Заповедный край. Врата.

Глава 1

...Наконечники копий на солнце торжествуют холодными отсветами. Впереди, спрятавшись за щиты, наступает войско - атакует. Ступают четко, уверенно. Стальная дисциплина вписана в стать, ряды воинов - натянутая струна. Чеканят шаг, сплавляют с ритмом боевых барабанов. Срастаются с гулким лязгом брони - в единый стон.

Земля дрожит, вибрирует как водная гладь под ударами градин. Дыбится – диким зверем, в страхе. Вздымается пылью к поникшему солнцу, клубами, что дым пожарищ. Небо серое, солнце едва различимо, тусклое. Взирает, ликом печальной девы на аменцию людей. Полдень. Ни облачка, но мерклый день. Пыль стяжает свет, одаряя духотой – липкой, смрадной. Все пронизано страхом, смерти зловонием. Вязнет – воля, силы. Лишь вражьи полки, проламывают морока заслон. Бесстрашны. Закованы в сталь – тьма, легионы! Реют стяги - схвачено в круг перевернутое Древо Жизни. Вьется на кровавом полотнище устрашающий Пацифик - насмешка над символом Мира. Ведет легионы.

Идут, сверкая сталью, черной кожей. Полощутся агатовые плащи, покачиваются плюмажи. Мелькают жемчужно-белые манжеты, воротники. Искрятся, игриво, самоцветы на дорогой броне. Надменное великолепие, презревшие жизнь.

Последний шаг - скрестились копья, сшиблись щитами, застонала мать сыра земля. Злато-серебристые воины уперлись, принимая вражий вал. Полощутся хоругви с грозным ликом Спаса, простирают благо. Им вторят знамена – лики солнца, Древо жизни... Трепещут, велика сила супостата – числом и сталью. Дружины бьются, храбро, беззаветно – надрывая силы, волю. Но не довлеет их – пали стяги. Сила силою валит. Покидают души плоть отчаянных храбрецов, погребает их аспидный вал.

Он стоит, на безнадежную сечу взирает. Рядом воины, не знает их, но ведает сердцем – друзья. Враг обступил, напирает. Побратимы защищают телами, спасают жизнь – ему, своей не щадя. Черные пики пронзают плоть, круша кольчуги, броню – брызжет кровь, застилает взор. Умирают соратники – надежды нет. Хладный ворог рвется - к нему, неумолимый в напоре. Под натиском гибнут верные други. Последний ратник-великан, кидается грудью на десяток пик – самоотверженно, ломает древки, рушит строй – утихает. Их много. В брешь застают новые, подступают. Разом – удар полдюжины вороненных копий. Наконечники раздирают чешую брони, пронзают, крушат кости – адская боль...

- Ааа, ё... – просыпаясь подскочил молодой человек. – Что за хрень... Приснится же с похмела...

Усаживается на старой софе, обхватив голову - ломит виски. Прошлым вечером хлебнул с друзьями лишку. Пережидает. Боль стихает, оглядывается. Друзья спят на полу. Ночью, не утруждая хмельной мозг, бросили пару старых одеял на половые доски, завалились спать.

Смотрит в окно веранды. Солнце клонится к западу. Скоро вечер. Нужно ехать домой, завтра важная встреча.

Ищет обувь. Оглядывает пол, краска непонятного цвета, облупилась. Видны старые доски, вбитые в них гвозди. Кое-где проломились стыки, являя взору изрядные щели. Замусорено, давно не мели. Нашел. Ботинок выглядывает из-за набок заваленной табуретки. Второй обнаружен по шнурку. Торчит из коробки с хламом в правом углу. Вставляет ноги в чуни, резкими движениями затягивает узлы. Слева, по правой стороне от входа, покоится умывальник «мойдодыр». Капает вода. Встаёт, мир слегка качнулся, упрямо идёт к умывальне. Вгоняет щиток в бачок рукомойника, течет вода. Набирает полные пригоршни, обдаёт лицо. Еще раз. Уподобившись собачонке, трясёт головой отфыркиваясь, стряхивает воду.

Смотрит в видавшее виды старое зеркало. Откуда взирает отражение, он сам: Тёмно-русые волосы всклочены, не причесаны. Высокий слегка выпуклый лоб. Над глазницами короткие неширокие брови. Серо-голубые глаза – смотрят по-доброму, но устало. Прямой опрятный нос с намёком на раздвоенность кончика. Рот умеренно большой, даже средний, немного дугообразный с твердыми и почти одинаково выдающимися губами. Продолговатое лицо заканчивается средней величины круглым подбородком, умеренно выступающим вперед.

Сегодня под глазами мешки. Последнее время нередкие гости. Пьёт часто и много. Ловит на мысли – спивается, но ничего не может поделать – не видит пути из серой действительности, бессмысленности существования. Будни стали серыми, умерли мечты, истаяли надежды, остались долги перед ближними, коллегами, начальство и рутина будней. Рука сама тянется и чем дальше – больше. Думать ни о чем не надо и жизнь не такая постылая. Соблазн забвения сладок – пусть временное, но настоящее.

Упирается лбом в холодную поверхность, устремляет взор в отраженные глаза. Отражающий слой растрескался как плита старого надгробья, мрачно. Поверх следы потеков, неопрятные потускнелые, пятнышки, что болотные островки отражаются в мутной глубине. Царапины - двойные росчерки судьбы бесцеремонно рвут картинку. Сколы лишь подчеркивают гнетущий образ. Серая безотрадная картинка, отраженная старым зеркалом – правдивей настоящей жизни.

- Что теперь, Василий Федорович? – спрашивает у отражения. – Дальше как?

- Берестов, ты чего? – реагирует на реплику проснувшийся приятель.

- Ничего, домой надо, - отрывается от зеркала Василий.

- Ну, вали, дай поспать...

Берестов бросает сочувственный взгляд на корешей, не прощаясь, выходит в сени. На гвозде дожидаются хозяина кожаная куртка и мотоциклетный шлем. Одевается, с шумом застегивает молнию, прихватив шлем, выходит во двор. Выводит железного коня на улицу. Думает, натягивая шлем - сильно рискует, отправляясь в таком состоянии в путь. А ехать надо, без вариантов.

Гонит домой, позади вьётся шлейфом пыль.

*****

Солнце народилось, царственно выходит из-за туч. Хлещет лучами по влажной земле. Округа играет свежестью. Тучи медленно ползут прочь, царапаются о склоны, толпятся над перевалами. Над всем надменно с ледяным достоинством восседают горные кручи. Мраморно-белые ледники, разорваны скалами, сверкают бриллиантовыми переливами. В ответ вторят, омытые дождём, мозаичные долины - коврами полей и бархатом лесов. Ненастье окончилось, всё возвращается на круги своя.

Но непогода в душе одинокого офицера с громким родовым именем древнего и знатного семейства творит черное дело. Отвержен друзьями и близкими, презрен знатными мужами, поруган служителями великого Тха – не находит радости в мире. Он отступник, поправший закон. Только чудо... Нет! Покаяние невинного человека, принесшего в жертву всеблагому Тха свою кровь и жизнь - хранит отступнику имя и чин.

Ахав-Тхи-Ку, он запятнал имя предков, их славные дела, непорочную память. Этот невыносимый позор давит к земле, и только крепкая вера в то, что бог своей волей хранит ему жизнь, неспроста - для особой миссии. Эта вера не даёт сломаться и принести себя в жертву Тха. Удерживает от последнего шага.

Теперь отступник, не заслуживающий имени отцов, получил должность несущего приказы... Обязанности просты - доносить волю служителей касте презренных, худшая повинность из всех возможных, среди почитателей Тха. Нет ничего отвратнее прямого общения с отверженными – с позорным племенем бесчестных людишек променявших свою честь на скотскую жизнь. Это его ноша!

Стоит в стороне, на естественной возвышенности с внутренней стороны городских ворот. Там совсем недавно прошла колонна торговцев. Расположились у самой стены с левой стороны врат – дальше нельзя без особого на то дозволения.

Иссиня черные волосы вьются на ветру. Густые прядки ниспадают редкими локонами на четырехугольный лоб - отмеченный перпендикулярными морщинками. Над карими со стальным блеском глазами, тонкие росчерки длинных бровей с изломом ближе к краю. Внешние уголки прямо посаженных узких глаз загнуты к низу, разбегаются множеством морщинок-лучиков. Над широким ртом с относительно тонкими губами - вперед выдается нос с горбинкой, умеренно, кончик слегка опущен, крылья ноздрей приподняты. Массивные широкие скулы придают лицу треугольный вид, оно оканчивается удлиненным подбородком. Резкие черты лица сглажены смуглой кожей с легким красноватым оттенком.

Взирает. Внизу копошатся служки из касты презренных, осматривают товар – рабов. Люди со «златом вместо чести» доставили полсотни мужчин и женщин для торга – черноволосых островитян, хороший товар – служители будут довольны. Но Ахав безразличен к ним, он воин, не надзиратель – роль, которую вынужден исполнять на новой должности. Посмотрел в небо.

Солнце вот-вот чиркнет об острый пик, горы содрогнутся, а рана изольется потоком горячей крови, по склонам закованных льдом и снегом. Но это лишь несбыточные мечты, пробежавшие перед взором. Не будет жертвы, платить за грех придется собственной кровью, нет чудес на свете, каким бы милостивым и всемогущим не казался Великий Тха.

Шелест одежд за спиной отвлекает от видений. Оборачивается. Позади три служителя Тха, движутся тихо как тени. Глазеют с притворным смирением, в плутовском взоре искры высокомерия. Черепа обриты, глаза подведены сурьмой. Подобострастно кланяются. Шелестят оливково-черные одежды, редкие узоры вышитые тонкой золотистой нитью переливаются на солнце.

- Тебя призывает наш всемилостивейший благодетель Тхэ-та-дан!!!

Зов верховного служителя Тха, в создавшейся ситуации, мог значить две вещи: его ждет жертвенный алтарь; либо поручение, но такое, что алтарь окажется предпочтительней.

Медлить нельзя, тем более в его положении. Запахнув плащ, провожаемый надменными взглядами безродных прислужников, Ахав уверенно зашагал к центру городу, к храму Тха и одновременно резиденции Верховного служителя.

*****

Из тьмы, сквозь неосязаемое ничто прорисовывается чей-то лик, то ли сон, то ли явь. Различить не в состоянии кто перед ним. До слуха доносится не внятный голос, не знакомый трудно различимый, интонация требовательная, но слов не разобрать. Лицо надвигается, черты видны отчетливей, с трудом фокусирует зрение на лике человека, узнает – это он сам, будто зеркало перед ним. Но нет, чувствует, что что-то не так, не он это. Кто-то иной пристально взирает, волос черный, очи карие, почти черные, кончик носа слегка заострен, тем и отличается, но во всем остальном – как брат близнец. Незнакомец требует:

- Вставай, - звук слабый едва различим, ощущение такое будто уши забиты ватой, - торопись, иди за мной.

Все нереально словно видение из кошмара. А лицо отмеченное тревогой требует и требует, что бы вставал и шел. Справа в виде туманного всполоха проявляется еще один человеческий. Черноволосый подается в сторону, влево. Едва различимый женский голос приказывает настойчивому пришельцу:

- Поди, прочь!!!

Оба растворяются во мраке. Тишина и покой. Забытье.

Берестов открывает глаза. Понимает – посетившее ведение, это бред, привиделось, пока валялся в отключке.

Нежно шелестят листья, дует легкий ветерок. Успокаивает. Сквозь зеленую завесу с трудом просматривается небо. Над головой распростерлось невероятно огромное дерево. Необъятной величины ствол вздымается в небесную высь. В стороны расходятся ветви, толще многих видимых доселе деревьев. Взору не доступны места, где оканчиваются гигантские ветви. Властвует иллюзия – все вокруг состоит из одного могучего дерева и голубого неба над ним – яркого, радостного. Такое небо бывает в разгар дня, когда Солнце высоко в зените.

Но величие дерева и время суток не важны. Лежит в «замороженном» состоянии ничего не чувствуя – ни боли, ни усталость, ни тела, ничего. Видит только то, что прямо над ним. Валяется плашмя на земле лицом вверх. Пошевелился, попытка отозвалась взрывом дикой головной болью. Сразу же прекращает всякие движения, расслабляется. Головная боль понемногу утихает, но не уходит, даёт понять, что жив и в сознании.

Василий не напрягается, не утруждает себя, пытается вспомнить, что же случилось, где он и почему здесь? Первое что вспомнил – имя, место жительство, семья, работа... Амнезия не грозит! Постепенно всплыло, как тайком от жены купил тарантайку, и какой она устроила скандал, узнав об этом. Обиделась и уехала с сыном к матери, а он от досады поехал в поселок, где вырос, к школьным друзьям, к тем, кто там еще остался. Втроём надрались водки, а на следующий день с утра похмелялись пивом, а друзья нарезали по деревенским улочкам на новеньком мотоцикле. Зато весь день спали. Вспомнил странный кошмар. Вечером рискнул поехать домой. А потом... потом встреча на дороге, тех кого по нетрезвозти встречать крайне не желательно, и попытка удрать, через лес просекой, а там... дерево!

Отчетливо проявилась картина:

Что-то жестко хрустнуло, взвизгнуло. Чувство полета, в поле зрения, слева - обгоняет летящий мотоцикл, вращаясь вокруг своей оси. Все происходило, как в замедленном кино. А впереди дерево и необъятной толщины ствол. Похоже, вот это, где лежит сейчас...

Главное – жив. Но цел ли? Страдалец прислушивается к телу, пытается понять, что цело, что нет. Но ощущение такое будто тела вовсе нет, одна голова, гудит и жестоко болит.

«Не уж-то позвоночник сломал? – мельтешит страшная мысль. – Все, калека...»

Решился проверить все по отдельности, начал с правой ноги. Сосредоточился, головная боль усилилась, сконцентрировал внимание на правой ноге. Почувствовал. Пошевелил ей из стороны в сторону, не сдвигая. Шевелится и никаких последствий, только головная боль. С облегчением выдохнул, заключил - позвоночник цел.

Вдохновленный пошевелил левой ногой. Все то же самое - ноги целы. В противном случае сломанная нога наградить страшной болью...

Теперь руки. Начал с правой, пальцы гнутся легко, но, ревизия отдается адской болью в голове, всей рукой шевелить не стал. Чувствует, правая рука лежит вдоль тела, ладонью вверх.

Ну, еще чуток, левая рука. Василий ощущает, что она откинута в сторону ладонью вниз, пальцы нащупали траву, а под ней землю. Руки целы – еще один повод для радости... Расслабился, решил спокойно полежать, успокоить зверскую мигрень.

Тепло, воздух свежий, сладкий, мягкий, что парной мёд. Шелест листвы чарует. Шум леса, пение птиц, шуршание живности расслабляют. Недалекий стрекот кузнечиков убаюкивает. Звуки природы действуют успокаивающе, и не заметил, как заснул.

*****

Ахав-Тхи-Ку тщательно проверяет крепления и сочленения доспехов. Всегда так поступает, да и любой уважающий себе воин не мог иначе. От брони и оружия зависит жизнь владельца и грех доверять заботу об амуниции безучастной прислуге. Ей и так хватало работы. Оружейная родовой усадьбы в движение. Челядь суетится, сбор в поход идет полным ходом.

Вчерашняя встреча с верховным служителем Тха оказалась, вопреки ожиданиям, плодотворной. Тхэ-та-дан не собирался приносить в жертву, напротив, проявил милость – дал шанс на искупление - поручил важную миссию. Опасно, но в случае успеха покроет все грехи с лихвой. Отмоется от грязи и заносчивая знать, как прежде, будет заискивать перед ним. Прекрасная возможность вернуть былую славу роду Ку.

О трудностях не думает, чувствует внутренний подъем и с самого раннего утра гоняет холопов поручениями. Все получится, ничто не помешает, нет в их мире преград, способных остановить поступь Ахава.

В оружейку входит чужой, по одежде видно, чей-то лакей. Молодой челядин неспешно идет к знатному господину, кланяется:

- Правитель желает видеть вас благородный Тхи-Ку.

Когда-то отец Ахава и принц Кван-Ир-Ак были верными друзьями. Отец погиб девять лет назад в землях народа ро-со, а Кван-Ир-Ак неожиданно стал правителем, вступив на престол почившего дяди. Не смотря на смерть друга, благоволил к нерадивому отпрыску. В каком-то смысле это везение, но с другой стороны многие не любили Ахава из-за близости к правителю.

Вероятно, благодетель заступился в нужный момент и его не лишили привилегий, владений, лишь понизив в должности. Но иллюзий не питал в отношении возможностей покровителя. Так уж случилось, что правитель, как и вся знать фигура чисто церемониальная – авторитетная, но безвластная! Реальная власть находится в руках клики служителей Тха. Тхэ-та-дан фактический властитель. Все вельможи просто мальчики на побегушках. Муштруют вояк и ходят в походы добывать требу. Но именно там, когда дело касается военных походов, знать обретает истинную власть, а служители молчат, прикусив язык – таков закон. Война - дело правителя и знати, мир дело служителей Тха. Если бы вдруг, на их земли вторгся враг, то Кван-Ир-Ак обрел бы абсолютную власть, а верховный служитель не смог бы даже слово молвить поперек. Но в мирное время – все наоборот.

То, что правитель шлет слугу, а не офицера говорит о ненормальности встречи. Значит, аудиенция состоится в имении Квана расположенном по соседства.

Ахав, не спеша протирает рубин, инкрустированный в нагрудную пластину, дыхнул, трёт вновь, любуется на переливы камня, вздохнув, откладывает в сторону, следя за игрой света в самоцветной глубине.

- Веди, - приказал слуге правителя.

*****

Берестов просыпается от бурчания живота, хочется есть. Не поворачивая головы, она не сильно, но болит, одними глазами осматривается. Осознаёт - спал не долго. Самый разгар дня, возможно, обед. Голова соображает лучше. Вспомнил о ревизии тела: позвоночник, руки, ноги целы, а вот что с остальными частями тела. Головой крутить боится. Поднимает руку, видит: рукав куртки порван, ее не жаль, отслужила, главное сам цел.

Пытается припомнить, как столкнулся с деревом. Вспомнил – всем телом, плашмя. Голова была защищена шлемом, а вот как дела с ребрами. Решает посильнее вдохнуть. Набирает воздух, все нормально, но чем больше наполняются легкие, тем сильней боль в груди, но боль над ребрами. Вряд ли смог вдохнуть так глубоко при сломанных костях. Щупает грудь рукой, наткнулся на какие-то лохмотья, всё, что осталось от куртки. Рискует, приподнимает голову, глядит на грудь. Усилие отзывается приступом мигрени, но не так остро и сильно как прежде. Сквозь рваную одежду видит тело – грудь сплошной синяк. Не страшно, быстро пройдет.

Настала очередь головы. Щупает в месте, где на лбу с правой стороны, начинается волосяной покров, ближе к виску - большая шишка. Не шишка, а огромный шишак – целый рог! В остальном все хорошо. Немного травы в волосах, левое ухо в грязи, но все цело и крови не видно. Синяки да ссадины. Беспокоит только головная боль. Трепещет подозрение на сотрясение мозга. Закрывает глаза, расслабляется - желая успокоить мигрень.

Почти заснул. Но что-то щекочет в носу. Не открывая глаз чешет. Прошло. Через минуту щекотание повторяется:

«Муха, поди», - пытается отмахнуться, не размыкая век. Но это повторяется вновь.

«Вот, елки зеленый, назойливая какая», - в раздражении бормочет совсем тихо. Открывает глаза. Видит над своим лицом подрагивающий одинокий листик на кончике сухой соломинки. Тянет руку, хочет поймать, но ее кто-то ловко отдергивает, куда-то за голову.

«Ну, вот теперь еще и это!» - с досадой выдыхает Берестов. Головой вертеть не хочется и тем паче вставать.

«А ну их!»

Его опять щекочут!

«А вот сейчас я вам!» – злится беззвучно. Запрокидывает голову движимый желанием покрыть шутника отборными фразами.

Рывок рождает приступ боли. Видит Нечто, в количестве двух экземпляров. Лучше бы не смотрел. Тут же опускает голову.

«Так, видно я хорошо головкой то ударился, раз такое привиделось», - бежит мысль. – «Надо отдохнуть сначала».

Но в покое не оставляют, щекочут.

«Ну, нет, это уже не в какие ворота», - воздух с шумом рвется из расширенных ноздрей. - «Надо встать и разобраться, а потом отдыхать».

Не медлит, скрепя зубами поднимается, пока злость даёт импульс и есть решимость. Поворот, выпрямляется стоя на коленях, голова кружится, земля плывёт, а перед глазами вертится рой искр. Упирается руками в землю, опуская голову, чуть ли не до земли, стоит несколько минут на четвереньках, ожидает прояснения сознания. Отпустило, садится на корточки и смотрит на это нечто!

На старом, замшелом стволе дерева, что лежит поперёк взора, утопая в траве, стоят два существа. Росточком менее метра с серой кожей с легким синеватым оттенком. Тела, заросшее густым темным мехом, только лица, кисти рук и стопы ног открыты. Их лица - пародия на людские. Бородатые и усатые со сморщенными личиками напоминают двух старичков. Тот, что слева, чуточку выше второго, держит в руках длинную соломинку. Оба шкодливо улыбаются.

Берестов решает - не настоящие, куклы качественные, марионетки, возможно. Смотрит вверх, но над ними обширный просвет в ветвях. Нет, не марионетки, возможно, куклы напичканные электроникой, поди, еще с дистанционным управлением!? Кто-то решил над ним посмеяться.

Василий оглядывается по сторонам, ищет шутников.

- Ты кто? – требовательно спрашивает существо с соломинкой в руках. Голос тонкий, низкий с некоторой хрипотцой.

- Я? Василием меня зовут, - отвечает Берестов машинально. - «Ну, вот еще не хватало с куклами разговаривать, головкой точно повредился...»

- Чужой! - с поучительными нотками произносит чудо, обращаясь к соплеменнику.

- А вы кто? – не удержался Василий от вопроса.

- Мы – Лесавки! - с гордостью заявляет чудо. - Мы тут живем.

- А от меня вам чего надо?

- Нам чего?! – удивляется лесавка, – Это ты чего лежишь на нашей опушке?

- Я не специально, я упал с мотоцикла.

Лесавки с удивлением дружно переглядываются:

- С чего упал? – переспрашивает теперь вторая лесавка, - что за чудо такое?

- С мотоцикла, - упавшим голосом отвечает Василий, это начинает надоедать, но зло добавляет, как для маленьких деток. – Это конь железный!

Существа переглядываются с не меньшим удивлением, отвечает вторая:

- Нет тут никаких коней, ни железных, ни обычных! Ничего нет, только мы и ты!!!

Берестов прижимает ладонь ко лбу, сетует на помутившийся рассудок. Может белая горячка, тогда точно надо в психушку, лечить головку. Разговаривает с чучелами как с людьми. Кто-то потешается над ним. Наверняка, ржет до коликов в животе.

Рука холодная слегка унимает головную боль.

За спинами лесавок зашуршали кусты, оттуда, пыхтя, вскарабкивается на поваленный ствол еще одно существо.

- Чужой! – раздосадовано крякает новенький.

- Чужой, - подтверждает тот с соломинкой.

- Гнать его надо!

- Он СОВСЕМ чужой! - с нажимом на слове «совсем» скрипит первая лесавка.

- Ой, беда – беда, - охает третья, – не уследили.

- Что делать – то будем? – вопрошает вторая, теперь стоящая посредине.

- К старшему вести надобно, - решает первое, отбрасывает соломинку.

- Правильно! - соглашается второе, - пусть хозяин решить чего с ним делать.

- Пошли с нами! – приказывает третье, - не отставай!

Лесавки проворно, одна за другой, прыгают со старого ствола. Семенят по едва заметной тропинке убегающей в лес в южном направлении, что извивается, огибая корни могучих деревьев.

Берестов встаёт, покачивается, но держится. Не совсем уверенным шагом плетется, за шустрыми созданиями, через силу. Сам похож на чудище - в лохмотьях, в прилипшей листве и траве, грязный – ну чем не лесное чудо-юдо.

Порвано всё, даже не совсем старые кожаные штаны. Правая штанина распорота снизу чуть ли не до бедра, а через дырку в хлопчатобумажных подштанниках виднеется колено с засохшей кровью. Саднит, но не мешает ходьбе. На левой, в районе бедра, вырван целый клок, свисает над коленом, болтается из стороны в сторону. Но подштанники целые, только испачканы землей. Правый ботинок болтается свободно, ощущение, что вот-вот свалиться с ноги. Встаёт, смотрит, что там такое. Высокое голенище распорото вдоль подошвы от мизинца до пятки. Ботинки жаль, совсем новые, куплены несколько дней назад.

Существа не ждут, не дают времени на сожаления. Хоть и маленькими, но ловкие и шустры. Василий едва поспевает следом. Они постоянно оглядываются, проверяют, не отстаёт ли чужак. Выглядит комично. Первым оглядывается головной, потом средний и затем замыкающий, как по эстафете, а затем в той же последовательности отворачиваются. Озираются часто, каждые 20 – 30 шагов.

Берестов никак не верит, не допускает, что эти создания могут быть настоящими, живыми тварями. Все ищет признаки искусственности, вглядывается. Мерещится, что вот-вот из меха выскочит ярлычок производителя с надписью – «сделано в Японии». Ну, уж точно не в Китае, качество отличное, и вряд ли такое могли сделать в США или Европе. Так натурально сделать механических кукол способны, наверное, только японцы. Но чем больше вглядывается, тем меньше верит в их искусственность. Уж слишком живы и натуральны - это пугает.

Василий перестал их разглядывать, полагая, что не к чему напрягать излишне больную голову вопросами, скоро всё разрешиться само собой. Решает немного осмотреться.

Пробираются через лес, кругом дубы – лесные стражи. Деревья большие, раскидистые, но не такие величественные, как то, под которым недавно лежал. Растут не густо, в лесу относительно просторно. Дубрава выглядит запущенной, можно сказать девственной, кругом валежник, отломленные ветки, иногда целые стволы деревьев. То там, то тут попадаются на глаза выворотни - похожи на чудищ из детских кошмаров, протягивают корявые корни, где грязные в земле, а где-то высохшие и облезшие серо-пепельные, словно кости невиданных монстров. Много сухостоя – топорщатся обломками сучьев, истлевшие голые стволы иссохли, еще чуть-чуть и рассыплется в прах. Совсем мало молодой поросли. Растет там, где завалилось, умерло старое дерево, образуя брешь в кронах. К просвету тянется побеги, спешат как можно быстрее занять свободное место, выбиться к благодатному солнцу. Сочетание мрака и света, праха и жизнелюбия смешано в древнем лесу как отражение жизни.

Тропинка стелиться дальше, глубже в дебри. Зовет. Впереди тайна, непознанный мир.

*****

Кван-Ир-Ак принимает Ахава в маленькой комнате. Седеющий мужчина сидит на стуле с высокой спинкой, за столом темно-коричневого цвета. Разглядывает карту. Комната наполнена ароматом курительной смеси темар. Справа на специальном столике без изысков покоится позолоченный наргиле украшенный сапфирами, длинный рукав, полосатой красно-черной змеей вьется по полу, заползает на стол, прячась в чубуке, зажатом между указательным и средним пальцем правой руки. Позади квадратное окно открывает вид на кварталы города. Там темно-серые строения, жмутся в кучи вдоль прямых улочек, тесно. Большие и малые усадебки, с квадратными окошечками. Реже с прямоугольными, но в домах побогаче. Невзрачные крыши, округлые, конусные, много двухскатных, часто просто плоские. Во всех постройках намек на пирамидальность, множество строений с уступами и ярусами, арками, ступенями и пандусами. И все же архитектура города тяготеет к прямоугольным формам. Зелени почти нет, только редкие одно два деревца на дворик квартала.

- Приветствую тебя Ахав, - кивает правитель, - проходи.

- Я желаю здравия о Ве... – начал посетитель.

- Ах, оставь это для пустобрехов! – морщится Кван. – Мы у меня дома, а здесь я просто дядюшка Кван!

- Хорошо дядюшка, - кивает Ахав.

- Сразу к делу... – правитель жестом приглашает гостя подойти поближе. -Тхэ-та-дан дал тебе поручение?

- Да.

- Сложное и крайне опасное...

- Других верховный служитель не даёт, - усмехается Ахав-Тхи-Ку.

- Это так, но твои сложности начались много дней назад, - мрачнеет Кван. – Еще на стадии планирования.

- Не удивлён.

- Он поручил мне ввести тебя в курс дела, - правитель тыкает загубником в карту. – Вот, туда ты должен отправиться, для выполнения своей миссии.

- Далеко, - оценивает расстояние гость.

- Проблема в том, чтобы поспеть к сроку ты должен был отправиться в путь еще три дня назад... – правитель внимательно смотрит на своего подопечного.

- Как это похоже на служителей... – ухмыляется Ахав.

- Он делает все, что бы ты испытал как можно больше трудностей, но ты справишься, я верю в тебя мой мальчик. И тем убедительней будет твое искупление!

- Значит нужно спешить!

- Это еще не все, - сжимает губы Кван. - Тхэ-та-дан отправляет с тобой одного из служителей, присматривать за тобой.

- Обычная практика. Служителей всегда отправляют с отрядами в дальние походы, - гость с подозрение взирает на говорящего, чувствует какой-то подвох.

- Верно, но дело не в этом, - кивает правитель, закусывает белый мундштук, затягивается, на выдохе сквозь клубы грязно-белого дыма, вопрошает. – Ты знаешь, кто поедет с тобой!?

- Кими-Вак-Хи – бледнеет от догадки Ахав.

- Человек, которому ты перешел дорогу, тот кому ты навредил своим поступком, твой грех лежит и на нем. И он тебя люто ненавидит, - тревожит Кван и без того болящую рану.

- Должен был догадаться..., - опускает плечи Ахав. – Верховный служитель делает все, что бы мне было невмоготу.

- Он уже выехал, три дня назад. С ним еще два верных человека и десяток служек из касты презренных.

- Так мало. Я не успею собрать достойный отряд для исполнения возложенной на меня миссии, - слышатся нотки паники в голосе Ахава.

- Ты поедешь на север один, спеши. Там на границе в Мешмеке стоит небольшой отряд. Отборные воины из моей гвардии, они проинструктированы и ждут тебя.

- Спасибо дядюшка!!!

- Ну, все ступай, - улыбается правитель. – Брось все лишнее, скачи налегке.

- Да хранит тебя всемилостивейший Тха!

- Ахав, - задержал Кван устремившего к выходу гостя. – Сделай это сынок, покажи этим чванливым безродным выскочкам, что значит быть одним из рода Ку!!!

Ахав-Тхи-Ку кланяется, отдавая дань уважения благодетелю. Уходит, решая как можно быстрее добраться до дома. Срезает путь через холл славы властителей.

С приподнятым настроением, под взором статуй великих правителей разных эпох, бодро шагает к выходу, к новым свершениям. Каменные истуканы, воссозданные в преувеличенно «реальный» рост оригиналов, провожают безразличным взглядом живого человека. Их дела достояние истории, его лишь грядут.

- Ахав! - не смело взывает женский голос.

От неожиданности мужчина вздрагивает, настрой улетучивается, а сердце резануло не утихшей болью, словно кто-то теребит свежий шрам с едва схватившимися краями. Узнаёт по голосу, её подругу... Оборачивается.

Девушка стоит возле скульптуры правителя из времени великого нашествия, сумевшего отразить вторжение северных народов. Невысокая, хрупкая, но изящная, в легком домашнем одеянии соблазнительно подчеркивающим идеальную фигуру. Длинные черные волосы собраны за спиной в пучок. Тёплый взор огромных светло-карих очей под тонкими бровями с плавным изгибом, аккуратный нос с едва различимой горбинкой, полные зовущие губы над маленьким почти детским подбородком. Она красива, люди судачат, что красивейшая в столице, а может и всей державы.

- Сиока-Иц-Атль, - сам не желая, отзывается голосом на изломе.

- Здравствуй Ахав, - пытается смягчить обстановку знатная дева. - Давно не виделись...

- Что нужно фаворитке Ир-Ака от меня, - невольно слетает колкая фраза с губ Тхи-Ку.

- Зачем ты так со мной!? - кажется, с её уст сорвался стон, но может это возглас негодования.

- Прости, я не прав, - спешит мужчина смягчить ошибку. - И впредь подобного не повториться. Обещаю!

- Я не хотела тебя тревожить, - переходит к сути вопроса тревожащего её, удовлетворившись его клятвой. - Но говорят, что Верховные дали тебе шанс на искупление. Это правда?

- Да, твои сведения верны, - не смотрит ей в лицо, взгляд упирается на ступню статуи высветленной солнцем через квадратное окно.

- Ты едешь на север в ничейные земли? - трепещет голос Иц-Атль.

- Да это так, - решает взглянуть на Сиоку.

- Это опасно, ты можешь погибнуть, - порывается высокородная Атль, но не сходит с места, а лишь взирая огромными глазами наполненных искрящейся пеленой.

- Это не вторжение, а просто маленькое поручение, опасность минимальная, - врёт высокородный Ку, желая хоть как-то успокоить её.

- Пообещай мне, что ты вернешься, - взывает девушка с намокшими ресницами. - Не ради меня, а ради её жертвы!

Слова Сиоки штырями вонзаются в душу, нестерпимо хочется взвыть, рвётся пораненная душа вывернуться на изнанку, вырваться на воздух звериным воем. Перед глазами проносится невесомый образ, алтарь и капли крови... Высокородный стискивает кулаки, зажимает трепещущее сердце, как можно спокойней отвечает:

- Обещать не буду, я просто сделаю это – вернусь! Вот увидишь, я вернусь!

Взмахнув полой монохромного плаща, отворачивается, решительным шагом ступает к выходу. Оставляя за спиной девушку с прочерчивающими мокрые дорожки на щеках слезами.

*****

Лесавки встали неожиданно, Берестов чуть не наступил на них, останавливается, делает два шага назад. Перед ними – не то мшистый валун, не то пень, с него высотой.

- Хозяин, - хором зовут существа.

И о чудо! Мшистое нагромождение шевелится, разворачивается. У Берестова отвисает челюсть, вдоль позвоночника ломятся стадом мамонтов холодные мурашки. В ногах предательская слабость, коленки вибрируют мелкой дрожью.

Перед ним еще одно Нечто!!! Оно медленно разворачивается. Величественное создание походит на человека, на голове не то волосы, не то мох, ниспадают на плечи густыми локонами. Лицо, заросшее подобной растительностью. Кожа, морщинистая, древесного цвета - видна на правильном носу и вокруг больших карих глаз. Глаза поражают больше всего. В них глубинная мудрость, вековое спокойствие, выглядят как человеческие, но в то же время там что-то не человеческое – иное! Тело скрывает кафтан, запахнутый налево. Длинные рукава, наползают на кисти рук, левой не видно совсем. Кафтан такой же цветом и структуре, как и волосы чудища. В длинном ворсе вперемешку с прошлогодними листьями запутался мох, веточки. Полы кафтана волочатся по земле, ног не видно. Правой рукой опирается на посох из ветки коряги, цветом в тон его коже. Не сразу определишь, где длань существа, а где посох. Рука кажется человеческой, морщинистой как у глубокого старца.

Берестов не хочет верить, что это нечто реальное. Уверяет самого себя, что это кого-то загримировали, это продолжение глупого шоу. Кто-то вбухал большие деньги, что бы жестоко подшутить над ним.

- Хозяин, - взывает одна из лесавок. - У нас в лесу чужой.

Замшелое Чудо уставилось на Василия, и в то же время как бы сквозь него, будто нет перед ним человека. Взгляд неприятный, пронизывающий, жжет насквозь. У Берестова возникает чувство, будто просвечивают рентгеном, ощущение полной не прикрытой наготы. Нарождается уверенность, что замшелый старец зрит насквозь и читает его как открытую книгу, все самые потаенные мысли. К счастью длилось это не более десятка секунд.

- Поздно, назад его уже не вернуть – существо говорит гулко, низким голосом и без эмоций.

- Может быть, мы его... – начала было другая лесавка.

- Нет, - будто рубит, останавливает хозяин малявку. – У нас договор с людьми. Наших законов он не нарушал, не пакостил и никого не обижал.

- Не было, верно, - нестройным хором подтверждают малыши, но одна все же добавляет – Он траву у Древа смял!

- Трава расправится, а договор чтить надо, - парирует чудо. Взгляд замер где-то у ног чужака, думает. – Вести его надо до Ведающей, она решит, что с ним делать.

Свистит тут же неожиданно, громко в приказной интонации. Слева в лесу что-то шевелится. Василий поворачивает голову, видит, как от дерева, так ему кажется, отделяется старичок. Поражает своей необыкновенной шапкой, выглядит как шляпка мухомора. Старичок не большой, метра полтора с кепкой, с белой бородой и усами, выглядит вполне человечно. На нем недлинный меховой кафтан, до колен. Подпоясан, некогда синим, а теперь безнадежно выцветшим кушаком. В серых штанах с продольными коричневатыми полосами. Ноги обуты в нечто похожее на мокасины.

- Проводи-ка ты, друг мой, добра молодца к Ведающей, - обращается хозяин к старичку, и наказывает. – Да не балуй по дороге, веди прямым путем, быстро – не шали!

- А он ведь совсем чужой, - кивает старичок в сторону Берестова.

Василий и так понимает что чужой, не здешний. Но что значит это их «совсем» чужой. Вот что не понятно. Что хотят сказать, что он совсем с головкой не дружит, или это такой спектакль на потеху кому-то неизвестному?

- Ступай, - велит хозяин.

- Ну, пошли, - соглашается, дедушка мухомор обращаясь к Василию. Ступает на тропинке. Движется так же шустро, как и лесавки раньше. Ведёт на запад

Марафонцы, начал раздражаться Берестов. Ворчит себе под нос, едва поспевает за новым провожатым.

Напоследок оглядывается, что бы еще раз увидеть необычных существ. И лучше бы не оборачивался. Поляна перед хозяином леса, наводнена множеством существ называвших себя лесавками. Их десятки, а может даже сотни. От этого ему становится не по себе, уж больно много «кукол» сразу. Где-то в глубине бьется крамольная мысль – а вдруг это правда!!! Нет, это не может быть, этого нет в природе, не существует, это всего лишь, сказки, наукой доказано ничего подобного в мире нет. А доказано ли?

Но Василий запирается – нет и все. А то, что лесавок много, так это зрение расфокусировалось, раздвоилось, расстроилось... В общем показалось. Оглядывается еще раз, желая удостовериться, что, в самом деле, случилось наваждение. Но полянка уже скрылась за деревьями. Берестов облегченно выдыхает – показалось, убеждает себя! А на тревожные мысли более не реагирует, пообещал подумать обо всем, когда выберется из леса. Может скоро все прояснится само собой. С таким настроем продолжает пусть, едва поспевает за старичком.

Тропинка ведет почти прямо на запад, постепенно забирает к северу. Примерно, час пути движутся практически в северо-восточном направлении. Ещё через час, подошли к небольшому озерку с южной стороны, идут вдоль берега. Дорогу перерезает ручей, впадает в озерко. Через него переброшено бревнышко. Проводник, ловко перебирая ногами по неровной поверхности кряжа, порхает на другую сторону легко, как бабочка. И впервые за время ходьбы остановился, повернулся лицом к чужаку. Василию кажется язвительной улыбочкой на лице старичка.

Берестову перепорхнуть не хватает сил. Вдобавок порван ботинок, хлябает, не является надежной точкой опоры. Действует осторожно. Пробует перебраться, шагает вперед, но правая ступня так и норовит выскользнуть через дырку в ботинке, опасно. Развернулся левым боком и приставными шагами, подтягивая правую ногу, двинулся вперед. Но на середине чуть не потерял равновесия, закачался. Что вызвало издевательский смешок у дедульки. Василий все же благополучно перешел на другой берег, сидит на краю бревнышка, переводит дух. Целый день не ел и не пил, а жажда мучает нещадно. Склоняется к ручейку, в надежде зачерпнуть ладошкой водички. Проводник одергивает:

- Не пей, там болотная вода, не добрая.

Василий с сожалением поднимается, отряхивая с коленок мусор.

- Дальше ключ будет, там и напьешься.

Берестов смотрит скептически, но пить болотную водицу не рискует:

- Тебя как зовут?

- Аукой, - отвечает проводник. – А тебя как?

- Василий я! - вскидывает подбородок чужак, снисходительно улыбаясь, уточняет. - Аука, это что – погоняло?

- Чего? – собирает дедулька брови в кучу.

- Аука, настоящее имя? – пришлось Берестову перефразировать вопрос.

- Настоящее, иных нет!

Василию имя проводника кажется подозрительным, больно странное, бредовое.

- Долго нам еще идти?

- Да нет, тут близко, - в насмешливом тоне отвечает Аука, - к закату будем на месте.

Василий бросает взгляд на небо. Солнце дойдет до горизонта, часа через три, может чуть меньше. Сделал вывод, идти еще километров 12-15, заподозрил дедка в издевательстве, но сомнений не озвучивает.

- Ладно, пошли, – поднимается на ноги.

А дедок семенит по тропинке в прежнем ритме. Огибают озеро, дорожка, повторяя контур западного берега, ведет на север. Сегодня солнцестояние, солнце точно на западе аккурат по правую руку!

Озеро быстро закончилось небольшой речушкой вытекающей из него, тропинка вьется параллельно. Разошлись. Речушка отклоняется к востоку, у нее иной путь. Меняться местность у озера, дубрава превращается в смешанный лес, наступают белоствольные веселки. Наконец перевоплощается в березняк.

Береста весёлок взбрызнута стрижками чечевичек - чернеют на молочно-белом теле. Дребезжат только что проклюнувшиеся листочки в такт порывам ветерка, волнуются в танце солнца, изумрудным фонтаном устремляются к небу, вбирают животворный свет. Вот-вот заскользят сказочные русалки среди стройных стволов. Завьются в озорном танце, обвяжут цветными ленточками, лоскутками устроят праздник возрождения. Закружат, зачаруют голову, не захочется покидать блаженной нивы. В роще незримо парит дух Живы. Березки радуются. Обними весёлку, прижмись и вынет живое древо дурь и яд, притаившийся в усталой плоти, очистит разум, одарит силой.

Уходить не хочется, душа так и рвётся, прилечь, потонуть в мираже безмятежности. Нужно идти, ноги через силу ступают по серой дорожке припорошенной жухлой листвой. До родника добираться долго, кажется долго - не менее получаса.

Дошли, Берестов бросается пить, с жадностью, не обращая внимания на провожатого. Утолив жажду, переводит дух, решая умыться. Ледяная вода проясняет мысли, снимает усталость. Поднимается глядя на Ауку, щурится от солнца:

- Послушай, а кто это пославший тебя со мной?

- Леший! – отвечает дедулька, с характерным смешком.

- Ну да, конечно, кем же ему быть, - выпячивая нижнею губу, Василий корчит кислую мину, нисколько не удивляясь ответу.

Решается попить еще водицы, понимая, путь займет пару часов. Поднимаясь, видит, что Аука спешит по тропинке. Берестов спешит следом, но после короткой паузы и утоленной жажды, чувствует слабость и голод очнулся диким зверем, урчит желудок недовольным зверем. Но нужно идти.

