами, прямая и аккуратная, как ученица перед строгими наставницами.

Минуту царила тишина, наполненная только скрипом цепей. Потом Ахико вздохнула — глубоко, с надрывом, будто этот выдох копился в ней с самого утра.

— Я не справлюсь, — выдохнула она, ломая в тонких пальцах случайную травинку. — Я… я даже не знаю, о чём с ним говорить! Он такой… громкий. И быстрый. Словно ураган в салатовой ветровке. А я… я буду молчать и краснеть. И он разочаруется. Увидит, какая я на самом деле скучная.

Перестав раскачиваться, я упёрлась пятками в землю.

— Он уже не разочаруется, Ахи, — парировала я, глядя прямо на неё. — Он видел тебя в деле, ну, в королевской битве. Для него ты теперь не просто «тихая Андо из младшего класса». Ты — тихий гений-стратег, который одним лишь взглядом может заставить его падать на пол с пафосными стонами. Главное — не пытайся стать другой. Будь собой. Молчи, если не знаешь, что сказать. Красней, если хочется. Кивай. А если запаникуешь… — я сделала драматическую паузу, — представь, что он не Мако, а… огромный, пушистый, нелепо энергичный щенок. С которым ты просто гуляешь.

— И который может случайно сбить тебя с ног, если слишком разыграется, — мягко добавила Юдзу, лёгким толчком запуская свою качель в движение. — Но мы же знаем, что ты умеешь с этим справляться.

Ахико слабо улыбнулась, уголки её губ дрогнули. Но в её больших, серых глазах всё ещё плавала паника, которая замораживает язык и заставляет сердце биться где-то в горле. Она снова посмотрела на нас, и в её взгляде читалась мольба о спасении.

И тогда, как я и предчувствовала, у Юдзу загорелись глаза. Не просто заблестели — загорелись тем особым, решительным огнём, который обычно предвещал что-то между гениальной идеей и абсолютным безумием.

— Знаешь, что, Ахи? — Юдзу спрыгнула с качелей, приземлившись на ноги с мягким, кошачьим изяществом (десять баллов из десяти, детка, я мысленно поаплодировала). — Надо тебя подготовить! Устроим настоящую тренировку!

— Т-тренировку? — Ахико моргнула.

— Да! — Юдзу зашагала перед нами по рыхлому песку, жестикулируя так энергично, что казалось, она вот-вот взлетит. — Пригласим тебя к нам с ночёвкой! За день до вашей встречи. И мы… мы проведём для тебя мастер-класс! «Как вести себя на почти-свидании и не умереть от смущения»!

— Мастер-класс от кого? — я приподняла бровь. — От двух девушек, чей совокупный опыт романтических свиданий стремится к абсолютному нулю, если не уходит в минус? Я, если что, в отношениях только с этим милым ведёрком, на котором ты сидишь, Ахико. И то оно меня игнорирует.

— У нас есть теория! — парировала Юдзу, тыча в мою сторону пальцем, на кончике которого, кажется, концентрировалась вся её неуёмная уверенность. — И наблюдательность! И мы можем смоделировать ситуации! Ролевые игры! Это будет весело, полезно и… морально поддерживающе!

Я перевела взгляд на Ахико. Она смотрела на нас с таким обречённым обожанием, словно мы были двумя стихийными бедствиями, которые она решила принять как свою судьбу.

Сопротивляться было бесполезно. Более того — идея обещала быть чертовски забавной.

— Ладно, — сдалась я, разводя руками. — Я в деле. Но только если в программу этого твоего «мастер-класса» будет жёстко включён пункт «Как культурно, но недвусмысленно отказать Мако, если он, движимый порывом, резко захочет обнимашек». С обязательной отработкой на мне. Для максимального реализма.

Ахико от такого предложения тихо икнула от страха, потом залилась таким густым румянцем, что, казалось, вот-вот начнёт источать пар. Но через секунду она кивнула. Маленький, но решительный кивок.

План был принят.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер.

Мы втроём — мама Наоми, Юдзу и я — устроились на большом, уютно просевшем диване в гостиной. На экране телевизора шёл дурацкий старый сериал про космических дальнобойщиков с плохими спецэффектами и пафосными диалогами, который мы с Юдзу обожали высмеивать строчка за строчкой. Воздух был пропитан ароматом масла, соли и только что приготовленного попкорна — целая огромная миска, которую мама Наоми поставила на наш общий журнальный столик.

Именно в этой атмосфере почти что вселенского спокойствия, мама Наоми и решила обрушить на нас две новости. Первую — с таким размахом, что у меня перехватило дыхание.

— Сара, я тут подумала, — начала она, протягивая нам миску. Её голос звучал спокойно, будто она говорила о планах на выходные, а не перекраивала карту моего мира. — Моя комната на втором этаже… она просторная, но я там почти не бываю. Всю работу веду в маленьком кабинете на первом. Так что я хочу её освободить. Освободить и сделать из неё… твою комнату.

Пригоршня попкорна, которую я только что собиралась отправить в рот, зависла в воздухе. Юдзу перестала жевать, её глаза стали круглыми и уставились на мать.

— Комнату? — тупо переспросила я, чувствуя, как мозг отчаянно пытается переварить это слово, придать ему смысл, выходящий за рамки привычного. Не угол. Не диван. Не временное пристанище. Комната.

— Да. Для тебя, — мама Наоми мягко улыбнулась. — Чтобы у тебя было своё, полноценное пространство. Свой стол, где ты сможешь разложить все свои карандаши и блокноты. Свои полки для этой твоей манги, которую ты так бережно перетащила. Свой ключ от двери. Чтобы ты чувствовала себя… дома.

Последние два слова она произнесла почти шёпотом, но они грохнули у меня в ушах громче, чем все взрывы в сериале вместе взятые. В горле резко встал горячий, неудобный ком. Я откашлялась, пытаясь вернуть голосу привычную хрипловатую небрежность.

— Ну, вы знаете… Мне и с этой единорожкой вполне комфортно, — я кивнула в сторону Юдзу, которая, кажется, всё ещё приходила в себя. — Она греет, как персональная батарея, и пинается во сне не так уж сильно.

— Я знаю, — мама Наоми кивнула, и в её тёмных, умных глазах не было ни капли осуждения. — И я ни в коем случае не против, если вы будете продолжать… делить пространство. Но у тебя, Сара, должно быть место, куда ты можешь уйти. Своё. Чтобы просто побыть одной, если захочешь. Чтобы обустраивать его так, как ты хочешь — развешивать эти свои странные плакаты с полу-голыми... эм, кошко-девушками горничными... красить стены в ядовито-розовый или обклеивать потолок светящимися звёздами. Чтобы ты могла закрыть дверь и знать, что за ней — твоя территория. Мне кажется, для человека это очень важно.

Она всё видела. И это предложение было не попыткой отгородиться или отселить, а актом глубочайшего… признания. Уважения к моим границам, которых у меня никогда не было. К моему праву на свой угол во вселенной.

Опустив глаза, я почувствовала, как по щекам разливается предательский жар. Попкорн в моей руке вдруг показался невероятно интересным.

— Спасибо, мама Наоми, — наконец выдохнула я, и голос, чёрт побери, предательски дрогнул. — Это… это очень круто. Очень. Я… не знаю, что сказать. Кроме спасибо.

Юдзу молча протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были тёплыми, слегка липкими от масла и соли, и в них была вся та немудрёная, простая поддержка, которой мне иногда не хватало больше всего на свете. Просто присутствие. Просто — «я здесь». Я сжала её пальцы в ответ.

— Это первое, — мама Наоми взяла с кофейного столика свой телефон. Её тон сменился с мягко-торжественного на деловой, с лёгкой, едва уловимой ноткой азарта. — Второе касается вашей, как вы это назвали… «тренировочной миссии» с Ахико.

Мы с Юдзу насторожились.

— Я позвоню её родителям, всё обговорю и договорюсь о ночёвке в эти выходные. Думаю, они будут не против, — она сделала многозначительную, театральную паузу, наслаждаясь нашим вниманием. — А я как раз уеду на двухдневный профессиональный семинар в соседний город. Так что у вас, мои дорогие пиратки, будет полная, безраздельная свобода действий и приватность. Дом — ваш. Главное условие, — она подняла указательный палец, и её взгляд стал строгим. — Чтобы к моему возвращению дом был в целости и сохранности, а вы — живы-здоровы. Ничего не взрывайте, даже если очень хочется провести химический эксперимент. Не затапливайтесь. Налысо не стригитесь в порыве творческого вдохновения. Татуировки на лице, — она посмотрела прямо на меня, — не бейте. Да и вообще, пожалуйста, без перманентных изменений во внешности, которые могут шокировать школьную администрацию. В ОБЩЕМ! Вы меня поняли?

После этих слов мы с Юдзу переглянулись. В её карих глазах вспыхнул тот же детский азарт, что бушевал и во мне. Полная свобода. Целых два дня. Ахико. Наш собственный, на эти сорок восемь часов, дом. Это пахло не просто вечеринкой — это пахло целым приключением, маленькой жизнью в жизни.

— Так точно, командир! — хором, почти салютуя, выпалили мы.

〰〰〰〰〰〰〰

Позже, когда свет погас, мы с Юдзу ещё долго лежали в её кровати.

Темнота была не пугающей. В ней наш шёпот звучал громче, а смех — заговорщицки тише. Мы строили планы, фантазировали о будущем, смеялись над глупостями и предвкушали выходные.

— Нет, Сара, слушай внимательно! — шептала Юдзу, её пальцы в темноте вычерчивали в воздухе невидимые схемы. — Сначала мы учим её поддерживать светскую беседу за чаем — про погоду, про новые манги, про что угодно, кроме школьной столовой. Потом плавно переходим к невербальным сигналам: как сидеть, куда смотреть, когда отвести взгляд, чтобы не казаться назойливой, но и не потерянной. А потом… потом мы моделируем возможные сценарии диалогов!

— Потом она сбежит от нас, решив, что свидание с Мако — меньшее из зол, — перебила я её, развалившись на спине и уставившись в потолок, где плясали тени от веток за окном. — Юдзу, ты её замучаешь теорией, как репетитор по математике, как этот твой Горо нас мучает. Она взвоет. Давай по-простому: закажем двойную пиццу с ананасами, включим тупейшую комедию про ниндзей-неудачников, и будем только иногда, между укусами, вставлять дурацкие комментарии вроде: «Смотри, смотри! Вот этот жест — чистой воды Мако!» или «О, а если бы он сейчас сказал то же самое, но про булочки с корицей?». Естественность, пупс. Естественность — ключ ко всему. Её не вызубришь по конспектам.

— Но нужна же система! Структура! Чтобы она чувствовала уверенность, опираясь на чёткий план! — настаивала Юдзу, и в её шёпоте слышался педагогический задор.

— Уверенность придёт, когда она перестанет думать, что свидание — это устный экзамен по квантовой физике, — я повернулась к ней, и в темноте едва различались очертания её приподнятой брови. — Когда она просто будет есть пиццу и смеяться над тупыми шутками. Без схем. Без конспектов.

— Именно! Моя старшая мудрость против твоей младшей интуиции гласит, что… — Юдзу приподнялась на локте, и её силуэт вырисовался на фоне слабого света из окна. — …любой опыт, даже самый приятный, должен быть структурирован для лучшего усвоения!

Ясно. Каждый год, когда май начинает щекотать воздух своим теплом, эта маленькая, но невероятно серьёзная букашка вспоминает, что она старше меня на целых четыре месяца… и начинается. Начинаются эти полгода тонких намёков, мудрых кивков и фраз вроде «когда ты достигнешь моего уровня зрелости». Пятнадцатое июля против моего пятого ноября. Пфф. Непреодолимая пропасть, ясно. И вот, священный период под кодовым названием «Старшенькая Включила Режим Вселенской Мудрости» официально открыт.

Глубоко вздохнув — театрально, с придыханием — я придвинулась к Юдзу вплотную. Наши ноги сплелись под одеялом, а плечи соприкоснулись.

— Хорошо, о великий стратег и гуру межличностных коммуникаций, — начала я с преувеличенным почтением. — Вот тебе структура от моего «незрелого», «импульсивного» ума. — Я подняла руку и начала загибать пальцы перед её лицом. — Пункт первый, фундаментальный: расслабиться. Полностью. До состояния желе. Пункт второй, тактический: посмеяться. Желательно до слёз и икоты. Пункт третий, стратегический: быть собой. Не Ахико-версия-2.0-для-свидания, а просто Ахико. Всё. Вот и вся сложная многоходовочка. Три шага. Освоить сможешь? Или нужны диаграммы и цветные маркеры?

Юдзу хотела возразить — я чувствовала, как напряглись мышцы её спины, — но не смогла сдержать фыркающий смешок, который вырвался у неё вопреки всему.

— Это не… это слишком примитивно! Нужна глубина!

— Глубина, — парировала я, — возникает сама, когда перестаёшь копать. Вот смотри.

И прежде чем она успела сформулировать контраргумент про «эмоциональный интеллект» и «осознанность», мои пальцы нашли её слабое место — тот самый чувствительный участок чуть ниже линии талии, где даже намёк на прикосновение вызывал реакцию.

— А-ай! Сайка, прекрати! Немедленно! — она взвизгнула тихо, извиваясь и пытаясь поймать мою руку, но я была неуловима, как тень.

— Видишь? — торжествующе прошептала я, прекращая атаку и позволяя ей отдышаться. — Неструктурированная, но молниеносно эффективная тактика по выводу противника из состояния гиперанализа и занудства. Запомни, старшенькая: иногда побеждает не тот, у кого в паспорте на четыре месяца больше, а тот, у кого быстрее щекотные рефлексы и меньше тормозов.

— Ладно, ладно… Твоя взяла. Уступаю поле боя. Пицца и тупая комедия. Но! — она ткнула пальцем в моё направление. — Я всё равно буду делать умный и понимающий вид. И буду кивать в ключевые моменты. Это моё неотъемлемое право, как старшей и как художницы — наблюдать и анализировать.

— Ок, — разрешила я. — Это тебе идёт. Придаёт солидности. Как седина у мудрой совы или очки у строгого библиотекаря. Только чур без конспектов за пиццей.

Постепенно смех стих. Дыхание выровнялось. Я лежала на спине, глядя в потолок. Юдзу повернулась на бок и прижалась лбом к моему плечу, её дыхание стало тёплым и ровным ритмом у самой моей кожи.

И впервые за долгое, очень долгое время, мы заснули почти одновременно. Без того, чтобы я просыпалась от каждого шороха, впитывая ночные звуки чуждого дома. Без её кошмаров, от которых мне приходилось её тихо успокаивать.

Наше дыхание медленно синхронизировалось, стало одним целым в тёплой, безопасной тишине комнаты.

Последнее, что я ощутила перед тем, как сознание окончательно поплыло в тёплые воды сна, — это твёрдый, уютный вес её головы на моём плече и чувство абсолютной, немыслимой безопасности.

Как будто кто-то наконец-то крепко взял меня за руку и сказал: «Всё. Ты можешь расслабиться. Ты — дома».

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 27: Первый день каникул.

Проснуться от запаха жареного бекона, свежих вафель и кофе — это был тот вид роскоши, о котором мечтала все эти долгие одинокие дни.

Первый день каникул начинался не просто хорошо — он начинался как идеальная открытка из журнала о счастливой, нормальной жизни. Тепло, уют и это божественное благоухание, просачивающееся сквозь щели в двери.

Хорошо, что я заснула в своей пижамке с рисунками спящих кошечек. Всё одеяло за ночь, по традиции, у меня стащила красноволосая бестия, которая сейчас тоже учуяла этот манящий аромат и начала потихоньку левитировать, будто её плывущее сознание уже покинуло сон и устремилось на кухню.

Мама, наш личный шеф-повар и главный стратег на все случаи жизни, уже хозяйничала внизу.

Помимо соблазнительных запахов, снизу доносился успокаивающий звон посуды. Сара, с волосами, взметнувшимися в сторону после ночи, и в нашей огромной старой чёрной футболке (от чего внутри у меня ёкнуло что‑то тёплое и глупое), ковыляла к выходу из спальни, ведомая одним только носом.

— Утречко, Ю⁓. Или уже день? Не важно… Постель застилаешь ты… — пробормотала она голосом, полным сна и гипноза от запаха еды, и улетучилась за дверь.

— Эй! Сайка, утречко! Но… эээ… — мне не оставалось ничего, кроме как, сбиваясь с ног, последовать за ней.

И вот мы, два утренних создания: четыре босые ноги двух юных девиц, одна — в одной лишь оверсайз футболке, сползающей с плеча, другая — в нелепой пижаме с котиками, обе с растрёпанными волосами и неумытые, приткнулись к кухонному столу. Мама-хозяйка в лёгком спортивном костюме (видимо, только что вернулась с утренней пробежки) и клетчатом фартуке стояла у плиты, переворачивая на сковороде румяные вафли.

— Садитесь, принцессы. Вы, как всегда, изумительны. Так бы и любовалась, — мило, с лёгкой усмешкой в уголках глаз, пошутила мама, окинув наш вид оценивающим, но тёплым взглядом. Потом, ставя перед нами тарелки, ломящиеся от еды, перешла на деловой тон. — Пока вы спали, мир не стоял на месте. Есть свежие разведданные!

— Выглядит аппетитно… — попыталась я разбавить заранее надвигающуюся серьёзность, глядя на золотистый омлет, хрустящий бекон и гору ягод рядом с вафлями.

Сара насторожилась мгновенно. Сон как рукой сняло, её взгляд стал острым и сосредоточенным. Она молча ждала, пальцы сжались вокруг вилки.

— Заявление принято официально, — мама говорила чётко, откусывая кусочек вафли. Её голос был спокойным, но в нём не было и намёка на легкомыслие. — Школа уведомлена о твоём новом месте жительства. Седьмого мая — встреча с адвокатом, представителями школы и твоими… родителями. Наиболее вероятный исход, если всё пойдёт по нашему сценарию, — официальное обвинение твоего отца, инициатива развода со стороны матери и судебный запрет на приближение к тебе. Возможно, принудительное лечение для него. Я проговариваю это сейчас, чтобы ты, Сара, понимала всю картину целиком и не питала иллюзий. Как-то так. А теперь — наша главная задача — просто наслаждаться каникулами. Всё, что нам сейчас остаётся.

Сара лишь медленно кивнула.

На её лице не было ни страха, ни паники — только какое‑то глубинное, усталое принятие. Потом она сделала движение под столом. Её босая ступня — холодная от пола — нашла мою и прижалась к ней, плотно, твёрдо, как якорь. Как её немой способ сказать: «Я здесь. Ты здесь».

— Понятненько, — тихо, почти шёпотом, выдохнула она и наконец протянула руки к своей тарелке, к омлету с беконом.

И в этот момент телефон на столе тихо вибрировал, отвлекая нас. Это было сообщение.

— Мамуль, Ахико пишет, что её родители согласились отпустить её к нам с ночёвкой после твоего звонка! — сообщила я, быстро пробежавшись глазами по экрану. Она прислала это вместе с тремя милыми стикерами с совятами.

— Спасибо, мама Наоми! — добавила за меня Сара.

— О, не за что, доченьки, — оживилась мама, и её лицо снова озарила привычная тёплая улыбка. — Я завтра вечером выезжаю на семинар, часов в шесть. К этому времени можете звать малышку. Или даже пораньше, чтобы я с ней успела познакомиться!

— Хорошо, так ей и напишу! — я тут же принялась строчить ответ, представляя, как обрадуется наша скромная подруга.

— Если ты напишешь, что ей предстоит знакомство с мамой, то… — задумчиво, с полным ртом, протянула Сара, её глаза хитро прищурились. — …она непременно испечёт огромный, домашний, ягодный пирог. Хотя… — она сделала паузу для драматизма. — …она, наверное, в любом случае его испечёт, просто из вежливости. Я надеюсь. Так что напиши ей отдельно, чтобы обязательно испекла пирог. Это важно.

Я рассмеялась, а мама покачала головой, но улыбка не сходила с её лица.

〰〰〰〰〰〰〰

После мама ушла по своему огромному списку дел, а мы, весёлые и ленивые, просто завалились обратно в мою комнату. Я в пижаме. Сара в футболке. Плюхнулись на кровать. Я устроилась так, что моя голова лежала у неё на животе, а её пальцы автоматически, почти бессознательно, начали перебирать мои волосы.

Мы лежали так, глядя в потолок, и молчали. Это было редкое, драгоценное спокойствие, когда мир сужается до размеров тёплой кровати и дыхания друг друга.

— Давно у нас такого не было, — прошептала я. — Чтобы просто… быть. Никуда не бежать.

— М-м, — согласилась она, и её живот под моей щекой вздрогнул. — Прям как старые, уставшие коты на солнышке.

Полдня мы просто… существовали. Без целей, без дел. Мы болтали о ерунде, смеялись над старыми фотками в моём телефоне.

И в этот момент мир раскололся. Резко, громко, настойчиво зазвонил её телефон, который валялся рядом с подушкой. Не наш привычный, весёлый рингтон, а просто вибрация и стандартная мелодия. На экране горел незнакомый номер.

Сара взглянула на экран. Всё её тело мгновенно напряглось, как у дикого зверя, уловившего запах опасности. Она взяла трубку, уже приподнимаясь в сидячее положение, поднесла к уху.

— Алло?

Пауза.

Сквозь тишину комнаты я услышала хриплый, невнятный, но яростный мужской голос, выкрикивающий что-то. Сара не сказала ни слова. Она медленно встала с кровати, подошла к окну, отодвинула занавеску на сантиметр.

Поднявшись следом, я заглянула через её плечо. И у меня перехватило дыхание.

Внизу, у нашего дома стоял он. Отец Сары. Пошатываясь, он что-то орал в телефон, а второй рукой размахивал в воздухе, будто бил невидимого противника.

— Выходи, сука! Выходи, я сказал! — донёсся до нас искажённый гневом крик.

Сара положила трубку. Лицо её было каменным. Она натянула свои свободные шорты, которые висели на стуле.

— Юдзу, оставайся здесь, — сказала она тихо.

— Нет! — вырвалось у меня. Я схватила свой телефон и лихорадочно набрала маме: [ Отец Сары ТУТ. Пьяный ]

Мама ответила мгновенно: [ 5 мин ]

Но Сара уже выскользнула из комнаты. Я, не раздумывая, кинулась за ней. Мы сбежали по лестнице и выскочили на улицу.

Воздух был тёплым, весенним, и он контрастировал с леденящим душу зрелищем.

Он стоял в трёх метрах от нас. Высокий, грузный, с опухшим, небритым лицом, одетый в спортивные штаны, шлёпанцы и засаленную серую футболку. От него разило перегаром за километр. Увидев Сару, он зарычал, сделал шаг вперёд.

— А, вот ты где, стерва! Думала, спряталась? — он был вне себя. — Забрала вещи? Кто тебе разрешил?!

Сара стояла, не шелохнувшись, руки по швам, но я видела, как дрожат её сжатые в кулаки пальцы.

— Я не вернусь, — сказала она ровно, но так тихо, что он, наверное, не расслышал.

— Ты куда пойдёшь, а? К этим… — он скосил мутные глаза на меня, и в них вспыхнула ненависть. — К этой… богатенькой шлюхе и её мамаше?

Что-то внутри меня оборвалось. Я сделала шаг вперёд, встав плечом к плечу рядом с Сарой. Всё моё тело дрожало, и от страха, и от адреналина.

— Я не вернусь! Уходи! — в этот раз громче сказала Сара, голос вибрировал.

Его лицо исказила ещё более страшная гримаса. Он занёс руку готовя удар — огромную, с синими жилами — и резко двинул её вперёд, целясь Саре лицо.

И я не подумала, совсем, тело среагировало само. Резко шагнула вперёд, оказавшись прямо перед Сарой, спиной к нему, между ней и этой летящей лапищей. Я зажмурилась, вжала голову в плечи, готовясь к удару, к боли, ко всему, боже... Я чувствовала запах пота и алкоголя, слышала его хриплое дыхание.

«Пусть лучше мне, пусть лучше мне…»

Удар не последовал.

Приоткрыла один глаз, я повернула голову. Его рука замерла в сантиметре от моей головы. Он смотрел на меня с диким, животным недоумением. Ударить меня он не посмел. Не та социальная прослойка, не те последствия. Он замер в этой нелепой позе, и по его лицу пробежала смесь ярости и растерянности. Мерзкой ярости.

В следующий миг послышался визг тормозов. К бордюру резко причалила мамина арендованная машина. Дверь распахнулась, и вышла она. Моя мама. В джинсах и простой футболке поло, но с таким выражением лица, от которого у меня, знающей её как ласковую и мягкую, похолодела кровь. В руке она небрежно, как ручку, вертела небольшой синий баллончик.

— Ну-ка, отойдите от моих девочек, — сказала она ледяным, ровным тоном, который резал воздух острее крика. — Сейчас же. На три метра назад.

Он обернулся, увидел её, и его уверенность дрогнула. Мама подняла телефон другой рукой и набрала номер, нарочито громко проговаривая:

— Да, полиция? Мне нужна помощь. По данному адресу… Ко мне пришёл человек, он пьян, агрессивен, угрожает моей несовершеннолетней дочери и её подруге… Да, он прямо здесь. Нет, не уходит. Пожалуйста, приезжайте.

Он выругался, плюнул себе под ноги, ещё раз обжёг нас ненавидящим взглядом и, пошатываясь, заковылял прочь, скрываясь за углом.

Как только он исчез, из меня вышло всё напряжение. Ноги подкосились, но прежде чем я успела пошатнуться, Сара обхватила меня сзади, прижала к себе, прижала мою голову к своему плечу. Её объятия были жёсткими, почти болезненными, но в них была вся вселенная.

— Дура, — прошептала она мне в волосы, и её голос сорвался. — Дура, дура, дура…

— Он уже ушёл. Да, я его узнала. Сосед, через несколько домов. Да, он. Ага. Хорошо, спасибо. — завершила мама свой телефонный разговор.

Потом подошла, обняла нас обеих — одним большим, тёплым, защищающим объятием. Она не спрашивала, не ругала. Она просто была рядом.

〰〰〰〰〰〰〰

Позже, когда мы уже успокоились, пообедали и убрали со стола, пришло время отдыха.

Мы с Сарой, выполнив свой священный долг по перевариванию вкусняшек, валялись в гостиной — я скрючилась в углу дивана с блокнотом для эскизов, а она, растянувшись как кошка, листала какой-то глянцевый журнал, найденный в старой стопке маминых, кажется там была маркировка 18+ но я могу ошибаться.

В комнате царила мирная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и скрипом моего карандаша.

И тут у меня в кармане завибрировал телефон. Обычная смс. Я лениво достала его, ожидая сообщения от Ахико...

На экране горело имя: Горо Миура.

Сердце у меня в груди проделало что-то среднее между сальто и акробатическим кульбитом. Я замерла.

[ Нэкогава. Насчёт того предложения погулять. Есть мысли? ]

Я застыла с карандашом в руке, глядя на экран. После всего... мои мысли были похожи на взболтанный снежный шар. Предложение? Оно вдруг из милой абстракции превратилось в конкретный текст на экране, требующий ответа. Я почувствовала, как ладошки стали влажными.

— Ну? Кто это объявился? — не глядя, спросила Сара, её пальцы продолжали листать журнал.

— Это… Горо, — выдохнула я. — Спрашивает про то прогулять...

Журнал мягко шлёпнулся ей на живот, да, всё таки там было 18+. Она повернула голову, и её зелёные глаза, мгновение назад сонные, стали острыми и оценивающими.

— Ну? Чё по мыслям? — спросила она, подпирая голову рукой.

— Я… не знаю. Сейчас всё так… — я махнула рукой. — Неуместно как-то.

— Ага, конечно. Потому что счастье и нормальные свидания — это только для людей с идеальной жизнью, без пьяных отцов и судебных разбирательств, — с убийственной логикой констатировала Сара. — Сиди дома, рисуй портреты и волнуйся. Отличный план. Особенно для художницы, у которой творческий блок.

— Это не про то…

— Это ровно про то. — Она села, скрестив ноги по-турецки. — Твоя голова забита моими проблемами, мамиными звонками адвокату и этим… — она кивнула в сторону окна, за которым уже никого не было. — Тебе нужна перезагрузка. Нормальная, человеческая. Не связанная со мной. Поешь мороженого, посмейся над его корявыми шутками про учёбу, покрасней как помидор. Стандартный пакет услуг. Полезно для психического здоровья, кровообращения и вдохновения.

Она говорила это так уверенно, так по-деловому, будто прописывала мне курс лечения. И в её словах не было ни капли ревности или обиды — только немного грубоватая забота, которую я в ней обожала.

— Но… — я всё ещё сомневалась.

— Но ничё. Звони. Прямо сейчас. На громкой. Чтобы я, как твой личный консультант по социальным взаимодействиям, могла дать экспертную оценку твоим фразочкам.

— Кхэ! Звонить? Просто так? — я аж поперхнулась.

— Да, дикарка, звонить. Текстом такой разговор вести — год ещё пройдёт. Ты же уже почти взрослая, с телефоном обращаться умеешь?

Под её насмешливым, но ободряющим взглядом мои пальцы сами потянулись к кнопке вызова. Я поставила громкую связь, положила смартфон на диван между нами. Гудки прозвучали слишком громко.

— Алло? — его голос, чуть глуховатый из-за динамика, заставил меня вздрогнуть.

— С-семпай! Привет! Это Юдзу. — я говорила слишком быстро. Сара закатила глаза и сделала жест «успокойся».

— А, Нэкогава, привет. Получил моё сообщение?

— Да, получила! Насчёт прогулки… — я глубоко вдохнула, поймав одобрительный кивок Сары. — Я бы с радостью! Но… можно немного попозже? После седьмого мая? Каникулы сейчас, и… ну, семейные дела.

— А, понятно. После седьмого — отлично. А куда думала? — в его голосе послышалась лёгкая улыбка.

Взгляд на Сару. Та быстро нацарапала что-то в воздухе: сначала квадрат, потом два кружочка рядом. Кино.

— В кино, наверное. Если ты, конечно, не против. — выдавила я.

— Кино — угу. Договорились. Я напишу тебе после седьмого, чтобы уточнить, что будем смотреть.

— Да! Хорошо! Спасибо, семпай!

— Не за что. Хороших каникул, Нэкогава.

— И тебе!

Сбросила вызов, выдохнула, будто только что пробежала марафон. Сердце колотилось, но на душе было… легко. И страшно. И приятно.

— Ну вот, — сказала Сара с довольным видом. — С заданием справилась. Молодец, пупс.

— Ну а ты? — я недоумённо уставилась на неё. — Давай и тебе что-то придумаем для психического здоровья, как ты говоришь.

— Мне? Уверена?.. — усомнилась Сара.

— Да, чего ты хотела бы?

Я... хотела бы? — она искренне замялась, но потом демонстративно взглянула на свои босые ступни. — Вот, например, ступни. После всех передряг они требуют внимания. Десять минут профессионального массажа мне будет достаточно.

Я хихикнула, но не смогла сдержать улыбки. Её вариант был настолько абсурдным и настолько в её стиле.

— Ладно, договорились. Десять минут. Но только если ты будешь лежать тихо и не отпускать свои коронные комментарии.

— О, это я смогу, — она сладко потянулась и устроилась поудобнее, закинув ноги ко мне на колени.

Только я собралась приступить к исполнению договора (с искренним намерением сделать ей больно под видом массажа), как телефон завибрировал снова. На этот раз — Андо Ахико.

— О, наша подопечная, — сказала Сара. — Включи громкую. Интересно, она уже испекла мега-пирог?

Посмеявшись, я приняла вызов на громкой.

— Алло, Ахико, привет!

— Ю-Юдзу, привет… — её тихий, мелодичный голосок заполнил комнату. — Я… я насчёт завтра. Мама говорит, я могу прийти. Если вы ещё не передумали.

— Конечно не передумали! — радостно ответила я, а громко Сара хихикнула в кулак на фоне. — Ждём не дождёмся!

— О-очень хорошо… — послышалось лёгкое, смущённое дыхание. Потом пауза. — Это… у тебя там… я слышу… фоновый шум? Ты не одна?

Я переглянулась с Сарой. Та приподняла бровь, явно развлекаясь.

— Я не одна, — подтвердила я. — Со мной тут… местный полтергейст. С красными волосами и наглый.

— Я не полтергейст, я домовой, — тут же парировала Сара, повышая голос, чтобы её было слышно в динамик. — Отвечаю за атмосферу уюта и воровство одеял. Привет, Андо.

На другом конце провода наступила ошеломлённая тишина. Мы почти слышали, как в голове у Ахико щёлкнул предохранитель.

— С-Сара?.. Ты… ты у Юдзу? — её голос стал ещё тише, будто она боялась спугнуть домового.

— Ага, — невозмутимо ответила Сара. — Застряла тут. Юдзу своим художественным талантом нарисовала на полу магический круг, а я по глупости в него наступила. Теперь не могу выйти, пока не допишу за неё доклад. Ужасная история, ваще-е-е.

Пытаясь сдержать смех, я фыркнула. Ахико, кажется, поверила в эту чушь на секунду, потому что прошептала:

— О боже… Это… опасно?

— Ужасно опасно, — с пафосом подтвердила Сара. — Поэтому приноси пирог. Он нужен для ритуала освобождения. С ягодами.

— Сайка! — приструнила я её, но было уже поздно.

— Я… я обязательно испеку! Самый лучший! — пообещала Ахико, и в её голосе зазвучала внезапная решимость, будто она получила важную миссию. — А… Я… хотела уточнить... Во сколько лучше подойти?

— Мама завтра вечером уезжает на семинар, в шесть, — объяснила я. — Может, прийти пораньше, в пятом часу? Чтобы познакомиться с ней перед отъездом. Она очень хочет тебя увидеть.

На той стороне снова наступила пауза, на этот раз наполненная лёгкой паникой.

— Зна-знакомиться? С твоей мамой? Ой… Я… я не знаю, что говорить… Уезжает в шесть...

— Говори «здравствуйте» и улыбайся, — прокомментировала Сара. — И протяни пирог. Это универсальный ключ к сердцу любого взрослого. Инфа сотка.

— П-пирог! Да! Я обязательно испеку! Самый ягодный! — Ахико затараторила, словно давала клятву. — Я уже тесто замесила! Но… если мамы с вечера не будет… а мы одни… это же… — её голос понизился до шёпота, полного трепетного ужаса перед этой беспредельной свободой.

— Ага-а-а, — с пониманием сказала Сара. — Полный беспредел. Всю ночь. Будем босиком бегать, на столе танцевать в одних трусах и в час ночи сладкий попкорн есть! Ужас-ужас. Ты точно готова к такому уровню анархии, Андо?

Ахико на том конце провода замерла. Мы с Сарой переглянулись, едва сдерживая смех.

— Я… я попробую, — наконец выдавила она, и в её голосе пробилась решимость, смешанная с паникой.

— Отлично, — подытожила я. — Значит, встречаем в пять. С пирогом. И не бойся, всё будет хорошо.

— Х-хорошо! До встречи! — и Ахико, видимо, от переполнявших её эмоций, бросила трубку. Возможно она даже швырнула её куда-то в стену во избежание заражения домовым демоном.

В комнате снова воцарилась тишина.

— Ну что, — протянула Сара, растягиваясь на диване, — готовимся принимать подопечную и её стратегический ягодный запас?

— Готовимся, — улыбнулась я, глядя в окно на безмятежный день. Несмотря на утреннюю бурю, несмотря на предстоящие трудности, жизнь, казалось, упрямо и настойчиво возвращалась в своё русло.

Вздохнув и отложив телефон, я устремила взгляд на две босые ступни, царственно возлежащие на моих коленях. Они казались уязвимыми и беззащитными, эти длинные, узкие ноги с аккуратными косточками и… блин, действительно изящными пальцами. Почему-то всегда казалось, что у неё должно быть что-то более грубое, «сариное». А эти почти что… балетные.

— Ну что, мастер, приступаешь? — не открывая глаз, пробормотала Сара, сладко потягиваясь. — Я предупреждаю, у меня щекотные рефлексы на уровне боевых. Держись.

— Молчи и наслаждайся, — проворчала я, смачивая ладони каплей миндального масла с нижнего отсека журнального столика.

Прохладная жидкость растеклась по коже, и в воздухе запахло сладким орехом.

Начала я с пяток. Кожа там была немного шершавой, прожитой. Я приложила большие пальцы и с неприличным удовольствием вдавила их в самую твердь.

— О-о-о! — Сара вздрогнула, но не отдернула ногу. — Так, это уже не массаж, а допрос с пристрастием. Ты пытаешься выдавить из меня государственные тайны через пятки?

— Через пытки. Просто разминаю пяточку, — невозмутимо ответила я, описывая медленные, давящие круги.

Она фыркнула, но тело под моими руками начало потихоньку расслабляться. Я переместилась к своду стопы, к изгибу, и надавила точнее, профессиональнее. Из горла Сары вырвался тихий, непроизвольный стон облегчения. Этот звук, такой несвойственный её обычно колючему образу, заставил меня улыбнуться про себя.

— Вот видишь, — сказала я, перебираясь к пальцам. Я взяла её большой палец и принялась мять, сустав за суставом, чтобы хрустнуло. — Даже у тебя есть места, где ты… обычная. Мягкая и уязвимая.

— Не смей распускать слюни, — она бросила на меня один прищуренный глаз. — Это не уязвимость. Это стратегическая слабость, о которой теперь знаешь ты. И если проболтаешься…

— Придушу тебя своей же ступнёй, знаю-знаю, — закончила я за неё, переходя к мизинцу. Я специально сжала его чуть сильнее, чем нужно, истязая крошечный сустав.

— Ай! Садистка! — она дёрнулась, наконец открыв глаза. Но в них не было злости — только блеск азарта, знакомой игры. — Мстишь за все мои подколы, да?

— Может быть, — я отпустила её палец и просто обхватила её ступню обеими руками, согревая. Ладони плотно облегали изгибы, тепло моего тела передавалось её прохладной коже. — Или просто напоминаю, что за всеми этими крепостными стенами и ехидными ухмылками… прячется девушка, у которой мерзнут ноги и которая тайно обожает, когда ей разминают пальчики.

Сара замолчала. Она смотрела на потолок, а её ступня лежала в моих руках, отдавшись на волю этого простого ухода. Напряжение последних часов, тень от сегодняшнего ужаса, стальной стержень в позвоночнике — всё это, казалось, по капле стекало с кончиков её пальцев прямо мне в ладони.

— Ладно, — наконец тихо выдохнула она. — Ты выиграла этот раунд. Но только этот. И… спасибо.

Последние слова она проговорила так тихо, что я почти не расслышала. Но они повисли в воздухе между нами — тёплые, настоящие, безоружные. Я не стала ничего отвечать. Просто продолжила держать её ногу, медленно проводя большим пальцем по линии свода, уже не причиняя боли, а просто… отмечая присутствие.

Постепенно её дыхание стало глубже, ровнее. Веки опустились. Я убрала руки, накрыла её ступни краем пледа, чтобы не замерзли, и откинулась на спинку дивана.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечером, когда адреналин совсем улёгся, а ужин был уничтожен усилиями меня, мамы и Сары, настало время ложиться спать.

Мы, помывшись, завалились в кровать, я листала фотографии на ноутбуке Сары.

Свет в комнате ещё горел. Она лежала рядом, на боку, лицом ко мне, уже почти спящая. Вроде как. Или мне так казалось. Она вообще всегда сонная. Этим вечером мы обе были одеты в пижамы. Она в свою сливочно-бежевую, в которой она была на тот провокационном ночном селфи, хихик. А я в той же что и утром, с котятами.

Папка была огромной. И в ней… в ней почти не было её сольных фото. Зато было море меня. Я за рисованием. Я спящая. Я смеющаяся. Я на той детской площадке, тот первый снимок на её новый телефон, тот раз с мороженым, вымазанным по щеке. И нас вдвоём — в Киото, на крыше школы, на турнире у Мако… Она документировала нас. Нашу жизнь. А себя будто стирала с этих картинок.

И ещё одна деталь бросилась в глаза. На почти всех фото, где она была в кадре, на ней был… тот самый бежевый свитер. Как будто у неё не было другой одежды. Ну, кроме школьной формы и той чёрной футболки, что она у меня украла.

— Сай, — тихо сказала я, закрывая ноутбук и откладывая его на тумбочку.

— М-м? — она буркнула.

— Давай завтра… до прихода Ахико... сходим по магазинам? Купим тебе что-нибудь… новое. Не бежевое.

Она приоткрыла один глаз, зелёный и сонный.

— А что не так с бежевым? Он практичный. Не маркий.

— Он… он как униформа. Твоя старая униформа. А у тебя теперь новая жизнь. Может, стоит и гардероб немного… обновить?

Она помолчала, потом её губы дрогнули в улыбке.

— Ладно, пупс. Устроим шоппинг-рейд. Только если ты будешь моим стилистом, а то я в этом не шарю.

— Договорились, — улыбнулась я и выключила свет, оставив только тусклый ночник.

И тут я прошептала то, о чём думала весь вечер:

— Сайка… я там, сегодня… я реально обосралась от страха. Когда встала перед ним.

Она рассмеялась — тихим, сонным смешком.

— Это заметно было. Ты дрожала, как веточка. Идиотка. Но никогда в жизни больше так не делай.

— Почему?

Тишина. Потом её голос, серьёзный и тихий, прозвучал прямо у моего уха:

— Потому что моё тело… оно уже всё в шрамах и синяках. Оно привыкло. Руки, лицо… они уже не идеальны. А ты… — она сделала паузу, и её пальцы легонько коснулись моей щеки в темноте. — У тебя такое лицо… красивое. И кожа… смуглая, гладкая, как бархат. И всё такое… Совершенное. Его нельзя портить. Никогда. Поняла?

Она сказала это не как комплимент. Сказала, как констатацию факта, как приказ. Но в этих словах было столько… чего-то. Восхищения? Обожания? Желания защитить то, что она считала настоящей, хрупкой красотой? У меня перехватило дыхание.

— Поняла, — прошептала я.

Комната была погружена в ночную синеву блики от ночника.

Мы лежали уже спина к спине, почти отключаясь.

Но Сара от чего-то ворочалась.

— Чё вертишься? — пробормотала я в подушку.

— Да вот… мысль травмирующая, — вздохнула Сара.

— Опять про костюм горничной?

— Хуже. Про лифчики.

Я приоткрыла один глаз, взглянула через плечо. Сара теперь лежала на спине, уставившись в потолок.

— Твои лифчики, если что. Они… они мне малы. — Она произнесла это с такой обидой в голосе, будто говорила о предательстве близкого друга.

Фыркнув, я перевернулась на другой бок, чтобы видеть её профиль.

— Ну и что? У тебя просто… ну… более выдающиеся данные. Хвастаться собралась?

— Не хвастаться, а констатировать несправедливость! — Сара повернула ко мне голову. — Я тут живу, у меня кризис идентичности, я ношу твои вещи, чтобы чувствовать связь с домом… а ключевой элемент гардероба отказывается со мной сотрудничать! Это знак! Знак того, что я не до конца вписалась в экосистему!

В её тоне была странная смесь: легкое хвастовство, тут же приглушённое досадой, и что-то ещё… смущение? Я не смогла сдержать смешка. Он вырвался тихим, сонным пузырём.

— Хихик... Боже, Сай… только ты можешь раздуть трагедию вселенского масштаба из размера чашки. — я пожала плечами. — И что с того? Тебе идёт.

— Да? — она спросила быстро, и в этом одном слоге прозвучал целый вопрос.

— Да, дура, — я протянула руку и ткнула пальцем в неё. — Всё тебе идёт. Даже мой дурацкий розовый халат, в котором ты выглядела как гангстер на пенсии. А уж про твоё собственное… имущество… я молчу. Оно просто… очевидно.

— Это... Это вопрос интеграции! — настаивала Сара, но уголки её губ уже дёргались. — Ладно. Признай тогда. Признай, что это из-за твоего коварного старшего возраста.

— При чём тут возраст?!

— При том! — Сара села, обхватив колени. Её силуэт вырисовывался в темноте. — Ты раньше меня созрела. Всё у тебя было раньше. И грудь… видимо, решила, что ей тоже некуда спешить, раз ты и так главная. А у меня, у бедной младшенькой, организм в панике: «Боже, она уже всё умеет и всё знает! Надо хоть в чём-то её обогнать!» И вот результат. Компенсаторная гипертрофия. Психосоматика, детка.

Я села рядом, ткнув её плечом.

— Во-первых, это биология, а не психосоматика. Во-вторых, если уж на то пошло, — я понизила голос до коварного шёпота, — то мой «неспешный» размер гораздо удобнее для рисования. Не отвлекает. А твои «гипертрофированные данные» — это просто дополнительная сложность для художника. Свет, тень, анатомия… Надеюсь, ты осознаёшь, какую нагрузку ты взваливаешь на моё, старшее и более уставшее, творческое сознание?

Сара замерла на секунду, а затем тихо, но от души рассмеялась, падая обратно на подушку.

— Ладно, ладно, сдаюсь. Ты победила. Старость и коварство против молодости и… э-э-э… выдающихся перспектив. Спокойной ночи, онэ-сан.

— Спокойной ночи, недоросль, — улыбнулась я, устраиваясь рядом и чувствуя, как смех Сары вибрирует у неё в затылке.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 28: Утро и шоппинг.

Просыпаться от того, что тебя душит во сне осьминог — занятие так себе.

Особенно если осьминог оказывается Юдзу, которая, вцепившись в меня всеми конечностями, мирно посапывает у меня под подбородком.

Её фиолетовые волосы разлетелись по подушке и моему лицу, одна прядь нагло залезла мне в рот. Я попыталась выплюнуть её, не открывая глаз, но получилось только фыркнуть.

— Мрф… Сай… не убегай… зарядка… — пробормотала она во сне и прижалась ещё сильнее.

Одной рукой она, как обычно, умудрилась прихватить половину одеяла, а другой — мертвой хваткой вцепилась в край моей футболки. Как будто даже во сне боялась, что я возьму и испарюсь.

Вот и поди после этого объясни, что я не мягкая игрушка, а грозная воительница. Всё моё героическое прошлое кануло в лету, растворившись в её ванильном шампуне и тисках.

«Глупая», — мысленно усмехнулась я, осторожно высвобождая ткань из её пальцев. Но делать это пришлось медленно. Потому что её дыхание было ровным и глубоким, а на лице не было ни тени вчерашнего испуга. Разрушать такое спокойствие было святотатством.

Солнце уже вовсю лезло в окно. Утро. Ни школы, ни тревожных звонков — только тишина, тепло и эта дурацкая, липкая обезьяна.

Аккуратно, чтобы не разбудить, я попыталась высвободить руку. Не тут-то было. Тело предательски потянулось, сустав хрустнул так громко, что, казалось, разбудил бы даже мёртвого. Она вцепилась в мой бок так, будто я был её личным плюшевым ангелом-хранителем.

— Ю⁓, — просипела я ей прямо в макушку. — У меня немеет рука. И, кажется, я перестаю дышать.

— М-м? — она приоткрыла один карий глаз, затуманенный сном. Потом медленно осознала, кто где, и её лицо расплылось в улыбке, какой-то дурацкой и блаженной. — Утречко, Сайка… Ты тёплая…

— Я не грелка, я человек. И мне нужно в туалет. И завтракать. Освободи захваченные территории.

Она с неохотой разжала объятия, потянулась, заставив заскрипеть пружины кровати. Я выкатилась из-под неё, как выплюнутая косточка, и направилась в ванную.

На выходе из комнаты я оглянулась на неё, застала её уже сидящей на краю кровати, смотревшей в пустоту. В пижаме с котиками и с растрёпанными волосами она выглядела лет на двенадцать.

— Грелка ушла на подвиг, — сказала я. — Подвиг под названием «не лопнуть, умыться и потом не умереть с голоду, пока хозяйка храпит».

— Я не храплю, — обиженно буркнула она, направляя взгляд на меня. Он был мутным, несфокусированным и невероятно милым. — Я… создаю фоновый белый шум для медитации.

— Ага, для медитации всех соседей на районе, — фыркнула я, прикрывая дверь в ванную.

Когда я вернулась после утренних процедур, уже в теплых носочках и домашних шортах, Юдзу всё ещё сидела на кровати, сонно потирая глаза. Её волосы представляли собой эпическое полотно абстрактного искусства.

— Ну что, шеф-повар? — спросила я, опираясь плечом о косяк. — Ты обещала мне мастер-класс «Омурайсу для чайников». Ты готова вложить в меня свои сакральные знания?

Она обернулась, и в её глазах зажглись огоньки — смесь азарта и педагогического задора.

— Ты готова к тому, чтобы я тебя учила? А, младшая? — парировала она, вставая. — Всё-таки я старше и мудрее, мой долг передать тебе свои знания...

— О, началось, — закатила я глаза, пока она уходила умываться. — Месяцы мнимого превосходства. Ладно, сенсей. Ведите в светлую кулинарную даль. Но предупреждаю, мои таланты лежат в области поедания, а не приготовления.

— Встретимся на кухне! Младшенькая! — мило добавила она захлопывая дверь в ванную.

〰〰〰〰〰〰〰

Кухня встретила нас запахом свежего кофе — мама Наоми уже успела сделать себе чашку и уйти по делам, оставив на столе записку: «Девочки, кухня ваша. В холодильнике есть всё необходимое. Вечером вернусь к пяти, хочу успеть на пирог от Ахико. Целую. Оми». Я улыбнулась, прикрепив записку магнитиком к холодильнику. «Оми». Звучало… по-домашнему.

Юдзу тем временем, в своих базовых майке и шортах, включив на фоне тихий джаз, деловито вытаскивала сковородки, миски и яйца. Она преобразилась. Сонная кошечка куда-то делась, а на её месте стоял собранный, даже немного строгий инструктор. И почему-то вид её, такой домашний и серьёзный одновременно, заставил моё сердце растекаться в тёплой улыбке.

— Ладно, ученица, — скомандовала Юдзу, надевая клетчатый фартук и кидая второй, такой же, мне в лицо. — Первый урок: правильный настрой. Фартук — это не просто тряпка, это доспехи воина кухни.

— Доспехи, — скептически протянула я, натягивая фартук через голову. — От кого мы защищаемся? От буйного нашествия яиц?

— От беспорядка и разочарования, — пафосно изрекла она, ставя передо мной две миски. — Итак. Омурайсу — это не просто яичница с рисом. Это гармония. Отделяем белки от желтков. Аккуратно. Чтоб ни намёка на желток в белке!

— А смысл? — удивилась я, покрутив яйцо в руке. — Они же потом всё равно вместе на сковородке встретятся? Какая разница?

Юдзу посмотрела на меня так, будто я только что усомнилась в том, что она милашка с фиолетовыми локонами.

— Разница в текстуре! — воскликнула она. — Белки, взбитые отдельно, дают воздушность, лёгкость! Это основа! А желток потом создаёт нежнейший крем! Это же…

— …это же как в живописи, да? — перебила я. — Сначала грунтуешь холст, а потом лессировку наносишь. Поняла-поняла, великий художник кулинарии. Ща отделю, как заправский нейрохирург.

Процесс оказался на удивление медитативным. Я сосредоточенно разбивала яйца, пытаясь поймать скользкий желток в половинку скорлупы. Юдзу стояла рядом, наблюдая за каждым моим движением, и её близость, запах её шампуня, смешанный с запахом яиц, создавал странное ощущение уюта.

Всё ещё не привычно.

— Не так резко! Он порвётся! — ахнула она, когда я чуть не упустила желток.

— Да он не порвётся, он же не твоё хрупкое сердечко, — буркнула я, но внутри порадовалась её вовлечённости.

Когда белки были отделены, настал этап взбивания. Юдзу вручила мне венчик.

— И взбиваем до устойчивых пиков. Пока не будет, как… как снежная шапка на горе Фудзи.

— До пиков, говоришь? — я ехидно посмотрела на неё, а потом перевела взгляд на её грудь, прикрытую халатиком. — Окей. Цель ясна. Будем стремиться к эталону.

Юдзу покраснела, фыркнула и слегка ткнула меня локтем в бок.

— Дура. Концентрируйся на яйцах, а не на… не на посторонних объектах!

— Ага, яйца тоже бывают посторонними объектами... — протянула я, начиная взбивать. Было что-то символичное в этом действии — взбивать эту белую массу во что-то пышное и прочное. Почти как пытаться взбить свою собственную жизнь во что-то стоящее.

— А помнишь прошлый раз, когда ты угощала меня омурайсу? А, единорожка? — с издёвкой спросила я.

— Сайка, блин! — тут же отреагировала она.

— Мпха-ха! Тот комплект белья... ты знала, что о нем слагают легенды? И фанфики пишут.

— Это наверное ты слагаешь и пишешь! Больше некому! — возмутилась она со всей силы.

Пока я изнывала над венчиком, Юдзу быстро обжарила рис с овощами, приправила его соусом. Её движения были точными, выверенными. Она что-то напевала себе под нос, и в этот момент она была не моей защитницей или проектором моих проблем, а просто… Юдзу. Девушкой на своей кухне, делающей то, что любит.

— Готово? — спросила она, заглядывая в мою миску.

— Готово, капитан. Смотри, не хуже твоей «Фудзи».

Она кивнула с одобрением, и эта маленькая похвала согрела сильнее, чем должно было. Дальше был самый ответственный момент — выкладка на сковороду. Юдзу направляла мою руку, её пальцы легли поверх моих, чтобы помочь вылить взбитый белок ровным слоем.

— Спокойно, плавно… — шептала она у самого моего уха до щекотки.

Сковорода зашипела. Под нашими общими руками белая пена начала подрумяниваться по краям, превращаясь в воздушный омлет.

— А теперь самое сложное, — сказала Юдзу, и в её голосе зазвучал азарт. — Заворачиваем рис в омлет. Одним движением. Как блинчик. Не бойся.

Я сделала глубокий вдох и резким, уверенным движением опрокинула сковороду. Жёлто-белое полотно плавно накрыло горку риса, словно облако.

Хэ-хэ. Получилось! Немного криво, но получилось.

Мы стояли и смотрели на наше творение.

Потом Юдзу взяла тарелку, ловко перевернула на неё омурайсу. Он лежал на тарелке, пухлый, золотистый, сшитый из наших общих усилий.

— Вот, — сказала она, смахивая со лба воображаемую прядь и гордо указывая на блюдо. — Омурайсу системы «Сара-Юдзу». Теперь не помрёшь с голоду!

Я не могла сдержать улыбку. Глупую, широкую, от уха до уха.

— Выглядит… съедобно... — сдавленно сказала я, чувствуя, как в горле комок. От этой простой, немыслимой нормальности. — ...И спасибо, что сдержала обещание, Юдзу.

Мы сели за стол.

Ели наш омурайсу.

Он был самым вкусным, что я ела за последние годы.

— Значит, так, — говорила я, заканчивая очередной кусок. — После завтрака — шоппинг-рейд? Нужно что-то не бежевое...

— Угу. Чего бы тебе хотелось? — спросила Юдзу, накалывая кусочек на вилку.

— Мне? Мне нужны джинсы, которые не жмут в бёдрах, и пара футболок, чтобы не воровать твои. И, возможно, новый лифчик, который не будет пытаться меня задушить.

Юдзу снова покраснела, но на этот раз на её губах красовалась улыбка.

— Договорились. И не забудем про стратегические запасы к визиту Ахико. Попкорн, чипсы, газировка… всё, что необходимо для серьёзной тренировки перед завтрашним её… выступлением.

— О, да, — зловеще потирая руки, сказала я. — Надо подготовить учебные материалы. Типа: «Фразы для поддержания беседы, когда забыл всё, чему тебя учили», или «Как не уронить торт, если он вдруг появится».

После завтрака и обязательной мойки посуды (где я, по традиции, пыталась брызгать на Юдзу водой, а она угрожала мне как-то отомстить мне шваброй. Хэштэг "Страшно") мы принялись собираться.

Ё моё. Это солнечное, тёплое утро пахнет яйцами и смехом. И пока мы собирались на шоппинг, я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время я... хочу ловить побольше моментов этого дня.

〰〰〰〰〰〰〰

После завтрака мы оделись без промедлений и отправились за покупками.

В тот же торговый центр, что и в начале месяца — мы любили там зависать. Он располагался недалеко, всего несколько остановок на автобусе. Погода была идеальной: не жарко, но и не прохладно.

Юдзу одела лёгкие кремовые бриджи и свою свободную, «художественную», как я её называю, рубашку в серую клетку с закатанными рукавами. На её плече болталась маленькая, изящная сумочка. А я… Что я? Мой верный бежевый свитер! И рваные светлые джинсы! Аминь!

Воздух в торговом центре был прохладным, даже стерильным, и гудел под завывающие поп-хиты, от которых хотелось спрятаться в ближайшем гардеробе. Юдзу шла впереди с целеустремлённостью полководца, а я плелась следом, как приговорённая к экзекуции. Мои плечи были напряжены, а взгляд выражал предельную степень страдания — будто я находилась не среди вешалок с тряпьём, а в самом сердце вражеской штаб-квартиры.

Праздничные дни — народу больше обычного. Всё это было слишком ярко, слишком громко и слишком… коммерчески.

— Юдзу, тут пахнет отчаянием и кредитными картами, — проворчала я, отряхиваясь от невидимых частичек навязчивого гламура. — Можно я просто возьму десять одинаковых чёрных свитеров и мы пойдём домой? Это будет гуманно и эффективно.

— Нет, нельзя, — парировала Юдзу, цепко хватая меня за рукав и таща в сторону отделов с «молодёжной одеждой». Термин звучал угрожающе. — Сегодня ты выйдешь из зоны комфорта. Хотя бы в смысле цветовой палитры.

— И всё же много набирать не стоит, не забывай, нам ещё закусок на обратном пути прихватить нужно, — пробурчала я, но позволила себя вести.

Мы ввалились в первый же бутик.

Приглушённый свет в одних углах и ослепительные неоновые вспышки в других, куча кислотных надписей на стенах, музыка, под которую хотелось не танцевать, а вызывать скорую.

Юдзу лихорадочно листала стойки, выуживая вещи с видом алхимика, ищущего философский камень. Что-то мягкое на ощупь, что-то с невообразимым кроем, что-то просто безумно яркое. Я стояла посреди прохода, скрестив руки, и мой бежевый свитер (да, я реально надела его на шоппинг) выглядел тут как тихий манифест против всей этой мишуры.

— Вот, примеришь это, — Юдзу сунула мне в руки тёмно-алую водолазку из мягчайшего кашемира и пару чёрных кожаных штанов-скинни. Ткань водолазки была приятной, но сам факт её облегающего кроя вызывал внутренний протест.

Эти вещи, как на орудие изощрённой пытки.

— Это… всё обтягивающее. Всё до единого сантиметра.

— В этом и смысл! Иди, не спорь! — она практически запихнула меня в сторону примерочных.

Юдзу ждала не на пуфике, а стояла буквально в полуметре от моей кабинки, будто охраняя драгоценный груз.

Через пять минут я вышла. И Юдзу… обомлела.

Да, штаны сидели идеально, подчёркивая длину ног, водолазка облегала торс, открывая непривычно изящную линию шеи и ключиц. Но моё лицо. Лицо было красноречивее любых слов. Я стояла, слегка сгорбившись, будто пытаясь спрятаться внутри этой новой, чужеродной оболочки, и щурилась на своё отражение с выражением глубокого недоверия и лёгкого отвращения.

— Я похожа на бандита из дешёвого гангстерского аниме. Или на подвыпившего хакера, которого силой притащили на собеседование в офис. Это ужасно.

— Это потрясающе! — зашипела Юдзу, поправляя несуществующую складку на моём плече. — Ты выглядишь… опасно. И стильно. Совершенно по-другому!

— Я и в своём свитере выгляжу опасно, — парировала я, но уголок рта против воли дрогнул. Я покрутилась перед зеркалом ещё раз, взгляд задержался на отражении чуть дольше обычного. Исключительно с аналитическим любопытством.

— Ладно, отложим в стопку под названием «возможно, берём». Теперь вот это! — она сунула мне в руки новую охапку вещей. Целую стопку. Где она их раздобыла за эти три минуты?

Положив вещи на сиденье возле огромного зеркала, я тяжело выдохнула. Только потянулась за шторкой, как Юдзу ловко нырнула ко мне в кабинку. Теперь мы втиснуты в это тесное пространство вдвоём. Ну, ладно. Компания.

— Кажется, я вижу свитер, как мой, — прокомментировала я, копаясь в стопке. — Только синий. Это же то же самое, просто синее.

— Нет, Сайка, этот худи — не «то же самое, только синее»! Это стиль! Совершенно другой крой! — Юдзу тыкала пальцем в предмет, её глаза горели фанатичным светом миссионера моды.

Примерочная реально тесная, освещённая жёстким неоном, от которого даже тени выглядели резкими. Я начала раздеваться без лишних церемоний.

— Ю⁓, отвернись, а то опять устрою мастер-класс по анатомии для начинающих, — бросила я, стягивая с себя алую водолазку.

— Да мне уже не страшно! — фыркнула она, но всё же сделала вид, что с невероятным интересом изучает состав ткани на бирке худи.

Натянула простую чёрную футболку с абстрактным неоновым граффити. Стянула кожаные скинни и вернула свои привычные, потертые джинсы. Ткань новой футболки была тонкой и мягкой, она облегала плоский живот, обрисовывала рельеф плеч и сисек. Без мешковатого свитера моя фигура предстала в… ну, в более чётких очертаниях. Я покрутилась перед зеркалом, приподняв одну бровь.

— Ну, норм? Удобно вроде, — без особого энтузиазма прокомментировала я.

Юдзу как-то странно затаила дыхание, будто ждала, когда я… когда я замечу это. Она подсунула в стопку вещей тёмно-синий комплект нижнего белья. С маленьким, кокетливым бантиком спереди. Я посмотрела на этот бантик. Посмотрела на её отражение в зеркале. И её губы растянулись в смущённой, виноватой улыбке.

— О, а это что за диверсионный набор? — я подняла комплект двумя пальцами. — Боевое снаряжение для особых миссий? Шпионское бельё? — Я не стала его надевать, просто приложила к себе поверх футболки и повернулась к Юдзу. — Как думаешь, пойдёт? Или бантик — это перебор для моего сурового имиджа?

Похоже, её мозг просто выдал критическую ошибку. Она не ответила. Стояла, слегка приоткрыв рот, тупо моргая, а её щёки наливались всё более густым румянцем.

— Ю⁓? — я щёлкнула пальцами у неё перед носом. — Перегрелась в этом сарае? Или бантик такой мощный, что вызвал короткое замыкание?

Она сглотнула, и мне показалось, что из её ушей вот-вот пойдёт пар.

— Д-давай просто купим эти штаны и футболку, — выдавила она, отворачиваясь и судорожно начиная складывать остальные вещи обратно в стопку. — Для начала. И… и ещё что-нибудь поищем. В других отделах.

Я рассмеялась и швырнула комплект с бантиком обратно ей в руки. Не умеешь провоцировать...

— Пха-ха! Ладно, ладно. Но запомни: если когда-нибудь я надену что-то с бантиком, это будет означать только одно из двух: либо планета окончательно сошла с орбиты, либо ты меня очень, очень сильно об этом попросишь. За огромную, неподъёмную цену.

Мы вышли обратно в лабиринт стеллажей.

Юдзу с новыми силами начала рыскать между вешалками, а я осталась стоять посреди отдела, как дикое животное, загнанное в ярко освещённую клетку с зеркальными стенами. И тут она снова что-то нашла.

— Ладно, смотри! Вот чёрный! Классика, никаких тебе изысков! — Она протянула мне простой чёрный худи из плотного хлопка.

Я примерила его прямо там, одним движением натянув капюшон на голову.

В огромном зеркале напротив оказалась закутанная, анонимная, мрачная фигура.

— Отлично, — раздался мой приглушённый, довольный голос. — Теперь я идеально подготовлена. К похоронам. Или к ночному ограблению банка. Или к похоронам после неудачного ограбления банка. Универсальный образ на все случаи скорби и криминала.

— Сайка! — застонала Юдзу, хватаясь за голову. — Ты же сама говорила, что тебе нужен новый свитер!

— Я говорила, что в старом появились дыры. Я не говорила, что хочу его менять. Дыры — это естественная вентиляция. Признак долгой и верной службы. Это не недостаток, это — эволюция.

В этот момент мимо нас, хихикая и перешёптываясь, прошла группа девушек, кажется, из параллельного класса. Одна из них, кивнув в мою сторону, шепнула подруге: «Смотри, какая мрачная чувиха в капюшоне! Настоящая готи-лолита, только без юбки!»

Тогда я медленно повернула голову в их сторону. Капюшон слегка съехал, открывая один-единственный, холодный, зелёный, сверлящий глаз, лишённый всякого выражения. Девушки дружно вздрогнули, их смешки оборвались, и они почти побежали прочь, быстро растворившись в толпе у эскалатора.

— Видишь? — сказала я, снимая свитер. — Образ работает. Эффект устрашения достигнут. Мирные жители в панике. Этот свитер беру. Он прошёл полевые испытания.

— Но это просто чёрный свитер! — не сдавалась Юдзу, хотя в её голосе уже звучало отчаяние.

— Нет, пупс. Это не просто свитер. Это мой старый бежевый свитер, но после духовной трансформации. Он прошёл очищение огнём моего сарказма и возродился в новой, более тёмной, более совершенной форме. Он идеален.

Мы двинулись дальше. Юдзу явно не была готова сдаваться. Теперь она изучала стойку с майками.

— Смотри, стопроцентный хлопок, — она протянула мне просторную белую футболку с крупной надписью «ВЕЧНЫЙ СОН». — Тебе бы подошло. По философскому смыслу.

— Ю⁓, я лучше прямо здесь, на этом мягком пуфике, устрою себе вечный сон, ок? — пробурчала я, прикидывая удобство сиденья. — Это будет честнее по отношению к смыслу футболки и гуманнее по отношению ко мне.

— Нет, идём вот сюда… там, кажется, были хорошие базовые вещи… — она пыталась увести меня, но мой взгляд уже зацепился за соседнюю вешалку.

Там висело нечто… маленькое, чёрное, полу-прозрачное, кружевное. Вот откуда она выудила тот «диверсионный набор»! Я взяла этот предмет двумя пальцами, как берут биологический образец потенциально опасного вещества, и подняла на уровень глаз. Это был топ-бюстье на тончайших бретельках, почти полностью состоящий из ажурного кружева.

— О-о-о. А это что за стратегический высотный объект? — мой голос приобрёл опасную, бархатистую хрипотцу. — Для каких именно дипломатических или диверсионных миссий предназначен?

Юдзу обернулась и покраснела так, что её лицо могло бы послужить сигнальным фонарём.

— Сайка, положи на место! Сейчас кто-нибудь увидит!

— А что такого? — я сделала шаг ближе, размахивая топом. — Я просто изучаю расширенный ассортимент. Мало ли, может, тебе пригодится. Для… творческого вдохновения. Ты же художник. Могла бы автопортрет свой в чём-то подобном нарисовать…

— Ты с ума сошла! — прошипела Юдзу, пытаясь выхватить топ, но я ловко зажала его за спиной.

— Или вот, — я продолжила, мои глаза сузились до щёлочек от ехидства. — Для предстоящего свидания с семпаем. Это было бы очень… интригующе. Смотрелось бы из-под расстёгнутой рубашки… намекающе…

— Я тебя убью. Прямо здесь. И никто не найдёт тело, — Юдзу насупилась, но уголки её губ предательски дёргались, пытаясь сформировать улыбку. — Спрячу среди этих безликих манекенов!

— Обещаешь? — я наклонилась к её уху. — Это звучит куда интереснее, чем покупать футболки с тупыми надписями. Настоящий детективный сюжет.

В этот момент к нам подлетела улыбчивая, чрезмерно бодрая консультантша.

— Девочки, помочь с размером? Может, примерить что-то из новинок?

Я, не моргнув глазом, сунула ей в руки кружевной топ и деловито кивнула на пунцовую, готовую провалиться сквозь пол Юдзу:

— Ей примерить. Для… художественного проекта в школе. Очень важно. Нужно передать хрупкость и бунтарство юной души.

Юдзу издала звук, средний между фырканьем, стоном и подавившимся смехом, схватила меня за рукав и потащила прочь, оставив растерянную продавщицу со «стратегическим объектом» в руках и моей напутственной улыбкой.

— А чё, кстати, с тем костюмом горничной? — не унималась я, пока она нас волокла мимо стеллажей с пижамами. — Мы его в отделе спецодежды будем искать? Или пойдём в те «взрослые» магазины?

— СА-А-АЙ-КА!

Концепт «костюма горничной», похоже, глубоко и навсегда прописался в моей больной фантазии, заняв там уютную постоянную квартиру. Иначе как объяснить, что, стоя перед стойкой с самыми базовыми, банальными серыми футболками, я ловила себя на мысли: «Хм, а эта… она будет отлично смотреться под строгим чёрным фартуком. Если его, конечно, когда-нибудь приобрести. Чисто теоретически. Для антуража».

Юдзу, мой личный стилист-тиран и цензор мыслей, вырвала серую футболку из моих рук и сунула вместо неё новую, ещё более пёструю стопку.

— Выбрось из головы. Сейчас. Навсегда, — прошипела она, при этом её уши были алые. Она, кажется, уже научилась считывать мои опасные мысли по малейшему подёргиванию брови. — Сегодня мы покупаем тебе нормальную, повседневную, цивилизованную одежду. А не реквизит для твоих… внутренних спектаклей.

— Но спектакли — это весело, — парировала я, но позволила тащить себя дальше, к обещающим спасение джинсам.

Дело пошло быстрее, когда мы наткнулись на джинсовый отдел. Юдзу, прищурившись с сосредоточенностью снайпера, выбрала три пары и засунула меня в примерочную с безапелляционным: «Примеряй. Всё. Я жду».

В кабинке, стянув свои старые, верные, потертые джинсы, я натянула первые — просто чёрные, облегающие. Нормально. Потом вторые — с искусственными потёртостями на коленях. Тоже ничего. Третьи… Третьи были теми самыми чёрными «скинни», которые сидели как вторая кожа, идеально облегая каждую линию. И когда я повернулась, чтобы в трёх зеркалах оценить вид сзади (на всякий случай), шторка кабинки не выдержала и с лёгким шелестом приоткрылась.

— Ну что, как сидят… — начала Юдзу и замолчала. Намертво.

Я обернулась. Она стояла в проёме, зажав в руках ещё одну, четвёртую пару джинс, которую, видимо, решила добавить к «расстрельному» списку. Но её взгляд был прикован не к ним. Он был прикован ко мне. Вернее, к тому, как эти джинсы сидели на мне.

Её лицо совершило стремительное, эпическое путешествие по всем стадиям обработки информации:

1. Распознавание: «Это Сара. В джинсах».

2. Анализ: «Джинсы… очень облегающие. Очень. Подчёркивающие каждую линию бёдер, изгиб талии, длину ног…»

3. Перегрузка: Её карие глаза округлились до размера чайных блюдец. Рот приоткрылся в немом «О». По щекам, шее, ушам и, кажется, даже по коже головы под волосами стремительно, как пожар по сухой траве, расползлось алое пятно смущения.

4. Синий экран: Мозг Юдзу явно выдал критическую ошибку. Она заморгала с частотой взмахов крыльев колибри, её пальцы разжались, и джинсы из её рук мягко, почти бесшумно, шлёпнулись на пол. Она простояла так секунду-другую, глядя сквозь меня, будто видя не меня в примерочной, а какой-то внутренний, катастрофический крах всех своих представлений о мире и, возможно, о крое джинсов.

— Ю⁓? — позвала я, тщательно скрывая торжествующую ухмылку за маской невинности. — Земля вызывает Юдзу. Центр управления, приём. Связь прервалась.

Она вздрогнула, как от удара током. Резко наклонилась, подхватила упавшие джинсы, судорожно запихнула их мне в руки и выпалила, уставившись куда-то в район моей ключицы:

— Э-эти… тоже! Примеряй! Быстро! Я пойду… за водой! Тебе наверное… жарко! Хочешь пить! Да!

И, не дожидаясь ответа, она захлопнула шторку с такой силой, что та задрожала. Я выглянула одной головой и сквозь стеклянные двери магазина увидела, как она почти бежит к автомату с напитками напротив, прижимая ладони к своему пылающему лицу.

Посмотрев на своё отражение в облегающих джинсах и простой футболке, я хмыкнула. Может, этот шоппинг — не такое уж безнадёжное дело. Особенно если твой личный стилист время от времени требует экстренной перезагрузки системы охлаждения. Эти «скинни», от которых у Юдзу могло сгореть процессорное, я решила купить. На память. Но я могу её понять. Она видела меня всю, много сотен раз. И в душе, и в белье и без, по всякому. Но в такой одежде не видела никогда.

Да и я сама себя никогда такой не видела. Это было что-то новое. Пока не знаю, как на это реагировать самой.

〰〰〰〰〰〰〰

Спустя час мы, наконец, выползли из одежного ада. Миссия «Одеть Сару не во что-то бежевое и мешковатое» была выполнена с переменным успехом. Пакеты с обновками — чёрные скинни, мрачный, но функциональный худи, та алая водолазка («на случай, если вдруг придётся выглядеть опасно-стильно», как сказала Юдзу) и так по мелочи — мирно покоились на лавочке в атриуме торгового центра.

— Ну вот, с моим обмундированием покончили, — с чувством глубокого удовлетворения констатировала я, разглядывая наши трофеи. — Теперь можно…

— Теперь моя очередь! — перебила Юдзу, и в её глазах вспыхнул знакомый, опасный блеск охотницы за скидками и удачными фасонами. — Я тут мельком видела одну потрясающую кофточку у окна… И юбку в клетку… Нужно обязательно примерить!

Простонав, я заглушила внутренний голос, который умолял о пощаде, и покорно поплелась за ней.

Ещё полчаса я просидела на кресле перед рядом примерочных, как верный, но глубоко несчастный пёс, охраняющий хозяйские шмотки и слушая, как из-за ширмы доносятся её голоса: «Сай, как думаешь, этот цвет мне хоть чуть-чуть идёт?» или «Чёрт, эта молния меня сейчас съест! Помоги!»

И вот, очередная ширма приоткрылась не для вопроса, а для показа.

Юдзу вышла. Не в кофточке. А в платье. Коротком, тёмно-синем, из мягкого трикотажа, которое облегало её фигурку, подчёркивая хрупкость плеч, тонкую талию и… ну, всё остальное. Оно было простым, без вычурностей, но чертовски элегантным. Она покрутилась перед зеркалом, ловя своё отражение под разными углами, а потом обернулась ко мне.

— Ну как? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая, но оттого ещё более заметная нотка кокетства и ожидания. Она явно ждала реакции.

Сидя, подперев щеку кулаком, я несколько секунд просто молча смотрела. Потом медленно кивнула.

— Норм. Только вот тут, — я ткнула пальцем в воздух в направлении её груди, — как-то пустовато. Не хватает… не знаю, брошки какой-нибудь замысловатой. Или просто… визуального объёма. Географии, так сказать.

Юдзу надула губы в прелестную, обидчивую дугу.

— Ну, это уже не исправить, — с наигранной, театральной грустью сказала она, проводя ладонью по гладкой ткани на груди. — Такая уж я, плоскогрудая. Ну и как? В целом?

Я оценивающе прищурилась, делая вид, что провожу экспертизу. Мой взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул от открытых плеч по линии рукава, по изгибу талии, задержался на ключице.

— Неплохо. Для старушки. Где твои парусиновые штаны, соломенная шляпа и сумка для эскизов?

— Сайка! — её губы надулись ещё сильнее. — Я серьёзно!

— Я тоже. Ты выглядишь… взросло. Слишком взросло для первого курса. Куда собралась-то? На свидание к мажору-выпускнику?

— Просто… хотела что-то новое. Женственное, — Юдзу потупила взгляд, слегка покраснев. Она явно надеялась на другой, более восторженный отклик.

Тогда я встала, медленно подошла ближе, сокращая дистанцию.

— Элегантность, пупс, — начала я, и мой голос стал тихим, чуть хрипловатым, — это не в том, чтобы оголять плечи. Истинная элегантность — это когда не надо ничего оголять, чтобы произвести впечатление. — я сделала крошечную паузу, давая словам осесть. — Хотя, признаю, видок… интригующий. Для твоей возрастной и социальной категории.

— Для моей…? — не поняла Юдзу, моргнув.

— Ну да. Для старшей, которая по определению должна подавать пример младшей, неокрепшей душе, — я кивнула с преувеличенной серьёзностью. — А то вдруг я, неискушённая юная особа, неправильно интерпретирую этот образ и решу, что мы тут собрались не за обновками гардероба, а за… — я сделала ещё одну, более длинную паузу, и в моих зелёных глазах заплясали самые что ни на есть озорные чёртики, — …за уроками искушения!

Юдзу аж подпрыгнула на месте и схватилась за край занавески, чтобы юркнуть обратно в кабинку, вся красная, но при этом не переставая пилить меня взглядом, полным возмущения и смущения.

— Замолчи немедленно! Я это сниму! Сейчас же!

— Не снимай, — лениво протянула я, возвращаясь на свой пуф и принимая прежнюю позу зрителя. — Бери. Тебе идёт. Просто помни о своей высокой моральной ответственности перед впечатлительным подростком, который вынужден за тобой наблюдать! Не развращай мою чистую душу!

Она рассмеялась, фыркнув, и скрылась за ширмой, но я успела заметить, как довольная, смущённая и счастливая улыбка не сходит с её лица.

Через минуту она вышла уже в своей одежде, но всё ещё тихо хихикала, прикрывая рот ладонью.

Пока она пыталась подавить остатки смеха, мы, наконец, добрались до кассы.

И тут мой взгляд упал на Него. Огромного, пушистого, уродливо-очаровательного, нелепого и прекрасного. Плюшевого единорога размером с пятилетнего ребёнка. Он стоял в углу на уценённой полке, слегка запылённый, с одной слегка оттопыренной ушной раковиной и пуговичными глазами, в которых читалась вековая печаль и надежда. На нём висела бирка: «Уценка. Последний экземпляр».

Замерла. Потом медленно повернула голову к Юдзу. Потом так же медленно — обратно к единорогу.

— Сайка… нет, — прошептала Юдзу с плохо скрываемой паникой, уже чувствуя неладное. — Нет, нет и ещё раз нет.

— Он… он зовёт меня, — выдохнула я, голос полон трагического пафоса. — Его пуговичные глаза полны немой мольбы. Он просит о спасении. Из этого коммерческого ада, из плена уценённой полки. Он жаждет свободы и… и любви.

— Он плюшевый! И он размером с небольшой шкаф! — заломила руки Юдзу. — Где мы его разместим? У тебя пока даже своей комнаты нет!

— Он не просто плюшевый, — мой голос дрогнул от возвышенных чувств. — Он — символ. Символ всего нелепого, наивного, абсурдного и по-своему прекрасного, что ещё осталось в этом циничном мире. И он должен быть наш, Юдзу. Это знак. Судьба подкидывает нам розового, пушистого спасителя наших душ от бытовой серости.

— Ладно… — сдалась Юдзу после минуты молчаливого противостояния. — Но он будет жить в твоей комнате. Когда мама её наконец оформит. И ты сама будешь его пылесосить.

В итоге мы его взяли.

Мы выходили из торгового центра, Юдзу несла аккуратный пакет со своим тёмно-синим платьем, а я, с каменным, непроницаемо-серьёзным лицом, тащила на плече огромного розового единорога, чьи растрёпанные грива и хвост развевались на лёгком сквозняке из кондиционеров. Мы привлекали шокированные, удивлённые и умилённые взгляды.

— Не смотрите так, — бормотала я, пробираясь к автобусной остановке и игнорируя окружающих. — Это не игрушка. Это трофей. Духовный трофей, добытый в тяжёлой битве с потребительским обществом и собственными предрассудками. Теперь он будет охранять наш порог. Наводить метафизический ужас на злых духов. И, возможно, по ночам пугать маму Наоми, когда она пойдёт за водой.

Юдзу уже не смеялась. Она шла рядом, поглядывая то на меня, то на этого нелепого розового зверя, и чувствовала, как внутри поднимается волна такой тёплой, щемящей нежности, что готова была сама взвалить его на второе плечо и нести до самого дома. Но она не сделала этого. Потому что я, не говоря ни слова, всучила ей оба своих пакета с новыми джинсами, худи и водолазкой. Для неё, с её хрупкими плечами, это уже был тяжёлый груз. Так что она просто несла их, изредка бросая на меня взгляд, полный немой поддержки и понимания.

И этого, как выяснилось, было более чем достаточно.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы вернулись домой.

Мама Наоми уже была дома после своих утренних дел. Из кухни доносился мягкий стук посуды и её негромкое напевание.

По пути мы зашли в магазин и набрали целый пакет стратегических припасов. Чипсы, газировка, попкорн разных калибров — стандартный набор для ночёвки подружек. Пакет получился настолько тяжёлым и надутым, что казалось, он вот-вот подаст признаки разумной жизни и попытается сбежать. Но это были ещё цветочки.

Главным трофеем дня был плюшевый единорог огромного размера. Теперь это был наш коллективный ребёнок. Розовый, пушистый и с невероятно глупой улыбкой.

В итоге домой мы заходили в таком виде:

Юдзу — лёгкая, как пёрышко, с тремя изящными пакетиками, висящими на сгибе локтя. Она выглядела так, будто только что сошла со страницы журнала про милых и аккуратных девушек.

И я.

Сгорбленная, вся в поту, с огромным розовым единорогом на спине, которого я еле удерживала одной рукой, а другой тащила лопнувший пакет с закусками, уже начавший издавать подозрительный хруст.

— Юдзу! — хрипло выдохнула я, спотыкаясь о порог. — Забери единорога! А то он весь провоняет моими феромонами!

Я даже не пыталась изящно снять обувь. Просто рухнула на пол в прихожей, прям на задницу, как подстреленная утка, выпустив из рук пакет, который с шумом распластался на паркете, выпустив на волю несколько упаковок.

Юдзу рассмеялась — звонко, заразительно, и в этот момент из кухни вышла мама Наоми. Она замерла на пороге, окинув нас взглядом, и её глаза сузились в весёлых морщинках.

— О, девочки… — протянула она, скрестив руки на груди. — Я смотрю, в семье пополнение?

— Да! — выпалила я, всё ещё сидя на полу и указывая на единорога, который теперь валялся рядом, глядя в потолок пуговичными глазами. — Это наш главный сегодняшний трофей! Нравится? Мы назвали его… эм… Единорог. Оригинально, да?

— Очень симпотный, — хихикнула Наоми, подходя ближе и поправляя розовое ухо игрушки. — И, кажется, он с характером. Мне нравится. Я как раз ставлю чайник. Ваша подруга скоро придёт, да?

— Да, Ахико должна быть уже к пяти, — отозвалась Юдзу, наконец-то сняв туфли и начав собирать рассыпавшиеся закуски. — Она подтвердила, что обязательно зайдёт, чтобы с тобой познакомиться.

— Славно, славно. Значит, завариваю чай на четверых, — кивнула Наоми. — Не терпится уже увидеть эту вашу леди «фарфоровая куколка-ниндзя-скромняшка-очаровашка».

— Вы думаете, мы преувеличиваем? — спросила я, наконец стаскивая обувь и ставя единорога в угол, как почётного караульного.

— Да, мам! — поддержала меня Юдзу, уже растянувшись на диване в гостиной, как кошка на солнышке. — Это мы ещё немного приуменьшили, вообще-то! В реальности она в два раза скромнее и в три раза милее. И у неё есть тайный навык — исчезать, когда все начинают на неё смотреть. Настоящая ниндзя.

Наоми рассмеялась, и этот звук наполнил дом чем‑то таким домашним и правильным, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

От осознания, что вот так может быть. Что можно вот так возвращаться домой, падать на пол от усталости, притаскивать дурацких единорогов и знать, что тебя сейчас накормят и будут смеяться над твоими шутками.

— Ну, тогда точно жду с нетерпением, — сказала Наоми, уже возвращаясь на кухню. — А вы пока располагайтесь. И, Сара… можешь уже не на полу сидеть. Диван свободен.

Поднявшись, я отряхнулась — больше для виду — и плюхнулась рядом с Юдзу. Она тут же подвинулась, давая мне место, но потом её плечо тёплым грузом прижалось к моему. Уютно.

За окном медленно спускался вечер.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 29: Наша ночь с Ахико.

Золотая неделя растянулась за окном ленивым, тёплым маревом. Мы вернулись с шоппинга. Ноги приятно гудели, в пальцах застыло ощущение пластиковых ручек пакетов.

Сара бросила свою ношу на кровать — чёрный худи, алая водолазка, джинсы в плотной упаковке, и ещё по мелочи. Она стояла посреди комнаты, руки на бёдрах, и окидывала взглядом наши сегодняшние трофеи. И я поймала себя на мысли: она другая. Не в смысле новой футболки или другого взгляда. Она… без тяжести.

И, чёрт побери, как же приятно видеть её не в полной боевой готовности. Сегодня вся её мощь и готовность была направлена лишь на то, чтобы смущать меня и радоваться обычному выходному. И от этого у меня внутри распускалось что-то тёплое и тихое. Настоящее.

Мы даже не успели переодеться. Я — в кремовых бриджах и своей разболтавшейся «художественной» рубашке, она — в облегающих чёрных джинсах и простой футболке, купленной сегодня же. Вещи из пакетов мы просто раскидали по стулу и комоду, создав уютный хаос. Из кухни доносился лёгкий звон посуды и мамин голос, напевающий что-то под нос. Она уже была готова к своему вечернему выходу — строгое платье зелёного оттенка, собранные волосы. Ждала только нашего гостя, чтобы поприветствовать и уехать.

Звонок в дверь прозвучал так робко, словно его извлекала не рука, а взволнованная бабочка, случайно задевшая крылом кнопку.

Ровно в назначенное время — Ахико никогда не опаздывала.

Я уже металась между кухней и гостиной, поправляя салфетки и проверяя, не прилипла ли Сара к дивану намертво. Она, конечно, прилипла. Раскинувшись на нём в позе усталого самурая после битвы, одной рукой обнимая нашего нового розового единорога (которого она нарекла «Генерал Единорог»), а другой листая мангу.

— Сайка, вставай, она уже здесь!

— Я встаю. Мысленно. — её голос донёсся из-под страницы, ленивый и довольный.

С улыбкой кинувшись открывать, я предвкушала вид нашей «ниндзя-куколки» с очередным кулинарным шедевром. И не ошиблась. На пороге стояла Ахико, но не просто Ахико. Это был шедевр милоты под напряжением.

Она напоминала солдатика на параде: красно-чёрная платье-рубашка идеально отглажена, две чёрные косички с бантиками — точная геометрия, но сегодня бантики были особенно упругими, будто тоже старались изо всех сил. А глаза — два огромных, серо-голубых озера, полных священного ужаса перед «встречей с родителями подруги».

В её руках, аккуратно завёрнутый в клетчатую салфетку, покоился внушительных размеров ягодный пирог, от которого тут же потянулся волнующий, сладковато-кислый аромат лета. И на плече сумка-котомка для ночёвки.

— П-приветики-пистолетики… — прошептала она, и её голосок дрогнул. — Это… для вашей мамы и… для вас.

— Привет, проходи, Ахико! — защебетала я, отступая в сторону и ловя взгляд Сары, которая уже лениво вывалилась из-за угла, как кошка, наблюдающая за прибытием мышки.

— О, чемпионка королевской битвы почтила нас визитом! — прохрипела Сара, прислоняясь к косяку. — И с трофеем. Умничка.

Ахико залилась таким румянцем, что, казалось, её бантики вот-вот задымятся. Она аккуратно, с церемонной точностью, разулась, поставила туфельки в безупречный ряд. Поднимая голову, её взгляд скользнул по прихожей и… застыл. На тумбочке у зеркала лежали два ключа на одном кольце. И на этом кольце болтался тот самый чёрный манэки-нэко с золотым колокольчиком. Тот, что я купила при ней в сувенирной лавке в Киото. Для Сары.

Она промолчала. Просто последовала за мной на кухню, но её глаза, острые и пугливые, как у птички, уже начали свою работу.

Мама уже ждала, и атмосфера была настолько тёплой и безопасной, что, казалось, могла растопить даже лёд самой стеснительной души.

— Ой, какая прелесть! Проходи, родная, не стой на пороге! — мамин голос, тёплый и расслабленный, растворил часть напряжения. Она взяла пирог и её глаза радостно округлились. — Боже мой, да ты настоящая волшебница!

Ахико замерла, осматриваясь. Её взгляд вернулся к прихожей, по знакомой уже куче обуви (где мои кроссовки мирно соседствовали с Сариными кедами), по худи, брошенному на вешалку. И тут её глаза зацепились за две пары домашних тапочек у порога. Одни — мои, розовые, с помпонами. Вторые — чёрные, стоптанные, с изображением зубастого монстрика. Пауза. Её бровь, тоненькая и аккуратная, дрогнула.

И тут, как по злому умыслу судьбы, на кухню выкатилась Сара. Выкатилась в прямом смысле — с разбегу на носочках (да, она специально отошла в глубь гостиной, чтобы взять разбег), скользя по паркету в моих толстых носках. Ахико повернула голову за ней и увидела, как Сара, не спрашивая, одним движением открывает дверцу шкафа и достаёт 4 кружки для чая.

— Андо-тан, какая же ты красавица! Садись, чувствуй себя как дома, — пригласила мама, подвигая ей стул.

— С-спасибо... Ваш дом такой уютный, Нэкогава-сан, — прошептала она, и её глаза упёрлись в стену напротив. Туда, где на книжной полке, между мамиными детективами и моими альбомами по искусству, стояла стопка манги Сары.

— Спасибо, — улыбнулась мама. — У нас тут полный дом. Живой, шумный. И я очень этому рада! У тебя тоже дома живо и шумно, да? Девочки рассказывали мне.

— Да, у меня младший и старший братик есть. Папа почти весь день на работе и если маме надо по делам, то я выполняю роль няньки... — откровенно ответила наша ниндзя.

— Какая ты помощница! — мамины глаза смягчились. — А сегодня, как я поняла, у вас… свидание на носу? Будете готовиться?

Ахико поперхнулась чаем и бросила на меня взгляд, полный немого укора и мольбы одновременно.

— Угу… — выдавила она, едва слышно.

— Мамуль, «почти-свидание»! — вступилась я. — Не сгущай!

— Ладно, ладно, салаги! — засмеялась мама, подмигивая нам.

Чай был заварен, пирог разрезан. Ахико сидела на краешке стула, держа чашку двумя руками. Её взгляд, острый и наблюдательный, как у пугливой птички, скользил по кухне. И я видела, как он задерживается на деталях.

Лицо Ахико выражало чистую, неподдельную научную заинтересованность, смешанную с легким шоком. Она выглядела так, будто разгадывала самую сложную головоломку в своей жизни, и ответ оказывался одновременно и очевидным, и немыслимым.

Когда мама спросила, не хочет ли кто ещё чаю, Сара, не отрываясь от своего телефона, просто протянула свою чашку через весь стол, даже не глядя. Мама, усмехнувшись, долила ей.

Ахико наблюдала за этим обменом, и в её глазах читался немой вопрос: «Это… нормально? Так можно?»

А потом Сара сделала то, что добило Ахико окончательно. Она, не глядя, потянулась рукой к моей тарелке с недоеденным куском пирога, отломила от него половину и сунула себе в рот. Я автоматически щёлкнула её по пальцам вилкой.

— Ручки прочь от чужого пирога, ворюга!

— Твой пирог — это мой пирог, — парировала она, не проронив ни крошки. — Мы же одна команда. Общий бюджет, общие пироги. Ты сама говорила.

Я фыркнула, но отодвинула тарелку так, чтобы ей было удобнее. Мама прикрыла рот ладонью, скрывая улыбку.

Щелчки пазла в голове Ахико стали звучать почти материально. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Потом взгляд Ахико тихо направился правее, на дверцу холодильника и конечно же уловил ту, зацепленную магнитиком, записку от моей мамы: «Девочки, кухня ваша. В холодильнике есть всё необходимое. Вечером вернусь к пяти, хочу успеть на пирог от Ахико. Целую. Оми».

Ахико сидела, застыв с чашкой в руках. Её взгляд метался от Сары, жующей мой пирог, к маме, которая выглядела абсолютно спокойной, ко мне, которая не возмущалась, а лишь делала вид. В её голове явно происходил системный сбой. Она видела доказательства полнейшей, почти семейной интеграции, но не могла этого доказать и объяснить самой себе. Её тихий, вежливый мир сталкивался с нашей шумной, бесцеремонной реальностью, и она пыталась найти в этом какую-то логику, этикет, правило. И не находила.

— С-Сара… — Ахико моргнула, её взгляд поскакал от спокойно разливающей чай мамы к Саре. — Ты… ты тоже в гости?

Я пнула Сару под столом ногой, но она только хихикнула.

— В гости? — переспросила Сара, хрустнув шеей так громко, что Ахико вздрогнула. — Нет, я тут… по хозяйству. Как персональная... горничная! — И она многозначительно подмигнула мне.

Мама сохраняла спокойствие.

— Сара у нас частый гость. Настолько частый, что у неё даже свой зубной стаканчик в ванной есть, — невозмутимо заметила она, и Ахико, кажется, перестала дышать.

— И своя полка в холодильнике, — мрачно добавила Сара, указывая на него вилкой. — И диван, который принимает форму моего тела. И сосиска-кот плюшевый, который ревнует. В общем, я как домашний дух, домовой, я же говорила тебе вчера. Безвредный. Пока меня не трогают и кормят.

Ахико медленно, как робот, повернула голову ко мне. В её глазах читался немой вопрос: «Она… она живёт здесь?». Я лишь улыбнулась.

— Мама права, Сара у нас почти член семьи. Особенно когда надо что-то тяжёлое донести или кого-то напугать, — пошутила я.

— Или съесть последний йогурт, — философски заметила мама, доливая себе чай.

— Это священный долг, мама Оми! Чтобы не пропадало! — парировала Сара.

И тогда Сара сделала финальный, сокрушительный ход. Закончив с пирогом, она потянулась и небрежно обняла меня за плечи, притянув к себе. Не для чего-то. Просто потому что могла. Из Ахико вырвался тихий, едва слышный вздох озарения.

Кажется, она решила, что это какой-то особый, очень продвинутый уровень дружбы, до которого ей ещё расти и расти.

И, судя по её растерянно-восхищённому взгляду, она была полна решимости этот уровень когда-нибудь постичь.

Ахико сидела, осторожно отрезая кусочек пирога, но её мысли были далеко.

— Он очень вкусный, Ахико, — нарушила молчание мама возвращая Ахико в реальность. — Прям тает во рту. Ты большая молодец.

Ахико покраснела, просияла и, кажется, на секунду забыла про свою детективную работу.

Мама встала, поправляя платье.

— Ну, я пожалуй, побегу. Девочки, не сильно шумите. Ахико-тян, ещё раз огромное спасибо за пирог. И удачи завтра! — она обняла Ахико, та застыла, как окаменевшая, потом робко похлопала маму по спине. — Юдзу, Сара, вы за главных.

— Так точно, командир Оми, — козырнула Сара уже с дивана.

Дверь за мамой закрылась. В доме воцарилась внезапная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов.

Ахико сидела, осторожно доедая свой кусочек пирога, но её мысли были далеко. Вопрос уже поселился в её голове, пустил корни.

И это было только начало. Начало вечера, который мы посвятим тому, чтобы подготовить нашу ниндзя-куколку к завтрашнему «почти-свиданию». А заодно — ненавязчиво продемонстрировать ей, что в этом мире есть дружба, которая выглядит как семья. И в этом нет ничего страшного. Просто нужно время, чтобы к этому привыкнуть.

〰〰〰〰〰〰〰

Мама пообещала вернуться только через 48 часов.

За окном темнело. Дом, наполненный вечерним уютом, теперь полностью принадлежал нам троим.

Мы поочерёдно поднялись наверх, чтобы переодеться в пижамы. Я — в свою тёмную с котиками. Сара — в нашу чёрную оверсайз-футболку и свои серые шортики. Ахико тоже исчезла наверху, чтобы оставить сумку и переодеться.

Когда я спустилась обратно в гостиную, наш тихий ниндзя уже сидела на краю пуфика рядом с диваном. В пижаме с кроликами.

Она наблюдала за нами с таким вниманием, будто мы были экспонатами в музее диковинных бытовых обычаев.

— Андо, ты чего там на периферии? — спросила Сара, уже устроившись на диване. — Перебирайся к нам.

— Я… мне и тут хорошо… — прошептала Ахико.

— Не хорошо. Одиноко, — Сара высвободила руку, на которой я лежала, и потянулась, чтобы схватить Ахико за запястье. — Давай-давай, не стесняйся.

Ахико застыла от ужаса и восторга, когда Сара, с непривычной для той нежностью, потянула её с пуфика на диван, усадив рядом с нами.

— Вот, — Сара кивнула, как будто завершила важную операцию. — Теперь ты в эпицентре. Центр вселенной «Диван». Чувствуй себя как дома. Можешь на Юдзу облокотиться, она мягкая.

Ахико сидела прямая как палочка, будто боялась пошевелиться, чтобы не нарушить хрупкое равновесие этого странного ритуала. Она смотрела на экран телевизора, но я видела, как её боковое зрение фиксировало каждую мелочь: как Сара ткнулась лбом мне в плечо, хихикая; как я, не глядя, поправила ей сползающий воротник футболки; как мы, не договариваясь, одновременно потянулись за пультом.

— Ну чё, пупс, включаем тот ужастик с ползающими куклами, — заявила Сара, тыча длинным пальцем в сторону экрана.

— Нет уж, после прошлого раза ты потом всю ночь в меня впивалась! — возразила я. — Лучше комедию.

— Комедии — для слабаков. Нам нужна закалка! — она уже пыталась вырвать пульт.

И тут её взгляд упал на Ахико, которая смотрела на нашу возню с тихим ужасом.

— Знаешь что, новобранец? — Сара внезапно развернулась к ней. — Твоё первое практическое задание. Выбери за нас! Но учти: если выберешь скучное — будешь всю ночь чистить нам апельсины.

Ахико замерла, будто ей предложили разминировать бомбу. Она медленно придвинулась, взяла пульт дрожащими руками. Её взгляд метался между постером ужастика и обложкой ромкома.

— Я… я не знаю…

— Давай, Андо, не бойся, — подбодрила я. — Выбери то, что тебе хочется посмотреть. Мы не укусим. Ну, я — точно. Не могу поручиться за дикое животное рядом.

Сара в ответ щипнула меня за бок, отчего я взвизгнула. Ахико хмыкнула от неожиданного смешка, и напряжение чуть спало. Она ткнула в романтическую комедию.

— Отлично! — провозгласила Сара. — Значит, тактику меняем. Теперь это не киносеанс, а учебное пособие «Типичные ошибки на свидании». Буду комментировать каждый идиотский поступок главного героя. Готовься делать пометки, Андо.

Я сидела по середине дивана, Ахико — с его правой стороны. Сара, скинув носки, устроилась слева от меня, закинув ноги мне на колени. Я, не глядя, одной рукой настраивала громкость, а другой машинально гладила её холодную ступню. Для нас это было так же естественно, как дышать. Для Ахико — ритуал из параллельной вселенной, где физический контакт не регулируется строгим протоколом.

— Ты… ты не мёрзнешь? — робко спросила Ахико, глядя на босые ноги Сары.

— Юдзу — моя личная грелка, — буркнула Сара. — Зачем носки, когда есть живой источник тепла с функцией массажа?

Ахико заморгала. Казалось, она пыталась понять, не пропустила ли какие-то важные титры в начале вечера.

— Этот фильм... Помнишь его, Сара? — я тыкнула её локтём.

— Ещё бы. Мы в кинотеатре смотрели. Тупой офисный работник, не замечающий классную соседку и влюбленный в свою странную коллегу любящую мангу. Как такое забыть.

— Угу. Кстати, помоги мне принести стаканчики и газировку.

Мы с Сарой синхронно отошли на кухню, Ахико осталась сидеть в самом краю дивана, тихо вглядываясь в заставку.

Когда вернулись, я несла три миски с попкорном, а Сара — два литра газировки и стаканчики. Расставляя запасы на столик, Сара решила, что Ахико недостаточно погружена в процесс.

— Так, куколка, — заявила она, опускаясь на колени прямо перед Ахико. — Первый урок выживания в нашем логове: расслабление. Ты сидишь, как будто у тебя позвоночник из арматуры. Разваливайся. Падай. Вот так.

И она привстала, чтобы с размаху плюхнуться на диван боком, закинув голову мне на колени.

— Сайка! — взвизгнула я, едва не рассыпав попкорн. — Я же не пуфик!

— Ты удобнее пуфика, — невозмутимо заявила она, устроившись поудобнее. — Ахико, твой ход. Выбирай объект для падения. Юдзу или я. Юдзу мягче, но я интереснее в плане тактильных ощущений.

Ахико смотрела на нас, словно мы предлагали ей прыгнуть с парашютом. Её лицо выражало чистый, немой ужас.

— Я… я так не умею… — выдавила она.

— Никто не умеет, пока не попробует, — философски заметила Сара, хватая горсть попкорна. — Это как езда на велосипеде. Только падаешь не на асфальт, а на лучшую подругу. Меньше травм. Ну, физических.

— Ахи. Для начала, — мягко вмешалась я, видя, что Ахико вот-вот сгорит от смущения. — Можешь просто снять носочки, если хочешь. Или увереннее занять этот угол дивана.

— Или можешь потрогать мой бицепс, — не унималась Сара, сгибая руку. — Для вдохновения. Мако, я слышала, ценит в девушках знание анатомии!

Ахико залилась таким румянцем, что стала похожа на светофор в аварийном режиме. Но что-то в её глазах изменилось. Страх начал смешиваться с любопытством. Осторожно она сняла носки. Потом, после минуты колебаний, медленно-медленно откинулась на спинку дивана, уже не так скованно.

— Вот видишь! Прогресс! — провозгласила Сара. — Ещё пара вечеров таких — и ты сама будешь валяться на нас, требуя чипсов и массажа спины.

— Этого не произойдёт, — поспешно заверила я Ахико, но она уже тихо хихикала, прикрывая рот ладонью.

Мы включили фильм.

Сара, как и обещала, использовала меня как живую подушку. Ахико, постепенно оттаивая, съёжилась в своём углу дивана, но уже не как посторонняя, а как часть этого странного, тёплого круга. Она наблюдала, как Сара тычет меня в бок, требуя передать ей газировку, как я в ответ бросаю в неё попкорном.

И я видела, как в её глазах, отражавших мерцание экрана, росло не только смущение, но и какое-то новое понимание. Она видела не хаос, а язык. Язык, на котором можно было говорить без слов: тыканьем, объятиями. Язык, на котором «мой» и «твой» часто становились «нашим». И, кажется, ей начинало нравиться, как он звучит.

Сара, воспользовавшись скучным моментом в фильме, хищно ухмыльнулась.

— Андо. Ты всё ещё слишком напряжена. Это вредно для подготовки к завтрашнему историческому событию. Нужно расслабиться. — она вытянула руку и потянулась к Ахико, явно собираясь или пощекотать её, или притянуть к нам.

Ахико вскрикнула и съежилась в комочек, как ёжик:

— Н-не надо! Я… я и так расслаблена! Очень!

— Сайка, — мягко, но твёрдо сказала я, хватая её за запястье до того, как та дотянулась до нашей гостьи. — Она не привыкла к твоим методам релаксации через боевые искусства. Давай постепенно.

Я повернулась к Ахико, которая смотрела на нас, как на инопланетян, и постаралась говорить максимально спокойно.

— Ахи, не пугайся. Это у нас… такая система. Она не означает ровным счётом ничего. Ну, кроме того, что ей лень сидеть отдельно, а мне — лень бороться. Это просто… привычка.

— Привычка, — скептически протянула Сара, но отпустила меня и швырнула в Ахико подушку. Та поймала её на автомате, совершенно ошарашенная. — Вот. Держи свой щит. Личное пространство. Броня. Если я полезу к тебе с щекоткой — отбивайся. Правила простые.

Ахико прижала подушку к груди, как реальный щит. Её глаза понемногу начали терять панический блеск, сменяясь на осторожное любопытство. Кнопка «PLAY» нажата. Во всех смыслах. Мы хрустели чипсами и попкорном, баловались газировкой, наслаждались. Сара комментировала, мы с Ахико хихикали.

К концу фильма Ахико немного расслабилась. Она даже осторожно придвинулась ко мне, и когда Сара, уже почти спящая, невзначай перебросила ногу через нас обеих, Ахико не вздрогнула, а лишь тихо хихикнула.

— Кажется, — прошептала она мне на ухо со смесью изумления и уважения, — у вас тут… свои законы физики.

— И свои законы притяжения, — так же тихо ответила я, тыкнув пальчиком в её носик и глядя на уже прикемарившую Сару. — Привыкнешь.

Ахико кивнула.

〰〰〰〰〰〰〰

После фильма мы всей троицей перебрались наверх, в мою комнату, которая мгновенно превратилась в штаб операции «Свидание с Мако: миссия выполнима». Я растянула гирлянду по стене для антуража и включила ночник и бра, выключив основной свет. Комната залилась мягким, тёплым сиянием. Воздух пах чипсами, сладкой газировкой и нашим общим, чуть потным от смеха возбуждением — идеальная атмосфера для предстоящего безумия.

Мы расстелили огромный футон-матрас на полу, рядом с кроватью, и завалили всё пространство вокруг подушками. Они должны были изображать всё на свете: и сиденья в кинотеатре, и скамейку в зоопарке, и даже тот самый диван в квартире Мако.

Первой ведущей была я.

Ахико, наше воплощение тихой паники в милой пижамке, сидела на одной из подушек, поджав колени к груди, с лицом человека, которого готовят к полёту в открытый космос без скафандра. Я ходила перед ней взад-вперёд, как лектор, а Сара лежала на кровати, подперев голову рукой, и наблюдала за нами с ленивым интересом.

— Итак, повторяем основные положения, — начала я, сложив руки на груди. — Ситуация первая: он предлагает тебе мороженое. Твои действия?

— Э-э-э… Взять? — пискнула Ахико, сжимая в руках плюшевого дакимакуру-кота.

— Неверно! — я хлопнула в ладоши. — Ты говоришь: «Ой, какое милое! Какое ты выбрал?» И смотришь ему в глаза. На секунду. Потом опускаешь взгляд. Это создаёт эффект.

— Какой эффект? Эффект того, что у неё нервный тик? — Сара ехидно подняла бровь.

— Эффект заинтересованности! — парировала я. — Дальше. Ситуация вторая: он начинает без умолку говорить о какой-нибудь игре. Твои действия?

— Слушать… кивать… — прошептала Ахико.

— Верно! — поддержала Сара, не меняя позы. — А ещё можно задать уточняющий вопрос. Типа: «И что, этот босс действительно такой сложный?» Он увлечётся, будет объяснять, а ты сможешь просто слушать его голос и не париться, что тебе нечего сказать.

Ахико кивала, её глаза становились всё круглее, будто она запоминала чит-коды для секретной миссии.

— А теперь минутка практики, — объявила Сара, чуть приподнявшись на локте. — Я — Мако. — Она надула щёки, изобразила сумасшедшую улыбку и заговорила сломанным, громким шёпотом: — «АХИКО, СМОТРИ, ВОН ТАМ ГОЛУБЬ! ОН, КАЖЕТСЯ, ХОЧЕТ УКРАСТЬ МОЙ… БУТЕРБРОД! КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, МОЯ МОЩЬ МОЖЕТ ЕГО ПРОГНАТЬ?»

— Э-э… мы можем… поделиться? — едва слышно выдавила Ахико.

— Браво! — рассмеялась я. — Ответ миротворца! Засчитывается!

— У-ура... наверное... — тихо отреагировала Ахико, и мы все трое не сдержали улыбок.

— Итак, следующий модуль: «Взгляд», — объявила я, вставая в позу полководца. — Не надо пялиться в пол, как в пропасть! И не надо смотреть сквозь человека, как привидение! Нужно… — Я искала вдохновение и нашла его в зелёных глазах, лениво наблюдавших за мной с кровати. — Нужно смотреть так, будто видишь в нём что-то очень интересное, но не до конца понятное. Как на сложную, но красивую картину.

Чтобы продемонстрировать, я повернулась к Саре. Она лежала, подперев голову рукой, и её взгляд был привычно отстранённым. Я присела перед ней на корточки, поймала этот взгляд и попыталась сделать «заинтересованно-недоумевающее» выражение. Слегка приподняла бровь, чуть скосила голову, позволила губам расслабиться в полуулыбке. Делала я это, конечно, только для демонстрации. Только чтобы показать.

Но Сара… замерла. Её ленивая, насмешливая маска на секунду сползла. Зелёные глаза, обычно такие острые и защищённые, стали чуть шире, потеряв фокус. Она смотрела на меня не как на дурочку, разыгрывающую сценку, а… будто впервые увидела. Увидела эту самую «сложную, красивую картину» в моём лице. Её взгляд скользнул по моей приподнятой брови, по полуоткрытым губам, задержался на моих глазах. И в её собственном взгляде что-то дрогнуло — что-то удивлённое и нежное.

Она буквально выключилась. Замерла. Потом резко кашлянула, отведя глаза, и потянулась за банкой колы с преувеличенной небрежностью.

— Да, вот так, в общем-то, — прохрипела она, но голос подвёл её, сорвавшись на хрипоту. — Только… э-э… без этого всего. Просто смотри. Нормально. Не как психопатка.

Ахико, внимательно наблюдающая, тихо спросила:

— А… а что это было? У Сары лицо стало какое-то странное… Она что, плохо себя чувствует?

— Нет, всё отлично! — я поспешно вскочила, чувствуя, как по щекам разливается знакомый жар. — Это… это был продвинутый уровень! Тебе пока рано! Давай лучше отработаем «случайное прикосновение к руке»!

Сара тем временем отхлёбывала колу, упорно глядя в стену. Я поняла: только что, совершенно нечаянно, я нажала на какую-то её секретную, хрупкую кнопку. И эффект был мощнее, чем я могла представить.

Вскоре роль инструктора плавно перехватила Сара. Она уселась на краю кровати, и её лицо приняло сосредоточенно-деловой вид.

— Итак, рекрут. Сценарий номер три. Слушай. Вы в зоопарке. Он пытается взять тебя за руку, чтобы не потеряться в толпе у вольера с сурикатами. Твои действия?

— Э-э-э… Позволить? — пискнула Ахико.

— Неверно! — Сара хлопнула в ладоши. — Ты делаешь вид, что не замечаешь, пять секунд смотришь на сурикатов, а потом сама небрежно хватаешь его за рукав. Инициатива, Андо! Контроль над ситуацией!

Я, наблюдающая со стороны с блокнотом (я уже вела «полевые заметки»), фыркнула.

— Сай, ты превращаешь это не в тренировку, а в спецоперацию. Ахико, не слушай её. Просто будь собой.

— «Будь собой» — это худший совет в истории советов, — парировала Сара, вставая и подходя к Ахико. — Себя надо уметь правильно подать. Дай сюда свою руку.

Ахико робко протянула руку. Сара взяла её, повертела, изучая с видом знатока.

— Кисть маленькая. Значит, упор на психологию и…

— Сайка, — мягко, но настойчиво перебила я, подходя к ним. — Может, хватит её пугать? Ты же взрослая, веди себя соответственно.

Сара замолчала, отпустила руку Ахико и медленно повернулась ко мне. На её лице расцвела опасная, медленная ухмылка.

— Ой, простите, простите, — сказала она с преувеличенным почтением, делая шутливый поклон. — Совсем забыла. Здесь же есть кто-то ещё взрослее. На целых… сколько там, четыре месяца? Да, Юдзу-тян?

— Тя-тян?! — возмущённо фыркнула я, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — И не смей так меня называть!

— А как же? — Сара широко раскрыла глаза, изображая невинность. — Старшая же. Мудрая, опытная. Должна подавать пример. Ну-ка, покажи нам, о мудрейшая, как правильно брать за руку на свидании. На мне потренируйся. Для наглядности.

Ахико наблюдала за этой перепалкой, окончательно перестав понимать, кто кого тренирует. Я скрестила руки на груди.

— Ладно, забей. Продолжай своё «командование», младшенькая.

Сара хихикнула, довольная, и сменила тактику на более мягкую, но не менее эффективную. Вскоре мы перешли к самому шокирующему для Ахико этапу — «экипировке».

— Завтра у тебя важная миссия. Ты должна быть во всеоружии, — объявила я, а Сара уже тянула ящик комода.

— В в-во всеоружии? — переспросила Ахико, чуя недоброе.

Оттуда посыпались обрывки кружева, ленты.

— Бельё! — заявила Сара. — В твоих белых хлопковых трусиках с рюшами дух авантюризма не возбудить! То есть, не пробудить!

Ахико попыталась возразить, но ей в руки полетело что-то тёмно-бордовое, шёлковое.