В какой-то момент опускает взгляд, рассматривая хлябающий ботинок, подумал о целесообразности избавления от лишней тяжести, пойти босиком. Поднял взгляд, а след странного старичка простыл, только что бежал впереди в четырёх-пяти шагах. Василий замирает, не ожидал подобных фокусов. Оглядывается, сзади стоит и ядовито хихикает Аука. Прикрывает на мгновение глаза, выражая недовольство выходками проводника, открывает, а нет его. Оглядывается кругом, нет никого. Впереди слышится зловредное хихиканье. Там на тропе в метрах 30-ти у очередного поворота стоит лесной проказник.

Берестов идет на него, старается не то что отрывать взгляд, но и не моргать. Но не тут-то было, споткнулся на полпути, пришлось смотреть под ноги. Короткой потери концентрации достаточно, старичок исчез.

- Ау, - эхом катится шаловливое зазывание Ауки.

- Что за дела..., - ругается Василий в голос.

- Ау! – звучит в ответ.

Раздраженный Берестов обхватывает голову руками, пытаясь сосредоточиться: Аука, что-то очень знакомое, где-то уже слышал. Аука, Аука... - где-то с задворок сознания, под спудом знаний о договорах, дебитах, акциях, валютных курсах, и прочего, всплыла обрывистая информация. – Аука лесной дух, предстающий перед лесными путниками в виде озорного старичка, завлекает нерадивых странников в чащобу, шалости ради, где они иногда погибали!

- Уф, - опуская руки, выдыхает Василий, - этого еще не хватало.

- А не пошел-ка бы ты..., - злится путник, устал, мучит головная болью, терзает резкий голод. – Тропка есть, сам дойду!!!

- Ау, – звучит издевательски.

Хоть и предупреждал Леший, наказывал не шалить, не баловать, но видать дедульке скучно, решил порезвиться для забавы.

После очередного изгиба тропинки, объявляется Аука. Ждет, с сочувствием, без ехидства смотрит на ковыляющего чужака. Забава не удалась, грустит. Дождавшись подопечного, шагает по тропинке в сниженном темпе. До конца пути больше не выкидывает фокусов.

Василий ничего не говорит, понимая, фраза «Сам дойду» была самонадеянной. Тропки постоянно перекрещиваются, иногда раздваиваются, петляют. Не зная пути, легко заблудиться в лесах. Аука идет не горюет, даже не задумывается о выборе пути. Лес странному проводнику, что дом родной, возникла иллюзия, и с закрытыми глазами доведёт.

Четверть часа спустя березняк утрачивает монолитность, перемежаться полянками. Еще дальше большими полянами, полями - лес походит в перелески.

Солнце багровеет, приближается к закату. Вышли к краю большого поля, на другом конце виднеется несколько построек. Следы людей, первые за все время – среди этой чертовщины!

Берестов приободряется, совсем чуть-чуть и будет кров, еда и покой. Надеется, что в селение есть телефон. Нужно срочно дозвониться до шефа и объяснить ситуацию. А шеф, наверное, рвет и мечет. А может сначала семье... да нет, у жены случилась сильная обида, еще свежа рана ссоры. Не ищут его. Хотя может быть уже, ведь шеф наверняка обзвонил всех, кого мог достать из его круга общения и родства. В обед должна была состояться важная встреча, с важным и безумно богатым, и таким же безумно занятым клиентом. Его обхаживали больше года, не особо надеясь на успех. И вдруг согласился, назначил встречу, с желанием подписать большой договор на кругленькую суму. А весь материал по клиенту у него и заготовки договора, да и вообще все. Так как вознамеривался еще раз перепроверить дома, что бы все было в ажуре. Но из-за скандала с женой, забыл материал в гараже на полке. А ключи одни при нем, а вторые спрятанные в надежном месте, о котором даже жена не знает. А гараж без ключей открыть не просто, и взломать не просто. Значит, сделка сорвалась – железно. А такие рыбищи, если срываются, то уходят навсегда. Шеф не простит, уволит. Если уже не подписал приказ. Теперь еще и безработный. Не видит смысла звонить шефу, не будет вникать в проблемы, обругает только...

Занят мыслями, не замечая, как подошли к усадьбе. Стоит дом один одинёшенек, рядом компания из нескольких надворных построек. Хутор... мыза... или как оно там зовётся. Про себя решил - хутор.

Дом впечатляет своим видом. Былинный терем, только что сошедший с экрана кино о старине или сказки. Что-то родное, близкое духу, праздничное. Чудиться, что вот-вот заиграет музыка «Там, на неведомых дорожках», а в окно выглянет бабушка рассказчица.

Изба рубленая прямоугольной формы, увенчана двускатной крышей. Кровля покрыта досками встык, они темнее, чем другие деревянные части строения, видимо, из-за дождя, но вероятно, чем-то пропитаны для защиты от непогоды. Верхушку венчает вырезанный в виде конька охлупень. Под ним скрещиваются причелы, закрыв с торца настил и слеги, они смотрят на двор резными головами лошадок. С левой стороны выглядывает деревянная труба дымохода квадратной вида. Поверх, в виде домика защитный навес от осадков. По краям крыши приделаны желоба для слива воды. Концы, с лицевой стороны, закрыты наглухо. С обратной под каждой стоит по большой деревянной кадке. Желоба покоятся на курицах, напоминают прогнувшихся не то лебедей, не то тех же самых коньков. Под стрехой на фасадной стороне небольшое окошко, закрыто ставней. Так же с фасадной стороны дома два небольших, по современным меркам, окна с резными наличниками и ставнями. Но по бокам дома на каждой стене, перед крыльцом, сделаны волоковые окна. Просто два прорубленных отверстия на подобии бойниц, заперты изнутри досками. Дальняя половина дома скрыты от взора навесами крылец. Каждое из них точная копия друг друга, находится на противоположных сторонах дома симметрично посредине. Над ними навес в виде домика, держатся на резных опорах. Длинные лесенки, идущие к земле, прячутся под двускатными козырьками. Заканчиваются на улице на уровне лицевых пропусков. Изба зиждиться на рукотворной возвышенности. Терем хорошо виден поверх ограды, стоящей сплошной стеной. Забор не высок, едва достигает до подбородка. Каждая вторая тесовая доска изгороди выкрашена красной охрой, остальные желтой. Навершие каждой взирает строгим взглядом звериных голов.

Двор противоположной стороной приткнулся к лесу, занят постройками. Одна в виде навеса подглядывает из-за дома, за ней рубленая с парой волоковых окон. Их крыши встречают желтизной соломы. У третей торчит из крыши дымоход, судя по всему баня. Притаилась в противоположном углу двора, ищет защиты у леса. Банька небольшая, но кровля дощатая, без украшений. Все очень просто, со вкусом. Манит, так и чудится пар – бога дар.

С парадной стороны двора встречают большие двустворчатые ворота, рядом справа, воротца поменьше, но над ними общий двускатный навес. От ворот начинается едва различимая, но используемая дорога. Идет в западном направлении, но дальше обогнул лесок, убегает на север.

Аука ведёт Берестова к воротцам, напротив высится правое крылечко, приглашает в дом. Проводник легонько стучит в колотушку, что притаилась слева от входа. Василию это кажется бессмысленным, если хозяева находятся в доме, то точно ничего не услышат. Слишком тихо. Но ошибся. Через минуту, слух уловил скрип открываемой двери. Мгновение и вышла пожилая женщина, выглядывает поверх перил:

- Гой еси, житель лесной, с добром ли пожаловал!?

- Здравствуй хозяюшка, - ответствует Аука, - с добром и поклоном от Лешего.

- И от меня поклон хозяину леса!

- Передам! Вот велел он свести тебе добро молодца.

- Что ж такое, раз сам хозяин леса шлет мне гостя?

- Чужой он! Не углядели мы, хозяюшка.

- Ну, входи добрый молодец, - приглашает чужака.

Аука отворяет воротца. Василий входит, устало переставляя ноги. Перед самыми ступеньками, опомнился - не поблагодарил проводника.

Оглядывается, а его нет и воротца закрыты. Чувствует себя неудобно. Кем бы ни было лесное чудо, довел ведь до людей. А он спасибо не сказал. Запоздало, но прокричал:

- Спасибо тебе большое Аука!!!

А в ответ далекий, но явственный, до дрожи знакомый смешок. Услышал безобразник!

Берестов ступает по ступенькам, тяжело. Изнурен как Репинские «Бурлаки на Волге». Ноги еле переставляет. Отмеряет шагами ступени, гулким топотом помечает поступь. Ступеньки добротные, почти не скрепят, чистые и бесконечные...

Пожилая женщина внимательным взглядом сочувственно разглядывает гостя. А он еле волочится. Перед глазами типично русский сарафан, поверх белой рубашки, поднять голову и увидеть лицо сил не довлеет.

Гость наконец-то добрался до крыльца. Хозяйка бросает оценивающий взор на странную испорченную обувь, командует мягко:

- Скидывай обувку.

Василий подчиняется. Самому не терпится избавиться от ужасных башмаков. Нагибается, желая снять, но его повело в сторону. Облокачивается спиной о стену дома, с трудом стягивает левый ботинок. Тянул правый, но в руках остаётся только нижняя часть. Порвалась обувь совсем. Через силу хватается за голенище, дергает, получается, стащить остатки башмака. Сбрасывает куртку, вернее те лохмотья, что остались от нее. Кидает тут же поверх то, что когда-то называлось ботинками. И сам себе обещает, никогда в жизни не покупать подобных бот. Натягался – сыт по горло.

- Заходи, - открыла дверь хозяйка, приглашает в дом.

Берестов входит, половицы подозрительно скрипят, в закоулках сеней прячется сумрак готовый мгновенно занять пространство, закрой только двери. В противоположном конце уличная дверь. По бокам, друг против друга еще по паре. Рядом с правой виднеется лестница, упирается в чердачный люк.

- Налево, - подсказывает путь хозяйка.

Гость толкает указанную дверь, хозяюшка закрывает за собой входную. Входят в избу.

Василию в глаза бросается русская печка. Стоит на подпечье справа у двери. От деда печника знает, так печки в русских домах ставили на севере и, как правило, в Сибири. Называют такой дом «непряха». Слева лавка коник, плюхается на неё тотчас, без спроса. Откинувшись к стене, закрывает глаза. Облегченно вздыхает.

- Намаялся милок, - полувопросительно произносит женщина. – Голова болит.

- Ага, - отвечает гость без энтузиазма.

Заслышал плеск воды.

- На-ка, вот, умойся пока, - протягивает женщина глубокую миску.

Василий берёт не спеша, ставит на колени. Хозяйка выходит, таинственно скрипит дверь в сенях, идет во вторую половину дома. Он умывает лицо и руки, плескает на себя. Не замечает мокрой одежды, все безразлично, нет никаких ощущений. Усталость забивает чувство голода. Глаза закрываются сами собой, жалеет, что нету спичек. Клюет носом.

Пару минут спустя возвращается хозяйка, в руках деревянный ковш, будто лебедь плывет, ручка изящная шейка. Приказывает:

- А ну-ка скидывай все лишнее.

Берестов нехотя встаёт, освобождается от порванного на груди пуловере, следом стаскивает разодранную футболку, сбрасывает порванные верхние штаны, секунду колеблется, но избавился и от подштанников, остаётся в одних трусах. О приличии уже не думает.

- На вот, выпей, - протягивает хозяйка ковш с темной жидкостью.

Василий глотает, жидкость пахнет травами, насыщена разными ароматами, на вкус горчит, но приятно освежает.

- Пей все! – заставляет женщина.

Выпил. К счастью жидкость шла легко, и было немного. Во рту остался мятный привкус и совсем не чувствуется горечи, не остаётся и тени.

- А теперь полезай-ка на печь.

Берестов похож на зомби, исполняет приказ. Забирается на подпечье, ставит ногу на припечье. Вдруг чувствует, для последнего рывка сил почти нет. Встряхивает головой, собирается с последними силами, поднатужился, с трудом водружает измученное тело на печку. Здесь лежит шерстяное одеяло, сложено заботливыми руками поверх меховой постилки. Подушки нет, но есть валик из мягкого войлока.

Берестов ныряет под одеяло, кладет голову, тут же отключается.

*****

Сборы закончили еще в темноте, город тих, но не беззвучен. Время от времени слышны переклички ночной стражи, скрип повозок, завозящих продукты и материалы пока улицы безлюдны. Где-то возносят пением молитву служители, кто-то бранится, плачет ребёнок, слышны постукивания и звон металла, скрежет камней и скрип открываемых врат. Предрассветный час, время пробуждения города.

Вьючную лошадь, запрягает верный Чабил. Слуга, присматривавший за детьми в доме с рождения каждого. Тот, кому можно доверить всё. И сегодня, стремится помочь всем возможным, дабы наилучшим образом подготовить молодого господина к дальней дороге.

Восточная часть небосвода, над горными пиками светлеет, близиться рассвет. Нужно успеть, проехать через северные ворота, пока городская жизнь не начала бить в полную силу, иначе путь за стены затянется до позднего утра. Да и встречаться с кем бы то ни было из знати, не хочется. Насмешек не боится, но настроение испортят надолго.

Почти готово. В тени усадьбы, по улице, бесшумно движется чья-то фигура. Не таится, незваный гость, но и не афишируется присутствие. Походка легкая, силуэт невысокий, до носа прорывается сладковатый запах, ароматических масел. Таинственный визитёр женщина. Первая мысль — снова Сиока.

- Кто здесь? - в полголоса вопрошает высокородный Ку, стараясь в интонации держать приветливость.

- Ахав, это я, Йёцы-Кат-Тху, - отзывается посетительница, выступая в зону видимости.

- Йёцы..., - вздрагивает Ахав, отрываясь от дел, целиком оборачиваясь к ней. - Честно признаться, не ожидал!

- Я только что узнала от мужа, что ты отправляешься на север в опасную миссию, - на одном дыхание выдает гостья. - Это правда?

- Всё верно, - пытается Тхи-Ку улыбнуться. - Только мне удивительно, почему Талал-Чхи-Тху вдруг озаботился моей судьбой?

- Моему мужу все равно, - вспыхивает взгляд молодой женщины. - Это важно для меня!

- Прости? - в лице Ахава замер немой вопрос.

- Я хотела пожелать тебе удачи, - тепло улыбается Йёцы. - И увидеть тебя еще раз.

Посетительница, не дожидаясь ответных слов или недоуменного взгляда, резко разворачивается, невесомыми, но быстрыми шагами уходит. Явилась легкой тенью и тенью удалилась, оставив после себя кучу вопросов.

Высокородный Ку, хочет поразмыслить над странным визитом, но времени нет. Может быть, когда-нибудь обдумает внезапное явление замужней женщины, матери двоих детей, в столь неурочное время, если обстоятельства позволят. Еще раз, бросая взор в темноту, где исчезла визитёрша. Отмечает, что хоть не красавица, но что-то есть в ней, заставляющее трепетать его сердце.

Вспрыгивает в седло, некогда размышлять или звать Чабила для прощания, время не ждёт. Успевает покинут город по плану, горожане только просыпаются и не успели заполонить улицы еже утреней суетой.

Ветер бьет в лицо, обдает свежестью, треплет волосы. За спиной колышется черно-белый плащ, символ знатной крови. Сей знак пугает смердов, разбегаются в стороны безродные, уступают дорогу, гнут спины подобострастно. Конь несет скакуна вперед, во весь опор, не встречая помех. Выбивает барабанную дробь, стучит подковами по серовато-черной брусчатке. Следом в ритм цокают два скакуна, идут в связке. Пролетел сквозь северные ворота. Стражники ловко отпрянули к раскрытым створкам. Мост через ров отзывается гулким стоном на бой копыт. Впереди простор. Лента дороги развернулась за горизонт, держит поступь прочный габбро. Вокруг поля, радуют взор, прорываются к небу сочные ростки. Прорезают просторы не частые перелески. Ютятся у дороги редкие деревушки. Кучно стоят домишки, малым числом жмутся друг к дружке. Там тишина, ночь загнала селян под крыши.

Солнце скоро взойдёт, но не сразу появиться над хребтом, небо светлеет с каждой минутой, меркнут звёзды.

Но время не союзник Ахава-Тхи-Ку. Один налегке, спешит. Нужно успеть нагнать служителей Тха ушедших прежде. Три дня солидная фора. У них повозки и впереди 8 дней пути. Он налегке, при трех выносливых жеребцах. Один без седла пустой, на смену. Второй с поклажей – немного корма, еда и амуниция.

Продумано каждая мелочь, не пожалел нескольких ночных часов, не поддался панике. Но теперь уверен, догонит на восьмой день, уж точно не отстанет. Не посмотрел что ещё ночь, выехал в сумраке, почти не спал. Для сна не будет много времени целую неделю. Не страшно отоспится после, не привыкать. Жаль лошадей, не выдержат. Придется менять в пути. Точно знает, другие будут хуже, значит из этих нужно выжать все, но не загнать раньше времени.

Три часа аллюра, пора сделать остановку. Как бы не спешил, но коней нужно беречь. Небольшая остановка, а потом пересядет на свежего скакуна и еще один короткий переход, короткий сон и с восходом солнца в путь.

*****

Василий проснулся, день вступил в свои права. По ощущениям дело близится к обеду. Обнаружил, укрыт только на половину, жарко. Голова лежит рядом с квадратной формы дымоходом, уходящим сквозь потолок. От трубы веет жаром. Печь затоплена. Есть смысл, по ночам еще прохладно, обед где-то надо готовить. От мыслей про еду живот протяжно заурчал, чувство голода напомнило о себе как медведь после зимней спячки.

Взгляд уперся в бревенчатый потолок. Тес аккуратно подогнан друг к другу, щелей практически нет. Только в одном месте, ближе к стене, виднеется одна, там проглядывает что-то темное. Похоже, потолок с обратной стороны замазан глиной.

Василий выглянул в избу. По всему периметру, под потолком, ряд врезанных полок. На них разнообразное добро, от корзин и туесков, до редких бутылей, горшков и стопки иных вещей. Ниже вдоль стен стоят неподвижные лавки с опушкой, похожи на оборки, свисают. По периметру каждой врезан орнамент, что-то вроде ромбиков, элементы свастики.

В красном углу, противоположной печке, укреплена диагональная полка. Понять, что там находится не возможно, занавешено благовесткой. Там же в углу стоит добротный стол. Прямоугольная столешница, выстругана из хорошей доски без сучков. Края столовой доски покрыты резьбой. Подстолье сделано в виде дощатых боковин с выемкой внизу, соединены проножкой. Грани массивных ножек оканчиваются нижней частью резными перехватцами. С торца, в сторону двери, покоится переносная скамья о четырех ножках. С продольной стороны стола размещена переметная скамья, спинка украшена геометрическим орнаментом растительной тематики.

На самом столе, посредине, высится деревянная братина с резными ручками в виде лебедей. По окружности вдоль края нанесен замысловатый узор. С боков свисает по паре ковшей. Вершины ручек, украшены колечком с резной птичкой на самом верху.

В углу, напротив печки, что зовется бабий кут, покоится большой сундук, метра под два длиной. Крышка гладкая, а стенки опять же изрисована цветочным орнаментом. В центре круг, а там изображен стреляющий из лука Китоврас.

Между сундуком и печкой, ближе к печке, стоит не то лавка, не то небольшой стол – стряпной ставец. На краю ушат с водой над ним деревянный светец с остатками двух лучин. Рядом посредине разместилась небольшая кадушка, накрыта тряпицей. Напротив, на стене, посудница, заполнена деревянными мисками и блюдцами. С другой стороны имеется еще одна переносная скамья.

Берестов повернул голову в сторону двери. Над лавкой, где он давеча сидел, весит медный чайник на веревочке, прикреплен к потолку. Первая металлическая вещь, примеченная в избе. Под ним пустой ушат. В конце лавки, в тени угла, притаилось деревянное ведерко с водой.

Все достаточно просто и рационально. Все дышит русской стариной, как в сказке из детства. Уютно покойно и главное живо. Удивительно даже, что такое в сегодняшнем современно мире может вообще быть.

Наличие лучин, указывает на отсутствии электричества, а значит и телефона. О сотовом, похоже, остается только мечтать.

Василий сел на краю печки, укрыл колючим одеялом тазовую область тела. Ищет глазами одежду. Рванья нигде не видно.

Как будто услышав пробуждение гостя, в избу вошла хозяйка. Перед ним очень старая женщина. Хоть кожа ее не сильно морщиниста, как это бывает у глубоких стариков, но вот глаза... Эти глаза, заполненные бездонной мудростью, глубоким знанием жизни, глаза которые повидали невероятно много на своем веку. Добрые глаза.

- Доброго дня, гостюшка! – приветствует гостя. - Как спалось.

- Спасибо хозяюшка, хорошо! – отвечает Берестов. – Извините, я вчера не представился. Меня зовут Василием!

- А меня Ведогорой!

Подобного имени еще никогда не слышал, но чувствует, не простое оно, а со значением.

- Простите, а где моя одежда? - поинтересовался гость.

- А нет ее, - отвечает Ведогора, улыбается добродушно. Кивнула в сторону печи. - Я ее сожгла!

Берестов аж вздрогнул. Вот так запросто, чужую одежду, не то что без спроса, но и без предупреждения. Не жаль кучи тряпья, но сам факт сожжения чужих вещей без ведома хозяина, шокировал. Почувствовал неловкость, даже растерялся, не зная, что сказать.

Хозяйка не дожидалась ответной реакции, достаёт что-то с полки и кладет на лавку перед гостем, Василий внимательно следит, любопытство оживает, она открыла дверь в сени, намериваясь выйти. Задержалась на секунду, произнося:

- Одевайся, Васятка, я сейчас приду.

Как только дверь закрылась, так Берестов прыгает на пол. Идет к лавке, из окна падает свет, лучи в форме окна пересекают путь к лавке, лениво скрипят половицы. Там ждет аккуратно сложенная стопка одежды, встречает чистотой, дает чувство воздушности. В куче серые льняные штаны с выцветшими продольными полосками синеватого цвета, Василий расправляет их, никаких пуговиц или резинки только вязки. Кажутся неудобными. Но другого выхода нет, одежда сгорела, рад и такому подарку. Белая льняная рубашка вокруг ворота, по концам рукавов и подола украшена вышивкой цвета спелой ягоды. Одел. Косой ворот с прорехой застегивается одну деревянную пуговицу, с непривычки попадает мимо петли, но с помощью второй руки справляется. На лавке лежит шерстяной поясок серовато-древесного цвета, прострочен солнечными нитями в виде ромбиков, протягивает по ладони, чувствует мягкость пряжи, любуется рисунком, подпоясывается, вяжет на бантик.

Осматривается, чувствует, что походит на Иванушку-Дурачка из Конька-Горбунка. Зеркала нет, остаётся сожалеть и воображать.

Что-то новое в жизни, никогда ничего подобного не примерял. В детстве, под влиянием фильмов и сказок, до жути хотелось натянуть подобное. Соприкосновение с детством, ожившая сказка заметно поднимают настроение.

Буквально через пол минутки входит Ведогора, встречаются взглядами, оценивает внешний вид гостя, видно нравится, Василий в ответ приосанивается, она с порога спрашивает:

- Небось, ты голодный Васятка!?

- Еще как, - отвечает, глотает слюну в предвкушении обеда!

- Садись за стол, - предлагает женщина.

Василий садится на переметную скамью, полагая, что на лавках, примыкающих к красному углу должны сидеть хозяева, в данном случае Ведогора.

- Ты куда сел, - хозяйка, весело сверкая целыми и белыми зубами, несет в руках к столу что-то завернутое в тряпицу. – Негоже доброму гостю на скамье сидеть! Садись на длинную лавку!

Ведогора указывает на лавку, идущую вдоль стены от красного угла до северной стены. Гость пересаживается куда указали, но только посредине, не отваживается садиться в угол. Интуитивно догадывается, что делать подобного не стоит. Ведогора не реагирует, видя действия гостя. Разворачивает тряпицу, Берестов следит за откидываемыми концами, внутри добрая краюха хлеба домашней выпечки. В ноздри ударяет парной запах свежего хлеба. Кружит голову голодному чужаку. Но может быть, не хлебный дух отнимает силы, вчерашний день даёт о себе знать голодом. Берестов взглядом голодного волка пожирает краюху хлеба, хозяйка идет к печке, заслонка умелыми руками сдвигается в сторону, на ухвате выносится чугунок из глубин русской печки. Ухват возвращается на место. Рядом, на подпечке стоят, прислонившись к печи кочерга, сковородник и хлебная лопата. С другой стороны, в углу, где сходится стена дома и печь, громоздится небольшая стопка поленьев.

По жилью поползли соблазнительные запахи варева. Ведогора несёт гостю полную миску с горой гороховой каши. Рядом кладет деревянную ложку. Каша наваристая, приправлена луком и чем-то еще в виде мелко порезанных кусочков сала без прожилок. На поверку что-то растительного происхождения, постное. Чувствует, приправлено маслом, но кажется не соленой. Соли или солонки в обозримых приделах не видно. А спросить как-то не решается, имеет подозрение, это не уместно. Перевел взгляд на хлеб, прикидывая, что же делать с ним. Нож не прилагается, как это обычно бывает. Но тут вспомнил, как дедушка часто ругался, видя, как кто-то в доме режет хлеб ножом. Василия за это несколько раз по рукам бил. Дедушка, всегда садясь есть, ломал хлебушек руками и требовал от всех сотрапезников следовать традиции.

Василий, подкрепленный воспоминаниями, уверено взял в руки хлеб, принялся ломать под одобрительным взглядом хозяйки. Она что-то колдует у лавки рядом с печкой, за стол не садится.

Берестов сбил остроту голода, задаёт вопрос:

- А можно я вас буду звать баба Вера, а то Ведогора длинно и не привычно!

- Да, можно и так, милок.

- Баб Вер, а далеко ли тут до города будет?

- До какого, Васятка?

- Ну, до самого ближнего.

- Самый ближний у нас Горохово, полдня пути.

Василий роется в памяти, никак не припомнит, не то что городка с таким названием, но и более или менее крупного поселка. Подумалось, что пожилая женщина принимает за город какую-то деревню.

- А велик то, то городок? – интересуется дальше. – Много ли в нем жителей.

- Грохово-то наше не большое, сотен 60-70 будет.

Берестов быстренько прикинул в уме на привычный счет - не густо. Как и предполагал большая деревня. Решает спросить по-другому:

- Баб Вер, а какой в этих краях самый большой город?

- Самый большой, это столица! – отвечая, занимается своими делами.

Василий воображает, что речь идет о Москве. Хотя с Московской областью их регион не граничат, но почему-то уверен, что речь идет именно о ней! Хочется верить.

- И как зовется столица? – почти слышит, чувствует, как вибрирует воздух, несется ударной волной слово – Москва!

- Новоград!

Ответ как удар грома. Берестов роняет ложку, характерный всплеск, упала в миску. Брызги каши серыми крапинками впиваются в рубашку, помечают стол веером точек.

Тут есть над чем задуматься! Кто из двоих в избе болен на головку? Он или старая бабка? Подозрения падают на себя. Последствия сотрясения мозга? Постоянно ловит мысли, что происходящее – правда. Начинает верить. Встряхивает головой заставляя держаться. Убеждая сознание – это продолжение розыгрыша. Звенья одной цепи: вчерашних Лесавок, Лешего, Ауки, - не стоит расслабляться. Отмечает - городов с таким названием в жизни не слышал. Но с надеждой переспрашивает, полагая, что Ведогора напутала.

- Может Новгород?

- Нет, Новоград!!! – отвечает абсолютно уверенно, повергая гостя в еще большую растерянность. – Был всегда Новоградом, от основания до сего дня!!!

Василия бьет озноб, лицо наливается краской, хватается за лавку, будто боится упасть, улетучивается желание есть... Упавшим голосом, не зная как реагировать, больше для разговора вопрошает:

- А много ли в нем жителей?

- Это большой город – живет там более полутора неведия душ.

Берестова клинит, для полноты картины не хватает нервного тика.

- Что еще за неведий? – сумел спросить.

- Иные рекут легион! – дан ответ.

Отлегло, что-то знакомое. Из памяти выдрал эквивалент – сто тысяч. Для современного города не так много.

- А самый-самый, большой город, вообще?

- Самый, самый? Хм-м, надо подумать - Ведогора замерев, отрешено разглядывает противоположную стену, потирает правой рукой подбородок. – Ну, наверное, самый большой – это козарский Первоград. Он велик, но люду в нём, однако же, меньше чем в Новограде. А других я не знаю, другие все меньше.

Умолкла, постояла недолго. Вернулась к своим делам, продолжая:

- Говорят самый большой - это Черноград, но, сколько там душ никто не ведает.

Думка бьется в висках, игра затягивается. Кино и слезы. А раз с ним играют, то и он поиграет. Расслабляет тело, раскинул руки, расправил плечи, настроился на шутливый лад. Думает с чего начать? Цепляется слово «козаре», смутно знакомое... Играет на все лады, пробует так и этот. Решается потянуть за эту веревочку. Любопытство вытесняет волнение и растерянность. Есть шанс поймать старушку на логической ошибке, на противоречиях или не цельности истории.

- Баб Вер, а где мы сейчас находимся? – что за страна. - Опасается, что примет за придурка, мало ли что это за женщина. Шоу не шоу, но человек живой, всякое бывает... Вопреки ожиданиям Ведогора реагирует нормально. Терпеливо отвечает на вопросы:

- Русь, а мы люди русские!

- А может Россия? – переспрашивает гость.

- Нет, Русь! – отвечает утвердительно.

- А какая на Руси самая большая река?

- Славутич батюшка!

До боли знакомое звучит в слове. Днепр Славутич - вспоминается.

Ведогора осыпает стол мукой, из кадушки вываливает на стол поспевшее тесто, зачинает мять.

- А Днепр? – интересуется Василий.

- Кто? – удивляется хозяйка?

- Днепр – река!

- Депор... – пробует неправильно произнесенное слово на вкус. - Не знаю я такой реки, никогда не слышала...

- А козаре, где живут?

- Козаре-то, да к северу от нас, на берегу Студеного моря. Лежат их земли от устья Славутича до моря Чудного!

- А дальше на север?

- Есть там остров Змеиный, супротив устья Славутича. Его с козарского берега хорошо видно. На острове том огромная гора, все время дымит - зовется Змиевой горой.

- Вулкан! – вставляет слово Берестов.

- Ага, так живущий там люд, величает гору, а мы Змиева гора.

- И кто там живет?

- Латинцы. Веруют в Спаса, главный у них Папа. Все мореходы, рыбака да купчики. Особливо купчики. Это их главное занятие в жизни. Везде, где идет торговля, хоть один латинец да есть. Стольный град латинцев стоит на южном берегу острова, прячется от холодных северных ветров за гору Змиеву. И зовется Норборг.

- А Новоград где находится? – непринужденная беседа возвращает Берестову чувство голода. Между делом закидывает ложку с кашей в рот.

- Где ж ему быть-то – на нашем правом берегу Славутича, в самом сердце Руси! Чтобы достичь столицы нужно ехать за солнцем на закат, до Славутича, а потом на север.

- А на другой стороне реки что?

- Тоже Русь, а на берегу, супротив Новограда, стоит Вольноград или по-иному Вольгород – большой, но меньше стольного града.

- Дальше что?

- Дальше на закат раскинулась Великая степь, тянется в сторону заходящего солнца до самых Песьих гор. На севере до Студеного моря, на юге до сухих Южных степей. В степях живут люди вольных кочевий. Гоняют огромные стада скота, лошадей с места на место. Городов не строят. Только небольшие крепостицы возводят на землях каждого племени. Там собираются для торга, и на зимовье. Веруют в разных богов. Но большая часть родов чтит бога Тингру.

Опять, что-то неуловимо знакомое чудится Василию в имени бога кочевников, что-то известное, но забытого за ненадобностью. Но что-то в имени бога не так. Все погребено под грудой слов и понятий – деревативов, депозитивов, фьючерсов, акций, облигаций, и прочей шелухи современного мира. Нет «сил» у давно отброшенных и, казалось бы, не нужных, не практичных слов, понятий. Не могут пробиться сквозь пласт виртуального мира, во что превратилась современная человеческая цивилизация. Очень хотелось понимать, суть полученной информации, видеть ее. Утрачена речь, что течет из уст Ведогоры, забыта, нет в обиходе. Эти знания и понимание потерялись в детстве, ранней юности вместе с некогда прочитанными сказками, былинами и историческими книжками.

- А в Песьих горах что? – не даёт передыху хозяйке вопросами. Складный рассказ увлекает как сказки, будто вернулся в детство. Воображение играет. Как в детстве пересек границы миров, попал в Тридевятое царство, где на каждом шагу ожидает чудо или невиданный зверь, сказочный герой – Баба Яга, Кощей, или Леший. Да вот Леший был... «Ребенок» сидящий глубоко внутри, задвинутый в самый дальний угол, что б ни путался под ногами, прорывается наружу – спихивая в сторону прагматичного, сухого и меркантильного «взрослого».

- А что там может быть, как не Песиглавцы. – обыденно отвечает женщина.

- Ну да, - улыбается гость. – Это те, что с песьими головами!?

- Они самые.

Улыбка Берестова искривляется, становится саркастически насмешливой. Вспоминает, люди в древности полагали, что в Индии живут песьиглавцы. Потому как никто толком не знал, кто там живет, не бывали в тех краях. Вот и выдумывали всякие небылицы. В частности людей с собачьими головами.

- А вы их сами-то видели? – решает подловить собеседницу.

- А как же, видела, вот как тебя сейчас. И даже кормила, ибо сидели они двое, бедолаги, в железной клетке, на площади Новоградской и страдали от голода и людских издевательств. Боярин Возжа купил их у латинских купчиков и поставил на площади для забавы горожанам. К счастью, волхвы выкупили горемык, выпустили на волю.

Сарказм Василия тихо испаряется, насмешка сползает с лица. Складно все получается. Вопрос только в том, кто исполнял роль тварей с песьими головами. Предположил за кого могла старая женщина принять существ называемых Песиглавцами? Может Йети поймали? Одернул себя, напомнил, что это розыгрыш, не стоит относиться ко всему всерьез. Это же всего на всего игра! Решил поиграть дальше, увлекательно получается:

- И куда их волхвы отпустили?

- Как куда? – вскидывает брови Ведогора. – Домой, в Песьи горы. Куда же еще деваться?

- Логично... И много там песиглавцев?

- Да не мало! У них городки есть и крепостицы. Множество песьиголовых родов свои собственные селения во множестве долин возвели. Часто собираются вместе и совершают набеги на соседние народы, грабят и жгут села, города. И Руси от них частенько достается.

- И что управы на них нет? Собрать войско и пойти всем миром пожечь всех!?

- Да управиться можно, и войско собирали, и извести под корень хотели и могли. Да волхвы вступились, и по сей день заступаются. Не много бед творят, простых людишек лишний раз не тронут, если под горячую руку не попадет кто. Песиглавцы до драки охочи, бьют тех, кто с оружием, ибо в битве их счастье и удаль. Ну, скот, хлеб заберут, прихватят иной раз злато с серебром аль другой какой товар. Обменяют у латинских купчиков на что-нибудь съестное, или у кочевников на скот и лошадей. Бедные у них земли, плохо родят, голодно там. Песиглавцы не страшны, попусту не лиходейничают можно и потерпеть. Но есть тать намного ужаснее в наших краях! Вред от песьего племени, набегов никак не сравниться с горем, идущим от лиха грозного.

Берестов восхищается рассказом пожилой женщины. Талантливый сценарист придумал эту историю, больно увлекательно. Страшное лихо их гнетет. Сюжет все закручивается. Заподозрил, что бабулька хочет увести в сторону переключить «на плохих парней». Что бы потерял логическую нить рассказа, запутался. Хочется перекинуться на интригу с местным злом. Но тут главное не терять нить, не рушить целостной картины мира, куда поместили «сценаристы». Очень хочется найти изъян, подловить Ведогору на логическом проколе, что бы предъявить просчет, припереть к стенке и закончить спектакль. С другой стороны, эта забава начинает нравиться, случится ли еще раз нечто подобное. А плохие парни подождут, никуда не денутся, про них не забыть.

Решается продолжить расспрос об окружающих землях и народах. Общую картину мира можно порушить, если прыгать с одной темы на другую. Даже наверняка, потеряется логическая увязка.

- А за Песьими горами что? – возобновляет расспросы о западном направлении.

- А кто его знает? – реплика хозяйки обескураживает.

Вот и вся история. Разочарование постигло быстрее, чем ожидалось. Так все здорово начиналось, такая сказка... и конец. Но Ведогора помолчав немного продолжила:

- Никто дальше Песьих гор не хаживал. Песиглавцы никого не пропускают. Сами может, и ведают, да никому не сказывают.

Василий приободряется. Логично, враг не даёт нужных сведений, а спутников у них нет. Не должно быть в средневековье. Догадывался, что «сценарий» писан по средневековым мотивам. Оживился, на радости поставил следующий вопрос:

- А на севере Студеное море? Есть там еще что?

- Там где кончаются степи, каменистый берег врезается в пенные волны Студеного моря, гигантской рыбой, топорщит гребень гор, противится волнам латинский остров. Дыбится из пучины стылых вод, суровый край с именем латинским – Азисола. В былые времена узкая полоска соединяла земли – степь и остров, что островом еще звался. Но повадились буйные песьиглавые роды набеги вершить, да кочевые племена – охочи до чужого добра, житья не давали. Не гнушались разбоя, грабили чахлое латинское племя.

Не стали терпеть, повелел Папа рыть канал поперек земли в самом узком месте. Соединили два моря, народился остров. Посреди рукотворного русла, оставлен земли кусок. Оттуда ложатся на берега мосты разводные. На острове, пред мостом, стоит крепость каменная - Торборг, дабы не дерзнул ворог, мостами завладевши, пойти вглубь латинских владений. Хороша защита, не тревожит более ворог. Спокойно живут.

А дальше на север только воды морские, а еще дальше, вечный лед и снега, там правит лютая стужа. Что дальше никому не ведомо. Ибо никто во льды не хаживал, а кто забредал, доплывал, назад не вернулся.

- А на юге что?

- На той стороне Славутича подпирают с юга Русь Серебреные горы. Защищают от сухих ветров и песчаных бурь. Дюже обильны те горы пригодным в хозяйстве добром, много рудников серебряных, несчетное количество рек берет в отрогах начало. А за горами лежат земли Эмыра...

- Эмира? – переспрашивает Берестов, слыша явное искажение вполне узнаваемого слова.

- И так величают, – подтверждает догадку. – Это князь по-нашему.

Сидит в граде Адиль на златом троне, правит землями, что лежать на восток от Великих степей вплоть до Круглова озера еще рекомым Коломорьем, от южных отрогов Серебряных гор до сухих степей на юге. Южные степи отделяют владения Эмыра, Великие степи и Песьи горы, от песчаной пустыни. Там властвует жар, что в Пекельном царстве, нет спасения ни малому росточку, ни заплутавшему человеку. Никто там не может пройти, а кто отважиться погибель свою сыщет.

- А Круглое озеро большое?

- Большое, с востока на запад плывет лодья осемь дней, с севера на юг семь.

- А, что на юге по правую сторону Славутича? – Василий старается не терять привязку к географии, не прыгает по местности, последовательно познает окрестности, шаг за шагом.

- Здесь, Лесное Царство, - отзывается Ведогора. – Ты оттуда и пришел.

- Как оттуда? – вытягивается гость, откидывает плечи, вздевает руки, раскрывает ладони, смотрит на собеседницу во все глаза.

- Ну, да из Царства Лесного!

- А сейчас мы где? – челюсть у Берестова слегка отвисает, показались жемчужинки зубов, руки безвольно брякнулись на стол.

- Мы то, сейчас на Руси – сообщает хозяйка, выглядывая в одно из красных окон. – Да вот же граница, что отделяет Русь от Царства Лесного!

Василий вскакивает с лавки, идет к окошку, смотрит, куда указывает пожилая женщина. Видит лес, на другой стороне поля. Тот лес, откуда вывел Аука. Именно там впервые увидел хутор Ведогоры. Совсем рядом менее километра.

Пока гость разглядывает окрестности, хозяйка ставит в печь настряпанные за разговором ватрушки.

- Так близко, - продолжает удивляться гость. Возвращается на прежнее место, просит. – Попить бы чего!?

Ведогора без слов, выходит в сени. Через пару минут возвращается, несет крынку в руках. Подойдя к столу, наполняет братину золотистым содержимым. Тут же черпает ковшом жидкость, выпивает. Повесила ковш обратно на братину, снова берется за стряпню, готовит очередную партию ватрушек.

Берестов снимает ковш со своей стороны братины, черпает напиток, рассматривает напиток. По цвету, похоже на пиво, даже пениться слегка, чувствует запах хлеба и меда. Глотает – душистый квас на меду, слегка сладковатый, освежающий. Допивает и, вопрошая, обращается к хозяйке:

- Баб Вер, чаю бы?

У нее образовалась глубокая морщинка меж бровей, сосредоточена в глазах отблеск удивления и тень растерянности:

- Не знаю, молодец, о чем ты толкуешь! Слова такого не ведаю. Может, сбитня желаешь?

Теперь Василий задирает нижнюю губу, прижимает верхнюю, плечи легонько подпрыгивают вверх, голова сникает. Слово смутно знакомое, но что значит, толком не знает. Потому говорит:

- Да, ладно. Спасибо, я квасу напьюсь.

Зачерпывает ковшом очередную порцию кваса и медленно, смакуя, пьёт. Думает попутно о ситуации с чаем. Не может представить русскую избу без самовара с чаем к ватрушкам. Копается в памяти на предмет истории чаепития на Руси. Сего напитка в русских землях до нашествия монгол не знали, уж точно не пили. Памятует, что появился на Руси-Московии при династии Романовых - Михаиле Федоровиче, еще до правления Петра Великого. Не вяжется что-то, времени сколь прошло. Должна знать Ведогора о чае.

Берестов косится на занавешенный красный угол, из памяти всплывает знание о том, что староверы прячут свои реликвии от чужого глаза за благовесткой в красном углу. Припоминает, что не пили ни чая, ни кофе, может и не пьют до сего дня. Да и благами цивилизации не пользовались, будь то газеты, радио или электричество. Вот значит почему в избе светец с обгоревшими лучинами, бабка из староверов. Начиталась древних книг, сложила по ним представление об окружающем мире, вот откуда чудные россказни. Еще какой-то Новоград с Адилем придумала. Имя у нее странное, под стать староверам. В общем, не грамотная, темная старушка. Но не вяжутся выводы с ее мудрыми глазами и складными рассказами.

Спохватился, ведь «урок» географии не закончен. Не хочет рушить иллюзию сказки раньше времени, интересно немного пожить в нереальном мире. Когда еще такое представиться?

- Лесное Царство – это царство леших? – продолжает Василий с прерванного места.

- Да нет, не только! – отвечает Ведогора, продолжая лепить ватрушки. – Там много разных лесных народцев живет, чудов всяких, люди тоже есть, но их не много.

- И Царь есть?

- Конечно, бывает!

- Как это бывает? – подпрыгнули брови у молодого человека.

- А так, нет у них сейчас Царя, не нужен он. Без него управляются. Нужда в Царе появляется только в трудные для Лесного Царства времена, - хозяйка приветливо улыбается не понятливости гостя. – Если настает лихое время приходить достойный человек и объявляет себя Царем!

- Это что же, любой может вот так придти в их Царство и сказать - я ваш Царь? – гость сжал губы, опустил уголки рта, глаза слегка прищурил, из ноздрей с шумом вырвался воздух.