После недолгой борьбы и наших уговоров («ради нас!») она, красная как рак, удалилась в ванную.

Вернулась она… не так, как мы ожидали. Она не напялила это на пижаму. Она одела его прямо на тело. И стояла перед нами в чём-то воздушном, холодном на ощупь и невероятно откровенном по её меркам, скрестив руки на груди.

— Руки опусти! — скомандовала Сара, кружа вокруг неё, как строгий стилист. — Хм… Неплохо. Фигура-то у тебя классная, ниндзя. Но нужно научиться этим пользоваться.

— Погодите! Я переоденусь обратно! — выпалила Ахико, потирая покрывающиеся мурашками руки.

— Ахи! Положи этот комплект белья в свою сумочку, пусть останется у тебя! — выкрикнула я ей в след.

Когда она вернулась в пижамке, Сара подошла ко мне.

— Ю⁓, покажи ей «случайный» наклон за упавшим карандашом, когда на тебе юбка. Эффект «нечаянной привлекательности».

— Опять я? — вздохнула я, но встала.

Я сделала шаг, «уронила» воображаемый карандаш и наклонилась. Движение было плавным, естественным. Лёгкий изгиб спины, чуть отставленная нога для баланса.

— Видишь? — сказала Сара. — Никаких резких движений. Всё мягко, будто не…

Она не закончила. Её взгляд снова завис на мне. В комнате вдруг стало очень тихо. В её зелёных глазах промелькнуло что-то знакомое и тёплое. Я поспешно выпрямилась.

— Я... я так не... — забормотала Ахико, переводя взгляд с меня на Сару.

— Ахико, тебе просто нужно не терять дар речи, — сказала я, садясь обратно на край кровати, стараясь звучать уверенно.

Сара, неожиданно взяв на себя роль активного тренера, встала передо мной, пристально посмотрела мне в глаза (я знала этот взгляд — полный озорства) и положила мне обе руки на плечи.

— Представь, что я — Мако, — сказала она Ахико, не отрывая от меня взгляда. — И я говорю: «Андо, у тебя сегодня очень красивая заколка!» Что ты отвечаешь?

Ахико открыла рот, но не издала ни звука. Она смотрела на нас, на то, как пальцы Сары лежат на моих плечах.

— Я… я бы сказала «спасибо» и… убежала, — прошептала она.

— Неверно! — Сара качнула головой. — Смотри, — Она повернулась ко мне лицом, её лицо в сантиметре от моего. — Ю⁓, у тебя сегодня очень красивая… э-э-э… пижама с котиками.

Я, подыгрывая, прищурилась.

— Спасибо, Сай. Твоя футболка тоже ничего, очень… чёрная. И пахнет тобой. Как всегда.

— Видишь? — Сара обернулась к Ахико, отпуская меня. — Никакого побега. Есть контакт. Есть ответ. Пусть идиотский. Главное — не замолчать в панике. А теперь твоя очередь. Подойди к Юдзу и скажи ей что-нибудь… ну, не глупое. Про заколку.

Ахико посмотрела на меня, как на скалу. Встала, сделала крошечный, дрожащий шаг. Потом ещё один.

— Юдзу… у тебя… у тебя очень… тёплые глаза, — выдавила она, глядя куда-то в район моего подбородка.

— О! — воскликнула Сара. — Прогресс! Правда, звучало так, будто ты диагностируешь у неё лихорадку, но начало положено! А теперь потрогай её за плечо. Для закрепления. Как я.

Ахико осторожно, кончиками пальцев, как будто боясь обжечься, коснулась моего плеча.

— Сильнее! — скомандовала Сара. — Ты же не призрака ловишь! Представь, что это Мако!

— Сайка, прекрати её мучить, — засмеялась я, видя, как Ахико вот-вот испарится. — Она и так молодец. Для первого раза с дикарями, как мы, она держится героически.

— Да, согласна. Ты герой, Ахи! — подтвердила Сара.

Ахико, наконец, убрала руку и отпрыгнула назад, словно выполнила смертельный трюк. Но на её лице, помимо паники, появилась тень гордости. Она пережила это.

— С-спасибо... наверное, — прошептала она и сделала последний глоток газировки.

Я зевнула, глянула на часы и ахнула — было уже около трёх ночи!

— Все молодцы, так что давайте потихоньку собираться спать, а то глазки уже тю-тю... — прошептала я.

— Угу-угу! — впервые за вечер бодро ответила Ахико, перемещаясь на свой футон.

И тут случилось то, что, кажется, шокировало Ахико больше всего за весь вечер. Сара, потянувшись, не стесняясь, сняла с себя футболку прямо в комнате, оставаясь в одних шортах и лифчике.

— Жарко, — просто прокомментировала она, заметив остолбеневший взгляд Ахико.

Та застыла, глядя то на обнажённые плечи и спину Сары, то на меня, будто ждала, что я вызову полицию нравов. Я лишь пожала плечи.

— Не обращай внимания. У неё личный терморегулятор сломан. И чувство стыда атрофировалось в ходе эволюции.

— Стыд — это социальный конструкт, созданный для подавления индивидуальности, — философски изрекла Сара, проходя мимо Ахико и небрежно потрепав её за косичку. — Кстати, а у тебя пижама что, на пуговицах? Это неэффективно.

Дальше последовал ускоренный курс «раскрепощения» от Сары, который закончился тем, что я расплела Ахико её идеальные косички и собрала волосы в один небрежный, мягкий хвост.

— Видишь? Уже лучше. Теперь ты выглядишь как человек, который может случайно заснуть на чьём-то плече, а не как кукла из витрины, — одобрительно кивнула Сара.

— Да, кстати, Ахи, тебе очень идёт! Ты красавица у нас! — сказала я.

Ахико провела пальчиками по новой причёске и очень мягко улыбнулась мне, так что аж сердце растаяло. Эх, милота.

— Ю⁓, а где моя серая майка? — раздался голос Сары (анти-милота) из угла комнаты.

— В стирке. Бери синюю, — отозвалась я, раскладывая одеяло для Ахико.

— Синяя пахнет твоим шампунем. Навязчиво, — заявила Сара, подходя.

— Ну и ходи голой, — фыркнула я. — Главное — не пугай Ахико.

Ахико, услышав своё имя, подпрыгнула и прошептала: «Я-я не напугаюсь!», что звучало как полная и безнадёжная ложь.

Сара, вместо того чтобы идти за футболкой, подошла ко мне сзади, обхватила за талию и уткнулась носом в шею.

— Нет, голой холодно. Буду греться об тебя. Ты же моя персональная дакимакура с функцией подогрева, — проворчала она, и её дыхание вызвало у меня мурашки.

Я от неё отпихнулась, но без особого энтузиазма.

— Прекрати, Сайка. Ахико пугаешь же!

— А что Ахико? — Сара подняла голову и устремила на нашу гостью свой самый невинный, хищный взгляд. — Ахико, тебе не холодно? Может, и тебя погреть?

Ахико издала звук, похожий на писк мышки, попавшей в мышеловку, и прижала к груди подушку, как щит.

— Н-н-не надо… мне хорошо…

— Видишь? Пугаешь! Иди настрой воду в душе, — я наконец освободилась и направила её в сторону ванной.

После душа Ахико вышла, застёгивая пуговицы на пижаме.

Проходя мимо, я вдруг остановилась, художнический интерес взял верх.

— Ого, Ахико, — сказала я с неподдельным любопытством. — У тебя же на самом деле очень красивая линия живота. Идеальный изгиб. Натурщица бы из тебя вышла отличная.

Рука Ахико замерла на пуговице.

Комплимент был настолько неожиданным, конкретным и… телесным, что у неё в голове, казалось, щёлкнул предохранитель.

— Да ладно, не зависай, — Сара, уже в футболке, лениво подошла сзади и, не глядя, обхватила Ахико за талию одной рукой, чтобы пройти мимо к кровати. Её прикосновение было быстрым, безразличным, но для Ахико — электрическим.

— Вы… вы всегда так… — выдохнула она.

— Так что? — уставилась на неё я.

— Так… много… касаетесь.

— Ну да, — пожала плечами Сара, падая на кровать. — Она тёплая. Ты тоже тёплая, кстати. Не такая мягкая, но тёплая.

Ахико издала звук, похожий на писк резиновой уточки, завалилась в свой футон и уткнулась лицом в подушку.

— Прям всегда-всегда? — с тихой улыбкой переспросила она уже из-под одеяла.

— Только по праздникам, — так же тихо ответила Сара. — А в будни — ещё хуже. Спи, ниндзя. Завтра тебе предстоит самое сложное: выглядеть естественно, когда рядом будет тот, из-за кого хочется снова превратиться в куклу из витрины.

В тишине я услышала, как Ахико тихо-тихо фыркнула. Не от страха. А от смешка. Наша дикая, тактильная вселенная только что приняла нового, робкого жителя.

— Ну что, Ахико. Ты готова к... завтра? — поинтересовалась я у неё, укладываясь под одеяло.

— Даже не знаю... Но ваши тренировки... это бомба... — констатировала она.

Я выключила свет. В темноте стало ещё уютнее. И тут Сара сказала уже своим обычным, хрипловатым голосом:

— Главное правило, Ахи. Если всё становится совсем страшно — просто вспомни, как ты тогда победила на турнире. Ты уже побеждала его один раз. Так что просто… будь той самой, тихой ниндзей с полным рюкзаком взрывчатки.

В темноте я увидела, как Ахико кивнула в её сторону. Её дыхание стало ровным и спокойным.

— Ну, в теории она готова, — философски изрекла я. — Осталось только не впасть в ступор при виде Мако в его естественной среде обитания.

— Агась, — ответила Сара, укрываясь.

— Ну если что, Ахико всегда может изобразить невинные глазки щеночка.

— Ой, — беззвучно прошептала Сара. Потом повернулась на бок лицом ко мне. — Кстати, о щенках. А помнишь, как ты в средней школе пыталась подобрать бездомного котёнка, а он тебя за палец цапнул, и ты ревела полдня, пока я тебе йодом всю руку не обработала?

Я насупилась в темноте.

— При чём тут это? И зачем ты это вспомнила?

— А при том, что ты всегда такая… опекунша. Всем хочешь помочь, всех пригреть. Даже колючих и кусачих. — Она прищурилась, я почувствовала это по её голосу. — Это, наверное, возрастное. Старшая, всё-таки.

Переваривая сказанное, я замерла. Потом моё лицо озарила хитрая, понимающая улыбка.

— Ага. Именно. Старшая. На целых… сколько там, четыре месяца? Да, да. — я торжествующе подняла палец. — Угу-угу, я не забыла. Ты, Сара Сато, официально младше меня. Так что все эти намёки на мою инфантильность смотрятся особенно смешно из уст младшенькой.

— Возраст — понятие относительное, пупс, — парировала Сара, её голос звучал умиротворённо. — Есть, например, психологический возраст. И по нему я — древняя, уставшая от мира саламандра. А ты — вечный, жизнерадостный котёнок. Так что моральное право поучать у меня есть.

— «Древняя саламандра» вчера съела полкило мармеладных мишек за один присест и потом полчаса жаловалась на живот, — безжалостно констатировала я. — Очень «взросло».

— Это было тактическое поглощение углеводов! Для мозговой активности!

— Для активности своего кишечника, — фыркнула я и, победительно улыбнувшись, уткнулась ей в плечо. — Спи, младшенькая. Завтра тебе ещё последние наставления нашей Ахико передавать.

Тихое сопение Ахико было единственным звуком, нарушавшим тишину.

Иногда лучшая стратегия — это вообще никакой стратегии. Просто быть рядом.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 30: Стены на окраине.

Солнечные лучи, уже по-майски тёплые, пробивались сквозь кухонную штору, играя на столешнице и на трёх наших чашках.

Мы сидели за завтраком — Ахико, Сара и я — в ожидании Мако, который должен был вот-вот приехать и забрать Ахико на их «почти-свидание», как мы это окрестили.

Воздух был наполнен запахом свежего какао, масла на остывающих тостах и легкой ноткой Сариного персикового шампуня.

Мне кажется, ночь прошла продуктивно. Хотя мы, возможно, и не научили Ахико ничему конкретному из учебника по свиданиям — у нас с Сарой в этой области был, мягко говоря, нулевой опыт — зато, я уверена, мы вселили в неё толику уверенности. А это главное.

Ахико, сидевшая напротив меня, медленно потягивала какао. На ней была её милейшая рубашка-платье, а волосы убраны в два аккуратных хвостика с синими бантиками. Она выглядела так хрупко и мило, что внутри всё просто таяло.

— Ладно, солдатик ты наш, выше нос, — раздался рядом голос Сары. Она сидела вплотную к Ахико и легонько толкнула её кулачком в плечо. — Забудь всё, чему тебя учили две чокнутые дикарки. Будь собой. Мы без ума от тебя такой, какая ты есть.

— Это правда! — тут же поддакнула я, откусывая хрустящий кусочек тоста.

— И Мако, — продолжила Сара, и в её голосе промелькнула редкая, почти нежная серьёзность. — Он тоже без ума от тебя. Не сомневайся.

Ахико подняла на нас свои огромные серо-голубые глаза, в которых плескалась целая буря сомнений и надежды.

— Вы… вы так думаете? — прошептала она, и её пальцы сжали край чашки чуть сильнее.

— Мы не думаем, мы уверены, — мягко подтвердила я, улыбаясь.

В этот момент на смартфоне Ахико загорелся экран. Она взглянула на него, и щёки её мгновенно покрылись лёгким румянцем. Она показала нам сообщение от Мако: [ Скоро буду у дома Нэкогавы! Мчусь как ветер! Как пуля, ВЖУУУУХ!!! ]

Он даже текстом написал «Вжух».

— Он уже скоро… — пролепетала Ахико, и в её голосе смешались паника и предвкушение.

— Супер. Ждём-с. — среагировала Сара.

— Спасибо вам за эту ночь. Было познавательно и весело, — добавила она тише, опуская глаза.

— Нам тоже понравилось! Да, Сара? — сказала я, делая глоток сладкого какао.

— Да, Ахи! — коротко бросила Сара, её рот уже был набит тостом.

— Я бы с радостью… по-повторила… — начала было Ахико, но Сара уже энергично закивала, проглатывая еду.

— Кфтти, АХфк! — попыталась она что-то сказать.

— Именно! — тут же подхватила я, пока она справлялась с тостом.

Сара отхлебнула какао и обернулась к Ахико с самой невинной, а потому предельно подозрительной улыбкой.

— Кстати, Ахико, ты всё-таки надела тот комплект белья, да? — спросила она без тени застенчивости и тут же потянулась рукой, явно намереваясь отодвинуть воротник платья и проверить лично.

— Руки прочь, бестия! — моя рука перехватила её запястье в воздухе. Ахико от неожиданности аж остолбенела, её глаза стали размером с блюдца.

— Д-да… если честно. Одела, — призналась она, уставившись в свою чашку.

— Правильно! — удовлетворённо кивнула Сара, высвобождая руку. — Скажи, Юдзу?

— Агась. Это волшебное бельё, — бодро подтвердила я. — Оно придаст тебе уверенности! Не для того, чтобы он увидел, а чтобы ты сама знала… какая ты сильная, Ахи!

И в этот самый момент раздался звонок в дверь. Звук был таким резким, что Ахико вскочила со стула, как по команде, и прижала свою маленькую сумочку к груди.

— Я открою, — сказала я, направляясь в прихожую.

За моей спиной услышала возню и тихий писк. Обернувшись, я увидела, как Сара уже обняла Ахико и звонко, сочно чмокнула её в щёку — прямо своими губами, блестящими от масла. Ахико замерла, широко раскрыв глаза.

Открыв дверь, я приготовилась увидеть энергичную фигуру Мако в его салатовой ветровке. Но на пороге стоял…

Миура Горо. В тёмной рубашке и тёмных джинсах.

— С-семпай? — моё удивление было совершенно неподдельным.

— Утро, девчонки! — он слегка смущённо улыбнулся. — Не обращайте внимания. Я сегодня — личный водитель Мако. Проиграл ему вчера спор в игру… — сначала он произнёс это с комичной серьезностью, но потом его взгляд встретился с моим, и в его синеватых глазах вспыхнула тёплая, живая искорка.

Щёки мои предательски загорелись и я выглянула ему за спину.

У тротуара стояла чёрная, явно арендованная, прилично выглядящая машина. На заднем сиденье, в своей ярко-жёлтой поло и с вечно растрёпанной причёской, сидел Мако и энергично махал нам рукой.

— Андо! Время приключений! — донёсся его радостный крик из приоткрытого окна.

Обернувшись к Ахико, которая робко подошла к порогу, я положила руку ей на плечо и сказала, как можно мягче:

— Ну, куколка, удачи.

— С-спасибо, Юдзу, — кивнула она и тут же потянулась рукой, чтобы вытереть щёку от следа Сариной помады (слюны).

В этот момент к нам присоединилась Сара, вальяжно облокотившись о дверной косяк.

— Эй, старшой! — крикнула она Горо, и в её голосе зазвучала знакомая дерзость. — Раз уж ты их водитель, обещай вернуть Ахико в целости и сохранности домой! Иначе я тебе все твои стратегические мужицкие достоинства поотрываю!

Горо, увидев Сару, явно удивился. Его взгляд на мгновение забегал между нами двумя, будто пытаясь расшифровать новую картинку: Сара и я, вместе с утра, в моём доме. Но он быстро взял себя в руки.

— О, Сато, и ты тут… — произнёс он, и в его тоне прозвучало лёгкое непонимание. Затем он выпрямился и ответил с подчёркнутой торжественностью: — Торжественно клянусь не дать обоим потеряться во время их путешествия! Не переживайте!

— Ловлю на слове, — подытожила Сара, сверкнув глазами.

Ахико, собрав остатки храбрости, выскользнула за дверь. Мако тут же выскочил из машины, чтобы открыть ей дверь и галантно помочь сесть. Горо кивнул нам на прощание и устроился за рулём.

Машина плавно тронулась с места. Солнечные блики заиграли на её тёмных стеклах, и вскоре она скрылась за поворотом, увозя с собой наше маленькое, трепетное чудо по имени Ахико.

Всё. В прихожей воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в гостиной. Я медленно развернулась и уставилась на Сару, скрестив руки на груди.

— Что это было, Сато? — спросила я, стараясь сохранить строгий тон.

— Что? Горо — водитель. Я тоже не ожидала, — пожала она плечами, делая невинные глаза.

— Нет, я не об этом. Ты Ахико чмокнула! Она же могла потерять сознание прямо тут, на пороге! — не выдержала я.

— А это, — Сара загадочно улыбнулась, — это тактика. Этот чмок — самое страшное, что могло с ней сегодня случиться. Теперь она ничего не будет бояться, поверь. Это психология.

Её объяснение звучало настолько безупречно логично и в то же время настолько по-сариному абсурдно, что я не смогла сдержать фырканье.

— Ты монстр, ты знала? — пробормотала я, направляясь обратно на кухню и принимаясь собирать посуду.

— Твой ручной монстр, — её голос прозвучал прямо у меня за спиной тихо и как-то по-новому нежно. Она взяла со стола несколько чашек, помогая убирать. — Если захочешь, и тебя чмокну. Надо?

Вода из крана была тёплой. Я сосредоточилась на мытье чашки, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

— Ты и так меня чмокаешь по традиции, когда мы расстаёмся и встречаемся, — парировала я, не оборачиваясь.

— Так-то да. Но мы же теперь не расстаёмся и живём под одной крышей, — её голос притих, стал задумчивым. — Так что… традицию, наверное, надо пересматривать.

Выключив воду, я поставила чистую чашку на сушилку и наконец обернулась. Она стояла совсем близко, держа в руках остатки тостов на тарелке. В её глазах сейчас светилось что-то спокойное и домашнее.

— А, ну да. Логично, — сказала я, и уголки моих губ сами собой потянулись вверх. — Ну тогда… буду иметь в виду и обязательно воспользуюсь вашим предложением, феникс!

Её лицо расплылось в широкой, солнечной улыбке.

— Пха-ха! Другое дело, единорожка!

И в этот момент, под майским солнцем, заливавшим кухню светом, среди запаха какао и её смеха, я вдруг с абсолютной ясностью поняла: каким бы запутанным ни был мир за стенами этого дома, здесь, в этом нашем общем пространстве, всё было на своих местах. Было сложно. Было страшно иногда. Но было — по-настоящему.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы валялись в гостиной, раскинувшись на мягком диване, просто отдыхали.

Переваривали и завтрак, и события прошедшей ночи. Сара лениво листала ленту в смартфоне, её босые ноги были закинуты на мои колени, а пальцы то и дело барабанили по дисплею.

Вдруг она оторвалась от экрана и лениво ляпнула, глядя в окно:

— А не смотаться ли нам, пупс, в тот новый парк на окраине? Говорят, там сакура ещё держится. И вон тот дурацкий фонтан с разноцветной подсветкой, который ты в соцсети видела.

Я, доедавшая последние ложки йогурта, замерла. Ложка застыла у моего рта. Медленно, очень медленно я повернула голову, и мои карие глаза округлились от самого искреннего, неподдельного удивления. Йогурт внезапно показался мне самым неважным делом во Вселенной.

— Ты… — прошептала я, ставя стаканчик на стол. — Ты сама предложила куда-то пойти. Без намёков, без моих двадцати минут уговоров и без того, чтобы я тянула тебя за руку с криками «выйди же на солнце, упрямец!».

Я прищурилась, делая вид, что рассматриваю её с подозрением.

— Кто ты и что ты сделала с моей Сарой? Где её бурчание про «лучше дома сидеть» и «на улице люди»?

Сара отмахнулась, делая вид, что её это не задевает.

— Ой, да просто дома сидеть надоело, — пробормотала она, глядя куда-то мимо меня, но свет в её глазах выдавал всё.

— Подожди-ка, — я приподняла указательный палец с видом детектива, обнаружившего фатальную улику. Палец дрожал от сдерживаемого смеха. — Ты же у меня младшая. На целых четыре месяца! По всем неписаным законам нашей дружбы, это мне полагается проявлять инициативу и говорить: «Сара, пойдём туда-то, я тебе покажу что-то классное». А ты… ты нарушаешь естественный ход вещей! Ты подрываешь основы мироздания!

Сара медленно откинулась на спинку дивана, скрестив руки на груди. На её лице расцвела кривая, самоуверенная, много раз спасавшая меня ухмылка.

— Ага, понятно, — протянула она, и в её голосе зазвучали опасные, сладкие нотки. — Значит, по твоей же логике, раз ты старшая и должна приглашать младшую… — она сделала паузу. — …то это, выходит, сейчас я получила от тебя самое что ни на есть официальное приглашение на прогулку? Так, что ли?

— Я… я не это имела в виду! — выпалила я, отчаянно пытаясь отыграть назад. — Я просто констатировала факт! Социологический! Антропологический!

— Факт, — кивнула Сара.

Она плавно поднялась с дивана и сделала два шага в мою сторону. Потом наклонилась, упершись руками в спинку дивана по обе стороны от меня, замыкая меня в пространстве между её руками. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я могла видеть длинные ресницы и озорной огонёк в её глазах, который может свести с ума любого.

— Факт в том, что ты, Нэкогава Юдзу, только что публично признала свою ответственность как старшей за культурный досуг своей неразумной младшей подружки. А значит… — она понизила голос до хриплого, интимного шёпота, — …это ты меня приглашаешь. В парк. Смотреть на сакуру и дурацкий фонтан.

Она ещё чуть приблизилась, ещё чуть прищурилась.

— Так что, получается… это у нас с тобой что, а? Настоящее свидание?

И тут я не произвольно ахнула. Звук получился глухим и сдавленным. Я отпрянула вглубь дивана, будто пытаясь раствориться в его подушках, но взгляд отвести не могла. Внутри бушевала буря: возмущение от её наглости и дикая, неподдельная радость, которая рвалась наружу.

В конце концов я выдохнула, шлёпнула её по плечу (не сильно, совсем не сильно, или всё-таки сильно, надеюсь, что сильно) и прошипела, уже не в силах сдерживать улыбку:

— Дура! Самая настоящая, безнадёжная дура! Ладно… — я сдалась, подняв руки в знак капитуляции. — Да, чёрт с тобой! Я приглашаю! Так и быть, беру на себя ответственность за твой культурный шок! Собирайся, младшенькая, через десять минут у выхода!

Сара рассмеялась — звонко, от души, пряча собственную, очевидную даже для меня радость за маской торжествующего победителя. Она шагнула назад и поскакала к лестнице, крикнув на прощанье:

— Есть, госпожа старшая! Как скажете! Новый худи и те облегающие чёрные штаны-скинни идут гулять!

Ещё и в тех самых штанах пойдёт. День обещает быть не просто весёлым, а совершенно непредсказуемым. Я провела рукой по лицу и глупо улыбнулась пустой гостиной.

Ну что ж, раз уж я старшая и ответственная… Значит, надо соответствовать. Оденусь-ка легко, но элегантно. Воздушная светлая юбка, нежно-розовый топ… и накину сверху белую ажурную кофточку. На всякий случай. Если вечером станет прохладно.

Свидание… Дура, а! Какое ещё свидание? Это просто прогулка. Просто мы. Просто мы с Сарой.

〰〰〰〰〰〰〰

Мы уехали на автобусе, который петлял по улочкам всё уже и уже, пока за окном не сменились яркие витрины на тёмные заборы частных домов, а потом и вовсе — на поля и редкие рощицы.

Вышли на конечной.

Первым делом прогулялись в том примечательном парке, сделали несколько фотографий у фонтана, и пошли дальше исследовать местность, через какое-то время мы наткнулись на руины маленького, малоизвестного замка на окраине города. Почти без туристов.

Настроение у нас было авантюрное, игривое, с налётом абсурда и детской непосредственности.

— Итак, план, — Сара, взобравшись на полуразрушенную каменную глыбу, тыкала пальцем в воображаемую карту перед моим носом. — Мы — отряд ниндзя-неудачников, посланный сёгуном, чтобы выкурить из этой крепости банду злодеев, которые… э-э… украли весь запас красной фасоли для тайяки в городе!

— Ужасные злодеи, — кивнула я, стараясь сохранять серьёзность. — И как мы проникнем внутрь?

— Через главные ворота, дура! — она спрыгнула с глыбы и побежала вперёд по заросшей тропинке. — Они же разрушены! Наша удача!

Мы ворвались на внутренний двор — пустынный, заросший дикой травой, с одинокой, кривой сакурой. Сара сразу заняла оборонительную позицию у груды камней.

— Прикрывай меня! Я буду собирать разведданные! — она сделала вид, что смотрит в бинокль, сложив пальцы колечками у глаз.

— Какие данные? Здесь никого нет пятьсот лет! — рассмеялась я.

— Неправильный настрой, салага! — она подскочила ко мне. — Враг невидим! Самый опасный вид! Может, это призраки самураев, которые охраняют… э-э… сокровище!

— Какое сокровище?

— Мороженое! — объявила она с полной уверенностью. — Легендарное, секретное, хранящееся в подземных ледниках замка! И мы его найдём!

Мы провели «штурм» главной башни (поднялись по шаткой лестнице), «обезвредили ловушки» (перепрыгнули через пару трещин в полу) и на «глубоком уровне подземелья» (в тенистой нише у основания стены) действительно нашли «сокровище» — небольшой ларек у выхода из парка.

Продавец сонно помахал нам веером.

— Два шарика, — велела Сара, выгребая мелочь из карманов своих новых, уже слегка испачканных землёй, штанов. — Ванильного. Нет, стоп. Мне ванильное. А ей… — она хищно посмотрела на меня. — Со вкусом васаби.

— Сайка! Нет!

— Это проверка на прочность, ниндзя! Настоящий воин должен быть готов ко всему!

В итоге мы сидели на тех же камнях во дворе «завоёванного» замка. Я с наслаждением ела свой ванильный рожок. Сара же с вызовом, но с нарастающим ужасом в глазах облизывала своё зелёное, смертоносное мороженое.

Слёзы выступили у неё на глазах после первой же серьёзной порции.

— Ну как? — спросила я, не скрывая злорадства.

— Уф. Божественно… — прохрипела она, закашлявшись. — Прям… кха... очищает… пазухи… и душу…

В конце концов, она не выдержала и выплюнула недоеденный шарик в кусты (под мои возмущённые крики «не мусори на историческом объекте!»). Потом выхватила у меня мой рожок и откусила половину.

— Трофей победителя, — заявила она, с наслаждением жуя. — Васабийный клан повержен. Замок и запасы ванильного мороженого — наши.

Мы сидели, прислонившись спинами к тёплому камню, и давились смехом. Её глаза ещё слезились, на щеках были размазаны следы зелёного и белого. Я вытащила влажную салфетку и, вздохнув, начала вытирать ей лицо. Она покорно подставила щёку, прикрыв глаза.

— Вот дура, — бормотала я, стирая липкие пятна. — Кому вообще в голову придёт есть васаби с мороженым?

— Гениальному тактику, — прошептала она, не открывая глаз. Её ресницы, влажные от слёз, трепетали в бликах солнца. — Теперь я знаю, как деморализовать противника. Предложить ему десерт с сюрпризом.

— Идиотка, — повторила я, но голос мой дрогнул.

В этом дурацком, смешном, солнечном моменте было что-то настолько совершенное и наше, что сердце сжималось от нежности. Мы завоевали никому не нужный замок, съели отвратительное мороженое и были счастливы.

Потому что были вдвоём.

— Ладно, генерал, — она открыла глаза и встала, потягиваясь. — Пора продолжать путь. Доложи сёгуну Наоми о успешной операции и конфискации стратегических запасов сахара. А я пока посмотрю по карте куда ещё можно сходить.

И мы пошли дальше, оставив призраков самураев и васабийный клан в покое.

〰〰〰〰〰〰〰

Уже вечерело. Закат.

Воздух на набережной был тёплым и влажным, пахнущим речной водой, жареными каштанами из ларька и далёкой свободой.

Фонари, уже зажжённые, отражались в тёмной воде длинными, дрожащими колоннами света.

Мы шли не спеша, плечо к плечу.

Сара была в своём новом худи и штанах и я наконец-то за весь этот день привыкла, как она выглядит в новой одежде. Ну не чудо ли? Чудо же. Но смотрелась она всё так же немного по-воровски, будто только что стащила эту дорогую вещь с вешалки, а не купила.

— Ну что, критик? — спросила она, засовывая руки в карманы и кивая на реку. — Цветовая гамма вечернего мегаполиса тебе как? Достаточно драматично для будущего шедевра?

Прищурилась, я сделала вид, что оцениваю.

— М-м… Не хватает контраста. Слишком много холодных оттенков — синие фонари, чёрная вода, серебристые отсветы. Нужен акцент. Яркое тёплое пятно.

— Например? — Она остановилась, облокотившись на парапет спиной, и повернулась ко мне.

Её лицо оказалось в полосе света от уличного фонаря.

— Например, вот это, — я указала на неё пальцем. — Красный. Почти медный в этом свете. Это уже интереснее.

Она фыркнула, но уголки её губ поползли вверх.

— Пха! Значит, я — твой акцент в этом унылом пейзаже? Пользуйся, пока дают. А то кончится вдохновение, и будешь рисовать голых аниме-девочек на фоне закатов, как все.

— У меня есть запасной акцент, — парировала я, доставая из кармана кулёк с тайяки, которые мы купили минуту назад. — Вот. Тёплый, золотисто-коричневый, с начинкой из красной бобовой пасты. Идеально.

Отломила кусочек и, не глядя, сунула ей прямо в рот. Мои пальцы на мгновение коснулись её губ — сухих, чуть шершавых от ветра.

— М-м, критика принимается, — пробормотала она с набитым ртом. — Но акцент из красных волос всё равно круче. Он же долговечнее типа.

Мы стояли так, прислонившись к холодному камню парапета, ели тёплую выпечку и молча смотрели, как по реке проплывает освещённая прогулочная лодка.

Смех и музыка доносились до нас приглушённо, как из другого мира. В нашем мире были только плеск воды, нашёптывание ветра и тепло её плеча, касающегося моего.

— Знаешь, что самое сложное в рисовании таких вечерних сцен? — тихо спросила я.

— Что? Поймать этот грязно-сиреневый цвет неба, пока он не стал чёрным? — угадала она, опять угадала.

— Не только. Передать тишину. Тишину, которая не пустая, а… наполненная. Вот эту. — я махнула рукой вокруг. — Звуки есть, но они не мешают. Они часть тишины.

Сара повернула голову и посмотрела на меня. Свет фонаря падал на её лицо, выхватывая зелёные глаза и тень длинных ресниц на скулах.

— Тогда рисуй меня, — сказала она просто. — Я всегда тихая. Ну, почти всегда. И точно наполненная. Всякими… не очень художественными мыслями. Возможно даже похабными. Но ты их не слушай. В основном то там тишина...

Я рассмеялась, и смех мой растворился в вечернем воздухе.

— Аха! Это самый сложный заказ в моей жизни, Сайка.

— Ну я и не из лёгких, пупс.

Мы доели тайяки, и её пальцы, липкие от сладкого, нашли мои в темноте. Не для того, чтобы держаться за руку. Просто чтобы прижать к моей ладони скомканный бумажный кулёк — «утилизируй, художник».

— Ладно, пошли, — выдохнула она. — А то замерзнешь тут со своими цветовыми акцентами. И мама Наоми меня за уши оттаскает. У нас ещё одно место для посещения осталось!

〰〰〰〰〰〰〰

Мы пошли в гору по узкой, слабо освещённой тропинке.

Фонари остались далеко внизу, вместе с последними звуками города.

Здесь было тихо, пахло нагретой за день землёй, хвоей и свободой. Мы шли не потому, что здесь была какая-то достопримечательность. А потому, что Сара днём где-то вычитала, что отсюда «иногда видно падающие звёзды». И хотя я пыталась объяснить про метеорные потоки и их расписание, она упёрлась: «Хочу посмотреть на потухшую звезду. Или на ту, которая только собирается упасть. Не всё же тебе одни закаты рисовать».

Мы вышли на небольшую, плоскую площадку.

Город лежал внизу, как рассыпанная коробка с дрожащими светлячками. А над головой… над головой было чёрное, бархатное небо, усеянное точками. Не идеально чистое — дымка мегаполиса съедала самые слабые, но главные звёзды горели ясно.

Сара сняла свой худи и постелила его на землю, не для себя, она спокойно села бы и штанами в грязь, собственно днём в замке она уже так делала, а для меня, чтобы я присела рядом и не испачкалась. Она похлопала ладошкой рядом с собой, приглашая меня присесть.

— Ну что? — спросила я. — Видишь свою потухшую?

— Пока нет, — ответила она, запрокинув голову. Её профиль в лунном свете казался резким, почти нереальным. — Но я смотрю на ту, что светит ярче всех. Вон ту.

Наклонив голову ко мне, она указала пальцем куда-то вверх.

— Это, скорее всего, Венера. Планета, а не звезда, — проинформировала я.

— Какая разница? Она всё равно далеко. И светит. И её видно. Как и те дурацкие звёзды с неба, которые ты пытаешься поймать красками.

Мы помолчали. Где-то внизу просигналила машина, и звук, долетев до нас, был таким крошечным, будто из игрушечного мира.

— Страшно было? — неожиданно спросила она, не опуская головы. — Тогда. Когда встала перед ним.

Вопрос повис в холодном ночном воздухе. Я обхватила колени руками.

— Да. До одури. Но… страшнее было представить, что он ударит тебя. Снова.

Она медленно кивнула.

— Глупо. Я бы увернулась. Или получила бы. Не впервой. А ты… ты не должна даже знать, как это выглядит вблизи.

— Я и так знаю, — тихо сказала я. — Я видела синяки. Видела, как ты вздрагиваешь от громких звуков. Видела страх в твоих глазах, когда звонила мать. Я знаю.

Сара наконец опустила голову и посмотрела на меня. Её глаза в темноте были просто тёмными впадинами.

— И всё равно встала. Дура.

— А ты всё равно загораживаешь меня от всего мира. Кривая, нелепая, уродливая, красная стена. Так что мы в расчёте, — парировала я, и голос мой дрогнул.

Она рассмеялась — коротко, беззвучно.

— Стена… Мне нравится. — она помолчала. — Знаешь, что я думала, когда мы бежали оттуда с сумками? Думала: «Всё. Больше никаких стен. Никаких замков. Только открытые двери». А оказалось… — она махнула рукой в сторону города. — Оказалось, что стены бывают разные. Одни — чтобы запираться. А другие… чтобы об них можно было опереться спиной и смотреть на звёзды. Не боясь, что сзади подкрадётся что-то плохое.

У меня в горле встал ком. Я не знала, что ответить. Просто подвинулась ближе, так, чтобы наше плечи соприкасались. Она не отодвинулась.

— Смотри, — вдруг сказала она тихо. — Вон.

По чёрному небу, ровно над тем местом, где горела «Венера-не-Венера», прочертила тонкую, быструю белую черту и погасла падающая звезда. Совсем крошечная. Быстрая, как вздох.

Мы оба затаили дыхание. Потом выдохнули.

— Видела? — прошептала Сара.

— Видела.

— Загадывай желание. Быстро, пока не забылось.

Я закрыла глаза. Но у меня в голове не было никакого желания. Вернее, оно было, но такое огромное, такое простое и такое уже почти сбывающееся, что словами его не выразить.

«Чтобы всегда. Вот так».

— Загадала? — спросила она.

— М-м.

— А я — нет. Не успела. — Она вздохнула. — Ладно. Оставим на следующую. Их, наверное, ещё много упадёт, пока мы тут сидим.

— Угу.

— Знаешь, а я ведь... Вот буквально до перехода в первый класс старшей школы представляла, что увижу падающую звезду и обязательно загадаю желание: скорее выскочить замуж, за кого угодно, за первого попавшегося, лишь бы быстрее. Чтобы уехать подальше от них.

— Ну и почему тогда не успела сейчас загадать, если уже знала о чем мечтаешь? — спросила я робко.

— Забей. Говорю же, не успела.

Мы не уходили.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, спиной к тёплой каменной стене смотровой площадки — нашей временной, нерушимой стене.

Смотрели на потухшие и ещё горящие звёзды, на дрожащие огни далёких домов внизу. И в этой холодной, высокой тишине было теплее, чем где бы то ни было.

Глядя на эту падающую звезду, я поняла: моё желание уже сбылось.

Оно сидело рядом со мной и смотрело на небо немым, благодарным, уставшим от битв взглядом воина, который наконец-то нашёл место, где можно опустить щит. Пора домой.

Только ещё немного посидим.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 31: Пятое мая.

Утро впилось в глаза тусклым светом сквозь шторы.

Приятная усталость во всех мышцах — наследство выходных. От игр, прогулок, уборки. От всего того дерьма, что мы успели впихнуть в два дня. Юдзу копошилась рядом, вот-вот проснётся. С кухни тянуло кофе и чем-то сладким. Мама Наоми уже за работой.

А у меня сегодня — первая встреча со школьным психологом. Внеочередная. В нерабочее время. Специальный визит до рокового седьмого мая. Просто праздник.

Юдзу перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Ловила остатки какого-то своего, наверняка глупого и красочного сна.

Интересно, ей снились единороги или тот дурацкий фонтан?

Я почти не спала. Чем ближе 7 мая, тем хуже. Мысли крутились, как карусель на максимальной скорости, с которой только и можно — слететь под откос.

Её майка сползла, оголив линию загара от лямки купальника на спине. Чёткую, как будто прочерченную по линейке. На смуглой коже она держалась идеально. Белая полоска на молочном шоколаде. Так не бывает, но вот — бывает. Красиво, чёрт возьми. Глупо, но красиво.

Провела пальцем по её лопатке, едва касаясь. Кожа тёплая. И пахнет ванильным зефиром. Получается, это зефир, обмакнутый в какао. Совершенно идиотская мысль для восьми утра.

— Мфр… Сайк… — пробормотала она в ответ на щекотку и начала поворачиваться.

— Утречко, зефирка в шоколаде, — выдохнула я и поднялась с кровати, натянув на неё одеяло.

— Сайка, утречко, — пропищала она в ответ и зарылась глубже.

После умывания натянула свои потрёпанные светлые джинсы и простую футболку. Не оверсайз. По размеру. Новенькая. До сих пор непривычно.

Спустилась на кухню.

Воздух был густым от запаха свежей выпечки и кофе. Мама Наоми ставила на стол поднос с чем-то.

Печеньки. Она успела испечь печеньки.

— Утречко, Оми.

— Сарочка, утречко, — кивнула она, не отрываясь от раскладки.

Наш ритуал. Позывные.

— Мм. Пахнет волшебно. — я прикрыла глаза, вдыхая. Сахар, масло, тепло.

— Это вам, девочки. Печеньки. В форме карпов. Сегодня же… — она запнулась. Зависла. Потом продолжила ровным голосом: — Пятое мая.

Пятое мая. День детей. Кои-но-би. Праздник, до которого моим родителям никогда не было дела. Я машинально схватила печеньку с подноса. Обожглась до слёз.

— Ауч! Горячие!

— Осторожнее! Только из духовки! Кстати, где твоя единорожка? Ещё дрыхнет?

— Зефирка тает в шоколаде. То есть, да.

— Зефирка?

— Э… Это. Зе… — я замямлила и тут же увидела спасение. Зефирка, вся помятая и сонная, спускалась по лестнице. В шортах и растянутой футболке. Выглядела как котёнок после тяжёлой ночи.

— Утречко всем… — пробормотала она, потирая глаза.

— Привет, доченька! Как спалось? — Мама Наоми подвинула ей кружку с какао.

— Нормуль. Но я бы ещё поспала. — Юдзу села, её нос задёргался, учуяв запах. — Мм. Пахнет божественно.

— Завтракайте, принцессы! — Мама встала, потрепала Юдзу по голове. Потом повернулась ко мне. Взгляд стал другим. Деловым. Тёплым, но твёрдым. — Удачи на встрече с психологом, Сара. А я пойду поработаю. И… вечером начну освобождать комнату.

Комната. Её комната на втором этаже. Та, что станет моей. Она всё ещё говорила об этом. Как о чём-то решённом.

Не найдя слов, я просто запихала в рот очередную раскалённую печеньку, скривившись от боли.

— Готова к сеансу с мозгоправом? — спросила Юдзу, когда мама скрылась за дверью. Её голос был тихим.

— Не знаю, Ю~. Но идти надо, — просто ответила я.

В этот момент зазвонил её телефон. Она достала его из кармана, и глаза вдруг оживились, засияли.

— О, Сайка, садись ближе. Это Ахико по видеосвязи.

Придвинувшись, я обхватила её за талию, упёрлась подбородком в плечо. Она потерлась виском о мою голову. Зефирная кошечка. Потом нажала «принять».

На экране возникло лицо нашей куколки-ниндзи. Андо Ахико. Сидела за столом, спина прямая, хвостики идеальные, бантики на месте.

Будто не подругам звонит, а на дипломатические переговоры.

— Привет! О, и Сара уже у тебя! — её голосок прозвучал радостно, но с привычной долей паники.

— Ахи, утречко! — Юдзу помахала рукой в камеру.

— Выглядишь отпад, куколка, — бросила я.

— С-спасибочки…

— Рассказывай! Как «почти-свидание» с Мако прошло?

— Ой, прошло… супер. Наверное… — она поправила хвостик, щёки залились румянцем.

— Так, солдатик. Подробнее, — потребовала я.

И она начала. Сбивчиво, с запинками.

— Мы приехали в зоопарк… смотрели зверюшек… Мако был громче всех, нам даже выговор сделали… Потом он угостил меня сладостями, и Горо отвёз нас к нему домой. Пили чай, играли в новую игру…

— Звучит здорово. Но нам нужны детали, — буркнула я.

— Ахико, увидимся в школе, и ты расскажешь всё в мельчайших подробностях. Хорошо? — мягко вставила Юдзу. — Ну а в целом? Как ты? Держалась?

— Я… мне понравилось. Правда. И держалась… вроде ничего. Вы мне такой стресс-тест устроили накануне, что Мако показался просто активной обезьянкой! — она хихикнула, прикрывая рот ладошкой.

— Я рада это слышать, Ахи, — сказала я, и это была чистая правда.

— И я. Ты молодец, — улыбнулась Юдзу.

— Ладненько, пойду к братику! Ещё поболтаем! — Ахико улыбнулась, помахала, и экран погас.

Юдзу молча положила свою ладонь поверх моей на столе. Тёплую. Липкую от сахарной глазури. Потненькую.

Было тихо.

И это затишье перед встречей с психологом, перед началом подготовки комнаты, перед седьмым мая — было страшнее любого шума.

〰〰〰〰〰〰〰

Юдзу уже принялась что-то готовить для сегодняшнего ужина. Она была сосредоточена, красива в своей простоте.

Заботливая дочурка. Мамина радость. Всё как должно быть в нормальном мире.

Дорога до школы была непривычно тихой.

Без привычного гвалта одноклассников. Только тёплый майский ветер, гуляющий по пустынным тротуарам, да мои собственные шаги, отдававшиеся в тишине слишком громко.

Охранник на вахте, сонный и потрёпанный жизнью, кивнул, услышав «к психологу Каноэ», и махнул рукой: «Проходи».

Школа-призрак. Я поднялась на третий этаж, туда, где жили кабинеты для «особых случаев».

Кабинет психолога был крошечной коморкой. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы обозначить: «Вход разрешён, но без особого энтузиазма». Свет внутри горел яростно-белый, люминесцентный, выхватывая из полумрака коридора аккуратный стол и фигуру женщины за ним.

Я остановилась на пороге.

— Здравствуйте.

За столом сидела она. Сидзи Каноэ. Которая была на том совещании. Тогда, в кабинете директора, она казалась просто частью мебели — женщина с мягким, не запоминающимся лицом и глазами, которые видели слишком много. Сейчас, один на один, эти глаза казались увеличительными стёклами. Она оторвала взгляд от бумаг, поправила очки с тонкой металлической оправой.

— Здравствуй, Сато. Присаживайся, пожалуйста.

Голос у неё был ровный, профессионально-тёплый, как подогретое молоко. Неприятно. Я прошла внутрь и плюхнулась в кресло напротив.

— Вам, наверное, не в кайф в выходной из-за меня отрываться, — пробормотала я себе под нос. Не для неё. Для заполнения этой давящей пустоты.

Но она услышала. Её взгляд стал чуть острее.

— Мне бы хотелось помочь тебе. Поэтому для меня не проблема прийти сюда в выходной. И тебе спасибо, что нашла время и силы прийти.

«Силы». Слово-крючок. Я фыркнула про себя, но вслух только буркнула:

— Та не за что…

Она открыла толстую папку, потом тетрадь в тёмно-синей обложке. Звук перелистываемой бумаги в тишине был оглушительным.

— Итак, Сато. Для начала, как твои дела? Как самочувствие? — ручка в её пальцах замерла в готовности.

Прижав колено к груди, я обхватила его руками.

— У меня всё супер. Правда. Мы… гуляем. Веселимся. Проводим время с Юдзу. — голос прозвучал плоско.

— С Юдзу, — повторила она, и это прозвучало как штамп в документе. — Твоя подруга, у которой ты нашла временный кров, а позже было оформлено официальное проживание. Нэкогава. Её мать сейчас указана твоим контактным лицом. — она говорила, не глядя на меня, скользя взглядом по бумагам. — А как дела в твоей семье?

Вопрос ударил, как и должно было, но я уже научилась не вздрагивать.

— Они и есть моя семья, — выдавила я, и голос на миг сорвался в хрипоту. — Поэтому считайте, я уже ответила. Всё зашибись. Правда.

Она наконец подняла на меня глаза. За стёклами очков они были спокойными, но непробиваемыми.

— Сато. Ты понимаешь, о чём я. Отвечай, пожалуйста.

Да, чёрт побери, понимаю. Понимаю слишком хорошо.

— У них. Там… Не знаю, что можно рассказывать, а что нет. — я перевела взгляд на свои пальцы, впившиеся в джинсы. — Было пару… инцидентов. Мама приходила к нам. Поговорить. У неё был синяк. И губа разбита. Это… ну, вы поняли. А потом… потом и он нашёл меня.

Слова выходили рвано, сами по себе. Снова увидела его лицо, искажённое яростью, почувствовала запах перегара.

— Он пришёл к дому Нэкогав. Орал. Я вышла к нему на улицу…

— Вышла на улицу? — её голос резко потерял всю профессиональную гладкость, в нём прозвучало настоящее изумление. — ТЫ? Зачем?

«ЗАЧЕМ?»

Мой собственный голос сорвался, звонко ударившись о стены стерильной комнатки. Я оторвалась от созерцания своих рук и впилась в неё взглядом. В глазах у меня, наверное, горело дикой, животной яростью, которая поднимается, когда тронут твоё.

— Затем, чтобы у него даже мысли не возникло ступить на порог их дома! — громче прошипела я. — Ни за что. Никогда. Поэтому я вышла. Я — его проблема. Не они.

Каноэ откинулась на спинку стула, секунду молчала, оценивая.

Потом вздохнула и её тон снова стал ровным.

— И что было дальше?

— Дальше? — я снова покачала головой, чувствуя, как раскачивается мой небрежный хвост. — Ох… Он продолжил орать. Бухой. Злой. Хотел ударить прямо там, на улице. Людей не было, праздники, сами понимаете. Ну, он и занёс руку. — я сделала паузу, и в горле встал ком. Сглотнула. — Юдзу встала между нами. И он не решился. Урод… Потом подоспела мама Наоми и спугнула его. Если коротко.

— Вы зафиксировали это обращением в полицию? — её ручка снова зависла над бумагой.

— Да. Мама Наоми звонила. Всё по правилам. — я сказала это с какой-то горькой гордостью. Мы играли по их взрослым правилам.

— Хорошо. — она что-то написала. — В остальном как? Твоё состояние? Что тревожит больше всего? Есть что-то, о чём хочешь высказаться?

Гул кондиционера вдруг стал оглушительным. Я смотрела на световую полосу на полу, где плясала пыль. И вдруг поняла, что да. Есть. Есть одна мысль, которая точит мозг изнутри, как червь.

— Есть, — тихо сказала я, поднимая на неё взгляд.

— Говори, Сато.

— Я хочу, чтобы всё кончилось, — выдохнула я. Слова вышли сами, простые и страшные. — Чтобы он отстал от матери. Навсегда. Она тоже этого хочет… но боится. А я… я чувствую себя мерзко. Как будто я спаслась, а она всё ещё там. В клетке. И я не злюсь на неё, понимаете? Ни капли. Потому что я видела, как он её ломает. Я просто… хочу, чтобы она тоже могла жить. Без него. Нормально.

В комнате наконец-то наступила тишина. Каноэ отложила ручку. Смотрела на меня долго, очень внимательно.

— Это… очень взрослые мысли, Сато.

— Не взрослые, — поправила я её, и голос мой снова стал плоским, безжизненным. — Повидавшие. Мне всего пятнадцать, мисс Каноэ.

Она кивнула, как будто приняла это к сведению. Потом снова взяла тетрадь.

— Знаешь, цель нашей сегодняшней встречи — попытаться подготовить тебя к тому, что будет седьмого мая. Позволишь, я расскажу, какие у нас, условно говоря, перспективы?

«Условно говоря». О, как я ненавижу эти осторожные, обтекаемые слова.

— Будьте так любезны, — сорвалось с губ, с привычной колючей вежливостью, которая всегда бесила учителей.

Она проигнорировала тон.

— Смотри. На встрече будет администрация школы, Кагава, Такуми, директор, представитель опеки. Если твоя мать выскажет то же мнение, что и ты, возможен положительный исход. То есть развод, судебный запрет на приближение, раздельное проживание. Но…

В этом «но» жила вся та гадость, которой пахнет настоящая жизнь.

— Что? — выдавила я.

— …Но если твой отец будет активно против развода, всё пойдёт по полной юридической процедуре. И вот здесь возникают сложности. В основном… для тебя. — она посмотрела на меня поверх очков. — Видишь ли, и школа, и органы опеки провели необходимые проверки. У тебя есть бабушка. В Осаке.

Вот оно. Ветер подул именно оттуда. Холодный, пронизывающий ветер с запахом чужих обоев и молчаливых, полных жалости взглядов.

— Говорите прямо, пожалуйста, — попросила я, склонив голову набок. Поза внимательной ученицы. Маска.

— Прямо тут и не скажешь, чтобы не ошибиться, — вздохнула она, снова прячась за свои бумаги. — Просто будь готова к тому, что одним из возможных вариантов — подчеркну, одним из — может стать твоё временное переселение к бабушке. На время бракоразводного процесса. Формально — в целях твоей же безопасности и «восстановления психоэмоционального состояния». Это не чья-то прихоть, таков регламент в подобных… запущенных случаях.

Она произнесла это ровным, казённым голосом. А в моей голове грохнуло. Регламент, бабушка в Осаке, которую я видела раза три в жизни, полная, всепоглощающая тишина чужого дома…

— Прекрасно, — выдохнула я, и это было не слово, а стон, выдавленный из лёгких.

— Это лишь один из сценариев, — поспешила добавить она, заметив, вероятно, как я побелела. — Он, с одной стороны, позитивный — ты в безопасности, вдали от конфликта. С другой… да, свои трудности есть.

Снова что-то зачеркнула или написала в своей тетради. Может, рисовала на полях цветочки? Как Юдзу. Я отвернулась к окну. За стеклом плыли облака. Беспечные, пушистые. Колыхались ветки. Где-то там была наша смотровая площадка.

— Знаете, — сказала я тихо, всё ещё глядя в окно. — Главное, наверное, чтобы его убрали от мамы. Окончательно. Остальные проблемы… будем решать по мере поступления.

— Взрослые мысли, Сато, — в который раз повторила она, и в её голосе наконец прозвучала не констатация, а что-то вроде усталой грусти.

— Пфф. Харош, — махнула я рукой, давая понять, что с этой темой покончено. — О чём ещё поболтаем?

Дальнейший разговор провалился в какую-то бессмысленную трясину. Она что-то вещала про «техники управления тревогой», «важность открытого диалога» и «ресурсные состояния».

Какое, на хрен, ресурсное состояние? После того как она вбросила в мою вселенную идею о том, что меня могут в любой момент, по звонку какого-то дяди из регламента, выдернуть из-под тёплого плеча Юдзу и отправить за триста километров?

Как будто я вообще могла о чём-то думать, кроме этого. Жесть. Настоящая, беспросветная жесть.

Когда «сеанс» наконец истёк, я вскочила так быстро, что кресло жалобно скрипнуло. Попыталась кинуть что-то вроде «Всего доброго», но получилось резко и грубо, будто я отгоняла назойливую муху. Её мягкое «Береги себя, Сато» догнало меня уже в коридоре.

Вылетела на улицу, и солнечный свет ударил в глаза, слепя.

Не разбирая дороги, я зашагала, просто чтобы двигаться, чтобы вытряхнуть из себя этот голос, эти бумаги.

Они там, в своих кабинетах, думают, что расставляют по полочкам чью-то сломанную жизнь. Пишут в тетрадках «взрослые мысли» и не понимают, что эти мысли выросли из синяков и ночных криков. Что у безопасности есть цена, и эта цена — снова быть оторванной.

От дома.

От Юдзу.

От мамы Наоми, которая только-только начала говорить «Сарочка».

Шла, сжимая кулаки в карманах, и внутри всё горело холодным, ясным пламенем.

〰〰〰〰〰〰〰

От школы я шла быстро, почти бежала, пока ноги не принесли меня на безлюдную улочку, зажатую между глухими заборами домов.

Здесь пахло сырой землёй после вчерашнего дождя и прелой листвой. Присев в углу, в тени старого дерева, оперлась спиной о шершавые доски забора.

Щёлк зажигалкой. Первая затяжка — едкий дым ворвался в лёгкие, горький, противный. Мерзость. Отвращение. Знакомое до боли, почти успокаивающее чувство. Как старый, нелюбимый, но свой плед. А день-то был солнечным, праздничным, блин. Пятое мая. День детей. Ирония судьбы, оценка — «убейся апстену».

Ещё затяжка.

Ещё порция отвращения к себе.

Солнечные пятна на асфальте казались слишком яркими, слишком навязчивыми. Хотелось спрятаться в дым, раствориться.

Через пару минут я втоптала окурок в сырую землю, встала. Тело было тяжёлым, будто налитым свинцом изнутри. Ноги понесли сами — по старым маршрутам, через несколько шагов перед глазами возникла она. Наша кафешка.

Стеклянная витрина, запах свежемолотых зёрен и корицы, столики под абажурами… и воспоминание, ударившее с такой силой, что дыхание перехватило. Мы с Юдзу любили сюда заходить. До того раза. До ссоры. До моих криков, её слёз и хлопка этой дубовой дверью, который отрезал тогда всё пространство между нами.

Мда. Дуры. Страшные, искренние, ранящие друг друга дуры.

— Решено, — пробормотала я себе под нос. — Захвачу им чизкейков. Порадую. Пусть хоть сладким завалят эту мою кислятину.

Рука сама потянулась к ручке. Дверь отворилась с мелодичным звонком, и волна тёплого, сладкого воздуха обволокла меня. Пахло ванилью и шоколадом.

Пока я шла к прилавку с рядами сияющих десертов, в голове всплыл тот вечер.

Ливень. Я, промокшая до нитки, блуждающая в слезах по тёмным переулкам, нарезающая круги, пока ноги не приволокли меня обратно к тёмной школе. И свет в окне учительской. И он — Такуми-сенсей — нашёл меня, привёл внутрь, дал кружку чая и не лез с расспросами. Всё помню.

— Здравствуйте, тётушка Мива! — мой голос прозвучал хрипло. — Можно мне… два… нет, три… ээмм… — Взгляд скользнул по аппетитным горкам. Чизкейки под глазурью из плавленого шоколада выглядели как облака после грозы. — Чёрт. Пожалуй, мне шесть! Вот этих, с шоколадом! Или восемь...

Они были похожи на воздушный маршмеллоу, залитый тёплой, шоколадной глазурью. И почему-то ужасно напомнили линии загара на спине Юдзу. Тонкие, золотистые полоски. Хэх. Отсылочка. Глупая, личная.

— Не можешь определиться с количеством? — знакомый баритон, спокойный, прозвучал прямо у меня за спиной.

Обернулась. Подняла глаза. И мозг на секунду отказался обрабатывать картинку.

Передо мной стоял мужчина. Легкая седина на висках, знакомая, небрежная серебристая щетина… но на нём была гавайская рубашка. Яркая, с каким-то психоделическим узором из пальм и попугаев. И светлые льняные брюки. ЧЁ?

— Ох ё… — вырвалось у меня. — Такуми-сенсей? Вас что, в аэропорту развернули и не пустили на самолёт до Мальдив? Или это новый дресс-код для допросов неуспевающих?

Уголки его глаз сморщились в лучиках смешинок.

— И я рад тебя видеть, Сато, — он мягко улыбнулся.

Грубоватое лицо учителя в этом безумном прикиде выглядело сюрреалистично и… по-человечески.

— Так что, Сара, сколько тебе? — переспросила тётушка Мива за прилавком, пряча улыбку.

— Мне пятнадцать лет! — тупо выпалила я, не отрывая глаз от попугая на груди сенсея.

— Чизкейков тебе сколько, юный ты наш подросток! — шутканула она.

— А, ой, простите. — Я тряхнула головой, сгоняя оцепенение. — Давайте всё же… семь. Шесть заверните с собой, а один — отдельно. И латте, пожалуйста. Кажется, я тут ещё посижу.

— Хорошо, подросток. Минутку. — Она кивнула и принялась собирать мой заказ.

А я снова повернулась к Такуми, всё ещё не веря глазам.

— Никогда не видела вас в гражданском! — усмехнулась я, нарочито оглядывая его с ног до головы. — Сильный лук. Прям… отпускной зэк.

— Ну и как, мне идёт? — он почесал затылок с какой-то детской неловкостью. — Или лучше в строгом костюме, чтобы страх нагонять?

— Ничего так, сенсей! Выглядите… свежо! — я подмигнула ему, и странное дело — внутри что-то отпустило. Тяжёлый ком начал таять, замещаясь диким любопытством. — А вы тут какими судьбами? Шпионите за отстающими учениками в их естественной среде обитания?

— Да вот, зашёл за кофе, — он махнул рукой в сторону бара. — Выходной как-никак. Культурно-развлекательная программа у меня позволяет разве что прогуляться по району в поисках приличного эспрессо.

— Одобряю, — кивнула я. — Кофе тут и правда лучший. И десерты… — я кивнула на упаковку, которую протянула мне тётушка Мива.

— Держи, Сара.

— Спасибо. — взяла пакет и поднос. — Эй, сенсей, присоединитесь? — кивнула я в сторону свободного столика у окна.

Он ответил лёгким кивком — «сейчас» — и направился к кассе.

Устроившись у окна, я положила пакет с шестью чизкейками на край стола, а седьмой, на отдельной тарелочке, придвинула к месту напротив. Сделала глоток латте — обжигающе-горячий, с бархатной пенкой. Пока он платил, я достала телефон.

Сначала без палева сфоткала его. А потом... Нужно было заякориться. Написать Юдзу. Не о психологе. О другом. О безумии этого дня.

Пальцы сами выстукали сообщение:

[ Рядовой Единорог, на связи Феникс. Приём. Докладываю: миграция из кабинета мозговых пыток в зону пополнения стратегических запасов прошла успешно. Место дислокации — кафе лейтенанта Мивы. Диверсант Такуми обнаружен в окопах в гавайском камуфляже. Веду разведывательный допрос. Срок прибытия в штаб-квартиру — сегодня. ЧМОК ТЯ ]

Мпха. Отправила.

Ответ пришёл почти мгновенно, заставив телефон завибрировать в ладони:

[ НИЧОСИ. Такуми?? В ШТАНАХ?? Сфоткай его немедленно! Конец связи. И да… Жду дома, бестия ]

Я фыркнула, пряча улыбку в очередной глоток кофе.

— Могу я? — раздалось над моим ухом. Такуми стоял со своей чашкой, указывая на стул.

— Да, конечно. Это, кстати, вам, — я ткнула пальцем в чизкейк перед ним. — Угощаю.

— Ого. Не стоило… — он начал с привычной учительской скромностью, но я его перебила.

— Эй, сенсей. Мы не на боевом задании, тьфу ты, то есть не в школе, да? — я прищурилась. — Примите угощение. В знак благодарности… ну, за всё, короче. За тот чай, например.

Он посмотрел на меня, потом на десерт, и его строгие черты лица смягчились.

— Спасибо, Сато. Не могу отказаться. — Он сел, отпил из своей чашки. — Ну, раз уж мы тут… рассказывай. Какими судьбами в День детей? И как вообще дела?

Прямой вопрос. Без подтекста. Просто интерес.

— Я была у школьного психолога, — выдохнула я, глядя в свою чашку. — Потом побродила… и вот. Решила, что надо вернуть этому месту другой оттенок. Не только ссору.

— Ах, да. У тебя же сегодня была встреча с Каноэ-сенсей. Ну и как прошло?

Я помолчала, ковыряя ложкой пенку на латте.

— Прошло и прошло, босс… — наконец сказала я тихо. — Всё по протоколу. Вопросы, тишина, мои тупые ответы… А на душе, знаете, только тяжелее стало после.

Он молча кивнул, отломив кусочек чизкейка вилкой. Не стал говорить «это нормально» или «должно стать легче». Просто дал словам повисеть в воздухе.

— Понимаю, — наконец сказал он. — Если не хочешь — не рассказывай. Но я слушаю, если надо.

Это было… ново. Взрослый, который не лезет, не спасает, а просто есть. Как стена, только не каменная, а… в гавайской рубашке.

— Угу, — буркнула я. Потом вспомнила. — Кстати, блин, а у вас не будет проблем из-за того, что вы, учитель, сидите тут с ученицей тет-а-тет в кафе? Ой, ой… — я сделала преувеличенно-испуганное лицо.

Он фыркнул.

— Пофиг, Сато. Я уже и так на волоске в этой школе. За неё я не держусь.

Это прозвучало так спокойно и уверенно, что у меня внутри что-то ёкнуло — не страхом, а чем-то вроде уважения.

— Вы чё?! — насупилась я. — Из-за моей истории? Из-за того, что не доложили Кагаве?

— Отчасти. Но не только. — Он отпил кофе, его взгляд стал отстранённым, смотрящим куда-то в прошлое. — У всех есть свои принципы, Сара. И такое ощущение, что мои всё чаще конфликтуют со школьными. Со всей этой… системой оценок, отчётов и показной благополучности. Иногда кажется, что мы не людей растим, а галочки в таблице ставим.

Он говорил, как человек, уставший от бессмысленной игры.

— Вкусно, скажите же? — перебила я, чтобы сбить этот серьёзный тон, указывая на его почти доеденный чизкейк.

Он посмотрел на тарелку, потом на меня, и его глаза вновь оживились.

— Невыразимо, — сказал он с полной серьёзностью. — Воздушный, как мысль о каникулах в понедельник утром. И шоколад… он не приторный. С горчинкой. Как хороший коньяк. Или как правда, которую не хочется говорить, но она от этого не перестаёт быть правдой.

Я зависла с ложкой на полпути ко рту.

— Вау, сенсей. Вы не только в гавайских рубашках ходить умеете, но и в гастрономические метафоры. Впечатляет.

— Всему есть время и место, Сато, — он усмехнулся. — В школе я — учитель литературы. А здесь… — он развёл руками, демонстрируя свой безумный прикид, — …здесь я просто человек, который очень любит кофе и ненавидит пальмовый узор на своей рубашке. Жена подарила. Пришлось надеть.

Мы рассмеялись. И в этом смехе, в этой абсурдной встрече, тот тяжёлый ком внутри меня растаял окончательно. Не потому что проблемы исчезли. А потому что мир вдруг показался больше, чем школа, психолог и прошлое. В нём находилось место для учителей в попугаях, для чизкейков-маршмеллоу и для тихих разговоров у окна.

Посидели ещё немного, болтая ни о чём — о новом фильме, о том, как чайки умудряются воровать сэндвичи, о глупости официальных бумаг. Он не давал советов и не пытался «починить» меня. Он просто был.

Когда мы наконец попрощались — он, потягиваясь, пообещал, что будет захаживать сюда чаще. «Ведь тут, оказывается, не только кофе супер, но и закуски — топ, а главное — публика интересная». Дурак. Да. Но забавный.

Вышла на улицу.

В руке болтался пакет с шестью чизкейками — тёплый, сладкий груз.

Ноги сами понесли меня домой. В груди билось лёгкое, почти летнее чувство. Предвкушение.

Главное — теперь было за что зацепиться. Не за дым или боль, а за этот смешной образ учителя в гавайской рубашке. За вкус шоколада с горчинкой. И, конечно же, за сообщение: «Жду дома, бестия».

Мха-ха.

〰〰〰〰〰〰〰

День близился к вечеру, но держался изо всех сил.

Шла по нашей улице, в руке пакет. Шесть. Чизкейков. Про запас. На случай, если вдруг нагрянет орда или наступит апокалипсис, а с ним — острая необходимость в шоколадной глазури.

Мимо нашей старой детской площадки. Хэх. Песочница, качели с ржавыми цепями. Пара малышей копошилась в песке, увлечённо что-то строя. Ровно так же, как мы с Юдзу… сто лет назад. Или вчера. Время здесь словно застыло, сохранив этот кусочек мира нетронутым, пока всё остальное летело в тартарары.

Ещё минута — и я уже стояла перед домом Нэкогав. Рука автоматически полезла в карман за ключом, но движение замерло на полпути. Взгляд, скользнув по фасаду, наткнулся на что-то и прилип.

Шест. Над входной дверью. И на нём… карпы.

Карпы-коинобори. Которые вывешивают на День детей, на Танго-но сэкку. Традиция. Для каждой семьи — свой набор. Цвета, размеры, порядок — всё не просто так. Это не просто украшение. Это заявление. Практически сигнал в космос: «Смотрите, вот мы. Вот наша сила».

Мозг, натренированный годами сканировать окружение на предмет угроз и несоответствий, выдал анализ за долю секунды.

Красный карп. Хигои. Самый большой, на самом верху шеста. Плавники развеваются мощно, уверенно. Мама. Источник всего. Тепла, защиты, закона в этом маленьком мире. Женская сила, о которую можно разбиться, если ты враг, и которой можно согреться, если ты свой.

Ниже, на одном уровне друг с другом, два карпа поменьше.

Синий. Магои. Классический цвет для ребёнка. Для наследника. Для дочери. Юдзу. Она там, на своём месте. Где и должна быть.

И…

Оранжевый.

Такой же величины, как синий.

Висит ровно на одной с ним высоте.

Оранжевый карп — обычно для второго ребёнка в семье. Часто для второго сына, но… не суть.

Цвет радости, солнца, энергии.

Или, в моём случае, выгоревших на солнце волос и попыток не сгореть от стыда.

Это не просто флажок.

Это — публичное, ритуальное объявление.

Вывешенное на улицу, на всеобщее обозрение соседей, почтальона, случайных прохожих.

Заявление о том, что в семье Нэкогав три человека.

Не две.

Три.

И третий — не гость, не подруга, зашедшая на недельку.

Это — новый член семьи. Которому желают той же силы, упорства и удачи, что и родной кровиночке.

Разве тут нужны какие-то пояснения? Слова? Нет. Всё сказано тряпкой и краской. Всё сказано этим немым, трепещущим на ветру триколором.

Красный.

Синий. Оранжевый.

Наоми.

Юдзу. Я.

Чёрного карпа — цвета отца — нет. Только эта троица.

Мой оранжевый карп отчаянно трепетался на майском ветру, будто пытался догнать синего, не отстать, доказать, что он имеет право здесь висеть. Что он не сорвётся и не улетит в ближайший куст. Он висел. Как факт. Как присяга, которую приняли за меня, даже не спросив.

Ступор.

Сумка с чизкейками оттягивала руку, но я не чувствовала тяжести. Только этот ком, медленно подползающий из живота к горлу, горячий и неудобный. И глаза начали слезиться. От ветра, ясно дело. От резкого порыва, который кинул песок прямо в лицо. Вот.

И именно в этот момент, сквозь эту дурацкую, сладкую, разрывающую сердце нежность, прорвался леденящий, животный ужас.

Седьмое мая.

Эта вся хрупкая, карточная конструкция из ключей, утренних «сарочка-оми», совместных завтраков и вот этих вот, блин, карпов… Всё это может быть уничтожено. Одним решением какого-то чиновника в дешёвом галстуке. Одним криком пьяного мужчины в кабинете директора. Одной подписью на бумаге, которая вернёт меня обратно в ад.

Карпы трепетали, такие яркие, такие беззащитные против реального мира.

Как и мы.

Резко моргнув, я сглотнула и с силой потянула на себя дверь.

В доме пахло чем-то божественным. Свежей выпечкой, томатами, травами. Слышались звуки ножа по разделочной доске, лёгкое напевание.

— Привет, герой труда! — из кухни выскочила Юдзу. На ней был дурацкий белый фартучек поверх чёрной, свободной футболки. Белые носки на ногах. Выглядела она… ну, почти как горничная из моих же больных фантазий. Только в тысячу раз естественней и родней. — Как сеанс? Всё прошло… нормально?

— Как чистка зубов у тигра, — отмахнулась я, скидывая обувь и ставя пакет с десертами на табурет. — Скучно, предсказуемо, но в целом без кровопотерь.

— Видела? — она кивнула в сторону двери, её глаза сияли. — Мама сегодня с утра, пока тебя не было! Говорит, «чтобы не скучно было двум, пусть будет трио»! Правда же… классно?

«Классно». Маленькое слово для такого атомного взрыва в душе.

— До слёз, как классно, — пробормотала я, уже отворачиваясь, чтобы повесить сумку. Надо было чем-то занять руки. И глаза.

— Мама скоро спустится к ужину! Она там… это… в общем, сама узнаешь! — прощебетала она своим нежным, возбуждённым голоском, который всегда появлялся, когда она готовила сюрприз или очень волновалась.

— Эй, я тут, как обещала, с подкреплением, — я протянула ей пакет с чизкейками. — Шесть штук. На троих. Математика гениальная, я знаю.

— Супер! Спасибо, боец! — она легко, почти по-воровски, выхватила пакет и умчалась на кухню, оставив меня в прихожей с моими мыслями и этими чёртовыми карпами за спиной.

Когда я помыла руки и зашла на кухню, как раз спускалась Наоми. Юдзу уже разложила ужин на столе. И я обомлела во второй раз за вечер.

Домашняя пицца. Не простая, а целое произведение искусства — с румяной, пузырящейся корочкой, слоем расплавленного сыра, через который проглядывали ломтики пепперони, грибы и маслины. Рядом — миска свежего салата, пахнущего оливковым маслом и лимоном.

— Праздничная пицца! — с гордостью объявила Юдзу, расставляя тарелки. — Я же обещала вас удивить!

— Доченька, выглядит аппетитно, — тепло сказала Наоми, садясь во главе стола. Она была в простой домашней футболке и мягких штанах, её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди. Она выглядела уставшей, но… счастливой. — Прости, задержалась, последние бумаги доделывала.

Молча я опустилась на стул напротив неё. Вилка в руке казалась неподъёмной. Взгляд снова упёрся в стол, но видел не пиццу, а тот оранжевый силуэт за окном.

— Мама Наоми… — голос сорвался, пришлось прочистить горло. — Кх... Я… там эти. Карпы висят.

Она подняла на меня взгляд. Тёмные, умные глаза, в которых не было ни капли игры или смущения. Только спокойная, железная уверенность.

— Да, родная. Карпы. Мы — твоя семья. Пусть все знают. И ты тоже.

Просто. Как отчеканила. Без пафоса, без слёз. Как констатацию погоды: солнце светит, трава зелёная, ты — наша.

И от этой простоты защитные барьеры внутри дали трещину. От чего-то гораздо более страшного, чем жалость, от признания. От того, что тебя назначили своей.

— Но ведь… — я слышала, как голос становится выше, паническим. Глупо. Слабо. — Ведь и он будет знать! Это же… это его выбесит! Он увидит! Это как вызов!

Наоми не моргнула. Она отложила свою вилку и положила ладони на стол, спокойно, твёрдо.

— Да, возможно. Но какая разница? Я его не боюсь. И сделаю всё, что в моих силах, чтобы и ты больше никогда его не боялась.

— Та я как бы тоже не боюсь так-то… — пробормотала я, наконец отрывая кусок пиццы. Он был очень тяжёлым. — Просто… стратегически невыгодно дразнить спящего… кхм… медведя.

— Мамуль, — мягко вмешалась Юдзу, разливая по чашкам ароматный травяной чай. Она села рядом со мной, её плечо легонько ткнулось в моё. — Ты ещё что-то хотела сказать.

— А, да! — Наоми всплеснула руками, и её лицо снова озарилось улыбкой. — Сара. Твоя комната. Я вынесла все свои вещи. Всё до последней бумажки! Теперь там только кровать, стол, стул и пустой шкаф, аха-ха! — она рассмеялась, слегка смущённо. — Я своё всё перенесла в кабинет на первом. Так что… дело за малым! Можешь потихоньку начинать дислоцировать свои вещи. Обустраиваться. Хоть сегодня.

Тихо.

На кухне стало тихо.

Даже чайник на плите, кажется, перестал шипеть.

Комната.

Не угол. Комната.

С ключом. С дверью, которую можно закрыть. С пустым шкафом, который ждёт, чтобы его заполнили моими вещами. Не спасёнными в панике, а выбранными. Купленными. Моими.

Они делали это.

Осознанно.

Шаг за шагом.

Ключ.

Карп.

Комната.

Они строили мне дом. Кирпичик за кирпичиком. И при этом не требовали ничего взамен.

Просто… строили.

— Блин, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, сдавленным, в глазах плыло. — Вы меня добить решили, что ли?..

Я не смотрела на них. Смотрела на этот дурацкий, расползающийся кусок пиццы в моей тарелке. Но периферией видела, как Наоми смягчилась, а Юдзу сразу же, беззвучно, протянула ко мне руку и легонько тронула локоть.

— Эй, солдатик, вольно… — прошептала она так тихо, что, кажется, услышала только я.

Но дисциплина дала сбой. Окончательный и бесповоротный.

Отодвинула стул. Встала. Обошла стол и остановилась перед Наоми.

Она смотрела на меня снизу вверх, не удивляясь, не отстраняясь. Просто ждала.

Без понятия, как это делается. Не было в памяти образцов. Только инстинкт, жгучий и неудобный. Я опустилась перед ней на колени на кухонный линолеум.

И просто обняла её.

Вцепилась в мягкую ткань её футболки, уткнулась лицом в плечо. Дышалось тяжело. Тело вздрагивало против воли.

Она не отпрянула. Её руки — тёплые, уверенные — обняли меня в ответ. Одна легла на спину, другая — на затылок, пальцы впутались в мои волосы. Она не гладила, просто держала.

Потом я почувствовала, как её губы коснулись моей макушки. Быстро, сухо и невесомо. Как печать.

Всё.

Точка.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, я отстранилась. Поднялась на ноги, ощущая, как горят щёки и уши. Проморгалась. Вернулась на свой стул, не глядя ни на кого.

— Ну вот, — хрипло процедила я, с силой проводя тыльной стороной ладони по глазам и щекам. Влажно. Чёрт. — Теперь я вся в ваших духах.

Наоми улыбнулась, и в её глазах блеснули непрошеные слёзы, которые она даже не пыталась скрыть.

— Кстати, — она принюхалась с преувеличенной серьёзностью, и её нос сморщился. — Волосы отчётливо пахнут табаком. Ай-ай-ай.

И атмосфера моментально треснула, как стекло, осыпавшись смехом и облегчением.

— Фу, пепельница, — с искренним отвращением прошептала себе под нос Юдзу и с видом мстительницы откусила огромный кусок пиццы.

Наоми рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— Ладно, хватит сантиментов! Приступим к ужину, пока пицца не остыла! А то наш новоиспечённый член семьи, судя по всему, сегодня особо нуждается в калориях!

Я фыркнула, но уже чувствовала, как спазм в горле потихоньку отпускает. Взяла свой кусок. Он был невероятно вкусным. Тёплым, сытным, настоящим.

Разве тут нужны какие-то пояснения? Слова, клятвы, долгие разговоры?

Нет. Всё уже сказано.

Мама Наоми наконец поднялась из-за стола, с выражением глубокого, почти блаженного удовлетворения на лице.

— Ну вот, доченьки, я, кажется, готова лопнуть, — она погладила свой животик с театральным вздохом. — Юдзу, пицца — космос. Сара, десерт — бомба. Вы меня окончательно и бесповоротно развратили вкуснятиной. Теперь работать не смогу, только жиреть и радоваться.

Она забрала свою чашку, бросила нам обеим лукавый взгляд и уплыла в сторону своего кабинета. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

И сразу, будто кто-то выключил фоновую музыку безопасности, воздух на кухне стал другим. Гуще. Наэлектризованнее. Юдзу привстала, чтобы убрать со стола, её движения были привычными, почти механическими.

Я не сдвинулась с места. Смотрела, как она собирает тарелки, как свет над раковиной выхватывает тонкую линию её шеи, фиолетовые пряди у виска.

— Ю~, — голос прозвучал хрипло, и я сама его не узнала. — У меня к тебе просьба.

Она обернулась, держа в руках стопку тарелок. Лицо было открытым, без тени ожидания подвоха.

— Всё, что угодно, — легко, почти нараспев согласилась она. Как будто я могла попросить у неё луну, и она бы просто кивнула: «Сейчас, достану с верхней полки».

Вот ведь. Именно из-за этой её готовности ко всему и было так чертовски сложно.

— Перенеси свидание с Горо.

Стопка тарелок в её руках не дрогнула. Но всё остальное в ней — замерло. Дыхание, мимика, само время вокруг неё будто остановилось на секунду.

— Что? — выдохнула она, недоумевающе. — Но оно же… После всего этого… Мы же договорились, что тогда, после седьмого, когда всё устаканится…

— Перенеси на завтра, — перебила я. Чётко. Без дрожи. Я поднялась, подошла к кухонной столешнице и уселась, свесив ноги. Уставилась на пену в раковине. — Шестого. Завтра. Сходи в кино. Или в парк. Съешь мороженое, которое он тебе купит. Посмейся над его дурацкими шутками про игры. И, ради всего святого, позволь ему наконец взять тебя за руку. Не как семпаю, а как парню, который тебе нравится.

Наступила тишина.

Слышно, как где-то на улице проехала машина. Как капает вода из крана.

— Сай… — в её голосе поползла тревога, тонкая, как паутинка, но я её узнала сразу. — Почему? Что случилось? Ты… ты что-то знаешь?

Знаю.

Завтра, шестого мая, мир ещё будет держаться.

Знаю, что послезавтра, в том кабинете, под взглядом Кагавы и моего отца, что-то хрустнет и возможно — не в нашу пользу. Тогда все её мысли, все её силы уйдут не на глупые улыбки и первую робость, а на то, чтобы дозвониться до меня. Достучаться. Пробиться сквозь бюрократическую стену или, что хуже, — сквозь стену моей собственной апатии, если всё пойдёт по худшему сценарию. Её первое, дурацкое, нежное свидание утонет в этом дерьме, даже не начавшись. А оно не должно.

— Ничего я не знаю, — сказала я, наконец поднимая на неё взгляд. — Просто… ну, глянь прогноз. Завтра — солнце, +22. Идеально. А после седьмого — обещают дожди затяжные. И ты будешь, типа… вся в мыслях. Обо всём этом. О документах, о криках, о последствиях. И твой первый нормальный поход куда-то с парнем превратится в нервную ходьбу по минному полю. А оно не должно. Оно должно быть… лёгким. Смешным. Немного неловким и всё такое. Прямо как в тех идиотских ромкомах, которые ты обожаешь. Без нашего взрослого, вонючего, реального дерьма.

Юдзу молчала. Её карие глаза, обычно такие мягкие, сейчас сканировали моё лицо с интенсивностью художника, изучающего трещину на старом холсте. Искали ложь, панику, слом. Находили только сталь. И это, кажется, пугало её больше всего.

— Ты мне чего-то не договариваешь, — констатировала она тихо.

Вдох. Выдох.

— Эй. Я говорю тебе самую важную на свете вещь. Живи. Прямо сейчас. Потому что послезавтра… послезавтра может начаться война. Или, типа, ну... долгая осада. Или просто муторное, унизительное ожидание вердикта. А сегодня — ты можешь выбрать вкус мороженого. И застесняться, когда он посмотрит на тебя слишком долго. Это — роскошь. Используй её. Сходи на свидание, Юдзу. Для меня.

Сделала паузу, давая словам достичь цели.

— Чтобы было хоть одно яркое, не испачканное моим дерьмом воспоминание. О том, что в этот день ты была просто счастливой девчонкой...

Это был приказ. Завещание. Моя последняя воля... о кусочке нормальной, глупой, прекрасной жизни, которую я отчаянно хотела для неё сохранить.

Юдзу опустила глаза. Долго смотрела на тарелки в раковине. Потом кивнула. Один раз. Коротко, будто отрубая что-то внутри себя.

— Хорошо. Завтра. Я… я напишу Горо. Скажу, что… что передумала. Что не хочу ждать.

— Отлично, — я наконец выдохнула, словно я только что обезвредила одну из бомб с часовым механизмом. Спрыгнула со столешницы и подошла к окну. — И ещё кое-что. Возьми с собой мой чёрный шарф. Тот, с вышитыми черепами. Накинь на плечи, если станет прохладно вечером.

Обернулась к ней, ловя её недоумённый взгляд.

— Пусть видит, с кем имеет дело. Ты не просто милая художница в платьице. Ты — девушка, за спиной у которой стоит целая армия. В лице одной красной псины, но не суть. И эта тварь будет требовать подробного отчёта. С деталями.

Уголок губ Юдзу дрогнул, вытягиваясь в слабую, но настоящую улыбку.

— Буду отчитываться. В мельчайших деталях. Прямо по пунктам.

— И чтоб без стеснения, — продолжила я, возвращаясь к столу и доливая себе чай. — Если он, в ходе мероприятия, попытается тебя поцеловать… что, в принципе, логично…

Запнулась. В горле вдруг стало сухо. Это было сложнее, чем казалось.

— …то не давай, если не хочешь. Это святое право. Но если захочешь… — я сделала глоток чая, чтобы выиграть секунду. Голос стал тише. — …то пусть это будет не в каком-нибудь вонючем подъезде, как у всех. Пусть будет на вершине колеса обозрения, когда город внизу — просто море огней. Или под каким-нибудь дурацким салютом, если повезёт. Чтобы было что вспомнить. Не просто «поцеловались у подъезда». А… событие.

Так я планировала. Строила. Возводила вокруг её завтрашнего дня неприступную стену из мороженого, смеха, робких прикосновений и потенциального фейерверка. Стену, которую, я надеялась, не пробьёт даже отголосок моего собственного, надвигающегося краха.

— Сайка… — Юдзу посмотрела на меня. — Всё будет хорошо. Я чувствую. Мы всё преодолеем.

Её уверенность была таким хрупким, таким прекрасным цветком, растущим прямо на минном поле. Мне хотелось сорвать его и спрятать в карман, чтобы не задело осколками.

— Конечно, будет, — буркнула я, отводя взгляд в сторону. — У тебя же свидание. А у меня… — я кивнула в сторону двери, за которой трепыхались невидимые теперь карпы. — …а у меня есть три карпа на шесте. Это, на минуточку, сильнее любых плохих предчувствий. Это — факт, вывешенный на всеобщее обозрение.

Юдзу слабо улыбнулась, вернулась к посуде.

Звук льющейся воды, стук тарелок — привычный, успокаивающий белый шум.

Я допила чай до дна, поставила пустую чашку на стол и… заерзала.

Пальцы сами потянулись ко рту, ноготь большого пальца заскреб по зубам. Глупый, детский, предательский жест нервозности.

Юдзу, закончив, вытерла руки полотенцем, подошла ко мне сзади, и я почувствовала, как её ладони легли мне на плечи. С твёрдым, нежным намерением.

— Не надо, — вырвалось у меня резко, почти рыком. Тело напряглось в струну.

— Надо, — её голос прозвучал прямо у моего уха. Пальцы начали разминать зажатые, каменные мышцы у основания шеи.

И это было невыносимо. Не больно. Совсем наоборот. Это было приятно. Так чертовски приятно и расслабляюще, что от этого становилось страшно. Страшно потерять контроль. Страшно обмякнуть, дать этой усталости и нежности сломать все мои внутренние укрепления. Каждое её прикосновение было как удар током — не болезненным, а разряжающим, и от этого я вздрагивала.

— Юдзу, я серьёзно, отстань, — мой голос звучал низко, хрипло, в нём плавало что-то дикое, неконтролируемое. Злое.

— Нет, — она даже не повысила тон. Её пальцы упрямо двигались по моим лопаткам, находили узлы и растворяли их. — Ты вся как камень. Позволь себе хоть пять минут просто быть, а не держать оборону.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Сорвалось с предохранителя.

Я резко повернула голову и впилась зубами в тыльную сторону её ладони, лежавшую у меня на плече.

Не чтобы причинить боль, а чтобы предупредить. Чтобы сбросить это чудовищное, давящее напряжение. Это был звериный жест, примитивный крик, переведённый на язык плоти: «Я опасна! Я могу укусить! Отойди!»

Юдзу замерла. Совсем. Её дыхание остановилось. Но она не дёрнула руку и не вскрикнула. Лишь застыла в этом нелепом положении, пока мои зубы сжимали её кожу.

Секунда. Две. Три...

Я разжала челюсти и отпрянула, как ошпаренная. На смуглой коже её руки остался чёткий, краснеющий отпечаток — дуга верхних и нижних зубов. Не кровь, но след.

В глазах у меня стояла паника — чистая, животная. И дикий, немой вопрос: Ну? Всё? Теперь ты увидела? Теперь испугалась? Теперь оттолкнёшь?

Юдзу медленно подняла руку. Посмотрела на след. Потом её взгляд, тяжёлый и невероятно спокойный, медленно встретился с моим.

В её глазах не было ни страха, ни отвращения, ни даже удивления. Там была какая-то бездонная, печальная нежность и понимание. Такое полное, такое всеобъемлющее понимание, что от него мне захотелось провалиться сквозь пол.

Она не отняла руку. Наоборот. Она медленно, будто давая мне время среагировать, снова поднесла её ко мне, ближе к лицу.

— Будешь ещё? — спросила она тихо-тихо. — Или теперь позволишь мне закончить?

Что можно ответить на такое?

Каким оружием сражаться против этой абсолютной, безрассудной милости?

Моё сопротивление сломалось.

Прижалась щекой к укушенной ладони, которую Юдзу снова положила мне на плечо. Это было и извинение, и капитуляция, и просьба о пощаде, и разрешение — всё в одном жесте.

Что за чувство так болит в моей груди?

Её пальцы снова задвигались. Мягко, настойчиво, разминая камень за камнем.

А в моей груди, под этими руками, под этим молчаливым прощением, разливалась боль.

Тупая, ноющая, огромная.

Боль от того, что тебя видят насквозь. Принимают. И не отпускают. Даже когда ты кусаешься.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 32: Первое свидание!

Утро пахло моими нервами и её персиковым гелем для душа.

Сара, обычно такая наглая и всепроникающая, с самого пробуждения вела себя иначе.

Мы лениво валялись на кровати после пробуждения, но в итоге я пересилила себя и встала, чтобы пойти в ванную, принять душ, умыться, а она со мной в ванную не пошла, оставшись сидеть на краю кровати.

Сегодня свидание.

И Сара, обычно прилипающая ко мне с утра, как банный лист, или, на худой конец, устраивающая свой «мастер-класс по анатомии» перед зеркалом, вела себя… странно.

Молча я зашла в ванную и ждала, что она ввалится следом, будет чистить зубы, плеваться пастой, и строить рожи в зеркале. Или просто прислонится к косяку и будет наблюдать, как я мою лицо, с видом строгого критика.

— Сайка? Ты… не идёшь?

Она подняла взгляд.

— Не. У тебя же… подготовка. — она махнула рукой в мою сторону. — Там всякие… кремы, расчёски, девичьи штучки. Не буду мешать.

«Не буду мешать».

От этих слов у меня внутри что-то ёкнуло. Она давала мне пространство. Но не так, как раньше, с подковыркой. А так… серьёзно. Будто боялась своим присутствием что-то сломать в этом хрупком ритуале подготовки к свиданию.

Она боялась. Боялась моего взросления? Моего ухода в другой мир, где не будет места нашим дурацким ритуалам в тесной ванной? Или просто хотела, чтобы у меня был этот кусочек интимности, который полагается девушке перед встречей с парнем? Я не знала.

Вода смывала остатки сна, мыльные пузыри пенились и лопались на коже, а пар затягивал зеркало молочной пеленой. Странное чувство — принимать душ в полном одиночестве. Ну как, для кого-то странно наоборот, принимать душ с кем-то. Ну, да ладно.

Сара так и не вошла.

Не ворвалась с криком «двинься, греться надо!», не села на закрытую крышку унитаза, чтобы поболтать, пока я мою голову.

Дверь в ванную была приоткрыта, а за ней стояла тишина.

Губка скользила по телу, и мозг начал вести глупейший внутренний монолог.

«Ладно, плечи… понятно. Руки… логично. Грудь… э-э… Ну, теоретически, он может случайно… нет, не может. Точнее, не должен. Но если в кино будет холодно, и я накину его пиджак, а он поправит его на моих плечах, и его пальцы… Стоп. Юдзу, прекрати. Бредятина. А вот живот… Зачем я так тщательно его намыливаю? Пресс-то у меня как у котёнка, а не как у…»

Мысль упёрлась в образ Сары с её красивым животиком.

Самое нелепое началось ниже.

«Ноги… ладно, будут видны. А вот… внутренняя сторона бёдер? Серьёзно? С какой стати? Это же… это вообще за пределами сегодняшней миссии. Это уровень операций «после того, как всё станет серьёзно». А сегодня максимум — взгляд и, если очень повезёт, рука. Так зачем я трачу на это драгоценный ванильный гель?»

Выключила воду. Укуталась в полотенце, большое, пушистое, пахнущее нашим общим кондиционером. И пока вытиралась, поймала себя на мысли, что делаю это как-то… осознанно. Не просто снимаю влагу, а будто изучаю рельеф, текстуру. Или готовлю материал?

Тёрла себя грубым полотенцем, пока кожа не загорелась розовым.

За дверью по-прежнему было тихо. Улыбнулась в пустоту. Ладно, феникс. Территория вымыта. Экспонат готов к недолгой выставке. Теперь можно и паниковать. Но уже вместе.

Вышла в комнату.

— Всё нормально? — тут же спросила Сара. Она валялась в постели, листая что-то в смартфоне.

— Да. Просто… странно мыться одной. Будто нарушаю древний ритуал.

— Ритуал совместного мытья давно пора было отменить. Это антисанитария, — она сделала глубокий вдох. — И… непрактично перед свиданием.

В её словах не было ревности, но была какая-то жёсткая практичность солдата, который чистит оружие товарища перед его выходом на задание. Меня это тронуло и напугало одновременно.

Солнце безжалостно било в окно. Свидание сегодня. Желудок совершал кульбиты, достойные цирка.

Всё ещё укутанная в полотенце, я села на край кровати спиной к Саре.

— Дыши, пупс, — раздался сзади хрипловатый голос. — А то щас сознание потеряешь.

Сара подползла и села на свои колени за мной, её пальцы впутались в мои мокренькие волосы. Она разделяла прядь за прядью, проводя по ним расчёской. Движения были нежными, в них чувствовалась осторожность.

— Я дышу, — выдавила я, глядя на свои колени. — Просто… мозг отказывается генерировать темы для разговора. Я всё забыла. Всё, чему мы учили Ахико. Я буду сидеть и молчать, как рыба.

— И отлично, — парировала Сара, её пальцы коснулись моей шеи, по коже побежали мурашки. — Молчание — золото. Пусть он сам изгаляется, пытается тебя развлечь. Ты — сокровище, которое надо заслужить, а не девушка с выездной разговорно-развлекательной программой.

Расчёска замерла.

— Только смотри… если он начнёт говорить о статистике побед в какой-нибудь идиотской игре больше пяти минут, ты имеешь полное право зевнуть. Или посмотреть на часы. Или пнуть его под столом.

— А что, если я… не понравлюсь? — прошептала я в пол, задавая самый детский, самый стыдный вопрос.

За моей спиной воцарилась тишина. Я даже услышала, как где-то на улице залаяла собака. Потом Сара положила расчёску на кровать и обхватила мои плечи обеими руками, наклонившись так, что её красные пряди упали мне на шею.

— Юдзу, — её голос прозвучал прямо у уха, без обычной издёвки, почти серьёзно. — Ты — человек, который может нарисовать душу. Твоё присутствие — это уже подарок. Если он этого не понимает, значит, у него зрение как у крота, и свидание с ним — пустая трата твоих красок. Поняла?

Сердце ёкнуло. Я положила свою ладонь поверх её руки.

— Сай… ты же… ты же будешь ждать?

Она замерла. Потом резко выпрямилась, отпустила меня и снова схватила расчёску.

— Конечно буду. У меня так-то план по завоеванию мира на сегодня. Разложу все свои носки по парам, завоюю холодильник. Может, даже плюшевого единорога на тренажёр посажу. Дел невпроворот.

Мы помолчали.

Она закончила расчёсывать, и мои волосы лежали гладкой, фиолетовой волной.

Спустя пол часа комната была превращена в полигон для испытаний на выживаемость вида «Юдзу на первом свидании».

На кровати, на стуле, даже на табуретке для красок — везде лежали предметы моего гардероба. Платье, которое я примерила в торговом центре, казалось сейчас слишком откровенным. Юбка и блузка — слишком «школьными». Джинсы и красивая кофточка — слишком обыденными. Стоя посреди этого бедлама в одном лифчике и трусиках, я сжимала в руках очередную футболку, и чувствовала, как паника медленно, но верно подползает к горлу.

Стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение с чувством глубокого научного недоумения.

Кто этот человек и почему у него сегодня должно быть «свидание»?

На моей кровати, поверх груды отвергнутых юбок, как царица на троне из тряпок, валялась Сара, конечно же в нашей футболке. Она лежала на спине, уставившись в потолок, и методично щёлкала кнопкой автоматического карандаша. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Она пыталась изобразить полное расслабление.

— Сайка, это ужасно, — выдохнула я, отшвырнув футболку. — Всё не то. Я похожа либо на старательную ученицу, либо на… не знаю, на декорацию.

— Пф-ф, — фыркнула она, не глядя. — Надень ту синюю кофту. Ту, что с открытыми плечами. Только без лифчика.

Я вздрогнула.

— Ты с ума сошла?! Это же кинотеатр, там кондиционер! И вообще…

— Именно поэтому, — она наконец оторвалась от телефона, и её зелёные глаза сверкнули знакомым хищным огоньком. — Хитрый ход. Он будет пялиться на твои плечи и думать не о сюжете, а о том, как бы их не задеть случайно. Равновесие сил сместится в твою пользу. Элементарно, Ватсон.

— Я не хочу смещать равновесие сил! Я хочу просто… не опозориться!

— Тогда надень мешок из-под картошки. — она повернулась на бок, подперев голову рукой, и продолжила наблюдать за моим мучением.

— Что?

— Ничего, — она резко отвела глаза обратно к потолку. Щёлк-щёлк-щёлк. — Просто думаю, что он дурак, если не оценит. Идиоты редко ценят хорошую комплектацию.

Выдохнув, я потянулась за простым платьем-рубашкой. Скинула лифчик, в нём действительно будет неудобно, и натянула ткань. Материал был мягким, приятным к телу. Покрутилась перед зеркалом.

— Ну?

Сара прищурилась.

— Слишком… чисто. Как будто ты на собеседование идёшь, а не на первое в жизни свидание с парнем, в которого ты тайно втюрена уже несколько месяцев. — она помолчала. — И… дай-ка сюда.

Сара сползла с кровати, подошла ко мне и, не церемонясь, расстегнула две верхние пуговицы на платье. Пальцы были ледяными.

— Во! Теперь видна ключица. Это хорошо. Типа намекает... Как страница в книге, которую можно начать читать, если захочешь.

— Сай… а ты… ты же не против? Что я иду? — спросила я тише, глядя не на неё, а на её отражение в зеркале.

Она замерла на секунду, потом её руки легли мне на плечи, и она развернула меня к себе. Её лицо было серьёзным.

— Против? Дура. Я сама тебя на это подбила, напомню. — она поправила мне прядь волос. — Иди. Смейся над его дурацкими шутками. Съешь попкорн. И если он посмеет коснуться тебя без твоего желания… ты знаешь, где я...

— Ладно, — выдохнула я, поправляя складки на животе. — Одежда готова. Теперь программа действий. Ты же говорила, у тебя там «чек-лист» был или типа того.

Сара молча протянула мне со стола смятый листок.

На нём было нацарапано маркером:

1. Не говорить о Саре первые 30 минут.

2. Кивать, когда говорит об играх. Спрашивать: «И что, это сложно?»

3. Не ронять попкорн.

4. Если попытается взять за руку — НЕ ДЁРГАТЬСЯ КАК ЧОКНУТАЯ.

5. Вспомнить в критические моменты, что он просто большой, добрый щенок. А ты умеешь ладить с щенками. Вроде.

Я посмотрела на неё, она сделала пол шага назад, уголок её рта дёрнулся.

— Гениально, — сказала я.

— Стараюсь, — пробормотала она. — Эй.

— Что?

— Шарф. Мой. Чёрный. Возьми.

Как рыбка, я открыла рот, чтобы возразить, что на улице +22, но тут же встретила её взгляд. Это же был не вопрос, а приказ.

— Ладно, — сдалась я, доставая из шкафа шарф с черепами. Он пахнул её духами, дымом и чем-то горьковатым. — Буду как готический эльф на майском пикнике.

— Идеально, — она хлопнула меня по заду и плюхнулась обратно на кровать, упала на подушки и закрыла глаза, сделав вид, что засыпает. Но пальцы, сжимающие карандаш, были белыми от напряжения.

— Эй, генерал, — улыбнулась я. — Докладывать буду по возвращении.

— Обязательно, Ю~.

〰〰〰〰〰〰〰

Кинотеатр был огромным, холодным от кондиционеров, пахнущим сладкой ватой и попкорном.

Свет местами приглушённый, а местами с яркими неоновыми лучами. Пришла я на десять минут раньше (пунктуальность — вежливость паникёров) и теперь стояла, теребя конец Сариного шарфа.

И вот появился Горо.

Не в школьной форме, а в тёмных, хорошо сидящих джинсах и простой серой футболке. Ещё и в простых, но строгих очках. Он выглядел… старше. Взрослее. От этого у меня внутри всё ёкнуло. Когда он увидел меня, его уголки глаз чуть собрались в лучики, губы тронул полунамёк на улыбку. Он шёл ко мне, в его обычно спокойных глазах читалась лёгкая, знакомая неуверенность. Хихик.

— Привет, Юдзу, — сказал он, останавливаясь на почтительном расстоянии. Его голос был мягким, как всегда.

— Привет, семпай! — выпалила я слишком громко и ярко, и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Семпай. На свидании. Гениально.

— Можешь просто Горо, — он улыбнулся шире. — Сегодня мы же не в школе.

Вот так просто. Барьер «семпай-кохай» был вежливо, но твёрдо отодвинут в сторону.

Мир перевернулся на один градус. Или десяток градусов.

Мы так постояли потупили несколько секунд. Или минут.

— Так что… идём выбирать фильм? — наконец произнёс он, кивнув на афиши.

— Да! Конечно! Что выбираешь? Я… я всё смотрю! Ну, почти всё.

Мы подошли к расписанию. И тут началось самое интересное. Горо, оказывается, был тем ещё стратегом.

— Есть новый фэнтези-экшн, — сказал он, указывая на плакат с драконами и людьми в сияющих доспехах. — Но рецензии говорят, что сюжет слабый, держится на спецэффектах. А вот этот, инди-драма… Хвалят операторскую работу и игру актёров, но он довольно медленный. Есть риск заснуть. А этот комедийный боевик… — он склонил голову набок, анализируя трейлер, который крутился на экране над кассами. — …выглядит как эталонный «проходняк», но может быть, именно он и нужен для лёгкого вечера?

Я смотрела на него, заворожённая. Он подходил к выбору фильма с той же тщательностью, с какой Сара подходила к выбору тактики в игре. В этом было что-то до жути милое.

— Давай тот, что «для лёгкого вечера», — предложила я. — Если заснём — не так обидно.

Мы взяли билеты. И тут же отошли в сторону прилавка с закусками.

Выбор попкорна. Истинное испытание на прочность.

— Один большой на двоих? — спросила я у кассы, уже представляя, как мы будем иногда задевать пальцы друг друга в ведёрке.

— Два средних, пожалуйста, — одновременно сказал Горо. Мы переглянулись.

— Один большой экономичнее, — робко парировала я.

— Но тогда мы не сможем выбрать разные вкусы, — логично заметил он. — Ты какой любишь? Карамельный?

Я обожала карамельный. И Сара. Мы с Сарой обожали. Особенно играть в наше любимое "за-ки-ды-вай". Но сейчас карамельный казался... это было так… по-детски.

— Солёный… нормально, — солгала я.

Он посмотрел на меня проницательным, спокойным взглядом.

— Один большой, карамельный, — уверенно сказал он кассиру. И, обращаясь ко мне уже шёпотом: — Я тоже его люблю. Но никому не говори. Репутация.

Лёгким смехом я хихикнула. Он улыбнулся в ответ.

Мы с Горо присели на жёстких диванчиках в фойе, до начала сеанса ещё двадцать минут. Между нами — две банки колы и горка неловкого молчания, которую мы героически пытаемся разгребать банальными фразами.

Разговор вяло течёт и тут его взгляд, скользнув по моим рукам, которые я сложила на коленях, вдруг застревает. На тыльной стороне правой ладони. На ещё не до конца сошедшем, красноватом отпечатке зубов. Отлично, Юдзу. Просто блестяще.

Вижу, как его брови едва заметно сдвигаются. Он заметил. Вопрос висит в воздухе между нами: «Это что?». Но он слишком воспитан, чтобы спросить. А я слишком паникую, чтобы предложить внятное объяснение вроде «это меня укусила бешеная белка в парке».

Он открыл рот, чтобы, видимо, всё-таки аккуратно поинтересоваться, и в этот же момент у него в кармане начинает дико вибрировать и играть пафосная оркестровая тема из какого-то эпичного аниме. Он вздрагивает, извиняется и достаёт телефон. На экране — «Эмма».

Лицо Горо выражало всю гамму чувств от «опять» до «ну конечно же именно сейчас». Он посмотрел на меня и увидел жест «да, конечно, отвечай».

— Да, Эмма? — его голос звучит ровно.

Из телефона слышу её звонкий, жизнерадостный голос:

— Горо-ку~н! Где же ты пропал? Мы же сегодня с Мако собирались репетировать ту сцену с монологом для фестиваля! Ты что, забыл?

Горо закрывает глаза на секунду, будто молясь о терпении.

— Эмма. Я тебе вчера говорил. У меня сегодня… другие планы. На весь день.

— Ой, правда? Какие же это пла~ны? Неужели та самая юная художница из первого класса отважилась на выход в свет с нашим благо~родным рыцарем?

Краснею до корней волос. Щёки Горо тоже приобретают розовый оттенок.

— Эмма, это не твоё дело, — говорит он твёрже, отворачиваясь от меня, будто пытаясь создать иллюзию приватности.

— Как же не моё! Я же должна убедиться, что ты не говоришь глупостей и не пугаешь бедную девочку своими бесконечными рассуждениями о морали средневековых самураев! Передай трубку, я с ней поговорю!

Горо смотрит на меня с немой паникой в глазах. Я качаю головой с таким ужасом, будто мне предложили поговорить с самой смертью. Он понимающе кивает.

— Она… сейчас не может. Мы… ждём начала сеанса.

— А-а-а, в кино! Романтично! Какой фильм? Надеюсь, не этот ужастик про кукол? Он же её напугает до икоты! А потом она описается, и тебе придётся… Ой, ладно, не буду мешать! Но, Горо-кун!

— Да, Эмма?

— Проследи, чтобы ей было комфортно. И купи ей большую колу, а не эту детскую баночку. И не вздумай брать попкорн с карамелью. Всё, целую! Удачи! Поцелуи нашей юной му~зе!

Щелчок.

Горо медленно, с выражением человека, только что пережившего лёгкое стихийное бедствие, опускает телефон. Смотрит на меня, я смотрю на него. В его глазах — извинение, смущение и тень той же неловкости, что и у меня.

— Прости, — хрипло говорит он. — Она… она такая. Со своими заботами.

— Ничего. Это… мило, что она так беспокоится. Наверное.

Наше свидание, кажется, только что пережило кризис и вышло из него… целым. Мы встали с кресел и прошли ближе к залу. Коридор перед кинозалом был полон людей, запаха попкорна и приглушённого гула трейлеров.

Ладони слегка влажнели. На мне было... была та самая рубашка-платье, которую мы выбрали с Сарой. Но я всё равно сомневалась. Не слишком ли просто? Не криво ли сидит?

Горо стоял рядом, держа две огромные колы и пакет попкорна. Он выглядел… ну, как всегда — собранно, взросло, невероятно красиво. И от этого мне хотелось провалиться сквозь пол.

— Нэкогава, — он кашлянул, привлекая моё внимание. Его голос звучал немного напряжённо. — Ты… сегодня выглядишь… очень…

Запнулся. Его обычно спокойные глаза метнулись от моего лица к платью, к шарфу, снова к лицу, явно подбирал слова, и этот процесс был таким мучительным и искренним, что моя нервозность вдруг куда-то улетучилась, сменившись лёгкой улыбкой.

— …очень по-взрослому, — наконец выдавил он. И тут же поправился, будто испугавшись, что это звучит как упрёк: — То есть… элегантно. И… этот шарф… он тебе очень идёт. Выглядишь… решительно.

Это был не самый гладкий комплимент в истории, но в его глазах читалась попытка быть точным. Сердце ёкнуло от чего-то сладкого и щемящего.

— Спасибо, Горо, — я улыбнулась. — Ты… тоже выглядишь очень… киношным героем. Готовым спасать мир или, на худой конец, дотерпеть до конца фильма.

Он рассмеялся, коротко и облегчённо. В этот момент прозвенел звонок, приглашающий на сеанс.

В полутьме, направляясь в зал, я поймала себя на мысли, что Сара была права. Этот шарф работал. Но не как угроза. А как напоминание мне самой — кто я и с чьей поддержкой пришла сюда. И это придавало уверенности больше, чем самый изысканный комплимент.

〰〰〰〰〰〰〰

Темнота кинозала была уютной, звук обволакивал, мерцание экрана выхватывало профиль Горо. Он сидел рядом, и расстояние между нашими креслами вдруг стало физически ощутимым. Между подлокотниками зияла пропасть в сантиметр.

Пыталась следить за сюжетом, но мой мозг работал в режиме гиперсканирования.

Его мизинец на подлокотнике — подвинется ли на миллиметр?

Его взгляд — смотрит на экран или краем глаза на меня?

Моё дыхание — не слишком ли громкое? НЕ СЛИШКОМ?

Чувствовала себя роботом, каждое моё движение казалось неестественным.

А каждое его движение — чтобы взять попкорн, поправить очки (не привычно, что он сегодня был в них, это сводило с ума) — я фиксировала периферическим зрением, анализируя. Повернулся на 15 градусов — возможно, хочет посмотреть на меня. Вздохнул — устал или нервничает? Палец постукивает по колену — явный признак внутреннего беспокойства!

Горо сидел спокойно и просто внимательно смотрел фильм. Иногда наклонялся ко мне, чтобы прошептать что-то по поводу сцены («Смотри, этот трюк на самом деле нереалистичный, я читал…»). Его дыхание касалось моего уха, и по спине бежали мурашки. От него пахло чем-то свежим, как после дождя, и его близость была… приятной, но не такой всепоглощающей, как я ожидала.

А потом сюжет сделал резкий поворот.

Главные герои, мужчина и женщина, только что стрелявшие и бегавшие, внезапно оказались в полумраке штаб-квартиры. Напряжение между ними было не детективным, не комедийным, а… другим. Музыка сменилась на чувственную, камера начала двигаться медленнее. И вот он — страстный, голодный поцелуй. Да, всё ещё в рамках комедии, но одежда полетела на пол, пока камера плавно отъезжала.

В зале повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными звуками с экрана. Я замерла, но не от смущения, как должна была бы, по всем законам жанра.

Рядом со мной Горо… съёжился. Буквально. Резко откинулся на спинку кресла, будто пытаясь в неё влиться. Я увидела, как его скулы заливает густой румянец даже в полумраке. Он кашлянул, нервно поправил очки и уставился в пол, как будто там вдруг открылся портал в более приличную вселенную.

В моей голове, как на записи, включился совместный режим просмотров тупых ромкомов с Сарой. Наше фирменное «озвучивание» подобных сцен.

И прежде чем я успела подумать, из меня вырвался сдавленный фырк. Потом хихик. Прикрыла рот ладонью, но было поздно.

Горо повернул ко мне голову. В тусклом свете экрана я увидела не ожидаемую улыбку или понимающий взгляд, а… чистейшее смущение. Его уши краснели всё сильнее. Он откашлялся и потёр ладонью затылок, отводя глаза от экрана, будто застукали на чём-то неприличном. Совсем как я должна была себя вести!

На его лице было написано чистейшее, неподдельное смущение первоклассника, застуканного за разглядыванием «взрослого» журнала.

Этот контраст был нелепым и смешным.

— Что? — прошептал он.

— Прости, — ответила я, уже не сдерживая улыбки. — Просто… такой пафосный саундтрек для… ну. Будто не про людей, а про двух гладиаторов, которые случайно обнаружили, что кроме битвы есть ещё один способ выяснить отношения.

Горо моргнул. Потом тихо рассмеялся — смущённо, но искренне.

— Ты… ты серьёзно? — прошипел он, и в его глазах появилось облегчение.

— Вот сейчас, например, героиня уронила серьгу на пол. — кивнула я. — Это обязательный атрибут, чтобы потом он мог её найти и вернуть с многозначительным взглядом. Классика жанра.

Мы оба тихо хихикали в темноте, пока на экране бушевала мелодрама.

Напряжение таяло. Вместо пропасти между креслами возникло что-то вроде мостика, построенного из абсурда и общего смущения, где роли неожиданно поменялись.

И это было… мило. По-человечески.

〰〰〰〰〰〰〰

Фильм закончился с приятным послевкусием.

Темнота кинотеатра сменилась слепящим светом фойе. Горо что-то говорил о саундтреке. Внутри всё еще вибрировало от большого экрана и… от его локтя, который два часа находился в двух сантиметрах от моего на подлокотнике.

— Г-Горо... я на минутку, припудрить носик, — выдавила я, убегая в дамскую комнату.

— Да, хорошо! Я пока возьму что-нибудь перекусить на дорожку! — мило ответил он и направился к буфету.