- Именно, любой Достойный человек, - пропускает женщина явный скепсис. – Человек, чтящий закон божий, предков и дух леса. Если лесные жители сочтут его таковым, то будет Царем, и они ему будут послушны.

- А если не сочтут, что тогда?

- Не знаю, - пожимает плечами. – Видимо, прогонят с позором. Такого никогда не было. Ибо идущий царем на трон Лесного Царства, знает, что он человек достойный. Самым великим Царем Лесного царства, которого почитают все лесные жители до сих пор, был Царь Мусаил! В честь него назван стольный город Царства – Мусаиловград.

- И что, это самый настоящий город?

- Ну, не такой как строят иные народы. В сердце леса есть озерцо, а посредине большой остров. На острове растут многовековые, огромные деревья и среди них и на ветвях жители леса устроили жилища, не вредя деревьям и молодым побегам, живут в ладу с лесом и вкушают благодать их союза!

В южной части озера, остров очень близок к берегу озера. Два больших дерева растущие на противоположных берегах соприкасаются могучими ветками. Жители Мусаиловграда используют их как мост для переправы с берега на берег.

- Здорово, - восхитился Василий. Молчит, наблюдая, как баба Вера катает калачики из теста, переваривал полученную информацию.

- И как велико Лесное Царство?

- Велико, - протяжно и многозначительно произнесла Ведогора. - Так же как Русь тянется от Славутича на западе и до Змиева хребта на востоке. От границы с Русью на севере, на юг, до Гиблых болот - частью Лесного Царства, там живут совсем иные твари. Гиблые болота, продолжаются на юг, до северного края Коломорья, на восток до речки Тросянки. Там кончаются земли Царства Лесного и начинаются владения полениц.

- Чьи Владения? – на лбу Василия собираются складки, глаза округляются. В мозгу возрождается ассоциация с кучей поленьев заготовленных на зиму, сложенных стопкой.

- Полениц, - повторяет женщина, но поясняет. – Поленицы – девы воительницы!

Берестову хочется выпалить первое же вскочившее в голову – Амазонки, но скомкав, глотает слово, выдает:

- А-а... гм. Валькирии?

- Почему же Валькирии? – вздрагивает хозяйка и немного подается назад. – Они поленицы! Те, что ведают христианскую веру – почитают мать Христа Богородицу. Другие почитают дочь Перуна – Магуру. Потому страна их зовется Магурия. Лежат земли полениц на восточном берегу Коломорья. На востоке упирается в Железные горы, а на юге граничит с Южными степями.

Василий слушая прокручивает в голове слово поленицы. Что-то из юности или даже из детства. Вдруг торопливый перебор всей русской тематики, зацепился за имя Ильи Муромца. При чем тут Илья? Лихорадочное копание во всем, что связанно с именем былинного витязя. Он ведь мужик, богатырь, былинный герой, при чем тут девы... Но подсознание упорно цепляется за Муромца... И вдруг, дочь Ильи — Александра Ильинична, была поленицей, девой-витязем. Ухватил кончик, потянул, вытягивая из глубин памяти давно погребенные под ворохом иных знаний - понятия, события, образы, имена.

Вынырнул образ жены Добрыни Никитича – Настасьи Микулишны, то же поленицы. Своего будущего муженька, она при знакомстве оттягала за «желты кудри» и упаковала в мешок. Да и сам Илья Муромец бился с поленицей, был повержен на землю хитрым приемом. Дальше нить привела к Куликовской битве и «Преданию о ростовских князьях». Где запечатлены имена ростовских дев-воительнец Феодоры Ивановны Пужбольской и Дарьи Андреевны Ростовской. Можно еще пошарить по закоулкам, как оказалось, захламленной памяти и выудить имена и образы полениц. Но не даёт покоя Змиев хребет «маячащий» на востоке Руси.

- А Змиев Хребет, что это?

- Это узкий, но высокий горный хребет, северная часть Железных гор, - отвечает Ведогора не отрываясь от дел. - Тянется почти до самого Первограда, что на берегу Студеного моря. Последние скалы обрываются в десяти верстах от стен городских. По Змиеву хребту проходит граница Руси. По другую сторону живет Чудь Белоглазая. Их земли лежат на восток до самого Чудного моря.

- А почему оно Чудное? – не утерпел гость и прерывая рассказ хозяйки. – Чудес много!

- Да нет, море как море. Названо так потому, что на берегу живет Чудь Белоглазая. От них и пошло название.

- И что эти люди все белоглазые?

- Да не люди они вовсе, не принадлежат к роду людскому, - поправляет Василия Ведогора, поясняет. – Род людской пошел от Сварожича, а Чудь Белоглазая от Дыя. Принадлежит сей Род к дивьим людям. Народились первые дивьи люди от прелюбодейства жены Бармы – Тарусы и сына Дыя красавца Чурилы Дыевича. И стольный град у них именуется Дыев, в честь прародителя.

- А кто же тогда родитель Песиглавцев?

- Волх и змея Параскея, но некоторые, что другое сказывают.

Берестову втемяшилось - бабулька вовсе не староверка, язычница какая-то!? Пригляделся к ней. Подозревает, что под благовесткой не иконы спрятаны, а идолища. Сама, поди, какая-нибудь Баба Яга. Жаль что домик не на курьих ножках. В остальном вполне тянет на бабку-ёжку! На миг возникла иллюзия, что перед ним Татьяна Ивановна Пельцер. Конечно же, этого не может быть, Татьяны Ивановны давно нет в живых. Но есть в ней что-то от пельцеровской Бабы Яги из кино сказки «Там, на неведомых дорожках». Хотя Ведогора выглядит заметно моложе, вот взгляд... Во взгляде не десятилетия прожитой жизни, а века!!!

Сравнение хозяйки дома с Бабой Ягой, веселит, поднимает настроение. Принялся фантазировать на тему погибели от рук злой ведьмы. Воображение рисует - накормит, в баньке попарит, и спать уложит, а потом возьмет ухватом да в печь посадить. Оценивает размеры устья печи, прикинул, войдет ли? На глаз, если солдатиком, то поместится.

Гость забавляется фантазиями, Ведогора вынимает ватрушки из печи, летят румяные вкусности в кучу таким же как они, ловко скидывает ватрушки на хлебную лопату, новая партия белобоких пузатиков исчезают в темноте печи, а поспевшие отправляются на стол.

Берестов, не церемонясь, хватает пышную ватрушку, кусает добрый кусок. Творожная начинка изготовлена с добавлением душистого меда, придаёт стряпушке сладковатый привкус, удачно сочетается с творогом и ароматным хлебом. Вкус сказочный, как и вся ситуация. Так и должно быть. Берестов жмурится от удовольствия.

Не дожевав продолжает расспросы:

- А что там, за Чудным морем?

- В море имеется множество больших и малых островов, жмутся друг к другу кучно. Заселили те острова ромеи и создали Ромейское Царство.

Появление греков-ромеев не удивляет. Но совсем не в тему для русской сказки все эти ромеи с латинцами.

- А дальше, что? – наглея, наседает гость.

- Никто не ведает!

- Ну как же так? Наверняка у ромеев корабли есть, должны плавать.

- Корабли, то есть, да только в трех днях плаванья на восток от островов, начинается густой туман. Кто туда заплывет, назад не возвращается. Есть кто проплывал рядом, по краю. Сказывают, туман прячет скалы острые, море вокруг кипит и пенится. Невозможно преодолеть препятствия в целости и сохранности. Тянется заслон от вечных льдов северных до места, где свисают Железные горы стеной не преступною над берегом моря Чудного.

Берестов не выдержал, осмелился, спрашивает:

- Баб Вер, а какой вы веры?

- Я то!? – тепло улыбается Ведогора, сообщает со значением и даже некоторым трепетом, торжественностью. – Я Рода ведаю!!!

Одна половинка лица Василия искривляется от сжатой полуулыбки вторая каменно не подвижна. Прав был, все верно – язычница. В силу негативного опыта имеет невысокое мнение обо всех язычниках и языческой вере в целом. Особенно не переносит всех этих с приставкой Нео... Бабулька совсем темная, почувствовал свое превосходство, приосанился. Одно радует, она уж точно не из этих Нео.

- А ты Васятка, как я погляжу – Христианин!? – сдержано улыбается язычница. – Я давеча на груди крестик видела.

Он нащупал на груди, под рубашкой, маленький серебряный крестик. Дед при крещении подарил. Крестик не менял все эти годы, а цепочек сменил несчетное количество. Относил себя, с натяжкой, к верующим православным людям, но церковь после крещения ни разу не посетил. Крестик по большей части носил из привычки, в память о деде, а может и вообще, как дань моде. Но отвечает:

- Да, Христианин!

Только произнес эти слова, как в дальнем конце хаты, за печкой, послышались звуки, кто-то копошится. А затем оттуда высовывается нога в полосатых штанах и лапте, нащупывает половицу, утверждается на полу. Затем вторая опускается рядом, следует тело, и наконец, предстаёт невысокий старичок с окладистой бородкой! Берестов никнет над столом, пригибается, словно желает спрятаться за него, округлённые глаза не моргают, рот открытый на последнем слове застывает.

В голове бежит табун догадок: Из-за печки не может появиться человек, пусть даже такой маленький. Видел простенок, между печкой и стеной - узко, не всунешь ладонь, а тут человек! Этого не может быть. Что-то здесь не чистое. Очередной фокус. Взял себя в руки – не поддаваться. Всему есть разумное объяснение.

- Ну вот, принесла нелегкая... – хмурит брови новоявленный.

- Ты чего Ерема ворчишь, старый базыга? – обращается к старичку хозяйка дома.

- А чего!? Приютила тут дармоеда, да еще христианина! – возмущается старичок. – Тьфу!

- Не ворчи Еремушка! Гость это мой!

- Чужой он, дух у него скверный, – поясняет Ерема. – А ну вас, пойду к дворовому, в карты играть!

Вышел из хаты, хлопая дверью.

- Кто это? – с трудом выдавливает Берестов.

- Домовой наш!

Лесавки, лешие, ауки и домовые – слишком для розыгрыша. Масштабно, реалистично до удивления жизненно. Такое представление не возможно провести гладко, где-то да проколются. А тут все чинно и естественно, идет своим чередом. Не вяжутся выстроенные защитные барьеры со всем этим, трещит по швам. Одна часть сознание никак не принимает происходящее за реальность. Этого быть не может по определению. Другая настойчиво твердит – правда. Такава уж природа человеческая упираться до последнего вопреки фактам. Все новое, не привычное страшит человека. Но Василий не может принят происходящие за действительность. Все это блажь и мракобесие. В такое поверить могут только больные на голову люди. Хоть и шита защита белыми нитками, но допустить, воспринять происходящее как реальность, значит... Сознаётся – страшно!!! Противоречия грозят рассудку элементарным помешательством.

Решает не спешить с выводами, оставляет как есть. Нужно ехать, идти в городок или иное крупное поселение. Там многие вопросы решатся сами собой. Рядом с цивилизацией все встанет на свои места. Остается чуточку потерпеть и не сходить с ума. Определился, гонит беспокойные мысли прочь!

Ведогора занимается своими делами, не отрывает гостя от дум. Вынула из печи партию ватрушек, по избе разносится дух парного хлеба, запеченного творога, во рту самопроизвольно выделяется слюна, в печь отправляется последняя партия стряпного. Вернулась, убирает мусор со стола оставшийся после постряпушек.

- Сегодня вечером баньку истопим, отмоешься, – говорит Ведогора. - А завтра в Горохово съездим!

Это устраивает Берестова, интересуется:

- А далеко ли до Горохова?

- Да недалече! Пеший за полдня дойдет.

Прищурил глаз, глядит куда-то в сторону, в уме производит расчет, выходит где-то около 20-25 км, не близко.

Пока считал да прикидывал, в избу открылась дверь, в проеме показался небольшой мужичонка. Хмурый, в пыльной одежонке, не совсем опрятный, борода рыжая, в волосах застряли травинки и редкие перышки.

- Чего тебе Добруша? – обращается Ведогора к новенькому.

Прежде чем ответить, Добруша, недовольно косится на гостя и только потом сообщает:

- Гости едут, пятеро верховых, - и также бесцеремонно исчезает.

- Кто это? – тенет шею Берестов.

- Дворовой!

Откинулся на лавке с постным бледноватым лицом... Это тот с кем домовой в карты играет. Все домовые с дворовыми играют меж собой в карты. Иногда к ним в гости заходят Ауки, а лесавки подбирают заблудившихся горемык в лесу и приводят к Лешему на смотрины... Смешно. Но получилось не очень. Давит. Чересчур, много всего, сплошные чудеса.

Спасая себя от зацикливания на чудах встаёт, идет к окну желая увидеть гостей. Надеется, что это не очередная группа каких-нибудь сказочных или мифических существ. Во дворе и в окрестностях никого не видно, будто и нет домового и дворового вообще. За окном все так же как и в момент первого прибытия на двор. И гостей нет в поле зрения.

- Не спеши, Васятка, – успокаивает Ведогора. – Добруша чужих за три версты чует. Подождать надобно.

Выходит в сени, и дальше в горницу, скрипят дверьми поочередно. Ее не было какое-то время, возвращается, на плечах красуется платочек.

- Пойдем, Васятка поглядим, что за гости пожаловали.

Выходят на западное крылечко, приспосабливаются облокотившись о перила, что покоятся на резных балясинах, поджидают еще не видимых гостей. Берестов с интересом разглядывает двор и окрестности. И так увлекся, что не замечает приезда гостей. Обращает внимание благодаря тычку хозяйки.

- Воевода мне этот не знаком, из всех узнаю только одного. Остальные не наши, не Гороховские, - кивает в сторону подъезжающих легкой рысью всадников.

Всадники одеты в кафтаны. Тот что едет впереди, на гнедой лошади, приодет в кафтан побогаче с петлицами и расшитыми оборками. На голове мурмолка с вышивкой, тогда как у остальных головы покрыты простыми суконными колпаками. Подъезжают к главным воротам. Останавливаются так, что бы видели с крыльца.

Василий замечает у них ножны для мечей, весят на привязи с левой стороны.

Тот что, видимо, главный, без церемоний и формальностей обращается к хозяйке:

- Ты будешь знахаркой Ведогорой!?

- А тебе чего надобно? – в той же манере, не удосужившись дать прямой ответ наглецу, вопрошает женщина.

- Собирайся, поедешь с нами!!! – игнорирует ее тон старший, приказывает голосом не терпящим прирекательств.

- Мне сам князь не указ и тебя слушать не стану, - подбоченившись с чувством собственного достоинства речёт Ведогора.

Видно как старшой вскипает от гнева, но ничего сказать не успевает, его останавливает одни из сопровождающих:

- Постой воевода, - и продолжает, обращаясь к стоящим на крыльце, произносит с почтением. - Желаю здравия тебе Ведогора! У нас в Горохово стоит поезд посольский, князем направленный в Магурию. Главный в посольстве боярин Борис Белокаменский, хворь боярина неведомая вдруг одолела, лежит при смерти, кабы не помер посланник. Помощь твоя надобна!

- И тебе Ерофей свет Андреевич доброго здравьеца, - видно, Ведогора специально приветствует знакомца так пафосно, дабы проучить невежливого и наглого воеводу-чужака. – А своих чего же не просите?

Василий следит за разговором в пол ухо. В голове бьется слово поезд. В Горохово стоит поезд - атрибут цивилизации. Значит, там есть свет и телефон. Конечно, вся это средневековая бутафория не вяжется с таким явлением цивилизации как поезд. Где-то подспудно возникает чувство, что слово «поезд» имеет совсем другое значение. Копается в глубинах памяти, но другого значения слову не находит.

- Да, наши лекари все перепробовали, - вздыхает Ерофей. – Не могут помочь, а боярину все хуже и хуже!

- Знаю я ваших лекарей, - Ведогора кривит в неудовольствии уголок рта. – Не лекари, а врачи!

- Посадник поклон бьет, - продолжает Ерофей. - Просил, тебя светлейшая, от своего имени – смилуйся, спасти душу грешную, избавить тело боярина от хвори скверной. Мне велел без тебя не возвращаться.

Ведогора тяжко выдыхает и все же сжалившись говорит:

- Ладно, помогу я вашему боярину! – поворачивается к Василию. – Не будет тебе молодец баньки сегодня, видишь, дело-то, какое!? Сейчас поедем в Горохово! Пошли собираться.

Следуя за хозяйкой, Василий тихо радуется. Там стоит поезд! Напоследок бросает взгляд на приезжих, замечает, как кипит воевода внутри, но молчит. Видать и впрямь, здоровье боярина важнее, чем собственная гордость.

Хозяйка велела ждать в избе, заходит в горницу. Через несколько минут возвращается в избу, несет в руках кафтанец и лапти с двумя тряпицами, кладет рядом с Берестовым. Берет в руки лапти, очумело разглядывает диво не виданное. Если портянки вязать дед учил в детстве, то, что делать с лаптями понятия не имеет.

Ведогора замечает смущение гостя, забирает лапти, уходит в горницу. Возвращается держа в руках сапоги. Подавая Берестову замечает:

- Негоже дорогому гостю дарить старые вещи, но по-другому, как я вижу, с тобой никак!

Сапоги действительно старые, ношеные, потерты, но целые, подошва сапог из грубой толстой кожи, положенной в несколько слоев, подновлена. В целом выглядят вполне годными.

Василий принимается вязать портянки, пока Ведогора копошится в горнице. Получается только с третьего захода. Дед всегда говорил, когда учил обращаться с чудом прошедших эпох – не правильно повяжешь портянки, угробишь ноги!!! Кто бы мог подумать, что в 21-м веке современному и неплохо зарабатывающему молодому человеку придется вязать портянки. Поди-ка ж случилось. И все же дедовская наука пошла впрок. Натянул сапоги, приятно удивляется, как хорошо сидят, удобно. Знак - с задачей по укладке портянок справился на отлично.

После сапог настала очередь кафтанца. Походит на полушубок, но без воротника. Сшит из грубого сукна, войлочный подклад.

Примерка показывает, подарок сидит отлично. Глазомер хозяйки удивляет, а главное, откуда у нее одежда подходящего размера. Возможно, в горнице целый одежный склад, выбирай - не хочу.

Вскоре входит приодетая Ведогора. Поверх накинута душегрейка, голова повязана простым платком, обута в лапти, в руках укрытая корзина.

- Ну, идем, - удовлетворенно оглядывает гостя.

Выходят, но в сенях встречают Ерему. Домовой жмется к правой стенке, а Василий к левой, оба не хотят приближаться друг к другу. Разминулись.

- Еремушка, остаешься за старшего! – даёт указание хозяйка. – Присматривай за избой, животину не уморите, чужих не пускайте! Меня несколько дней не будет.

Ерема что-то бурчит, половицы тихо скрипят под короткими ногами, охает открываемая дверь, существо торопливо ныряет в избу.

Выступают во двор. Стоит вороной жеребец, запряженный в двухколесную повозку с приспособлениями похожими на рессоры, подобие коляски. Грива аккуратно заплетена во множество мелких косичек. Уличные ворота открыты настежь. Берестов изумляется - кто запряг лошадь и открыл ворота? Гости сделать не могли. По окончанию разговора с Ведогорой отъехали в сторону и теперь ждут в доброй сотне метров выше по дороге. В тени навеса рядом с одной из надворных построек мелькает чей-то силуэт. Там прячется Добрушка от посторонних глаз приезжих. Видит, что заметили, скрывается за углом строения.

Василий приближается к повозке. Жеребец, завернув шею, и пялится на чужака. Хочет сесть в повозку вслед за хозяйкой. Но воронок зло и предостерегающе ржёт.

- Тише Ветерок, он поедет с нами, - в примирительном тоне обращается Ведогора к жеребцу. Но тот, кажется, и не слышит хозяйки, пялиться дальше.

Василий предпринимает еще одну попытку, но конь предостерегающе фыркнул и слегка дернул повозку вперед.

- Ветер!!! – строго с бескомпромиссностью в голосе одергивает строптивца хозяйка.

Жеребец отвернулся. И только тогда Берестов смог усесться в повозку. Устраивается на сиденье поудобней, жеребец косится на пассажира умным глазом. Отворачивается как только путники уселись и без понуканий трогается в путь.

- Тут еще и лошади с характером и причудами, - брюзжит Василий под нос. – Мне только этого не доставало вдобавок ко всем этим сказочным чудовищам.

Ведогора не замечает, или делает вид, что не слышит слов чужака.

Настигают посыльных. Воевода не глядя на прибывших отправляется в путь в голове процессии. Ерофей косится с любопытством на Берестова, равняется с Ведогорой спрашивает:

- Это кто у тебя?

- Это гость мой! – отмахивается она.

- А он ведь чужой, совсем чужой!!! – замечает всадник.

Опять это «совсем чужой». Все твердят - совсем, совсем... Как будто он инопланетянин какой-то!? Такое акцентирование чужеродности безумно раздражает. И главное никто не поясняет в чем чуждость. Что не так. И одет, вроде, как все и ведет прилично. И все равно, с ходу и в лоб – совсем чужой!!!

Ведогора не удостоила парня пояснениями, делает вид, что разглядывает вожжи. Едущий верхом не переспрашивает, лошадь понуро едет рядом с коляской, всадник смотрит на чужака, новых вопросов не задавать.

Василий ловит на себе любопытные сверлящие взгляды спутников. Они даже не скрывают, что разглядывают чужестранца. Старается не обращать внимание на пристальные взоры. Отвлёкся, пытается решить, что сделает в первую очередь, когда доберется до цивилизованных мест. Надеется, что в Горохово наличествует связь с нормальным миром, а нет, то сядет на поезд и доедет до ближайшей телефонизированной станции.

Как вдруг из глубин сознания всплывают строчки:

«Не ветер гудит по ковыли,

Не свадебный поезд гремит,—

Родные по Прокле завыли,

По Прокле семья голосит»

Отрывокиз стихотворения Некрасова Николай Алексеевича «Смерть крестьянина». Этот кусок пришлось учить наизусть для урока литературы. Так учительница в свое время поделила между учениками это произведение. Как тогда пояснила значение словосочетания «свадебный поезд», - это вереница повозок с впряженными лошадьми следующие за головной повозкой, в которой сидели жених и невеста.

У Берестова кровь уходит от лица, а сердце отпускается на дно живота. Ему теперь понятно, о каком поезде говорили гости. В воображение быстро вырисовывает вереницу повозок с впряженными лошадьми.

Возникло чувство пустоты внутри и вокруг. Открытие иного смысла слова поезд повергает в прострацию. Ничего не замечает и не ощущает, ничего не видит. Сидит, тупо смотрит куда-то вперед неподвижным взглядом, теряя чувство времени, движения, пространства. Из чувств одно уныние и тоска по чему-то ушедшему. Такое чувство возникает когда нечто очень дороге, светлое, очень значимое, к чему привык, прикипел всем естеством, покидает навсегда. Похожее чувство посещало последний раз при осознании, что милое и беззаботное детство ушло навсегда. Когда понял, прочувствовал каждой клеточкой тела, каждым закоулком души, что – уже никогда не сможет бегать беззаботно по полям; воровать яблоки у соседа; прыгать по лужам босыми ногами, стараясь выбить самый большой фонтан брызг; валяться в прибрежной грязи изображая поросят, не мазаться в ней с ног до головы представляясь негритенком; не плыть на плоту играя в пиратов, не рыть в больших сугробах пещер; не катиться гурьбой на санках и просто жить не чувствуя груза ответственности. Всех тех тысяч вещей из чего состоит детство. Что практически не возможно во взрослом состоянии. Не потому, что взрослому не по плечу, а потому, что жизнь взрослого обложена бременем условностей, фальши, страхом потерять лицо, предрассудками и прочими мелочами. Что в конечном итоге превращается в шлюз с односторонним движением, отделяющим серую жизнь взрослого от золотого детства.

Это идет изнутри, из той части, что не подвластно сознанию, где правят чувства. До сих пор надеялся добраться до телефона, но сейчас образ средства связи кажется чем-то непостижимо далеким, не доступным, будто элементарная и привычная в обиходе вещь - как телефонная связь, кажется чем-то мифическим, нереальным. Разум еще цепляется за привычный мир, наполненный обыденными, для современного человека, вещами. Но чувства возносят к кромке сознание нечто иное...

*****

Лошади терпеливо ждут, когда Ахав-Тхи-Ку закончит сборы. Очередной привал окончен. За предыдущую ночь спал меньше четырех часов, на двух привалах сделанных за ночь. Не спал бы совсем. Но лошади живые твари, нужно беречь, заботится. Они не люди терпят, не врут, не отлынивают от долга. И мрут тихо, беспрекословно. Загнать лошадь, труда не стоит. Много ума не надо. Вся хитрость в обращении с лошадьми - это использовать их ресурс скорость с максимальной эффективностью.

Как бы не спешил, но о своих скакунах заботился, кормил вдоволь и отдых давал. Спешка может погубить. Лошади выносливые, если использовать с умом, можно многого добиться. Но можно и за день выжать все и бросить. Только, где потом брать смену. Хорошо гонцам, все дороги разбиты на участки, всем известно сколько преодолевают за день. И на каждом отрезке пути стоит казённый дом, вся их работа - в снабжении свежими лошадьми посыльных и кровом на ночь. Гони весь день, а на утро новый конь к твоим услугам.

А где брать ему? Только в больших городах. Ахав четко рассчитал путь, учел выносливость своих питомцев. Марш бросок выдержат дня два, может больше. Но на третий пойдут медленней. А это потеря времени, никак не вписывается в планы. Даже обычная, но свежая лошадь окажется эффективней. Что бы поспеть вовремя придется менять скакунов три раза на всем пути. Первый город Кобаил должен достичь завтра в полдень. В паре дней пути будет еще один Чаклан, но вот дальше путь уходит в сторону от основной дороги и да самой точки сбора крепости Мешмек нет ни одного значительного поселения. Но более подходящего маршрута придумать не удалось, иные удлиняют дорогу.

Подспудно чувствует, это не единственная трудность в пути, будут еще. Впереди Кими-Вак-Хи заклятый «друг», с него станет оставить подарочек по пути следования, не упустит возможности лишить чести одного из рода Ку. Знать бы что замыслил служитель Тха. Увы, разум служителей изощрен на коварства, непредсказуем.

Ахав прежде чем запрыгнут в седло, задержался на минуту, подставил лицо яркому солнцу. Светит ярко, небо чистое – вселяет надежду. Запрыгнул, пришпорил скакуна. Покинул рощицу, продолжил путь по надежному габбро дороги. Кругом поля, тянутся до Кобаила. Справа среди юных побегов бредёт вереница крестьян.

Две дюжины глаз провожают одинокого всадника. Взирают насторожено, вьётся плащ тона сырой земли, основа снежной белизны. Высокородный спешит без свиты о двух запасных конях. Одна налегке без седла, другая с не тяжкой ношей, идет легко. Из седельного мешка выглядывает навершие шлема, бросает отблески на округу. Полощется на ветру черно-белый плюмаж, вселяет беспокойство в души земледельцев. Страшатся внимания знатного мужа, ибо безвольны. Безродная чернь из низшего сословия ниже только каста презренных. Любой высокородный свершит бесчинство отделается лишь порицанием, не трогают слезы безродных.

Но уходят треволнения, уменьшается фигура путника, исчезает вдали. Ждет земля-роженица трудолюбивых рук, требует ухода. Трудно ей без помощи, одолевают сорняки. Души людские успокоились, единятся с природой. Труд забирает тревоги.

*****

Старый ворон грузно садится на ветку, внимание привлекли путники, семь человек, пять верхом два в легкой повозке, там женщина - знает её. Люди как люди, поведал множество на своем веку, не стал бы прерывать полет. Влечет взор один среди всех, едет подле ведающей. Человек, но странен, чужд, полон страха, потерян. Упрятана душа во мраке безверья, нет опоры. Трепещет дух человеческий, что попавшая в силки вольная птица, тяжко, нет у него в жизни пути. Но не это страшно, сколько таких бродит по миру, мечутся. Страшен путник чуждостью своей, непонятной не постижимой, тянется следом шлейф чуждой силы, держится за странную душу, накрывает округу тенью коршуна выслеживает «птенцов» неразумных, духом слабых. Несет за собой запах крови мертвой стали, дух смерти, всеобщего безличия. Беспокойно ворону, нужно спешить, поведать Мудрейшим о странном пришельце. Угольно-черная птица, вспорхнула с ветвей, играют на солнце радужные переливы в перьях. Но никто не одаривает вниманием одинокую птицу.

Берестов очнулся, всплыл из омута невнятной тоски. Оглядывается. Лес остался позади, кругом докуда хватает глаз, тянутся поля. Изредка перемежаются небольшими перелесками.

Процессия движется в прежнем порядке. Впереди воевода, следом трое всадников, затем повозка, со стороны Ведогоры, едет Ерофей на гнедой кобыле. Всадники о чем-то переговариваются, изредка бросают взгляды на чужака.

Что бы не видеть любопытных глаз бестактных верховых, Берестов принялся разглядывать поля.

Сквозь землю пробиваются не большие росточки, очень знакомого растения. Стебелек, несколько листочков и завивающийся усик на конце побега.

- Горох! – вслух озвучивает догадку.

- Ага, он самый, - подтверждает Ведогора. – Все поля вокруг Горохова им засеяны.

- А почему другого ничего не садят? – вздернув бровь оглядывается Василий.

- Раньше пытались, то репу, то жито, то ромейское пшено... Да родилось тут все плохо. Один горох родится, всегда и обильно. Да еще как родится, по четыре урожая снимают – всю Русь горохом кормят, и другим народам достается изрядно. Когда в каком краю неурожай случается и голод грозит, едут в Горохово, тут всегда есть чем от голода спастись.

- Тогда понятно, почему город Горохово зовется!

Верховые почему-то смеются, с едва заметной тенью грусти. Но почему? Это ускользает от понимания Берестова.

- А что это за ромейское пшено? – гнёт свою линию.

- Еще зовут греческое пшено, либо ромейка или гречиха, - дополняет женщина.

Через пару часов езды ландшафт меняется, прибавились возвышенности. А ближе к вечеру, впереди по дороге замаячил первый двор. Полон живности, лает пара тройка собак, по двору бродят куры, видны коровы, лошади, блеют козы. Людей не заметно. Возможно, все в избе. Дом походит на жилье Ведогоры, только не такие роскошные крылечки, да и стоит низко от земли.

Двор минуют под задорный лай собак. Дома попадаются чаще, выглядят не бедно, ухожены, тучный скот, сытые псы. Но людей не видно. Только один раз удается Василию приметить в дверном проеме надворной постройки мужской силуэт, но разглядеть не может, человек стоит в глубине строения. Постепенно разрозненные дворы сливаются в обычную улицу, где впервые показались на глаза люди. Еще немного, миновали десяток дворов и один перекресток, вокруг бурлит обычная житейская суета. Люди ходят по улице, что-то несут, куда-то спешат, дусуже стоят или сидят, кто беседует – кто нет. Носятся ватаги ребятишек. Все одеты в старорусском стиле, рубахах на выпуск, льняных штанах, мелочь босая, что постарше в сапожках. Мало обращают внимания на проезжающих, больно увлечены играми, смеются громко звонко.

Признаков современной цивилизации нет. Не видно машин, любой другой техники, частей или сооружений предназначенных для них, к примеру, гаражей. Не заметно столбов с электричеством, телевизионных антенн. Нет всего того, что присуще даже бедным современным деревням – следов техногенной цивилизации. Берестову не нравится образ селения, беспокойно. Попахивает натуральным средневековьем. Но находит логичное объяснение, что это поселение староверов, хотя прежде не слышал, что бы они селились в таких крупных поселках.

Проезжают еще перекресток, здесь оживленней, поперечная улица отличается многолюдьем. Городок оживлённый, просторный, но без привычных признаков технического прогресса. В городке по дороге попадаются отдельные верховые, различные повозки или неказистые телеги. По обеим сторонам улиц преображаются дома, чем дальше в город тем явственней достаток владельцев, встречаются даже двухэтажные строения. Прячутся за глухими заборами метра по два высотой. Не видно, что там внутри деется. Поселение производит впечатление - благополучия на крестьянский манер зажиточного. Люди видятся холеными, не бедными, сытые. Хмурых лиц практически не заметно, чаще улыбчивые, приветливые. Многие современные сельские поселения производят удручающее впечатление, по сравнению с. Это же выглядело образцовым, даже немного киношным, утопичным.

На очередном перекрестке свернули влево, в конце новой улицы замаячила рубленая церковь, увенчана золоченым куполом и крестом. Стоит на взгорье, таится от внешнего мира ограждением напоминающим частокол, метра под два. Поверх выглядывают крыши ряда надворных построек. Церковь объехали с правой стороны, оказались на высоком берегу речки. На другой пологой стороне реки - поля, поделены межевыми лесополосами. Свернули еще раз направо по улице вдоль берега. Преодолев сотню метров подъехали к воротам богатого и большого трех этажного дома, не дом а целый терем.

Воевода остановился, кричит. Ворота открыли, въезжают во двор. Внутри толпится двадцать богато одетых мужчин. У каждого меч в ножнах, у некоторых с пояса свисают непонятные мешочки, сумочки - у кого и ножи выглядывают. Все в разнобой здороваются с Воеводой, но замечая Берестова, беззастенчиво таращатся на диковинку.

Ведогора шепчет, что живет тут княжеский посадник и ей надо зайти в дом, проверить, что там и как, посмотреть на больного, а он должен оставаться тут и ждать.

Ведогора направляется к крыльцу терема, Ерофей и воевода следом. Опережая всех, вверх по ступенькам вбегает один из встречающих, отворяет двери. Вошли. Трое верховых прихватив оставленных коней и скрываются где-то в глубине двора за надворными постройками.

Василий сидит один, на козлах повозки. Присутствующие глазеют пристально, без зазрения совести. Из обрывков доносящихся до слуха фраз явствует, обсуждают чужака. Даже переговариваются между собой не отрывая взгляда. Взирают несколько озадачено с любопытством. Зла, брезгливости или иного негатива не заметно.

Берестов чувствует себя так, будто сидит на раскаленной сковороде. Крайне не комфортное чувство. И сделать ничего нельзя.

Время бежит ничего не происходит. Василий наизусть изучил все элементы упряжи их вид, цвет и крепления и воронка запомнил так, что из тысяч подобных найдет жеребца играючи. К счастью интерес праздно болтающихся по двору значительно упал к чужаку. Хотя и не выпускают из поля зрения, но уже не сверлят глазами. Говорят о своих житейских делах, гадают о здоровье боярина и перспективах выздоровления. А время идет. Вечереет. Из темных закоулков поползут первые сумерки, не смело, осторожно будто на ощупь, прячутся в нишах в углах, в тени строений.

Наконец из дверей выходит Ерофей, за ним следом Ведогора. Молча садится в повозку, Ерофей открывает ворота. На лице сильная озабоченность, и где-то даже непонятная злость. Ничего не говорит, направляет повозку в противоположную сторону той, откуда приехали ранее. Миновали несколько перекрестков, свернули по улице в южную сторону. Дома на этой улочке смотрятся беднее прочих. Поравнялись с самой захудалой избенкой на улице, слезли на землю, вошли во двор.

В избе встречает маленькая старушка. Ведогора поздоровалась:

- Доброго здравьеца тебе Просковьюшка.

- И тебе долгих лет Ведушка! – ответствует старушка.

- Вот тебе постояльца привезла, - указывает на спутника. - Пусть сегодня у вас заночует. А пока пойдем в горницу, мне кое-что нужно из твоих запасов!

Вышли, оставляя гостя одного в полутемной избе. Так думает. Кто-то неожиданно закашлял с печки, отхаркивается. Василий пугается и подаётся в сторону, ожидая увидеть очередного домового. Но на печи лежит обычный древний дед. Молча с тихой грустью разглядывает гостя.

Берестов здоровается, но дед не реагирует, закрывает глаза. Гость уходит внутрь избы, осматривается. В целом внутреннее убранство похоже на жилище Ведогоры. Только изба поменьше, да вещи похуже. Старые затертые лавки и скамейки, давно не беленая печь, неровный пол и закопченный потолок, не смотря на то, что изба топилась по белому, а так же множество прочих мелочей, которые говорят: житье тут чрезвычайно скромное, умеренно бедное. Скидывает верхнее одеяние на красную скамью, садится рядом, стягивает сапоги, ждёт.

Через четверть часа возвращается хозяйка избушки, одна! С улицы доносится цокот копыт удаляющегося Ветерка. Выглядывает в окошко, видит покидающую двор Ведогору.

- Ей сегодня делов на всю ночь! – поясняет старушка. – Уж очень плох боярин, совсем плох. Душа еле держится в теле, вот-вот отправиться к богу.

Берестов машинально смотрит в красный угол. В сумраки избы различает образа. Живущие тут христиане, не то что приютившая его Ведогора.

- А ты ложись-ка, милок, спать! - советует Прасковья - утро вечера мудренее!

Стеллит войлочный мат на лавку вдоль правой стены, подает старое штопаное перештопанное суконное одеяло. Василий ложится, а хозяйка задергивает занавесь, отделяя его половину избы от красной половины. Получилось что-то вроде отдельной комнатки.

Подложил под голову руку, вместо подушки. Спать не хочется, принялся вспоминать былую жизнь. Еще не забылись остатки нахлынуло по дороге состояния. Отпускает душу во власть переживаний, плывёт по волнам чувств, вспоминает все, от самых первых дней сохранившихся в памяти. Воспоминания основательные, подробные, особенно там, где касалось уже лет 14-ть как почившего деда, всё о сельской жизни. Наконец, доходит до институтских лет, не заметно засыпает.

Снится сон. Он в поле, огромный луг без конца и края, трава белая прерывается черными точками цветов и замершими черточками травы, небо черное иных цветов нет – мир в негативе. Хочет идти вперед, но воздух вязкий тугой, не пускает. За спиной что-то есть, тревожно. Поворачивается медленно как в замедленном кино, движения даются с огромным усилием, трудно. Позади мрак клубится серебристыми едва уловимыми разводами. Что-то приближается. Тьма раздвигается из глубин возникает силуэт человека. Вышедший как и все вокруг в чёрно-белой негативной проекции. Зрит в лицо – это снова он сам... нет, заострённый нос – это тот кто привиделся в первый день еще под древом.

- Ты должен пойти за мной, - требует незнакомец. – Вставай и иди следом.

Такое знакомое, но чуждое лицо, искажается в гневной гримасе, черты лица меняются все сильней и сильней, обретают чудовищные черты, человек превращается в монстра – страшно. Просыпается... В доме еще темно, спал не более часа. Слышит сопение дремлющих людей, все спокойно. Поворачивается на бок, мысленно отмахиваясь от кошмара, закрывает глаза, засыпает.

*****

Лошади устали, их жаль, но честь важнее! Вопреки планам, Ахав спал лишь половину ночи. Кони не успели как следует отдохнуть. Выехал задолго до рассвета. Рассудил так, что нет смысла беречь животину, даже если падет одна, сядет на другую. Зато теперь лишь середина утра, а он въезжает на возвышенность, видит город Кобаил. А раньше планировал добраться до него не ранее полудня. Выиграл несколько часов и кони еще держаться. Настроение поднимается, меньше чем за два дня отыграл один день отставания. Шансы успеть растут с каждым часом. С надеждой смотрит вперед.

Город стоит за рекой. Через реку мост, упирается в городские ворота. Остаётся проехать верст пять. Выжмет последние из верных лошадок, доедет за четверть часа. Не медлит, пришпоривает бессловесную тварь.

Кобаил большой город, входит в пятерку крупнейших в державе. Тут проходят все торговые караваны идущие на север из столицы или с севера в столицу. Сюда же стекался весь урожай целой провинции, добыча от множества рудников. Здесь располагались известнейшие ювелирные дома государства, литейные, кузни, имеется обширный рынок. Приобрести новых лошадей не проблема, так полагал путешественник. Обменяет уставших, но хороших скакунов на новых, свежих. Если повезет, то и доплачивать не придется.

Дела складываются как нельзя лучше и думать о плохом совсем не хочется.

*****

Утром Василия встретила холодная вода в кадушке для умывания и гороховая каша на завтрак. Время ближе к обеду, заспался. Обругал себя засоней, умывшись садится за стол. Ночной кошмар забылся, повторения не случилось, остаток ночи снилось что-то пустяковое, легкое, сейчас и не вспомнит.

В избе только дед. Сидит на печке, свесил ноги в заплатанных штанах, смотрит куда-то в стену перед собой, совершенно не обращает внимания на гостя. Прасковья суетится во дворе.

Есть немного второпях, одевается, деревянная ложка с тупым звуком валится на пол, спешка тому виной, выходит во двор. Здоровается с хозяйкой, спрашивает про почту и другие «радости» цивилизации. Хозяйка хлопает глазами, силится понять, чего же хочет постоялец.

Василий понимает бесполезный разговор, Прасковья натужно думает лицо сморщено, он отмахивается, поправляет одежду, заявляет:

- Пойду, пройдусь.

- Ну, поди, милок, пройдись, - согласилась Просковья с облегчением. – Только смотри не заплутай!

Крестится за спиной у гостя, замялась на доли секунды о чем-то поразмыслила, крестит спину уходящему чужаку, провожает жалостливым взглядом, протяжно вздыхает.

Берестов выходит со двора, не особо представляя зачем и куда идти, что делать. Настроение скверное, из-за ощущения беспомощности и отчужденности. Акромя Ведогоры тут никого собственно и не знает. Хочется поговорить с ней. Движется по пути, по которому вчера ехали на постой к Прасковье.

Идет по улице, местный народишко открыв рты пялиться на чужака, с удивлением и любопытством. Спрашивать местных о чем бы то не было, желания нет. Ни капли не сомневается, получит такой же ответ, как и ранние от старушки. Замечает, мужская половина жителей поселения выбрита, большинство из них, бород почти не носят. Лапает свою трех дневную щетину понимая, что не плохо бы побриться. Напрягает извилины кого спросить о бритвенных делах. Ничего лучше чем вчерашний провожатый Ерофея в голову не приходит, тот тоже выбрит. Но вот найдет ли малознакомого воина? Предположил, что местные, скорее всего, бреются чем-то наподобие опасной бритвы. Ничего страшного. В юности, когда только начал брить бороду, экспериментировал с опаской оставшейся по наследству от деда. Конечно, первые эксперименты не обошлись без значительной крови для таких процедур. Но зато знает, как обращаться с подобными предметами.

Размышляя на тему личной гигиены, не заметил как преодолел примерно половину пути. Вдруг из-за поворота выходят трое при оружии, заступают путь. В одном из заступивших дорогу признаёт вчерашнего провожатого – сам воевода. В этот раз одет попроще, но на боку, в ножнах, висит меч. Второй спутник стоит слева, огромный детина, «косая сажень в плечах» – говорят про таких, но лицом добр, взглядом приветлив. На груди в распахнутом кафтане, в разрез рубашки, виден медный крестик. Не торопливо, со знанием дела лузгает семечки, старательно сплевывает шелуху в огромную ладонь свернутую воронкой. Также при оружии. Третий, среднего роста малый, напряжен держит руку поверх рукояти меча.

Воевода улыбается, видно сегодня хорошее настроение.

- Куда спешишь чужеземец?- спрашивает без приветствий, но мягко вкрадчиво.

- Да никуда, просто хожу, – отвечает Берестов.

- Пойдем-ка со мной, - предлагает воевода. – Поговорить надобно!