Отлучилась я не для пудры, а для паники. Распахнула дверь уборной. Поспешно подошла к раковинам, убедилась в зеркало, что выгляжу норм. Глазки правда забегали, но это не удивительно. Прислонилась спиной к холодной кафельной стене возле ряда раковин, достала телефон. Разблокировала. Палец сам потянулся к единственному чату, который имел смысл в эту секунду.

Юдзу: [ Он не взял за руку. Вообще не касался. Это плохо? ]

Отправлено. Секунда. Две.

Сара: [ Ты какого хрена на меня отвлекаешься там?! Смотри на него, а не в экран телефона, дура! ]

Почти физически я ощутила её рычащий голос. И… успокоилась. Затылком ткнулась в стену. Так было нормально. Так было по-нашему.

Юдзу: [ Смотрю. Он сейчас много говорит о музыке. Кажется, он тоже нервничает. ]

Сара: [ Ну и отлично. Пусть нервничает. Спроси у него, какой саундтрек к битве с последним боссом в той RPG он бы поставил. ]

Я фыркнула. Идиотка. Гениальная идиотка.

Юдзу: [ Спрошу. А ты что там делаешь? ]

На этот раз пауза затянулась.

Ну ладно. Уже собралась выходить и отлипла от стены, когда телефон снова завибрировал. Фото.

Открыла его… и замерла.

Сара. Селфи в нашем стиле — то есть, «даже слишком». Она была в моей комнате, видимо, после какой-то адской серии упражнений. Волосы прилипли ко лбу, лицо раскрасневшееся. На ней была серая, тонкая майка, промокшая насквозь и, я точно знала, что под ней ничего. Она натянула её край вверх, обнажив плоский, напряжённый живот с проступающими каплями пота и чётким рельефом мышц. Выражение лица — вызов, смешанный со смущением, которое она пыталась задавить наглой ухмылкой.

Подпись:

[ Зацени пресс. Не отвлекайся, или приеду и устрою ему экзамен по анатомии. Твоей. ]

Хихик, я рассмеялась. Тихим, счастливым смешком, который вырвался сам по себе. Грубо, по-сариному нелепо и… бесконечно уютно. Она не просто отвлекла меня. Она напомнила, кто ждёт дома. Кто качает пресс от бессилия и волнения. Кто мой тыл, моя крепость и моя самая безумная поддержка.

Тепло разлилось по груди, вытесняя остатки дрожи. Потянулась, почувствовала, как мышцы спины расслабляются. Хватит паники. Финишная прямая.

Юдзу:

[ Грозно. Целую пресс. Иду в бой. ]

Вышла из уборной. Горо ждал, улыбаясь, с двумя пончиками и двумя стаканчиками какао. И я улыбнулась ему в ответ — уже не дежурно, а по-настоящему. Потому что где-то там, за километры отсюда, лежала на полу рыжая псина, которая только что подарила мне всю свою силу в одной дурацкой фотке.

— Что-то случилось? — удивился Горо со странной улыбкой, протягивая мне угощение.

— Всё отлично, — ответила я принимая пончик и стаканчик, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, но он тут же прервал это соприкосновение. — Просто саундтрек из фильма вспомнился!

— Застревает в голове, скажи? — Горо тут же оживился.

— Агась. — я кивнула в сторону выхода. — А скажи, какой саундтрек ты бы поставил в момент битвы с боссом в той новой игре, которую ты мне показывал?

— О, я... э-э. — он замялся, сделал глоток какао. — Наверное, что-то эпичное, не как в самом фильме, а как в его трейлере!

— Хихик! Да, трейлер и правда был эпичный!

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело, и город зажёг свои огоньки. Воздух после душного кинотеатра был прохладным и пьянящим.

— Пройдёмся? — предложил Горо, и в его голосе снова появилась едва уловимая неуверенность.

— Да, — согласилась я, и мы свернули в сторону набережной, подальше от шума.

Шли неспешно, вдоль вечерних огней.

Разговор тек сам собой — о фильме, о школе, о планах на лето. Горо был внимательным, интересовался моими рисунками, рассказывал о своём волнении перед выпускными экзаменами. Он изредка поглядывал на меня, словно что-то обдумывая.

— Юдзу, — наконец озвучил он, глядя на фонари, отражающиеся в воде. — Мне сегодня… очень понравилось. Спасибо, что согласилась прийти.

— Спасибо, что позвал, — искренне сказала я, продолжая шагать в темп.

— Скоро выпускные, потом вступительные… — он вздохнул. — Времени на такие… простые вещи будет совсем мало. Жаль.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Знаешь, — сказал он, засовывая руки в карманы джинсов и глядя куда-то вверх, на звёзды. — В последнее время… все думают только о поступлении, о будущем. Иногда кажется, что эта вся школьная жизнь просто проносится мимо, а ты стоишь и смотришь, как она утекает сквозь пальцы.

— Это из-за стресса, — осторожно предположила я.

— Наверное. Но иногда… иногда хочется, чтобы было что-то… постоянное. Что-то, что не убежит вместе со школьным звонком в последний раз. — он посмотрел на меня. — Например, чтобы кто-то… кто-то интересный был рядом. Не только сейчас, на прогулке. А… ну, чаще.

Это было что-то сложное и взрослое. Признание в ценности моего присутствия в его жизни. В том, что я заняла в ней какое-то, пусть маленькое, но своё место. У меня в груди стало тепло и щемяще.

— Мне тоже было хорошо, — ответила я честно. — Нужна была… передышка в нормальности.

Он не сказал «я хочу, чтобы ты была рядом». Сказал это по-другому, завуалированно. Но смысл долетел, ударив тихим, тёплым звоном где-то под рёбрами. Это была намётанная, завуалированная проба грунта. Как художник, который сначала наносит лёгкий подмалёвок, прежде чем писать картину. Я почувствовала прилив тепла к щекам.

Молчала, слушая стук собственного сердца. Хотела ли я этого? Да. Боялась ли? Ещё больше.

Мы уже подходили к моему переулку. И я, совершенно неожиданно для себя, замедлила шаг.

— Мне… мне тут, пожалуй, — сказала я, указывая на угол за два дома до нашего. И мысль о том, что она может наблюдать за тем, как Горо провожает меня до самой двери, почему-то вызывала и смущение, и странное чувство неловкости.

Горо остановился, слегка озадаченный.

— О-у, правда? Я бы проводил…

— Та, всё в порядке! — поспешно перебила я. — Здесь уже близко, я сама. Спасибо за… за всё.

Он стоял передо мной, и на его лице снова отразилась та самая неловкость из кинотеатра, но теперь смешанная с нерешительностью. Его руки не знали, куда деться. Он посмотрел на меня, потом куда-то через моё плечо, потом снова на меня. Потом его руки беспомощно повисли по швам, взгляд всё метался от моих глаз к губам и обратно.

Было ясно, что в его голове проносится целый каталог возможных действий по итогу свидания: Пожать руку? (Слишком формально). Обнять? (А не рано ли?). Попытаться поцеловать? (Боже, а вдруг она даст пощёчину, как тогда в Киото?).

Стало его жалко. И смешно. И как-то очень тепло.

Вдруг разобрало любопытство, смешанное с той же глупостью, что была в кино.

— Горо-семпай, — сказала я, чуть склонив голову набок. — Это у тебя, случаем, не первое свидание в жизни?

Он вздохнул с облегчением и смущённо почесал затылок.

— Эм… если считать серьёзно… то… — он замялся, и в его глазах промелькнула тень. — …прогулки с Эммой считаются?

Вопрос повис в воздухе. Прямой. И именно то, о чём я всегда хотела, но боялась спросить.

— А что было с Эммой? — спросила я как можно невиннее.

На его лице появилась какая-то взрослая, усталая улыбка.

— С Эммой… Мы дружим с детских лет, с пелёнок, вечно гуляли вместе, везде. Где только не гуляли. Мы просто… дружим. Дружба, в которой все вокруг почему-то ждали чего-то большего. А мы… нет.

— Тогда не считается, — с важным видом гипер-учёного объявила я.

— Ну… тогда, получается, первое, — признал он с искренней интонацией. — И… у тебя тоже, получается.

— Получается, что да, — с милейшей улыбкой кивнула я.

И мы оба снова захихикали. Стоя посреди тихого переулка, под одиноким фонарём, два человека, которые только что прошли через неловкость кинотеатра, завуалированные признания и теперь смеялись над абсурдностью самого понятия «первый раз».

— Значит, реванш будет? — спросил он уже смелее.

— Если повезёт с погодой и расписанием, — кивнула я, делая шаг назад, к дому. — И если сценарист следующего фильма будет талантливее.

— Договорились, — он улыбнулся, помахал мне рукой и, развернувшись, зашагал прочь, время от времени оборачиваясь. — До завтра, Юдзу.

— До завтра, Горо-семпай.

Развернулась и пошла по тёмной тропинке, чувствуя на спине его взгляд. Странное чувство — не радость, не триумф, а какая-то тихая, взрослая грусть смешивалась с теплом. Потому что сегодня был прекрасный день.

А когда я подошла ближе к дому и подняла глаза на окна, то в темноте действительно уловила слабый красный огонёк — тлеющую в темноте сигарету. Зелёных глаз я не разглядела. Но знала — они там. Смотрят. Ждут.

И почему-то именно от этого, а не от робкого «первого свидания», по спине пробежали самые настоящие мурашки. Отчего-то очень тёплые.

〰〰〰〰〰〰〰

Когда я вошла в дом, меня встретил знакомый, едкий запах доносящийся со второго этажа — смесь дыма и... нервов? Он висел в прихожей, пропитав всё. Хорошо, что мама сегодня вернется очень поздно, успеет выветриться. Я сняла обувь и поднялась наверх. Дверь в её комнату была приоткрыта.

В комнате пахло табаком. Резким, едким шлейфом, который не выветрился, несмотря на открытую дверь на балкон. Комната была почти пуста: кровать у окна, на которой валялись мои футболки (последствия утреннего сбора долетели и до этой комнаты), пустой шкаф, стол у стены. И тусклый свет от стоящего на комоде ночника.

Сара сидела на подоконнике, поджав ноги, в тех же спортивных штанах, но уже в чистой футболке. Пепельница рядом была переполнена. Она смотрела в пустоту, но когда я появилась на пороге, её взгляд резко сфокусировался на мне, быстрый, сканирующий.

— Ну что, героиня? — её голос был хриплым.

Войдя, я присела на краю кровати, напротив неё.

— Всё… всё прошло нормально. Кино было смешное. Потом гуляли. Ели пончики. — начала я, откладывая сумочку на кровать и начиная стягивать шарфик.

— Ванильные? — немедленно уточнила она.

— Шоколадный. И клубничный. Мы дали друг другу попробовать, отломав кусочек.

— Ого! А руки? — её взгляд стал пристальным, сканирующим.

— За руку… взял. Когда мы переходили дорогу. И… и не отпускал потом минут пять. — с улыбкой говорила я.

— И что там с чувствами? Осенило наконец этого тугодума? Признался в любви? — спросила Сара, свесив одну нога с подоконника.

— Нет, — я улыбнулась ещё раз, вспоминая. — Он сказал… что ему очень комфортно со мной. И что хотел бы, чтобы я… была рядом чаще. И ещё… он рассказал про Эмму.

Сара приподняла бровь.

— И что же?

— Что они друзья с детского сада. Что она для него как… очень навязчивая, но родная сестра.

Сара хмыкнула, и уголок её губ дёрнулся.

— Сестра, говоришь? Ну, допустим. Ладно, это хорошо.

Она помолчала, её взгляд стал отстранённым.

— Слушай, Ю~… — она начала нерешительно, что было для неё редкостью. — Помнишь тот вечер в Киото? В рёкане? Когда мы прятались… и он оказался под твоим одеялом.

Кровь ударила в щёки. Помнила его близость, панику, рефлекторную пощёчину…

— Помню.

— Скажи честно. Сегодня… не было такого же ощущения? Желания дать ему пощёчину? Или… закричать? Или просто сбежать?

Вопрос застал врасплох. Я задумалась, перебирая впечатления.

— Нет… — сказала я наконец. — Не было. Было… неловко. И страшно. Но не… не так. Не как тогда.

Сара внимательно посмотрела на меня, будто проверяя на искренность. Потом её лицо расслабилось. Она откинулась на стену.

— Ладно. А то если бы было… — её голос стал тихим, почти шёпотом. — …в этот раз пощёчина показалась бы ему как манна небесная. Потому что я бы придумала для него кое-что поинтереснее. Наглядно объяснила бы, что значит лезть не в своё одеяло. Раз и навсегда.

От её слов по спине пробежал холодок. Это была не шутка. Это было обещание. Мрачное, гиперболизированное, но настоящее.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что? Ерунда, — она махнула рукой, но я видела, как её плечи наконец-то опустились, сбрасывая часть груза.

Она была счастлива. Не за меня, не за удачное свидание, а за то, что я вернулась целая. Немного смущённая, немного уставшая, но — целая. И это было для неё сейчас важнее всего.

Воздух в комнате всё ещё пах табаком. Не выветрившимся, едким — Сара, видимо, курила у открытого окна и на балконе, но запах впитался в стены, в её волосы и в сам воздух.

Сидя на краю её новой кровати, я болтала ногами и тараторила, сбрасывая с себя события вечера.

В моменте я умолкла, глотая финал. Потому что там был идеальный момент. Тишина. Тёплый вечер. Он смотрел так… по-другому. И ничего не произошло.

Сара слушала, поджав ноги, обхватив колени.

— И? — одно слово, выдавленное сквозь зубы.

— Ну и он не поцеловал меня, — закончила я, и голос мой прозвучал удивительно ровно.

Сара молчала, не отрывая от меня взгляда. Потом спросила, и её голос был низким, без единой нотки издёвки:

— А тебе хотелось бы?

Она спрыгнула с подоконника и облокотилась на него боком. Вопрос повис в табачном воздухе. Честный ответ пришёл сам, прежде чем я успела его обдумать.

— Не знаю. Наверное… да. В тот момент — да. Потому что это было бы логично. Как завершение свидания же.

— Так почему сама не поцеловала?

— Потому что я ждала. — тихо ответила я, ковыряя пальцем своё же колено. — Потому что в этих историях всегда делает первый шаг парень. Потому что я боялась показаться навязчивой, легкомысленной, непонятной. Потому что я — Юдзу, а не Сара, которая взяла бы и сделала, не задумываясь о последствиях. Потому что я... не настолько сильно этого хотела, чтобы самой, вот так... ну это...

Выпалила всё это, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие капли, от стыда за собственную пассивность, от какой-то обиды на саму себя. И от усталости, наверное.

— Ясненько. — коротко ответила она глядя куда-то в ночь.

Повисла пауза. Потом я, чтобы разрядить её, фыркнула и ткнула пальцем в её направлении:

— Фу, пепельница вонючая. А с тобой тоже... вообще никто целоваться не захочет, даже из вежливости!

Это была ошибка.

Её лицо не дрогнуло. Только глаза сузились до опасных щёлочек. В следующее мгновение я уже была опрокинута на спину, на груду футболок, а она сверху, одним коленом пригвоздив моё платье по середине, а руками — мои запястья к подушке.

— Ага, — прошипела она, и её голос был низким, бархатным от сдерживаемой… чего? Ярости? Игры? — Значит, я нецелованная из-за своего аромата? Ну, пупс, сейчас исправим. Я тебя зацелую до смерти! Проведу мастер-класс! Чтобы ты знала, каково это — когда от тебя пахнет дымом и безумием!

Она наклонилась, и я тут же зажмурилась, сердце колотилось где-то в горле от страха и щекочущего предвкушения. Но её губы обошли мои. Они прижались к щеке — быстрый, сухой, жёсткий поцелуй. Потом к другой. Жёстко-жёстко! И звонко. Потом её зубы легонько, игриво впились в чувствительную кожу у ключицы, заставив меня вздрогнуть и выдавить смешок.

— Сай… ай! Дура!

— Это за «пепельницу», — объявила она торжествующе и перешла к щекотке.

Её пальцы нашли все мои самые уязвимые места, и через секунду я уже билась в беспомощных конвульсиях смеха, пытаясь вывернуться.

— АХАХА! Сдаюсь! Сдаюсь! Ты… пахнешь… розами и… са-а-акурой! — выдохнула я сквозь слёзы.

— Нет! Не достаточно искренне! — продолжала она беспощадно щекотать мои рёбра.

— Ну всё! Клянусь! Беру слова обратно! БЕРУ! АХАХАХАХ! — запищала я в перемешку с визгом.

Наконец она прекратила атаку, всё ещё сидя на мне, тяжело дыша. В глазах плясали чёртики — озорные и снявшие напряжение.

— Вот и умница. А теперь марш в душ, вонючка киноманская. Смывай с себя дух несостоявшегося романа и запах его тупого парфюма. А я тут пока… проветрю!

Она скатилась с меня, дав свободу. Я лежала, пытаясь отдышаться. Несостоявшийся поцелуй с Горо где-то там, на улице, казался теперь блёклым и неважным. А здесь, в комнате, пахнущей табаком, было по-настоящему. Смешно, страшно и бесконечно наше.

Поднявшись, шлёпая босиком, я поплелась в ванную.

Обернувшись в дверях, увидела, как она снова тянется к пачке сигарет на подоконнике, но потом, поймав мой строгий взгляд, с брезгливой гримасой отшвыривает её в сторону. Вместо этого берёт с кровати одну из моих футболок, прижимает к лицу и делает преувеличенно глубокий вдох.

— Иди уже, — бросает она сквозь ткань, но я вижу, как уголки её губ ползут вверх. — А то воняешь несбывшимися надеждами. Невыносимо. Буэ.

Я улыбаюсь и захлопываю дверь.

Идеальное завершение идеального дня.

И это, чёрт возьми, лучше любого финального титра в кино.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 33: Седьмое мая.

Тишина была первым, что я ощутила.

Открыла глаза, и какое-то мгновение мозг отчаянно искал привычные очертания: фиолетовые волосы на подушке, спину под тёплой футболкой, прижатую к моему боку. Но нашёл только голую светлую стену, незнакомый силуэт шкафа и полосу утреннего света, лежащую на полу не там, где должна.

Седьмое мая. Первый учебный день после праздников. И день, когда всё решится.

Моя комната. Мы пытались заснуть порознь. «Нужно же привыкать», — сказала тогда Наоми с мягкой улыбкой. Ночью я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как стены этой прекрасной, желанной клетки сжимаются. Потом скрипнула дверь, и в щель просочился свет из коридора, а следом — она. Без слов. Просто пришла, как котёнок, которого выгнали в коридор, а он нашёл лазейку обратно к теплу. Просто скользнула под одеяло, прижалась спиной к моему боку, холодными ногами нашла мои голени. Только тогда сон накрыл нас обеих.

А теперь я была одна.

Сбросила одеяло. Воздух в комнате был прохладным. Встала босиком на холодный пол и, не зажигая света, побрела к двери.

На мне были только трусики. И всё. Больше ничего. Мозг отказывался выдавать команды на поиск футболки. Рубашки. Любой тряпки. Свежо, гусиная кожа побежала по бёдрам и животу. Пофиг. Мозг отключил все второстепенные системы, включая стыд и ощущение холода.

Вышла в коридор.

Направилась к ванной напротив, почти на ощупь. Голова гудела обрывками мыслей: адвокат, протокол, отец, взгляд Кагавы, опека, дверь обратно, ключ, карпы, не отдам, не отдам, НЕ ОТДАМ…

И вот тогда, на середине пути, услышала шаги.

Юдзу поднималась по лестнице, фиолетовые волосы собраны в небрежный узел, на лице — смесь заспанности и утренней сосредоточенности, с которой она всегда шла будить меня.

— А я как раз шла тебя бу… — начала она и замерла. Её карие глаза расширились, скатившись с моего лица вниз и моментально отпрыгнув обратно. На щеках вспыхнул прелестный, моментальный румянец. — Ой!

— И тебе утречко, Ю~. Чего ойкаешь? — мой голос прозвучал хрипло от сна. — Как будто впервые видишь… это.

Ленивым жестом я провела рукой от шеи к бедру, обозначая «это» — своё голое, бледное, всё в старых синяках тело.

Юдзу сделала последний шаг наверх и оказалась со мной на одном уровне. Она стояла близко, я чувствовала запах её зубной пасты — мятной, детской.

Детской, блин.

— Мама же… Ты бы хоть прикрылась, блин…

Шёпот был полон паники, заботы и дурацкой стыдливости.

— Я тоже рада видеть тебя, Юдзу, — перебила я.

Сделала шаг и захлопнула за собой дверь ванной, оставив Юдзу одну в коридоре с её румянцем и моим бесстыдством.

Щёлкнул замок.

Ванная уже пахла её гелем. Я облокотилась о дверь, закрыв глаза. Сердце принялось колотиться тяжёлыми, глухими ударами.

Бум. Бум. Бум. Как барабанная дробь перед казнью.

Подошла к раковине, упёрлась руками в холодный фарфор, подняла голову. В зеркале на меня смотрело призрачное отражение: бледная кожа, растрёпанные красные волосы, тёмные круги под глазами и зрачки, расширенные от остаточного сна и нарастающего ужаса.

«Ну что, воин? — спросил внутренний голос. — Готова к параду? К выходу на сцену, где тебя будут разглядывать, оценивать и решать твою судьбу как бракованный товар?»

Смотрела на своё отражение и не видела в нём ни силы, ни дерзости. Видела только девочку, которую сегодня могут снова загнать в клетку. Что я могу? Кричать? Драться?

Мысль о том, чтобы снова увидеть его лицо, услышать его голос, заставила желудок сжаться. По спине пробежал холодный пот. Руки сами собой вцепились в края раковины.

Убежать. Сейчас. Просто выйти из этого дома и исчезнуть. Чтобы они не решили ничего. Чтобы они не отняли…

Отняли что? Эту новую, хрупкую жизнь? Ключ на колечке? Оранжевого карпа? Комнату с пустым шкафом?

Потом из этой пустоты всплыл другой образ. Вчерашний вечер. Юдзу, вернувшаяся домой. Не влюблённая до потери пульса, но довольная, счастливая… и какая-то задумчивая, тёплая. Ей было хорошо.

Представила её в кино, с Горо, со смешком зажимающей рот, когда на экране происходит что-то глупое. Представила, как он, этот идеальный, правильный Горо, заметил её шарф.

И эта картинка ударила сильнее любого страха.

Ради чего?

Глаза в зеркале, зелёные и пустые секунду назад, вдруг сфокусировались.

Ради этого.

Ради того, чтобы она и дальше могла возвращаться домой с такой лёгкостью в плечах.

Ради её утренней паники при виде моей голой спины.

Ради её идиотских фартучков, её краснеющих ушей, её смеха, который похож на звук разбитого стекла, в хорошем смысле.

Ради тепла её босых ног под моим одеялом.

Ради этой хрупкой, безумной, единственно верной вселенной, которую мы построили из ключей, карпов и общего страха перед темнотой.

Не ради себя. Себя я уже почти похоронила.

Ради Юдзу.

Ради права быть стеной, об которую она могла бы опереться спиной, глядя на звёзды.

Мышцы на лице дрогнули. Я буду держаться. Не потому что сильная. А потому что должна. Для неё.

За стеной послышался приглушённый голос Юдзу и спокойный ответ Наоми. Звук их жизни. Обычной, утренней.

А что, собственно, такого страшного?

Да, будет больно. Унизительно до тошноты. Они могут что-то решить не в мою пользу. Могут пытаться вернуть.

Но.

Они не могут забрать то, что уже внутри. Они не могут забрать звук её смеха на кухне. Не могут стереть из памяти, как она пришла ко мне вчера под одеяло, дрожа от холода и одиночества. Не могут отменить вкус того идиотского омурайсу, который мы приготовили вместе.

Или ощущение её руки, вцепившейся в мою, когда мы шли с той смотровой площадки.

Они не могут забрать это чувство в груди. Тяжёлое, тёплое, безумно неудобное и бесконечно моё. Чувство, ради которого стоит держать спину прямо, а челюсть сжатой.

Ради той искорки в её карих глазах.

Резко открыв кран, я набрала в ладони ледяной воды и с силой швырнула её себе в лицо. Потом ещё. И ещё. Холод обжёг кожу, прочистил сознание.

Оделась. Носки, юбка, блузка, пиджак. Не заплетала волосы, просто натянула их в низкий, небрежный хвост. Готово.

На кухне пахло кофе и тостами.

Мама Наоми что-то помешивала на плите. Юдзу сидела за столом, играя ложкой в пустой тарелке. Обе подняли на меня взгляд, когда я вошла.

— Ну как, солнышко? — спросила Наоми, её голос был спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Выспалась в новой крепости?

Сев на свой стул, я отломила кусок тоста.

— Идеально, — я встретилась взглядом с Наоми. — Как в сказке. Спасибо. Ещё раз.

Наоми кивнула, ничего не добавив. Всё было понятно.

Юдзу посмотрела на меня, и её улыбка стала чуть менее напряжённой. В её карих глазах промелькнуло то тепло, ради которого стоило дышать.

— Карпы сегодня особенно буйные, — заметила Наоми. — Трепыхаются, как будто знают, что им сегодня предстоит охранять наш дом от злых духов.

— Пусть трепыхаются, — отозвалась я, отпивая глоток. — Им же карпам виднее.

Мы доели завтрак почти в тишине.

Потом встали, помыли посуду втроём — быстро, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Надели обувь. Взяли сумки. Наоми накинула строгий пиджак поверх платья — её «боевой» костюм адвоката.

На пороге я обернулась, бросив взгляд на дом.

На шест с тремя карпами, которые отчаянно трепетали на ветру, цепляясь за небо.

Юдзу взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и влажными.

— Пойдём, — тихо сказала мама Наоми.

— Пойдём, — кивнула я.

Мы закрыли дверь.

Дорога в школу была самой длинной в моей жизни.

И самой короткой одновременно.

Время сказки кончилось.

Начиналось время битвы.

〰〰〰〰〰〰〰

Приёмная директора.

За массивным столом, похожим на гроб, восседал директор Эндо — лицо невозмутимое, взгляд уставший, будто он видел уже сотни таких драм и все они ему страшно надоели. Рядом, в кресле, устроилась школьный психолог, Сидзи Каноэ. Кагава-сенсей сидела чуть поодаль, её серебристый пучок и аура строгой, холодной женственности заставляли меня непроизвольно выпрямить спину. Бр-р.

У окна, почти слившись с тенью, стоял Такуми-сенсей. В своём строгом костюме, с сединой на висках.

Рядом с директором пристроился какой-то тип — худой, в пиджаке и с сальной прилизанностью во всей позе. Чиновник из опеки.

Перед ними стояли пять стульев. Два уже были заняты.

Моя мать и он. Отец. На удивление, не шатающийся, не воняющий, даже рубашка чистая — серая, «для неудачных собеседований». Сидел сгорбленно, уставившись в пол. Мама была в простой чёрной юбке и блузке, без украшений. Синяк под глазом почти сошёл, но тень от него будто всё ещё лежала на её лице. Они не посмотрели на нас, когда мы вошли.

— Доброе утро, Сато Сара, Нэкогава Наоми и Нэкогава Юдзу. Пожалуйста, присаживайтесь, — голос директора был плоским, как доска.

Мама Наоми первой двинулась вперёд и села ближе к моим родителям. Я плюхнулась рядом с ней, а Юдзу — на самый край.

Из коридора доносился приглушённый гул школьной жизни, потом прозвенел звонок на урок, и наступила тишина. Гробовая. Оглушительная.

Поехали.

— Мы все уже в курсе, для чего здесь собрались, — начала психолог, разворачивая толстую папку. — Глобальный вопрос — безопасность ребёнка. Её безопасность — наша общая ответственность. Отец семейства Сато применяет физическое насилие к дочери и жене. Доказательства зафиксированы. Приступим.

Чиновник от опеки поднялся, поправил галстук и выступил вперёд, как актёр на сцене.

— Кхм. Я Такехиро Абекино, представитель органов опеки. Моя цель — соблюдение всех правил, регламентов и, конечно же, обеспечение безопасности несовершеннолетней. Позвольте начать с вопросов.

Он обвёл взглядом комнату, задержался на моих родителях, и понеслась. Я сидела как в тумане. Его голос сливался в монотонный гул. Он что-то спрашивал, они что-то отвечали — тихо, путано, безжизненно. Прошло две минуты. Или два года. Время потеряло смысл.

— Сато Сара! — его голос врезался в мои мысли, резкий и чересчур громкий. — Ты проживаешь не дома. Как ты к этому пришла?

— Это важно? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Сарочка… — мягко поправила меня Наоми шёпотом.

Я закусила губу, гнев поднимался комом в горле.

— Простите, мама Наоми. Я... эм... Ногами я пришла. Не могу спокойно отвечать, мне тяжело тут находиться, — выдавила я, глядя куда-то в сторону от этого Абекино.

Но он уловил слабину. Его взгляд загорелся.

— Сато, ты сказала «мама Наоми». Это подмена понятий?

Глубокий вдох. Выдох.

— Какие ещё понятия? У меня две мамы. Моя и мама Наоми. Отца у меня нет.

Сказала это ровно, без дрожи. Комната замерла. Отец дёрнулся на стуле, но не произнёс ни звука. Чиновник понял, что со мной диалог не получится, и вернулся к взрослым. Ему помогала Каноэ, задавая вопросы моей матери тихим, но настойчивым голосом.

— Кимико Сато, скажите, пожалуйста… что вы намерены делать в этой ситуации?

Мама подняла голову. Её глаза были красными, но сухими.

— Я… хочу нормальной жизни. И лучшего будущего для своей дочери Сары…

И тут его как прорвало. Он напыжился, вскочил с места.

— Э! Звучит так, будто вы на меня гоните! Подумаешь, недоразумение случилось пару раз! С кем не бывает!

Юдзу рядом со мной вся напряглась. Я почувствовала, как её рука сжалась в кулак. Она знала всё. Вообще всё. Видела, слышала, чувствовала. Её глаза метнули в его сторону. Она рванулась было вперёд, но я успела схватить её за запястье — крепко, почти до боли — и вдавить обратно в кресло.

— Спокойнее, господин Сато Ватару, — раздался ровный, низкий голос Такуми-сенсея. Он не сдвинулся с места у окна, но его слова прозвучали как приказ. — Мы тут взрослые люди. Не смейте повышать голос в присутствии женщин и детей.

Отец задохнулся, замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то животное — страх, ярость, растерянность. Но он сдался, грузно опустившись на стул. Сенсей поставил его на место. Одной фразой. Харизматично. Спокойно.

— Поясню ещё раз, — вернулся к делу Абекино, явно довольный тем, что ситуация под контролем. — Если согласия нет, мы инициируем суд. Результат — возможное лишение родительских прав. Развод, раздел имущества, запрет на приближение…

Он сыпал терминами, как будто читал инструкцию. Я снова погрузилась в туман, пока он говорил о сроках, процедурах, «стандартных мерах». Пока не заговорила мама. Тихо, но чётко.

— Развод. Я хочу развод. Это не обсуждается.

Вопрос чиновника повис в воздухе, обращённый к отцу. Тот медленно поднял голову. В его глазах я не увидела боль, не увидела раскаяние. Там был быстрый, грязный расчёт. Развод. Раздел. Ни работы. Ни денег. Ничего. Его лицо исказилось.

— Я против! Это абсурд! — выкрикнул он.

— Тогда судебный процесс, — констатировал Абекино. — От шести месяцев до нескольких лет, если будут споры.

— Споров не будет, — в голосе мамы Наоми прозвучала сталь. — Я обеспечу юридическое сопровождение. Всё будет сделано быстро.

Чиновник кивнул, делая пометку.

— Тогда сроки сократятся. Что касается несовершеннолетней… Главная цель — немедленно изолировать её от источника угрозы. Чтобы не помещать в государственное учреждение… оптимальный вариант — временное размещение у родственников. Например, у бабушки.

В комнате повисла пауза. Психолог перевела взгляд на меня, потом на маму.

— Тогда… Осака, Сара.

Эти слова прозвучали как приговор. Другой город. Другая жизнь. Вдали от Юдзу, от Наоми, от школы, от… всего.

Процедура, казалось, подошла к концу. Голоса стали тише, бумаги зашуршали. Взрослые начали вставать, что-то обсуждая уже между собой. Мама Наоми обняла меня за плечи, её пальцы слегка дрожали. Юдзу сидела неподвижно, её ладонь нашла мою и сжала — так крепко, будто боялась, что меня сейчас унесёт ветром.

Такуми-сенсей всё так же стоял у окна, его взгляд был прикован к происходящему.

Дверь приёмной открылась, впуская шум коридора. Наши родители с чиновником и директором вышли первыми, продолжая тихий разговор.

Коридор школы показался невероятно ярким и шумным после тишины кабинета. Где-то смеялись, бежали на урок, звонил чей-то телефон. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не подозревая, что в одном из кабинетов только что решали чью-то судьбу.

Мы шли молча. Шаги отдавались в пустоте внутри меня. Осака. Бабушка. Побег. Изоляция. Не убежище — а ссылка.

Юдзу всё ещё держала мою руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, мокренькими.

Единственной реальной точкой в этом внезапно поплывшем мире.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер после уроков.

Воздух в актовом зале был спёртым и пах старой пылью, дешёвым лаком для волос и всепроникающим запахом подросткового пота, смешанного с адреналином.

На сцене стройной шеренгой стояли члены жюри и топ-5 работ конкурса.

Моя собственная участь была решена утром. Вердикт вынесен, папка с бумагами запечатана. Через неделю, со следующего понедельника, меня ждёт новая школа в Осаке, у бабушки. Минимум на полгода. Подробности — позже.

Сейчас же я стояла здесь, в этом душном зале, и делала над собой титаническое усилие, чтобы не развалиться на молекулы.

Всё моё существо было одним сплошным, оголённым нервом. Но рядом стояла Юдзу. И её нервная дрожь была важнее моей собственной отрешенности.

Она ловила ртом воздух, её пальцы бессознательно комкали край юбки.

Фокус, Сара. Фокус на ней. Не на себе. Не на отъезде. На ней.

Аккуратно ткнула её локтем в бок, заставив вздрогнуть.

— Эй, единорог. Если ты сейчас сдуешься, как воздушный шарик, я лично нарисую на твоём лбу маркером «Я — мокрая курица» и буду всем показывать. Поняла? — мой шёпот специально был грубым.

— Я не сдуюсь… — пробормотала она, но дыхание её немного выровнялось.

— То-то же. Твой Горо на портрете смотрит так, будто готов жизнь за тебя отдать. Это ты его таким нарисовала. Так что не ссы и слушай, как тебя будут славить.

Отвела взгляд, чтобы не видеть её полные страха глаза.

В дальнем углу зала. у высокого окна стояли двое учителей. Кагава-сенсей, в своём неизменно безупречном костюме, который подчёркивал каждую линию её фигуры, говорила о чём-то с лёгкой, опасной улыбкой. А рядом — Такуми-сенсей. Он стоял, чуть ссутулившись, одна рука в кармане брюк, другой он медленно потирал переносицу. Когда его взгляд на секунду скользнул по залу и встретился с моим, в нём было… понимание. И что-то вроде тихого «держись». Я кивнула ему, еле-еле. Он ответил тем же.

Со сцены зазвучал усиленный микрофоном голос завуча. Началась церемония.

— Топ-3 картины будут представлены на выставке школы во время летнего фестиваля, уважаемые ученики!

Юдзу замерла, вжав голову в плечи. Я сжала её холодную и влажную ладонь в своей.

— Третье место! Эндо Коко из второго года старшей школы! Пейзаж из окна своей комнаты — очень чувственно, очень технично! Молодец!

Аплодисменты. Какой-то парень, красный от смущения, пробрался к сцене.

Моё сердце начало отбивать дробь где-то в горле. Не за себя. За неё.

— Второе место… — голос ведущего растянул паузу, словно наслаждаясь всеобщим напряжением.

Юдзу вздрогнула так, что я почувствовала это всем телом. Её пальцы вцепились в мои.

— …Ямагучи Сисэ! Яркая, фантазийная работа, полная жизни! Поздравляем!

Юдзу не выдохнула, затаила дыхание совсем. Глаза, огромные и шоколадные, были прикованы к сцене. Она не попала в тройку? Это был бы провал. Прям видела, как эта мысль вонзается в неё. Она уже мысленно падала куда-то в бездну. Или в кому. Или в кому в бездне.

— И наконец, первое место конкурса рисунков этого года!

Тишина в зале стала абсолютной.

— Работа, которая покорила всех членов жюри не только безупречной техникой, но и невероятной эмоциональной глубиной! Портрет, в котором видна не просто внешность, а сама душа! Первое место — Нэкогава Юдзу с работой «В фокусе»!

На секунду время остановилось.

Потом мир взорвался.

— Сайка… — прошептала она, и этого слова было достаточно.

Я не сдержалась — резко, почти грубо притянула её к себе в объятие. Она вжалась лицом мне в шею, её плечи слегка тряслись. Мы стояли так, посреди толпы хлопающих людей, в облаке её ванильного шампуня и моего персикового, и мир на секунду перестал быть враждебным. Был просто шумным, тесным и нашим. Моя рука машинально гладила её по спине, по знакомой линии лопаток под тонкой блузкой.

— Видишь, дура? Видишь? — шептала я ей в волосы. — Я же говорила.

Со сцены звали её. «Нэкогава! Поднимитесь для награждения!»

Она вырвалась из объятий, торопливо вытерла лицо ладонями и, пошатываясь, как лунатик, побрела к сцене. Была похожа на маленького, потерянного котёнка.

Ей вручили два ярких билета, маленькую блестящую медаль на ленте и дали в руки микрофон. Она замерла, глядя на тяжёлую, чёрную штуковину в своей руке. Ведущая что-то подсказывала ей с улыбкой, мол, скажи пару слов.

Юдзу поднесла микрофон к губам. Зал затих. Она обвела взглядом толпу — учителей, одноклассников, участников. Её взгляд проплыл мимо сияющей Эммы, мимо улыбающегося Мако, мимо Горо, мимо Такуми.

Потом её глаза нашли меня. Вонзились. И всё остальное для неё перестало существовать.

— У меня есть муза, — её голос, тихий и дрожащий, оглушительно громко прозвучал в динамиках. — И это… её победа.

Она сделала паузу, сглотнула.

— Если бы не она… я не знаю. Я бы не сдала работу. Вот и всё. Её… — голос её сорвался, задрожал, стал влажным от подступающих слёз, но она выговорила, чётко, отрывисто, как клятву: — Её хотят у меня отнять. Но я… я никогда её никому не отдам. Никогда. Она моя!

Она почти швырнула микрофон ведущей — движение резкое, злое, но в последний миг её пальцы разжались бережно, аккуратно, будто она боялась что-то разбить.

И зал завис.

На несколько секунд воцарилась абсолютная, оглушительная тишина.

Улыбка застыла на лице ведущей. По рядам учителей прокатился сдержанный, встревоженный гул — полный не «что это было?», а «ой, что это было?».

Среди одноклассников кто-то остолбенел с открытым ртом, кто-то переглянулся с соседом, полным немого вопроса.

С деревянной сцены раздался топот — Юдзу, не глядя под ноги, уже спускалась по ступенькам, и её шаги эхом отдались в тишине. Этот звук будто разбил лёд. Кто-то в задних рядах неуверенно начал аплодировать.

Следом начались настоящие аплодисменты. И потом Юдзу уже была рядом, она влетела в меня, и на этот раз её лицо сияло сквозь слёзы. Она тыкала мне в руки медаль, холодную и ребристую, махала перед носом билетами.

— Смотри, Сайка! Смотри! Билеты! На двоих! Мы поедем! Вместе! — она говорила захлёбываясь, и в её словах не было ни «я», ни «победа». Было только «мы» и «вместе».

Я взяла один билет. Бумажка была гладкой, цветной, какой-то нереальной. «Парк развлечений».

— Конечно, вместе, дурочка, — сказала я, и мой голос звучал хрипло.

Она рассмеялась, звонко, счастливо, и в этот миг я поймала одну простую мысль. Мысль, которая стала якорем.

Какая Осака? Какая новая школа? Она сказала «никогда не отдам». И я… я тоже не отдамся. Никогда.

〰〰〰〰〰〰〰

Семейный ужин.

Два слова, которые раньше вызывали у меня тошнотворный спазм где‑то под рёбрами. Сейчас эти два слова пахли мисо‑супом, который мама Наоми сварила, пока мы с Юдзу были на награждении.

Аромат витал в доме так чётко, что у меня в животе заурчало с предательской громкостью. И у этой кареглазой милашки рядом — тоже.

Всю дорогу до дома она сжимала в ладони медаль и два билета. Бумага уже стала слегка волнистой от влаги её пальчиков. Обожаю её влажные пальчики. Кхм.

Мы сидели втроём за кухонным столом, дули на корочки плавающие в супе. Мама Наоми в домашнем халате, с волосами, собранными в небрежный, но милый пучок, смотрела на нас так, будто мы были её самым большим достижением.

И, чёрт, может, так оно и было.

— Какой сегодня насыщенный день, доченьки… — её голос был мягким, как плед. — Я горжусь вами. Двумя. Сара победила утром. Юдзу победила вечером. И в обоих случаях вы обе помогли друг другу победить. Не могу передать словами, как я горжусь…

В мыслях я офигела. От того, что такие фразы вообще существуют в этом мире. Я, кажется, такого никогда не слышала. Волна чего‑то горячего и колючего подкатила к горлу, и я, чтобы заглушить её, хлебнула супа ложкой. И, как всегда, обожглась. Ауч.

— Мамуль, спасибо! И за ужин, и за поддержку! — искренне, почти шёпотом пролепетала Юдзу.

— Да, спасибо вам, — подтвердила я, а глаза уже предательски наполнялись влагой. От горячего супа, конечно же. Только от него.

— Когда пойдёте гулять? — спросила мама Наоми, кивнув на билеты, лежащие возле тарелки Юдзу.

— У меня неделя… Единственный день — в субботу… — голос прозвучал сдавленно.

— Сарочка. Куколка моя. — Наоми положила ложку, её лицо стало серьёзным, но не строгим. — Раз уж мы об этом… Знаешь, мы сделали всё что могли. Законы иногда бывают такими, что… обычные хотелки в них не вписываются.

Она сделала паузу, вдохнула, и я увидела, как она собирает в кулак всю свою силу — не для битвы, а для обещания.

— Но мы всё ещё семья. Одно целое. Я хочу, чтобы ты это понимала. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы бракоразводный процесс прошёл быстро. Полгода — это не минимум. Это максимум. Я тебе клянусь, что Рождество и Новый год ты встретишь в этом доме.

В её голосе не было пафоса. Только непоколебимая, каменная уверенность. Такая, о которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

— Фух… — я громко выдохнула, выпуская воздух, которого, казалось, не хватало с утра. — Я в вас не сомневаюсь, мама Наоми.

— Я… я буду… всегда… я! — замельтешила Юдзу, нервно ковыряя ложкой в супе, будто искала там правильные слова.

Протянула руку под столом, я нашла её пальцы, лажные и тёплые. Сжала.

— Пупс. Вольно. Потом всё скажешь, если захочешь, — прошептала я. — Но… — Снова коварный суп обжёг язык. — …Но я и так всё знаю. Ментальная связь, помнишь?

Мама Наоми хихикнула в кулачок, а Юдзу будто собралась, как конструктор, от одного прикосновения.

— Вдвоём пойдём? — спросила она, переводя дух. — Что ещё ты хотела бы за эту… за эту неделю успеть?

— Вдвоём. Предложим Ахико с нами. Она… она тоже будет скучать, я думаю.

— Будет ещё как! — кивнула Юдзу.

— О, ваша куколка‑ниндзя! Как, кстати, её свидание с Мако? — поинтересовалась Наоми, с аппетитом отправляя в рот ложку супа.

— Ой… Во‑первых — прошло отлично, если вкратце. А в подробностях — завтра распросим, сегодня как‑то не получилось… — сказала Юдзу и, откусив кусок хлеба, с набитым ртом повернулась ко мне. — А во‑вторых, если звать её, то за ней хвост в виде Мако потянется…

— А за ним — Горо. А за Горо — Эмма. Я уловила ход твоих мыслей, — закончила я, чувствуя, как в груди что‑то неприятно сжимается при мысли о всей этой весёлой толпе.

— Погулять всей компанией в такой день — это тоже здорово! — бодро, почти слишком бодро, сказала мама Наоми, пытаясь разрядить атмосферу.

— Агась. Наверное, — тихо ответила я.

— Сара, если не хочешь, давай только вдвоём? — тихо, так, чтобы слышала только я, спросила Юдзу.

Я покачала головой, заставляя себя быть рациональной. Эмоции — в сторону.

— Нет. Лучше все вместе. А то если не в субботу, то они припрутся провожать в воскресенье на вокзал… А там… — я снова запнулась, проклиная суп. — …А там я не хочу их видеть в последний момент. Хочу видеть только тебя. Понимаешь?

Юдзу не ответила. Просто молча кивнула, уставившись в свою тарелку.

— Я тоже, наверное, не смогу тебя проводить, малышка, — грустно добавила мама Наоми. — Есть риск, что уеду в командировку по срочному вызову, в четверг или пятницу.

— Не парьтесь, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и не дрожал. — Уж вашу поддержку я и так ощущаю в полной мере. Всё норм!

За нашими спинами чайник взвизгнул, возвещая о готовности.

— Ну, молодёжь! — мама Наоми хлопнула в ладоши. — Чай с чабрецом сварганю мгновенно! Не вешайте носы!

Пока она хлопотала у стола, наполняя кухню знакомым, успокаивающим ароматом, Юдзу незаметно подвинула свой стул ближе. Под столом её босая ступня коснулась моей. Тёплое, тихое прикосновение. Кайф. Чёрт, я уже скучаю по этому коду. По этому простому шифру «всё хорошо», который передаётся кожей, а не словами.

— Сай… — она наклонилась ко мне, её шёпот щекотал ухо. — Если хочешь, Ахико с ночёвкой позовём перед субботой? В пятницу?

— Да! — слишком громко и резко вырвалось у меня. — Это было бы то что надо!

— О, ещё один девишник? Одобряю! — весело выкрикнула мама Наоми, расставляя на столе фарфоровые чашки с тонким, почти музыкальным звоном.

— Пха! Надеюсь, мы не испортим эту невинную душу! — хмыкнула я, представляя, как застенчивая Ахико краснеет от наших с Юдзу дурацких шуток.

Юдзу залилась своим искристым, чистым смехом. Мама Наоми вторила ей, прикрывая рот ладонью. Атмосфера по которой я буду скучать дико, до боли в рёбрах. Я уже скучаю. Нужно держаться. Всего неделю. Держаться. А потом…

Потом — всегда. Ради того, чтобы надпись «Всегда с тобой» на её фиолетовом браслете не выцвела, не стёрлась, не стала ложью. Чтобы она подтверждала мою тихую, нерушимую клятву.

Я не заметила, как уставилась на её запястье, пока та доедала суп. Заметила мама Наоми.

— А этот браслет, кстати говоря, котёнок, расскажи о нём, — мягко сказала она, указывая ложкой.

Юдзу посмотрела на свою руку, и её лицо озарила такая тёплая, нежная улыбка, что мне стало немного завидно — этому куску сплетённых ниток.

— Это… — начала она, и голос её стал каким‑то уютным, будто она закутывалась в воспоминания. — Это, мамуль, ты же помнишь! Сайка сплела мне в средней школе. Когда я ослушалась тебя и покрасила волосы в фиолетовый в первый раз! Я тогда так боялась, мне казалось, ты меня убьёшь!

— У неё был кризис мелкого возраста, — не удержалась я, чтобы не вставить свои пять копеек.

— Эй! Я вообще‑то тогда была старше тебя на четыре месяца! — фыркнула она.

— Ты и сейчас старше на четыре месяца, дурочка, — парировала я, отодвигая пустую тарелку и притягивая к себе чашку с дымящимся чаем.

— Так вот, — продолжила Юдзу, уже обращаясь к маме, которая слушала, будто впервые. — Я очень боялась. И эта саламандра… — она тыкнула в мою сторону чайной ложкой, — …она подарила мне его и вплела туда буковки. «Всегда с тобой». Дарила как робкий котёнок. Вся красная была. Но я помню, как она тогда сказала…

— Молчи! — попыталась я перебить, смущённо махая руками, но её уже было не остановить.

— Она сказала! Мамуль! Цитирую! — Юдзу скривила лицо в пародийную гримасу, и её голос стал писклявым и дурашливым, совсем не похожим на мой. Ваще не похожим. — «Эй, Юдзу, ты это… это самое… не очкуй. Если тебя отругают, скажи — это я тебя покрасила. Перепутала тебя, не знаю, с холстом твоим. Хэ‑хэ‑хэ. И вот. Это. Тебе это, чтобы сразу вспомнила эту отмазку, глядя на руку, когда мама будет тебя ругать. Поняла?»

Мы завалились хохотом — громким, беззастенчивым, вытесняющим все грустные мысли. И так не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Чтобы эта неделя отсчитывала свои последние деньки.

Но он заканчивался. А впереди пятница с Ахико. И суббота в парке. И много‑много «всегда», которые нужно было пронести через эти полгода.

Пронести и не сломаться.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 34: Хрупкий вторник.

Майское солнце просачивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу моей комнаты полосатые тени.

Восьмое мая. Обычный вторник, если не считать, что в моей жизни появилась новая, странная и необъяснимая норма.

И сегодня, и вчера мы с Сарой пытались спать раздельно.

Я — в своей комнате, среди знакомых скетчей на стенах и запаха акварели.

Она — в соседней, которую мама превратила в нечто, отдалённо напоминающее её личное пространство. До конца я не понимала, зачем нам эти «тренировки», особенно учитывая, что в конце недели Сара уедет. Уедет на полгода в Осаку, в другую школу, за сотни километров.

Но если мама сказала «попробуйте», значит, надо пробовать.

Сегодня я даже не сбегала к ней среди ночи под одеяло, хотя просыпалась от тишины и несколько раз прислушивалась к шорохам за стеной.

Это что-то вроде тренировки на выносливость души? Может быть. Хэх.

На первом уроке привычного красного хвоста на растрёпанном каре передо мной не было. Мой личный феникс находился в логове «врага» — то есть у школьного психолога, миссис Каноэ. Обязательный сеанс перед… перед отъездом.

Со словами «Иди учись, дура» она свернула на третий этаж, оставив меня наедине с алгеброй.

Такуми-сэнсей выводил на доске ровные, почти гипнотические графики. Справа от меня ёрзала Ахико. Вся краснела, моргала своими огромными серыми глазами и украдкой поглядывала на экран телефона, спрятанного под партой. Мы договорились, что на большой перемене она во всех красках расскажет о свидании, то есть о почти-свидании с Мако. Видимо, она уже сейчас, в уме, пыталась выстроить этот нелепый и безумно милый рассказ в логичную последовательность.

Не заметила, как прозвенел звонок с первого урока. Класс взорвался привычным хаосом — скрип стульев, гул голосов, хлопанье учебников. Ахико осталась сидеть, что-то старательно дописывая в тетради, её уши были ярко-розовыми. А я спокойно встала и выплыла в коридор.

Он уже ждал. Стоял у высокого окна напротив нашего кабинета, залитый утренним светом. Не такой «взрослый», как на нашем свидании (хихик), без очков. Просто Горо — в безупречно белой рубашке и тёмных брюках. Увидев меня, уголки его губ дрогнули.

— Утречко, семпа-а-ай! — игриво протянула я последний слог, зная, как этот звук заставляет его глаза становиться мягче, а щёки — слегка розоветь.

— Привет, Юдзу! — его синие, васильковые глаза оживились, а на лице расцвела уже открытая, радостная улыбка.

— Ты видел, да? Вчера! Первое место! Портрет! — я не смогла сдержать писка, подпрыгивая на месте.

— Угу! Поздравляю тебя! Ты — талантище! — он кивнул, делая шаг ко мне. — Я не сомневался в твоей победе.

— Льстишь. Ты не мог быть так уверен, что я победю, — насупилась я, но сердце ёкнуло от его слов.

— Мог, мог, Юдзу, — он сказал это так просто и уверенно.

В этот момент из кабинета, робко озираясь, вышла Ахико. Её чёрные косички с синими бантиками подпрыгнули.

— Андо! Доброе утро! — весело помахал ей Горо.

— П-прив… Доброе утро! — она прошептала и инстинктивно встала чуть позади меня, будто ища защиты у моего плеча.

— А Мако пока занят в библиотеке. С Эммой и одноклассниками, — сообщил Горо.

— Я-я… знаю, — она показала экран телефона, где светился чат с Мако, полный стикеров с ниндзя.

Мы втроём двинулись по коридору к автоматам с напитками. С Сарой мы договорились встретиться именно там, хотя договаривались, вроде бы, только вдвоём. Но эта парочка — Горо и смущённая тень Ахико — как-то сама собой прицепилась ко мне, будто я магнит, а они — железные опилки.

И вот она. Красный хвост. Бежевый свитер. Стоит у автомата и тычет в кнопки с такой концентрацией, будто от этого зависит исход войны. Мы подошли как раз в момент триумфа — автомат с урчанием выдал два стаканчика. Она ловко поймала их, заметила нас, развернулась и тут же сунула персиковый йогурт мне в руки.

— Держи, Ю~! — её голос прозвучал победоносно.

— Спасибо, Сайка, — беру прохладный стаканчик, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Анализирую её состояние. Взгляд живой, движения резкие. Вроде не тлен. Похоже, сеанс у Каноэ не сломал её.

— Сато! Привет! Как ты? — поинтересовался Горо.

— О, герой-любовник. Здарова. Я норм. Ты тут какими судьбами? — парировала Сара, вставая так близко ко мне, что её свитер коснулся моей руки.

— Нэкогаву поздравить пришёл, — как-то уж слишком обиженно ответил он. Неженка. — Но! Мне всё равно уже пора! Увидимся! До связи… и… Юдзу, удачи!

К чему «удачи»? О чём он? Я хотела спросить, но он уже растворился в потоке школьников, оставив после себя лёгкий шлейф недосказанности.

Ахико, которая всё это время молча наблюдала. Её обычно робкие глаза сужены с аналитической подозрительностью.

— Сара, — начинает она тихо, но так чётко, что мы обе оборачиваемся к ней. — Можно вопрос?

— Стреляй, — Сара прислоняется к прохладной стене и вскрывает свой стаканчик с едва слышным щелчком.

— Вы… Ты всегда покупаешь Юдзу персиковый йогурт. Всегда. Я наблюдала.

Она говорит это так, будто только что расшифровала древний шифр и обнаружила тайный заговор мирового масштаба. В её голосе — торжество первооткрывателя.

— Ты вела протокол наблюдений, Андо? — голос Сары звучал почти с одобрением. — Молодец. Служба внешней разведки оценит.

— Н-нет! Просто… — Ахико краснеет ещё сильнее, но не отступает. Её пальцы теребят край юбки. — Это же не случайность! Это… система!

— Хочешь знать правду, детектив? — Сара делает паузу для драматизма, отпивая глоток йогурта. — Персиковый йогурт — это ключ. Запускающий механизм. Без него, — она кивает в мою сторону, — в течение дня у неё отключается речевой центр, и она начинает общаться только карандашными набросками на салфетках. Мне потом расшифровывать. Это энергозатратно. Так что я просто… заправляю генератор.

— Не слушай её, Ахико! Она просто запомнила, какой я люблю, и теперь не может остановиться! Это её синдром навязчивой опеки!

— Синдром навязчивой… — повторяет Ахико, и её лицо озаряется чистым, почти научным интересом. — Это клинический случай? Вы изучали…

— Всё, детектив, отбой, — Сара кладёт руку на макушку Ахико, мягко разворачивая её к автомату. — Расследование закрыто. Обвиняемая признала факт систематической заботы. А теперь иди покупай свой манговый, пока его Катаяма не слопал.

Ахико, всё ещё что-то бормоча про «систематизацию данных о социальном поведении», послушно направляется к автомату, оставляя нас вдвоём у ближайшего окна.

Пока она выбирала напиток, я набралась смелости.

— С-Сай. Как прошло? — спросила я, пытаясь вскрыть свой йогурт. Пластиковая плёнка почему-то не поддавалась, скользила в пальцах.

— Немного… эм… нервно, — Сара показала тыльную сторону ладони. На нежной коже костяшек красовалась неглубокая, но отчётливая царапина. — Я это… сама себя поцарапала даже. Вот тут. Я не била стену. Честно! Тяжело с ней болтать, знаешь ли…

— Ой, ты поцарапалась! — инстинктивно хватаю её за руку, чтобы рассмотреть поближе.

— Да, я только что это сказала. Ты вообще слушала или…? — Сара смотрит на свою руку в моих пальцах, затем медленно поднимает взгляд на меня. — У-у-у. Беспокоишься. Это мило. Хочешь обработать? У тебя же всегда с собой этот дурацкий антисептик с запахом клубники.

— Н-ну… чтобы не занесла инфекцию. Ты же потом этой рукой… не знаю… будешь мне мороженое покупать. Или в драку лезть. Лучше продезинфицировать.

Начав оглядываться, я поняла, что сумка со всем моим хозяйством осталась в кабинете.

— Логично. Стратегически важный актив, — она кивает с преувеличенной серьёзностью, но уголки её губ уже подрагивают. — Хотя… знаешь, есть более эффективный метод. Доказанный наукой.

— Какой? — спрашиваю с подозрением.

Сара не отвечает, вместо этого она молниеносно, прежде чем мой мозг успевает обработать движение, подносит свою поцарапанную руку к моему лицу. Тыльная сторона её пальцев, на долю секунды, быстро, касается моих губ.

— Слюна. Антибактериальные свойства. Плюс уникальный биологический состав конкретного индивидуума. Самый натуральный антисептик, — констатирует она своим обычным, слегка хрипловатым голосом.

Замираю. Вся кровь приливает к лицу, и кажется, температура кожи подскакивает до той отметки, на которой можно поджарить идеальный омурайсу.

— Хм. Вроде помогает, — Сара отводит руку, делая вид, что внимательно изучает царапину. Но уголок её рта уже не выдерживает и дёргается в сдерживаемой улыбке. — Чувствую, как клетки кожи уже ликуют и строят баррикады. Спасибо, доктор Нэкогава.

Она спокойно делает большой глоток своего йогурта, наблюдая за мной краем глаза. Я же стою, как заглючивший робот, медленно поднимаю свой стаканчик и снова безуспешно пытаюсь найти край плёнки. Пальцы не слушаются.

— Ты… ты сумасшедшая… — наконец выдавливаю я хриплым шёпотом. — На нас же все смотрят!

— Кто? Эти?.. — Сара озирается по сторонам с наигранным, преувеличенным удивлением и лениво машет рукой в сторону Ахико, которая как раз поворачивается с йогуртом, и Катаямы, что спорит у автомата о чём-то с одноклассником. — Никто и никогда не смотрит на нас, Юдзу.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, она протягивает руку, аккуратно забирает у меня йогурт, одним ловким движением вскрывает его и возвращает обратно.

— Пей, дурочка. А то растает, — буднично добавляет она, и в её голосе снова звучит та привычная, грубоватая нежность. — И перестань краснеть. А то решат, что у тебя аллергия на мой персиковый шампунь. Или на мою биохимию. Или как её там.

Йогурт внутри кажется вдвое слаще.

А за стеной из нарочитого безразличия в её глазах я ловлю крошечную, спрятанную искорку, которая говорит, что для неё этот дурацкий, нелепый ритуал значит ничуть не меньше, чем для меня.

Даже если через несколько дней поезд унесёт её далеко от этого коридора, от этого автомата, от этого персикового йогурта в моих руках.

〰〰〰〰〰〰〰

Долгожданная обеденная большая перемена обрушилась на школу освобождающим звонком.

Воздух во дворе был тёплым, почти летним.

Мы с Сарой уже сидели на привычной скамейке, укрывшись в бархатной тени. Я достала из сумки два бенто. Один — мне, с листиком нори в форме кошачьей мордочки. Второй — ей, мама Наоми выложила помидорки-сердечки.

Синхронно щёлкнули крышками, и в воздухе поплыл тёплый, уютный запах домашней еды.

Ахико сказала, что подойдёт с минуты на минуту — ей нужно было позвонить маме. Или собраться с духом перед эпическим рассказом. Или позвонить маме, чтобы собраться с духом. Тут я не знаю, не знаю.

Мой взгляд скользнул по руке Сары, лежавшей на скамейке между нами. На костяшках пальцев красовалась свежая, розовая ссадина.

— Так ты… это всё-таки стена была, да?

Сара на секунду замерла, её палочки зависли над рисом. Потом она устало вздохнула.

— Стена. Когда вышла от неё… спускаясь на второй этаж, треснула по стене. Правда, не полегчало, — призналась она, но её глаза не отрывались от аккуратных тефтелек и смешных помидорных сердечек.

— Ясненько. Могла бы сразу рассказать, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и тыкнула палочками в свою тефтельку.

— Там Ахико бы услышала или ещё кто… — ещё тише, почти шёпотом, ответила Сара, поднимая на меня быстрый взгляд.

— Значит, это ты не хочешь, чтобы они знали. А то, что ты мне пальцами в рот залезла и всю слюну своровала, — это можно, да? — спросила я с преувеличенной серьёзностью, изо всех сил стараясь удержать пробивающуюся улыбку.

Но Сара неожиданно осталась серьёзной, даже отложила палочки.

— Ты права. Прости, если это было… дискомфортно и всё такое… — она мельком посмотрела мне в глаза, и в её взгляде промелькнуло что‑то похожее на стыд. Настоящий стыд. Это психолог её так запрессовала?

— Я не это имела в виду, Сайка. Всё в порядке. Это же мы, — я пихнула её плечом своим плечом. Закинула в рот тефтельку. — Тфф… кхм! Тем более, я вчера при всей школе в микрофон выкрикнула, что ты моя! Чего мне бояться‑то?

— И то правда… — она прошептала, разглядывая своё бенто.

Сара ковыряла рис не поднимая глаз.

— Юдзу… я вообще-то хотела сказать…

Она сделала паузу, проглотив воздух. Ветер подхватил рыжую прядь и положил ей на щёку, но она даже не пошевелилась, чтобы смахнуть её.

— …что я, наверное, перегибаю палку иногда. С этими… укусами. И всей этой своей… больной фантазией. — Слова выходили рвано, с трудом, будто она вытаскивала их из себя клещами. — И что я слишком… навязчивая, или типа того. Всё время лезу. В твоё пространство, в твои дела. Я не должна была… Я просто…

Она так и не закончила, замолчав. Её плечи были поджаты, вся поза кричала о желании сжаться в комок и исчезнуть.

Застыв с палочками в руке, я чувствовала, как челюсть медленно отвисает. Это была не Сара. Это была какая-то её тень, извиняющаяся тень. От этого зрелища стало физически больно, будто кто-то сжал сердце в ледяном кулаке.

— Сай… — попыталась я начать, но язык заплетался. — Ты что… это всё…

— И за то, что я такая… колючая, — прошептала она, перебивая, словно боялась, что если не выскажет всё сейчас, то больше не сможет. — И что из-за меня у теперь у тебя проблемы. И что… что ты теперь должна думать не только о конкурсах и красках, а ещё и… — голос её окончательно сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — …а ещё и о том, как спасать меня.

Щемящая боль в груди сменилась внезапной, яростной волной тепла. Я отшвырнула палочки в контейнер с тихим стуком и слегка повернулась к ней.

— Са… Сайка, — наконец вырвалось, голос дрогнул. Я ещё больше повернулась к ней на скамейке, так что наши колени столкнулись. — Прекрати. Ты… ты не права. Потому что ты не должна ни за что извиняться. Ни за что, слышишь?

Я схватила её руку — пальцы были холодными, и я сжала их, пытаясь согреть.

— Мы же… Ты никогда, слышишь, НИКОГДА не делала ничего, к чему я была бы по-настоящему против! Никогда! Все эти твои… «психические атаки»… это же наш язык! Наши дурацкие правила! Ты… — глотнула воздух, чувствуя, как слёзы предательски подступают к горлу. — Ты не «лезешь в моё пространство». Ты… ты заполняешь его. Ты делаешь его… цельным. Без тебя там просто… пусто. Я тебя…

И в этот самый момент, мы услышали Ахико. Она робко приближалась к нашей скамейке.

Сара не отдернула руку, но её пальцы в моих ладонях слегка сжались в ответ — короткое, беззвучное «я услышала».

Мы синхронно, почти не глядя друг на друга, кивнули Ахико: да, подходи, всё нормально.

Тёплый майский ветерок снова пробежал по нам, принеся запах скошенной травы и далёкой свободы.

— Приветики… — прошептала Ахико, останавливаясь в двух шагах. — Я… не помешала?

— Нет, — хором ответили мы.

В руках у Ахико был контейнер с обедом, а на лице играла смесь лёгкого волнения и сдержанного восторга.

— Приятного аппетита! — провозгласила она бодро, но по‑прежнему тихо, опускаясь на скамейку рядом со мной. Так я оказалась посередине.

— Спасибо и тебе! — ответила я.

— Ахи. Рассказ! — без лишних церемоний напомнила Сара, и в её голосе снова появилась знакомая, живая нотка.

Пальцы Ахико застыли над крышкой контейнера. На щеках вспыхнул прелестный румянец. Она на секунду замялась, опустила глаза, а потом… потом так мягко, так светло улыбнулась и подняла на нас свои огромные, серо‑голубые глазки, что мы с Сарой синхронно издали сдавленный, восторженный выдох. Переизбыток милоты ударил в самое сердце.

— Да. Да, рассказ… — начала она, аккуратно перемешивая рис с овощами своими палочками. — Тогда Горо привёз нас в зоопарк. По дороге Мако… — она снова покраснела. — …чуть не подпрыгивая, рассказывал, как он мечтал погулять со мной!

— Так, так! — Сара, склонившись вперёд, всем видом показывала, как ей это интересно. Она сунула в рот порцию риса, не сводя с Ахико глаз, и причмокнула от удовольствия.

Ахико, воодушевлённая, начала рассказывать. Говорила о пандах, таких неуклюжих и милых, об обезьянках, кривлявшихся за стеклом, о прохладном ветерке в тени аллей Токийского зоопарка.

— А Мако… ты говорила, вам сделали выговор за то, что он очень громкий… — осторожно уточнила я, доедая последние рисинки.

— Угу… Он возле вольера с шимпанзе пытался их… перекричать, — Ахико смущённо опустила глаза, но улыбка не сходила с её губ. — А потом… мы пошли за мороженым.

— Он тебя за ручку‑то взял? — нагло, без тени сомнения, вклинилась Сара, откладывая почти доеденный обед.

— В‑взял, — прошептала Ахико, и её щёки запылали так, что, казалось, можно было согреться. — Пару раз. Не грубо. Мягко. Как будто в этом нет ничего такого…

— А ты? — спросила я.

— А я… ну, тупила и краснела. Зависала и смущалась. Он потом сказал мне… — Ахико запнулась, откусила кончик листа салата, будто набираясь смелости.

— Что? Что он сказал??? — Сара почти подпрыгнула на месте, её глаза горели азартом детектива, вышедшего на главную улику.

— Сказал… что обожает, когда я вот так краснею. Ну… щёчками… — выдохнула Ахико и тут же спрятала лицо за контейнером.

— Уиии! Как это мило! — не удержалась я, чувствуя, как по лицу расплывается дурацкая улыбка.

— Угу. Мило, согласна… — прозвучало из‑за пластикового укрытия, но по голосу было ясно — Ахико тоже улыбается.

— Ну а дома? Игры? Ты же потом к нему поехала? — продолжала свой допрос Сара, наконец вспомнив про обед.

— Да, мы… Горо отвёз нас к Мако, — Ахико снова появилась из‑за контейнера, лицо всё ещё розовое. — Мы играли в игру. И всё! Ничего такого! Как он и обещал.

— Достойно. Достойно. Мако — принц, держащий слово, — с пафосом провозгласила Сара, и мы с Ахико не сдержали смешка.

— Правда? Вау… — прошептала я, глядя на подругу. Она сияла. По‑настоящему.

— А потом он угостил меня пиццей и проводил прямо до дома, — закончила, казалось бы, Ахико.

— А поцелуй? Он тебя поцеловал? — Сара, подмигнув мне, нанесла последний, сокрушительный удар.

— НЕТ! Н‑нет, ты что! — Ахико аж подпрыгнула на месте, а её щёки приобрели цвет спелой клубнички, а овощи чуть не рассыпались. Мы с Сарой покатились со смеху.

— Сара, у тебя сейчас обед своруют птички, кушай давай, — сделала я строгое лицо, указывая палочками на остатки риса. — Растущему, в некоторых частях тела особенно растущему, организму нужно питаться!

— А ты не отвлекайся от рассказа, Юдзу! — она пихнула меня локтем в бок, но в её глазах танцевали весёлые искорки. — Ну, ну, Ахико, и что дальше?

— Он проводил меня до дома. Было уже темно, кстати, — Ахико говорила теперь тише, будто делилась самой большой тайной. — Он просто сделал незаметный шаг ко мне, обнял за плечи и прошептал… что благодарен и счастлив погулять со мной. И что обещает, что это не в последний раз.

— А ты что? — уже почти шёпотом поинтересовалась я.

— Я просто… я… Ну… П… Э… — Процессор Ахико дал временный сбой. Она беспомощно заморгала. — Я просто ответила ему «ага» и убежала домой! Я дура, да?

— Нетф, — тут же с набитым ртом сказала Сара. Она отложила пустой контейнер и посмотрела на Ахико. — Поверь, Мако однозначно остался доволен и рад такой твоей реакции. Он же сказал, что обожает твои румяные щёчки.

Ахико, кажется, чуть не расплавилась от смущения и счастья. Я перевела дух, собираясь с мыслями.

— Кстати, Ахи. Приходи в пятницу с ночёвкой к нам? А в субботу вместе поедем в парк аттракционов! И старших тоже позовём. Ну не домой, а в парк, естественно. Так сказать, устроим девичник и… проводы Сары.

Последние слова дались с трудом. Я почувствовала, как сердце, только что лёгкое и радостное, снова сделало тупой, болезненный укол. Просто при мысли.

— Всё‑таки Сара уедет, да? — тихо, с грустным пониманием, спросила Ахико, её сияющие глазки потускнели.

— Да, куколка, — просто ответила Сара. Она откинулась на спинку скамейки, смотря куда-то в небо. — Уеду. Придётся. Но это не навсегда. Ты же будешь мне писать?

— Б‑б… Б‑буду! — выпалила Ахико с такой внезапной энергией, что Сара снова тихо хихикнула.

— Тогда после занятий в пятницу сразу к нам, оки? — уточнила я, глотая комок в горле.

— Оки! — подтвердила Ахико, и её улыбка снова вернулась, хоть и стала чуть печальнее.

Мы доели, распаковали соки.

Оставшееся время перемены пролетало в болтовне о пустяках, о предстоящей контрольной, о новом аниме‑сезоне. Сара снова говорила меньше обычного, её взгляд иногда застревал где‑то вдали, за школьным забором. Ахико, кажется, боялась лишний раз коснуться темы отъезда, словно боялась разрушить хрупкое равновесие.

А я… я просто ловила каждый момент. Каждый общий вздох, каждый общий смешок, каждый приглушённый шёпот. Ловила и бережно складывала внутри, как драгоценные кадры в фотоальбом памяти, с тихой улыбкой и беззвучной благодарностью за то, что это «сейчас» у нас ещё было.

Мой поток мыслей прервал вопрос Ахико.

— А что мне с собой взять? — тихо прошептала она. — Пи-пижамку, шортики?..

— Ничего не бери! Голышом спать будем! — игриво выкрикнула Сара сжимая упаковку сока в руке. — После того, как устроим танцы на столе босиком!

— ЧАВО? — Хором вопросили и я, и Ахико.

Хотя я спросила скорее наигранно, с улыбкой, но в глазах Ахико читался неподдельный шок и ужас. Испортим мы девочку, конечно...

И в этот момент... покой был варварски разрушен салатовым смерчем по имени Исуми Мако.

— ДЕВОЧКИ! КАТАСТРОФА! КОНЕЦ СВЕТА! — он ворвался на нашу полянку с лицом человека, у которого только что сгорела игровая приставка. — Наша прима! Та, что играет деревенскую девушку, Аяме! У неё ангина, температура сорок и голос, как у вороны! Она выбывает минимум на две недели! А то и на два года!

Мы молча переварили эту информацию. Ахико испуганно прикрыла рот ладошкой. Сара лишь приподняла бровь, достав пачку жвачки.

Драмкружок готовил выступление про самурая, который влюбился в деревенщину, которую спас, и тем самым предотвратилась вражда между деревнями. Или что-то типа того, насколько я понимала из разговоров между старшими.

— И что? Переносите репетиции, — пожала я плечами.

— НЕЛЬЗЯ! У нас график! Фестиваль в конце июля! Эмма говорит, если сейчас сбой — мы всё провалим! — Мако метался перед нами, размахивая руками. — Нужна замена! Срочно! Кто-то, кто быстро выучит текст! И будет мило смотреться в кимоно!

Его панический взвод упал на Ахико. Она и правда бомбезно смотрелась бы в кимоно. Та съежилась, будто пытаясь стать размером с горошину, и замотала головой с такой силой, что казалось, вот-вот слетят бантики.

— Н-н-нет! Я… я не смогу! Я забуду всё! Я упаду! Я умру! — её писк был полон животного ужаса.

Взгляд Мако, полный немой мольбы, переметнулся на Сару. Та медленно разжевала жвачку и надула из неё красивенький пузырь. Хлоп. И нет пузырика.

— Я, брат, с воскресенья в Осаке. На полгода. Так что... не ко мне.

Мако, казалось, вот-вот заплачет. Его взгляд, последняя надежда отчаяния, упал на меня.

— Нэкогава… — он произнёс так, будто это было заклинание. — Ты же у нас самая ответственная! Ты картины большие рисуешь! А текст маленький! Всего пару реплик!

— Я не актриса, — попыталась я запротестовать, но он уже встал на колени (реально, блин) перед скамейкой.

— Пожалуйста! Ты просто должна стоять там, смотреть на Горо-сэмпая большими глазами и говорить: «О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе!» и «Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру?». ВСЁ! Я тебе все реплики на диктофон запишу! Эмма поможет с движениями! Это же проще, чем нарисовать портрет!

Он говорил так быстро и так искренне, что было одновременно жалко и нелепо. Представить себя в кимоно, произносящую пафосные строки под взглядом всей школы… У меня внутри всё перевернулось от кринжа.

— Исуми-семпай, я не знаю что ответить. — замялась я.

— Ответь «я подумаю» и дайте мне поговорить с режисёром-Эммой и титульным актером-звездой Горо, — тут же помогла мне Сара, пихая меня плечом. — Чтобы пояснить им по поводу... О том, что если они вдруг заиграются на сцене или на репетициях, то я лично приеду из Осаки и сожгу их деревни.

— Я… я подумаю, — слабо сказала я.

— Думать некогда! Репетиция завтра после уроков! — вскочил Мако. — Эмма сказала: или находим замену к вечеру, или роль деревни Аяме будет играть муляж из папье-маше! А он не умеет смотреть влюблённо!

Он схватил мои руки и сжал их с такой силой, будто я была спасательным кругом.

— Нэкогава! Ты наша последняя надежда! Ты спасёшь фестиваль! Ты спасёшь мою эффектную смерть в финале! А я там очень круто умираю! Я тебе потом всю жизнь печеньки буду подносить! Любые! — его каштановые растрёпанные волосы кажется были готовы взлететь.

Я посмотрела на Ахико, которая смотрела на меня с сочувствием и ужасом. На Сару, которая уже достала телефон и начала искать в сети «как быстро выучить дурацкий текст». На Мако, в глазах которого плясали панические блики.

«О, великий самурай…» — пронеслось у меня в голове. Чёрт. Чёрт-чертище. Что я вообще делаю со своей жизнью?

— Сегодня! После уроков! Заглядывай в актовый зал! Проведём ознакомительную репетицию! НУ ПОЖАЛУЙСТА! — закончил своё нытьё Мако, сложив ладони в умоляющем жесте.

— Ну… я… — потупила я взгляд, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

— Исуми Мако, с тебя две порции… Хотя, погоди, — Сара перебила ход моих мыслей своим звонким голосом. Она повернулась к Ахико и наклонилась, чтобы заглянуть ей в лицо. — Ахико, ты пойдёшь с нами?

Ахико вздрогнула, будто её поймали на чём‑то.

— Н‑нет, сегодня к братику… — прошептала она тихо.

— А, повезло братику, — констатировала Сара с лёгкой усмешкой. — Тогда, Исуми, всё же две порции фастфуда. То есть два бургера, две картошки‑фри и две колы! Нашей новоиспечённой актрисе и мне, как её верному агенту!

Она говорила с такой деловой серьёзностью, будто заключала многомиллионный контракт, а не выторговывала обед.

— Угу! Угу! — я лишь одобрительно закивала, понимая, что сопротивление бесполезно. Да и… в глубине души мне было любопытно.

Сцена. Текст. И Горо, играющий самурая… Моё сердце сделало глупый, лишний переворот.

Обеденный перерыв подходил к концу, и мы разбежались по классам, чтобы продолжить впитывать знания, оставшиеся на меловой пыли.

Но мысли мои уже витали где‑то далеко...

〰〰〰〰〰〰〰

Репетиция школьного спектакля к летнему фестивалю шла в актовом зале.

Мы с Сарой пришли сюда сразу после последнего урока, и меня с порога охватило знакомое, немного тревожное чувство.

Бравая команда театралов уже была на месте.

Горо возился с каким‑то импровизированным нагрудником из фольги.

Эмма, непривычно замученная и не такая ослепительно‑эффектная, как обычно, сидела в первом ряду на стуле, как на троне, и обмахивалась складным веером. Сегодня и правда было душно. Она отдавала распоряжения, лениво помахивая рукой: «Идите правее», «Ты встань там, а ты тут». Я заметила, что её привычная кофточка, обычно повязанная на талии, сегодня лежала на спинке соседнего стула. Бежевая. Очень похожая на ту, которую она тогда подарила Саре. Неужели у неё целая коллекция?

На сцене двое ребят, изображавших воинов, сражались на невидимых катанах, их движения были резкими, почти танцевальными. И Мако. Весь потный и запыхавшийся — видимо, только прибежал. В руках он, словно драгоценную реликвию, держал пакет с фастфудом.

Он увидел нас, едва мы переступили порог, и его лицо озарилось такой восторженной улыбкой, что, казалось, зал стал светлее. Он подпрыгнул на месте, отчего его и без того растрёпанные каштановые волосы взъерошились ещё сильнее.

— О, недостающий элемент! — провозгласил он, подбегая и протягивая пакет.

— Давай сюда. Оплата принимается, — Сара приняла свёрток с важным видом. — Моя актриса доступна для вас на один час. Время пошло. — потом она повернулась ко мне, и в её глазах промелькнула знакомая хитринка. — Юдзу, ты сейчас покушаешь или потом?

— Потом! Только, пожалуйста, оставь, всё не съедай! — поспешно попросила я, чувствуя, как живот предательски заурчал от соблазнительного запаха. — Пахнет отпад. Спасибо, Исуми!

Сейчас нужно было уделить время первой репетиции. А потом уже… обжорству.

Сара, кивнув остальным, направилась в дальний конец зала — туда, где у стены лежали старые гимнастические маты. Она ловко забралась на самый верх стопки, превратив её в импровизированную ложу. В самый тёмный угол, откуда было видно всё, но её саму — почти нет. Тень поглотила её, оставив лишь смутный силуэт и едва уловимый зелёный блеск глаз.

Горо и Эмма помахали мне. Мы с Мако подошли ближе к сцене. Подошвы моих туфель тихо поскрипывали по полированному полу.

— Сегодня отрабатываем сцену, где Горо — самурай — должен влюбиться в милашку Нэкогаву, деревенскую жительницу в кимоно, — начала Эмма, щёлкнув веером. Её голос звучал устало, но в нём чувствовалась железная режиссёрская хватка. — Просто прогоним несколько раз. Репетиций у нас мало до самого фестиваля, но…

— Но надеюсь, у нас всё получится отлично! Как всегда! — договорил за неё Горо, и его тёплая улыбка, обращённая ко мне, заставила сердце снова забиться чаще.

— Вот твои фразы, — Эмма протянула мне листочек. Её почерк был удивительным — таким же изящным и соблазнительным, как она сама. Две строчки, выведенные с лёгким наклоном:

«О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе!»

«Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру?»

Как она это делает? Даже в простой записке чувствуется её стиль. Ладно. Приступим.

Мы поднялись на сцену.

Сцену, на которой мне вручали медаль за первое место.

С которой я выкрикнула, что никому не отдам Сару.

Воины на заднем плане отошли в сторону, замолчав. Весь свет (пусть и не софитов, а просто дневной) теперь был сосредоточен на нас с Горо. Вернее, на наших персонажах.

Эмма махнула веером, давая сигнал. Горо сделал пару шагов ко мне. Вошёл в роль мгновенно — его осанка изменилась, движения стали сдержаннее, весомее. Он был уставшим после битвы самураем, оглядывающимся вокруг, будто ища подтверждения, что сражение окончено. Потом его взгляд упал на меня, и он заговорил — спросил о деревне, о жителях, звучало это… неестественно театрально, но в его исполнении почему‑то работало.

А потом наступила очередь признания.

Его персонаж, самурай, тайно влюблён в простую деревенскую девушку… Горо говорил тише, его голос приобрёл новые, бархатные оттенки. Смотрел прямо на меня, и его синие глаза в полумраке сцены казались бездонными. В них читалась не только текстовая «тайная страсть», но и что‑то ещё — лёгкая неуверенность, может, даже смущение.

Тут должна была вступить я.

Произнести свою первую благодарственную фразу. Но язык будто прилип к нёбу. Я так засмотрелась на эти глаза, на игру света на его чертах, так засмущалась от всей этой ситуации, что смогла выдавить только что‑то невразумительное: «О, великий самса… Ой».

Из темноты зала донёсся едва слышный, подавленный смешок. Сара.

Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к самым мочкам ушей. Горо был терпелив, он лишь мягко кивнул, давая мне время. Но воздух между нами вибрировал не страстью, а чистейшей, кристаллической неловкостью.

— Стоп! — крикнула Эмма с досадой, хлопнув себя веером по лбу. — Юдзу‑тян, миленькая моя~, ты выглядишь так, будто он тебе не любовное письмо вручает, а повестку в армию. Рассла-а-абься!

Моё лицо, и без того пунцовое, стало, наверное, мена-пунцовым. Опустила голову, а плечи сковал стыд.

Когда после паузы репетиция возобновилась и Горо, снова сделав шаг вперёд, начал свой монолог, я изо всех сил пыталась собраться. Смотреть ему в рот, а не в отвлекающие глаза. Дышать.

И тут — движение в тени. Не резкое, не привлекающее всеобщее внимание. Медленное, плавное.

Сара, оставаясь невидимой для всех, кроме меня, сидела на своём троне из матов и медленно подняла руку. Не чтобы махнуть. Чтобы поманить. К себе, в глубь тени.

Мой взгляд, блуждавший по залу в поисках спасения, краем глаза поймал это движение. Я метнула взгляд в её сторону. Она поймала его и… Оуч.

Она медленно, демонстративно, с преувеличенной чувственностью, которой позавидовала бы любая актриса немого кино, провела кончиком языка по своей верхней губе, но это было видно плохо. Потом приложила два пальца к собственным губам и, не отрывая от меня взгляда, сделала вид, что посылает мне воздушный поцелуй. Дразнящий, насмешливый, абсолютно сумасшедший. Это уже было видно чётко.

Эффект был мгновенным. Вся скованность, весь страх, всё напряжение слетели, сменившись шоком, а затем — приступом сдавленного, истерического смеха, который рвался из горла, как пузырьки газировки. Я фыркнула, прикрыла рот ладонью, но плечи уже тряслись, а в глазах выступили слёзы.

— Нэкогава? — озадаченно спросил Горо, прервав свой монолог о тайной любви.

— Пр‑прости! — выдавила я, давясь смехом и отчаянно мотая головой, пытаясь хоть как‑то объяснить этот припадок. — Я… я вспомнила одну очень смешную шутку! Про… про феникса и единорога! Извините! Хихик!

Отвернулась, якобы чтобы откашляться, но мой взгляд на секунду строго пригвоздил Сару к матам. В нём не было злости. Спасибо, дьяволёнок. Спасибо, что вернула меня.

Сара в ответ лишь едва заметно криво ухмыльнулась.

И дальше… дальше репетиция потекла как по маслу. Я, всё ещё периодически вздрагивая от внутреннего смеха, который теперь был не признаком паники, а лекарством от неё, играла свободнее. Гораздо свободнее. Я больше не смотрела на Горо как на недосягаемого айдола или идола. Я смотрела на него как на партнёра по сцене. За спиной у которого, в глубине тёмного зала, сидел мой личный, сумасшедший демон‑вдохновитель, только что пославший мне воздушный поцелуй с намёком на нечто абсолютно неприличное и от того — спасительное.

А Сара, удовлетворённо развалившись на матах, методично покусывала солёную картошку‑фри. Я была почти уверена: она считала, что это лучший спектакль, на котором когда‑либо присутствовала.

Особенно учитывая, что главное действие — спасение тонущей актрисы — развернулось не на подмостках, а в тени кулис, между строк, в одном украденном взгляде и одном безумном жесте.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер восьмого мая.

Мы бежали за уходящим автобусом по идиотской причине — Сара поспорила, что успеет, — и я, споткнувшись о предательский бордюр, эффектно приземлилась коленкой на шершавый асфальт. Не плакала. Честно. Сжимала зубы так, что сводило скулы, и изо всех сил старалась, чтобы ни одна предательская слезинка не прорвала плотину, пока мы, прихрамывая, возвращались домой под прохладным вечерним небом.

Теперь мы в моей комнате.

Обе ещё в школьной форме — рубашки, чуть помятые за день, юбки.

Мама на встрече с коллегами.

Дом застыл в тишине.

Достав зелёную пластмассовую аптечку, пахнущую старым пластиком и стерильностью, я уселась на край кровати, осторожно задирая юбку.

— Драматично, — констатировала Сара, наблюдая за мной с порога. — Прямо как в ранобэ. Так и вижу название: «Падение невинной принцессы, или Как я разбила коленку ради автобуса, на котором нам было не нужно ехать».

— Зачем вообще тебе пришло в голову бежать с автобусом на скорость… — пробормотала я, с трудом отрывая взгляд от ссадины.

Кожа вокруг порозовела, проступили крошечные капельки сукровицы, смешанные с серой уличной пылью.

— Знаешь, наверное, ты споткнулась и упала потому что переела фастфуда после репетиции... — задумалась в слух Сара.

Запах йода, резкий и медикаментозный, разрезал воздух, но для нас он уже давно впитал другие оттенки — запах детских ссадин и лета. Я сгорбилась, как загнанный котёнок, и принялась водить ватной палочкой вокруг раны, боясь коснуться самого больного места.

— Ай! — вздрогнула я, когда холодная вата всё же скользнула по живому месту. Жжение разлилось горячей волной.

— Сиди смирно, недотрога, — голос Сары прозвучал сбоку, тихо и спокойно. Она опустилась на пол передо мной, поджав ноги. На её лице застыло выражение опытного ветеринара, наблюдающего за капризным щенком. — В десять лет ты и то меньше ревела, когда я тебе эту же коленку обрабатывала после падения с велосипеда.

— Тогда ты обещала мороженое после! А сейчас нет! Это нечестно! — я демонстративно надула губы, стараясь удержать дрожь в голосе. Боль была глупой, острой и обидной.

— Сейчас у нас нет мороженого, зато есть полная банка йода. — Сара протянула руку, и её пальцы ловко забрали у меня ватную палочку. — Дай сюда, художник-самоучка.

— Сайка, просто помажь, а не комментируй, — выдохнула я, закрывая глаза.

Её пальцы, твёрдые и уверенные, обхватили мою лодыжку. Чтобы зафиксировать ногу, она зажала её между своими коленями. Кожа к коже. Я вздохнула, чувствуя, как по спине побежали мурашки в предвкушении жжения. Но её прикосновение было быстрым, деловым и… удивительно нежным. Она провела палочкой по ссадине несколькими точными движениями, и всё это время её губы были сложены трубочкой, она мягко дула на кожу, чтобы охладить жжение.

— Щиплет? — спросила она просто, отрываясь на секунду, чтобы подуть ещё раз. Её дыхание было тёплым и влажным.

— Н-немного, — прошептала я, открывая глаза. На колене теперь красовалось дурацкое коричневое пятно, похожее на неудачный акварельный мазок.

Но вместо того чтобы убрать банку, Сара прищурилась. Её зелёный, хищный взгляд скользнул с обработанной коленки вверх, по гладкой, смуглой коже моего бедра, почти скрытой подолом юбки.

— Значит, работает. А теперь — терапия отвлекающим манёвром.

— Что? — я не успела сообразить.

В ответ она снова взяла чистую ватную палочку, макнула в йод, и её рука метнулась выше, в зону между краем моей юбки и началом бедра.

— Эй!

Холодная, мокрая полоска легла чуть выше колена, оставляя на коже тонкий коричневый след. Потом ещё одна, перпендикулярно первой. Щекотно и холодно.

— Это что? — я растерянно уставилась на неё.

— Камуфляж, дура, — невозмутимо ответила Сара, выводя на моей коже идеально ровную сетку из йодных линий. Площадь примерно десять на десять сантиметров превращалась в аккуратное игровое поле. — Теперь это не рана. Это территория для стратегических операций.

Мой мозг завис, пытаясь обработать абсурдность. А потом из горла вырвался сдавленный фырк, а за ним — лёгкое хихиканье. Это же…

— Крестики-нолики, — закончила за меня она, и в её глазах вспыхнул дикий, весёлый огонёк, который мог разжечься только в самой безнадёжной ситуации. Она протянула мне чистую палочку. — Ходи. Но предупреждаю, я играю нечестно. Буду применять тактику отвлечения огнём — в виде щекотки.

Вместо протеста в моей груди вспыхнул ответный, тёплый комок азарта. Я выхватила у неё палочку, обмакнула и поставила свою первую точку-нолик в левый верхний квадрат. Ну, для меня он был левым верхним. А для неё, получается, правый нижний.

— Твоя очередь, феникс. Но только осторожно! Это же не холст, тут нельзя исправить ластиком!

И мы начали.

Она ставила жирные йодные кресты, я старалась выводить ровные, аккуратные нолики.

Её «тактические отвлекания» были гениальны в своей простоте: она вдруг начинала водить холодным кончиком другой, сухой палочки по обратной стороне моего же бедра, или нежно щекотала пятку. Я взвизгивала, хихикала, рука дрожала, и мой нолик превращался в кривую, дрожащую каплю.

— Пха-ха-ха! Ю~, твой ход — это военное преступление против геометрии, — сокрушалась она, когда мой символ больше походил на амёбу под микроскопом.

— Это потому что у меня подруга-диверсант! — огрызалась я, пытаясь поставить следующую метку, пока она водила палочкой по чувствительной внутренней стороне моей щиколотки.

Мы играли до тех пор, пока три коричневых поля вдоль моего бедра не покрылись причудливыми, абстрактными символами наших битв.

Победила она, конечно. Два к одному, поставив три креста в диагональ в решающей партии. Но победа была не важна. Важно было её лицо, сосредоточенно нахмуренное в двух сантиметрах от моей кожи, её тёплое дыхание, смешивающееся с запахом йода и ваты, и это странное, детское, священное для нас двоих безумие — превращать боль, неловкость и грядущую разлуку в игру. В нашу игру.

Йод высыхал, оставляя на коже золотисто-коричневый шахматный узор, который будет отмываться минимум два дня.

Завтра в школу, наверное, придётся идти в колготках. Или… А, неважно. Сара удовлетворённо осмотрела «поле боя», потом подняла на меня взгляд.

— Хэ-хэ-хэ. В следующий раз, если ушибёшь локоть, сыграем в морской бой. На спинах. Договорились?

— Чокнутая, — прошептала я, но улыбка, широкая и неподдельная, уже расползалась по моему лицу.

Она просто хмыкнула в ответ. Затем её большой палец, шершавый, мягко, почти невесомо, погладил неповреждённую кожу чуть ниже ссадины. Жест был настолько неожиданно бережным, что у меня перехватило дыхание.

Потом она поднялась, закрутила банку с йодом и унесла аптечку.

А я осталась сидеть, глядя на причудливый узор на своём бедре. Это была не просто дурацкая детская игра. Это был её язык. Её способ сказать без слов: «Твоя боль — моя территория. И я не дам ей быть просто болью. Я превращу её во что-то наше, смешное, контролируемое».

Чудачка.

Невыносимая, наглая, единственная в своём роде чудачка. Как же безумно, до физической боли в груди, мне будет всего этого не хватать.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер опустился на город. Мама вернулась сегодня поздно.

Мы с Сарой успели приготовить ужин сразу после обработки раны.

Переоделись в домашние шорты и футболки и направились на кухню. Работали в четыре руки: ловкие, привычные движения, молчаливое понимание, когда нужно передать рис или лист нори.

На столе выстроился целый отряд онигири — рисовые шарики и треугольники, завёрнутые в хрустящие тёмно-зелёные одеяла из нори. Ассорти начинок обещало пир на любой вкус: солёная слива умэбоси, тунец с майонезом, нежный лосось, пряная курица и смесь хрустящих овощей.

Втроём мы сели за стол, и свет тёплой лампы над ним очертил наше маленькое, безопасное пространство в мире.

— О, как аппетитно, доченьки! — мама хлопнула в ладоши, и её лицо, уставшее после рабочего дня, озарила искренняя, широкая улыбка. Она пододвинула к себе тарелку.

— Приятного аппетита, мамуль!

— Мы старались, правда, — добавила Сара.

Мы начали ужинать.

Звуки были тихими: тихое шуршание нори, мягкий стук фарфора, наши голоса. Каждый из этих ужинов перед отъездом теперь казался драгоценностью, и от этой мысли в горле вставал комок.

— Ну, рассказывайте, как сегодня день прошёл? — мама перебила мои размышления, делая глоток зелёного чая.

— Вы знали, что ваша дочь оказывается талантливая актриса? — начала Сара с игривой ухмылкой, подперев щёку кулаком и глядя на меня так, будто я была её самым удачным проектом.

— Ма-а-ам, не слушай её! — я почувствовала, как загораются щёки. — Кстати, мам, ты знала, что Сара оказывается талантливый агент и переговорщик? Она умудрилась выторговать у старшеклассников целый пир за мои скромные услуги!

— Ничего не понятно, но очень интересно! — с лёгким смешком ответила мама, откусывая ещё один кусочек.

— А, да просто там у старшеклассников из драмкружка проблема возникла, — спокойно, уже без шуток, начала объяснять Сара. — Актриса выбыла, постановка для летнего фестиваля была под угрозой. И вот наша Юдзу вызвалась их выручить.

— Ого! И как, Юдзу? У тебя получалось? — мама повернулась ко мне.

— Ну, как сказать… — я покрутила в пальцах свой онигири. — Сначала не очень. Я вся сковалась. Казалось, все смотрят, все ждут. А слова не шли. Потом… потом Сара меня подбодрила. И всё пошло куда проще. В целом… в целом мне даже понравилось.

— Славно, дочь, славно, — кивнула мама. — А я сегодня узнала, когда начало моей следующей командировки. В четверг уже выезжаю.

Тишина на секунду повисла вокруг нас. Я почувствовала, как Сара замерла с кусочком лосося. Лосось тоже замер.

— Надолго? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

— На две недели пока что… — мама вздохнула, и в её глазах мелькнула та же усталость, что и всегда, когда речь заходила о разлуке. Но она тут же встряхнулась, смакуя чай. — Но! Не будем об этом! Вы-то пригласили свою куколку-ниндзю на ночёвку в пятницу?

— Да, с пятницы на субботу, она согласилась! — сообщила Сара.

— Это хорошо! — мама улыбнулась, но тут же её взгляд упал ниже стола, на мою ногу. А точнее, на странные коричневатые узоры, всё ещё отчётливо видневшиеся на коже. — Кстати, Юдзу… а точнее, Сара… — она наклонилась, прищурившись. — Сарочка, почему у Юдзу нога украшена какими-то…

— А чего вы у меня спрашиваете, командир Оми? — Сара ответила с идеальной невозмутимостью, отхлебнув чаю.

— Потому что… может, потому что я знаю твой почерк? — мама хихикнула. — Хи-хи!

Сара сдалась мгновенно, разводя руками в театральном жесте капитуляции.

— Ладно, вы нас раскусили. Вообще-то, это защитные, магические, древние руны. Оберег от бед и неудач, для духовного спокойствия и… — она задумалась на секунду, явно выдумывая на ходу, — …и для привлечения творческой энергии! Очень важно для художницы. И всё такое.

— Любопытно… — мама откусила ещё кусочек и почесала подбородок, явно наслаждаясь моментом. — Магия, говоришь? Не вредно? Йода столько на коже?

— Ну, это же защитные руны! — парировала Сара. — Через день-два смоются. Вреда — ноль, польза — очевидна.

— Вот как. А вы своих старших в парк уже пригласили? — спросила мама, пытаясь перевести разговор с моих «зачарованных» конечностей.

— Не совсем, что-то как-то из головы вылетело, столько всего...

— Да забей, Ю~, — спокойно сказала Сара, доедая последний кусочек. — Завтра спросим их. Не смогут — так не смогут. Ерунда. Всё успеется.

Мы доели ужин в спокойной, тёплой атмосфере.

Мама наслаждалась каждым вкусом, задавала вопросы, смеялась над нашими рассказами про взрывного Мако, смущённого Горо и робкую, но сияющую Ахико.

Потом, убирая тарелки со стола и поблагодарив нас за ужин, мама обошла стол и подошла к Саре со спины. Та всё ещё сидела, допивая чай. Мама положила руки ей на плечи — нежно, но твёрдо.

— Сарочка. Ты как? Держишься? — её голос прозвучал тихо. Голос взрослого, обращённый к взрослому.

Сара замерла. Её пальцы сжались вокруг чашки. Она смотрела в тёмную жидкость, как будто ища в ней ответ.

— Держусь, босс, — наконец выдохнула она.

— Не «босс». Ответь иначе. — мягко, но непреклонно поправила её мама.

Была пауза. Длинная. Тиканье кухонных часов. Я задержала дыхание, наблюдая, как Сара медленно поднимает голову.

— Держусь, мама Наоми… — её голос дрогнул, сломавшись на последнем слоге, став тихим и беззащитным.

— Вот. Моя умничка, — мама похлопала её по плечам — нежно, ободряюще. Потом она отпустила её и подошла ближе ко мне, чтобы видеть лицо Сары. — Я говорила с твоей матерью. Сегодня, по телефону. Она уже подаёт бумаги. Развод… он уже становится осязаемым. Юридическая машина запущена.

Сара медленно кивнула, сжав губы, сглотнула, и кадык дрогнул.

— Это… хорошо, — прошептала она.

— Да, — твёрдо подтвердила мама. — Потому что чем раньше всё запустится, тем быстрее мы тебя вернём. Это не прощание, Сарочка. Это тактическое отступление. Чтобы собраться с силами и вернуться навсегда.

— Спасибо, мам. Ты очень помогаешь… — не сдержалась я, и мои глаза вдруг затуманились. Не сейчас. Не надо сейчас.

— Не стоит благодарности, дочь, — мама обняла меня за плечи на секунду, а потом её взгляд снова стал хитрым, таким который предвещал «партийное задание». — Но у меня будет к вам одно поручение. Обещаете выполнить?

— Всё что угодно, — тут же, почти рефлекторно, ответила Сара. Я одобрительно кивнула, приковав взгляд к маме.

Она взяла паузу, наслаждаясь нашим вниманием, как опытный стратег перед решающим сражением.

— Задача ваша такая. Завтра, после школы, вы идёте и обустраиваете комнату Сары, пустующую. Не до идеала, а хотя бы… обозначьте её. Заполните вещами, которые сейчас валяются у Юдзу. Расставьте стопки манги, этого вашего длинного кота-подушку, развесьте пару рисунков… Создайте зачаток уюта. Место, где уже живёт её дух.

— Но… — Сара попыталась возразить, её брови поползли вверх.

— Никаких «но», — мама цокнула языком. — Так надо. Это нужно всем нам. Чтобы мы втроём видели — тебе есть куда вернуться. Чтобы эта комната ждала тебя. А пока ты будешь… на своих вынужденных «гастролях», мы тут с Юдзу доведём дизайн до ума. Вы всё поняли?

— Да, мамуль, — подтвердила я, чувствуя, как внутри что-то щёлкает и встаёт на место. Это был план. Конкретный шаг. Не просто ожидание, а действие.

— Дизайн… до ума? — переспросила Сара, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с недоверием.

— Да, — мама улыбнулась своей особой, загадочной улыбкой. — Вообще-то, в юности у меня тоже были склонности к дизайну и творчеству. Просто потом меня затянуло в юри… юриспруденцию. За папой Юдзу. Но вкус и стиль, как говорится, не пропьёшь. Так что мы на пару подготовим для тебя настоящее гнёздышко, птенчик мой. Не сомневайся.

— Вау. Мама Наоми, вы не перестаёте удивлять! — воскликнула Сара. Она встала из-за стола и направилась к раковине, чтобы помочь с мытьём посуды.

— Да. Я тоже удивляюсь постоянно… — добавила я, подходя к ней.

Мы встали плечом к плечу у раковины. Тёплая вода, пена, звон фарфора.

— Славненько, принцессы мои! Спокойной ночи, пойду я отдыхать… — мама поцеловала нас по очереди в лоб.

А мы молча и медитативно мыли посуду. Слова тут были не нужны.

Мама волшебным образом умела вселить надежду. Она превращала бездну страха в путь. А путь, пусть даже начинающийся с обустройства пустой комнаты, — это уже не тупик. Это дорога домой.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 35: Уютная среда.

Девятого мая утро было пасмурным и свежим.

Мы с Юдзу шагали вместе от её дома.

Снова спали раздельно — ну, почти получилось, но я не выспалась.

Всю ночь в голове крутились мысли о бумагах, о бабушке в Осаке, о чемодане и о том, сколько дней осталось до того, как этот сраный чемодан станет моей единственной реальностью.

Голова гудела, как улей.

А этот единорог рядом со мной, напротив, бодрячком.

Её фиолетовые пряди блестели на ветру, отдавая в воздух тонкий, сладкий аромат ванили. Серебряная заколка, которая всегда держит её чёлку на левом виске, сегодня сияет даже сквозь серую пелену туч, холодным контрастом оттеняя её смуглую кожу. Безобразие, как можно так выглядеть ранним утром?

Мы одеты почти одинаково — стандартная школьная униформа: белые рубашки, тёмно-синие юбки длины «ещё чуть-чуть и вызовут родителей», пиджаки накинуты на плечи. Но отличия есть. У меня на ногах удобные кроссовки на мягкой подошве. У неё — её любимые белые кеды с розовыми шнурками. На её запястье болтается плетёный фиолетовый браслет, уже слегка потёртый. И главное — она натянула высокие гольфы, чуть ли не до самых трусиков! Прямо как будто пытается скрыть следы нашей вчерашней вечерней дуэли в крестики-нолики, которую мы рисовали йодом прямо на её бедре. Пха! Наивная. Я их всё равно вижу. И помню, как смеялась, когда она корчила рожицу от щекотки.

Утренняя прогулка до школы — это ритуал.

И часть ритуала — небольшой традиционный киоск по пути, от которого уже тянет сладковатым паром и запахом жареного теста.

Тут продают свежие данго — эти идиотские, но божественно вкусные сладкие рисовые шарики. У киоска, как всегда, небольшая очередь. Самый популярный, последний на витрине, это шпажка с данго в соусе митараш, густом, сладко-солёном, соевом сиропе. Юдзу его обожает до дрожи в коленках.

Подходим ближе.

Мои глаза моментально сканируют ситуацию: в очереди всего три человека, на витрине… одна шпажка. Одна.

Мгновенное, безмолвное понимание. Пакт заключается сам собой: кто первый — того и данго. Правила честные. Точнее, должны были бы быть честными. Но мы-то с ней знаем — честность здесь понятие растяжимое.

— Ты вчера ночью съела мою порцию пудинга, — шепчет она, незаметно занимая позицию чуть впереди меня, её плечо уже готово к лёгкому, «случайному» толчку.

— А ты на прошлой неделе украла мой последний пончик, — парирую я, смещаясь чуть вбок, чтобы иметь лучший угол для атаки и контр-манёвра.

— Это был мой пончик, — она бросает на меня взгляд, полный наигранного негодования.

— Не важно… — бурчу я, но сама чувствую, как внутри всё подбирается к старту.

Адреналин — слаще любого соуса.

Очередь двигается. Остаётся один человек перед нами — какой-то младшеклассник, который копается в карманах, пытаясь найти мелочь.

— У меня план, — наклоняюсь к её уху. — Я отвлекаю. Ты берёшь.

— Какой благородный по…

Я делаю резкий, громкий вдох и чихаю — ПЧХА! — не естественно, а театрально громко, с полной самоотдачей. Одновременно делаю шаг в сторону и «случайно» роняю свою бутылку с водой. Пластик бьётся об асфальт и катится прямо под ноги задумчивому школьнику. Тот инстинктивно отскакивает, отвлекаясь от поисков монет.

Юдзу, как тень, проскальзывает в образовавшуюся брешь к прилавку.

— Одно данго митараш, пожалуйста! — выдыхает она, победно бросая деньги на кассу, а на меня взгляд поверх плеча. Её глаза сияют триумфом.

Продавец, пожилая женщина с усталым лицом, кивает и тянется к витрине за последней, заветной шпажкой. Сладкий, липкий сироп стекает по шарикам, и этот вид сводит с ума. Но именно в этот момент мои длинные пальцы находят на прилавке деревянную палочку для счёта. Лёгкий, точный щелчок — и она падает на пол с тихим стуком.

Продавец на долю секунды отворачивается. Этого мгновения достаточно.

Молниеносное движение — и шпажка с данго уже не в руке продавца и не в руке Юдзу. Она в моей руке. Тепло от только что приготовленных шариков обжигает пальцы.

— Эй! — вскрикивает Юдзу, её лицо искажает маска чистого, неподдельного возмущения.

— Спасибо за оплату, дурочка! — кричу я уже через плечо, отскакивая на пару шагов.

Злорадная ухмылка сама расплывается на один бок. Держу шпажку высоко, как трофей, как знамя победы в этой маленькой, утренней войне.

И начинается безумство.

Юдзу, с пылающими щеками, бросается за мной. Наш спринт по утренним улицам — это натуральная погоня! Это вопли, смех, шлёпанье подошв по влажному тротуару. Я несусь, высоко подняв добычу, огибая углы и перепрыгивая через лужи. Она скачет за мной, её рука то и дело тянется, чтобы ухватить мой пиджак, мои волосы, саму шпажку.

— Верни! Это нечестно! — её голос звенит где-то сзади.

— В любви и на войне — всё! — ору я, закладывая очередной вираж.

— Что «всё»? А ну стоять, разбойник! — её писк доносится уже с меньшей злостью и с большей одышкой.

Через сотню метров я резко останавливаюсь возле глухой кирпичной стены, прислоняюсь к прохладной поверхности и, тяжело дыша, откусываю верхний шарик. Сладкий, тёплый, с лёгкой дымкой жареного риса и обволакивающим вкусом митараш… Идеально.

— Вкусно… — причмокиваю я, смотря прямо на неё.

Юдзу, подбежав, останавливается в двух шагах. Тяжело дышит, её чёлка растрепалась, но серебряная заколка держится. Она смотрит на меня взглядом, который должен был бы убивать на месте. Но в глубине её красивых карих глаз я вижу не ярость, а то же самое дикое, безрассудное веселье, что бурлит во мне.

Медленно протягиваю ей шпажку. Там, как бы, ещё осталось два шарика.

— Ладно, ладно. Держи. Всё равно я люблю только верхний. Он самый сладкий.

Она хмурится, пытаясь сохранить суровую мину, но её пальцы уже тянутся к угощению. Она откусывает следующий шарик. Мы стоим так близко, что слышим дыхание друг друга. Наши взгляды встречаются. Уголки её губ начинают предательски дёргаться. Пхаха! Я не сдерживаюсь и хихикаю. И вот мы уже оба смеёмся — глупо, громко, до слёз, до боли в животе, доедая украденное (ну, почти украденное) лакомство.

Мы точно опаздываем на первый урок, но сейчас это не имеет значения. Мы идём дальше уже не спеша, плечо к плечу. И пока я слизываю последние капли сиропа с пальцев, внутри разливается странная, горьковато-сладкая тяжесть.

Мне будет не хватать этого.

Этих дурацких утренних шалостей. Да и шалостей вообще. С ней. Именно с ней.

Я не знаю, что будет завтра.

Не знаю, как всё сложится в Осаке. Не знаю, смогу ли дышать в доме, где всё будет чужим. Мне страшно.

Чёрт, как же страшно.

Но прямо сейчас я понимаю — я счастлива. Просто, безумно и нагло счастлива.

Не заслуженно счастлива.

Не заслуженно.

〰〰〰〰〰〰〰

Предэкзаменационная пора — для кого‑то.

Для нас с Юдзу это был просто очередной день, когда Такуми‑сенсей, сжалившись над нашими потерянными лицами, отпустил класс на пару уроков раньше. «Идите, готовьтесь в библиотеке», — сказал он, а в его взгляде читалось: «Идите, просто подышите, пока не взорвались».

Для Юдзу это означало судорожно штудировать литературу.

Для Ахико — возможность раньше отправиться домой к братику.

Для меня — легальный повод забить на всё и зависнуть в тишине, где можно притвориться, будто тебя не существует.

В школьной библиотеке было душно. Погода, с утра хмурящаяся тучами, к полудню разошлась не на шутку — солнце било в высокие, пыльные окна, нагревая воздух.

Ещё не безлюдно. Тут завис наш дорогой выпускной класс — они кучковались за столами, их лица были напряжены, пальцы нервно перебирали страницы. У них на носу что‑то страшное и взрослое — экзамены, поступление, и всё такое, вся эта муть, от которой у меня сводило скулы.

Мы застолбили место в самом углу, у большого окна. Уютная норка. Скинули сумки и пиджаки на стулья.

Я, изображая бурную деятельность, полезла на верхнюю стремянку за какой‑то древней антологией, которую Юдзу назвала «крайне необходимой». Помогу. Она стояла внизу, типа подстраховывая, её пальцы едва касались металлических стоек.

В этот момент мимо проплывали Горо с Эммой. Мы услышали их раньше, чем увидели — лёгкий смех Эммы, похожий на звон хрустального бокала, и низкий, сдержанный голос Горо. Юдзу обернулась.

Эмма что‑то сладостно бормотала ему почти в ухо, а тот, как обычно, скромно улыбался и пялил взгляд куда‑то в район своих идеально вычищенных туфель. Увидев меня на лестнице, Эмма замерла, а потом игриво окликнула:

— Осторожно, Сато‑тян, не упади! Горо-кун, поддержи её, а?

О, как мило. Как по‑сестрински заботливо.

Горо, по доброте душевной (или по привычке выполнять её прихоти), сделал шаг к стремянке и взялся за боковину. Юдзу покорно отошла от нас на пару шагов. Я, чтобы сохранить равновесие, инстинктивно вцепилась в полку. И в этот момент почувствовала лёгкий, предательский сквозняк на бёдрах. Моя юбка — чуть коротковатая, как всегда, чёрт бы её побрал — задралась, открывая взгляду того, кто стоял внизу, весьма откровенную картину: чёрные узкие трусики и всю длину стройных, нифига не загорелых за эту весну ног.

Горо замер.

Не просто замер — он чисто остолбенел.

Его глаза, обычно такие спокойные и глубокие, стали круглыми, как глобусы, в них отразилось чистейшее, необработанное изумление. И стыд. Огромный, давящий стыд.

Эмма, увидев его реакцию, застыла с ледяной улыбкой на лице. В её взгляде промелькнуло удовлетворённое любопытство. Как будто она только что поставила успешный эксперимент.

Наши с ним взгляды встретились — мой, полный ярости и вызова, и его, растерянный и виноватый. Я не стала судорожно сползать, не стала прикрываться. Спокойно сошла на пол, одной рукой поправив складку юбки. Проходя мимо Горо, я наступила ему на ногу каблуком своей школьной туфли. Твёрдо, со всей силы.

— Спасибо, семпай, — сказала я ледяным тоном. — Очень… устойчиво поддержал.

И пошла к нашему столу, оставив его стоять с Эммой и, я надеюсь, с жгучим, незаживающим стыдом. Хотя не факт.

Юдзу, видевшая всё, стояла с раскрытым ртом, держа в руках ненужную антологию. Её лицо было алым. Потом она двинулась за мной.

Горо пробормотал вслед, когда мы отходили: «Прости за неловкую ситуацию…»

Когда мы сели за свой стол и разложили книги — точнее, Юдзу разложила, а я уставилась в окно, — я свела всё к шутке.