Василию не очень-то понравится воевода, идти с ним не шибко-то хочется. С другой стороны, поговорить можно. Есть шанс чего интересного разузнать, возможно, подскажет, как отсюда выбраться или даже сам выпроводит.

- Ну, что, пойдем, поговорим, от чего ж не поговорить, - соглашается Берестов.

Вельможа кивает, ратники переглядываются друг с другом, старшой и поворачивает на улицу, откуда вынырнули прежде, молодцы пропускают чужака вперед, следуют позади. Минуют несколько усадеб, входят на двор, где стоит с полдюжины груженых повозок.

- Проходи в дом, - велит воевода чужаку, указывает на входную дверь. А затем обращается к идущему следом детине. – Буян, ты тоже заходи.

Втроем входят в избу, громила протискивается боком, воевода не смотря под ноги, гость ежится, чувствует колосса за спиной. Внутри в целом также как у Ведогоры, только печь стоит слева от входа. Но в хате ко всему прочему лежит ворох разных вещей. Одежда свалена на лавках, оружие – мечи, ножи, топоры и что-то еще, аккуратно зачехлено или в ножны вложено, небрежно запрятано под лежащую одежду, не большие сундуки с навесными небольшими замками навалены кучей по центру жилища, потертые коробы дополняют нагромождение. В углу, слева от входа, стоит круглый щит, повернут обратной стороной, взору открыты ременные петли и подкладка для руки.

Воевода садится за стол на красную лавку, Берестову жестов предлагает сесть на скамью по другую сторону стола. Гость подчиняется. Детина названный Буяном, пристраивается на один из сундуков стоящих в центре, так чтобы можно было легко вскочить при надобности. По отношению к посетителю оказывается справа чуть позади, так что гость при разговоре не видит его.

Воевода складывает руки на столе, пальцы правой накрывает пальцами левой, а большой палец правой руки ныряет под ладонь левой. Внимательно разглядывает чужака, спокойно без эмоций.

Василий не смущается, держится независимо, разглядывает собеседника. Тот смугл кожей, с каштановыми волосами, в то время как большинство видимых в городке жителей имеют русые. Нос массивный, картошкой. Борода аккуратно и коротко подстрижена. От внешнего уголка левого глаза пересекает лицо, почти по прямой, едва заметный шрам. Окончание прячется в бороде.

Сидят молча, Берестов не ведется на уловку, выжидает.

В конце концов воевода понимает, что не на того напал и давление паузой не пройдет, решается начать разговор:

- Я известен в миру как воевода Юрий Твердович! А тебя как звать-величать?

- Я Василий Федорович Берестов, - с достоинством отвечает гость, твердо, но без провокационности и задиристости!

- Родовое имя носишь, - оценивая Твердович измеряет собеседника взглядом. – Знатного рода значит?

- Да, не из холопов я!!! – ровно, все в той же манере отзывается Берестов. Почти не врёт. По рассказам бабушки помнит, что ее отец, его прадед, выходец из одного дворянского рода. Это дарует, пусть и призрачное, право уверенно говорить о знатном происхождении. К тому же долгая переговорная практика даёт о себе знать. Работа во многом заключалась в умении вести переговоры, тем и зарабатывал хлеб с маслом.

- Хорошо Василий Федорович, - показывает, что акцептирует знатное происхождение собеседника. – Вот что. Расскажи-ка ты мне про себя, от начала и до сего... нет до вчерашнего дня.

Василий решает, что Твердовича интересует биография. В соответствии, с чем и начинает рассказывать от самого начала, где родился, крестился, учился, женился... Но, в общем, не вдаваясь в подробности. Воевода смотрит непонимающе, насторожено, но слушает внимательно, даже слишком. Глаза неотрывно следуют за всеми действиями рассказчика, челюсти сжаты, на лбу пульсирует вена. Постоянно морщит лоб. Плечи подняты вверх. Голова слегка повернута на бок, рот чуточку приоткрыт, виден кончик языка. Время от времени катает челюсть вперед-назад. Моргает редко, дыхание затаённое. И лишь когда доходит в рассказе до места под деревом, где очнулся после аварии, воевода оживляется в глазах играет интерес. С этого места по ходу рассказа задал несколько уточняющих вопросов. Когда повествование доходит до дома Ведогоры, останавливает.

- Ладно, хорошо, - Твердович вскидывает руку вверх открытой ладонью к гостю.

Затем сводит руки вместе над столом, упирается подушечками пальцев друг о друга, иногда постукивает друг о дружку. Задумавшись смотрит в окно. Явно растерян.

Василию вдруг становиться все равно, накатывает безразличие. Смотрит на все как бы со стороны, будто и нет его тут вовсе.

Твердович думает несколько минут, затем, видимо, придя к какому-то решению, окидывает еще раз оценивающим взглядом чужака, изрекает:

- Вот что Василий Федорович, ты иди пока занимайся своими делами, но из города никуда не уходи. Мы еще вечерком с тобой потолкуем.

*****

Два стражника мирно озирают редких прибывающие и покидающих город через южные ворота, обычно это чернь. Работа не пыльная, скучная, что могут сделать безродные и бесправные трудяги с полей. Даже украсть не в состоянии, боятся всего. Вот и на них смотрят заискивающе, или вовсе прячут глаза, сутулятся, понуро плетутся по своим делам.

Тут внимание привлекает одинокий всадник, о трех конях, идет споро налегке, но еще далекий. Явно не чернь. Силятся разглядеть какое сословие. Он ближе и ближе. Видят вьющийся плащ – отблески ночи и дня. Встрепенулись – высокородный. Удивляет - едет один без свиты. Приосанились, поправляют форму, не дай бог что-то не понравится вельможе. Предъявит начальству, беды не оберешься. Кричат на безродных, что бы побыстрей убирались с дороги, помогают древками копия не слишком ретивым. Простой люд сам спешит, видят скакуна, страшно попасть под горячую руку знатному гостю, спешат от греха подальше.

Одинокий путник сбрасывает ход в конце моста, шагом проезжает ворота, на вытянувшихся как на параде стражников не смотрит, взирает целеустремленно вперед, не до них. Служивые четко видят нашивку, иероглиф Ку. Любой посветивший себя военному дела, знает сей знак, славен род Ку знатными полководцами, многие века стяжали себе славу знатные мужи сего рода. Вытягиваются стражники еще сильней, выпячивают грудные клетки - не из страха из уважения. Деды-пращуры ходили под знаменами рода Ку добывали славу и честь родной земле.

Ахав-Тхи-Ку не намерен крутить по городу, проехав ворота направляется прямиком к торговому району.

В городе людно, все больше безродные. Завидев его почтительно расступаются, освобождают путь. Минует без проблем несколько кварталов. Примечает врата торгового квартала, перед ним стражники. Завидев путника, суетятся, тянут как гусаки шею, пытаются разглядеть нашивку. Распознают иероглиф, кидаются затворять ворота. Закрываю, встают в караульной позе, копья крест-накрест, блокируют проезд.

Что-то новенькое. Ахав не смущается, едет прямо на стражу, они как каменные стоят не шелохнуться. Делать нечего останавливается, упирает левый кулак в бок, стражники будто мраморные стоят не шелохнуться.

- Дайте дорогу, - приказывает служивым.

Скрипнула дверь караулки, выходит служитель Тха, в форме. Под мышкой шлем с Черно-красным плюмажем - на службе.

- Прохода нет, - молвит служитель вместо стражников. – Рынок сегодня закрыт.

Только абсолютно больной на голову, незрячий и глухой, может поверить в это. За вратами явственно слышится шум торга. Из сторожки выходят еще стражники, при оружии, хмурые. Гадать не нужно – подарокКими-Вак-Хи. Торговый квартал и вправду закрыт – для него. При иных обстоятельствах мог бы поспорить, но не находясь в опале. В случае обострения конфликта, пострадает, никто не вступится, даже Кван-Ир-Ак. Рисковать нельзя. Но и свежие лошади нужны. Пытается объехать вокруг, через восточные ворота. Очередные стражники разглядев символ Ку, реагируют как и предыдущие. Подъезжать не стал, итак все ясно. На рынок не пустят. Соваться на городскую конюшню так же нет смысла, там всем заправляют служители Тха. Кими знает как насолить не будучи обвиненным в саботаже. Ахаву не отказывают в лошадях, элегантно отсекают доступ к ним.

Можно подловить у ворот торговый караван и купить лошадей напрямую, но неизвестно сколько придется ждать торговцев. Может статься что сегодня их не будет. Глупый риск. Нужно что-то делать, время бежит неумолимо, не позже полудня необходимо покинуть Кобаил, иначе весь план насмарку.

Оценивает лошадей, все признаки усталости не лицо, дышат тяжело, взмылены, собирает складку на шее, расходится медленно и долго не позволительно долго. Если не дать отдыха скоро падут.

Бьет в голову интересная мысль, ругает себя - ведь в городе живет несколько знатных семей, в любом городе присутствуют высокородные. Каждая уважающая себя семья держит, пусть небольшую но свою личную конюшню. Нужно попытать счастье у знати, а вдруг это люди чести, помогут. Прекрасно осознаёт, Кими не мог не учесть такой возможности и наверняка принял меры. Но знать есть знать, чувство чести не пустой звук. Оглядывается, народ сторонится всадника, спросить не у кого, а в городе ориентируется плохо. Можно найти и самому, но это трата времени, лучше спросить. Предпринимает усилия приблизиться хоть к кому-нибудь, убегают. Впервые в жизни жалеет, что держат народ в черном теле, приучили бояться власти, теперь хлебай. Повернул за угол, наткнулся на торговца-лоточника. Бежать тому некуда, зажат в углу. Вцепился со всей силы в лоток, глаза выпучены, челюсть дрожит.

- Послушай торговец, - склоняется Ахав к лоточнику. – Как мне проехать к дому знатной семьи?

Человек перепуган, молчит. Хочется стегнут чем-нибудь труса, но держится, потому и боятся. Улыбается как можно приветливей, сейчас не до спеси:

- Скажи не бойся, где мне найти ближайшее родовое поместье высокородных?

Горожанин, толи осмелел, толи улыбка подействовала, говорит подрагивающим голосом:

- Тут, по этой улице, поворот налево. Там владение рода Тхи.

Мать Ахава принадлежала к роду Тхи, о чем говорит вторая часть его собственного имени. Но вышла из ветви, что живет в восточной долине. Похоже местные это дальняя ветвь Тхи, почти родственники, нужно попытаться.

Ахав улыбается горожанину, нашарил самую мелкую монету из тех, что имел под рукой, бросает. Лоточник мгновенно реагирует, изловчился несмотря на мешающий лоток ловит медную пластинку налету. Расплывается в благодарной улыбке, от страха не осталось и следа. Но знатный путник спешит к новой цели.

Слуги встречают знатного гостя без лишних слов, не задают глупых вопросов. Взялись за заботу об усталых лошадях, провожают путника к владельцу усадьбы.

Ждать аудиенции не приходится.

Хозяин появляется минут через пять, идет отражается во множестве зеркал приемной залы. В промежутках стоят, взирают бюсты предков. Высокий, худощавый, голова седая, нос сломан в одной из битв оставшихся в удалой молодости.

Приветственный поклон:

- Я Коям-Чэ-Тхи, с кем имею честь?

- Ахав-Тхи-Ку!

- О, вы мой дальний родственник, хотелось бы знать в каком колене! – расплывается в широкой улыбке хозяин.

- Мне бы тоже! – учтиво склоняет голову гость.

- А я знаю тебя, - без маневров начинает Коям. – Ты впал не в милость.

- Ваша правда, - Ахав не ждет расспросов и сам все выкладывает.

- Это печально. У каждого своя ноша, - хозяин собирает губы в пучок. – Ко мне вы заглянули не спроста, я прав!?

Гость повещает в цели своего визита, объясняет что выполняет важное задание, но о сути поведать не может. Просит лошадей.

Коям жуёт губы, надув щеки медленно выпускает воздух, признается:

- У меня вчера утром были служители Тха, предупреждали о возможности твоего визита. Требовали, что бы я не оказывал тебе никакой помощи.

Ахав не сила скрыть усмешки, но молчит.

- А знаешь что, - повеселел Чэ-Тхи. – Плевал я на их указания, никогда не любил этих скользких служек Тха.

Смачно харкает, и с шумом плюёт себе под ноги, прижимает каблуком сапога:

- Презренные лизоблюды! – кладёт руку гостю на плечо. - Пойдем мой друг, я покажу тебе конный двор!

Коям знает толк в лошадях, держит на заднем дворе десятка три неплохих скакуна. Оценивает и собственность Ахава, их усталость не может ввести в заблуждение. Даёт равноценную замену, и денег не берёт. Возражает на предложение о плате, что он человек чести и не по достоинству высокородному заниматься презренным торгашеством.

Офицер из рода Ку покидает Кобаил через северные ворота. Не смотря на происки служек Тха, с подачи Кими-Вак-Хи, удача улыбается ему. Они и не подозревают, что невольно удружили опальному вельможе, вряд ли возможно приобрести достойных скакунов на рынке. А тут тренированная выносливая животина, не хуже той что служила в пути предыдущие два дня. Полдень. Это значит, что все еще опережает расчетное время, в будущем отыгранные часы могут ох как пригодиться.

После удачного финта в городе, Ахав еще больше уверяется в снисхождение лично к нему великого Тха. Предчувствует что исполняет замысел всемилостивого бога, его направляет рука свыше и ничто его не остановит. Цокот копыт по габбро – это барабанная дробь победителя, что разносится по округе. Пусть все знают – едет высокородный из рода Ку!

*****

Берестов встаёт не дожидаясь особого распоряжения, Твердович провожает взглядом чужака, задумчиво следит за бредущем к выходу. Василий по пути огибает безразличного и явно скучающего Буяна. Воевода идет следом. Выходят на крылец, старшой кричит:

- Прохор!

Из-за дома выскакивает черноусый худощавый воин лет 30-ти.

- Вот, - Твердович показывает на стоящего во дворе гостя. – Пригляди за ним, да смотри, что бы не обидели.

- Понял, - отзывается Прохор.

Берестов хмурится, закончилась свобода, сторожа приставили, не доверяют, бояться что убежит. \но поразмыслив не находит особых причин для волнения. Выдвигается на улицу и бредёт в сторону дома посадника, толком, не знает зачем туда идет. Сопровождающий волочется следом отстаёт на несколько шагов. Внимание на подопечного, кажется, не обращает, думает о своем.

Достигают дома посадника. В открытых воротах Берестов примечает одного вчерашнего молодца, бывшего в свите воеводы. Тот тоже узнает чужака, не дожидаясь вопроса, сообщает:

- А Ведогоры тут нет.

- И где же она? – вскидывает брови Василий.

- Уехала, еще утром, к одному местному знахарю, туда... – махает в западную сторону, добавляет. – К вечеру обещала вернуться.

Берестов в растерянности, не знает что делать. В городке больше никого не знает, а возвращаться к дому Прасковьи не хочется. Вертит головой, лучи солнцаиграют гранями на куполе церкви отражаются теплом солнечных зайчиков. Жизнерадостно, светло - влечет. Ноги сами несут к храму.

Дошли до ограждения, входить не стали. Следом провожая поднадзорного кислым взглядом плетется Прохор. Огибают комплекс по левой стороне, с запада рисуется улочка множеством домов с резной отделкой, влечет. Собрался пойти на зов, но видит справа, на самом берегу реки большой камень с плоской стороной. Приметна надпись. Заинтересовало, меняет вектор движения в сторону монолиту.

Надпись сделана на древнерусском, возможно. Слова начертаны слитно, высечены умелой рукой камнереза. Буквы, изображены в непривычном виде, современный человек отвык от подобной манеры. Врезаны в камень не понятные, забытые символы, а может просто непривычные глазу. Пытается читать, но не все слова способен вычислить, прочесть. Смысл ускользает как вьюн сквозь пальцы прижатый в ручье. Русские письмена не лучше китайской грамоты, понять не дано. Множество бесплодных попыток не к чему не приводят, решает обратиться к молодцу:

- Прохор, ты знаешь, что тут написано?

- Ты что грамоте не обучен? – оберегатель склоняет голову наклоняя её вперед, бросает взгляд на чужака, морща брови.

- Почему же, обучен, - ответствует уязвленный Берестов. – Но только кириллице!

- А-аааа..., - Прохор сник головой кривит морщинами лоб, силится что-то вспомнить. Подступает к камню, собирает складки на переносице не уверенно и медленно читает:

«В год 6524 заложил князь Позвизд град новый и нарек Исток. Повелел князь вести летам новый счет от основания града сего. Возложен, сей камень в год 38 от основания града оного».

- А сейчас, какой год? – сразу же задаёт вопрос Василий, не давая чтицу опомнится.

- 99(?)-й, - провожатый вздергивает брови и округляет глаза.

Из памяти всплыла дата – год 6523, год смерти князя Владимира Святославича, Крестителя. Что соответствует 1015 году от рождества Христова. Получается, Исток основан в 1016 году от р.х. Но до Петра Первого считали от основания Мира. Здесь введена своя система летоисчисления, идет 99(?)-й год, что соответствует 200(?) от р.х. Когда покидал свой дом на календаре значилась та же дата.

Несложные исчисления выворачивают Берестова на изнанку - явственно осознаёт, это совершенно иной Мир. Кровь бьет в голову лицо загорается, ноги слабеют, предательски гнутся в коленях. Что бы не упасть хватается за камень, брякается на колени, его шатает, ползёт вперед, прячется за каменюку. Желудок извергает содержимое наружу.

- Эвереттика ...мать её! – выругался переводя дух. Лицо что простыня на просушке. Глаза чумные, по телу гуляет мелкая дрожь. Цепляется за выступы валуна, будто боится упасть.

- Ты чего? – выглядывает телячьими глазами Прохор.

- Ничего страшного, съел чего-то непотребного, пройдет, - врёт Василий дрожащим голосом, сумел.

- Уверен? – с тревогой в глазах переспрашивает провожатый?

- Да, сейчас пройдет, вот только отдышусь.

- Может помощь нужна?

- Я же сказал нет! – назойливость служивого только досаждает. Наконец Берестов немного успокаивается, встаёт и пошатываясь переваливается к берегу. Усаживается на самый край, свешивает ноги над обрывом. Смотрит в голубую даль, чистое небо радует синевой, зеленеют поля на сколь хватает глаз, сливаются с горизонтом. Свежий ветер, несет от реки чистый воздух, влажный ароматный.

Осознаёт – нет, не точное определение, чувствует. Подсознание давно твердит об этом. Окончательное не осознанное понимание пришло еще вчера по дороге. Вчерашнее не понятное тоскливое состояние указывало на это. Сам не давал пониманию пробиться в рассудок. Тому виной страх и тупое упрямство, нежелание посмотреть истине в очи. Надеялся, что вот-вот все станет как прежде, таким же привычным, побежит жизнь опять по давно накатанной комфортной колее. Убеждал – это чудовищный розыгрыш или даже какое-нибудь новомодное «реалити-шоу», где главного героя помещают в нечто подобное средневековью, не сообщая об этом, а зритель развлекается, наблюдает за беспомощностью подопытного кролика.

Но теперь ясно как божий день – это другой Мир. Страх и растерянность исчезли, нет паники или иных негативных эмоций. Уходят.

Оказывается бессознательно подготовился к подобному повороту дел. Эмоции отступают, разум проясняется. Оживает интерес, хочется задать множество разных вопросов, расспросить провожатого или лучше Ведогору. Мудрая женщина многое успела рассказать ещё вчера, а он отнесся к речам как к сказочке. Одергивает себя, не нужно кидаться в крайности, необходимо все делать постепенно, а иначе можно упустить необходимую информацию, отпугнуть нужных людей.

Василий задумался на секунду, прикидывает с чего начать. Перед ним лежит огромный, невиданный, необычный Мир, хочется всего и сразу. Чешет подбородок, шуршит многодневная щетина. Осеняет - надо начать с бритья.

- Прохор, скажи, как тут у вас можно побриться, - Берестов проводит рукой сначала по левой щеке, потом по правой. Показывает провожатому небритость.

- А-ааа, пошли, - лицо Прохора расслабляется, приобрело обычное непроницаемое выражение.

- Не больно-то ты разговорчивый, - тихонько брюзжит под нос Василий. – Видать Твердович специально послал именно тебя, что бы чего лишнего не наговорил.

Взбивают пыль по улице идущей на юг. По пути Берестов заново перерабатывает в голове все события за прошедшие от «гонки с преследованием» дни. Вдруг проскакивает в черепушке какое-то не соответствие: На камне написано Исток, а городишко зовется Горохово!

- Прохор, это же Горохово?

- Ну, - подтверждает тот.

- А почему на камне написано, что город зовется Исток? – озвучивает сомнения.

- Ну, все верно, - отвечает спутник.

- Вот те раз, как же так? – разводит руками Василий и чуть не споткнулся.

Провожатый стопорится, понимает надо как-то разъяснить противоречие.

- Князь Позвизд назвал город – Истоком, ибо отсюда пошла Земля Русская, здесь ее истоки. А в народе говорят Горохово, все так говорят. Ибо кругом, на всех полях, горох растет. Здесь вообще кроме гороха ничего не родится. Когда люди хотят купить гороха едут в земли, где он растет – в Горохово. Это там где много гороха, потому так и зовется. А во всех княжеских грамотах, и не только княжеских, в церковных, во всех письменах всегда пишут -Исток. Титул князя нашего так звучит – Великий князь всея Руси, Истока ...и прочая.

Прохор выдыхает. На лбу выступают бисерки пота. Видно не часто приходиться говорить такие длинные речи, непривычен. За поясом с левой стороны заткнут нож, справой висит меч. Он воин, не оратор.

Шагают по улице дальше. Разъяснение только добавило неясностей, хочется засыпать провожатого вопросами, но не решается. Присутствует чувство, что Прохору подопечный начинает надоедать с расспросами.

Вскоре свернули на улицу, на восток ведет утрамбованная грунтовка, двигаются к цели известной только одному провожатому. А Василий все пытается систематизировать накоплению информацию, понять, куда же занесла нелегкая.

Итак, это не прошлое. География, рассказанная на скорую руку Ведогорой, не соответствовала никаким историко-географическим фактам прошлого, даже близко не стоит. Идею о провале в прошлое отмел сразу. Что же тогда?

Сопряжение сфер? Как написано у одного писателя. Но тогда, он должен быть тут не один, уж гаишники точно должны провалиться следом - не подходит.

Может телепортация на другую планету? Куда? К тому же не встречались по пути какие либо технологические объекты. Как-то же проникли сюда эти люди и существа. Вариант с телепортом не подходит.

Гадать, таким образом, просто напросто бесполезно. Навыдумывать можно разное. Даже если ограничиться только книжными вариантами наберется не мало причудливых вариаций. Необходимо идти другим путем. Надо искать нечто общее, что может оказаться ключевым в вопросе поиска причины! Итак, что общего между тем местом, где произошла авария и тем где пришел в сознание!? Лес!? Нет не то, лес по той стороне врат, преимущественно березняк с добавлением осины, редкими сосенками и разными кустарниками. Очнулся в чистой дубраве. Что еще? Ну да как же огромное дерево. Ведь налетел на гигантский дуб и очнулся там же. В голове всплыли незабвенные строчки Александра Сергеевича:

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом...

Интересное совпадение, ходит кот, то дерево достаточно большое. Может быть, такое же, под которым лежал незадачливый беглец. А вдруг великий поэт и писал образ с вот этого великана. Дуб наверняка многовековой, что бы вырасти до таких размеров нужно очень много времени.

Дерево во многих культурах в структуре мироздания играет одну из центральных ролей. Это древо пронизывает все миры, существующие во вселенной, миры людей, богов и нечестии связывая воедино. Похожие воззрения имеются у китайцев и Майя, не говоря уже про кельтов и славян. Вот откуда у Александра Сергеевича этот образ лукоморского древа. Пушкин обличил в стихотворную форму древние верования предков их представления о мироздании, донес до нас в своеобразной рифме.

Значит все-таки дерево, или нет? Наверняка кто-то еще мог попасть через врата, не возможно, будучи в том лесу пройти мимо такого примечательного дуба. Стоит не далеко от дороги, грибники наверняка примечают. Такое чудо тянет людей как магнит. Народец стал бы пропадать, и «компетентные органы» быстро бы установили связь между странным объектом и пропажами. Оцепили бы, знались исследованием, а когда прознали бы что это дверь в иной мир, вот тогда бы началось «освоение» новых земель. Что значит банальный грабеж всего и вся, истребление всего что противится. И орды алчущих подонков, заполонили бы этот мир и никакие лешие не в состоянии остановить подобную чуму.

Что там говорили чуды лесные. Совсем чужой, теперь понятно почему. Приедет в деревню человек из большого города, люди сразу видят - чужой. Отличие заметно во всем: в одежде, манере, в речи, повадках, в запахах, в духе..., а вроде бы и современник, человек одной нации и культуры. А тут из иного мира, это не просто чужой из далеких краев, это ужас потустороннего мира. Чужд всему и во всем - совсем чужой!!!

Еще болтали, что «не уследили». Значит все-таки дерево. Что еще... Да, леший говорил: «Поздно, назад его уже не вернуть» - вот оно! И лесавки гнать хотели, но не погнали, не могли, опоздали. Леший лишь констатировал сей факт. Выходить, что лесной великан и впрямь врата миров. Открываются не надолго и не часто. А чуды из пущи, охраняют, что бы кто не потребный туда не завалился. Вот как только проглядели чужака!?

Берестов предаётся размышлениям пока идут на запад. Улица обрывается вдруг, упирается в идущею перпендикулярно с севера на юг. Прохор сворачивает на юг, минуют пару дворов, еще раз на запад в проулок. Пару сотен метров поворот на юго-запад. Наконец, выходят на относительно широкую улочку, похожа на торговый ряд. Многолюдно.

С каждой стороны теснятся вплотную ко дворам ряды рубленых лавочек. Одни что малая изба без внешней стенки, с навесом для защиты визитёров, иные вовсе продолжения надворных построек. Рядом ютятся лоточники или купчики помельче, разложив свой скромный товар на простых столах. Завлекают народишко.

В глаза бросается хорошо одетая праздная публика. Прогуливаются, измеряя улицу величавым и степенным шагом. На торговцев и товар обращают мало внимания. Встретившись чинно здороваются друг с другом. Останавливаются неторопливо беседуют. Мимо, от лавки к лавке, снуют хозяюшки, закупают нужный для хозяйства товар. Шмыгают стайки ребятишек, вьются рядом с торговцами сладостей, не забывают заскочить к продавцу игрушек. Иной раз появится на улице человек, целенаправленно идет к нужной лавке, покупает что-то, никем не замечаемый уходит по своим делам. Другие пробираются мимо, спешат по своим делам, пользуются улицей как коротким путем.

Прохор проводит мимо горшечной и суконной лавки, сворачивает к старому совершенно седому торговцу. Немного сутулый владелец мерит посетителей взглядом, весьма живых глаз. Улыбается, довольно потирает руки.

Старец приторговывает разными украшениями и безделицами. Вокруг завлекают взгляд побрякушки из дерева, меди, керамики, кости и не дорогого камня – яшмы, агата. Из глубины павильона поглядывают многочисленные вещи иной природы, ждут своего часа. Предназначение большинства товаров Берестову не ведомо. Смотрит внимательно, пытается разгадать тайну каждой из них.

Владелец лавки, подслеповато щурится, зубы обнажились в добродушной улыбке, здоровается с гостями. Провожатый что-то говорит, но Василий не слышит, рядом мчится ватага звонкоголосой ребятни. Торговец скрывается, в углу лавки, что-то выискивает. Возвращается с небольшим кожаным мешочком. Многозначительно трясет в воздухе товаром желает вручить Прохору. Но тот кивает в сторону подопечного. Лавочник передаёт покупку Берестову.

Василий незамедлительно вскрывает подарок. На свет божий явился предмет похожий на небольшой ножичек. Костяная ручка плотно прилегает к деревянным ножнам, где спрятано лезвие. Вынул. В глазах замерцал свет отражённый лезвием. Один край аккуратно заточен, невероятно острый. Внешне напоминает опасную бритву.

Любуется подобием опаски, откладывает. Залазит за следующим предметом, вынимает берестяную прямоугольную коробочку. Открывает крышку, видит коричневато-серый брусочек, напоминает знакомое по детству хозяйственное мыло. Вдыхает на всю мощь легких, наслаждается воспоминаниями детства, пробует мылить послюнявленным пальцем, оказывается в самом деле мыло. Следующий предмет, является на свет. Небольшая чашечка из прочного дерева светлой породы. А на самом дне мешочка лежит щеточка прямоугольной формы. Лишь отдаленно напоминает помазок, но очень сильно походит на простую обувшую щетку. Тем не менее предназначение очевидно.

Он прекрасно помнит, как дед перед бритьем опасной бритвой точил о ремень капризный клинок, время от времени правил оселком. Брился всю жизнь только подобным инструментом. В набор Берестова ремень не входит. Похоже, приобретение средств по уходу прерогатива владельца сего орудия гигиены.

Конечно же, в «прошлой жизни» приходилось бриться безопасными станками. Но в студенческие годы, забавы ради, учился пользоваться дедовским наследством. А вот в городе все нужно делать быстро второпях, на подобное времени практически не оставалось. Умение благополучно забылось.

Теперь забытую практику придется восстанавливать, что не пугает, как это обычно бывает с новичками.

Пока Василий разглядывает содержимое «джентльменского» набора, провожатый расплатился с лавочником. Стоит с краю улицы ждет подопечного. Берестов подходит и благодарит:

- Спасибо тебе, Прохор! Как только смогу распл...

- Да буде тебе! – обрывает Прохор, хлопает по плечу. – Это мой подарок!

Еще раз благодарит, предается мечтам: как нагреет воды и наконец-то ликвидирует раздражающую растительность на лице. Одолеваем желанием поскорее добраться до места постоя, идёт в северном направлении. Надеется выйти к реке, а потом вдоль, дойти до знакомой местности. Но на первом же повороте, справа, привлекает внимание толпящийся на площади народ. Любопытство берёт верх над желанием привести лицо в порядок. Поворачивает в сторону людского скопления.

На площади, почти в самом центре на импровизированном помосте, стоит священник в черном одеянии. Что-то вещает собравшимся людям, потряхивая в воздухе крестом. Люду на площади несколько сотен душ, преимущественно мужчины. Стоят редко, так что можно без труда пробраться в первые ряды. Выражение лиц присутствующих - скептическое, у некоторых насмешливое и лишь немногие слушают с серьезным выражением лица.

Ребятня пытающаяся проникнуть на площадь и разузнать, что там творится, тут же, незамедлительно, строгими окриками, изгоняется людьми стоящими по краям толпы. Взрослые не желают, что бы дети слушали проповеди представителя церкви.

Василий, сопровождаемый вплотную следующим Прохором, немного углубляется в толпу, но в первые ряды не идёт, интуитивно не доверяет толпе, памятуя из истории, к чему приводили большие сборища.

- Люди православные! – взывает святой отец к людям на площади. – Примкните к нам, к поборникам истинного православия. Изгоните из ваших домов и окрест все это бесовское отродье, наводнившее наши земли христианские. Жгите домовых и леших и прочую мерзость огнем очистительным...

- А чего это мы должны их жечь, - слышится возглас из толпы. - Они нам зла почем зря не делают. А если с ними в мире жить, то и прибыток в хозяйстве будет.

- Они отродье антихристово, - возмущается проповедник. – Твари бесовские. Не ведающие учения и слова божьего. Они насмешка над истинной верой христианской. Язва на теле веры православной!

- А ты что, хотел домовых и леших крестить, – острит кто-то из толпы.

Лицо священника искажается в гневе.

При этих словах стоящие впереди двое мужичков в полголоса зашептались:

- Я слышал, - говорит первый, - что Поромошка когда-то пытался своего домового насильно окрестить, но тот обиделся на него и в отместку избу подпалил.

- Тогда понятно, почему он на них такой злой, - поддакивает второй. Оба негромко смеются.

А между тем поп продолжает декламироватьречи:

- Я знаю, у вас у Гороховцев, в каждом доме за печкой сидит по приспешнику дьявола. Приютили тварей бесовских. И сейчас пригрели эту богомерзкую бабу ягу – Ведогору. Я видел, эта ведьма в доме у посадника прячется.

- Она не прячется и не Баба Яга она вовсе, - кто-то из стоящих рядом с помостом, заступается за Ведогору. – Она боярина Белокаменского лечит.

Но проповедник кажется, не слышит этих слов, на глазах сотен людей продолжает в азарте обличать всех и вся:

- И клирик ваш с ними же спутался. Вам всем и все припомнится на страшном суде.

- А ты нас страшным судом не пужай, мы не перед тобой в ответе. А господь с нас спросит за грехи наши, если таковы найдутся. А ты Поромошка нам не судья, ты просто ПОП! И все это ведают.

Толпа тут же взрывается дружным ха-ха. А проповедник белеет от злости и бессилия.

- Я тебя запомню ирод, - поп грозит указательным пальцем кому-то в толпе. – Век не забуду.

- А ты что пужать нас вздумал, - летит ответ.

- Бог все видит, - рычит проповедник. – Все ваши изуверства над верой святой Христовой, все вам припомнятся!!! Кайтесь, сейчас же, кайтесь!!!

- Мы тебе каяться не будем, сам кайся перед людьми православными, – выпрыгивает из толпы упрек.

- Чего же вы батюшке перечите, - возмущается негромко пожилая женщина стоящая сбоку через пару человек.

Но находившийся рядом мужчина средних лет возражает:

- Это у нас в Горохово батюшка, а этот поп.

А затем уже в толпу, на полном серьезе, басит:

- А если кто нашего батюшку попом назовет, тому я собственноручно оглоблю о хребтину переломаю!

Тем временем проповедник продолжает обличать неправильных христиан:

- Отступники вы, еретики. Расскажу самому Владыке про ваше кощунство, что творите тут. Отлучит вас от церкви нашей матушки, все ваше гнездо бесовское!

- Ты Владыку не трож! – кричит еще кто-то в противовес попу. – Владыка ведает, кто верует, а кто смуту сеет. Вы там с прочими попами пригрелись в Вольнограде у митрополита Агафона, развели гадюшник. Все ведают, что вы с Папой латинским снюхались!

- Вы только христовой верой прикрываетесь, а сами свили тут гнездо антихристово...

- Ты говори, да не заговаривайся, - раздаётся возмущенный рык из толпы.

- Христиане, опомнитесь! – взывает к народу священник. – Вы не ведаете, что творите. Разум ваш помутнен ересью. Откреститесь от языческих бредней, гоните прочь нехристей и нечестивые народцы, предайте их смерти, огню! Как это сделали латинцы в землях своих, нет там больше нечистых, и сияет там крест златой христианский и освещает земли их от скверны освобожденные. На них падет божья благодать, а вас ждет геенна огненная.

- Латинцам продался, - реет над толпой звонкий женский голос.

- Да все они, приспешники митрополита Агафона, латинцам за злато служат.

- Да не богу служат, а злату. Нет у них бога в душе...

- Их устами кривда глаголет...

- Не надо их слушать, гнать их в три шеи...

Народ ропщет, раздражен речами проповедника. Но в это время с правой стороны появляется два человека. Один невысокий, щупленький с седеющими волосами, хорошо одетый, с волевым лицом и твердым взглядом. Второй большой, почти такой же, как ратник Твердовича Буян, но немного тучный, в рясе.

Люд почтительно расступаются, создавая коридор до самого помоста.

Эти двое взбираются наверх, заходят с двух сторон, проповедник пятится, что-то говорят. Тот отвечает выразительно размахивает руками. О чем говорят, не возможно разобрать. По толпе сквозят многочисленные недовольные переговоры людей, забивают все прочие звуки. Разговор на помосте затягивается, поп не желает уступать. В конце концов, дородный священник подносит здоровенный кулачищу к носу проповедника и покачивает показывая весомость аргумента. Щуплый миссионер в тот же миг ретируется с помоста, а обладатель здоровенного кулачищи спешит следом. Оба священника пробиваются через толпу, направляются по улице идущей на север, о чем-то спорят.

- Батюшка то наш быстро вразумил приезжего попа крикуна, - кто-то за спиной комментирует происходящее.

На помосте возвышается знатный мужчина, разворачивается к народу, упер руки в бока, приосанился, кричит в толпу на удивление громким голосом не соответствующим его стати:

- Ну, чего галдите, чего набежали? Заняться вам нечем что ли? А ну, расходись! Что блаженного не видели? Чего вы его слушаете? Поромошкаблаженный – это всем известно, нечего его россказни слушать. А ну, давайте-ка прочь ступайте!

Народ послушался, медленно, обсуждая не добрые речи проповедника растекается в близлежащие улочки.

- Кто это? – интересуется Берестов у Прохора.

- Посадник местный, - отвечает тот. – Хоть не велик росточком, но хватка железная. Его даже сам князь уважает!

Обоих захватывает людской поток и несёт к восточной стороне, хорошо что по пути. Василий следует в кильватере проводника, жмется вплотную, боится отстать. В голове несутся галопом разные мысли: о возможном церковном расколе; о терпимости людей и нелюдей; о гороховских христианах не брезгующих обществом инородцев, извлекающих из подобных отношений пользу; о латинцах плетущих интриги. Осязает сей Мир не прост! Местные проблемы не ограничиваются набегами Песиглавцев и злым «Лихом». Так и хочется капнуть поглубже, разобраться во всем.

- Слушай Прохор, - все же решается задать очередной вопрос. – А про что там священник молвил, говоря, что латинцам будет послана благодать божья? Чего они такого сделали.

- Да ничего по сути дела хорошего, - бормочет провожатый. – Взяли и извели в своих землях всех, кто не принадлежал к роду человеческому и тех, кто не следовал их вере. Ну не всех конечно, большинство сбежало от них в другие земли.

Геноцид или Святая инквизиция не миновали «сказочный» мир.

Постепенно народ разбрелся по улочкам дворам и переулкам. Путь стал намного свободней. Выходят к знакомой церкви на берегу. Известная местность. Мгновенно в памяти проявился образ памятного камня извещающего о закладке города. Не произвольно слетело с уст:

- А почему князь Позвизд заложил самый первый город именно тут!

Прохор играет жвалками, сузив глаза косится на подопечного, но вздохнув отвечает:

- Город завсегда ставят на реке. Когда князь вышел к ней, то велел пустить по реке икону с Богородицей в малой лодочке. В преданиях сказано - шли за ней три дня и три ночи, ждали когда престанет. Икона плыла мимо стремян и омутов, коряг и отмелей, крутых берегов и поворотов, и нигде не зацепилась и не застряла, пока не доплыла до этих мест. А потом, будто сила неведомая вывела к этому берегу. Где икона причалила, на том месте и церковь поставили.

Кивает в сторону церкви, вдоль которой идут!

- Получается, что это очень древняя церковь? – поражается Берестов.

- Нет, та сгорела еще в 107 году! – лицо Прохора хмурится, на нем как будто бы написано – «ну чего пристал со своими вопросами»!

- А речка-то как зовется? – не может остановиться Василий.

- Лада! – рубит слово, сквозь зубы бросает Прохор.

Вопросов все больше и больше, но спутник попался скупой на слово. А любопытство гложет что сварливая бабка из «Сказки о золотой рыбке», не дает жития.

Вскоре, дошли до терема посадника. Со двора через врата пожилой мужичок старательно метёт мусор. Больше нет никого, нет и экипажа Ведогоры.

Василий справляется о ней у дворника. Узнаёт, что уехала совсем недавно к своей знакомке Прасковье. Благодарит старичка, клокочущее любопытство гонит к дому Прасковьи, следом хмурым Прохор. Но далеко не ушли. Поравнялись с перекрестком, где сегодня утром был перехвачен воеводой, видят призывно машущего рукой Буяна. Стоит подбоченился перед вратами двора, где Твердович расположился на постой.

- Пошли! – приказывает Прохор.

Буян пропускает парочку во двор, заходит сам, затворяет воротца, и только потом обращается к Берестову:

- Вот что Чужеземец! Воевода велел, что бы ты его дождался, дело есть. Жди здесь, он сейчас в доме посадника проведываетБориса Белокаменского, сказывал – скоро будет!

- Как там дела у боярина? – встревает Прохор.

- Уже лучше, - качает головой Буян. – Ведогора выходила его, жить будет, хоть еще и болен шибко.

Обсуждая здоровье боярина уходят в дом, оставляют Василия во дворе одного.

Окидывает взглядом округу, во внутренней части двора стоят в два ряда повозки, занимают половину от всего пространства двора, закрывают обзор на внутренние постройки. С левой стороны, вплотную к забору стоит широкая березовая чурка. Примечает. Использует её как сидение, откидывается спиной на забор. Скрещивает руки на груди, размышляет о событиях последних дней, ожидает воеводу. Многие вещи требуют разъяснения, но спрашивать не у кого, Ведогоры тут нет. А хочется сесть с ней за одним столом, засыпать вопросами. Почти уверен, она знает не только географию, но и сведуща в местных делах, в курсе важных событий. Не спроста помянул ее на площади пришлый проповедник. Ведогора не просто местная знахарка из леса, ее знают в отдаленных местах, в том же Вольнограде.

Наступает вечер. Солнце влачится к западному краю горизонта. Время плетется, но никто не приходит, ничего не происходит. Хочется есть, пить. Надоело сидеть. Поднялся, топчется по двору. Заглядывает в повозки. Там в одни сундуки в другие мешки, все. Вкрадывается мысль заглянуть внутрь, поглядеть что там, но отмахивается от подлой мысли. Позорно быть пойманным за подобным не приглядным делом, живя на птичьих правах. Не хорошо, в глазах местных, не ровен час прослывет недостойным человеком.

Исследовать больше ничего. Выхаживает по двору взад и вперед изредка пиная встречные камушки. Прошло больше часа, нет никого. Топтаться по двору надоело. Уселся на чурку рассчитывая подремать. Облокотился на забор доски натужно скрипнули принимая вес человека. В избу зайти не решается, никто не зовет, а попрошайничать не по чести.

Возвращается к чурке, садиться с мыслью покемарить чуток. Дремать не получается постоянно возвращается к думам, меняет позицию, не получается пристроиться поудобней. В конце концов «изобретает» приемлемую позу, облегченно вздохнул прикрывая глаза. Незаметно рассудок заскользил в дремоту, но тут по ушам бьет скрип входных врат.

Воевода в сопровождение пары удальцов врывается на двор. Целеустремленно не озираясь, шагает к крыльцу, но на полпути резко останавливается, зацепившись боковым зрением за гостя.

Василий встаёт, подходит к Твердовичу.

- А, это ты Берестов, ждешь!? Хорошо, что ты здесь, – воевода делает шаг навстречу, приблизился почти вплотную.

- Вот, что Василь, - Твердович слегка тыкает указательным пальцем в грудь. – Надо бы тебя к князю доставить. Да вот только сейчас не могу выделить людей на твое сопровождение, каждый человек на счету. С боярином остаются все его молодцы, 30-ть бывалых ратников, а это сильно подрывает мои возможности. Местным доверить тебя тоже не могу и без присмотра оставлять никак нельзя!

- Почему?

- Потому что много веков никто не хаживал путями предков!

Воевода умолк на мгновение, глядит Василию прямо в глаза - взгляд тяжелый, слегка загадочным. Глаза щурит, рот в напряженной линии. Подумав пару секунд, продолжает:

- Решил я тебя взять с собой, будешь под моим присмотром. Как проводим посольство до места, так опосля я сам тебя к князю сведу. Понял!?