— Представляешь, его лицо? Как у пойманного на краже печенья хомяка!

— Да капец!

Юдзу слабо улыбнулась, но её взгляд был где‑то далеко. А мои уши горели.

Не от стыда перед Горо. Хрен с ним, с Горо. От бешенства, что он это увидел.

Вот если бы внизу так и продолжила бы стоять Юдзу… реакция была бы иной. У обеих. И не было бы ни стыда, ни бешенства. Эмма чертовка, вот.

Спустя полчаса учеников поубавилось.

Библиотека погрузилась в сонное молчание, нарушаемое только шелестом страниц и скрипом стульев.

Юдзу, щурясь от усталости, отпросилась в уборную и заодно к автомату с напитками.

Горо, Эмма и Мако тусовались за несколько столов от нас — тихо, если не считать грохота учебников, которые они с силой швыряли то на стол, то в свои рюкзаки. Я покачала головой, устав наблюдать за этим спектаклем взрослой ответственности.

Достала смартфон. Написала Юдзу:

[ Ю~, срочно! Пришли последний набросок Горо, из скетчбука, который в стиле манги! А то я тут от скуки помираю. Хочу оценить по штриховке насколько ты в него влюблена! хэ‑хэ‑хэ ]

Нажала «отправить».

И тут же, почти синхронно, прозвучал звук уведомления. Где‑то очень близко. Странно.

Подняла взгляд.

Горо, отойдя от своего стола, слонялся между полками метров за пять от меня. Его взгляд упал на соседний стол, что стоял рядом с нашим. Он замедлил шаг, наклонился и взял в руки чей‑то смартфон. Видимо, решил, как примерный старшеклассник, отнести забытую вещь в учительскую.

Там на тёмном экране горело уведомление.

Я замерла, наблюдая, как его глаза скользят по тексту. Его губы беззвучно шевельнулись, повторяя: «Срочно пришли последний набросок Горо…»

И тут видимо в нём что‑то щёлкнуло.

Чистейший, как он себе наверняка внушал, интерес. Или забота. Или типа того? Видимо он решил просто убедиться. Убедиться, что телефон действительно того, о ком он подумал (ведь в мире так много тех, к кому обращаются «Ю~», ага, конечно). Он на секунду нажал на кнопку — экран вспыхнул.

Эта дура, Юдзу, так и не поставила пароль.

Я встала так резко, что стул грохнул об пол. Сделала несколько быстрых шагов. Он не замечал моего приближения, его взгляд был пригвождён к экрану, лицо постепенно заливалось тёмным румянцем.

Первое, что он увидел — открытая галерея. Но там не было его портрета.

Там была я.

Десятки, сотни фотографий. Я спящая на её подушке, лицо размякшее, беззащитное. Я в чёрной футболке на три размера больше, смеющаяся, с набитым ртом попкорна. Крупный план моих глаз, когда я щурюсь от солнца. И свежий, сегодняшний скриншот нашей переписки, где я написала: «Ладно, ладно, твой Горо самый лучший. Но единорог‑принт на твоих трусиках всё равно милее!»

Выхватила телефон у него из рук резко, рывком. Наши пальцы на миг соприкоснулись.

— Что, интересно? — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо. Да уж, сегодня ему от меня достаётся. Сам виноват.

Подняла руку. Как будто для удара — просто угрожающий жест. Вся ярость рвалась наружу. Я бы ему врезала. Плевать, что мы в библиотеке. Плевать на всё.

Он стоял, ошарашенный. В его глазах мелькнуло не только смущение, но и понимание. Он наткнулся не на девичью тайну, а на целый закрытый мир, вселенную. Его лицо пылало.

И тут вернулась его спасительница. Юдзу.

В её руках две холодные, запотевшие баночки зелёного чая. Она одним взглядом сканировала сцену: мою напряжённую позу, его красноту, телефон, зажатый в моей руке. Без слов она плавно взяла меня за локоть и мягко, но неумолимо отодвинула от него на шаг.

— Ты… ты ничего не… — лепетала она, обращаясь к Горо, её голос дрожал.

— Нет. Всё в порядке, — сказал Горо. И в его голосе впервые за всё время знакомства не было ни снисходительности старшего, ни привычной мягкой учтивости. Звучало что‑то другое. — Прости, пожалуйста. Телефон сам разблокировался… я лишь…

— Ладно, ничего, семпай... Мы пожалуй пойдём, продолжим заниматься.

— Простите ещё раз! Удачной учёбы! Потрудимся на славу! — выпалил он тихо и направился обратно к своим.

Юдзу простила его? Ну разумеется.

Мы вернулись к своему столу. Комфортно разместились на стульях. Я, дрожа от смешанных эмоций, рассказала ей всё. Юдзу покраснела до корней волос, спрятала лицо в ладонях и прошептала:

— Сайка, как же неловко…

А я, отойдя от первой волны ярости, вдруг почувствовала, как во мне поднимается что‑то другое. Сначала я хотела идти «разбираться» дальше, но потом просто… залилась беззвучным, давящимся смехом. Пряча лицо в сгиб локтя на столе, я тряслась от хохота.

— Пусть знает, — прошипела я сквозь смех, — с кем связался, старшой. Пха-ха!

— Агась. Наверное. — прошептала она, открывая свой чай. — И как я могла оставить телефон на столе?

— Ты у меня бываешь рассеянная, это я не уследила за тобой, пупс. — ответила я и тоже принялась вскрывать напиток.

— Эй! Я вообще-то старше тебя, это я должна за тобой приглядывать! — возразила Юдзу.

— Ну... сегодня твои приглядывательные навыки дали сбой. Хэ-хэ! — я сделала глоток холодненького чая. — И установи уже пароль на телефон, старшенькая.

— Установлю. Твою дату рождения, младшенькая. Чтобы помнить, что ты младшенькая... — пробормотала она в ответ уже листая очередную книгу.

Библиотека к концу дня опустела окончательно.

Солнечный луч улёгся на длинном столе для чтения.

Я устроилась там же, заваленная стопками учебников по литературе. Конечно же не для чтения, а для того, чтобы сделать вид, будто меня больше нет.

Голова лежала на согнутой в локте руке, другая рука бессильно свесилась со стула. Дышала я глубоко и ровно — редкое для меня состояние, когда внутренний шторм хоть на время утихал, оставляя после себя пустую усталость. Веки были тяжёлыми, а мысли медленными.

Где‑то рядом шелестела Юдзу, расставляя по местам карточки в каталожном ящике. Звук был таким убаюкивающим и монотонным, что я чувствовала, как сознание потихоньку уплывает.

Потом, когда её шаги затихли. Я почувствовала её присутствие где‑то очень близко, даже сквозь дремоту.

Скрип стула, ваниль и тонкие нотки её лёгкого пота. Кажется она замерла. Смотреть на спящую меня всегда было для неё, как странное хобби. Я знала это. Иногда мне даже нравилось это знать.

И я не спала. Точнее, не совсем спала. Где‑то на грани, где тело уже отключилось, а сознание ещё болтается. Брови сами собой слегка дрогнули, а свесившаяся рука непроизвольно шевельнула пальцами, будто нащупывая что‑то в пустом воздухе. Неосознанный жест. Рефлекс.

И тогда она, не думая (а может, как раз думая слишком много) медленно протянула свою руку. Осторожно. И вложила свою ладонь в мою расслабленную кисть.

Я тут же сомкнула пальцы. Что‑то внутри, какая‑то напряжённая пружина, с облегчением разжалась. Дыхание стало ещё глубже, ещё ровнее.

Юдзу не двигалась.

Она сидела рядом, позволяя мне держать её руку.

Её ладонь постепенно нагревалась в моей, влажные пальцы, наверное, затекали в неудобной позе, но она не убирала их.

〰〰〰〰〰〰〰

Вечер, мы вернулись домой, скинули обувь и пиджаки в прихожей, поднялись в... мою новую комнату.

Мама Наоми отдыхала в гостиной перед телевизором.

Комната была пуста, но не в том смысле, что в ней ничего не было. Просто кровать. Просто шкаф. Стол, стул и большое зеркало в тонкой раме, которое пока не висело, а лишь прислонилось к стене. Мама Наоми оставила только самое необходимое, сказав, что остальное — моё дело.

Ну что ж. Пришло время выполнять обещание. Обжить комнату.

Юдзу втащила за собой небольшую картонную коробку, откуда торчал край моего любимого бежевого свитера. Я же волокла старую спортивную сумку, в которой болталось то немногое, что мы успели выхватить из моего... прежнего дома. Она была лёгкой, но почему-то казалась тяжёлой.

— Так, — сказала Юдзу, ставя коробку с мягким стуком перед пустым шкафом. — Начинаем заселение сурового воина в цивилизованное логово.

— Приступаем, пупс. Только без фанатизма!

Мы принялись за работу.

Действовали молча, слаженно, как отлаженный механизм. Я вешала на вешалки — сначала тёмное худи, потом бежевый свитер, потом нежно-мягкий кардиган Эммы, который она подарила мне, потом пару школьных рубашек и юбок.

Юдзу тем временем устраивала на кровати дакимакуру — длинного чёрного кота-сосиску. Потом принялась за полки. Аккуратно, с какой-то почтительной бережностью, она расставила мою потрёпанную мангу — том за томом, выстроив их в ровную линию. Между ними она незаметно (как ей казалось) подсунула маленькую глиняную фигурку единорога, которую мы вместе слепили на школьном мастер-классе лет пять назад. Он был кривоват, с одним отколотым ухом, но сейчас, стоя среди книг, он казался самым важным элементом декора. Штришок. Её штришок.

Мы работали, пока не добрались до нижних ящиков прикроватного комода.

— Окей, — я с важным видом открыла свою старую сумку и вытащила оттуда бесформенный свёрток ткани. — Стратегические запасы. Тут у нас… классика жанра. Чёрное. Серое. Ещё чёрное. Без бантиков и лишних сантиментов.

Стала небрежно закидывать содержимое в пустой ящик.

— Стой! — Юдзу выхватила у меня из рук пару простых, тёмных трусов. Её брови были нахмурены. — Ты что, так и будешь сваливать всё в кучу? Это же…

— Это же то, что никто, кроме меня, не увидит. Какая разница, как оно лежит?

— Разница есть! — она присела на корточки перед комодом, и её лицо приняло сосредоточенное, серьёзное выражение, как перед чистым холстом. — Это твоё пространство теперь. Всё должно быть… правильно.

Встав рядом, я наблюдала за ней, прислонившись к прохладной стене. Смотрела, как её ловкие пальцы аккуратно расправляют каждую складку, как она складывает даже самые простые вещи с таким усердием, будто это что-то важное.

И тут в голову пришла идея.

— О, погоди-ка, — медленно сказала я, и на моём лице расцвела проказливая улыбка. — А где моё диверсионное бельё?

Юдзу, не отрываясь от очередной чёрной майки, на мгновение замерла.

— Какое ещё диверсионное?

— Ну то... С маленьким, дурацким бантиком, — я прищурилась, наслаждаясь моментом. — Которое ты тогда подсунула мне в примерочной, помнишь? Ты же его оплатила, я видела. Неужели выкинула? Оно должно быть. Где-то у тебя. В тайнике. Под подушкой, да?

Юдзу замерла окончательно. В её руках был простой чёрный лифчик, но её пальцы вдруг стали неловкими. Щёки, эти её вечные предатели, медленно, но неумолимо начали наливаться густым румянцем.

— Я… я не помню, — пробормотала она, уткнувшись взглядом в ткань.

— Врёшь, — с наслаждением констатировала я, отталкиваясь от стены. — Ну-ка, сдавай. Или я сама пойду искать. Перерою все твои ящики, а заодно и ту коробку со старыми рисунками, где ты меня в десять лет в костюме енота изобразила…

Юдзу вздрогнула, и краска на её лице достигла апогея. Она потупилась, покорная.

— Оно… в моём комоде. В нижнем ящике. Завёрнуто в шёлковый платок.

— Ага-а! — торжествующе выдохнула я. — Значит, бережёшь! Прекрасно. Неси сюда. Пусть живёт тут. На почётном месте. На всякий пожарный.

— Зачем? — взмолилась она, но уже поднималась с полов, повинуясь моему тону.

— Для моральной поддержки, — ответила я с убийственной серьёзностью. — Буду знать, что у меня есть оружие массового смущения. На случай, если ты вдруг станешь слишком занудной и начнёшь читать лекции о правильной укладке носков.

Юдзу, не поднимая на меня глаз, выскользнула из комнаты. Я слышала, как её шаги затихают в коридоре, потом снова приближаются. Она вернулась с небольшим, аккуратным свёртком в руках и не глядя швырнула его мне.

Я поймала свёрток, медленно, растягивая удовольствие, развернула его. Внутри лежал тот комплект. Простой чёрный, с крошечным, нелепым бантиком.

Взяла его двумя пальцами, подняла на уровень глаз, потом медленно повернулась к комоду и положила его сверху на аккуратно сложенную стопку моего простого белья. Чёрное на чёрном. Но этот бантик выделялся, как маяк.

— Вот, — я с лёгким стуком закрыла ящик. — Теперь комната официально обжита. Есть повседневное. Есть парадное. И есть… стратегический резерв.

Обернулась к Юдзу. Она стояла посреди комнаты, лицо её всё ещё пылало, но в глазах было смущённое веселье.

— Что? — я развела руками. — Это же просто ткань. И бантик. Совсем крошечный. Малюсенький. Практически невидимый. Если не присматриваться.

— Замолчи, — прошипела она, но уголки её губ дрогнули, выдав улыбку.

— Ладно, больше ничего не скажу, — пообещала я и подошла к ней.

Обняла её за плечи, притянула к себе и повернула лицом к большому зеркалу. Наше отражение было сдвоенным, тёплым, живым на фоне ещё не обжитого пространства. Её фиолетовые волосы контрастировали с моими красными прядями, выбивающимися из хвоста.

— Но запомни, — тихо сказала я, глядя на неё в зеркало, — если когда-нибудь ты увидишь на мне этот бантик… значит, вселенная окончательно сошла с орбиты. Или ты совершила что-то настолько невероятное, что даже моя броня дала трещину.

〰〰〰〰〰〰〰

Сознание дремало где‑то на краю сна.

Но под слоем дремоты зрел другой, более древний инстинкт. Зверский. Аппетитный. Он начал с тихого урчания в желудке и перерос в чёткую, неопровержимую мысль: Стратегический запас сосисок. Холодильник. Сейчас.

Открыла один глаз в темноте.

Комната была уютной, тихой. Уже знакомой. Я знала, какая половица скрипит у выхода. И знала, что где‑то там, за стеной, спит Юдзу. Моя союзница и соучастница.

Бесшумно сползла с кровати.

На мне была только чёрная майка, вечно сползающая с одного плеча и тёмные трусики — это ночной камуфляж.

Первый тест: дверь. Ручка поддалась без звука.

Коридор тонул в темноте, нарушаемой лишь слабым светом ночника из открытой ванной.

Второй тест. Из двери напротив, так же беззвучно, как тень, выскользнула она.

Юдзу.

В своей дурацкой пижаме с чёрными котиками.

Её карие глаза в полумраке были огромными, сонными и насторожёнными. Мы замерли, глядя друг на друга. Ни слова. Только встретились взглядами и поняли всё. Миссия совпала. Ментальная связь, ё моё.

— Сайка? — прошептала она, голос прозвучал сипло от сна.

Застыв (ведь я ниндзя в засаде), я подняла палец к губам.

— Ю~, я тихо. Тише лунного света. Тише падающего лепестка сакуры, — мой шёпот исходил не из рта, а из самой тьмы.

— Последний раз, когда ты была «тише лепестка», ты уронила кастрюлю, и мама подумала, что началось землетрясение, — прошипела Юдзу в ответ, но уже проверяла босыми ногами прохладный паркет на скрипучесть.

В ответ я лишь блеснула зубами в ухмылке и махнула рукой: «Идём».

И мы превратились в двух теневых оперативников.

Операция «Ночной рейд» началась.

Я шла впереди, чувствуя каждую скрипучую дощечку под босыми ногами. Вот та, у входа в ванную — обходим широкой дугой. Вот плюшевое тело Генерала Единорога, которое я же и бросила тут вечером. Через него — лёгкий, кошачий прыжок, без разбега. Я обернулась, чтобы убедиться, что Юдзу следует за мной.

Она шла, стараясь повторять мои движения, но выглядела как очаровательный, сбитый с толку утёнок в пижаме. Увидев Генерала Единорога, она замерла, потом осторожно перешагнула через него, чуть не зацепившись носком за рог.

И вот наша следующая преграда — её одинокий розовый тапок с помпоном. Как он здесь оказался? Наверное, сбежал, устав от одиночества. Я, заметив его, сделала плавное, змеиное движение ногой, обойдя «мину», будто это был не тапок, а боевая растяжка.

За спиной лишь слышался настороженный вдох Юдзу. Она либо чуть не зацепила тапок и не взорвалась на нём, либо радостно удивилась, что наконец-то нашла его. Одно из двух.

Лестница. Ад и испытание. Я присела на корточки у верхней ступени, прощупала пространство и начала сползать вниз, прижимаясь к стене, ступая только на внешние края ступеней — там они меньше скрипели. За моей спиной слышалось осторожное шуршание пижамы и уже сдержанное дыхание Юдзу. Мы были призраками. Духами голода.

Первый этаж встретил нас абсолютной тишиной. Только тиканье часов на кухне отсчитывало секунды до триумфа. Я жестом — ладонью, прижатой к груди, а потом указательным пальцем вперёд — скормила Юдзу план: занимай позицию наблюдения прямо позади меня, а я иду на штурм холодильника. Надеюсь она всё поняла правильно.

Она прижалась к стене и трусцой медленно следовала за мной, превратившись в тень. Я же, крадущейся пантерой, подобралась к самой цели. Рука легла на холодную ручку. Щелчок.

Ослепительный, ледяной свет ударил в темноту, выхватив меня из небытия. Я сидела на корточках перед раскрытой пастью холодильника, и холодный поток воздуха обдувал кожу. И в этот момент я чувствовала себя невероятно живой. Королевой ночи. Добытчицей. И мурашки тоже чувствовала. Я оглянулась на Юдзу стоящую рядом — она прикрывала глаза от света, но улыбалась смущённой, восхищённой улыбкой.

И вот он, трофей. Мои пальцы нащупали прохладную, гладкую банку. Майонез. Рядом — пакет. Сосиски. Чтобы освободить руку, я на секунду зажала уголок пакета зубами. Зачем? Потому что так эпичнее.

Именно в этот миг абсолютного, сияющего триумфа... в кухне вспыхнул верхний свет!

Я замерла. Всё внутри похолодело, кроме лица, которое пылало. Свет был беспощадным, обличительным. Я — на корточках, с майонезом в одной руке и сосисками в зубах. Юдзу — прижавшаяся рядом, с лицом, выражающим чистый, немой ужас.

В проёме, опираясь о косяк арки, стояла Наоми. В своём кремовом, пушистом халате, похожем на облако. Её чёрные волосы были чуть растрёпаны, но глаза… глаза были ясными, бодрыми и светились такой смесью материнской усталости и живейшего любопытства, что стало одновременно страшно и смешно.

— Так‑так‑так, — произнесла она бархатным голосом. — Ночные рейдеры.

Мой мозг, обычно быстрый, выдал единственную логичную в данной ситуации мысль: спрятаться под стол. Но Юдзу опередила меня, начав что‑то лепетать:

— Мы… мы просто…

— Проводили тактическую инвентаризацию холодильного отделения, — невозмутимо проговорила я сквозь сосиски. Получилось «мпфпрвдмл тктчск мнвнтрзц», но интонация была железной: рапортую, командир.

Мама (Наоми, босс, судья) медленно подняла тонкую, изящную бровь.

— И каковы результаты инвентаризации, оперативник Сато?

Я, с достоинством вынув пакет изо рта, отчеканила, глядя ей прямо в глаза:

— Запасы в норме. Но требуется срочное изъятие для предотвращения порчи. Беру ответственность на себя!

Я видела, как она изо всех сил борется с улыбкой. Щёки слегка вздулись, губы подрагивали.

— Понятно, — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Разрешаю изъятие. Но на условиях.

Мы с Юдзу замерли.

— Первое: Без шума. Вы с этим, кажется, справились. Второе: Прибрать за собой. А третье… — она снова сделала паузу, и в её глазах вспыхнул хулиганский огонёк, который я обожала. — И мне сделайте бутерброд. С двумя сосисками. И майонезом. Я тоже в деле.

В кухне повисла тишина. Потом я, не меняя выражения лица, чётко салютовала пакетом сосисок.

— Есть, босс!

И вот мы втроём, в два часа ночи, при мягком свете кухонной лампы, превратились в страннейший кулинарный отряд. Босс Наоми, с видом полевого командира, внесла «рацпредложение» — не просто бутерброды, а сосиски в тесте. И достала из какого‑то тайника упаковку слоёного теста.

Картина была сюрреалистичной и до жути уютной. Я, с серьёзностью самурая, приступила к нарезке сосисок. Юдзу, сонная, но старательная, смазывала тесто яичным желтком, и её язык, как всегда, когда она сосредоточена, слегка высовывался из уголка рта. Так мило. А наша босс, вдруг сбросив с себя всю усталость, начала рассказывать, как в студенчестве они с подругами таскали из общежитской кухни целую банку солёных огурцов и ели их, сидя на крыше и строя планы покорения мира.

— Знаете, — сказала Наоми, уже откусывая от золотистого рулета, — у вас неплохо получается. Слаженность действий. Но в следующий раз будите меня официально. Втроём веселее.

— Угу, угу! — я, с набитым ртом, кивнула с таким важным видом, будто только что получила секретное задание государственной важности.

Юдзу, дорисовывала майонезом на моём рулете глупую рожицу.

Наоми снимала наш кулинарный беспорядок на свой телефон со словами «для протокола, девочки».

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 36: Болезненный четверг.

Яркость майского рассвета с каждым днём становилась теплее.

Мы с Сарой, ещё тупенькие и сонные, спустились на кухню уже в школьной форме, готовые к очередному дню… к одному из последних дней перед её отъездом. Мои ладони потели всё больше, и каждая утренняя деталь отпечатывалась в памяти, будто я пыталась нарисовать этот момент навсегда.

Моя мама уже стояла у плиты. На ней был тёмно-синий спортивный костюм и поверх него надет чистый белый фартук. Она тихо напевала под нос что-то мелодичное, нежное, но по обрывкам слов я узнала один из тех панк-рок хэви-метал хитов её молодости, которые она иногда ставила, когда думала, что я не слышу.

Мы подошли к кухонному столу, где уже лежали салфетки и стояли пустые тарелки.

— Утречко, Оми! — провозгласила Сара, плюхаясь на свой привычный стул. Сегодня она развернула его задом наперёд, по-пацански, чтобы спинка оказалась перед её грудью. Она склонила голову на скрещенные на спинке руки, и её небрежный красный хвост качнулся.

— Мамуль, утречко! — пролепетала я, и моё сердце сжалось от внезапного укола.

Мама тоже уезжала. Сегодня вечером. Двухнедельная командировка. Скоро я останусь совсем одна в этом доме, где каждый скрип половицы будет эхом отзываться в пустоте.

— Доброе утро, доченьки! — ответила мама, взглянув на нас через плечо. Её взгляд был быстрым, сканирующим: оделись ли, собрались ли, не забыли ли чего. — А я вам сырные блины по-голландски варганю на завтрак. Ваши бенто с обедами уже стоят в прихожей, не забудьте взять.

— Мама Наоми, вы просто чудо, — сказала Сара.

— Спасибо, мамуль! А я тогда пока свежий сок подготовлю! — сказала я, сбросив сумку на свой стул и направившись к столешнице, где уже ждали апельсины.

Пока я резала фрукты, давила их на соковыжималке и ловила ладонью падающие зёрнышки, я наблюдала за мамой.

На плите тихо шипела сковорода с растопленным маслом. Мама ловким движением зачерпывала тесто половником и выливала его на горячую поверхность. Оно растекалось тонким кругом, моментально покрываясь мелкими пузырьками. Когда край блина золотился, она щелчком запястья переворачивала его, одним движением. На одну половину ложились тонкие пластинки жёлтого сыра и тут же начинали плавиться. Свободной частью блина она прикрывала сыр, как конвертик, и снова переворачивала. Через минуту на тарелку ложился дымящийся треугольник с ароматной начинкой.

Три стакана свежего, ярко-оранжевого сока были готовы. Я вернулась к столу и один из них с лёгким стуком поставила перед Сарой.

— На, пей. В этом соке витамина С больше, чем во всём твоём скудном рационе за прошлый месяц, — заявила я, стараясь придать голосу авторитетный тон.

Сара посмотрела на стакан, как на пробирку с подозрительной химической субстанцией. Её нос сморщился.

— Он воняет апельсиновой химией и поражёнными амбициями. Я лучше чаю.

— Нет! Тебе нужны витамины! И точка! — стоя напротив неё я скрестила руки на груди. — Потому что я отвечаю за твоё хрупкое, ещё не до конца сформированное здоровье. Как старшая.

Сара медленно отодвинула стакан. Потом подняла на меня взгляд, полный наигранного недоумения.

— Погоди-ка. Давай проверим логику. Старшая, значит, мудрее?

— Ну… в каком-то смысле, да! — кивнула я, уже чувствуя подвох, но не в силах отступить от своей роли заботливой старшей сестры.

— Отлично. Значит, моя младенческая мудрость подсказывает мне, что лучший способ восстановить силы — это грудное молоко. Пха! Ну или, на худой конец, бургер, порция картошки и кола. Проверено поколениями… э-э-э… незрелых умов. А твоя старческая мудрость предлагает мне вот эту солнечно-жёлтую отраву. Извини, пупс, но тут я доверяю инстинктам своего юного, неиспорченного организма.

Закатив глаза, чтобы увидеть собственный затылок изнутри, я почувствовала, как предательские уголки губ дёргаются, пытаясь сложиться в улыбку. Взяла стакан и отпила из него несколько глотков сама. Холодная, кисло-сладкая жидкость разлилась по горлу, бодрящая и свежая.

— М-м, каеф. Вот видишь? Жива. Здорова. Теперь твоя очередь. Иначе… — я наклонилась чуть ближе и понизила голос до хитрого шёпота, — я расскажу всем в школе, что великая и ужасная Сато Сара панически боится обычного апельсинового сока. Как капризный малыш.

— Шантажистка, — беззлобно буркнула Сара, но её рука всё же потянулась к стакану. Её пальцы на мгновение, угрожающе, закрыли мои на прохладном, запотевшем стекле. — Ладно. Но только потому, что ты старшая и, видимо, знаешь, как довести младших и без того нестабильных личностей до слёз.

— Довести до слёз? — вдруг вклинилась мама, обернувшись от плиты с блинчиком на лопатке. На её лице играла смесь любопытства и материнской тревоги.

— Мамуль, не бери в голову, — поспешила я успокоить её. — Это наши глупые шутки. Вот, держи сок!

— Спасибо, а вот и ваши блинчики! Приятного аппетита, красавицы.

Мы втроем устроились за столом, создавая маленький островок уюта.

Вилки мягко входили в нежные блины, растопленный сыр тянулся ароматными нитями.

Сара наконец-то сделала глоток сока и скривилась, но допила полстакана, бросив на меня торжествующий взгляд. Я ответила ей улыбкой, и на мгновение всё казалось таким простым, таким вечным — запах еды, смех мамы, тёплое солнце на скатерти.

И тут раздался звонок. Резкий, вибрирующий звук из кармана маминого фартука.

— Кто в такую рань? — возмутилась мама, доставая телефон. Но её лицо замерло, увидев имя на экране. Она нажала «ответить» и развернулась на стуле спиной к нам, создавая иллюзию уединения. — Алло, доброе утро, Кимико…

Мама Сары. Сердце у меня ёкнуло и упало куда-то в пятки. Звонит с утра. Может, что‑то случилось? Я метнула взгляд на Сару. Её лицо было спокойным, было маской. Но под столом её ступня в тонком школьном носке нашла мою и прижалась. На всякий случай.

Мы слышали только одну сторону разговора, но интонации мамы рисовали картину.

— Ага, да, говори, конечно… Сарочка? Тут, мы завтракаем… Что? О, так это же хорошо! Точно всё в порядке? Угу… Хорошо, сейчас спрошу у неё, повиси немного.

Мама прикрыла трубку ладонью, больше для вида, и обернулась к Саре. В её глазах читалась осторожная забота.

— Малыш, твоя мама… хочет поговорить с тобой немного. Ты как?

— Ок, мама Наоми, — тихо, но чётко ответила Сара, привстала, взяла телефон из протянутых маминых рук и отошла, прислонившись боком к холодной дверце холодильника. — Алло, мам?

Первые несколько секунд она просто слушала. Лицо оставалось непроницаемым. Потом её голос, тихий и нежный, каким он бывал только с самыми близкими, начал отвечать.

— Вещи? Нет, мне не нужно ничего особенного… Возьму с собой базовый минимум… Мне правда ничего не надо. Ты-то как?.. Это хорошо, что его заставили съехать на это время в хостел… Ты держись… Ага, спасибо за оплату билета, но я могла бы и сама, мам… Ну… Не знаю… Нет, мне не страшно. Честно… Да, звони, если что. Просто я телефон в сумке оставила, не слышала… Всё, ок. Береги себя… Пока.

Она отключила звонок. Руки медленно опустились вдоль тела. На секунду она уставилась в белую эмаль холодильника, потом тихо, беззвучно ткнулась в неё лбом. Глубокий, почти судорожный вдох. Разворот. И вот она снова садится за стол, подбирая под себя ногу, и с удвоенной решимостью насаживает на вилку кусок блина.

— Всё норм, Сарочка? — мягко спросила мама, её взгляд был тёплым и ненавязчивым.

— Канеш. Пойдёт, — коротко бросила Сара, запихивая блинчик в рот.

Она поймала мой взгляд и еле заметно, одним движением подбородка кивнула. Я медленно моргнула в ответ. И в её глазах, когда она это увидела, дрогнуло что‑то тяжёлое, а потом рассеялось. Это был наш тайный язык. Она сказала: «Всё под контролем». Я ответила: «Верю. Доверяю».

— Слушай, доченька, — мама снова обратилась к Саре, на этот раз положив свою тёплую ладонь ей на локоть. Голос приобрёл мягкий, но не допускающий возражений тон. — Ты не одна. Ни на секунду. Мы всегда на связи. Если что — одно сообщение. Один звонок. В любое время дня и ночи.

Сара слушала, не поднимая глаз, но её плечи, до этого слегка ссутуленные, понемногу расправлялись. Она кивнула.

— И ещё… — мама улыбнулась, и в её улыбке была вся материнская сила этого мира, — будь собой, Сара. Хитрой, дерзкой, невыносимой. Всё будет хорошо. Обещаю.

Потом мама встала, обошла стол и, наклонившись, поцеловала сначала меня, потом Сару в лоб. Её губы были тёплыми, а запах — знакомой смесью кофе, ванили и её духов.

— А я, девочки мои, сегодня вечером в командировку. Так что вы друг за другом там следите, ладно? Сильные вы у меня. Очень.

Мы допили сок, доели блины.

Потом взяли из прихожей аккуратные коробочки с бенто, накинули, я пиджак, Сара худи, и вышли на улицу.

〰〰〰〰〰〰〰

После уроков у нас сегодня по плану очередная репетиция с театральным кружком.

Ну, как у нас. У меня.

Сара просто идет за компанию, как всегда. Наверное, ей тоже хочется провести со мной максимум возможного времени перед отъездом. А мне — только плюс. Без её теневой поддержки я бы точно не справилась. Не сейчас.

Кстати, с нами увязалась и Ахико. Видимо, её желание лишний раз понаблюдать за эпичными смертями Мако во время репетиций оказалось сильнее панической скромности. И то славно. Вместе — приятнее. Наши шаги по пустым вечерним коридорам звучали в унисон: лёгкое постукивание моих туфель, мягкий шорох от Сары и едва слышное шарканье от Ахико.

Мы подходили к актовому залу. Сегодня репетиция снова здесь. Они занимаются то тут, то в отдельном кабинете рядом с кружком рисования. Я уже протянула руку, чтобы толкнуть тяжёлую деревянную дверь, собралась с силами… и вдруг замерла.

Пальцы так и остались в сантиметре от двери.

Потому что из-за неё доносились два знакомых голоса. Сладкий, нежный, отточенный до глянцевости голос Эммы. И энергичный, но сейчас почему-то приглушённый, голос Мако.

— Мако… Ты ведь тоже идёшь в парк в субботу? С Юдзу, Сарой и Ахико…? — спрашивала Эмма, и в её тоне было что-то непривычно взволнованное, почти дрожащее.

— Конечно, сестрица. И Горо идёт. Чего ты вся не своя? — в голосе Мако звучала искренняя, братская забота. Тихая, чтобы никто не услышал.

— Да всё через жопу, бро… — голос Эммы внезапно потерял всю кукольную гладкость, стал грубее и глубже. — Я… Я устала. Устала от того, что он меня не воспринимает всерьёз… Вот скажи, неужели я хуже…?

Сердце у меня ёкнуло и замерло где-то в районе горла. Я стояла, не смея пошевелиться, прижав ладонь к холодной деревянной поверхности двери. Ахико за спиной затаила дыхание.

— Эмма. Родная. Ну не раскисай ты, — подбодрил её Мако, и я почти видела, как он кладёт руку ей на плечо. — Сердцу же не прикажешь? Если что — моё плечо всегда рядом, ты знаешь?

— Да, знаю, родной. Спасибо… — её голос снова дрогнул, в нём послышались сдавленные слёзы. — В субботу я ему скажу. Наверное. Уже нет сил терпеть и ждать… От меня половина школы тащится, половина модельного агентства слюни пускает, а я… А я вся зациклилась на нём!

Раздался тихий звук — всхлип, заглушённый тканью. И шуршание — быстрое, неловкое движение. Объятие. Мако, утешающий Эмму.

О ком она? О Горо?

Мысли завертелись в голове бешеным вихрем. Он же… он же на нашем свидании говорил, что они с детства как брат и сестра. Получается, что… Божечки. Её взгляды, её лёгкие, будто случайные прикосновения к нему, её ревность, прикрытая игривостью… Это же не дружба. Это любовь. Недетская, отчаянная, и кажется, безответная.

Ну и как теперь туда идти? Как смотреть ей в глаза? Как играть эту глупую влюблённую деревенщину, когда за кулисами разворачивается настоящая драма?

— Подслушивать нехорошо, — нежный шепот прямо в ухо заставил меня вздрогнуть всем телом. Сара. Её губы почти коснулись моей мочки, а палец ткнул меня прямо в мякоть ягодицы — резко, точно, без предупреждения.

Мир тут же сомкнулся вокруг нас двоих и этого наглого касания. Я пришла в себя мгновенно, отпрянув от двери и прижав ладонь к месту, куда она ткнула. Жарко.

— Угу. Пойдём… — прошептала я в ответ, голос сорвался.

Сара посмотрела на меня с глубоким, почти материнским пониманием. Её взгляд будто говорил: «Я же говорила». Хотя она не говорила. Во всяком случае, вслух.

Ахико, стоявшая на шаг позади, смотрела на нас округлившимися глазами, явно не понимая, в чём дело. Но она промолчала, лишь нервно поправила прядь волос.

Мы вошли. Дверь со скрипом поддалась, впуская нас в полумрак зала.

Эмма и Мако уже шагали вглубь, к сцене. Эмма быстро, почти незаметно, провела пальчиком под глазом, смахивая следы. А на белой рубашке Мако, прямо на плече, темнело небольшое влажное пятнышко. От слёз.

— О, ключевая актриса и её группа поддержки! Приветики-пистолетики, девчонки! — как ни в чём не бывало прокричал нам Мако, его лицо расплылось в привычной широкой, солнечной улыбке. Но глаза… глаза были чуть припухшими.

— Привет! — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Следом за нами, буквально в спину, вошёл Горо. Он проскочил в дверь, лёгкой походкой направляясь к сцене.

— Все уже в сборе? Отлично! — буднично бросил он, даже не оборачиваясь. — Привет, младшие! Скоро начнём.

Эмма не смотрела на него. Она сделала вид, что увлечённо копается в своей сумке, стоявшей на её «режиссёрском» стульчике в первом ряду.

Мако тут же пошёл к Горо, начинать обсуждение сегодняшней сценки. Его смех прозвучал чуть громче, чем нужно.

— Ладно, Ю⁓! — Сара хлопнула меня по плечу. — Мы, наверное, на матах зависнем. Познакомлю Ахико с запахом пыли, пота и театрального закулисья, хэх.

Потом она наклонилась ко мне ближе, и её голос снова стал тихим, только для меня:

— А ты, солдатик, не забивай голову, ладно? Если что — ищи мой взгляд в тени. Чтобы… ну, ты поняла.

Поняла. Конечно, я поняла. Кивнула, чувствуя, как внутри что-то тёплое и крепкое сжимается вокруг трепещущего страха. Передала ей в руки свою сумку и направилась к сцене.

Сара и Ахико забрались на стопку матов у дальней стены.

Ахико — первая, неловко, почти падая, цепляясь за скользкую поверхность. Сара подпихивала её, придерживая за бёдра и талию. Ахико краснела, как раскалённая лампочка, но не сопротивлялась, принимая помощь.

Потом запрыгнула Сара, ловко, как кошка.

Они устроились там, как в ложе, достали печенье и холодный чай в бутылках. Две девочки в тени, моя личная группа поддержки и самая надёжная точка опоры в этом шатком мире. Милашки.

Я поднялась на сцену. Мако помогал мне вспомнить слова, его голос был бодрым. Горо уже напялил на себя свой дурацкий нагрудник самурая из фольги — для антуража.

Эмма села перед сценой, щёлкнула веером. Её взгляд скользнул по Горо, по его нелепому доспеху, и она тихо хихикнула.

— Начинаем, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, профессионально. Веер указал на Горо.

Тот вошёл в роль. Уставший самурай, вернувшийся с битвы. Его шаги стали тяжёлыми, плечи опустились. Он подошёл ко мне — его деревенской девушке, спасённой и тайно любимой.

Изображая влюблённый взгляд, я широко открыла глаза, стараясь вложить в них всю искренность, на какую была способна. Он начал свою речь — о подвиге, о спасении деревни, о том, что истинной мотивацией было снова увидеть меня целой и невредимой.

— О, великий самурай, наша деревня так благодарна тебе! — ответила я уже без запинок, чётко, вкладывая в слова благоговение, которое, как мне казалось, должна чувствовать моя героиня.

Он сделал шаг ближе, совсем близко, смотрел на меня пристально. Играл? Или…

Сказал свою финальную реплику — признание. Но слова до меня долетели как сквозь вату. В ушах загудело, сердце колотилось, как пойманная птица. Но по паузе, по его вопросительному взгляду, я поняла — моя очередь. Финал.

Сделала глубокий вдох. Взгляд сам полетел в тень, к стопке матов. Там, в полумраке, блеснули два знакомых огонька. Сара смотрела прямо на меня. Не ухмылялась, не кривлялась. Просто смотрела. Твёрдо, как якорь.

— Может быть… может быть, в честь перемирия мы вместе полюбуемся на цветущую сакуру? — произнесла я, и голос прозвучал удивительно мягко, почти шёпотом, но он нёсся через весь зал.

По сценарию, он должен был взять меня за руку и отвести под импровизированную сакуру. Её сейчас изображал Мако. Он отчаянно шатался, будто на ветру, вытянув руки с растопыренными пальцами над головой — ветви. И ртом издавал шум ветра: «Вшу-у-ух… вшу-у-ух…». Для погружения. Талантище. Даже сейчас, в самом эпицентре внутреннего урагана, это выглядело так нелепо, что уголки моих губ дрогнули.

Горо взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, уверенными. Всего лишь лёгкое касание, предписанное сценарием. Он повёл меня под «дерево». Мы встали там, в нескольких сантиметрах друг от друга, лицом к воображаемому зрителю. Сцена была завершена.

Эмма схлопнула веер. Резкий звук, как выстрел, прокатился по тихому залу.

— Молодцы! — её голос прозвучал громко, с привычной режиссёрской командной интонацией. — Вот! Можете же, когда захотите! Если не считать некоторых… затупов… в остальном отлично получилось. Верю!

Она говорила о «затупах», но её взгляд был прикован только к Горо.

Мако, наконец, расслабился и опустил затекшие руки. Он был доволен.

Из дальнего угла донёсся сдавленный хихик и хруст печенья.

В луче заходящего солнца, пробивавшегося сквозь высокое окно, кружились мириады пылинок — золотые, невесомые, бесконечные.

Время словно замедлилось, застыв в этом кадре: мы на сцене, они в тени, она перед сценой с разбитым сердцем, он рядом, не подозревая ни о чём.

И где-то там, совсем скоро, суббота. Парк. Аттракционы.

Невысказанные слова.

Но сейчас — ещё отыгрыш.

И ещё.

Пока занавес не упал.

〰〰〰〰〰〰〰

Тёмный парк. Глубокий вечер. Дорога домой.

После долгой репетиции мы шли домой. Через парк находящийся рядом со школой. Мы решили пройти через него по обоюдному согласию, чтобы перекусить сладким мороженым из ларька на входе.

Воздух уже остыл. Мороженное мы доели. Фонари в парке — редкие, скупые, больше создавали островки света и колодцы тьмы между ними, чем освещали дорогу.

Мы шли кучкой, этаким весёлым, шумным островком. Мако что-то громко доказывал про баланс персонажей в новой игре, размахивая руками, Горо соглашался, а Эмма с улыбкой поправляла ему воротник рубашки. Ахико шла рядом со мной. Сара тащилась сзади всех, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

И тут они вышли.

Из чёрной дыры между двумя скамейками. Трое в спортивных костюмах. Не старше нас, но в них была агрессия, которой не бывает у обычных школьников. Запах дешёвого табака и чего-то кислого ударил в нос раньше, чем они что-то сказали.

— О, компания! — растянул самый крупный, с бритыми висками. — Весело, да? А нам как-то скучно. Хэ-э-э. Развлеките!

Сердце у меня упало куда-то в ботинки и забилось там, мелко и противно, пуф-пуф-пуф.

Рука Ахико на моём рукаве вцепилась мёртвой хваткой, я почувствовала, как её всю затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Рядом Эмма резко замерла, её ухоженное лицо стало восковым, глаза — огромными от шока и неверия.

Мако, не моргнув глазом, шагнул вперёд, поставив себя между нами и тремя фигурами. Его обычно открытое, дурашливое лицо вдруг стало серьёзным, даже суровым.

— Эй, парни, не надо проблем. Проходим мимо, окей? У всех дела.

Горо встал рядом с ним, чуть сбоку, закрывая пространство. Его взгляд, обычно спокойный и немного уставший, стал твёрдым, как камень. Это был взгляд не испуганного школьника, а человека, который уже оценивал ситуацию. Он поднял руки ладонями вперёд — мирный жест, но в его позе не было ни капли уступчивости.

— Давайте без лишнего, — сказал он низко, голос звучал удивительно спокойно. — Просто разойдёмся. Никому не нужны неприятности.

Хулиганы фыркнули. Тот, что посередине, рядом с крупным, был худощавый, с зализанной чёлкой, он похабно ухмыльнулся, его глаза скользнули по Эмме, по её двум расстёгнутым верхним пуговкам рубашки, потом по мне.

— Аха... А мне нужно, — он сделал пол шага вперёд. — Особенно с такими феями. У-ля-ля. Давайте сюда ваши телефоны, быстро, и деньги на такси…

Мой взгляд, скользнув по напряжённым спинам парней, сам собой потянулся к Саре.

Её пальцы быстро встряхнули голову, растрепав чёлку так, что красные пряди упали на глаза, скрывая часть лица. Потом одной рукой она натянула капюшон своего чёрного худи. Тёмная ткань скрыла волосы, отбрасывая тень на скулы.

Она повернула голову. И посмотрела на меня.

В темноте под капюшоном зажглись два узких изумрудных огня. Это были не глаза, а сколы какого-то дикого, радиоактивного минерала. Криптонит. И ухмылка. Медленная, хищная ухмылка. Но сейчас в этой ухмылке не было юмора. Только леденящая, абсолютная готовность.

В её взгляде был монолог:

«Не двигайся. Не бойся».

И она пошла.

Просто сделала два шага вперёд, ровно за спинами Горо и Мако. Подняла руки и — не грубо, а с какой-то невероятной, уверенной силой — раздвинула их в стороны. Мако, удивлённый, отступил на полшага. Горо лишь резко обернулся.

Ещё шаг.

Теперь она стояла одна напротив троих. Но в её позе не было ничего от жертвы. Она была осью. Точкой, вокруг которой сейчас взорвётся мир. Она была ниже их на голову, а то и на две. Капюшон, тёмная одежда делали её похожей на призрака.

— Свалили, — прозвучало из-под капюшона с хриплым рычанием.

На секунду воцарилась гробовая тишина. Даже цикады, кажется, замолчали. Потом центральный хулиган, зализанный, фыркнул.

— Ого, какая злючка! А ну, подвинься, маленькая...

Он потянулся к ней рукой, явно намереваясь схватить за капюшон или толкнуть.

И всё завертелось с такой скоростью, что мой мозг едва успевал фиксировать кадры.

Выпад Сары вперёд был молниеносным. Колено — в пах первому. Резкий, глухой звук, и тот согнулся со стоном. Разворот корпуса, кулак, вложенный всем весом в солнечное сплетение второму. Тот захрипел, потеряв воздух.

Третий успел среагировать, кулак, тяжёлый и неуклюжий, пришелся Саре в бок. Я услышала глухой удар и её сдавленный выдох — не крик, а короткий, яростный хрип. Второй удар, уже от того, кто приходил в себя от удара в пах, пришёлся по плечу. Она отшатнулась, но не упала. Её ухмылка не исчезла. Она стала только шире, оскаленной, безумной.

— САРА! — закричала я.

— ОТ НЕЕ! — рявкнул Горо, и его тело, наконец сорвавшееся с места, врезалось в нападавшего, отшвыривая его от Сары. Мако, с лицом, искажённым гневом, которого я у него никогда не видела, бросился на того, кто сидел, и схватил его за куртку, подняв и отталкивая прочь, в темноту.

— Бежим! Бл.. отсюда! — завопил тот, что держался за пах, и, ковыляя, бросился в темноту. Двое других, подхваченные паникой, потащились за ним.

Через секунду их уже не было слышно.

Мако первым сорвался с места, подбежал к Саре, которая стояла, слегка согнувшись, одной рукой прижимая бок.

— Сара! — его голос дрожал. Он схватил её за руки, поворачивая ладони к свету фонаря, как будто искал на них ответ. — Чёрт... Откуда ты... Такие маленькие, а... как ты била?!

Потом двинулся Горо. Он повернулся к Саре, его глаза бегали.

— Сато! Ты… ты в порядке? Глупая! Зачем ты…

— Не твоё дело, семпай, — выдохнула она. Откинула капюшон. Чёлка прилипла ко лбу, слегка влажная. Она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

Лицо Горо было бледным, но сосредоточенным.

— В полицию надо звонить. И тебя — к врачу. Может, ребро... — он уже доставал телефон.

Сара вырвала свои руки из ладоней Мако и резко, почти отчаянно, мотнула головой.

— Не надо. Никакой полиции. Никаких врачей.

Она сделала шаг назад, выпрямилась во весь рост, превозмогая боль, и посмотрела на Горо.

— У меня есть свой личный доктор. — голос её снова стал хриплым, но в нём появились знакомые нотки сарказма. — Отлично йодные сеточки рисует.

Не помню, как я подошла. Я остановилась перед ней, и мои руки, будто отдельные существа, потянулись к её лицу. Прикоснулась к её щеке — она была горячей, живой. Потом мои пальцы осторожно отодвинули чёлку, открывая эти зелёные, всё ещё горящие боевым огнём глаза.

Она сразу повернулась и пошла прочь от этого места, не оглядываясь. Мы, как загипнотизированные, поплелись за ней. Теперь она шла впереди.

Я шла рядом, не в силах вымолвить ни слова. Но, я ни капли не удивилась, что именно Сара... Хотя... Всё тело дрожало от паники. Горо так мущественно выкрикнул и толкнул хулигана, как настоящий самурай. Это было так красиво, так сильно. Высокий, мощный воин... Этот кадр то и дело крутился в голове. И где-то в груди.

Через несколько шагов Сара замедлила ход, наклонилась ко мне ближе.

— Видела, единорожка? — прошептала она так тихо, что звук едва долетел до меня сквозь звон в ушах. — Никто. Никогда. Тебя не тронет. Пока я жива.

И от этих слов, произнесённых сквозь боль и адреналин, по спине пробежали не мурашки. В её шёпоте не было бравады. Она была щитом с острыми клыками. И в этот момент, чувствуя её боль и её непоколебимость, я поняла, что ценю её даже такой.

Особенно такой.

Страшной.

Моей.

Горо, Мако и Эмма свернули к своим домам, их фигуры растворились в вечерних сумерках, оставив после себя только отзвуки обещаний «быть осторожнее» и «писать». Сара упрямо отказывалась от их сопровождения до наших домов.

Мы проводили Ахико до её крыльца. Она обернулась на прощание, её тёмные глаза в свете фонаря казались огромными, полными немого вопроса. Мы кивнули ей, и она скрылась за дверью, будто маленькая ночная птичка в своём гнезде.

Тишина.

Только наши шаги отбивали ритм по асфальту. Фонари отбрасывали жёлтые круги. Я шла, глядя под ноги, руки в карманах сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Слова вырвались сами.

— Ну всё же… Зачем?

Голос сорвался на первом же слове.

Сара шла рядом, не замедляя шага. Её профиль в полутьме казался вырезанным из тёмного мрамора.

— Я же ответила.

— Ты ответила лозунгом! — уже громче, почти шёпотом-криком, вырвалось у меня. Схватив за рукав худи, я заставила её замедлиться. — Просто… я не хочу, чтобы ты рисковала...

Не дав мне договорить, она остановилась и повернулась ко мне. Её лицо было в тени, но глаза ловили отсвет далёкого фонаря — два холодных зелёных уголька.

— Буду, — сказала она просто, без интонации.

— Не надо! — воскликнула я. — Ты для меня так же дорога, как я для тебя! Ты понимаешь? Я не могу… я не переживу, если…

— Юдзу.

Одно слово. Произнесённое тихо, но оно перерезало поток моей паники, как нож. Она шагнула ближе, её руки всё ещё были в карманах, но её взгляд пригвоздил меня к месту.

— Даже если я понимаю это, — она говорила медленно, — я не могу по-другому. Я никогда не позволю… — она сделала паузу, и в тишине послышался скрежет её зубов. — Никогда не позволю никому даже смотреть на тебя с такой мыслью. Ты моя. Моё солнце. Моя дура. И я буду рвать глотки. Это не обсуждается.

В её голосе не было бравады. Это было законом её вселенной.

— Сара, ты невыносима! — я выдохнула, и слёзы, копившиеся всё это время, наконец предательски навернулись на глаза. — Я… я очень испугалась. А когда он тебя ударил… я чуть не описалась! Серьёзно! Меня всю затрясло, я думала…

И тут её маска дала трещину. Небольшую, едва заметную. Уголок её рта дёрнулся.

— Чуть не описалась? — она переспросила, и в её голосе пробилась знакомая, ехидная нотка. — Вот это да. А я‑то думала, у тебя железные нервы. Помнишь, как ты встала между мной и моим отцом, когда он орал? Ты тогда тоже описалась?

Тот день. Крики. Я, вся трясясь от страха, но заслонила её собой, потому что иначе он бы точно ударил. Я не помнила, что чувствовала тогда внизу живота.

— Нет, — честно ответила я. — Тогда я чуть не обкакалась. И я тогда боялась, что сердце выпрыгнет. Оно так колотилось…

— А сейчас? — она подняла руку и тёплым мизинцем, грубовато, смахнула слезинку, скатившуюся мне по щеке.

— Сейчас тоже. Оно до сих пор колотится. Хочешь потрогать? И от страха, и от… от того, какая ты дура.

Она усмехнулась. Коротко, беззвучно.

— А знаешь, что успокаивает моё колотящееся сердце? — спросила она вдруг, и её тон сменился, стал более задумчивым. Она отвела взгляд куда-то в сторону. — Когда ты рисуешь. Вот сидишь, высунув кончик языка, вся в своём мире. Шуршишь карандашом по бумаге. Или смешиваешь краски на палитре, и всё такое. Ты тогда становишься… точкой покоя. Абсолютной. Для меня. В этом хаосе, в этой сраной вакханалии, которая творится у меня в голове и вокруг, есть одна вещь, которая всегда имеет смысл. Ты за мольбертом. Ты создаёшь что-то прекрасное из ничего. Из хаоса линий, из клякс. И пока ты это делаешь, мир не может быть полностью долбанутым. Потому что в нём есть ты.

Она говорила это так тихо, так нежно, как будто признавалась не мне, а ночи. От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Гнев, страх, паника — всё это смыло волной чего-то большого, тёплого и щемящего.

— Ты… — я не нашла слов. Просто краснея смотрела на неё, на её серьёзное лицо в полутьме. — Ты говоришь такие вещи…

— Потому что завтра я могу снова стать невыносимой саркастичной сукой, — парировала она. — А сегодня… сегодня я устала. И мне нужно было тебе это сказать. Чтобы ты знала. Ты — мой якорь, Юдзу. Мой смысл. А я… я твой щит. Поломанный, иногда слишком жестокий. Но твой. И это тоже имеет смысл. По крайней мере, для меня.

Она вытащила руку из кармана и протянула её мне, просто чтобы я взяла.

— Идём домой, дурочка. Мне холодно. И болит бок. Мороженого, кстати, не осталось дома? Надо будет компенсировать, чем-нибудь сладким. Ибо я герой. Герою положено.

Я посмотрела на её протянутую руку, на эту руку, которая только что наносила удары, а сейчас дрожала от усталости и боли. И я взяла её. Крепко. Её пальцы сжали мои в ответ — не больно, а твёрдо, по-хозяйски.

— Сайка, блин, — выдохнула я, и смех, и слёзы смешались в одном комке в горле.

— Вот именно, — она потянула меня за собой. — Блин. Идём.

〰〰〰〰〰〰〰

Дверь открылась с привычным щелчком, и нас встретил не только запах дома, но и тихое, ожидающее сияние из гостиной.

Картина, от которой у меня внутри всё ёкнуло и замерло.

Мама сидела на диване.

В своих «дорожных» лёгких брюках и строгой блузке, в которых она всегда выглядела одновременно такой красивой и такой далёкой. Рядом, на полу, стояла дорожная сумка. Тёмно-синяя, с потёртыми уголками. Сумка-призрак, сумка-предвестник. От одного её вида по спине побежал ледяной холод.

Она означала, что мамы снова не будет. Долго. А скоро и Сара уедет.

Пустота, которая начнёт зиять завтра утром, вдруг показалась бездонной. После всего, что случилось сегодня, эта тихая, бытовая картина стала последней каплей. Меня начала охватывать паника. Я замерла на пороге, застыв в нелепой позе с одной ногой в воздухе, так и не успев снять второй кроссовок.

Сара, сделав шаг вперёд, тут же обернулась через плечо. Заметила. Она видела эту картину сотни раз. Видела, как мама уезжала, и как я потом пыталась не показывать, как боюсь оставаться одна. Как по ночам, в тишине слишком большого дома, подступали слёзы.

И она, не говоря ни слова, ловко наклонилась, стащила с моей зависшей ноги второй кроссовок и отправила в мягкий полёт к его паре. А потом её пальцы щипнули меня чуть ниже талии, в то гибельное, щекотное место, которое она облюбовала.

Я вздрогнула, поймала её взгляд. Мне не хотелось ни шутить, ни огрызаться. Хотелось заплакать. Прямо здесь, в прихожей. И она видела это — по моим глазам, ещё влажным и распухшим от слёз в парке. Моё сердце уже колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и останется биться на паркете.

— Эй, балбески, чего в прихожей застыли? — раздался из гостиной мамин голос, тёплый, но с лёгкой ноткой беспокойства.

Сара, не отводя от меня взгляда, ответила нараспев, с такой лёгкостью, будто мы и правда только что решали какую-то дурацкую проблему:

— Сейчас подойдём, мама Наоми, тут проблемки с фиолетовыми шнурками возникли, запутались в какой-то странный клубок!

Подавив комок в горле, я скинула пиджак. Сара на ходу стянула своё худи, и мы, оставив верхнюю одежду на вешалке, прошли в гостиную.

Мама просканировала нас взглядом — быстрым, цепким, аналитическим. Она видела всё: мои заплаканные глаза, её покрасневшие костяшки, общую взвинченность. Я плюхнулась на диван прямо рядом с ней, вжавшись в бок, как в детстве. Сара встала напротив нас, перед чёрным экраном телевизора, словно ожидая допроса.

— Мамуль, уже выезжаешь, да? — спросила я.

— Да, Юдзу. Вот хотела дождаться вас... — она положила руку мне на колено, но взгляд её не отпускал Сару. — Опоздайте вы ещё минут на десять — и прощаться пришлось бы уже по телефону.

— Простите, это у меня задержка... Ой, то есть, это! — Сара хлопнула себя по губам, поняв, что ляпнула, и это было так нелепо и смешно, что у меня к горлу подкатил спазматический смешок. — Заде... Задержались из-за меня, короче!

— У тебя? Задержка? — брови мамы поползли вверх, а в уголках губ заплясали знакомые чёртики. — Милая, ты же знаешь, что такое предохра...

— МАМ! — я пискнула так резко, что даже Сара вздрогнула. — Ну не начинай!

— Девочки, это же важно... — тон мамы стал ироничным, но в её глазах читалась забота.

— Да мы, точнее вот она, репетировала в своём дурацком кружке допоздна! — ворчливо договаривала Сара, отводя глаза. — В этот раз меня даже не покормили фастфудом.

— Беда, беда! — театрально покачала головой мама, и потом похлопала ладонью по дивану с другой стороны от себя. — Садись-ка сюда, солнышко. Не стой как на мушке.

Сара, после секундного колебания, послушалась, опустилась на диван, держа спину неестественно прямо.

И вот мы втроём сидим в тихой гостиной перед чёрным экраном, в мягком свете торшера.

Если приглядеться, в глянцевой поверхности телевизора можно было разглядеть наши расплывчатые, сбившиеся в кучку силуэты. Картина была достойная кисти — три фигуры, три судьбы, переплетённые в одном кадре перед неизбежной разлукой.

— Доченьки, — начала мама после паузы. — Не прощаемся, а говорим «до встречи», да?

— Да, мам... — пробормотала я, опуская взгляд на свои сплетённые пальцы.

— Юдзу, погуляйте эти дни как следует, — её рука легла мне на голову, и я невольно прикрыла глаза. — Проведите время вместе. Насладитесь этим моментом. И держи меня в курсе, всегда. В воскресенье, как посадишь Сару на поезд — позвони мне... как будешь готова поговорить.

Потом она повернулась к Саре. Та сидела, уставившись на своего плюшевого единорога под телевизором.

— А ты, Сара...

— А что я? Я ничего! — она буркнула автоматически, защитная реакция сработала быстрее мысли.

— ...А ты, Сара, просто помни, что у тебя есть мы, — мама перебила её мягко. — Даже там, в Осаке, первый экстренный номер для тебя — это я и Юдзу. Ты часть нашей семьи. Я не буду тут раздаривать сантименты, ты уже всё знаешь и так. Незачем. Просто... просто хотелось...

И тут её взгляд, будто луч прожектора, снова упал на покрасневшие костяшки Сары. Плавно поднялся к её лицу, затем перешёл на мои красные, опухшие глаза. Мама медленно, осознанно, перевела взгляд с одной на другую.

— Та-а-а-ак...

И случилось неожиданное.

Мама совершила манёвр, достойный мастера боевых искусств. Она резко откинулась на спинку дивана и в одно движение обхватила нас обеих за шеи, притянув к себе в неловкий групповой захват. Потом её ладони оказались у нас на макушках и принялись нещадно трепать наши волосы, сминая остатки причёсок.

— Ай, мамуль! Ты чего! — завопила я, пытаясь вывернуться, но она держала крепко.

— Опять, да?! — спросила мама уже без тени иронии.

Сара вырвалась первой. Она отодвинулась, села ровно и посмотрела маме прямо в глаза. Взгляд её был чистым, прямым и твёрдым, как у солдата, держащего ответ перед командованием.

— Мама Наоми, клянусь, Юдзу ничего не угрожало. Это я сама ввязалась в перепалку. Всё в порядке. Правда.

Мама отпустила и меня. Я откашлялась, поправила растрёпанные волосы.

— Я бы послушала эту историю во всех деталях... Но мне скоро выходить, — вздохнула она, глядя на обеих. — Надиктуйте потом в голосовом сообщении, хорошо? Со всеми... художественными подробностями.

— Х-хорошо. Наверное, — неуверенно ответила я, понимая, что отговорок не будет.

— Знаете, принцессы, — мама откинулась на спинку, и её лицо смягчилось, уносясь в воспоминания. — Когда-то мой покойный любимый муж, папа Юдзу, ещё до того как она у нас родилась, уезжал в командировки. Одна такая была на полгода... Я обещала ждать его, но он так боялся... По молодости думал, что такая красавица, как я, найдёт себе другого ухажёра, или другой ухажёр сам прицепится, а я не смогу отказать. Он боялся, что разлука, расстояние, другая среда — отдалят нас. Но ведь не отдалили. Потому что мы оба любили друг друга и осознавали это в первую очередь для самих себя... Это было важно. Понимаете разницу?

— Мама Наоми, это вы сейчас к чему? — приподняв бровь, спросила Сара с искренним недоумением, но в её глазах мелькнуло что-то внимательное.

— Да к этим вашим шнуркам в прихожей, — мама кивнула в сторону прихожей и положила ладонь на коленку Сары. — Запутанный клубок нельзя распутать рывком. Его нужно разматывать медленно, находя начало нити... А начало может быть где угодно. Даже в детской песочнице, знаете ли.

— Мам. Ничего же не понятно, ты вдруг заговорила на древнеяпонском диалекте? — возмутилась я, хотя в глубине души чувствовала, куда она клонит. Это была её последняя, очная попытка вселить в нас уверенность перед бурей разлук.

— Иногда кажется, что мы не связаны нитью, а запутались в одном клубке... — тихо, почти про себя, сказала Сара, не отрывая взгляда от единорога. — И чем больше я пытаюсь выбраться, тем туже затягивается узел.

— Мои девочки, — мама встала, и мы тут же поднялись вслед за ней. Она взяла свою сумку. — Я буду скучать. И, как я сказала уже, не прощаемся.

На улице точно по расписанию засигналило такси.

Мама поцеловала каждую из нас в нос. В нос! Потом она обернулась на пороге, бросила на нас последний взгляд, полный любви, тревоги и безграничной веры в нас, и вышла.

Дверь закрылась за ней с тихим, но таким громким в тишине щелчком.

Мы стояли посреди гостиной, слушая, как затихает шум двигателя за окном. В доме снова стало очень тихо.

Сара первой нарушила молчание. Она вздохнула, сгорбила плечи, будто сбросив с них невидимый груз официальности.

— Ну что, командир убыл. Остались мы, два рядовых бойца, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки лёгкой издёвки. — И у одного из бойцов ранение, пора на боковую.

И, протянув мне руку, она повела меня наверх.

Мы поднялись в мою комнату.

Слова кончились. Теперь оставалось только тихое совместное дыхание.

Я уже успела переодеться в старую растянутую майку и мягкие шорты. Ткань была уютной, как вторя кожа. А Сара только начинала. Она стояла посреди комнаты, её силуэт в сумеречном свете из окна казался хрупким и несгибаемым одновременно.

Я сидела за столом, перед чистым листом скетчбука. Пальцы сами тянулись к карандашам, хотела нарисовать нас троих в экране телевизора, или Горо толкающего обидчика, или ночные огни парка. Не знаю. Мозг был пуст, отказываясь рождать образы.

Так что, вместо этого я просто наблюдала. Наблюдала за ней, как она медленно начинает расстёгивать пуговицы на своей школьной рубашке.

Она стянула рубашку с плеч, и она упала на пол белым призраком. Под ней оказался простой чёрный лифчик из плотной ткани и школьная юбка, уже немного расстёгнутая на боку. И тогда я увидела.

Свежий, багровый синяк. Не просто пятно — отчётливый, зловещий отпечаток кулака на её ребрах, чуть ниже груди. Кожа вокруг была воспалённой, красно‑фиолетовой. Воздух в комнате на мгновение стал тяжелее и моё сердце сжалось.

Она могла отшутиться, могла отмахнуться, могла сказать, что не больно, но этот синяк кричал громче любых слов.

Я даже не думала спрашивать.

Вместо этого я беззвучно встала, подошла к полке, где в коробке лежали мои художественные сокровища, и достала оттуда маленький флакончик и тонкую кисточку. Паста для боди‑арта, смывающиеся чернила. Для временных тату, для весёлых рисунков на руках перед фестивалями… Для преображения.

Я подошла и опустилась на корточки прямо перед Сарой, которая уже присела на край моей кровати.

— Дай‑ка сюда, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал странно спокойно в собственных ушах.

— Что? — её голос был хриплым, усталым.

— Закрой глаза.

Она посмотрела на меня. В её зелёных глазах плескалась целая буря — усталость, боль, злость, растерянность. Потом она медленно, будто с огромным усилием, опустила веки. Подчинилась. Сдалась моему странному приказу.

Встряхнув флакончик, щёлкая шариком внутри, я открыла его. Запах слегка химический, сладковатый.

Окунула тончайшую кисточку. И коснулась её кожи.

Первое прикосновение заставило её слегка вздрогнуть, тело напряглось, мышцы живота подёрнулись. Я сделала вдох и выдох, стараясь дышать ровно, спокойно, как бы передавая это спокойствие через кончик кисти. И начала рисовать. Не вокруг синяка, а прямо поверх него. Преображение. Алхимия, превращающая боль в нечто иное.

Сара опёрлась руками позади себя о матрац, слегка откинувшись, открывая мне больше пространства на своих ребрах. Её грудь поднималась и опускалась, живот чуть вздымался с каждым вдохом. Кисть скользила по горячей, живой коже. Иногда от прикосновения щетинок её тело слегка содрогалось — от щекотки? От чего‑то ещё?

Под моими пальцами рождался не величественный, а смешной, пухлый, мультяшный единорог. Он сидел в позе лотоса, с глупой блаженной улыбкой, одним копытом подпирал щёку, словно размышлял: «Ну и дела, какой неловкий синяк! Совсем не к месту». Рог у него был закручен в тугую спираль, точь‑в‑точь как на её чехле для телефона. Сиреневое тельце, голубая грива, розовые пятнышки на боках и крошечная золотая корона набекрень.

Рисовала, полностью погрузившись в процесс. Мир сузился до кончика кисти, до её дыхания, до багрового фона, который постепенно превращался в сказочное существо. Наконец, я поставила последнюю точку — блестящую звёздочку в уголке глаза единорога.

Отложила кисть. Наклонилась и осторожно подула на рисунок, чтобы он быстрее высох. Моё дыхание обдало её кожу тёплой струйкой, и она снова вздрогнула.

— Готово, — прошептала я.

Сара медленно открыла глаза.

Сначала она просто смотрела вниз, на своё ребро. Её лицо было каменным, невыразительным. Потом её губы дрогнули. Снова. Из её горла вырвался странный звук — типа смех, но сдавленный, ломающийся посередине. Она смотрела на этого дурацкого, невозмутимого единорога, прикрывающего её боль. Тихий, робкий смех, который быстро набрал силу, превратившись в настоящий хохот. Он сотрясал её тело, заставляя единорога на коже будто подпрыгивать. Смех перешёл в слёзы — молчаливые, солёные потоки по щекам. А слёзы снова сменились смехом. Она смеялась над абсурдом, над болью, над тем, что её синяк теперь — самый философский и глупый единорог на свете.

— На утро рисунок смоется, — философски заметила я, отползая на пятую точку и усаживаясь на пол напротив неё. — Но чувство — останется.

Она вытерла тыльной стороной ладони мокрые глаза, всхлипнула и снова уставилась на своё ребро.

— Жаль, что смоется. Мне нравится! — в её голосе, сквозь всю хрипоту, пробивалась настоящая, искренняя улыбка.

— Правда? Ничоси… — удивилась я, не ожидая такого откровенного одобрения.

— Правда! — она ткнула пальцем в направлении единорога, и её глаза блеснули редкой, незащищённой искоркой. — Я бы никогда не додумалась… вот так исцелить синяк, доктор Нэкогава!

— Ты исцеляла мою коленку игрой в крестики‑нолики йодом на бедре, — спокойно напомнила я, убирая кисточку и флакончик на стол. — Это почти то же самое.

Она всё ещё любовалась рисунком, её пальцы осторожно, почти нежно, вибрировали в миллиметре от кожи, не касаясь её.

— Знаешь… сфоткай! — вдруг приказала она, снова ткнув пальцем в свой живот.

— Ряльно? Ты разрешаешь мне самой тебя сфоткать? — я не поверила своим ушам.

— Да, да! Только крупно! Чтобы без юбки, лифчика и уж тем более лица! — она бормотала, и привычная ухмылка, кривая и озорная, снова поползла на её губы. — Хотя… если сильно хочешь, можешь зацепить в кадре немного груди. Я разрешаю.

Я тут же сорвалась с места, схватила свой телефон с тумбочки. Разблокировала экран — пароль, день её рождения. Приблизилась к ней, как снайпер, занимающий позицию. Прикусила кончик языка, который всегда самовольно вылезал наружу в моменты предельной сосредоточенности.

Прицелилась.

Щёлк.

Звук затвора был громким в тишине. Щёлк. Сменила ракурс, чтобы поймать свет от лампы. Щёлк. Ещё. И ещё. Я ловила каждый изгиб, каждую линию, каждый оттенок красок на её коже.

— Хватит уже! Пха‑ха‑ха! — захохотала Сара, и её смех был уже чистым, без слёз. Она вытянула руку и ловко выхватила телефон у меня из пальцев.

— Ладно, ладно, всё! — захихикала я в ответ, запрыгивая на кровать рядом с ней.

Мы повалились на спину плечом к плечу. Сара подняла руку с телефоном над нашими головами, её пальцы ловко нашли кнопку. Щёлк. Ещё одно совместное селфи. Нас, валяющихся вот так, измятых, с размазанной косметикой, с синяками (теперь замаскированными под искусство), после такого дня. Наше отражение на экране было странным, уставшим, но… целым.

Потом она открыла галерею и начала листать серию крупных планов. Рисунок на её ребре в деталях. Её взгляд стал задумчивым, почти нежным.

— Знаешь, — начала она тихо, глядя на экран. — Я сделаю такую татуировку. Не удаляй фото. Пригодится как эскиз.

— Чаво? — я приподнялась на локте, смотря на неё с искренним изумлением.

— Что слышала. Тату. Татушку. Татушечку, — она растягивала слова, играя с ними. — Прям тут, прям такого же, один в один. Не сейчас. Позже… Но обещаю — сделаю.

— Сара, блин. Это же… — я попыталась возразить, найти рациональные доводы.

— Ничего, — она перебила, и её голос стал тише, серьёзнее. Она смотрела не на меня, а на экран, на застывшего единорога. — Это всего лишь уродливое тело. А с этим единорогом… оно становится сказочным. Ну, мне так кажется…

— Не уродливо оно! — вспыхнула я и, не думая, наклонилась и громко чмокнула её прямо в живот, рядом с нарисованной мордой. Чмок! — Не смей так о себе!

— Муа‑аха! Щекотно, дура! — она захихикала, скорчившись и пытаясь увернуться, но в её смехе уже не было прежней горечи. — Ладно, не буду так говорить. Но тату всё равно сделаю!

Мы так и остались валяться — она, разглядывая фотографии, я, уставившись в потолок.

Мы стирали события этого сумасшедшего дня, снова делая его таким, каким сами хотели. Превращая страх в смех, боль — в рисунок, а память о синяке — в обещание будущей татуировки.

В этом и была магия.

Но не в пастельных чернилах, не в тонкой кисточке, не в гипотетической татуировке.

А в нас самих.

〰〰〰〰〰〰〰

Нравится? Юдзу и Сара ждут вас в ТГК: @TakefasaProject

Том 1. Глава 37: Горячая пятница.

Пятница.

Наш последний учебный день вместе перед разлукой.

С самого утра Сара была молчаливой и отрешённой — как будто набиралась сил, копя каждую крупицу энергии для сегодняшнего вечера, для нашего девичника с Ахико.

Да, мы спали отдельно. Не стоит заострять на этом внимание, хотя… пару раз за ночь дверь в мою комнату бесшумно приоткрывалась, и в щели возникала пара зеленоватых огоньков.

— Просто проверяю, на месте ли ты, — шептала она, и звук её голоса растворялся в ночной тишине, оставляя после себя лишь тёплый след на грани сна и яви.

Весь первый урок она, по традиции, растекалась по парте передо мной, как жидкий белок — аморфно, вяло, с полной капитуляцией перед скукой.

Справа от меня Ахико, пригнувшись за учебником, тайком щёлкала сообщениями в чате с Мако. Я видела, как её пальцы порхают над экраном, а уголки губ подрагивают в сдерживаемой улыбке. Она думала, что я не замечаю.

В классе царила почти священная тишина, нарушаемая лишь бархатным, уверенным голосом Такуми-сенсея. Он вещал о чём-то важном.

На моём телефоне, лежавшем под партой, тихо вспыхнул экран.

Сообщение от Сары. В уведомлении видно одно слово: «Лови!»

Едва я успела удивлённо моргнуть, как что-то маленькое и скомканное прочертило в воздухе дугу и с идеальной точностью влетело мне спереди в расстёгнутый воротник рубашки, прямо на кожу, заставив вздрогнуть. Сара, не оборачиваясь, метнула записку через плечо, как опытный купидон, поражающий цель с закрытыми глазами. Я бесшумно хихикнула, сунула руку за воротник и извлекла мятую бумажку.

Развернула под партой:

«Пупс, смотри, какой сенсей серьезный. Помнишь ту фотку, где он был в гавайской рубашке?»

В моей голове мгновенно всплыло изображение — то фото, которое Сара незаметно сделала в кафе на выходных. Он был в гавайской рубашке кислотного цвета и с рисунками попугаев. Контраст был настолько убийственным, что сдавленный смешок вырвался у меня уже вслух, звонко и неожиданно, нарушив тишину. Хихик!

Звук учебника, резко захлопнутого в ладонях, прозвучал как выстрел. От него взметнулось целое грибовидное облако меловой пыли, замерцавшее в солнечном луче. Такуми-сенсей прекратил речь и медленно развернулся в мою сторону.

— Простите! Я… поперхнулась! — залепетала я, чувствуя, как жар стремительно заливает лицо и шею.

Ахико рядом съёжилась, практически полностью исчезнув за корешком учебника. Сенсей открыл рот, собирался сказать что-то уничтожающее. Но в этот момент Сара совершила диверсию.

— Такуми-сенсей! — её голос прозвучал нарочито громко и жалобно. — Разрешите мне пересесть! Мне в затылок чихнули смешинкой, и если я сейчас не пересяду, начну чихать на всех окружающих кислотными попугаями! Неудобно будет!

Учитель отвлёкся, переведя тяжёлый взгляд на неё. Его бровь поползла вверх.

— Сато… — он начал с низкого, предупредительного тона. — Я понимаю, что ты тут уже, что называется, на чемоданах. Но не забывай, что сюда тебе ещё возвращаться. И тогда…

— И тогда вы подарите мне набор кремов на Белую Пятницу в ответ на мои шоколадки ко Дню святого Валентина, да? Пха! — она дерзко перебила его, развалившись на стуле.

Сенсей откашлялся. Собрался с силами. И выдал приговор, пока класс бормотал:

— Сато Сара. После урока — в учительскую. И ты, Нэкогава. Тоже.

— А я-то почему?! — попыталась я возразить, но мой голос прозвучал жалко и тонко.

Возражения, кажется, не принимались.

〰〰〰〰〰〰〰

После звонка мы, как два провинившихся щенка, поплелись за широкой спиной учителя по длинному коридору. Его лёгкая седина на висках, безупречно сидящая строгая жилетка, засученные рукава, открывающие предплечья, и лёгкая серебристая щетина вместе с очками — всё это лишь укрепляло его образ нашего с Сарой безнадёжного, взрослого краша.

Он распахнул дверь в свой кабинет и пригласил нас внутрь галантным жестом. Мы с Сарой переглянулись и, словно по команде, синхронно плюхнулись на уютный диванчик у окна. Упругий матрац встретил нас мягким «буфф», а инерция задрала вверх наши юбки и оголила колени. Мы дружно хихикнули — звонко, облегчённо.

Учитель лишь молча покачал головой, проходя к своему столу.

Поставил на подставку знакомый чайник и начал готовить три кружки.

— Ну вы и шкодницы, — пробормотал он себе под нос, стоя к нам спиной и возясь с заваркой. Голос его звучал не сердито, а скорее устало-снисходительно. — Не обязательно было срывать урок. Я и так принял бы вас сегодня.

— Да простите, — ответила Сара, откинувшись на спинку дивана. Её пальцы, будто сами собой, потянулись к моим волосам и начали накручивать фиолетовую прядь на палец. — Просто… вы правильно выразились. Я на чемоданах. И сидеть в школе в такой день… как-то не по себе и всё такое.

Такуми-сенсей сел за стол, разлил по кружкам обжигающий кипяток. В воздух тут же взмыл знакомый, согревающий душу аромат.

— Мм, чабрец! — не удержалась я.

— Да. Как вы любите. Я помню, — спокойно кивнул он, подвигая к нам кружки.

Мы взяли их в руки. Тепло керамики сразу просочилось сквозь кожу ладоней.

— Такуми-сенсей, как у вас дела? — спросила Сара слишком милым, сладким тоном, пока я осторожно дула на кипяток, создавая на поверхности чая рябь.

— Дела? Неплохо. Я стал посещать одно учреждение, пока в ознакомительных целях, — начал он, делая глоток. Его взгляд стал сосредоточенным, профессиональным. — Место помощи подросткам, попавшим в трудные ситуации. Частное предприятие, но владелец, кажется, человек честный и достойный.

— Ого. Вы всё-таки планируете уходить из школы? — спросила я.

— Не совсем. Точнее, не сейчас. Но… — он окунул своё печенье в чай, наблюдая, как оно пропитывается влагой, а потом поднял на нас взгляд поверх стёкол очков. — …знаете, как бывает. Иногда нужно расширять границы, чтобы помогать эффективнее. Возможно, совмещать. Возможно… искать новые пути.

— Ясненько, — подытожила Сара, явно не вдаваясь в философию. — А, кстати, вы ещё заходили в то кафе? После нашей там… встречи? За эспрессо.

— Захожу. Почти каждый день по пути на работу. Мой маршрут как раз лежит мимо, — ответил он и снова подвинул к нам тарелку с печеньем.

— Спасибо! — я взяла два печенья. Одно сунула себе в рот, а второе, не глядя, аккуратно отправила Саре прямо между приоткрытых губ. Она автоматически приняла угощение, и её щека раздулась.

— Зшнчт вгдрдм? — пробормотала она, с трудом шевеля языком, полным крошек.

— Значит, вы где-то в этом районе живёте? — перевела я на человеческий язык.

— Ха. Да, неподалёку. А что? Всё ещё напрашиваетесь в гости? — он приподнял бровь.

— Ну вообще-то… — Сара, стараясь членораздельно выговорить слова, закатила печенье за щёку, отчего её лицо стало уморительно асимметричным. Она подмигнула, но вышло нелепо и по-хомячьи мило. — …с завтрашнего дня я официально не ваша ученица. Господин Такуми.

— И то правда, Сато. Но даже если бы… В общем, в любом случае я хочу, чтобы вы знали… — он отвлёкся, глядя в окно. — Моя работа — быть учителем. Но моё желание — быть поддержкой. Тенью на стене, которая всегда знает, где солнце. Дверь моего дома и номер моего телефона. Они открыты. Для вас обеих. Всегда. Не как для учениц. Как для двух девушек, которым, я знаю, иногда нужна просто… тихая гавань.

В кабинете воцарилась тишина, наполненная лишь шумом ветра за окном и тиканьем настенных часов.

— Но у нас же нет вашего личного номера телефона, — с наивной, почти детской прямотой проговорила я.

— Как нету? — он притворно удивился, его губы тронула едва заметная улыбка. — Я же сунул маленькую записку вам в печенье. Чтобы незаметно передать. По-шпионски.

Сара поперхнулась. Её глаза округлились. Она начала судорожно водить языком по внутренней поверхности щёк, пытаясь нащупать несуществующую бумажку, а её взгляд дико метался, словно она пыталась заглянуть себе в рот.

— Ничего нет там, Сайка? — с искренним волнением спросила я, наклоняясь к ней, как ветеринар к дикому зверю.

— Аха! — учитель тихо рассмеялся. — Да я же пошутил. Вот. Он протянул нам бумажную салфетку, на которой чётким почерком были выведены цифры. — Запишите. На всякий случай.

И в этот самый момент дверь в кабинет с громким, энергичным звуком распахнулась. Я рефлекторно сунула салфетку в карман юбки, а Сара поперхнулась горячим чаем, и капли брызнули на её бледные колени.

Войдя без стука, замерла на пороге Кагава-сенсей.

Её фигура в идеально сидящем строгом костюме-двойке была воплощением собранной, опасной элегантности. Облегающий жакет подчёркивал линию талии, а юбка карандаш, заканчивающаяся ровно на середине колена, обрисовывала каждое движение упругих, сильных бёдер. Серебряные волосы были убраны в тугой, безупречный пучок. Лицо с тонкими, словно вырезанными чертами и строгими очками было загадкой возраста — ей можно было дать и двадцать пять, и сорок пять. Она сделала два чётких шага по скрипучему паркету и только затем её острый, сканирующий взгляд упал на нас.

— О! Героини последних школьных хроник! Сато, Нэкогава, доброго дня.

— И вам доброго дня, Кагава-сенсей, — хором, слегка привстав, ответили мы. Наши голоса слились в нервный, нестройный дуэт.

— Такуми, я как раз хотела у вас спросить насчёт Сато, — начала она, её взгляд скользнул с нас на учителя, оценивая обстановку. — Но вижу, вы и так с ней беседуете. Напомню лишь по протоколу: вы обязаны провести с ней финальную беседу. Касательно обязательного посещения школьного психолога в Осаке, процедуры перевода и всех формальностей, необходимых для её возвращения в нашу школу.

— Да, я как раз… — тихо начал Такуми.

В этот момент Сара сунула мне в руки свою почти пустую чашку. Её ладонь, тёплая и чуть влажная, легонько шлёпнула меня по оголённому бедру выше колена, а потом быстро, почти машинально, поправила сползшую складку моей юбки, будто опасаясь, что её длина покажется строгой Кагаве неподобающей. Потом Сара встала. Кагава и Такуми замерли, следя за её движениями.

Мой дьяволёнок сегодня был особенно неукротим.

Она подошла к полке, взяла чистую кружку, налила в неё кипятка, щедро засыпала заварку с чабрецом. Потом развернулась к Кагаве, держа чашку в обеих руках, как подношение.

— Кагава-сенсей, — её голос звучал неожиданно почтительно. — Удостоите нас чести испить с нами молодящего чаю? Вам сколько сахара? Или без?

Кагава-сенсей замерла. Она стояла вполоборота ко мне, и я, заворожённая, наблюдала, как под тонкой тканью её юбки в такт дыханию напряглись идеально очерченные, округлые ягодицы — настоящее произведение искусства, высеченное из мрамора дисциплиной и силой воли. Прошла секунда, другая. И вдруг её строгие, поджатые губы дрогнули, смягчившись в едва уловимой улыбке.

— Без сахара, Сато. Сахар вреден для фигуры, — произнесла она, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего‑то человеческого, почти шутливого.

Кагава взяла кружку. Я подвинулась к окну, освобождая место на диване. Она грациозно опустилась рядом со мной, и диван мягко вздохнул под её весом.

А Сара… Сара устроилась слева от меня, прямо на широком подоконнике, поджав одну ногу к груди. Её любимая поза наблюдателя, полуребёнка-полукошки.

— Девочки, — начала Кагава, сделав небольшой глоток и закрыв на миг глаза, вдыхая аромат. — Я восхищаюсь вашей дружбой. Знаете?

Она ждала, изучая наши лица.

— А мы восхищаемся вами, госпожа Кагава, — парировала Сара, уже допивая свою чашку.

— Спасибо. Не сочтите это за сентиментальность, нет, — она покачала головой, и серебряная серёжка-гвоздик в её ухе слабо блеснула. — У меня тоже была подруга в школе. Я её так… любила. Но судьба разлучила нас после выпуска. Разные пути, разные города.

— А сейчас? Вы… — робко прошептала я.

— А сейчас? Мы не общаемся. — она сказала это просто, без драмы, но в её глазах на мгновение промелькнула глубокая, старая тень. — Но в школе… о, какими мы были в школе! Такуми не даст соврать!

Она кивнула в сторону учителя, который наблюдал за сценой, скрестив руки на груди.

— Да, мы с Кагавой учились вместе, один год выпуска, — подтвердил он с лёгкой усмешкой. — Она была той ещё оторвой и стервой. Грозой всего педагогического состава.

— Так ничего не изменилось же… — пробормотала себе под нос Сара, но в тишине кабинета это прозвучало на удивление чётко.

Наступила секунда напряжённой паузы. А потом Кагава-сенсей рассмеялась. Это был неожиданный, низкий, бархатный смех, который преобразил её строгое лицо, сделав его молодым и почти беззащитным. Мы присоединились — сначала неуверенно, а потом всё громче, пока смех не заполнил весь кабинет, смешавшись с ароматом чабреца и скрипом старых половиц.

Мы допивали чай под этот общий, нелепый и такой спасительный смех.

Близился звонок на следующий урок.

Кагава поставила пустую кружку на стол прямо перед Такуми. Потом повернулась к нам.

— В общем, помните правила, протоколы и обязанности, девушки, — сказала она, и её голос вновь приобрёл стальную чёткость. Она встала, поправила жакет. А потом, поворачиваясь к двери, добавила уже другим, более мягким тоном, почти шёпотом, предназначенным только для нас: — И держитесь друг за друга. Полгода — это ни о чём.

Она подмигнула. Быстро, почти неуловимо. И вышла, громко, по-хозяйски захлопнув за собой дверь.

〰〰〰〰〰〰〰

Наконец-то, с протяжным, почти милосердным звонком, закончились уроки.

Звук распахивал дверь в наше маленькое приключение. Ночёвка Ахико. Последняя, по-настоящему беззаботная пятница перед… перед тем, что начнётся в понедельник.

Сара, словно только что вынырнувшая из воды, тут же встала со своего стула передо мной. Она потянулась, выгибая спину в дугу, похожую на спину пробуждающейся кошки. Одна её рука устремилась к потолку, пальцы тянулись к воображаемому солнцу, вторая, согнутая в локте, лениво обхватывала голову.

Ахико уже собрала свои вещицы в аккуратную сумку. Она стояла, прижимая её к груди, и смотрела на нас — на Сару, на меня — с видом крошечного, покорного щенка, ожидающего команды. Её серо-голубые глазки перебегали с одного лица на другое, ловя настроение.

— Ахи, ты готова? Выдвигаемся? — голос Сары прозвучал негромко.

— Агась… — прошептала Ахико, и её тонкие пальцы сильнее сжали ремешок сумки.

— Тогда вперёд! — я постаралась вложить в свой голос как можно больше энтузиазма. — Как думаете, возьмём еду по дороге или закажем домой?

Мы, словно синхронный отряд, закинули сумки на плечи — у Сары небрежно и легко, у Ахико аккуратно, у меня — с привычным чувством, что внутри всё перепуталось, но это неважно. Вышли в коридор, где уже начинался послеурочный хаос: гул голосов, скрип кроссовок по линолеуму, хлопанье дверьми.

— Давай закажем пиццу? И напитки! — Сара шла впереди, прокладывая путь. Её красный хвост покачивался в такт шагам. — Пока будет идти, как раз подвезут. Я угощаю!

Пицца. Это было так… нормально. Так по-простому, по-дружески. И так больно от осознания, что таких «нормальных» вещей осталось счётное количество.

— А у тебя не будет животик болеть, если на ночь пиццу кушать? — спросила я. Забота вошла в привычку, стала второй натурой.

Сара замедлила шаг, обернулась. На её губах играла знакомая до мурашек, ухмылка.

— А ты тогда погладишь мне животик… и поцелуешь его. Хэ-хэ-хэ.

Воздух вокруг нас словно сжался, а потом звонко лопнул моим фырканьем. Ахико, идущая рядом, сдавленно хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Её щёки порозовели, но в глазах, помимо смущения, читалось любопытство. Любопытство к этому нашему странному, вольному миру, где такие слова могли быть не нарушением границ, а… кодом. Шуткой. Доказательством близости.

Мы уже почти дошли до лестницы, когда мимо нас пронёсся Катаяма. Он затормозил прямо перед нами, подошвы его кроссовок жалобно взвизгнули по линолеуму.

— О, чего-чего? Ночь, ночёвка и пицца? — его глаза, всегда любопытные, теперь горели неприкрытым интересом. — Можно с вами?

Ответ был мгновенным и безоговорочным. Сара даже не сдвинулась с места. Она лишь фыркнула, и её рука, быстрая и точная, метнулась вперёд, открытая ладонь. Она мягко, но решительно ткнула Катаяму прямо в лицо, отодвигая его нос.

— Брысь! — её голос не повысился. — Это закрытая вечеринка.

Катаяма отшатнулся от неожиданности. На его лице промелькнула смесь разочарования и уважения. Отступил, подняв руки в шутливой капитуляции.

— А… ну раз закрытая… Увидимся, девчонки, хороших выходных! — и он рванул прочь, растворившись в потоке учеников.

Мы спустились на первый этаж.

Пока мы переобувались, я поймала себя на мысли: сегодня мы совсем не видели старших.

Ни Горо с его спокойной улыбкой, ни энергичного Мако, ни сияющей Эммы. Хорошо, что мы договорились созвониться поздно вечером, чтобы обсудить завтрашний поход в парк.

Парк… Билеты-победители лежали у меня дома в столе. Я так хотела, чтобы у Сары остались самые яркие, самые счастливые воспоминания об этих последних днях. А пока получалось, что лишь она, своим упрямством, своими безумными шутками и этой своей тихой, невыносимой стойкостью, оставляет их мне. Это было несправедливо.

Сара вышла из здания первой. Она сделала несколько шагов по асфальту и развернулась. Её взгляд медленно пополз вверх, по строгим окнам, по крыше нашей школы. Я застыла в дверях, наблюдая.

А потом её взгляд опустился. С высоты крыши, через кроны деревьев, через суету расходящихся учеников, он упал прямо на меня. И в этот миг что-то дрогнуло.

Непроизвольно на её лице вспыхнула улыбка.

Реально вспыхнула. Та, редкая, моя самая любимая. Та, что появлялась, когда контроль давал сбой. Когда я неожиданно кокетничала в ответ на её колкости. Или когда она видела что-то предельно, до боли милое — как вот сейчас щенячий, полный обожания и трепета взгляд Ахико, выглядывавшей из-за моей спины.

Я улыбнулась ей в ответ. Широко, по-дурацки, чувствуя, как в груди что-то сжимается в тугой, болезненный комок.

Уже в понедельник я буду идти в школу одна. По этой дороге. Подниматься по этой лестнице. Но я хотя бы пойду в свою, знакомую школу. А она… Она пойдёт в новую. В Осаке. И тоже одна. Надеюсь, полгода — это действительно ни о чём…»

На улице свежий майский ветерок.

Мы прищурились, синхронно, и двинулись по привычной дороге домой.

Мимо кованых ворот, мимо шумных остановок, мимо ярких палаток и уютных магазинчиков.

Мы шли, а наши пальцы уже скользили по экранам смартфонов, тыкаясь в виртуальное меню. Выбирали пиццу: «Маргариту» или «Пепперони»? Закуски: крылышки или наггетсы? Напитки: колу или сок? Каждая мелочь, каждый спор из-за соуса становился церемонией, ритуалом создания нашей маленькой, временной вселенной под названием «ночёвка».

Вечеринка всё-таки. Или что-то очень на неё похожее.

〰〰〰〰〰〰〰

Вот мы и дома. Втроём. Солнышко уже собиралось садится, а мы собирались отдыхать.

Доставка встретила нас прям минута в минуту, мы взяли две коробки пиццы, пакетик с закусками и пакет с напитками, поблагодарили курьера и вошли внутрь.

Я щёлкнула выключателем, и мягкий свет заполнил прихожую, выхватив из полумрака ряд маминых тапочек и большого плюшевого Генерала Единорога, который охранял прихожую.

Ахико замерла на пороге, как аккуратная статуэтка, принесённая из другого мира. Её глаза, огромные и серо-голубые, с любопытством и робостью скользили по знакомым мне до мелочей деталям: по вешалке, где висела не только моя куртка, но и бежевый свитер, по двум парам разношенных тапочек — моих розовых и её, чёрных.

— Проходи, Ахи, чувствуй себя, как дома, хихик! — сказала я, сняв обувь.

Сара тоже скинула обувь одним ловким движением, не приседая, и носком ноги аккуратно задвинула свои кеды в линию. Она прошла вглубь дома, с пакетом напитков в руках.

— Эй, Ахико, не зависай! — её голос донёсся с кухни, сопровождаемый звуком открывающегося холодильника. — Ю⁓, я поставлю газировку в морозилку пока что!

Ахико осторожно, как будто пол был из тонкого льда, поставила свои аккуратные туфельки рядом с нашим небольшим хаосом. Её взгляд задержался на нашем с Сарой совместном селфи в рамочке на тумбе — мы там кривлялись, в конце средней школы, у неё на щеке был отпечаток моих губ от помады. Я увидела, как Ахико едва заметно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку, словно поймала себя на чём-то слишком личном.

— Всё в порядке? — тихо спросила я, оставив школьную сумку и взяв в руки пакет с закусками.

— Да! Просто… у вас так… уютно, — прошептала она так как будто она переступила порог не просто дома, а живого организма под названием «ЮдзуСара».

Спустя пару минут, после мытья рук, мы переоделись в домашнюю одежду, я в свою белую майку и шортики индиго, Сара в свою огромную мою черную футболку, Ахико в свою уютную домашнюю пижамку с зайчиками.

За одно мы сразу определились с нашим первым местом дислокации — гостиная перед телевизором! Вечер начался с запаха расплавленного сыра и томатного соуса. Две пиццы, с двойным пеперони и ветчина с грибами и сливочным сыром, лежали на полу в гостиной, а мы сидели вокруг неё, как вокруг костра, расставив рядом стаканчики с напитками и банки с газировкой. Между диваном и телевизором.

— Так… расскажи, а? — осторожно спросила Ахико, отламывая тягучий кусочек. — Про Осаку. Про… почему так внезапно?

Сара, облокотившись плечом о бок дивана, сделала глоток колы.

— Внезапно только для тех, кто не жил в этом цирке, — произнесла она спокойно. — Родители… ну, ты же слышала, наверное, слухи. Не сошлись характерами. С бомбическим эффектом. Опека решила, что моя психика в опасности. Бабушка в Осаке согласилась взять меня пока не… «устаканится». Вот и вся сказка.

Она говорила ровно, будто доклад читала.

— А… а больно было? — прошептала Ахико, её глаза были полны сострадания.

Сара на мгновение замерла, маска дала трещину. В её взгляде мелькнула тень.

— Бывало, — выдохнула она одним словом. И это одно слово весило больше, чем все её шутки за год.

Тишина.

Ахико не знала, куда смотреть. Я хотела протянуть руку, обнять, но боялась, что она оттолкнёт.

Но тут маска вернулась. Сара фыркнула, откинула чёлку и оскалилась в своей фирменной, кривой ухмылке.

— Но зато теперь у меня будет своя комната с видом на чужой город. И бабушка, которая, по слухам, печёт лучшие данго в префектуре. А ещё я научусь говорить на осакском диалекте и буду всех тут называть «ахэн» и корчить рожи. Так что не вешайте носы. Особенно ты, булочка, — она ткнула вилкой в сторону Ахико. — Иначе я тебе из Осаки буду каждый день присылать мемы с довольными толстяками, поедающими такояки.

Ахико сначала не поняла, а потом рассмеялась, сбивчиво и облегчённо. Угроза была настолько абсурдной, что напряжение разрядилось само собой.

— Буду писать... — просто прошептала Ахико.

— А ещё, — Сара заговорщецки и шопотом наклонилась к Ахико. — умоляю тебя, ниндзя, проследи за моей единорожкой... Не оставляй её одну, хорошо?

— О-обещаю... — так же тихо сказала Ахико.

— И вообще... Ты слишком тихая, Ахи. — Сара улеглась на полу, перекатилась на бок, упёршись подбородком в ладонь, и уставилась на Ахико. — На тебя действует транквилизатор, который мы добавили в колу? Или тебе с нами скучно?

— Н‑нет! — Ахико встрепенулась. — Мне… я просто привыкаю... воть.

Сара снова одела броню. Пацанскую, дурацкую, несокрушимую. Но теперь я, и, думаю, Ахико, знали — под ней живая, израненная девочка.

И это знание делало её в тысячу раз сильнее и дороже.

После обязательной болтовни и пожирания пиццы мы втроём устроились на большом диване под моим любимым пледом. Я посередине, слева от меня Сара, справа Ахико, в своём привычном, с прошлого раза, уголке. На журнальном столе царил хаос из пачек чипсов, трёх видов сока и нарезанного яблока (последнее — моя слабая попытка быть ответственной).

По телевизору шло какое-то глупое аниме, но его смотрела, кажется, только Ахико. Она сидела, подобрав ноги, и аккуратно жевала яблочную дольку, следя за сюжетом.

Сара лежала на боку, перекинув ноги через подлокотник дивана, уткнувшись головой мне в колено, её красный хвост растрепался по моим ляжкам. Она не смотрела телевизор. Она смотрела в одну точку на ковре, её пальцы бесцельно водили узоры по пачке крабовых чипсов лежащих перед ней. Эта тихая, почти отстранённая задумчивость была такой же частью нашего вечера, как и смех. Это был наш молчаливый ритуал — просто быть рядом, когда слова не нужны или слишком тяжелы.

Ахико наблюдала. Я видела, как её взгляд осторожно переключается с экрана на нас, как она пытается расшифровать тишину между нами. Она привыкла, наверное, что тишина — это неловкость или скука. А здесь это был насыщенный, тёплый покой.

Вдруг Сара, не меняя позы, протянула руку через меня к Ахико, предлагая пачку чипсов. Та замерла, потом робко взяла одну соломинку.

— Не бойся, она не кусается. Ну, почти не кусается, — сказала я, и Сара фыркнула мне в колено, не поднимая головы.

И тут Ахико сделала нечто удивительное. После минутного колебания, она аккуратно протянула Саре дольку яблока. Жест был крошечным, пробным. Сара повернула голову, посмотрела на яблоко, потом на серьёзное личико Ахико, и её губы тронула редкая, настоящая улыбка. Она взяла яблоко.

Ничего не было сказано. Но в воздухе щёлкнул невидимый замок. Ахико неловко, но правильно ответила на наш немой язык. Она принесла в нашу тишину свою робкую заботу. И это было принято.

Спустя пол часа или час, мы переместились в мою комнату, погрузившуюся в уютный вечерний хаос.

Пакетики из-за фастфуда, разбросанные подушки и тупое аниме на фоне, теперь на ноутбуке Сары, стоявшем на прикроватной тумбе.

Ахико сидела на краю кровати, закутанная в плед по самые уши.

Сара, стоя посреди комнаты демонстративно вертела в руках мой старый скетчбук.

— Вот видишь, Ахико, проблема поколения! — заявила она, тыча пальцем в пустую страницу. — У меня есть лучшая подруга-художница, золотые руки, взгляд орла… а её автопортрета у меня нет! Вообще! Ни одного! Это преступление против истории искусства и моей личной коллекции!

В это время я сидела за мольбертом и пыталась доработать эскиз для кружка рисования.

Вздохнула, не отрываясь от листа.

— Сайка, я же рисую тебя постоянно. Ты и есть мой любимый арт-объект.

— Не считается! — Сара отбросила скетчбук на кровать к Ахико и подскочила к мольберту. Её руки обхватили меня сзади, подмышками, а подбородок упёрся в макушку. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты рисуешь! Этот сосредоточенный прищур, когда ты выбираешь между ультрамарином и кобальтом или типа того… Эта капелька пота на шее, когда ты засиживаешься до трёх ночи… Вот это всё!

Её пальцы в это время скользнули, указав на мою шею, у ключицы. Я вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, слегка откинула голову назад, позволив Саре лучше видеть мой профиль.

— Может, я просто не люблю своё лицо, — пробормотала я, но в голосе не было убеждённости, только кокетливая игра.

— Не любишь? — Сара притворно возмутилась. Она отпустила меня и резко повернулась к замершей Ахико. — Ахико! Скажи честно. Видела ли ты когда-нибудь более идеальные пропорции? Вот эти скулы, которые просится на картину? Эти ресницы, под которыми можно спрятать целый карандаш? И губы… — Сара сделала шаг к Ахико, наклоняясь так близко, что та отпрянула к изголовью. — Губы, которые сами просятся, чтобы их… нарисовали. Видела?

Ахико молчала, её взгляд метался между уверенной в себе Сарой и покрасневшей, но улыбающейся мной. Её мозг явно выдавал ошибку 404: «протокол приличия не найден».

— Сайка, ты её пугаешь, — наконец сказала я. — Но, знаешь… насчёт автопортрета… Может, я просто жду, когда ты станешь моим личным фотографом? Со всеми вытекающими… ракурсами.

Потом обернулась и подмигнула Саре. Не огрызнулась, а пригласила в игру. Сара застыла на секунду, а потом расхохоталась — громко, звонко, от души.

— О, боже, Ю⁓, ты учишься! Быстро! — Она повалилась на кровать рядом с Ахико, обнимая её за плечи. — Видишь, Ахико? Вот она, высшая форма дружбы. Когда одна может сказать «надень хоть что-нибудь», а другая отвечает «только если ты это потом снимешь». Это поэзия!

Ахико, на чьём лице застыла гримаса полного когнитивного диссонанса, медленно кивнула.

Она явно не понимала половины, но чувствовала главное: здесь, в этой комнате, несмотря на всё бесстыдство, было невероятно тепло и безопасно.

〰〰〰〰〰〰〰

За окном уже стемнело, пришло время пообщаться с нашими старшими.

На большом экране моего ноутбука царил цифровой хаос. Шесть окошек видеосвязи, шесть разных миров.

Горо сидел в серой рубашке за строгим письменным столом, за его спиной — аккуратная полка с книгами. Та комната, где мы когда-то с ним искали конспекты и играли в видео-игру, от воспоминаний слегка перехватило дыхание.

Мако почти не было видно — лишь мелькала его салатовая кофта и слышался яростный стук кнопок геймпада с фоновым гулом какой-то космической битвы.

Эмма, в шикарном бархатном халате, поправляла ресницы в зеркале гримёрки, за её спиной мелькали стойки с одеждой.

— Подрабатываю на съёмке для местного журнала, детки, — бросила она небрежно, заметив мой взгляд. — Кто-то же должен нести красоту в массы.

Сара лежала на полу на животе, оперевшись на локти и качая согнутыми босыми ногами в воздухе, в своей новой, ещё почти пустой комнате, за стеной от нас. Она устроила телефон на стопке книг перед собой и уткнулась в мангу, которая лежала перед ней.

— …Значит, сначала «Башня свободного падения», — строил планы Горо, — потом, если очереди…

— Блин, Горо, ты как будто экскурсию для пенсионеров планируешь! — взорвался голос Мако из своего окна. — Первым делом — на самые жуткие американские горки! Чтобы Ахико-тян закричала и вцепилась в меня от страха!

В окне Ахико, сидевшей плечом к плечу со мной, стало заметно, как она вся сжалась. Она держала свой смартфон перед собой двумя ручками, как будто от этого зависела судьба завтрашней прогулки.

— Исуми, не пугай её заранее, — мягко, но твёрдо сказала я, поглаживая Ахико по плечу.

— Вообще, хорошо, что мы все вместе пойдем! — взял слово Горо. — Нам, выпускникам, редко удается отдыхать, а тут еще и повод, проводить Сато.

— Сато... — голос Эммы вдруг стал самым естественным. — Спасибо за... вчера в парке. Я, получается, снова у тебя в долгу, да?

— Белобрысая, завязывай. — возмутилась Сара, не отрываясь от чёрно-белых картинок. — Никто не ведёт счётчик должников.

— В любом случае, моё предложение о любом желании в силе, Сато. — уверенно, но тепло сказала Эмма.

— Ого! Желании! — опомнился Мако.

— Да, Сато, спасибо тебе. Но... Это было глупо. Больше так не делай. — добавил Горо свои пять копеек.

— А можно выключить этого зануду? — Сара не поворачиваясь к камере закатила глаза. — Я лучше певчий голосок белобрысой куколки послушаю.

Все засмеялись.

В этот момент в окне Сары что-то пошло не так.

Её смартфон, неустойчиво стоявший на книгах, съехал ниже. Резко. Камера, направленная вверх на ее лицо, теперь смотрела… ну, совсем не на лицо. В кадр попала исключительно область от её шеи и ниже. А именно — оверсайз черная футболка и огромный воротник создававший глубокий, щедрый вырез на груди, который теперь занимал 90% экрана.

Сара, увлечённая мангой, ничего не заметила. Она лениво провела пальцем по странице.

— …А этот главный герой идиот, конечно, — пробормотала она в пространство.

Наступила мертвая тишина.

В окне Горо лицо стало абсолютно каменным. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд в сторону окна Сары, затем так же медленно отвел глаза вверх, к потолку своей комнаты.

Мако издал странный звук, похожий на помесь чиха и удушья. Звуки игры на заднем плане прекратились. Кажется его персонаж умер.

Эмма замерла с щипчиками для ресниц в руках. Её брови взлетели так высоко, что, казалось, вот-вот сольются с линией волос.

Ахико, сидевшая рядом со мной, просто закрыла лицо ладонями, её ушки были пунцовыми.

— САРА! — взвыла я, первая опомнившись. — Камера! У тебя камера!

— М-м? — Сара наконец оторвалась от манги и посмотрела на экран своего телефона. Увидела в маленьком окошке превью… свою же грудь в увеличенном масштабе. — О. — произнесла она с полным, философским спокойствием. — Так вот почему тут так тихо стало. А я думала вы заснули.

— САЙКА! — я была готова провалиться сквозь землю, но действовать нужно было быстро. Я увидела, как Горо делает вид, что изучает собственные кулаки, а у Мако, кажется, пошла носом кровь (он тут же скрылся из кадра с криком «Салфеток!»).

Решение пришло мгновенное, но тупое. Я зачем-то схватила свою подушку и накрыла ею веб-камеру ноутбука, погрузив своё окно в цифровую тьму.

— Всем! Всем! Внезапное отключение электричества в районе! — объявила я в микрофон. — Срочно всем… выключиться! Встречаемся завтра у входа в парк в десять! Всё! Всем спокойной ночи!

И тыкнула в кнопку отключения конференции. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Ахико и довольным хихиканьем Сары, которая уже стояла на пороге комнаты.

— Ну что, — сказала Сара спокойным тоном. — Похоже, я внесла немного экшена.

Я упала лицом в матрац и издала долгий, протяжный стон. Ахико осторожно развела пальцы и посмотрела на меня сквозь щёлку.

— Э… Это… часто так бывает? — робко спросила она.

Я, не отрывая лица от кровати, просто подняла руку и показала большой палец вверх.

〰〰〰〰〰〰〰

После созвона атмосфера в комнате стала камернее, уютнее.

Мы сидели втроём на ковре, обложившись подушками, и Ахико, воодушевлённая общим настроением, решилась показать нам фотографии.

— Вот… это мои братики, — робко сказала она, листая галерею в смартфоне.

На экране сменялись снимки. Младший, Асано, карапуз с озорной улыбкой, размазанным мороженым и сияющими глазами. Мы с Сарой умилялись, отпускали стандартные «какой милашка», «ох, эти щёчки». Ахико светилась от гордости.

Потом она пролистала дальше, и на экране появился парень постарше. Высокий, подтянутый, с сильными плечами и серьёзным, но добрым взглядом. Старший брат. Судя словам Ахико, он был на год старше Горо.

— О‑о‑о! — протянула Сара, её взгляд стал оценивающим, как у знатока на аукционе. — А это кто у нас такой статный? Красавец, блин. Спортсмен?

— Д‑да, — прошептала Ахико, и её щёки порозовели. — Кайто в университетской команде по плаванию, а раньше занимался дзюдо.

— Плавание! Выносливый значит. Класс! — Сара свистнула (тихо, чтобы не распугать Ахико окончательно) и ткнула меня пальцем в бок. — Ю⁓, глянь‑ка повнимательнее. Вот это экземпляр. Гляди, какие плечи. И взгляд… серьёзный, не то что твой вечно смущённый Горо‑семпай. Может, присмотришься? Ахико, познакомишь их? Наша Юдзу нуждается в достойном мужчине, а не в школьном репетиторе!

Я закатила глаза, чувствуя, как по шее разливается тепло.

— Сайка, перестань. Он брат Ахико, а не экспонат на выставке женихов.

— Ну и что? Брат подруги — идеальный кандидат! Проверенный, так сказать, через родственные связи. Ахико, а он какой? Характер?

Ахико, похоже, была готова провалиться сквозь пол. Что‑то невнятно промычала про «ответственный» и «заботливый» и торопливо пролистала дальше, пытаясь сменить тему.

На следующей фотографии оказалась она сама. В купальнике. Недавнее фото из аквапарка. Ярко‑синий цельный купальник, мокрая от воды чёлка, прилипшая ко лбу, и счастливая, чуть смущённая улыбка. Ахико замерла, будто сама не ожидала, что выскочит это фото.

Инстинктивно я‑художник оценила кадр.

— О, хороший кадр, — сказала я искренне, придвинувшись ещё ближе к плечу Ахико. — Очень естественно. Свет на воде здорово ложится, и силуэт… очень изящный. Плечи, линия талии — очень красиво. Прямо просится на этюд.

Мои слова, кажется, немного успокоили Ахико. Она даже слабо улыбнулась, получив такую неожиданную, профессиональную похвалу.

Но Сара не могла остаться в стороне. Она тоже придвинулась ближе, её взгляд стал пристальным, изучающим.

— М‑м‑м, да… — протянула она. — Силуэт и правда ничего. Но знаешь, что здесь самое главное, Ахи? — Она указала пальцем на экран, чуть ли не тыча в него. — Вот эта линия. От бедра к талии. Это же… это же чистая идеальная геометрия! Пха! Отличные пропорции. Натуральный дар. Ну прям… скульптурный шедевр в купальнике за три тысячи иен.

Если мои слова заставили Ахико улыбнуться, то слова Сары заставили её взорваться румянцем такой силы, что, казалось, от неё исходит пар. И искры. Она ахнула, выронила телефон на подушку перед собой и закрыла лицо руками.

— С‑Сара! — её голос был полон настоящего, чистого ужаса. — Что ты говоришь!

— Правду! — невозмутимо заявила Сара, подбирая телефон и снова любуясь фоткой. — Я же не говорю ничего плохого. Констатирую факты. У тебя фигура — мечта художника и… э‑э‑э… ценителя прекрасного. Тебе самой‑то нравится? На фото ты выглядишь счастливой.

Этот последний, неожиданно прямой вопрос заставил Ахико разомкнуть пальцы. Она выглянула из‑за них, её глаза были огромными, полными смятения. Она посмотрела на фото, потом на меня, потом снова на Сару, которая смотрела на неё с неподдельным, лишённым всякой пошлости любопытством.

— Я… я не думала об этом… — тихо призналась она. — Просто… было весело.

— Вот и отлично, — Сара положила телефон обратно ей на колени. Её голос вдруг стал мягче, почти нежным. — Значит, фото удачное. Весёлое. И красивое. Всё, точка. Запоминай это ощущение, а не мои дурацкие комментарии. Хотя насчёт пропорций я не вру.

Ахико медленно опустила руки. Она ещё была красной, как роза, но в её глазах уже не было паники.

Она взяла телефон, посмотрела на своё фото ещё раз и… очень тихо, еле слышно, хихикнула.

Я поймала взгляд Сары. Она подмигнула мне. И в этом подмигивании было всё: «Видала? Немного шока, немного смущения, и вот она уже не боится». Её метод был безумен, груб и точен как скальпель. И, чёрт побери, он работал.

Ахико становилась частью нашего кода. Прямо перед тем, как один из шифровальщиков этого кода должен был уехать.

— Ладно, девочки, хватит скучать! — объявила Сара, потирая ладони. — У нас тут классическая аниме-ночёвка! А значит, по всем канонам жанра, должен быть… сеанс обмена жизненным опытом!

— Каким опытом? — насторожилась Ахико.