- Понял, - кивает Берестов, хотя сам в замешательстве.

- Выезжаем завтра утром! Так что жду тебя ранёхонько! Все, можешь идти.

Твердович не задерживаясь резво заскакивает на крыльцо, живой тенью испаряется в избе. Молодцы торопятся следом.

Василий стоит несколько минут выпятив нижнею губу, соображает, что же только что произошло? Прибывая в размышлениях, не спеша покидает двор. Прогоняет в голове, его берут с собой в Магурию, страну полениц. Это с одной стороны радует и возбуждает интерес, с другой угнетает и расстраивает. Хочется как можно скорее вернуться назад в свой привычный мир. Но как это сделать? Единственное доступное «справочное бюро» - Ведогора. Охватывает острая необходимость переговорить с мудрой женщиной, хотя бы о последнем событии. Остаток пути чуть ли не бежит, взбивает придорожную пыль, провожают любопытствующими взглядами прохожие, достигает знакомого обветшавшего дома. Во дворе стоит экипаж принадлежащий Ведогоре, но Ветерка не видно.

Почти влетает в избу, но у самого порога в доме натыкается на шикающую Прасковью. Держит палец поперек губ, тихо, почти шепотом, выговаривает:

- Тихо ты, спит она уже, намаялась за два дня и ночь бессонную. Не буди почем зря, дай отдохнуть!

Указывает головой на занавеску, отделяющую бабий кут от других частей избы. Потом заныривает туда, через минуту выскальзывает, несет в руках длинную, слегка поношенную, но чистую белую рубаху.

- На вот, возьми. Поди в баньку и попарься, я уже истопила. Пока будешь париться, я тебе на стол соберу.

Василий обрадован возможности хорошенько помыться и сразу же вспоминает про «джентльменский» набор у себя в кармане. Единственное чего не хватает, так это зеркала. Спрашивает хозяйку дома.

Прасковья понимающе прикрывает глаза, у дальней стены с одной из пристенных полок берёт туесок сделанный на манер сундучка. Изымает на свет кожаный сверток. Разворачивает являя взору металлическое зеркало. Передаёт гостю,напутствует:

- Смотри молодец, не испорть вещь!

Берестов кивает и осторожно забирает предмет, круглый до блеска натертый металлический диск с деревянной ручкой. Обе стороны одинаково гладкие, из глубины зыркнуло небритое лицо, отражает вполне сносно. Хотя заметно уступает обычным зеркалам из его «нормального» мира. Это неоспоримо лучше чем бриться опасным инструментом вслепую.

Банька нашлась быстро, видна с крыльца. Прячется за сараем в дальнем конце двора. Выдает себя сизой струйкой дыма, что лениво поднимается к чистому небу. Не тревожит ветер, заснул в кронах деревьев. Стоят зеленеющие нарядницы весёлки, спрятались за оградою от уличных озорников. Воздух насыщен буйством весны, доносит ароматы цветов, пьянит голову. Еще прохладен и свеж, мягок что первый снег, струист словно горный ручей, нежен как подснежник.

Василий вдыхает полную грудь, наслаждается бражным воздухом. Чуть ли не вприпрыжку топает по узкой тропке к ждущей парилке. Вносить булатное зеркало внутрь не решается. Выносит горячую воду в ковше,зеркало приспосабливает на уровне лица, воткнул ручку в зазор между бревнами и косяком. Готовится к бритью. Трепетно раскладывает приборы на лавке. Мыло в наборе хорошо пенится, пахнет мятными травами, густо ложиться на распаренное лицо. Но вот бриться острым лезвием страшновато. Как не старался, как не осторожничал, но все же сделал три пореза, особенно болезненное в районе верхней губы. Осматривает результаты хмыкает удовлетворенно. Убегает в баньку.

Внутри сумрачно единственное окошечко даёт мало света. Но хватает, что бы обнаружить на полке кусок темного мыла. Еще одна крошечная радость. Напарившись и намывшись, натягивает на мокрое тело свежую рубаху. Выходит из парилки, ощущает, что ранки все еще кровоточат. Залепливает подорожником, сорванным у тропки. Шлёпается на лавку.

Хорошо, думать не хочется. Сидит, дышит воздухом, слушает пение птиц любуется закатом солнца. Усталость и прочие заморочки улетучиваются, подрагивая паром на воздухе. Покой и благодать, нет желания что-либо делать, куда идти. Так просидел пока солнце полностью не скрылось за линией горизонта.

В небе несмело заявляют о себе первые звездочки. Редкие первые облачка не мешают им. Ночь будет звездная!

Натягивает штаны, захватывает вещи, одинокое оконце баньки провожает силуэт в белой рубашке. Входит в избу, двери встречают тонким скрипом, половицы легким хрустом отмечают каждый шаг. Внутри темно, но различил спящего на печке деда, из-за занавески до слуха доносится мерное сопение Ведогоры. Следом входит Прасковья с крынкой в руках. Шепотом уговаривает гостя сесть за стол, указывает на лавку в стороне красного угла. На дубовом, не в пример дому добротном столу дожидается полная миска гороховой каши, рядом походящая на спину ныряющего кита лежит краюха хлеба.

Василий начинает понимать, почему вчера смеялись молодцы Твердовича при разговоре о горохе. Действительно когда кругом возделывают один горох, то питаются соответственно тем же. Это в самом деле начнет надоедать. Но его пока устраивает, а завтра отсюда уедет с посольским поездом. А там еда должно быть совсем другая.

Пока пристраивался, хозяйка вылила содержимое сосуда в братину, зачерпывает жидкость ковшом, пьет. Берестов следует ее примеру. Там клюквенный морс, кисловатый, но приятный на вкус. Одного ковша не хватило, зачерпывает второй осушает и только потом приступает к трапезе.

Хозяйка садится напротив, наблюдает как ест постоялец. И странное дело, ему это не мешает.

Покончив с едой, Василий выходит во двор по малым делам и первый раз, за три дня пребывания в этом мире обращает внимание на ночное небо.

Звезд много, западная часть небосвода еще достаточно светла, что бы на ней проявились слабые звезды. Но то, что видно, поражает, над ним совершенно не знакомый ему рисунок созвездий. Не будучи любителем астрономии прекрасно знает Большую и Малую медведицу с полярной звездой, Плеяды, Кассиопею и созвездие Ориона. Но здесь нет ничего подобного ни одного знакомого очертания. Бездонное загадочное небо завораживает и слегка пугает, но сильнее всего увлекает! Взгляд захватывают самые яркие звезды. Они как бриллианты утонченной огранки сверкают на небосводе, одни ровным однотонным цветом, другие переливаются как самоцветы, разлагаются на множество цветов и оттенков. Наиболее крупные из них кажутся ярче Венеры видимой с Земли. Таковых великанов четыре, в этой части небосвода в разных концах обозримого небесного купола. Другие, не такие большие, но достаточно яркие свиваются в гроздья созвездий, то распадаются на обширные области, уступают место менее ярким, иной раз едва приметным звездочкам, промеж небесных хороводов едва различимы туманности. Чем меньше света на западе от скрывшегося солнца, том ярче и насыщеннее становится небосвод. Все новые и новые искорки малых и дальних звездочек проявляются в темноте ночи, делая звездную картину насыщеннее, сочнее и объемнее. А из-за горизонта медленно и величаво выплывает Млечный путь. Сплошная, молочно белая, неровная лента Пути практически на всей протяженности не имеет затемнений. Лишь кое-где видны разрывы по краям и ближе к южному концу несколько небольших темных пятен. Путь по своей насыщенности и яркости намного превосходит аналогичный из его другого мира.

Величие неба подавляет и в то же время превозносит, грандиозное зрелище вздымает восторг в глубине души.

Василий смотрит и смотрит, вертит запрокинутой головой в разные стороны. Наблюдает за вереницами звезд сложенных в рисунки, выискивает закономерности сложения пытается сообразить, на что похожи вычленяемые образы.

Шею, в конце концов, заломило, да и сам заметно продрог. По ночам еще холодно. За разглядыванием неизвестного и от того необыкновенно таинственного неба, время летит не приметно. Он даже не замечает, как долго вот так стоит, задирая голову к небу.

Возвращается в избу потирая уставшую шею. Внутри темно, в избе стоит тихое сопение двух женщин и прерывистое храпение старичка, все спят. Пробирается до места приходиться на ощупь. Ложится, закрыв глаза Берестов еще долгое время видит перед взором запечатленное памятью местное небо, медленно засыпает!

Глава 2

*****

Кони с шумом, причмокивая пьют воду. Марш бросок отнял много сил осушив тела. Ахав-Тхи-Ку решил устроиться на ночлег пораньше, пока светит Солнце. Стоит выспаться перед долгим днём, что бы с восходом быть в седле.

Поля в округи попадаются реже, все чаще луга и обширные рощицы. Вот и сейчас, устраивается на окраине одной из них. Выбрал пяточек специально обустроенный для таких случаев. Рядом источник обложен камнем, вода перетекает через край легонько клокочет у истока ручейка, на краю ведерко поодаль бадья там пьют животные, позади, шагах в трех устроены ясли для кормежки, забиты свежей травой, спрятаны под односкатным навесом. Левее на самом краю пяточка, вплотную к раскидистым деревьям, стоит еще один навес с лежанками для путешественников, можно смело спать, дождь не намочит если вдруг нагрянет. В центре площадки каменные очаг с заготовкой дров.

Солнце скрылось за хребтом, близится ночь, на небосводе одна за одной загораются привычные звезды, что рисуют вдоль и поперек известные созвездия. Сумерки захватывают пространство еще немного и воцарится ночная мгла.

Путник решается развести огонь, стоит потратить некоторое время, нужна горячая пища, необходимо поддержать силы. Укладывает сухой мох, готов ударит огнивом, высечь искру. Но внимание привлекает вереница людей бредущих по дороге. Даже на большом расстояние в наступающих сумерках узнает, впереди люди в «рясах» - служители Тха. Тело напрягается, не уж-то очередной сюрприз Кими-Вак-Кхи. Теперь не до костра. Встает, сцепляет руки в замок, ожидает приближения процессии. Дорога проходит всего в полсотни шагов от привала, минуют через полчаса, не раньше. Служители возглавляют колонну их не более десятка, впереди идущий несет штандарт – на белом полотне символ Тха. Ясный знак того что идут к алтарю – будет жертва, кто-то этой ночью отдаст свою кровь и жизнь.

Идут молча, позвякивает металл, редко, чаще слышно покашливание, постоянный гул множества ступающих ног, шарканье. Мрачен их настрой, весит печаль над людьми.

В процессии сотни полторы человек, сельская беднота, а между основной массой идущих и группки служек бредут закованные в цепи две пары. Это не рабы, нет. Это безродные из черни, на них бесцветные хламиды, знак большой вины. Их грех настолько тяжек, что единственное искупление это смерть.

Ахав понимает, колонна людей здесь не для того что бы чинит препятствия опальному вельможе. Набирается любопытства, никогда ранее не проявлял интереса к черни, но тут что-то движет им, следит во все глаза. Очень скоро грустная процессия приблизилась к месту стоянки знатного мужа, семерки все гуще и гуще. Люди остановились практически не обращая на одинокого человека устроившегося привал рядом с дорогой, достали факелы принялись их разжигать.

Ахав движим необычным для него чувством – любопытством, подступает к веренице путников. Останавливается в трех шагах от закованных в цепи грешников, служки наконец обращают внимание на плащ, настороженно разглядывают странного зрителя, чернь так же понимает кто перед ними, пугливо озираются, лица преисполнены тревогой.

- Да пребудет с вами всемилостивый Тха! – первым заговорил вельможа.

- Да ниспошлет на тебя свою благодать великий Тха, о высокородный! – отвечает один из служек, явно главный.

- Что заставило достославных служителей Тха отправиться в путь в столь поздний час?

- Знамения ниспосланные свыше! Те что обязуют нас принести до рассвета в жертву сиих грешников, - служка указывает на двух мужчин и женщин закованных в цепи.

- В чем их вина? - не противится любопытству Ахав.

- Они свершили свальный грех, мужья менялись женами, а жены мужьями – за тем их застали, но самое страшное мужья были друг с другом и жены дарили себе ласки без мужей! – голос служки полон праведного гнева, лицо преисполнено омерзением и брезгливостью.

Ахав молчит, доводилось слышать о свальном грехе среди знати, но о безродных слышит в первый раз. Всегда считал, что это изъян пресыщенных роскошью и бездельем высокородных. Верит с трудом, догадывается, что не обошлось без клеветы, вряд ли безродные рискнут пойти на подобное, без должных мер предосторожности, ведь в их дом без стука и предупреждения в любой час дня и ночи может ввалиться служитель Тха, с проверкой благонадёжности. Это не высокородные к которым прежде чем войти на двор, служитель должен оповестить за сутки посещаемую персону.

В душе, помимо воли рождается сочувствие к провинившимся, они такие же как он, но безродные, никто не вступится за них, смывать грехи придется им самим на жертвенном алтаре, своей кровью, жизнью. Разглядывает крайнего мужчину и женщину.

Лицо безразличное, женщина смирилась с безрадостной участью, покорна судьбе. Мужчина испуган, глаза вытаращены, губы трясутся... Жалкое зрелище.

Ахав теряет к ним интерес, все они таковы эти безродные – боятся смерти. Не способны понять великого замысла Тха. Только смерть верного почитателя является высшей благодетелью, напоение своей кровью всемогущего бога, вот истинное блаженство. Смерть есть высшая мера благопристойности, к этому готовится каждый рождённый в числе почитателей Тха, в этом суть жизни и бытия. Это великая радость. И нет ничего достойнее погибнуть в битве во славу Тха, но не просто пасть под ударом, а как можно больше прежде убить врагов, напоить досыта всемогущего Милостивца. И чем больше твоей рукой пролито крови и загублено жизней тем больше почет в загробном царстве Тха. Каждый высокородный стремится к достойной смерти и не боится, желает её. Идет на смерть с высоко поднятой головой с достоинством, радуясь ей. Вся безродная чернь, боится смерти как жалкие псы, трясутся за никчемные жизни, неведомо им сия благодать – потому и безродные.

- Да прибудет с грешными душами милость великого Тха! – произносит ритуальную фразу, но без интереса, страх неправедных отвратил от сочувствия.

- Да прибудет! – отзываются служки хором, но вяло. - И пусть его милость не оставит верные души!

- Во имя Тха!

- Во имя Тха!!!

Факелы запалены, старший служитель дает команду двигаться дальше. Колонна огненным червем вьется по дороге. Ахав не провожает, возвращается к приготовленному костру, решает разжечь. Сегодня хочется побыть у огня. Пламя весело взвивается над сухими ветками, тьма вокруг сгущается, горящие ветки оглашают легким треском округу. Жаркие языки отражаются в задумчивых глазах знатного мужа. В голове проносится множество образов и мыслей. Но сильнее всего последние воспоминания. Захватывают думы события двухнедельной давности: перед взором стоит картина текущей по алтарю крови – жертва в искупление греха, чужая кровь, во имя жизни, его жизни! Дорогая цена.

*****

Утром Берестова разбудила Прасковья. Ведогоры нет в доме. Выглядывает во двор, её экипажа не видно. Хозяйка дома обращает внимание на поиски, вытирает руки передником, резким вдохом привлекает внимание гостя, сообщает, что Ведогора поехала проведать больного боярина, а когда вернется, не сказывала.

Василий, бредёт умываться, теперь как обычно холодной водой. Попутно сожалеет о том, что не получается переговорить с Ведогорой. В голове мелькает подозрение, что она не желает с ним видится. Но отгоняет эту мысль, обвиняет себя в мнительности. Прекрасно понимает, у целительницы полно других забот, поважнее чем приглядывать за великовозрастным дитем, не для этого сюда ехала. Она спасает жизнь смертельно больного, которому никто вообще не в состоянии помочь, человека значимого в этом мире. А он вполне здоровый и самостоятельный, пусть и чужой, способен о себе позаботиться. Наконец, она может и не знать о решении Твердовича взять с собой чужака.

За столом как обычно ждёт гороховая каша с краюхой хлеба. Завидев завтрак, усмехается, еще раз вспоминает молодцев из компании Твердовича. Но радует скорый отъезд, надеется что там будет иной рацион. Прасковья копошиться у печки, моет что-то в кадушке, плещется вода. Он заканчивает трапезу, встает из-за стола, хозяйка оставляет дела подбоченивается в левой руке зажимает мокрую тряпку, смотрят друг на друга, она говорит:

- Пора тебе молодец, ждут уж тебя!

«Все же они знаю, - пронимает Берестова. – Да что с них взять это же деревня. В деревне всегда так – все про всё и про всех всегда знаю».

Одевает полукафтанец, а хозяйка откуда-то с полки достаёт непонятный предмет и передаёт постояльцу. Берет - это металлическая фляжка литра на полтора, в кожаном мешочке обтянутом по контуру, края стягиваются вокруг торчащего горлышка заткнутого деревянной пробкой. Тесемки стягивающие мешочек у горлышка выведены через круглую прорезь наружу сквозь широкую полосу кожи пришитой на одной боковой стороне и исполняющей роль защитного кожуха для горловины фляжки. Пришита так, что между верхним и нижним рядами прошивки образуется достаточно широкая петлица, где продет поясной ремень, теперь обмотанный вокруг баклаги. Другой, округлый конец полосы, заканчивается пришитым крючочком, который, очевидно, цеплялся за приделанное с другого бока ушко.

- Это дорогая и очень нужная вещь – береги! – напутствует Прасковья, бросает проникновенный взгляд. – Это подарок от Ведогоры лично тебе.

Василию приятно, баба Вера о нем не забыла. С другой стороны чувствует неловкость. Дарят уже второй и при том не простой подарок, а ему абсолютно нечем ответить, начинает чувствовать себя обязанным. Но понимает, они искренне хотят помочь человеку без «гроша» в кармане, от чистого сердца, ибо души и помыслы их чисты, не испорченны «высокоразвитой» цивилизацией!

Размотав ремень подпоясывается поверх кафтанца, что очень даже кстати. Баклага сидит плотно, удобно, не ерзает и совсем не мешает. Очень своевременный, а главное нужный в походе подарок! Про себя искренне благодарит заботливую Ведогору, говорит вслух:

- Увидишь Ведогору, кланяйся от меня, скажи ей, что благодарю от всего сердца.

Мысленно отмечает, что изъяснятся необычно для самого себя, невольно подражает местным. Хозяюшка тепло улыбается, кивает:

- Вот сам ей и поклонишься! Сегодня еще свидитесь!

Ободряющее известие. Ведогора, за эти несколько дней, стала чуть ли не родной.

- Ну ладно, я пойду, - собирается Берестов.

- Ну, давай, присядем на дорожку, - предлагает хозяйка.

- Присядем, - соглашается.

Усаживаются тут же на лавку, молчат с полминуты. В избе тишина, по пустой комнате пролетает с легким жужжанием насекомое, в печи стремясь наружу через дымоход тоскливо подвывает воздух, с улицы глухо далеким фоном доносится шелест ближних деревьев, говор людей на улице перед домом, дрязг и скрип проезжающей телеги, но деда не слышно, лишь выглядывает с печи согнутая коленка. Первой поднимается Прасковья, гость вскакивает следом.

- Ну, ступай милок, с богом! – крестит постояльца.

Василий, прижав правую руку к груди кланяется в пояс. Совсем как в известных фильмах про седую русскую быль. Отчасти такое поведение слегка смешит, как обычного современного «цивилизованного» человека, но одновременно интуитивно чувствует - так надо, это важно, тут смешочки не уместны.

- И вам всего доброго, хозяюшка! – прощаясь выпрямляется, бросает на хату последний взгляд.

Разворачивается, половица жалобно скулит, толкает дверь, что раскрывается с сочным уханьем, провожает нудным скрипом медленно возвращаясь на место, гость покидает жилище не оглядываясь. Снаружи встречает ясный день легким ветерком, шумом деятельного городка, радостным щебетом вездесущих воробьёв, воздухом весны.

Берестов добирается до нужной улицы, видит все шесть повозок на улице, запряженные и груженные. Вокруг с десяток верховых ратников Твердовича, впереди он сам верхом на уже знакомом жеребце. Ждут, когда Буян и Прохор погрузят в одну из повозок последний сундук, здоровенную штуковину метра два длиной, её великану-ратнику не с руки захватить, понадобилась сторонняя помощь.

Воевода замечает приближающегося чужака, и немного в насмешливом тоне говорит:

- Поспел все же, вовремя. А я уж думал было, что добром не пойдешь с нами. Хотел уж нарочных слать за тобой, что б уговорили.

Многозначительно играет кнутом в руке, скалит зубы в усмешке. Даёт понять, каким образом стали бы уговаривать. Дружинники лыбятся в ритм старшому. Только, парочка устанавливающая сундук в повозке не обращает никакого внимания на происходящее.

Василий напускает на лицо равнодушный вид. Как телок, хлопая ресницами, глядит на воеводу ожидает дальнейших распоряжений. Твердович созерцает глуповатый вид «жертвы», с лица сползает всякое выражение, теряет интерес к подзуживанию чужака.

- Ладно, давай садись, поедим, – приказывает воевода, указывая Василию на повозку, в которой только что копошились двое ратников.

Берестов ухватился за край повозки намереваясь закинуть ногу, Твердович тут же стегает плеткой жеребца, животное толчком резко дергается вперёд, увлекает повозку, чужак от неожиданности теряет равновесие, летит в сторону, лицом врезается в пыль, едва успел зажмурит глаза, но в нос и в рот набилось. Со всех сторон звенит дружный смех, молодцам весело, шутка получилась потешной.

- Нашел чего? – вопрошает довольный воевода, расплывается в надменной улыбке. – Может поделишься!?

Смех взвивается с новой силой, смеются без злобы, с долей снисхождения. Буян одной рукой с силой выдергивает Берестова из пыли, под одобрительным взглядом Прохора ставит на ноги, не смеётся, улыбается по-доброму, даже помогает отряхнуть одежду:

- Ничего бывает.

- Спасибо, - благодарит пострадавший сплевывая попавшую в рот пыль, но молодец уже вскакивает в седло.

- Не за что! – отзывается здоровяк и понукает своего скакуна к движению.

Василий бросает злой взгляд на шутника, но молчит, чувствует свое бессилие, да и что он может противопоставить этому властному «солдафону» в его мире против их законов.

Вскакивает в повозку проглотив обиду, не выпускает из внимания действия окружающих, не желает еще раз оказаться в дураках. Кое-как пристраивается на небольшом свободном пространстве транспорта, обтирает лицо, отряхивает одежду. Воевода отдаёт команду выступать, которую Василий упускает, повозки трогаются, он чуть не валится с ног, успевает ухватиться за край сундука, держится, всадники и возницы не обращают на него внимание.

Процессия движется на север по улице, но на первом же повороте сворачивает на восток, с нового направления больше никуда не отклоняется. Василий едет гадая, добавиться ли к ним еще кто-то. По его мнению, теперешняя компания слишком мала для посольства, да и посла не видно. Послом мог быть больной боярин оставшийся в Горохово, а свои полномочия делегировать воеводе. Но в этом крепко сомневается, Твердович слишком твердолоб и прямолинеен для исполнения обязанности посла. Такие как он годятся только в вояки, или, в чем Берестов уверен, на начальника охранения посольства.

Через полчаса езды улица закончилась превращаясь в обычную грунтовую дорогу. Некоторое время по краям еще попадаются отдельно стоящие избы, но исчезают сразу, как только процессия начинает углубляться в маленькую рощицу. Впереди по ходу движения, сквозь дребезжание повозок и топот лошадей, слышится разноголосый шум.

Василий выглядывает наружу, всадники по краям тянут головы рассматривают что-то, рощица вот-вот закончится, дальше маячит обширная поляна заполненная множеством повозок, лошадей и людей.

Повозок более трех десятков, многие сделаны по типу кибиток, несколько простых груженых телег, среди невыразительных однообразно повозок, выделяется одна очень примечательная двухместная колымага. Транспорт собран из темных лакированных дощечек, в двери наличествует небольшое застекленное окошко, занавешено кружевной ситцевой занавесочкой. Очевидно, что там сидит посол, возможно, какой-то знатный вельможа.

Воевода поворачивает к крайней телеге, рядом с которой копошится седовласый воин, седлает коня. Твердович, поворачивается к одному из сопровождающих что-то шепчет, бросает косой взгляд на пассажира. Ратник кивает, останавливается с безразличным видом осматривает Берестова, явно ожидает когда поравняется последняя повозка с чужаком. Воевода достигает седовласого, здоровается по-свойски, старшой знаком велит остановиться процессии, поджидающий всадник приказывает чужаку вылезать и идти к старшему.

Берестов послушно спрыгивает на землю, всадники провожают насмешливыми взглядами, стоящие впереди с любопытством разглядывают чужака шагающего в сторону начальствующей персоны. Твердович и седовласый молча ждут, внимательно наблюдают за походкой идущего. Поравнялся с ними, воевода кивает в сторону пришедшего, обращается к седому ратнику:

- Вот Вольх, этот чужак, о котором я тебе говорил.

- Вижу, - отзывается воин, обладатель бархатного баса, делающим голос приятным.

Несколько секунд Вольх разглядывает человека стоящего перед ним, а потом произносит фразу, от которой Василий невольно кривит лицо:

- А он ведь совсем чужой!

- Вот потому я поручаю его тебе, - заговорщицким тоном, даёт указание воевода. – Ты у меня самый надежный человек, разумный и не горячий, да и бог умом тебя не обделил. Приглядишь за ним, чтоб никто не обидел, да и он чего не натворил по незнанию. И я покоен буду, зная, что он под твоей опекой!

- Хорошо воевода, пригляжу, - соглашается Вольх.

- Вот и ладно, - сверкает улыбка удовлетворения на устах Твердовича, поворачивается, отдает приказ своим. – Едем дальше!

Вольх возвращается к прежнему занятию, оставляет чужака за пределами внимания. Контролирует, седло сидит как надо, подпруги затянуты как нужно, все ли прилажено надежно. Дергает застежки у переметных сумок – не расстегнется по дороге. Удовлетворённо крякает, хлопает по седлу ладонью поворачивается лицом к Берестову.

Вольх выглядит относительно молодо, несмотря на господствующую в волосах седину. Из-под округлой шапки с меховой опушкойрыжеватого цвета выбиваются совершенно седые волосы. Бесцветные брови контрастируют на удивление с все еще темными ресницами. И только в коротко остриженной окладистой бородке проглядывали редкие и узкие прядки темных волос. Слегка смуглая кожа заметно поляризуется с его сединой, но это обстоятельство только добавляет обаятельности. Под идеально симметричными дугообразными бровями покоятся глаза стального цвета, а над пухловатыми губами восседает несколько расширяющийся к низу нос, который слегка портит, в целом, идеальное лицо ратника. На вид Вольху около 50-ти, но если поглядеть в глаза, то оттуда веет духом вечности, рождая уверенность что владельцу не менее века. Точно такое же ощущение возникает при взгляде Ведогоры. Эта особенность роднит их двоих в глазах Василия.

- Я слышал от Твердовича, что тебя Василием кличут, - не то спрашивает пожилой ратник, не то выдает известный факт.

Берестов кивает в подтверждение, но рта не открывает, разглядывает своего нового попечителя, загипнотизирован всепроникающим взглядом.

- Я Вольх, десятник Тверовича, - улыбается воин. – Служу ему уже лет десять. В этом походе под моим присмотром находится вот эта подвода.

Десятник указывает на телегу, подле которой стоят. Она имеет невысокие сплошные борта, на переднем ее краю поперек телеги лежит доска, прикреплена к бортам, очевидно, исполняет роль сидения возницы. Телега чем-то гружена, но чем именно не возможно дознаться, так как груз накрыт рогожей и закреплен веревками поверх ее. Поклажа занимает место позади поперечной доски, громоздится почти до самого окончания телеги, место в конце остаётся только для одного человека. Вольх указывает как раз туда, говорит:

- Так как коня у тебя нет, поедешь тут. Устраивайся, скоро тронемся.

Василий исполняет распоряжение десятника. Усаживается боком на свободной площади транспорта, кладёт правую руку поверх груза, видит под рогожей спрятано несколько походных сундуков. Оглядывается по сторонам, замечает воеводу стоящего перед приоткрытой дверью колымаги. Кто там сидит в глубине, невозможно разглядеть, так как колымага стоит, относительно чужака под углом, делающий обзор внутреннего помещения затруднительным. Воевода о чем-то говорит с индивидом сидящем внутри, все время мило улыбается. Кивает, подаётся назад, закончен разговор, осторожно закрывает дверь. Запрыгивает на коня, оглядывает поляну, улыбается подбоченившись левой рукой, правой держит узду, под взором ждущих глаз отдает приказы окружающим людям.

Вот тут Берестов замечает выезжающую из-за колымаги верхом на вороно-пегом скакуне деву воительницу.

Она восседает с гордым видом, приосанившись, с достоинством озирает суетящихся вокруг мужиков. Одета в кожаные одежды, из-под короткой куртки выглядывает белая рубаха, а поверх зауженных штанов одета кожаная юбка, достающая до колен с разрезами по бокам до основания бедра. Оружие – узкий меч, висит за спиной. У воительницы темные, почти черные волосы, заплетены в единственную тугую косу, мужчины косятся на это богатство, что свисает вдоль спины поверх ножен. Разглядеть хорошо лицо девы на таком расстоянии почти не возможно, но Василий все равно таращится во все глаза.

- Кто это? – интересуется Василий у Вольха, встаёт на колени и подаётся вперед.

- Арфения, поленица!- отвечает ратник.

Берестов неотрывно продолжает смотреть с приоткрытым ртом не отрывая глаз. Он видит живую амазонку, не киношную не постановочную, а реальную – во плоти! Где еще возможно найти такое чудо.

- Акстись, - вернул к реальности десятник. – Она не любит, когда на нее пялятся, тем более вот так беззастенчиво.

Берестов вздрагивает, лицо наливается краской как у школьника, которого застали за подглядыванием в девичью раздевалку. Он возвращается в исходное положение и во время, поленица повернулась в его сторону пристально смотрит на чужака несколько секунд, как будто ощутила не тактичные интерес. Василий еле сдерживается, что бы не бросить взгляд в ее сторону, ощущает всем телом, как острый взор пронзает спину, заставляя вибрировать мелкой дрожью тело. Боится чувствуя, что если повернет очи, то дева узнает о подглядывании, догадается с одного взгляда. Чувствует селезенкой - вот тогда ничем хорошим для него все это не закончится. Выдержал, не повернулся изо всех сил держал безразличный вид. Поленица быстро теряет интерес, разворачивает коня, объезжает строящиеся в колону подвод, продолжает путь следуя за воеводой. Повозки пришли в движения неторопливо выезжают на восточную дорогу, вытягиваются в цепочку друг за другом, формируют колонну.

Василий бросает прощальный взгляд в сторону города, собирается взобраться на подводу, в просвет деревьев рощицы замечает движение, кто-то едет. Узнает вороного конька – незабвенный Ветер. Приближается экипаж Ведогоры.

Ветерок останавливается сам, резко без понуканий со стороны владелицы. Ведогора резко на удивление ловко спрыгивает на землю, не согласуется показанная прыть с её преклонным возрастом. Идет к чужаку, держит в руках увесистый узелок, на устах играет приветливая полуулыбка, немногочисленные воины оставшиеся на поляне провожают посетительницу почтительными взглядами. Берестову наконец-то реагирует, поворачивается желая пойти на встречу. В этот момент Ведогора проходит мимо Вольха держащего под уздцы скакуна, Василий замечает короткий едва уловимый обмен взглядами, немного странный, будто два заговорщика подтверждают былые договоренности.

- Здравствуй Васятка, - обращается женщина к чужаку. – Ты поди, думал, что мы больше не свидимся, что я забыла про тебя?

- Думал, - признаётся он.

- Вот поспела к отъезду, на-ка возьми в дорожку.

Передает узелок, тянется как будто намеревается чмокнут в щеку. Василий подается вперед, склоняет голову, слышит едва различимый шепот:

- Слушай меня внимательно соколик, но никому моих слов не передавай. Боярину Белокаменскому в пути кто-то из своих же хворьного зелья подсыпал, извести хотели. Этот кто-то здесь в посольском караване, едет с вами супостат. Будь осторожен, не к добру все это!

Отстраняется. Вольх держась за луку седла впрыгивает на скакуна, Берестов косится на него, десятник сгребая узду мягко напоминает:

- Нам пора!

Василий забирается в телегу, впереди сидит возница, держит вожжи в руках, готов в любой момент отправится в путь.

Это достаточно пожилой человек, в волосах мало седины, внешне выглядит заметно старше десятника, возможно из-за того, что кожа у него была сильно морщинистая, старческая. Нос немного крючковат, под большими кустистыми бровями бегают маленькие, но невероятно живые синие глубоко посаженые глаза, с озорством поглядывают через плутоватый прищур. Нижняя часть лица прячется в густой с проседью окладистой бороде коротко подстриженной, на вид неопрятной. На губах играет полу усмешка с хитрецой. Поверх медленно седеющих волос одет заношенный колпак неопределенного цвета. На нём когда-то синий выцветший зипун. Одежда изрядно изношена, местами потёрта, на вид давно не чищена. От владельца исходит дух легкой неопрятности, доносится запах чего-то кислого и конского пота. Но за поясом виден не слабый такой нож с ухватистой рукояткой, с другой стороны торчит топорик спрятанный в кожух в богатой цветочной аппликации. Рядом под облучком, пристроен круглый щит, затянутый в кожаный чехол, из-под щита выглядывают ножны, приклад самострела и короб с болтами, торчит рукоять еще чего-то, возможно кистень. Не простой видать мужичок.

Возница удостоверился, что попутчик уселся, легонько стегает коня вожжами, понукая к движению. Рыжий тяжеловоз плавно трогается, с меланхоличным видом, но без особых усилий тащит груженую подводу к хвосту колоны.

- Да хранит тебя Всевышний! – напутствует Ведогора и странное дело – крестит!

Берестов, что-то вякает в ответ, но мысли крутятся вокруг тревожной вести. Наблюдает, как она садиться в экипаж, как Ветерок никем не принуждаемый разворачивается в сторону Горохова, как они удаляются. В голове одновременно вертится вопрос, почему она это сказала, почему только ему и только ли ему? Зачем доверила такую тайну, он ведь ничем не заслужил подобного доверия. Но главное кто есть этот отравитель, кого бояться, за кем приглядывать?

Возница аккуратно вырулил повозку на грунтовую добротную дорогу. Василий отмечает, что они являются замыкающими всей посольской процессии. Как только выехали на дорогу, где лошадь не нуждалась в особом контроле со стороны возницы, плутоватый мужичок полуобернулся к Берестову, не выпуская вожжей из рук. Дед кажется тертым калачом, повидавшим виды на своем веку.

- Тебя как величать-то? – обращается к попутчику возница.

- Василием, - отзывается Берестов.

- Хорошо. А меня Мазуром кличут, вот, –в свою очередь представляется старичок.

- Имя какое-то странное? – удивляется Василий, мелькает мысль - для него странное, ведь не знает местных обычаев, царящих нравов.

- Да я по младости лет помазурил, - вздыхает возница. – Вот и прозвали. Давно уж...

- Что делали? – не понял Берестов.

Дед Мазур косится немного удивленно через правое плечо, подняв правую бровь, от чего морщинистый лоб наморщился еще больше. Удивляется вопросу чужака не меньше чем сам Берестов не понятному ему слову.

Разговор хорошо слышит едущий рядом Вольх. Вмешивается, прекрасно понимая, почему чужеземец задает такие странные вопросы:

- Да он на улицах и рынках Новограда по чужим карманам шарил, брал, что ему не принадлежало.

Василий косится на бывшего карманника, непроизвольно проверяет наличие своего скудного имущества.

- Да-а, было дело! – хмыкает возница подтверждая слова Вольха, а дальше потекла исповедь. – Вот, когда мамка с тятькой померли, осталась нас целая орава ребятишек. Младших-то по одному родня себе разобрала, а меня вот, никто не взял. Год тогда голодный случился вот, одним горохом спасались, но и того вдоволь не было, только чтоб не помереть, вот! Поэтому никто не хотел еще один голодный рот к себе в семью вести. Вот, порешила родня, что я достаточно взрослый и могу о себе сам позаботиться. Старший я был в семье, вот, было мне годков 13-ть, иль 14-ть. Подался я на улицу, там и познакомился с мазуриками, вот, они то меня и пригрели, у них же ремеслу этому учился. Вот, поначалу трудно было, часто ловили, хорошо на мелочи. Ну, надают подзатыльников, иль бока намнут, да и отпустят с миром... вот!

- А чего это ты разнылся? – одергивает Мазура десятник.

- Да не ною я, вот! - возмущается возница. – Я Василю про жизнь свою сказываю, вот. Он человек новый, жизнь ему наша не ведома, вот я и помогаю...

- Побрюзжать на старость лет решил, - улыбаясь подзуживает старика Вольх. – Ты Мазур скажи-ка ему лучше, сколько лет так жил! Лет пять?! И что бы с тобой стало, если бы не взяли в дружину?

- Сем лет!!! Вот! – поправляет возница. – Твоя, правда, Вольх! Если бы я так и дальше жил, то попал бы под чью-нибудь тяжелую руку и стал бы калекой вот, в лучшем случае, а в худшем то холмика бы на могилке не осталось, и никто б меня не вспомнил, вот. Спасибо сотнику княжескому – Ворону, что подобрал с улицы и в дружину привел. Светлая память ему! Вот!

Вольх поворачивается в сторону Берестова, поясняет:

- Ворон, по мамке приходился родным дядькой воеводе нашему – Твердовичу!

- Ага, а я ему вот по наследству достался! – хихикает Мазур.

Разговор на этом прервали. Внимание привлекают скачущие со стороны Горохова всадники. Их двое, настигают быстро, десятник придерживает коня, равняются приветствуют друг друга короткими кивками.

Один из них молод, не старше Берестова. Из-под шапки торчат густые русые волосы, бороды нет только. Голубоглазый лицом приятный. На голове округлая шапочка с меховым околышем блекло-красного цвета. Поверх белой рубахи темная кожаная безрукавка странной формы, распашная на левом боку, застегнута тремя ремешками. Из-за спины над каждым плечом торчат рукояти мечей закреплённые в ножнах, ремни которых крест на крест перехлестываются на груди, крепятся заклепками к широкому поясному ремню. К неиу, густо украшенному бляхами, с левой стороны подвешен солидный ножичек, такой похожий на короткий меч, с правой стороны заткнуты два ножа поменьше. К седлу спереди приторочен топорик позади зачехленный треугольный щит с закруглёнными углами, с другой стороны выглядывает лук и застегнутый колчан.

Второй воин постарше лет 35-ти может больше. Почему-то едет в одной рубашке с непокрытой головой, но шапка заткнута за пояс. Растительности на лице нет вообще. Выбрит аж до глянца, виски выбриты до уровня верхнего основания ушей, брит затылок на половину, так что волосы оставлены лишь в верхней части головы. Грудь, через левое плечо, пересекает широкий ремень, на котором крепится пяток метательных ножей, так похож на революционного матроса с пулеметной лентой. К поясному ремню слева подвешен меч в ножнах, рядом за ремнем еще один нож побольше, справа топорик. К седлу подвешены через специальные петли: восьмигранный пернач, клевец со слегка изогнутой бронебойной частью. Позади под круглым зачехлённым щитом выглядывает колчан для сулиц. У обоих сапоги выпирают в страну, очевидно, прячут еще что-то.

- Я уж думал вас, какая девка подолом замела, - обращается к ним Вольх, глядя в сторону усатого. – Чего так долго?

- Не серчай десятник, - оправдывается тот. – Мы уж было, с Воиславом двинулись в путь, как уговаривались накануне, да по дороге у моего коня подкова слетела. Пришлось ехать к кузнецу Гороховскому, дабы подкову новую поставил. Прости меня, виноват, не проверил на досуге.

- Ладно, Сом, двигай вперед в пару к Макару, - велит Вольх усатому.

Сом, понукая скакуна легким подстегиванием плетки, в наглую пялится на чужака в телеге, даже не старается скрыть своего любопытства. Василий, не заостряет внимание, привык немного, хотя и чувствует себя как на витрине, неприятно. Второй, названый Воиславом, лишь окидывает взглядом с ног до головы и больше не тратит время на гляделки, по крайней мере, не задерживает взгляда дольше обычного. Воислав отметившись немного отстал, двигается вслед за десятником в метрах трех-четырех.

- Анчутка, ты, что творишь, Лешак окаянный!!! – бьёт по ушам возмущенный крик с повозки едущей впереди. – Ты куда ноги ставишь, беспут!

Следом слышится звонкий шлепок, чей-то тихий голос. А потом опять:

- Анчутка, песий сын...

В это же мгновение из повозки на правую сторону спрыгивает молодой долговязый парень, ему от силы лет 20-ть.

- Опять Борода Анчутку гоняет, вот! - комментирует происходящее Мазур. – Жалко парня, да бестолковый он, вот.

Из повозки в сторону спрыгнувшего паренька высовывается бородатый мужик, под смешливыми взглядами попутчиков сердитым голосов велит тому возвращаться. Но долговязый никак не реагирует, топает рядом свесив голову на грудь, прячет глаза.

- Ану-ка Макар, стегни там плеткой балбеса, - обращается бородач к всаднику едущему рядом с ними.

Всадник не стал стегать парня, склоняется к нему и что-то шепчет, но не слышно что именно. Анчутка кивает, подходит к повозке, провожаемый сочувственными взглядами запрыгивает в кибитку с обратной стороны. В течение всего дня пути похожие эксцессы случались несколько раз, и бедный Анчутка периодически получал затрещины от своего старшего товарища.

Спутники Василия больше в разговор не вступали, меж собой общаются редко, все больше по делу. Берестов не подавая вида, силится следить за их общением, но получается плохо, мешают разные посторонние звуки на подобие, тряски телеги или скрипа колес. Но даже то, что удаётся подслушать, не возможно выстроить в стройную смысловую картину, теряется суть.

Поначалу посольская колонна двигается вдоль реки, но дорога имеет легкий уклон на юг и они постепенно расходятся с руслом Лады, пока она совсем не скрылась из виду за северным горизонтом. Дорога пролегает через однообразную местность: гороховые поля чередуются с небольшими рощицами, преимущественно березовыми. Иногда от дороги отделяются едва наезженные колеи, редко на юг, но чаще на север. Пересекают узенькие ручейки, берущие начало в рощицах. Пахнет весной – сырой землёй, свежей листвой, но постоянно мешает доносящийся душок конского пота, примешивается запашок старой рогожи, приправленный оттенком прелой соломы. В полях и рощах наперебой голосят птицы, радуются наступившему теплу и сытости, их трель дополняется топотом лошадей, скрипом колёс и дребезжанием повозок.

Естественно, Василь от нечего делать занялся разглядыванием округи, но однообразие ландшафта не радует, на пыльной дороге ничего не происходит, скучно. Не придумал ничего лучше, как заняться подсчетом повозок и людей в колонне. Подсчитать не получается, все время сбивается со счета, колонна сильно растянута постоянно движется, точной оценке постоянно что-то мешает. Наконец удается прикинуть, выходит 33 повозки, считает еще -получается 38. Пересчитывает снова, но каждый раз получается иная цифра, но за рамки 33-38 не выходит. Делает вывод, что в колонне около тридцати пяти повозок. Количество людей оценит сложнее, но делает прикидку исходя из того, что сопровождение каждой повозки учитывая вместе с возницей, то на одну, в среднем приходится четыре человека. Конечно же, в головной части едет больше народа, особенно около «посольского» экипажа. Приходит к выводу, что весь посольский поезд состоит из 150-160 человек, не больше.

Примерно через четверть часа впереди показался деревянный мост через первую боле менее приличную речушку на их пути. Переезжая мост Василий внимательно поглядывает на темную воду. У него почему-то возникает чувство - знает её.

- Интересно, как называется речка, - произносит вслух, как бы в пространство ни к кому не обращаясь.

- Озёрка, вот, - отзывается Мазур.

- Она течет из лесного озера, что лежит недалеко от границы в Лесном Царстве!? -вспоминает Берестов события трех дневной давности.

- Ага, - удивиляется возница. – А ты почем знаешь?

К диалогу прислушивается Вольх, но не вмешивается.

-Да меня лесавки недалеко от этого озера, в дубраве нашли, - поясняет Василий!

- Где нашли? – таращится Мазур.

- В дубраве, под большим дубом.

- И как велик тот дуб?

- Ну, что бы его обхватить нужно несколько человек.

- Вот, так значит, Волхвы вырастили новое Древо Путей!? – возница бросает многозначительный взгляд на Вольха. Но тот никак не реагирует на реплику Мазура едет себе дальше и едет.

- Что еще за Древо Путей? – хмурит брови Берестов.

Возница полу оборачивается к пассажиру, петля вожжей ложится в левую руку, начинает объяснять:

- Вот, существует несколько Великих Древ, у каждого имеется свое предназначение! К примеру, Древо Путей, или Древо Вод, или Древо Лесов. Вот! Почти все они растут в пределах Лесного Царства, вот, и только Древо Путей росло за его пределами. Много веков назад оно находилось возле Тропы близи Змиева Хребта...

- Возле какой тропы? – переспрашивает Василий теряя смысловую нить речи.

- Тропа - это град на юго-востоке земли нашей. Вот. Князья русские и Чуди белоглазой часто сорятся по поводу ее принадлежности, иногда дело до драки доходит, вот. Бывало время Тропой и Чудь белоглазая владела, но сейчас это наши земли, вот!

Возница еще раз косится на десятника, встречает отстранённый взгляд, продолжает свой рассказ:

- Так вот, много веков назад, сразу после того как Китеж-град поднялся со дна Круглого озера, учинили черноградцы большой набег. Вот, пожгли нас, и Чудь Белоглазую, и козарам досталось от них. Вот. Черноградцы, как только Тропу разорили, учинили свой бесовский ритуал над Древом Путей вот, – полили кровью человеческой, что-то еще сотворили, три ночи подряд вели моления своему мерзкому Чернобогу, плели заклинание. Вот, древо то и погибло, стоит теперь сухое – вокруг даже трава не растет, жук и червь и то не точит, птицы на ветви не садятся, дикий зверь близко не подходить. Вот! Говорят, что в останках Древа злобный дух теперь обитает!

Закончив Мазур отворачивается, своим видом даёт понять - рассказ закончен. Но потом все же добавляет:

- Все думали, что Древо Путей безвозвратно погибло, а ты погляди, Волхвы у себя новое вырастили.

Над повозкой стоит задумчивая тишина, видимо, Василий сообщил своим спутникам, что-то важное. На что требуется покой и время на осмысление. Сам радуется - получил новую информацию. Предположение о связи большого дерева и его появлением здесь, похоже, подтверждается. Это Древо Путей каким-то образом соединяет два Мира – этот мир и тот прежний, возможно, не только эти два. Теперь точно знает, что является ключом к возвращению, а главное кого надо просить о возвращение домой.

В полдень, закончились поля, луга потянулись по обеим сторонам дороги, перелески превратились в обширные пущи. Караван завернул не первую же пригодную для привала стоянку рядом с лесом.Повозка ехавшая впереди и их телега останавливаются на краю поляны, ближе к роще. Люди в оживлении покидаю повозки и седла, распрягают лошадей, готовятся к привалу.

- Анчутка беги за водой, - командует Борода. И бедный парень, не дожидаясь пока остановится повозка, прыгает на землю, держит в руках котелок, чуть не спотыкаясь мчится к источнику, возле которого уже суетится с полдюжины человек, желающие поскорее набрать воды. Не успевает вернуться, как Борода кричит:

- Анчутка, давай живо за дровами!

Чуть не расплескивая воду, ставит котелок рядом с очагом, утирая проступившую на лице влагу ломится в сторону дровяниц. Так продолжается до тех пор, пока не осталось иных дел. Гоняет паренька не только Борода, но и остальные спутники хоть изредка, но давали задания, только Вольх и Воислав никак не использовали юнца.

Анчутка то, Анчутка се – беги туда, принеси то, сделай это... Василию искренне жаль молодого не складного парня, но прекрасно понимает что помочь не чем не может, да и никто не в силах сделать подобное, до тех пор пока Анчутка сам не пожелает изменить сложившееся положение. Пока не наберется достаточно мужества и смелости, что бы сделать первый шаг к самостоятельности и ответственности за свою жизнь.

Берестов наблюдает облокотившись о борт телеги за суетой своих спутников, каждый чем-то занят, а вот он стоит и наблюдал, не знает чем заняться и никто не о чем не просит.

Кашеварить принялся Борода, колоритный мужчина лет 45-ти, борода лопатой достаёт до солнечного сплетения. Борода - примечательнейшая деталью личности, служит основой для прозвища.

На ужин, к разочарованию Берестова, готовится гороховая каша, у соседних очагов рацион не лучше.

- И что, ничего больше нет кроме гороха? – вопрошает он с постной миной.

Борода шурудит угли в костре, тяжко выдыхает, но молчит. Зато рядом оказался Макар, горестно сверкает зубами в кривой полуулыбке, вздыхает томно будто красная девица, делится горестью:

- Было, что брали иного мы съели еще до Горохова, а то, что осталось, лежит на тот случай, если от гороха совсем занеможется.

Макар молодой парень не старше 25-ти лет, гладко выбрит, с небольшим тонким шрамом на левой щеке, придающий мужественности смазливому личику, сверкает озорными ярко-голубыми глазами. Примечательные очи, первым делом притягивают внимание, от них трудно отвести взор. Василий отмечает - парень должно быть шибко нравится девкам.

Подходит Сом, слышит разговор, из-под бровей в бездонной бирюзовой глубине искрится печаль, передергивает плечами, добавляет пару слов:

- Это все боярин Возжа, как до казны добрался, денег для снаряжения дружины в поход дает мало, только на горох хватает. Его, видите ли, много и он дешевле. А то, что люди давятся эти горохом, его не заботит.

Борода хмыкает, качает головой, но продолжает молчать. Подходит Вольх, но в разговор не вмешивается, наблюдает за действиями кашевара. Стоит частично закрывая обзор на центр стоянки. Василий через его плечо замечает нечто примечательное рядом с посольским тарантасом. Тянет шею отклоняясь в бок, что бы получить больший обзор. Видит созерцающую пламя костра поленицу, а рядом с ней, о диво, еще один женский силуэт -девушка одетая в богатые одежды. Из-под ее округлой шапочки, на спину, ниспадает русая коса, голова склонена слегка на бок, в задумчивости следит за ужимками воеводы. Твердович хорохорится, оживленно машет руками, изо всех сил старается произвести впечатление, даже на расстоянии в десятки метров различима раскрасневшаяся от натуги физиономия. Из Тарантаса появляется женщина средних лет в одеждах попроще, скользит к русоволосой, воевода растерянно сторонится, знатная дева приветливо улыбается перенимая из рук непонятный предмет.

Вольх перехватывает взгляд Берестова, оглянувшись разворачивается лицом к чужаку, качает отрицательно головой.

- Кто это? – спрашивает Василий у десятника хоть отводя взгляд от вельможной особы, но боковым зрением продолжает за неё цепляться.

- Это княжна, единственная дочь нашего князя! – сообщает десятник.

- Княжна-ааа...!? – Берестов раскрыв рот как гусак вытягивает шею, пытается округлившимися глазами разглядеть знатную деву.

Тот час стоявший рядом Макар, тыкает легонько в бок, говорит:

- Девка то хороша!

- Она тебе не девка, - одергивает Вольх. – Она княжна, Милослава Гаврииловна!

Макар в лицо приливает краска, уши рдеют, взгляд падает в землю. Вольх продолжает:

- У тебя одни девки на уме!

Молодец сдержанно жмёт плечами, даёт понять, что виноват, таков он есть. Постепенно к костру подтянулись и остальные, отсутствовал только Анчутка, отправленный Бородой куда-то с очередным заданием.

- Так это она и есть посланник княжеский, - допытывается Берестов.

- Да она, едет к родной тетке, к царице Магурии, - уточняет десятник.

- К тетке? – Василий замечает, что его удивление озадачивает спутников, все вопросы касаются вещей всем известных. Но удержаться от расспросов не может, не видит иного выхода как спрашивать в лоб.

Вольх наставляет указательный палец на Мазура, предлагает:

- Ты вон у него спроси, он тебе эту историю во всех подробностях расскажет.

- А чего рассказывать, - оживает Мазур. - Ну, молод я был тогда вот, у Ворона еще на посылках служил. Он тогда при батюшке нашего князя, при Мстиславе Борисовиче был, пока тот в княжичах ходил. Вот. Наведался княжич в Магурию и полюбился молодой царице Феодоре. А до дев то Мстислав всегда охоч был, вот, такой же беспутный как наш Макарка. Вот понесла от него царица. Батюшка его Борис Ростиславич проведал про это дело, отозвал сыночка в Новоград и оженил по скорому на боярской дочке Младе Белокаменской вот, которая родила князя нашего. Вот! А царица полениц родила дочку Русану. Сама Феодора лет семь как погибла в бою с черноградцами на перевале Слез. Вот. Теперь вот царствует Русана. Других подробностей я не ведаю, хоть и был при этих событиях. Вот!

- Ты лучше расскажи, как к служительницам Магуры в келью лазал, – предлогает Борода.

- Не правда, не было этого вот, сие есть чистая ложь! – отнекивается Мазур под не злобных смех окружающих людей.

- Так, получается что князь правящий сегодня зовется Гавриил Мстиславич!? – воспользовавшись случаем задаёт вопрос чужак.

- Ага, он самый, Гаврило наш, уж два года как княжит, - быстро-быстро закивал Борода, отхлебывает из черпака варево, морщится, возвращает руки на колени играя орудием поварского труда.

- Два года и неделю, - поправляет Мазур.

- Ну да? – Борода с сомнением в глазах косится на старика.

- Батюшка то его Мстислав Борисович, аккурат под новый год и помер, вот. Сил-то у него последние годы на девок уже не было, вот он и предался питью вина ромейского и чревоугодию, оно и погубило, вот! - растолковывает Мазур.

Берестов вцепился взглядом в еще мелкую листву деревьев, ряд листочков выбились из почек не более недели тому назад. Весна. Понимает, новый год наступил перед нарождением зелени. Вспоминает о календарных реформах Петра первого... сколько их там было, с 1-го сентября на 1-е января, а раньше на Русь новый год отмечали 1 марта. А еще раньше в языческие времена в день самого равноденствия, что совпадает с датой указанной Мазуром.

- Слаб он был! – продолжает разговор Борода.

- Ой, ли!? – не соглашается Мазур. – У каждого из нас есть слабости. Но назовешь ли ты себя, Вольха или Воислава слабым?

- Нет, - отмахивается Борода. – Но...

- А что но! – не даёт старый воин огласить оппоненту своё сомнения. – Вот батюшка его князь Борис Ростиславич с козарами сладить не мог. Вот! Бояр Вольноградских распустил, они настолько распоясались, вершили что хотели, подати в казну не платили. Вот! Кочевники с песиглавцами западные волости разорили. А князь чуди белоглазой овладел Тропой и наставил свои заставы на торговых дорога, драл с русских торговых людишек втридорога. Вот! А как Мстислав на княжение взошел, так сразу бояр к порядку принудил... Вот!!!

- А скольких душ загубил во усмерения бояр, - возражает Борода.

- Да, без крови не обошлось! Вот. Дюжину буйных боярских голов срубил, но зато остальные присмирели. Вот. А может ты знаешь, как их по другому к порядку приучить?

- Нет, не зная, да и не моего это ума дело!

- Вот и я не знаю. Не мог поступить Мстислав по-другому. Вот! Как он с боярами разобрался, так собрал войско большое и выгнал чудь белоглазую из Тропы, во-ооо-т! Да так хорошо наподдал, что до сих пор не задираются. Вот. У Эмыра Адильского рудники доходные в Серебряных горах отнял, на доходы от них крепостицы вдоль западной границы поставил, вот, для защиты от песиглавцев и кочевников. Города, что пожгли, отстроил, вот! А когда козаре наведались, побил их у стен Белокаменска, вот, подсобрал еще войска и пошел на них войной. Многие их грады и селища пожег, аж до самого Первограда дошел. Вот!!!

- И не взял его! – цепляет Борода спорщика.

- Не взял, - хлопает по коленке Мазур. – Город уж шибко велик. Вот! Измором его не взять, вот, по морю к нему все необходимое доставлять могут. А приступом идти, много голов бы сложил. Вот! А у козар в друзьях латинцы, того и гляди вступились бы, ударив в спину – вот! Мстислав заключил мир с беком козарским, взял с них дань в 10 тысяч гривен серебром и ушел восвояси. Вот так-то! Вот скажи теперь, что слабый князь был?!

- Может и не слаб, - не сдаётся Борода, - зато грешен был!

- Любой властитель земной грешен! - вмешивается Вольх. - Все кто власть имеет – порочны! Любая власть растлевает людей, каким бы он не был до этого честным и праведным! Власть - божья стезя, ибо только боги могут властвовать на благо детей своих. А человек покусившись на неё для угоды своей, навлек на себя несчастья. Власть для человека груз не подъемный, не обладаем мы мудростью и знанием Всевышнего нет у нас Его благодетели, потому и не одолеть человеку сей груз тяжкий.

- И что ты хочешь казать, что не нужна нам власть и князья? – хитровато щурится Мазур.

- Теперь уж без нее никак, - резюмирует десятник. – Погибнет Русь без единого властителя. Потому как у других народов тоже властители имеются - они порочны и жадны до власти, богатств и тщеславия!

В этот момент к костру заявляется Анчутка, отдуваясь от капли пота на носу, волочет целую стопку мисок. И как обычно на парня нападает Борода:

- Ну, где тебя так долго бесы носили беспутный ты х...

- Борода, - одергивает Вольх, пресекая ругательства. – Не сквернословь при Живом огне!!!

Борода вздрагивает, умолкает. Выхватывает из рук долговязого парня последнею миску, еще не успевшую опустится на землю, бурча нечто не понятное себе под нос, взялся накладывать кашу. Наполненные миски пошли по кругу, юноша делит ложки и только потом передаёт дальше. Первым получает миску десятник, предпоследним Анчутка, а последним чужак.

Василий смутно догадывается, что за этим стоит знаковое действо. Возможно, дают понять, что нежданный гость находится в самом низшем ранге этой группу, возможно, во всем караване. Конечно же, этот факт ранит самолюбие, но тут ничего не поделаешь. Он для них чужак и пока не примут за своего - нечего, и думать о перемене отношений. А вот как стать своим - идей в голове пока нет. Самый простой способ, срабатывавший во все времена и во всех человеческих обществах - это труд во благо сообщества, в котором оказался. Но в походе особо никакой работы нет, только во время привалов. Но этого явно мало. Тем не менее принимает решение при следующей же возможности включиться в какую-нибудь деятельность, что бы не быть, как минимум, обузой. Естественно в походе необходимо воинское умение, чему пока не обучен - не умеет обращаться с холодным оружием. А значит, как боец – бесполезен.

*****

Ахав-Тхи-Ку более двух часов пылит по брошенному тракту. Впереди ждет торговый город Чаклан. Река и горы сходятся все плотнее, сужая пространство. От берега и подножья склонов тянутся безлесые луга, с сочной травой, что так щедро вскормила своей плотью земля. У дальнего края вблизи крытых утесов пасется тучное стадо овец, рядом оперившись о посох в белой бурке следит за путником одинокий пастух. У ног, высунув гранатовые языки, сидят два грозных пса, зорко приглядывают за бестолковым гуртом. Трава пахнет терпкой нежностью, парной сочностью, лаская обоняние влажной негой. Через горный хребет перетекают легкие рваные облачка, скользят по склонам вниз как шумная ватажка ребятни на санях по кручам склонов. Воздух тяжелый, тугой как расплавленное стекло льется на ярком солнце, обдает горной прохладой, несет ядрёный дух заоблачного льда, кристальную свежесть поднебесного снега, проникает под одежду поглаживает тело, бодрит, не сковывает - дает силы!

А выщербленный габбро, зияет провалами ям, засыпан гранит пылью не убранным мусором, местами занесен землёю с лугов, что принесли дождевые потоки.

Сей путь брошен много зим назад. Около сорока лет ранее в этих краях случилось сильное землетрясение и часть дороги проходящей по склону горы у самого берега реки обвалилась, сохранилась лишь узкая полоска под скалами, ставшая тропой. Там уже не могут проехать повозки, только пешие или конные по одному или вытянувшись цепочкой. Наместник провинции порешил не восстанавливать разрушенный проход, а велел строить мост на другую сторону реки и провести обводной ветку до Чаклана. Новый тракт длиннее старого на треть, а это огромные потери времени и Ахав не задумываясь выбрал старый путь.

Хотя дорога брошена, но не заброшена. Ей часто пользуются безродные путешествующие пешими, часто конные из тех что спешат. Иной раз сильные разливы подтопляют новый тракт и все путники без повозок вынуждены пользоваться остатками тропы, благо Чаклан лежит на этом же – левом берегу.

Скалы и русло реки резко повернули друг к другу, заступая путь, стремясь раздавить, огрызок именуемый дорогой. Над водой тянется узкая полка некогда бывшей трактом на Чаклан, на некоторых участках по сей день сохранились участки вздыбленной брусчатки габбро. Тропа скалится обломками дорожных блоков на простор реки, что беззубый старческий рот с выщербленными зубами.

Ахав оглядывает узкую полку, местами она узка и над ней непозволительно низко свисают, выступы утесов. Делать нечего, спешивается. Идет не спеша, ведет за собой лошадей, не спешит, лишний риск себя не оправдывает, глупый риск. Опасное место преодолевает без приключений, за три четверти часа, выходит на другую сторону. Скалы и река слегка расходятся в стороны давая место старой дороге, можно ехать верхом. Торопит скакунов, на горизонте маячит лес, подходящее место для привала. Спешит, до захода солнца рассчитывает выйти к слиянию старой и новой дороги на Чаклан и в том месте устроится на ночлег, что бы с восходом солнца отправится в путь. Таков план – исполнив задуманное сможет достичь города к середине дня.

Чаклан скверное место, по мнению Ахава, наихудший город в пределах державы. Когда-то это был всего лишь небольшой поселок безродных, но полтора века назад селение облюбовали союзники с севера люди «златом вместо чести». И потекли со всех концов товары и злато, вначале для обмена на рабов привозимых северянами, а потом и для всеобщего торга. Поселок рос как гангрена на раненом теле, а вслед за златом в пухнущий городишко потекли сомнительные личности, отбросы со всех углов державы. Забурлил, закипел торговый люд – стремясь к богатству, чем больше злата оседало в карманах горожан тем меньше чести у них оставалось, но тем больше мерзавцев слеталось к граду толстых кошелей. Даже те немногие высокородные живущие в этих местах, поддавшись дурману денег забыли свой род и гордость, торгуют честью оптом и в розницу.

Посылались туда доверенный посадники и старшие служители, с целью образумить заблудших и навести порядок, но одни попадали в сети всеобщего разложения становясь как все живущие там, либо бежали без оглядки сокрушаясь и твердя – великий Тха забыл падший Чаклан. Лишь люди «златом вместо чести» чувствуют себя там как рыба в воде - из более пятидесяти тысяч жителей 16 тысяч - северяне. Это единственное место, где они добились позволение возвести свой храм, на вершине которого блистает позолоченный крест. Молятся там на распятого человека, почитатели мертвых... странные люди и странная вера.

Вспоминая отвратный городишка, путник не сбавляя темпа летит вперед, не видя никого и ничего вокруг, гонка со временем не позволяет расслабиться. Впереди показался очередной поворот, дорога ныряет в расщелину между склоном и одиноко стоящей скалой, с другой стороны простирается широкий луг. Въезд в узкий проход по краям дороги зарос густым кустарником и амбарником, позади зарослей едва различимы скалы. Ныряет сбавив ход в мрачную прохладу расселены, переводит лошадей на шаг, боится что путь может быть прегражден обвалом камней. Дорога свободна, радует ровной поверхностью без выбоин и провалов, сохранила свой былой вид. Только решил перейти на рысь, как краем глаза замечает движение справа, вверху. Поворачивая голову, машинально вынимает меч, видит летящую сверху сеть. Реагирует мгновенно, рубит, рассекает только часть, взмахивает чтобы обрезать остатки, но сверху падает еще одна. Сети кто-то дергает мощным рывком, Ахав падете на брусчатку, теряет меч. От удара оземь спирает дыхание. Видит бегущих к нему людей, первого подскочившего удачно лягает ногами, нападающий отлетает. С двух сторон наваливаются двое, один прижимает ноги другой насел на грудь, видит перед глазами его лицо замотанное темным шарфом по самые вежды, удается просунуть в ячейку правую руку, тыкает пальцем в буркало мерзавцу. Дикий вой переходящий в рыкающий скулеж оглушает, но людей все больше и больше наваливаются, сковывают движения, пеленают в сеть. Через силу удается лягнуть еще кого-то, но... чем-то тяжелым бьют в голову. Сознание падает во тьму.

*****

Получив свою порцию каши, Берестов лезет в узелок дарованный Ведогорой. Накануне провел ревизию содержимого, там кроме хлеба с полдюжины луковиц, небольшая плитка соли, размером, примерно с пол ладони, тугой тряпичный сверток с кусочком темного мыла, а еще гребешок для волос.Вынимает каравай на свет полуденный.

Взгляды трапезничающих тотчас устремляются на него. В их глазах читался интерес, по-детски наивная хоть и скрываемая зависть. Они как малыши завидев конфетку, с вожделением, с надеждой ждут, но молча – а вдруг дадут! Но такое внимание озадачивает, видит лежащую котомку возле Бороды, наполненную почти такими же караваями хлеба. Сом не выдерживает, осторожно, боясь спугнуть чужака, вопрошает:

- А твой хлеб, случаем, не Ведогора пекла?

- Ведогора! – без раздумий уверенно отвечает Василий, хотя сам до конца не уверен. Вряд ли она в заботах о больном боярине могла заниматься такими вещами, но вот разочаровывать спутников не желает.

- Говорят, свежий хлеб Ведогоры, дает новые силы уставшим и раненым, вот! - облизывает губы Мазур, с прищуром зрит на каравай в руках чужака.

Василий все понял, их интересует не просто хлеб, а хлеб Ведогоры. Повинуясь интуитивному импульсу передает ковригу Вольху, мелькнула мысль, что самому делить буханку меж братии не вполне уместно. В глазах всей компании светится одобрение поступку. Интуиция не подвела.

Вольх ломает хлеб точно пополам. Одну половину отдает Берестову, а вторую делит на равные ломтики, передаёт по кругу. В этот раз Василий получает свою долю первым, а последним Анчутка.

Ели молча, потому как все были достаточно голодны, что бы не отвлекаться на пустые разговоры. Полученные ломтики хлеба кусают небольшими кусочками, тщательно прожевывают, прислушиваются к ощущениям – наслаждаются. Лица сосредоточенные довольные. Между делом черпают кашу.

По окончанию трапезы Анчутка собрал посуду и куда-то исчез.

Вольх кивает чужаку указывая на сидящих вокруг людей:

- Ну, вот Василь, это и есть мой десяток.

Василий окидывает взглядом молодцев - Мазур, Борода, Сом, Макар, Воислав, подоспевший Анчутка и сам Вольх, десяток слишком усохший, о чем заявляет в слух:

- Ну, так до десятка не хватает трех человек!

- Ага, не хватает, - соглашается Вольх. – Был у нас еще Добромил, да он перед самым отъездом ногу повредил, остался дома, теперь на печи сидит. Есть в походе еще один из моего десятка – Горазд, одних из лучших разведчиков и следопыт в нашей дружине. Его к себе на время похода, Твердович забрал. Посылает вперед с парой смышленых молодцев, что бы предупреждали об опасностях и неожиданностях на пути.

Вольх уставился на костёр, приглядываясь к живому огню, языки пламени отражаются в очах высвечивая тяжкие думы лежащие на плечах пожилого воина.

- Теперь и ты Василь в моем десятке! - добавляет через пару минут десятник.

Для Берестова неожиданное известие, это накладывает некоторые обязательства, но он пока не готов нести какую либо ответственность. Не имеет понятия, что делать, да что он тут может? Все пребывание в походе один большой вопрос, тотально недоразумение.

Но в то же время понимает причины задумчивости старшего:

- Ты Вольх не доверяешь мне. Я тебя понимаю! Сам бы не доверял. Рад бы помочь в разрешении твоих сомнения, да не могу!

- Шутка ли, человек пришел дорогой предков, - в ответ улыбается Вольх. – Ничего Василь, разберёмся! Чует мое сердце, хороший ты человек, беспутный право!

Встает, поправляет одежду и громко оглашая приказ поднимает молодцев:

- Ладно соколики, пора коней седлать!!!

Собираются быстро, четверть часа и колонна приходит в движение, путь лежит на восток, через местность, где луга становятся редкостью, а лес обычным стражником просторов по краям тракта.

К началу вечера совершили еще один привал, длившийся часа два, но без трапезы. Свершили бросок.

Солнце вплотную приблизилось к кромке горизонта, в колонне наметилось оживление. Как раз проезжают очередную рощицу. Выезжающие из лесочка повозки куда-то сворачивают. Наконец закончились деревья, Берестов видит большую поляну, приспособленную для стоянок путешественников. Повозки по одной заезжают на площадку, становятся там, где приглянется вознице, не соблюдают порядка.

На месте несколько навесов покрытых соломой, дровяниц частично наполненных поленьями, тут и там приметны очаги специально обложенные камнем по кругу. А на краю к леса журчит источник, старательно на совесть обложенный плоскими камнями.

Первым делом занялись лошадьми, разнуздав напоили, пристроили к месту, снабдили кормом. Только потом при свете костров занялись своими делами.

Вольх притащил седло намереваясь использовать в качества подушки, бросает недалеко от костра, стеллит попону рядом с седлом, ложится укрываясь походным одеялом. Мазур делиться с чужаком старым латаным перелатаным одеялом, но все еще дырявым в ряде мест, выдает рогожу на подстил, не гоже спать на сырой земле, устраивается сам.

- А ужинать что не будем? – удивляется Берестов.

- Так мы уже ужинали, вот, - озадачено костится старый возница.

- Когда?

- Ну так в полдень, вот, забыл? – зевает Мазур.

- Есть что-то хочется...

Тут возница полу оборачивается к Василию всем корпусом, окидывает оценочным взглядом, отворачивается.

- Ну, если хочется, пожуй чего-нибудь, вот! – снисходительно произносит Мазур, – Это бояре едают по три раза на дню, вот, а то и чаще. А мы сейчас в пути! Вот, привыкай парень к походной жизни!

Берестов удручён, под урчание живота укладывается спать – в чужой монастырь... как говорится.

Задумался что не скучает по дому. Эффект новизны и недолгое отсутствие не дают прорваться тоске наружу, но очень скоро обвыкнется, затоскует по сыну, семье, родителям, всему тому что составляет нормальную жизнь обычного человека. А пока вокруг чужие странные люди застрявшие в темном средневековье с мозгами сдвинутыми набекрень религиозным опиумом. В довесок противоестественные чудики, реликты первобытных страхов порожденные больным разумом, или как минимум не адекватным.

Можно поваландаца с местным странным народишком, съездит в страну амазонок – любопытно аж до судорог в низу живота, посмотреть на иной мир, на аборигенов - их нравы, на житие бытиё! Работы дома нет – это точно, почему бы не устроит себе небольшой отпуск. Все равно дороги назад не знает, да и не думал еще как возвращаться назад, но то что нужно искать путь в свой мир – бесспорная, архиважная цель! Ясно только, помочь могут владельцы «ключей» от Врат Миров, придется идти на поклон к этим непонятным Волхвам...

*****

Холодное и мокрое, бьет в лицо, стекает по телу, заползает под одежду. Сознание медленно просачивается из глубин тьмы. Новая порция плещется на лицо, это вода – хорошо. Во рту неестественный вкус, будто наелся муравьев, возвращающее сознание бьет тревогу – чем-то опоили... Голова гудит, боль – воплощение предсмертных мук тысяч жертвенных агнцев. С трудом разлепляет веки... Каменное помещение с маленьким зарешеченным окошком за которым ночная темень правит тризну по усопшему дню, старая затхлая солома на полу и полдюжины человек в странных одеждах. Узнает - это копирование манеры одеваться от людей «злато вместо чести», но довольно-таки неудачное, уродливое. Выглядят, словно убежавшие от бродячих шутов разряженные обезьяны.

Двое держат Ахава под руки, один стоит чуть справа с пустым ведром, еще двое у входа. Прямо над ним, возвышается здоровенный детина, широкоплечий самоуверенный, лицо подобно гримасе всевышнего Тха пугающего почитателей неизбежной смертью, такое нельзя показывать детишкам, ночью спать не будут, - скалится, доволен собой. Какой-то мерзавец из безродных, нет... видна нашивка, с иероглифом - высокородный, но угол обзора неудачный, знак неразличим.

- Очухался, - ухмыляется человек с ведром.

- А ну-ка, подвесьте его, - уродливый детина хриплым басом отдает приказ.

Ахава грубо поднимают звеня цепями закованные руки цепляют к кольцам в противоположных стенах помещения, на растяжку. Еле держится на ногах, координация нарушена, но зато видит нашивка с иероглифом – Ши. Никогда не слышал об этом роде.

- Ну готов к смерти благородный Ку!? – торжествует здоровяк.

- ...но прежде я напою досыта твоей кровью всевышнего Тха, презренное существо!!! – Ахав смотрит сверху вниз, хотя на пол головы ниже оппонента.

Представитель рода Ши меняется в лице, багровеет, склоняет голову, будто баран готовящийся к тарану новых ворот:

- Твое счастье, мне приказано оставить тебя в живых, а то бы я тебя быстро... Но угроз твоих не страшусь, ты торопишься, некогда сводить счеты...

- Я ведь вернусь бесчестный Ши!

- Вы не вернетесь, благородный Тхи-Ку, ваша дорожка лежит в одну сторону, назад вам путь заказан, слишком много могущественных людей жаждут вашего бесчестия и позорной смерти, да не просто твоей, но и всего рода Ку - памяти о нем! Я не сомневаюсь в твоем намерение отомстить, но тебе некогда будет гоняться за мной. Вы столичная знать помешаны на чести, а она погонит тебя на север, где ты найдешь свою бесславную, а главное позорную погибель. Ты станешь ниже презренных, а имя рода Ку растворится в небытие...

- Пока моей крови не испил Тха я на многое способен – подавятся они и ты костями славного рода Ку!!! Я помню предков от первого колена, а ты не помнишь и отца своего отца – безродный!

Толи угадал толи еще почему, но уродливый детина бледнеет, протягивает трясущиеся руки с растопыренными пальцами к шее спокойного и бесстрашного Тхи-Ку, но в паре сантиметров замирает, отдергивает лапы:

- Когда ты сдохнешь - я первым вынесу на площадь города знак рода Ку, и помочусь на него. А потом буду наблюдать как то же самое сделают безродные - проклиная твой род!

Теперь бледнеет Ахав, но выражение лица сохраняет безмятежным:

- Я все еще жив, и поверь, очень скоро тебе придется выпустить меня...

- Нет ты будешь болтаться тут неделю, а потом мы тебя напоим хмельной водой с островов и выбросим в придорожную грязь за воротами города, поближе к людям. Пусть увидят, разнесут словно галки весть по благодатной земле великого Тха, о твоем недостойном поведении, о нарушении постулата нашей веры запрещающей употреблять хмельные напитки! Изваляем твою честь в грязи!

Не дожидаясь ответа, здоровяк из рода Ши приказывает помощникам:

- Уходим отсюда, оставьте тело повисеть, пусть подсохнет, ему предстоит большая порция запретного пития.

Уходят прихватив факелы, предводитель двигается резко, нервно передергивает плечом, прет по ступенькам словно танк атакующий позиции врага, его пособники боязливо озираются, толкаются у входа спешат поскорее покинут темницу, где сидит грозный лев хоть и посаженый на цепь, затворяют дверь.

В каменном каземате темно, за маленьким окошком виден клочок звездного неба, ночь. В голове узника бьется тревожная мысль, чем напоили и как долго был в забытье. Питие бывает разное, можно спать неделями и не заметить. Успокаивает эмоции, вряд ли Ши стал ждать больше одного дня. Скорее всего это ночь следующего дня, так как невозможно достичь Чаклана за половину дня и вечер, нет таких лошадей. Печалится, недруги добились своего, теперь он не успеет вовремя, не нагнать Кими-Вак-Хи... бесчестие предрешено! Раз так, то не стоит волноваться, необходимо немного поспать и подумать как отомстить обидчикам, но сначала – отдых.

*****

Утро. Берестова разбудила возня Мазура, тот только что проснулся, сворачивает лежанку. Лагерь оживает как по команде шевелится, живёт.

Солнце еще не взошло, и понять когда оно выглянет из-за горизонта, не возможно - горизонт скрыт за деревьями. Но в целом достаточно светло.

Воислав бреется, на ощупь, но все действия выверены, тверды и умелы. Острое лезвие плавно скользит по изгибам лица, срезает мыльную пену и подросшие волоски. Бреется не спеша, основательно, ни разу не проводит по одному, но и не оставлял пропущенных участков. Вид сосредоточенный будто смотрит внутрь себя, кажется, что не бреется, а медитирует. Лицо расслабленно-умиротворенное, отрешенное от внешнего мира.

Борода расчесывал не маленькую бороду. В правой руке держит гребешок с множеством мелких зубчиков, не торопясь, плавно проводит по волоскам, следом, свободной левой рукой, приглаживает место, где только что прошел гребешок. На лице похожее выражение, что и у бреющегося Воислава. Оба прибывают в одном и том же состоянии, а вроде заняты совершенно разными делами. Но роднит их уход за собой, оба выполняют хоть и разные действия, но один обряд посвящения самому себе. Нечто сродни медитации выходящее из времен, когда наши предки, будучи лохматыми, ухаживали друг, за другом выискивая вшей. Волосатость сошла на нет, человек начал украшать и ухаживать за собой во что, собственно, сублимировалась ловля блох. Если, конечно, между этими явлениями имеется связь!?

Забота мужчины о растительности на лице или ее удаление - по эмоциональной сущности имеет абсолютно одинаковую природу с нанесением макияжа у женщин. Как говорят женщины – это для себя! Именно, и мужчины и женщины посвящают время себе любимым, прибывая в нирване самолюбования, действо интимное не предназначенное для других. Не любят ни мужчины ни женщины когда наблюдают как они бреются или наносят макияж. Разные действия – одно суть!

Открытие подвигает Василия к решению: по возвращению в свой мир выкинуть все безопасные станки в мусор, а впредь бриться только опасной бритвой. Безопасные бритвы, атрибутика цивилизации фаст-фуда, не желает быть гамбургером быстрого употребления! Они крадут время, которое возможно посвятить только себе, отдает их чужому дяде, который оприходует драгоценные минуты в звонкую монету. Так поступали с жизнью все, для того что бы жил виртуальный, чуждый природе уничтожающий ее, всепожирающий и вечно ненасытный монстр - экономика!

Василий встаёт, свежесть утра заставляет ежиться от холода, мелкими шажочками семенит в сторону рощицы, малые дела требуют своего.

На обратном пути Берестов у края рощицы замечает Вольха. Десятник стоит у источника, закупоривает походную фляжку только что наполненную свежей ключевой водой. Поверх торса в одной рубахе, липнет к нему, видимо, одета на влажное тело, в местах соприкосновения с телом темные пятна от впитываемой влаги. Кафтан и шапка лежали тут же на поваленном дереве, почти вросшем в землю.

Василий решается, идет к источнику. Скидывает кафтанец, засучивает рукава рубахи и встаёт над ручьем так что бы ручей оказался между ног. Умывается загребая пригоршнями воду из ручейка. В процессе водных процедур из рубахи выпрыгивает крестик, покачивается так и норовит попасть в пригоршню с водой.

Вольх замечает вещицу, спрашивает:

- Ты какой веры будешь?

- Православный я! – отвечает Василий, попутно отфыркивается от очередной порции ледяной воды. В голове проносится удивление, ведь видит же крестик чего спрашивает?

- Какой православный? – десятник желает уточнения.

Берестова замирает на мгновение, держа пригоршни с водой на полпути к лицу, переваривает смысловое содержание вопроса. Православие для него, как и впрочем, для всех соотечественников не требует пояснений. Православный - собой подразумевается, есть христианин. Слово указывает на принадлежность к определенной ветви христианства, сразу ясно - не католик и не протестант, и никакой-то там сектант из секты, возникшей на основе христианства. Если бы ответ звучал как «Христианин» тогда вопрос Вольха по уточнению христианской принадлежности был бы уместен и закономерен. Но он требует уточнения православия, что для Василия не логично и не привычно. Возможно здесь существует, две или даже несколько православных ветвей христианства. Но это маловероятно.

- Я православный христианин!

- Угу, - буркает десятник что-то не определенное, одевается.

- А ты, какой веры? – интересуется Василий, отряхивая руки от воды и вытирая лицо рукавом рубахи.

- Я Рода ведаю! – без пафоса, но проникновенно отвечает Вольх, переводит тему разговора – Пойдем к нашим, скоро каша поспеет, да и в путь уж скоро!

Берестов отмечает: еще один язычник – родовед. На ходу одевает кафтанец поспешая за десятником. Ведать Рода - первое связующее звено с Ведогорой. Вполне возможно, что связь между ними может находиться в иной плоскости. Но отмечает общность – ведать Рода!

До завтра еще есть время, решает побриться. Снимает ремень зацепляет его за сучек на деревце, противоположный конец держит в руке, натягивает потуже. Извлекает лезвие «бритвы», не донеся острие до поверхности ремня замирает. Навык правки лезвия отсутствует. Морщит лоб, мучительно пытаясь вспомнить, как же точил опаску дед.

Завидев мучения чужака, подходит побрившийся Воислав, отнимает ремень и лезвие. Импровизированное точило перезакрепляет так, чтобы противоположный конец не хлябал и держался прочно. Берёт лезвие и, привлекая внимание Василия делает несколько движение по ремню, быстро и ловко. Говорит:

- Вот смотри внимательно Василь!

Воислав прижимает лезвие к ремню под очень маленьким углом и плавно ведёт, потом немного приподняв разворачивает лезвие, ведет обратно выправляя другую сторону. Повторяет действие несколько раз, но немного быстрее. В умелых руках выглядит волшебно, завораживает. Несмышленый чужак принимает инструмент, под внимательным взглядом «наставника» пробует повторить. Получается. Воислав одобрительно кивает, удаляется по своим делам.

Бриться приходится на ощупь, поэтому скоблится долго, часто режется, но к счастью не сильно. Заканчивает процедуру, завтрак уже готов.

Василий подсаживается к костру, раздача завтрака идет полным ходом. Борода оживленно спорит с Вольхом:

- И вот ты опять за свое? – в голосе Бороды слышится сарказм. – Ты ведь сам давеча согласился, что нам нужен властитель, нужен князь!? Ведь по-иному нам тогда не жить, как землю русскую от ворога сохранить? Сам же говорил.

- Тут ты прав, нельзя нам без князя, - согласился десятник. – Князь у нас хранитель земли русской, люда русского, наших обычаев, воли нашей, он защита от иных алчущих правителей, пораженных пороком власти. Но власть все равно – прок! Иной князь – слабый духом и порочный, хуже иного ворога будет!

- Это какой такой князь? – готовится к горячему спору Борода?

- Все хватит, воздух попросту сотрясать, - пытается пресечь в зародыше не начавшийся еще спор. - Давайте-ка трапезничать!

- Нет Вольх, ты скажи, про какого князя ты сказывал? – не отстаёт Борода.

- Про Федора Даниловича! – почему-то через силу отвечает десятник с занесённой над миской ложкой.

- Ах, этот! – лицо Бороды расслабляется, грустнеет. – Вот ведь про него я и запамятовал.

Трапезничают, молча, но возбуждение спора берет над Бородой верх:

- Вольх, ты говоришь, что власть это плохо, а как же тогда святые отцы? Они ведь тоже власть имеют.

- Власть имеют попы! – коротко отвечает десятник.

- Ты, что хочешь сказать, что все клирики попы?

- Нет, ты прекрасно знаешь, что среди них есть батюшки несущие Слово.

- А Владыка? Он ведь властвует, не только слово господне несет!

- Ему и положено властвовать над попами, что бы не распоясались!!!

- Вот ты не христианин, но мудрый человек, ты скажи мне христианину: как распознать среди священнослужителей, сразу первым взглядом – кто из них поп, а кто батюшка? – Борода поднимает свою ложку вверх сотворяя восклицательный знак.

Вольх мешкает, не нравится религиозный перебор, разделяют сии споры ватагу по вероисповедальной принадлежности. Не желает обострять противоречия, выносить на обсуждение. Крепко задумался, как ответить, что бы не возбудит и не обострить религиозные противоречия.

Берестову так же не нравится поворот беседы, передается всеобщее напряжение. Вдруг само по себе вспоминается Александр Сергеевич и с уст бесконтрольно срывается:

- Жил-был поп,

Толоконный лоб.

Пошел поп по базару

Посмотреть кой-какого товару...

- Ты это сам придумал? – оживает Макар? – Больно складно вышло!

- Нет, это не я придумал, - Василий качает головой. – Это сделал один талантливый человек в нашем мире и уже давно.

- Жаль, что мало, - вздыхает Макар.

- Почему же мало!? Там есть продолжение, - сообщает Берестов.

У Макара блестят глаза, подаётся вперед, умоляюще просит:

- Сказывай!

- Жил-был поп, Толоконный лоб...

Василий начинает неуверенно, балладу о попе и работнике его Балде никогда не учил специально, одолевают сомнения, что в состоянии вспомнить приличный кусок из произведения. Но отбрасывает сомнения, не на экзамене, не за оценку - расслабляется, позволяет литься из уст текущее из памяти, а пришло на удивление многое – все!

... А с третьего щелка

Вышибло ум у старика.

А Балда приговаривал с укоризной:

«Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной».

Окружающие слушают, заворожены голосом чужака и несомой магией слова рождённого гением. Внимают увлеченно забыв про еду. Баллада окончена, все сидят несколько минут не подвижно с разными выражениями на лицах - от удивления до задумчивости и восторга:

- Ооооооо, - первым оживает Макар. – До чего ж хорошо и складно! Люб мне твой сказ Василь, по душе пришелся.

С благодарностью поглядывает Вольх на Берестова, но не комментирует, неспешно орудует ложкой завершая трапезу.

- Ох, как ловко-то про попа сказал, - радуется довольный Мазур. - Все точно, такова она суть поповская! Таковы они и есть! Не в бровь, а в глаз!

- Хм, - только и слетает с уст Бороды. Ему явно понравилось, но почему-то не желает этого показывать. Берётся за ложку, сделв вид, что увлечен едой.

Воислав лишь приветливо улыбается, он вообще мало подвержен эмоциям, по крайней мере, так кажется со стороны. Выражение лица в большинстве ситуаций ровное слегка приветливое, крепкие нервы у воина, уравновешенный человек.

У Анчутки слезятся глаза, а по правой щеке течет одинокая слезинка, оставляя за собой мокрую дорожку. Реакцию паренька замечает Борода, вскинув брови удивленно интересуется:

- Анчутка, ты чего?

- Бесенка жалко! – ответил растроганный молодец.

В ответ взрыв смеха. Гогочут все, но на удивление громче всех - Воислав. Его смех чистый, открытый, первородно-искренний, свободным, так может смеяться только абсолютно вольный, свободный от ненужного бремени человек, тот кто не боится чужого мнения, злых насмешек дураков. Цельная личность – Василия одолевает белая зависть, не может вот так, открыто, вечно оглядывается на всех вокруг... В противовес Воиславу смех Вольха скупой и сдержанный, но это от понимания чувств и переживаний молодого и ранимого паренька. Возможно, при прочих основаниях не стал бы и вовсе смеяться, но сейчас разделяет эмоции вверенных ему людей, одновременно сохраняя сочувствие к переживаниям Анчутки.

Паренёк сначала удивлялся реакции старших товарищей, но несколько мгновений спустя поддаётся общей радости, по эмоциональной открытости соревнуясь с Воиславом.

- Вот бы поведать твой сказ Василь, нашему батюшке в Лодьевом конце, вот бы он порадовался. Посмеялся бы над попами, - вздыхает отсмеявшийся Мазур.

- Это не мой сказ, - оправдывается Василий. – Не я придумал.

- Твой не твой, но нам поведал ты, - парирует Сом.

- Все хлопцы, - завершает разговоры десятник. – Пора в путь! Собираемся, да поживее!

Ватага зашевелилась, нужно поспешать, в этот раз засиделись дольше чем нужно. Ряд повозок уже в движении, головная в сопровождении конных воинов не спеша выруливает на дорогу.

- Василь, научишь меня так же складно сказывать? – просит у Берестову возбужденный балладой Макар.

- Научу!

Обрадованный Макар бежит запрягать коня.

Все же они слегка отстали от основной колонны, но достаточно быстро настигли ее и подстроились под темп движения. Порядок сопровождения повозок прежний, но Макар постоянно подъезжает к телеге, в которой едет чужак просит, чтобы наговорил очередную строчку баллады. Макар в азарте. Возвращается на место бубня под нос только что заученные строки. И так почти каждую четверть часа, не обращая внимание на осуждающий взгляд старшого, пока он не выучил весь сказ о попе...

Незаметно въехали в совершенно необычный, смешанный лиственный, но не однородный лес. Кажется дремучим как и тот, где Василия нашли лесавки. Конечно же здесь нет огромных деревьев, на подобие того в которое он врезался, но имеющиеся мшистые великаны чудятся не менее древними и величественными. Подлеска мало, но зато наросло много кустарников. Между деревьями просматривается обилие валежника и старых наполовину завалившихся или разломанных стихией деревьев. Лес мнится почти непролазным, диким. Такое чувство, что тут вообще никогда не ступала нога человека и только дорога, петляющая меж могучими стволами вековых деревьев, заявляет о человеческой деятельности в этих местах.

- Лес, Великий лес! – произносит Вольх возвышенно. – Эта роща часть Великого леса живущего в пределах царства Лесного. Здесь тот же дух, та же плоть, тот же глас великих предков и добрых духов.

Все молчат, присмирели животные - лес сковывает, обволакивает волю, как будто и в самом деле обладает собственной волей. Покоряет, проникает в душу, но не со зла и не для власти. Дух леса несет покой, сопричастность и умиротворение, приводит не спокойную душу, в согласие с разумом, приобщает к вечности, награждает ощущением бессмертия. А растревоженное любопытством, тоской и иными беспокойствами сознание обретало покой. Хочется ехать не о чем не думая, вольно дышать, созерцать удивительный мир, наслаждаться внутренней гармонией подаренной лесом - наконец-то взлелеет не спокойную душу, истосковавшуюся по безмятежности, изуродованную спешкой цивилизованного мира!

Чувство возвышенной сопричастности отражается на лицах спутников, все едут молча, впитывая дар леса! Даже кони прониклись сознанием величественности момента.

Берестов, краешком сознания, без эмоций, отмечает для себя - почему христианские служители в Галлии изводили под корень величественные леса, когда занимались конвертацией в свою веру непокорных народов. Они разрывали эту связь, это подпитку воли единства с природой, приобщенность народов к великому, посредством леса, к незримому, но невероятно могучему духу! Изводили лес, нет не для нужд людских – лишь для того, что бы подчинить своей власти, народы не принимавших или даже не знавших доселе людской власти над собой! Уничтожить природу, но сохранить власть!!! И как можно после этого называть человека гомо сапиенс – это все тот же гомо эректус и ничего более. Теперь понятно, почему так долго существовало двоеверие на Руси. И вот почему до сих пор сильно язычество, здесь в их таком необычном мире, не смотря на силу и распространенность христианства!

Сказочное наваждение кончилось так же быстро, как и закончился лес. Резко без переходов. Чувство такое, как будто кто-то ударил пыльным мешком по голове. Есть от чего. Лес заканчивается вырубкой с левой стороны, неожиданно - вызывает поганое чувство испорожнения в души кого-то там возомнившего себя всесильным и всеправным. От разочарования и досады хочется плеваться. Вот так, как когда-то в Галлии, здесь вырубили сказку под корень. Созерцание еще свежих пней, некогда величественных лесных великанов, их останков в виде кучи поломанных веток и штабелей бревен, высящихся то тут, то там погружает путников в бездонную грусть и тоску.

- За что их так? – вопрошает Василий, помятую о Галлии, ожидая услышать похожую историю.

- Тут в паре дней пути, северней тракта в десятке верст стоит Воинград, - опровергает Вольх худшие опасения Василия. – В последнем набеге черноградцы сей град пожгли, да князь прошлый Мстислав Борисович денег и мастеровых людей на отстройку не дал. И только в прошлом году, уже Гавриил Мстиславич решил заново град отстроить. Гривен отсыпал через голову Возжи, людей послал, вот они торопятся, рубят лес, где поближе, стены погоревшие чинят, дома и храмы новые ставят.

- Для дела, ведь! – осторожно вставляет слово Мазур!

- Для дела – можно! – кивает десятник. – Вот только после них ничего нет, хотя бы заново деревья взрастили.

- Землю вспашут, хлеб растить будут, вот! – предполагает возница.

- Хорошо если будет хлеб, и то польза! – с грустью в голосе произносит Вольх. – А то ведь как всегда бросят землю, не хлеба ни леса. А ворог придет и затаится негде люду простому. На просторе всех переловят, не спрятаться! Чья вина?

Никто не возражает, едут молча - подавлены зарубленной сказкой, тлением щеп, безжизненной израненной землей, что взгорблена нарывами пней, вспорота бороздами волоков. Печаль стеклится поверх отожженного края и лишь остаток пущи слева смягчает силу наваждения.

*****

За окном день, тихо, но проснулся от шума, теперь его нет. Ахав напряженно вслушивается. Так и есть кто-то крадется по ступеням с той стороны. Шуршит осторожно вставляемый в замочную скважину ключ, щелкает отворачиваемая собачка замка, дверь натужным скрипом отворяется, за ней человек. Пришелец ступает тихо, почти бесшумно, с сухим шорохом лопаются под сапогами соломинки - выдают поступь. Различает, крадущийся беловолос, необычно, но не здесь в Чаклане, где полно северян – нет ошибка это старец с седыми волосами. Пришел как вор - не уж-то убийца...

- Кто ты!? – раскатисто вопрошает Тхи-Ку, голос наполнен презрением к смерти.

- Тише, господин, не нужно шума, - шепчет визитер.

- Я не буду молчать! Ты пришел меня убить безродный?

- Нет, но прошу вас высокородный Ку, не шумите! – шепчет встревоженный незнакомец. – Я знал вашего отца!

- Кто ты, - заинтригованный Ахав уже шепотом переспрашивает.

- Вы меня не помните, возможно не замечали – я Вешин безродный, как вы изволили заметить. Я служил у вашего отца и был в той злополучной битве с воинством народа ро-со, когда он погиб.

- Как он умер?

- У меня на руках, от множества ран, – безродный тяжело вздыхает.

Высокородный молчит, борется с эмоциями, хочет верить, но сомнения гложут череп изнутри.

- Сейчас я вас освобожу от оков, - сообщает Вешин, но требует. – Только вы пообещайте, что не кинетесь наружу и не помчитесь искать Таир-Ав-Шина, гонимые желанием вызвать на поединок чести.

- Нет, не побегу, у меня есть дела поважнее! – Ахав успокаивает седовласого.

Оковы слетают с запястий, но не падают, безродный удерживает их стараясь не звенеть цепями, осторожно кладет на каменный пол.

- Почему ты мне помогаешь, - выражает сомнение высокородный.

- Исполняю последнюю волю твоего отца.

- Отца, - непонимание зависло в воздухе запирая жидким студнем пространство камеры.

- Да, перед смертью он взял с меня слово, что я буду помогать тебе, до конца своих дней!

Ахав не комментирует ответ, с этим можно разобраться и позже, главное выяснить обстановку и решить, что делать дальше. Выглядывает в окошко, за ней грязный двор, вокруг невыразительные прямоугольные строения, никого нет.

- Скажи мне безродный, сколько дней я тут нахожусь?

- Вас привезли ночью, господин!

- Значит я был целые сутки без сознания, - киснет Ахав.

- Нет господин, всего полдня, - поправляет Вешин.

- Ты не прав старик, - морщится высокородный. – От места моего пленения, до Чаклана день пути. Это же Чаклан?

- Да господин – это Чаклан, - кивает безродный.- Но вы забываете что дороги к городу много петляют, откланяются от прямого пути, а вас доставили по реке, у нее течение сильное и от самого завала на старой дороге она никуда не отворачивает - течет себе прямехонько. Лодки есть не просят и отдыха им не надо, плывут себе спокойненько.

- А ведь и вправду, как-то я не учел, что рекой добираться сподручней, – оживает Ахав. – А раз так, то у меня еще ничто не потеряно, я все еще могу успеть. Мне нужно выбраться отсюда.

- Потому как не приучены к воде, негде нам плавать, а северяне без этого не могут, и нас чакланцев приучили.

Высокородный кивает, осторожно выглядывает за дверь, за ней длинный темный коридор, ответвления в обе стороны.

- Я вам помогу господин, для того и пришел, - Вешин отстраняет от входа бывшего узника. – Большая часть людей Ав-Шина ездила с ним, вас ловить, погуляли на радостях, недавно угомонились. А те кто не спит несут охрану усадьбы, но они в основном рядом с конюшней. Здесь у темницы всего один охранник, я его угостил кое-чем. Возможно он уже спит, сейчас проверю.

Безродный не таясь, не оглядываясь шагает по коридору, сворачивает вправо. Ахав бесшумно крадется следом, перед каждым ответвление задерживается, осторожно заглядывает за угол, но там глухие двери, тихо. Объявляется Вешин призывно машет рукой. Высокородный более не таится в два прыжка достигает выхода. Справа на каменном сидение, завалившись в угол небольшого пропускного пункта дрыхнет охранник. Рядом стоит изъеденный временем, местами помятый наргиле, грязный рукав, обвившись вокруг ноги уходит земляным червем за спину спящему человеку. В тесной будке сколоченной из старых потемневших досок специально для охранников воздух насыщен терпким дымом с характерным запахом. Бывший узник принюхивается, морщится, прищурившись косится на старика:

- Это не темар, ты дал ему что-то поубойней, что?

- Потом, - отмахивается Вишин, осторожно открывает внешнюю дверь выглядывает во двор. – Никого, нужно спешить.

- Постой, но я не могу уйти без моих вещей, мне нужны мои доспехи, оружие!!! – Ахав хватает старца за руку в районе локтя.

- Хм, - чешет затылок седовласый, - практически все твои вещи я перенес в лодку...

- Почему в лодку? – хмурится высокородный, - нам нужны кони! Хорошие кони!

- Нет господин, мы не добудем лошадей, их хорошо охраняют, да из города просто так не вырваться, лодка надежней река близко, всего один квартал.

- Мне важно время, у меня его слишком мало и река не течет в Мешмек – только кони!!!

- Поверь высокородный Ку, лодка позволит нам отыграть один день пути, доверься мне.

- Хорошо, идем к реке!

- Э-эээ, хм... – мнётся безродный.

- Что-то не так? – напрягается Ахав.

- Ваше оружие и деньги забрал с собой господин Ши.

- Ты знаешь куда он все унес?

- Да господин, все в его спальне, он и сам там - отсыпается.

- Идем, покажешь мне путь!

- Но господин, это опасно...

- Без оружия я никто – идем! – приказывает Ахав тоном не терпящем пререкательств.

Поместье Ши расположено совсем рядом, за прямоугольным строением с окнами бойницами и плоской крышей, но вот сами хоромы имения имеют непривычно большие не типичные для этих краёв прямоугольные окна, а что самое странное двускатную крышу с красной черепицей – явное заимствование у северян. Высокородный морщится от беспардонного обезьянничества со стороны чакланцев.

Солнце преодолело всего полпути к полуденной выси. День только начинается, впереди еще много времени, а главное есть запас!

Во дворе поместья никого и вокруг тоже. Вся усадьба огорожена от города двухметровым забором из красного кирпича, что опят же странно и не характерно для почитателей Тха.

У входа виднеется охранник, смотрит в противоположную сторону повиснув на перилах парадного входа. Замечает посетителей поздно, всего метра за три.

- Вы кто? - удивляется страж, даже не пытаясь схватиться за оружие.

Не задерживаясь ни на миг, Ахав резко, со всей силы бьет в гортань растерявшегося охранника.

- Жаль, - сетует Вешин глядя на корчащегося в предсмертной агонии человека, - он был не плохим парнем.

Высокородный не реагирует, решительно входит в усадьбу:

- Куда теперь?

- Прямо господин, в те большие двери там налево еще одни поменьше, за ними и находится спальня высокородного Ши, - седовласый пятится к выходу, - я подожду вас снаружи.

Ахав не отзывается, идет куда указано. Перед последней дверью ступает тихо, до слуха доносится богатырский храп. Входит осторожно, аккуратно ступая на каменный пол. Напротив посреди противоположной стены одно большое окно в рост человека. Через него падает солнечный свет прямо на стол, что стоит почти посреди комнаты, высвечивает вещи ему принадлежащие. Широкая кровать помещена слева, там храпит Таир-Ав-Ши, над ней, на стене весит разнообразное оружие – мечи, кинжалы, топоры... Прочая мебель стоит справа, просторная комната, много места.

Скользит к столу не заботясь о тишине, такой храп заглушит звон мечей поединщиков. Пристегивает первый ремень, вешает слева меч, справа цепляет топорик, за пояс вставляет боевой нож и два метательных, копеш вешает на второй ремень, туда же приспосабливает шестопёр и всё остальное. Деньги кладет в сумку на втором ремне, не заботясь о скрытности бросает его на пол к окну, падает звонко. Хозяин усадьбы хрюкает, резко поднимается, свешивает ноги с немаленькой для его габаритов кровати, моргает пытаясь понять что происходит, и что за невежа вломился без дозволения в его личные покои. На нем синие подштанники свисающие до половины икр, зашнурованы под коленями цветными тесёмками – мода завезенная торговцами с севера, торс голый.

- Я тебе говорил, что очень скоро вырвусь из клетки! - Ахав демонстративно не спеша вынимает меч из ножен. – Пришло время платить по счетам бесчестный Ши.

К некоторому удивлению владелец поместья расплывается в улыбке, но тут же как разжатая пружина взвивается на ноги, выхватывает один из мечей весящих на стене, спрыгивает на пол.

- Ты все упростил ничтожный Ку, теперь ты отправишься к Тха, а меня никто не упрекнёт в неисполнении договора! – Таир склабится, отчего рожа становится еще уродливей, но тут же трубит во всю не слабую глотку, - Тревога! Побег!!! Все ко мне!

- Ты вша на трупе плешивой шавки, - вскипает Ахав, - безродный червь не знающий ни отцов ни матерей. Твой род идет от дешевых шлюх и чистильшиков сточных канав!!!

Злорадство здоровяка испаряется, лицо приобретает мраморно-белый цвет.

- А-ааа...- орет разъяренный детина, замахивается мечом кидается в таранную атаку.

Высокородный Ку отпрыгивает назад, но неудачно цепляется за стол, пытается уклониться, спотыкается о стул, валится на спину. Но падение спасет, Ши рубит слева на право, меч проносится в одном волоске над головой. Ахав резким ударом посылает попавший под ноги стул в сторону разъяренного бойца. Противник встречает летящий снаряд пинком, стул разлетается на куски, но беглец на ногах забегает за стол, прячется. Таир с легкостью гимнаста впрыгивает на препятствие, мебель предательски трещит, но выдерживает вес. Противник будто ожидал этого, рубит по ногам, гигант подпрыгивает, избегает подсечки, грузно приземляется, стол не выдерживает ножки отлетают, столешница с гулким грохотом ударяется о пол, боец удерживает равновесие. Ахав не мешкая атакует, но верзила с несвойственной для его комплекции грацией уклоняется от удара, меч лишь слегка касается кожи в районе правого подреберья оставляя тонкую царапину. В глубине души шевелится уважение к противнику, хоть и бесчестный мерзавец, но великолепный боец... снаружи слышен топот бегущей подмоги.

Таир атакует, хитро, неожиданным выпадом снизу вверх. Ахав с трудом отбивает удар отпрыгивает назад. Враг увлечен, ломится следом, но не замечает спинки сломанного стула, она предательски выскальзывает из под правой ноги, воин теряет равновесие на мгновение... Ахав встречает Таира прямым тычком в грудь, в сердце. Двери разлетаются в стороны под дружным ударом спешащих на помощь воинов, мертвое тело их господина грузно падает на обломки мебели. Подоспевшие стопорятся, удивлено таращатся на полуголую тушу гиганта в луже собственной крови.

Высокородный оценивает ситуацию - у входа семь человек, много. Геройствовать нет смысла, подхватывает с пола второй ремень, остальное оружием, вспархивает на подоконник, пинком вышибает раму, прыгает во двор. Перекатившись через правое плечо вскакивает на ноги со стороны реки из-за угла строения машет Вешин:

- Торопитесь господин!

Воины толпятся у окна, мешают друг другу, с западной стороны во двор мчатся трое. Но Ахав не ждет, бежит следом за своим освободителем.

Пробегая ворота поместья чуть не столкнулся с недавно дремавшим охранником, который выходит из караулки, протягиваясь правой рукой вращательными движениями кулака трет глаза. Ахав бьет разиню в шнобель, со всей силы, тот улетает в темноту коморки. Быстро преодолевает небольшой отрезок пути до причала уходящего узким мостком в речной простор, Вешин только что впрыгнул в лодку, отвязывает канат, позади слышны крики преследователей, близко. Высокородный, прежде чем ступить на причал, оглядывается. Видит воина - свежая повязка на глазу, вчерашний крестничек, ему мало. Решает проучить мерзавца, ждет. Одноглазый не сбавляя хода замахивается топором, Ахав прыгает навстречу протыкает дурня посреди груди. Отскакивает в три прыжка достигает лодку прыгает в нее хватает весло и помогает отталкиваться от причала. Один из преследователей с ходу заскакивает в лодку, безродный встречает веслом в голову, тот валится за борт. Остальные не рискуют, вытягивают упавшего из воды.

- Что теперь? – Ахав пялится округлёнными глазами на чудо предмет в руках.

- Дай сюда! – вырывает Вешин из рук весло, вставляет оба в уключины и начинает грести к середине реки. – Прикрой меня от стрел.

Высокородный выхватывает щит в виде усечённого ромбо, изготавливается. Преследователи толпятся на берегу, сыпят проклятиями но стрелкового оружия у них нет. Но тут к ним присоединяется группа воинов, у некоторых видны самострелы. Самый расторопный стреляет, точно, но Ахав хладнокровно подставляет щит под углом, болт рикошетит в воду. Стреляет второй, но болт пролетает в стороне. Больше не стреляют, ругаются суетятся, народ прибывает их уже не меньше сотни, не только воины, приметны и горожане.

- Они нас догонят, - тревожится знатный муж.

- Они даже не погонятся за нами, - успокаивает безродный.

- Но как же, а честь, - не верит Ахав. – Честь обязывает отомстить за убитого господина.

- Какая честь, высокородный Ку, - усмехается седовласый, – это же Чаклан, все мы служили Ши за деньги! Его больше нет, никто не заплатит за риск, теперь им все равно.

- Но как же честь! - бросает в гневе щит на дно лодки, поражен до глубины души воин благородных кровей.

- Господин вы сейчас сами убедитесь, подождите немного!

Время идет, они уплывают все дальше и дальше, а на берегу нет и намёка на подготовку к погоне. Люди толпятся о чем-то спорят, машут руками, но такое чувство, что про беглецов все забыли.

- Непостижимо! – валится на банку Ахав ошарашено озирая город. – Я всегда считал, что люди в столице намного избалованней чем в провинции.

- Нет, господин, это вы там в столице, помешаны на чести - идеалисты. Но я знаю почему - на вас действует Алтарь!

- Причем тут алтарь!? Они стоят в каждом мало-мальски значимом селении, в Чаклане стоит.

- Вы не забывайте господин, что знать приносят в жертву только на главном алтаре, в столице – это нас безродных режут как свиней у каждого столба! Вот и не боятся провинциалы гнева верховного служителя, живут попроще, на многое закрывают глаза.

- Куда же смотрит великий Тха, почему терпит всё это паскудство?

- Наш Тха, словно пьянчужка северянин - упился крови с жертвенных алтарей и дрыхнет беспробудным сном до следующих возлияний.

- Заткнись богохульник!!! – гримаса гнева перекашивает лик знатного мужа.

- Прости меня высокородный Ку, я не хотел обидеть твоих религиозных чувств и тем более оскорбить всемогущего Тха, но я много лет провел в этом городе, видел такое, за что мне стыдно причислять себя к человеческому роду, когда подобное творят люди... накипело.

- Возможно ты прав, - отзывается Ахав взяв себя в руки. - Я устал, отдохну пока есть возможность, могут понадобиться силы.

- Конечно господин, поспите, здесь нас никто не потревожит.

*****

В полдень остановились у небольшого ручейка. Распрягли коней, занялись ужином. Люди не разговорчивые, хмурые, атмосфера напряженная – опустошенные земли угнетают. За еду принялись молча, переговариваются лишь в случае нужды. Собрались скоро, не желает люд оставаться на изувеченной и лишенной жизни земле.

Через час пути, вырубка закончилась но её сменяет подлесок, наросший вместо деревьев поваленных в прошлые годы. Природа медленно, но верно берет свое. К несчастью человек губит ее быстрее...

Вдруг из кустарника со стороны дремучего леса, прямо к телеге Мазура выпрыгивает странное существо. Лохматый заросший человек, одетый в шкуры животных. Ратники машинально хватаются за рукояти мечей.

- Помогите люди добрые, выручите православные! – странный человек валится на колени вознося руки в молящем жесте. – Тать сгубившая лес, напала на нас, разбой чинит – не дайте погибнуть безвинным людям.

- Тьфу ты черт! – сплевывает Борода, - Залышанин.

Возникшее было напряжение, улетучивается, руки выпускают оружие.

- Ну чего случилось? - жестом останавливая своих людей, спрашивает Вольх.

- Беда, православный! - с надеждой в страдальческом взоре обращается человек к десятнику. – Напали на нас Сбродовичи - грабят, насильничают, двоих, что на пути встали убили... – Помогите, не дайте сгинуть...

- Много их?

- Десятка два не более...

- Далеко отсюда?

- Нет, верст десять на юг...

- Макар, скачи к воеводе, - отдает приказ Вольх, - надо людям помочь!

Молодец не дослушав до конца, стегает скакуна плеткой, скачет в голову удаляющейся колонный. Василий замечает, что шкуры одеты поверх белой рубахи и серых штанов, человек лишь на первый взгляд выглядит не опрятным, но приглядевшись осознает – все не так просто. Залышанин на кажущуюся неопрятность, на самом деле вполне чистоплотный, волосы бороды и головы не засалены, не спутаны, там застряли соломинки и листочки, видимо продирался через заросли. Под шкурами виднеется чистая рубаха и льняные штаны естественного цвета, да и запах от него – хвоя вперемежку с полевыми цветами.

Пока десятник расспрашивает о лиходеях и местах, где все свершилось, прибывает воевода в сопровождении десятка молодцев. Выслушивает суть проблемы, дуется:

- Нет у меня лишних людей!

- Воевода, негоже бросать людей в нужде, разбой на земле нашей творится, а мы дружина княжеская – в том наше призвание, народ от всякой тати защищать!

- Ну вот ты иди, бери своих людей – разберись! – склабится Твердович.

- И пойду! – нисколько не расстраивается Вольх.

- Вот и иди!

- Дай Буяна с Гораздом, тогда управимся!

Теперь Твердович киснет, думает, с неохотой соглашается:

- Хорошо, пришлю! Ждать вас будем в Погосте-на-Исшре, не затягивай.

- А с этим, что? – тыкает десятник плёткой в сторону чужака.

- Тебе поручено! – отзывается воевода, разворачивая коня в обратную сторону.

Уезжает. Вольх хмурится и пару минут стоит замерев, думает, разглядывая Берестова. Решается, достает запасной меч, присутствующие внимательно следят за происходящим, протягивает чужаку. Василий шарахается от оружия.

- Не владеешь, значит! – кривится старшой собрав в кучи брови, убирает меч. – Умеешь чего?

- Нет, - отзывается растерянный чужеземец, не совсем понимая чего от него хотят.

- Прям беда с тобой... – тяжело вздыхает Вольх. – Ну, нечего мы тебя нагнём как надо!

Заскребли кошки на душе Берестова, тоскливо так стало, мгновенно хлынуло по венам сожаление, что вообще свалился в этот мир, безумно хочется домой. В голове скачут мысли: черт сними с поленицами, открыть бы врата, да свалить домой, туда где все так понятно и жизнь ленивая, сплошь вегетативная. Ничего хорошего не сулят глаза Вольха. Смотреть в них страшно, бездонный омут тысячелетий, тянет силой - не вырваться.

Залышашнин стоит на обочине, покорно ждет. Со стороны удаляющейся колонны пылят двое всадников. Второй окинув цепким взором чужака, задорно вскликивает:

- Дело есть, да!?

Новенький худощав, светловолос, с живыми и цепкими глазами, гладко выбрит. На лицо приятен, можно сказать, симпатичен, если бы не сломанный нос, несколько портящий приветливый вид молодца, придаёт некий налет агрессивности. Верхом на гнедой лошадке к седлу которой приторочено аж четыре колчана стрел, за спину закинут сложносоставной лук закрепленный в саадаке.

Вольх коротко кивает, задает вопрос пришельцу из леса:

- На коне ездить умеешь?

- А то!

- Макар, а ну дай лошадку, пусть показывает путь, - приказывает десятник.

Воин с неохотой слезает с лошади, передает новоявленному проводнику свою бурку.

- Дорога к вам есть, - уточняет десятник. – У нас две подводы.

- Есть, - гарцует залышанин, - давайте за мной!

- Горазд, - десятник указывает светловолосому головой на проводника и сам вскакивает на лошадь.

Двинулись. Залышанин и светловолосый парой уезжают вперед, остальные следом. Грустный Макар трясется в кибитке у Бороды, бросая завистливые взгляды на верховых. Через пару минут нашелся поворот с дороги на юг – едва наезженная колея, туда-то и свернули.

Просека двумя грязными канатами вьется сквозь траву под сводом раскидистых веток деревьев. Шумят вершины великанов навивают покой, чувство вечности. Мрачные дебри скрытые густой листвой от солнечного лика, хранят тайну бесконечности, дышат первобытным духом, прячут жизни исток. Где-то кукует кукушка, стучит дятел, перебивает разноголосые птичьи трели, потрескивают деревья, падет сломанный сук гулко стукаясь о живые ветви, жужжат насекомые – все сливается в песню естества, первородной сущности!

- А кто это, залышане? – Берестов приструненный величием природы спрашивает у Мазура негромко.

- Люди, живущие на лоне природы, в ладу с ней, вот! – так же в полголоса отвечает возница. – Они отказались от благ мирских, довольствуются дарами леса, вот.

Лес закончился вдруг, впереди неглубока речушка, почти ручей, всадники не сбавляя хода пролетают насквозь разбрызгивая воду, взмутив прозрачный поток. Повозки суются следом, неглубоко, едва скрывает четверть колеса. За рекой молодой подлесок, деревья едва вышли из поры амбарника, когда-то, много лет назад, здесь тоже поработал топор, но оставленная в покое природа берет свое, заглаживает раны.

Дорога заняла часа два, недалеко от возвышенности поросшей молодым сосняком компания остановилась.

- Там они за горкой, - машет залышанин, в глазах тревога.

- Остаешься здесь, - приказывает Вольх, - приглядишь за подводами и конями, а мы дальше сами!

Нахмурился заметив чужака, думает почесывая бороду:

- Мазур присмотришь за ним, пусть идет позади тебя. В драку не лезь, прикроешь самострелом!

Все спешиваются, разбирают переметные сумы, извлекают доспехи. Стеганки, кольчуги, наручи, наплечи, шлемы, облачаются помогая друг другу. Защита Мазура простая: заношенная стеганка с длинным рукавом грязно-серого цвета, поверх старая кольчуга с коротким рукавом и клепаный полусферический шлем. Расчехлил круглый щит с рисунком стилизованного улыбчивого солнышка, пристроил на левую руку. Нацепил ремень, к нему подвесил ножны с мечом, топорик, запихал за пояс нож, подвесил короб с болтами, пристроил «козью ногу», а в правую руку взял самострел.

Оснащение десятника выглядит солидней: Кольчуга с пластинами вплетёнными поверх в три на четыре ряда, длиною до колен с разрезами по бокам в половину бедра. Лепестковые наплечники, полу трубчатые наручи состоящие из локотника, защищают внешнюю часть рук. Голову скрывает монолитный шелом с гладкой тульей, полу глазницами и наносником чуть ли не до подбородка, сплошная бармица закрывает шею, ниспадает на плечи.

Все вооружаются рубящим оружием, ударное оставляют притороченными к седлам.

Сом не берет щит, вытянув оба не длинных меча пробует их вращательными движениями, у него самые короткие клинки не длиннее восьмидесяти сантиметров.

- Идемтё, - окидывая взглядом ватагу приказывает Вольх. Осторожно взобрались на вершину холмика, там притаившись в кустарнике разглядывает округу бездоспешный Горазд.

С другой стороны холмика на опушке видны вооруженные люди. Человек семь сидят вокруг костра что-то жуют, поодаль четверо роются в куче вещей, еще дальше на краю расчищенного места троя тащат в кусты сдобную девку, она отбивается, но лиходеев её потуги вырваться лишь выселят, слышен похабный гогот. Двое посреди поляны стоят над седым залышанином, один о чем-то спрашивает лежащего, иногда бьет, пинает. Поодаль еще группа повязанных людей, женщины дети старики мужчин мало, всего человек тридцать. Рядом с ними стоит белобрысый парнишка с рогатиной в руках, охраняет пленников. Местами в траве видны тела, убитые, семь трупов.

- Чего там, - стараясь не задевать веток выглядывает наружу десятник.

- Судя по всему лесорубы решили немного поразвлечься, - отчитывается разведчик, - доспехов нет, топоры, ножи, рогатины, у одного есть самострел – вот и все оружие. В основном иноплеменники разные, там два русича, тот что охраняет залышан и второй с тем, что пытает старика. Ничего серьезного - сбродовичи одним словом...

- Сколько их?

- Девятнадцать!

- Двоих не вижу!? – вытягивается десятник поверх веток.

- Они на той стороне в кустах, утащили девку.

Как бы в подтверждение слов Горазда по ушам ударяет женский визг.

- Эти не сдадутся, вот, - крутя ус замечает Мазур. – Спеси много, не чуяли латной рукавицы дружинника, вот, понадеются на численное превосходство.

- Кто в драку полезет не щадить!!! – оглашает решение десятник. – Мне нужен только их вожак.

- Драка будет! - не то радуется не то сокрушается Мазур.

- Ты, - тыкает в него Вольх, останешься здесь с Гораздом и Анчуткой, прикроите нас луками и самострелом. Горазд, твоя задача не упустить никого, в первую очередь бей беглецов.

Горазд самодовольно ухмыляется, плавно вынимает лук, пробует тетиву, перебирает стрелы по наконечникам, что блестят выглядывая из открытого колчана:

- Семистрельская стрела – ужас бегунцов!

- Борода, идешь слева от меня, - продолжает отдавать приказы Вольх, - Макар прикрываешь спину, Воило по правую руку, Буян и Сом идете рядом с ним, на вас голубки что присели у костра, от нас не отрывайтесь.

- С богом! – восклицает Буян пробуя пальцем остроту заточки своей секиры.

Вышли разом, Анчутка с Гораздом вынимают стрелы из колчанов готовятся к стрельбе, Мазур взводит самострел «козьей нагой» укладывает в желоб болт. Стрелки готовы.

Бойцы ведомые Вольхом, ступают не спеша. Лиходеи кажется поначалу не обращают внимание на идущих по их души ратников. Смотрят в сторону приближающихся людей, занимаются своими делами. И лишь когда бредущие к ним бойцы преодолели половину спуска, вдруг опомнились, заметались толкаясь и мешая друг другу, подбирая свое не хитрое вооружение. Кто-то свистнул, из кустов с другой стороны опушки высунулся один из безобразников, увидев гостей, кликнул остальных, из кустов выскочили пятеро, один едва поспевает, сваливаются штаны, торопится, не сообразит остановиться и заняться вязкой. Тать выстраивается неровным полукругом перед дружинниками. Один остается у костра, заряжает самострел. И лишь парнишка на охране пленников испугано таращит по сторонам глаза, крепки прижав к груди древко рогатины.

Обе линии останавливаются друг против друга в метрах трех-четырех. Вольх делает шаг вперед, ему навстречу главарь шайки, черноволосый мужик с тонкими усами. О чем-то говорят, но речей не слышно.

- Стрелок мой, - торопливо произносит Горазд, накладывая стрелу на тетиву.

Предводитель после очередной фразы десятника заходится в смехе, но Вольх резко пинает в живот, заставляя согнутся, бьет оголовьем меча по голове. Прежде чем главный разбойник падает на землю раздаётся возглас Анчутки спускающего тетиву лука:

- Понеслась!

Драка закипела, завертелась - русичи не давая опомниться лиходеям работают мечами - топорами, в одном рывке посылая на землю полдюжины тел. Время будто замерло, враги едва шевелятся, а ратники косят злодеев словно чертополох по оврагам. Но поражают своей скоростью и прытью Сом в пару с Воиславом – два волчка наплевавшие на законы физики, вертятся вопреки всем нормам человеческих возможностей. Их противники даже не успевают поднять оружие, лишь один имел шанс ткнуть рогатиной в спину Сома, но его порыв прерван с хрустом вошедшей в спину секирой Буяна.

Василий смотрит на происходящее как на анимэшную сцену, не воспринимает за действительность - брызги крови, разрубаемые тела, отсекаемые конечности, вопли и стоны умирающих людей, нет чувства реальности...

Двадцать секунд и шестнадцать тел повержены на землю, только двое сообразили спасаться бегством, бросив оружие прямиком несутся к лесу на противоположной стороне. Горазд не спеша выцеливает дальнего, спуск и еще один разбойник кувыркнувшись затихает в траве, вторая стрела на тетиве, целится не спешит. Последний беглец почти настиг спасительных зарослей. Дзинь. Пошла стрела, ударяет в спину в момент когда бандит достиг первых деревьев. Раскинув руки налетает на березку, медленно мешком валится вниз скатываясь на бок, исчезает в папоротнике. Все, только белобрысый стоит на месте не шелохнувшись с открытым ртом и глазами застланными ужасом. К последнему бандюге не спеша подходит Борода, левой рукой берется за рогатину, правой наотмашь бьет дурня в глаз.

- Идем, - отдает распоряжение отстрелявшийся Горазд.

На месте не битвы – резни, видны шевеления все еще живых бандитов. Один вскочил на ноги, таращится на культю правой руки, машет ею разбрызгивая кровь, Макар не мешкая тыкает, мечем под лопатку, искалеченный лиходей валится. Слышны стоны, кто-то дико воет, но с каждым порывом голос слабей и слабей. Затихает. Что-то булькает.

Порыв ветра бьет Берестова по носу тугим запахом крови, мочи, дерьма и вываленных внутренностей. Пробивает защиту отрешенности, Василий валится на колени, желудок извергает содержимое на землю.

Мазур стоит рядом, сочувственно взирает на муки чужеземца, качает головой, вздыхает. Совсем рядом, на спине отталкиваясь ногами, собирая кишки правой рукой в развороченный живот, пытается уползти от стоящего над ним Вольха еще молодой чернявый разбойник, защищается левой рукой, всхлипывает:

- Пощади, пощади...

Десятник подбрасывает носком сапога кем-то оброненную рогатину, обхватывая двумя руками древко со всей силы вонзает в грудь страдальцу.

Василия вновь выворачивает, валится в траву, парной запах требуху, кровь, смерть, нечистоты не дают взять себя в руки, рвотные спазмы сотрясают один за одним, корежат в судорожных конвульсиях тело, но наружу ничего не выходит, внутренности пусты.

*****

Солнце безмятежно согревает землю, редкие облачка лениво плетутся по небосводу. Высоко-высоко парит орел - владыка небес, нетороплив, в степенном полете обозревает землю. Длинные маховые перья, далеко отведенные друг от друга, словно растопыренные пальцы на руке, крылья напоминают длани Тха сложенные вместе, готовые вот-вот схватить грешную душу отступника. Птица окидывает взором необъятные просторы – безбрежная даль, схвачена с востока и запада хладно-жемчужными зубьями кряжистых гор-гигантов, будто хребты двух исполинских чудовищ убегающие с юга на север, посреди огромная впадина благодатной долины, прорезана серебристым галуном реки. Там скользит по водной глади одинокий чёлн, несет пару бескрылых существ, возомнивших себя хозяевами мира. Не способны они оторваться от земли, вознестись в потоке воздуха, окинуть мир зорким взором, насладиться безбрежным небом, чистотой воздуха. Пыжатся, суетятся - как мелки их потуги, как ничтожны заботы, пустяковы страсти...

Ахав проснулся, середина дня. Вешин сумел поставить прямой парус и лодка подгоняемая ветром, гордо разрезает волны реки. Ветер толкает, несет течение - летят вперед быстрее конной рыси. Седовласый лишь правит кормовым веслом, направляя суденышко куда нужно.

Немного перекусили, старый вояка оказался предусмотрительным, запася основательно, можно не экономить, хватит до Мешмека для двоих, еще останется.

- А теперь давай спокойно разъясни мне почему рекой выгоднее добираться до цели, - закончив с обедом начинает расспросы Ахав, - мне ведь нужно в Мешмек, в крепость у самых гор.

- Все просто, - начинает Вешин, - от столицы по реке не пройти, запорожена вся, бурная, своенравная... Но преодолев порог возле завала старой дороги успокаивается, следующий порог запирает реку лишь на высоте Мешмека, до тех пор мы и поплывем.

- А дальше?

- По прямой, на запад, конными сутки пути! Даже если пешими, за двое доберемся! Мы рекой один день отыграем. Там и дорога есть, плохенькая но зато прямая!

- Не гоже высокородному пыль сапогами взбивать... – ежится Ахав от перспективы обрисованной спутником.

- На то ваша воля господин! – улыбается безродный. – Но не думаю, что в вашем положении есть выбор.

Высокородный хмурится, правда слов слетевшая с уст седовласого колет, придется топтать дорогу ногами, вот порадуется Вак-Хи или... Если уложится в срок, тому не до радости будет – главное успеть!

- Говоришь северяне пользуются рекой!? Но ведь до моря еще много порогов!

- Еще пять, - кивает Вешин. – Они доплывают на больших кораблях годных для путишествия по морю, сгружают товар в порту в устье, а оттуда идут малыми судами уже по реке, пороги обходят волоком.

- Я думал они от моря идут караванами?

- До Чаклана обычно добираются по воде, но и караванами тоже, а до столицы только караванами.

- Знал бы про реку... – с досадой вздыхает высокородный.

- Если вы господин, не желаете приставать на ночь к берегу придется учиться управлять лодкой! – шлепает Вешин ладонью по рулевому веслу. – Плавать приходилось?

- Только в дворцовых прудах, но нас там слуги катали... – криво улыбается Ахав.

- Дело не хитрое, научу!

Остаток дня потратили на обучение управлением суденышком.

*****

Иная реальность, средневековая жестокость хлестнула грубой плетью – безжалостно, хлестко, размазала по лицу вонь смерти, траву и блевотину из собственного желудка.

Сердобольный Буян оттащил безвольного чужака подальше от побоища, оставил рядом с ручьем. Василий отмывается от последствий собственной слабости, моральной не подготовленности. Сом и Макар цепляют насмешливыми взглядами, лишь Анчутка сопереживает, слезливый взгляд не прячет сочувствия.

Вольх приводит под руку старого залышанина избитого сбродовичами, старичок умывает заплывшее лицо, один глаз затянут пунцовым фингалом, второй едва открывается – физиономия пострадавшего один сплошной синяк. Щерится беззубым ртом, пытается улыбнутся – жизнелюбивый старче.

- А чего это они на вас напали? – спрашивает Вольх оправившегося дедка. – Озорства ради? До вырубки верст десять...

- Да какой-то сволота наплёл выродкам, что у нас злато имеется, и дорогу указал, - сплёвывает кровь старичок, - вот они и явились не поленились.

- И что, правда? – хмурится десятник.

- Да ты што... Чур меня, Чур!!! – машет руками старче. – Нет ни злата ни серебра ни иных сокровищ! Мы живем при Роде нашем, в единстве с миром. Не берем себе соблазнов влекущих алчный люд, нет у нас ничего такого за что грабить.

- Так чего они к вам пришли?

- Говорю же, наплел кто-то, понапраслину навели, нет у нас ничего такого!

- Обидели кого?

- Нет, что ты, мы от людей поодаль держимся, тать не жалуем, чужого без дозволения не берем, поля не топчем, зверя не бьем! Может не понравились кому, извести хотели – за то что мы не такие...

- Верховода допросить надобно, тот знает! – вставляет слово Мазур.

- Вот-вот, спросите! – кивает залышанин.

- Живой он там? – спрашивает Вольх копающихся молодцев у тела предводителя.

- Живой, - отзывается Сом, - только в изумлении. Сейчас повяжем и в телегу погрузим, оклемается со временем.

- Хорошо, собирайтесь, нам еще обратно ехать, - отдает распоряжения десятник, - надо засветло успеть до тракта!

- Зачем назад? – удивляется дедок. – Езжайте по старой дороге на восток, она вас выведет к тракту, времени на возвращение не потеряете.

- Так там же болота, не пройти! – вытягивается Борода щуря глаза. – Как мы проберемся!?

- Так прошлой осенью, кто-то гать наладил, теперь проехать можно!

- Гать? – Вольх переглядываются с Бродой. – Зечем? Тут акромя вас залышан нет никого.

- Там люд какой-то селится, деревеньку поставили, но что странно от прочих хоронятся!

- Впервые слышу... Ладно в дорогу!

Пленного загрузили в повозку Бороды, собрали вещи оружие, оседлали лошадей. Залышане указали дорогу, узкая едав приметная колея заросшая травой уползает на восток. Седой залышанин ловит десятника за стремя:

- Послушай милый человек!

- Слушаю, - замирает Вольх.

- Я староста, слово мое на мирском совете вес имеет, если нужда какая случится - обращайся, мы подсобим не забудем помощи твоей!!!

- Благодарю! – кивает десятник. – Вы ведь тоже в путь собрались, не тут вы живете!?

- Да мы из Травенца кочуем, в окрест Тропы, там в лесах новая община основана – туда идем.

- Может с нами?

- Нет мил человек, мы бредём потихоньку – слушаем лес, землю, саму жизнь, спешка нам чужда, так вся жизнь пролетит и пожить не успеем, – старик вздыхает осторожно щупает заплывший глаз цвета что нос у пропойцы надравшегося под крышечку, кивает в сторону трупов. - Да убиенных похоронить надобно, не гоже им не упокоенными лежать!

Попрощались.

Бледный словно гоголевская паночка на смертном одре, Берестов хмурит брови, взирает как залышане стаскивают тела убитых в кучу. Сказка закончилась ее обрубили мечи, смыла кровь, а теперь зарывают в землю кусками плоти, её уносит ветер смрадным запахом боли, она растворилась как предсмертный вопль ужаса – нет больше сказки, умерла на той опушке!!!

Шуршит о дно телеги прошлогодняя ежа, стрекочут ожившие кузнечики, шумит ветер – жизнь идет своим чередом. С глаз вон укрывается за поворотом злополучное место. Едут молча.

Через час очнулся главарь сбродовичей, дико пучит глаза словно бык в предсмертной конвульсии, ерзает в повозке. Поерзал-поерзал, да притих. Никто не обращает внимание, решили отложить допрос до вечернего привала.

Колея завела кавалькаду в ложбинку, тут же дико махая на полном ходу скоком, врывается в лог Горазд, кричит:

- Засада!!!

- К бою, - ревет Вольх.

- Прячься, - приказывает чужаку Мазур, указывая в просвет меж сундуками.

Василий не ждёт повтора забивается меж сундуков, кряхтя от тесноты натягивает поверх рогожу, оставляя узкую щель для обзора.

Едва дружинники успевают надеть шлемы, как к бровке склона вываливают бородатые мужички в колпаках, человек тридцать, в безрукавных телогрейках, в зипунах или вовсе в одних рубахах. Чем-то размахивают над головами.

Бум, бум, бум... застучали градом камни выпущенные из пращей. Заржала лошадь перекрываемая чьей-то руганью.

- С коней долой, - рявкает Вольх!

Кони оставшись без седоков разбегаются в разные стороны спасаясь от обстрела. Горазд прячется от летящих снарядов за повозкой Бороды. Кто-то попадает в Мазурова мерина, тот взбрыкивает лягая копытами в телегу, её хорошенко встряхивает, Василий клацает зубами, прикусывает язык – крови нет. Тяжеловоз начинает движений, стараясь обойти впереди стоящую повозку с правой скрытой от стрелков стороны. Здесь его перехватывает Горазд за уздцы, останавливает в мертвой зоне обстрела, но телега остается на виду, камни стучат по бортам, сундукам, один угадил в плечо Берестову – больно, но терпимо, рогожа с полукафтанцем смягчили удар.

- Стройся, - замогильно спокойно отдает десятник приказ.

Воины прячась за щиты собираются в кучу, формируя подобия клина. Камни гулко стучать попадая в щиты, звякают ударяя по железу.

В повозке, теперь уж совсем рядом с Василием, кто-то копошится. Из-за тента высовывается голова сбродовича, двигаясь как гусеница выползает на столько что бы высунут голову наружу, оглядывается не понимающе, но кричит:

- Помогите!

Чвык! – шмякает камень угодив в висок лиходею, брызгает кровь, тело сдувается, мякнет. Тут же прилетает Берестову по ляжке, жгучая боль, нестерпимая, хочет подскочить, но картина свисающей окровавленной головы, придает сил удержаться, не выставится, скулит потихоньку прикусив губу.

- Вперед, - хрипит Вольх.

Строй решительно, эффектно рвется вперед. Нескольких шагов хватает, что бы боевой дух бородачей даль трещину. Они завидев наступающих ратников, брызнули в стороны и только один задержался, зовет соратников продолжить бой. Но видя тщетность призывов подпрыгивает как ужаленный осой козёл, обращается в бегство.

- Горазд!

Но не успел призыв отзвучать как стрелок, перепрыгнул на козлы повозки, на ходу выхватывая стрелу. Звякает тетива отправляя в полет грозное жало. Предводитель нападавших падает подстреленный в ногу, скрывается из вида.

Берестов выбирается из укрытия морщась от боли, поглаживает ушибленное место. Странное дело, но в лошадь запряженную в повозку Бороды никто не попал. Рыжий тяжеловоз меланхолично ожидает дальнейших приказов, иногда переминается с ноги на ногу или лениво махает хвостом.

Буян тащит за шиворот раненого, который неуклюже пытается отбиться от могучей руки здоровяка, тщетно. Остальные собирают разбежавшихся коней либо медленно бредут следом изредка оглядываются по сторонам. От нападавших и след иззяб. Великан бросает пленника не далеко от повозок, ратники собираются вокруг, лишь Горазд гарцует на своем жеребчике по вершине склона, осматривает окрестности. Берестов стоит чуть поодаль – пережитый страх отжал кровь с лица, стоит белый как алебастровый барельеф безвестного героя. Внимание на него не обращают, всем интересен бородач.

Полоненный пытается зажать рану, стрела на вылет пробила мякоть бедра. Из разорванной на груди рубахи вывалился непомерно большой медный крест. Воислав бесцеремонно, игнорируя вскрики раненого, накладывает жгут, останавливает кровотечение. Вольх наступает нагой на запястье пленника, под одобрительными взорами упирает остреё меча тому в ладонь.

- Будешь говорить? – со звоном металла в голосе спрашивает Вольх пленника.

- Буду, чего ж не поговорить, - бычится бородач внимательно наблюдая за лезвием у руки.

- Кто вы такие?

- Мы истинные почитатели Иши-Терноглава, укрылись от преследований еретиков ухвативших власть на святой Руси, дабы сохранить чистоту веры...

- Еретики!!! - не удерживается Борода, сплевывает звучно!

- Ты еретик мы... – попытался возмутиться пленник.

Десятник ощутимо, до крови тыкает в ладонь строптивцу:

- Здесь я задаю вопросы – ты отвечаешь!

- Ну-ну, я молчу, спрашивай.

- А-ааа, знаю, вы невегласи вот!!! – хлопает себя по ляжке Мазур.

«Истинный почитатель» дует щеки выпячивая нижнюю губу, молчит - усвоил урок.

Рядом с пленником, на толстую березовую палку, с торчащим резко вверх обломанным сучком, игнорируя людей, приземляется божья коровка. Замирает на мгновение, прячет неудачно сложенное крылышко, не спеша перебирая лапка ползет вперед, пока не упирается в основание сломанного сучка. Мнется в нерешительности перед крутым препятствием, приподнимает тело, ощупывает передними члениками преграду, нерешительно отворачивается, затихает.

- Почему напали на нас? – спрашивает Вольх уже в нейтральной интонации.

- Нас упросили! – хмурится ответчик.

- Упросили!? – откидывает голову назад удивленный Вольх. – Кто упросил, когда?

- Пару дней назад приезжали шестеро. Главный у них вот прям как он, - бородач кивает в сторону Василия, - токма чернявый и нос острый, а так почти одно лицо.

Все разом устремляют взоры на чужака, его глаза округляются, кажется от удивления, но в голове всплывает забытое ведение родом из кошмара посетившего под Великим древом.

- Он и говорит: проедут тут десяток человек среди них будет... Говорит: смотри на меня внимательно, на меня похож, только светлый, вот он мне живой нужен. Говорит, заплачу.

- Сколько предлогал?

- Ну так, сорок гривен, да.

- Вот оно ничего себе, вот!!! – восклицает Мазур.

Все тут же разом оборачиваются к Берестову, в глазах трепещет палящий интерес.

- Я спросил, а вот как не приедут, что тогда!? - вновь указывает на труп. - А вот он тогда говорит: значит мы первее сцапали и награда будет наша.

Божья коровка пробует сунуться в одну сторону в другую, но оба обходных пути ее не устраивают, мнется на месте, разворачивается, неуверенно перебирая члениками на одном месте, будто о чем-то думает, поворачивается к сучку передними конечностями проверяет его крутизну, решается, перебирается на обломок ветки торчащей перпендикулярно к основанию. Взбирается на заостренный верх сучка, пытается уместиться всеми лапками на острие слома, не получается, сваливается на обратную сторону.

- И вы захотели нас убить!? – продолжает допрос десятник.

- Нет, что ты, - подаваясь назад с выпученными глаза качает головой из стороны в сторону бородач. – Если бы хотели угробить, так постреляли бы из самострелов, а мы их даже не взяли. Хотели вас каменьями разогнать и вот его имать...

- Что ж вы так оплошали?

- Мы что думали: поедут лесорубы, али торговцы, может залышане какие. Нам не сказали, кто именно. Мы не думали, что дружинники появятся, да еще при броне...

- А зачем им чужак понадобился?

- Того нам не сказывали, - жмет плечами пленник. – Чернявый говорил: поймаете приедем, заплатим и его заберем, а не поймаете не увидите нас более.

- Значит больше не наведаются?

- Теперь уж точно не объявятся...

- А те четверо кто?

- Не знаю, они к нам не приближались, стояли поодаль и ждали старшего, но вот что странно... – замялся бородач.

- Ну? Говори! – теребит Вольх.

- Странные они какие-то... были...

- Почему?

Полоненый мужичонка крепко задумался.

Божья коровка объявляется вновь, ползет по боковой стороне сучка, не стремится преодолеть препятствие через неудобную вершину. Перебирается на горизонтальную поверхность палки, бежит шустро семеня ножками, достегает конца, зависает над краем, шарит передними члениками в пустоте, замеряя расстояние до сухой травинки. Далеко. Поворачивается в одну сторону, но обнаружив что там уклон застывает в нерешительности. Плавно подняв красные с черными пятнами надкрылья, резко выбросив перепончатые крылья взлетает, грузно будто тяжесть непосильна. Отдается власти ветру, её уносит на восток.

- Замотанные с ног до головы, - бородач морщит лоб сведя брови, зрит в пустоту, погружен в образы всплывающие из памяти, - спрятались под плащами, ни лиц ни глаз не видно, да и голого тела нигде не приметно, даже руки упрятаны. Первым их кот узрел, вздыбился и удрал будто за ним гонится стадо нечисти. А собаки как их не возлюбили, голосили не умолкая, а на старшего и вот этого даже головы не повернули.

- Что еще?

- А все, - кривит лицо пленник выпячивая нижнею губу.

- Не врешь?

- Вот те крест, - крестится допрашиваемый двумя перстами.

- Уймись еретик, - грозно зыркает Борода поглаживая обух топора.

Мужичек замолкает склоняя голову до тех пор пока подбородок не упирается в грудь, взирает исподлобья.

- Ладно герой, мы прощаем тебе синяки и ссадины, - отворачивается Вольх, - живи!

- А с этим что? – вопрошает Сом указывая на труп разбойника.

- Оставь здесь, - не смотря отвечает десятник, - пусть за собой убирают сами. От мертвого нам проку нет, не дознаемся теперь до истины.

Бородач сидит на земле подозрительно наблюдая за сборами дружинников, но в глазах облегчение, рад легкому исходу.

Поначалу едут молча, не разоблачаясь от брони. Удалились на пару верст, ерзающий все это время Мазур, не удержался, восклицает:

- Да как же они могли дознаться, что мы тут поедем, вот, вдесятером и с чужаком? Мы ведь тогда еще в Горохово стояли! Вот!

- Не иначе колдовство нечистое... – спешит Борода вставить слово.

- Как же? – не реагирует возница на реплику.

Все взоры устремлены на Вольха. Десятник ни на кого не смотрит, едет с поджатыми губами. Тужится, сдавливает эмоции...

- Да откуда ж я знаю!? – не выдерживает десятник. Останавливает коня, сникает головой, будто тяжесть загадки утяжелила мозг, гнет головушку к земле. Вся процессия замирает вслед за старшим. Ждут не шелохнувшись. Вольх поворачивается в седле, склоняется к чужаку:

- Василь!

- Да!? – Берестов чувствует себя неуютно.

- Расскажи-ка ты нам все от самого начала до конца. Как попал к нам, что видел, что было?

Василий уже по привычке взялся за туже историю, которую довелось рассказать воеводе еще в Горохово! Но рассказ продлил до места, где Твердович сдал его на руки десятнику.

Вольх кивает, в глазах тоска, одолевают думки, жуёт губы. Распрямляется окидывая взором ждущую братию:

- Василь не лжет, свойский он, дух у него добрый, я чую! – сморщив губы трет бороду тыльной стороной ладони. – Сами мы не вызнаем правды, оставим на будущее сию тайну.

- Не обошлось тутачки без сговора с нечистым, это все дьявольские козни!!!

И вновь никто не реагирует на чертыхания Бороды, лишь Анчутка с открытым ртом перебегает растерянным взглядом с одного ратника на другого. Тронулись в путь, молча. Странное нападение породило множество неразрешимых загадок, мечутся мысли – отражаются хмуростью на ликах дружинников.

Преодолели еще верст десять, пока касающееся за горизонт солнце не заявило о приближении ночи. Для ночлега выбрали лысую возвышенность с пологими склонами. На подножье южного ската заползает часть бескрайнего леса, с других сторон охватывает жиденький амбарник – эхо былой вырубки.

Первым делом распрягли лошадей. С облегчением высвободились от доспехов.

Вручив своего коня Воиславу, Вольх зазвал Берестова за собой в лес по дрова.

Василий все это время чувствовал себя не уютно, вспоминается сегодняшний страх -высится тенью на задворках сознания, не пускает, жжет стыдом.

Десятник замечает, что подопечный прячет глаза, подходит ближе приветливо улыбаясь:

- Первый раз сегодня в сечи?

Берестов кивает не осмеливаясь смотреть в глаза бывалому воину, сам внутренне сжимается. Так как живо былое ощущение ужаса постигшего его, изводит чувство стыда за охвативший страх.

- Испугался? – гнет свою линию десятник.

Василий опять кивает, от признания холодеет где-то на загривке. Внутренние мучения не минуют взора мудрого все примечающего воина.

- Ты не стыдись своего страха, в этом нет ничего постыдного, - Вольх пытается успокоить молодого человека.

- Почему? – вопрошает Василий с тайной надеждой на реабилитацию в собственных глазах! – Страх постыдная вещь, не достойная настоящего мужчины!

- Нет, страх нужная вещь! – возражает десятник. – Страх дает человеку множество преимуществ! Помогает оценить наличие опасности, направляет внимание на нее, заставляет человека собраться. Страх это хранитель!

Вольх многозначительно взирает на чужака, пытается проследить, понимает ли суть сказанного, продолжает:

- Постыдно не испытывать страх, постыдно подчинятся его власти! Мужество – не есть отсутствие страха. Мужество это умение подчинить страх своей воли!

- У меня нет мужества, - едва слышно с придыханием произносит Берестов, отводя глаза в сторону.

- Не спеши себя осуждать, не торопись выносить приговор! – одергивает десятник. – Не познавший страха, его абсолютной, всепоглощающей власти, не побывав под его гнетом, не обретет и мужества. Не зная, что такое страх невозможно подчинить его своей воли, а значит стать мужественным. Мужеству нужно учиться как грамоте!

Василий внимает каждому слову, сердце трепещет с надеждой. Он словно маленький мальчик при виде подарка в большой, основательно упакованной перевязанной голубыми ленточками коробки с надеждой, что там внутри лижет бесконечно ожидаемый выстраданный снившийся во множестве ночей – подарок! Слушал дальше внимательно, совсем забыв о стыде евшем серной кислотой несколько мгновений назад.

- Когда-то я сам побывал в сечи первый раз, давно это было, – продолжает Вольх. -Бились мы в Серебряных горах за рудники с адильцами. Ясно помню, как мной овладел ужас, я с этим не мог ничего поделать. Меня хватило только на то, что бы прятаться за щит и тыкать пикой вперед не разбирая куда. А я ведь мог поранить и своих. После мне было ужасно стыдно. Но один старый, прошедший множестве битв воин на это сказал: не нужно стыдиться, потому что неоправданный стыд – это яд разъедающий волю! Без нее ты ничего не сможешь сделать и тогда будешь рабом страха! Не умные люди начинают корить неопытного человека, усиливая его стыд, тем самым лишая возможности обрести мужество. Не стыдись Василь, ибо стыд тут тебе не поможет! Зато теперь ты ведаешь силу страха рождающегося в сечи! Главное, что бы ты учился на этом - обрел власть над страхом, стал его властелином. Ты познал его, теперь учись властвовать над ним!!!

- Спасибо, - молвит Василий искренне глядя прямо в глаза!

- Не за что! – кивает воин. - Я точно знаю, что случись следующая сеча, ты не полезешь под телегу, не сбежишь в кусты!

Берестов смущенно улыбается в ответ.

Объявляется Мазур, помогает собирать валежник для костра. Василий идет по краю рощи, уже ни столько собирает хворост, сколько просто бродит. Одолевают разные мысли, переваривает сказанное Вольхом. Думает, что в самом деле излишняя стыдливость вредит. Многие специально вызывают стыд у других людей, с целью подчинить, ослабить или даже полностью подавить волю других людей, стыдливый человек становится податливым и тогда попадает во власть к стыдящему и выполняет уже чужую волю. Что в корне не верно, ибо нарушает гармонию, несет разлад...

Берестов останавливается рядом с молодым деревцом хватаясь за ветку взвешивая ощущения и новые познание, а мысли текут дальше: Выходит что стыд должен быть тогда, когда уместен, а не тогда, когда его у тебя вызывают. Так видимо и в политике случается - у целых народов, государств вызывают чувство стыда, вины подчинить их своей воли и власти. Германия, один из примеров, там через вину гордых Фонов превратили в обрюзглых мягкотелых бюргеров!

Под рукой трещит ломаемая ветка, еще живая с зелёными листочками. Не то что бы она ему была нужна, делал он это скорее по привычке, машинально – зачесались руки, вот и пристроил их к занятию.

Вольх проходя мимо с охапкой дров в руках, замечает, чем занимается чужак, возмущается:

- Василь, ты что делаешь!? Зачем душу живую почем зря губишь!?

Василий вздрагивает от неожиданности, отдергивает руку от наполовину сломанной ветки, с такой поспешностью, как будто ветка может ударить электрическим разрядом. Растерян от неожиданности и необычности упрека:

- Как это живая?

- Да ты что не ведаешь, что каждое дерево, растение или иная живность - имеет душу? – десятник подходит ближе. – Души наших предков возвращаются в Явь – в наш мир в виде духов, вселяются в дерево или иное живое существо. Стал бы ты ломать пальцы, причинять боль своему отцу или матери забавы ради или озорства?

- Нет! – качает головой Василий, чувствует себя как нашкодивший школьник, вызванный к директору школы в кабинет, и слушающий его отповедь. Опять это чувство вины – уместное?

- Так зачем же ты тогда дерево губишь? Может быть, вот именно в этом дереве живет кто-нибудь из твоих предков, а ты его калечишь? – продолжает сокрушаться Вольх над беспутным поступком чужеземца. Бросает хворост на землю, берется за надломленную живую ветку, попытается приладить, но процесс уже не обратимый. Тогда он до конца отламывает её, разгребает прошлогоднюю листву у ног, выковыривает комок суглинка, разминает и накладывает на рану дерева, тщательно замазывая поврежденные места на несущей ветке.

Берестов со смесью вины и сомнения пытался возразить:

- Но ведь душа имеется только у человека, у прочих тварей ее нет!

- Эка, как попы вам христианские ум исковеркали, память о предках извели, – с наполовину скорбным и сочувственным видом взирает десятник.

- Святые отцы тут не причем... – начинает защищать священников Василий.

- Я не знаю, виноваты они или нет, но я точно ведаю – что, среди лесорубов зарабатывающих свой хлеб этим ремеслом находятся только христиане, либо инородцы, либо вовсе безродные! Ни один чтящий Рода, отца нашего вседержителя, да и разные идолопоклонники, чтящие своих - языческих богов, не станут губить дерево без особой на то причины и уж тем более ради баловства или наживы.

- Но ведь вы же дома строите? Значит, и деревья рубите! – не сдается Василий.

- Рубим и зверя бьем, но я повторяю, делаем это только тогда, когда на то нужда имеется, – принимается Вольх втолковывать чтимые и очевидные для него вещи не понятливому и упрямому чужаку. – Берем столько, сколько нужно для жизни, не больше. Но прежде чем дерево срубить, лесоруб прощения испросит у дерева, духов лесных... А когда повалит, прежде чем домой идти, сначала, перед двором, пройдет обряд очищения, в бане вымоется, одежду там оставит, а после еще и постится, дабы душа сгубленного дерева не нашла дороги в дом и не принесла беды!

Берестов не возражает больше не перечит. На лицо столкновение мировоззрений представителей двух совершенно разных миров. Подобным верованиям и логики нечего противопоставить – это чужой «монастырь», эту пословицу помнит и прекрасно понимает ее смысл. Он безмолвствует, опустив глаза в землю. Вольх так же молчит, постепенно негодование сходит, пока оно не приобретает обычного выражения. Постояв некоторое время, что-то осмыслив, речёт:

- Ладно, Василь, пойдем к нашим!

И он слегка, но доброжелательно, подталкивает чужеземца в спину по направлению стоянки. Берестов подчиняется. По пути Вольх доверительно интересуется:

- В твоем Мире, поди, одни христиане?

- Христиан много, но больше всего тех, кто вообще ни во что не верить и почти ничего не чтят! – вздыхает Василий.

- Даже так? – удивляется десятник. - И как же вы так живете – без Веры?

- Не спрашивай меня Вольх, я не знаю ответа!!!

Вольх взирает на собеседника с сочувствием, кивает, больше ни о чем не спрашивает.

Развели костер, десятник распорядился кто в каком порядке будет нести дозор. Первым уходит Борода в присмотренное место, удобное для скрытного наблюдения за округой. Остальные пристраиваются к ночевке. Мазур устроил лежанку рядом с Василием, голова к голове. Он первым укладывается спать укрываясь чуть ли не с головой походным одеялом. Берестов следует его примеру, перипетии дня ушедшего сонной тяжестью садятся на веки, засыпает.

Василий просыпается посреди ночи от кряхтящего рядом Мазура. Дед сидит на своей лежанке и сухой палкой шурудит угли в костре, он только что вернулся из дозора. Василий из праздного любопытства думает поболтать с ним, но тут внимание привлекает взошедшая Луна.

Величественное ночное светило, совсем недалеко оторвалось от восточного горизонта. Кажется больше и насыщенней своей тезки в его мире, но возможно свою роль тут играет эффект новизны. Луна хоть и находится в убывающей фазе, но ее не полностью освещенный диск достаточно хорошо виден, явственно различается лицевой рисунок. Он совершенно отличен от того, что имеется у ее «сестры» в мире Василия. Лик той луны представлен «дровосеком» - на здешней не так уж много темных пятен создающих рисунок.

У нее большое темное пятно к северу, слегка вытянутое к восточному краю. Еще одно не очень большое пятно в виде неправильной восьмерки, имеющей что-то вроде грыжи у малой окружности, идущей к юго-западу, располагается почти по центру восточной половины. От «восьмерки», теряясь за юго-восточным краем, тянутся две отчетливые, почти параллельные темные полосы, к западу от них имеется еще одно небольшое темное пятно неправильной окружности. Вероятно, есть еще затемненные места, находящиеся в данное время в тени лицевой части светила, но высмотреть что там - невозможно.

От созерцания местной Луны его отвлекает капашащийся Мазур, укладываться на лежанку.

И тут Берестова пронзает очередная мысль: 6524 год..., год от основания города..., вести новый счет...!

- Слушай Мазур, а вы ведь тоже пришлые!? – озвучивает догадку Василий, такую очевидную, но только что пришедшею ему в голову, только что открывшуюся.

- Мы-то, нет, не пришлые мы, вот! – отвечает Мазур, он при этом как-то хитро улыбается с прищуром.

- Ну, предки ваши! – поправился Василий.

- Предки, да, пришлые! – как-то нехотя подтверждает догадку чужака дед Мазур, зевает.

- И кто же тут жил тогда до этого?

- Говорят Черноградцы, вот!

- Черноградцы??? – подскакивает Василий тараща на собеседника округлившиеся глаза.

- Ну, да, - Мазур не совсем понимает причину удивления чужака. – Вот сказывают будто их граду Чернограду 100 веков!

- Так что ж получается, ваши предки пришли, отняли у них землю и теперь вы еще не довольны тем, что они не дают вам покоя?

- Предки наши у них земель не отымали!!! Вот!

- А кто ж тогда?

- Того не ведаю, знаю твердо не было их тут. Вот. Наши предки долгое время о них слыхом не слыхивали. А кто отнимал? Я того не ведаю, может Чудь Белоглазая, вот.

- Чудь?

- Ты Василь, не мучь меня расспросами этими. Вот. Я тебе могу многое рассказать про Гавриила Мстиславича – князя нашего, про его усопшего отца – Мстислава Борисовича, про деда его – Бориса Ростиславовича и даже о прадеде - Ростиславе Глебовиче много чего ведаю, вот, но о временах старинных я тебе поведать не могу. Знания о давних, временах былинных покрыты для меня мраком. Вот! Ты о тех временах лучше, вон, Вольха расспроси, он о них лучше иного писаря летописного ведает! Вот.

Мазур сразу же по окончании речи заныривает с головой под одеяло, даёт понять что на вопросы больше отвечать не будет.

Что-то поднимается внутри, горят уши - взбеленилось голодное любопытство, не насытили! Трепещет предощущение – замалчивают попутчики сведения. Сомнительно, что у них отсутствует любознательность, те немногие крохи сведений спорхнувших с уст, говорят о серьезной информированности спутников. Однозначно, старшие о многом могут рассказать. Но они по какой-то причине не торопятся делиться знаниями, но и не запираются. Взять хотя бы Ведогору, знахарка, живёт на отшибе, а ведает многое. Видимо, она не простая целительница, раз уж известна в стольном граде.

В конце концов, усталость берёт свое, клонит в сон. Засыпает с уверенностью, что существует путь к получению нужных сведений. Понятно, что этот путь, как обычно, лежит на поверхности, но пока не виден. В чем заключается ключик к этим людям? Где и как искать его...

*****

Вешин Отправился ко сну первым, среди ночи поменялись ролями. Но Ахав не смог спать долго, привык вставать с восходом солнца.

Утро ясное, день обещает быть жарким. С гор дует прохладный ветерок, гонит мелкую рябь по реке. По прибрежью тянутся редкие вереницы деревьев, застилают от взора распаханные и засеянные поля. Мелькают компактные деревушки сторонящиеся воды, скрываются за межевыми перелесками. Пестреют зажатые полями редкие луга, взбрызнуты разноцветным бисером ранних цветов. Вырисовываются провалы оврагов, врезающиеся в берега, ершатся букли буро-зеленого кустарника, змеятся от берега вглубь полей. Чернеют рукотворные горки камней, что собраны земледельцами с полей, сложены в большие курганчики ближе к реке на неиспользуемой земле, попадают на глаза то тут то там. Редко-редко пронзают просторы шумные, буйные речушки неся с гор талые воды ледников, питают реку.

Осматривают путешественники околотки реки, не спеша завтракая под бело-грязным полотном паруса хлопающего в порывах ветерка.

- Скажи мне Вешин, - вопрошает закончивший трапезу Ахав, - почему ты мне помогаешь, почему встал на мою сторону и пошел со мной? Ты ведь запросто мог забыть об обещании моему отцу, в Чаклане это норма, как ты говоришь.

Седовласый щурится на солнце, окидывает взором берег, задумчиво не спеша отвечает:

- Не хочу подыхать всеми презираемый, словно старая, облезлая псина в отхожей яме! Я давно решил, что не буду умирать в постели. Хочу почить в славной битве, с оружием в руках, как воин и истинный почитатель всемилостивого Тха!

- Достойное желание, заслуживающее уважение, - кивком обозначает высокородный почтение.

- Мне уже много лет, почти все кого я знал пали в битвах, многие в том бою, что и твой отец.

- Что же случилось там на землях ро-со? В той злополучной битве.

Безродный тяжело вздыхает глядя на дно лодки, безвольно свесив кисти рук меж коленями:

- Бесчестье!!!

- Расскажи! – Ахав подается вперед, скидывая сонливость с тела, ловит взгляд собеседника.

Вешин не меняя позы переводит взор на воду, что плещется за бортом:

- В моей памяти много хлама, среди него есть такой, который измарает многих всесильных мужей нашей державы. То, за что таких как я убивают скоро и беспощадно! Но я тебе кое-что расскажу!

- Все так серьезно, - брови слетаются на переносице у знатного мужа.

- Послушай, а потом сам оценишь! – изгибается в полуулыбке правый уголок рта не молодого воина. – Пришли мы на земли ро-со, достойного сопротивления они не могли оказать, попрятались по крепостям и градам. Некоторое мы взяли приступом иные обошли, много взяли в полон, богатую добычу собрали с тех земель. Часть войск высокородный Бак-Ку отправил с добычей домой, а сам с оставшимися воинами решил взять приступом город в землях мертвого древа. Там скрылось много жителей округи – богатая добыча ждала нас в случае успешного штурма.

Обложили город, стали готовить осадные механизмы, а тут пришло сообщение от дозорных разъездов, что на нас движется войско ро-со. Высокородный Ку снял осаду и выдвинулся на встречу неприятелю. Сошлись мы на одном, как впоследствии стало ясно, хитром поле.

- Хитром?

- Там было несколько скрытых мест, где противник спрятал часть воинов, устроив нам злой подарочек.

- И это сыграло роковую роль!?

- Нет! - кисло улыбается Вешин. – Мы могли управится и с этим... Нас было более 12 тысяч, а их меньше десяти.

- Постой, - оторопевает Ахав, - всем известно что их было в три раза больше.

- Кому всем??? – жестко, как не подобает безродному, рявкает седовласый, вскидывая подбородок.

- Ну всем... – пожав плечами мнется высокородный, подается назад хлопая глазами.

- Я был там, я бился рядом с твоим отцом – я видел своими глазами сколько их было!

- Я верю тебе, - Ахав поднимает руку открытой ладонью навстречу собеседнику. – Но как же так, почему от нас скрывают истину?

- Дозволь мне закончить историю и ты поймешь!

- Ты прав, говори!

- Мы навалились - ро-со дрогнули и стали пятиться назад! Ох и жаркая сеча была, они храбро упирались, гибли, но не бежали, бились, истекали кровью – стояли насмерть! Нам, личной дружине высокородного Бак-Ку с ним во главе, удалось проломить порядки врага, твой отец завидев вражеских полководцев на холме повел нас туда. Вот тут-то наше войско атаковали из скрытых мест, началась сумятица. Мы пробились к вершине, но там не повезло благородному Ку – сошелся с ветер-воином.

- Не ужели они существуют??? – отваливается челюсть высокородного.

- Есть такие воины у ро-со, движутся словно ветер, наведают страха, не чувствуют боли, их очень трудно убить, но главное они искусные воины!

- Я никогда не верил в это. Мы в пансионе были уверены, что учитель фехтования выдумал непобедимых бойцов что бы стимулировать у юных послушников рвение на практических занятиях.

- Их не много, потому и кажутся легендой... – кивает Вешин. – Ветер-воин смертельно ранил Бак-Ку, тут же пал служитель Тха, остался лишь его молодой помощник из знатных – последний офицер.

Недруги навалились в последний раз всеми силами, еще бы чуток продержаться и мы могли повергнуть их, но молодой служитель Тха, высокородный дрогнул, сбежал с поля боя! Примеру высокородного последовали все остальные, топча друг друга и мешая, пустились в бегство вслед за черно-красными перьями плюмажа. Началась паника, а ро-со преследовали верхом рубили и кололи, в плен никого не брали – тысячи полегли на том поле.

Всех оставшихся в живых командиров, вплоть до пятерных казнили на алтаре, принеся в жертву Тха, а о служителе даже не вспомнили, будто и не было его вовсе.

- Ты знаешь кто это был? – насупившись спрашивает знатный Тхи-Ку.

- Его имя помнят все выжившие воины, но помалкивают. Это был один из Вак-Кхи!

- Кими-Вак-Кхи...?

Но рассказчик молчит, в глазах стоит тоска.

- Подожди, – у Кими есть три старших брата... стоп, но они от разных матерей, его братья Эс-Кхи, Кеми единственный мужчина носящий имя Вак-Кхи... О Великий Тха... – Ахав замирает с полуоткрытым ртом и вытаращенными глазами, будто рыба в предсмертной конвульсии.

- Кто-то был крайне заинтересован что бы это имя мы забыли, кто-то очень важный! Потому все безродных, кто не был казнен разослали по дальним гарнизонам и заставам. Вот так и я угодил в Чаклан. За чужую вину и бесчестие, платили все, только не знатный служитель!

- Он любимец Верховного служителя – это все объясняет...

Молчат, старший придавлен воспоминаниями, молодой пониманием ситуации.

Параллельно лодки парит не весть откуда взявшаяся чайка кричит, скрипит тоскливо голос птицы, словно отголосок боли давно минувших обид, канувших в бездне времени, но не почивших. Жив старый воин, делиться не успокоенными горестями.

- Я вынес Балан-Бак-Ку с поля боя, сумел. Умирая он взял с меня клятву помочь тебе, поведать, предупредить... Хоть и опоздал я на девять лет.

Тишина!

*****

Берестов просыпается, все уже встали, он последний. Борода кашеварит, привычно ругая Анчутку за недостаток хвороста, ворчит - всегда и во всем виной ротозейство и несуразность молодого парня!

К завтраку все собираются у костра. Миски с едой идут по кругу.

Созерцая спокойное пламя костра, Берестов решает поведать спутникам свою историю, заводит беседу с Вольхом сидящим по правую руку:

- Я хоть и крещенный, но с того дня в церкви ни разу и не был, не молился даже! А крестик ношу, потому, как это подарок моего деда, которого, как я теперь понимаю, сильно уважал.

Сидевшие вокруг костра, болтали о том о сём, слыша речь чужака – замолкают вострят ушки, внимательно слушая.

Василий вешает, как бы общаясь с десятником, но прекрасно осознаёт, что слушают его все спутники:

- Я рождён в стране, где взяли власть люди отрицавшие бога, утверждавшие, что его нет, говоря, что религия – это дурман для народа. Их слушали им внимали, за ними шли... Почему? Может быть, многие и не верили, но эти правители принесли с собой надежду на свободную, вольную жизнь, которую люди могли вести по своему разумению, не подчиняясь глупой и жестокой воле прежних правителей и самодуров всех мастей и величин. Жизни без нетерпимых, алчных, часто твердолобых клерикалов, призванных нести слово божье, но вместо этого тянущие жизненные соки из подвластных мирян, забыв о своем главном предназначении. Люди хотели избавиться от этих паразитов, жаждали воли! Поэтому пошли за тем, кто обещал. У кого-то не было веры в душе, иные думали, что вера никуда не денется, остальные не понимали, что происходит - шли за всеми. Но чем сильнее становились новые властители, чем больше власти брали, тем сильнее истребляли веру и всё связанное с ней. Жгли и разрушали церкви, иконы, книги, отнимали ценности. Святых отцов и вступающихся за них часто убивали, лишали воли, изгоняли.

А народ верил, идеи новых властителей заменили религию. Все ждали что вот-вот, еще немного, еще чуть-чуть и все получится – построят рай на земле. Для этого пожертвовали всем, поддавшись обещаниям.

Время шло, но идеи так и остались идеями, а новые властители получили еще большую власть, чем их предшественники, так как удалось лишить народ главной опоры в жизни. Люди лишенные опоры были вынуждены опереться на то, что предлагали взамен. Новые властители, получив власть над душами, стали более жестокими, алчными, властными и беспринципными, чем их предшественники.

Рождались новые поколения лишенные выбора. Нас всех уже ждала «новоявленная вера»! Ее служители не допускали возможности познания чего-то иного. Конечно же оставались люди, хранившие веру и знания о ней, как мой дед. По мере сил и способностей доносили ее до других людей. Сохранилось множество храмов и святых отцов, которые, не смотря на гонения и притеснения, хранили веру и несли слово господне людям. Но для новых поколений, для большинства - это всё являлось хламом отжившим свое, предрассудками дедов, а верующих людей подвергали насмешкам, издевательствам и гонениям.

В конце концов, люди разочаровались, но не все и не сразу. Случилось и все рухнуло: властители, их «вера», страна распалась на множество больших и малых кровоточащих частей. Но за пределами рухнувшей державы людей уже ждала иная «вера», которая обрушилась как мощный поток воды, прорвавшийся сквозь запруды. Ее служители не желали возврата к настоящей вере, алчущие абсолютной власти над нами и богатств в наших землях. Но действовали хитро, ничего не запрещая, они пошли по пути искушения. И под него попали многие, в том числе и я...

Василий замолкает! Сказать больше нечего, еще предстоит осмыслить жизнь в последние десять лет, в которой что-то было не так, не было в ней чего-то важного.

Над лагерем висит сосредоточенная тишина. Никто

Тишина длится не долго, нарушена возмущенным Сомом:

- Ну как же так, как же так можно?

- Значить можно, - констатирует Борода. – Видишь, человек сказывает!

Умолкают. Трапезничают не нарушая покоя. В тишине по окончанию завтрака разбредаются по делам, занялись сборами. По окончании приготовлений, к Василию подходит

- Вот что Василь, дорога у нас трудная, непредсказуемая! Неплохо бы знать к чему ты годен!?

- Даже не знаю... – мнется Берестов. – Оружие которым я умею пользоваться у вас нет... хотя, может быть арба... ой, самострел!

Когда-то в детстве он увлекался конструированием арбалетов, в то время как большинство сверстников отдавали предпочтение лукам изображая Робен Гудов. Вместе с соседским парнем, который был старше на 4-года, мастерили в сарае разные виды самострелов. Иногда просиживая целыми днями в библиотеке выискивая разнообразные конструкции арбалетов, хотелось создать быстро заражаемый, убойный агрегат. Конечно же, это увлечение относительно быстро сошло на нет, но некоторые навыки обращения с подобным оружием сохранились.

- Ну-ка, Мазур дай ему свой, пусть покажет!!!

Возница не спеша вынимает из под облучка оружие, передает чужаку. Василий таких никогда не видел, да и где, припоминая как вчера управлялся Мазур с агрегатом, вставляет козью ногу и пытается взвести, на весу...

- Ты вот, стремя в землю то упри! - не сдержался, Мазур, тяжело вздыхая.

- Ну как дитя малое, - фыркает Борода, - надо же привалило нам счастье.

Вольх вдевает правую руку, не отрывая взгляда от испытуемого, разговоры смолкают.

Берестов красный, чувствуя сильный жар во всем теле не сдаётся, следует совету возницы. Упирает стремя в землю, вставляет туда ногу, взводит самострел. Вложив болт ищет цель. Примечает молодую березку с тонким стволом в шагах сорока. Вольх замечает это и осуждающе качает головой. В мозгу испытуемого всплывает лекция о живых душах прочитанная накануне рядом со сломанной веточкой.

Десятник указывает куда-то влево. Василий поворачивается - там стоит сломанное, не то бурей не то иной стихией, дерево. Оно разломано пополам, наискось и большая половина со всей кроной лежит на земле, топорщится голыми ветками, оно мертво.

До новой цели заметно дальше, чем до березки, но она шире. Берестов пристраивает приклад к плечу, целится. Ветра практически нет и это облегчает задачу. Он не торопится, дышит ровно, не напрягаясь, следит за движением кончика болта ожидая, когда он окажется аккурат напротив центра ствола. Плавно жмёт курок. Звякает тетива и... вокруг слышны смешочки:

- С такого расстояния, да в такую цель ребёнок попадет... – ворчит Борода.

Болт улетел куда-то в пустоту, без звука и следа. Василий пыхтит, заряжает самострел по новой, в этот раз учитывая предыдущие ошибки, справляется заметно быстрее. Целится, немного нервничает, чувствует взгляды воинов устремленные на него. Выстрел... рано. Стрела втыкается в живое дерево, растущие чуть позади мертвого ствола. Все хихикают. Только Вольх хватается за челюсть, будто ему дали по зубам. Морщится, но молчит, наблюдает за действиями чужака.

Берестов вскипает, злиться но эмоции прячет:

«Да пошли вы - я могу, сейчас увидите!» Заряжает оружие. Отбрасывает все сомнения, непокорная сила вздымается, переворачивает душу:

«Смотрите? Вот и смотрите!». Спокоен, целится, звякает тетива, болт врезается в дерево с глухим стуком почти точно по центру ствола.

- Так, все ясно с тобой, - машет рукой десятник. Есть у тебя важное для воина качество, не сдаешься, не пасуешь, идешь вперед не смотря ни на что! Молодец!

Возница забирает у чужака оружие, прячет.

- Вот что Мазур, займись им, - решает десятник. – Вижу толк с него будет. Подучить только надобно!

Вскакивает в седло, окидывает взглядом компанию, удовлетворенно улыбается, командует:

- В путь!

*****

Молчали долго. Но Вешин, пережив воспоминания возобновляет разговор:

- Можно, я вас спрошу о высокородный Тхи-Ку?

- Вешин, прекращай ты с высокородием... – Ахав выставил руку в жесте стоп. – Ты не какой-то безродный, ты исполнитель воли моего погибшего отца! Ты почти что мой отец! Поэтому зови меня просто – Ахав!

- Хорошо Ахав, сынок! - широко улыбается старый вояка, показывая два ряда пожелтевших от времени зубов. – Так я могу тебя спросить?

- Да конечно!

- Ты попал не в милость! Но почему ты не принес жертву своей кровью?

Тхи-Ку тяжело вздыхает, отводит взгляд в сторону берега, сцепляет пальцы рук в замок поверх правого колена:

- Служители не приняли моей жертвы...

- Почему?

- За меня была принесена жертва...

Продолжительное молчание.

- Хм, я еще не слышал что бы служители отказывали в подобной просьбе... – поглаживает подбородок седовласый.

- А мне отказали... – ежится высокородный.

- Странно, чем ты объясняешь сей отказ?

Высокородный трёт левой ладонью тыльною сторону правой и наоборот, потом гладит щеку, за тем шею и наконец, сплетает руки на груди:

- Мне кажется великий Тха, сохранил мне жизнь с определённым умыслом!

- Ты думаешь, ты избран Тха!? – Вешин смотрит пристально.

- Вероятно!

- Я думаю причина в другом.

- В чем же?

- Ты не прошел посвящение Тха!

- Что? - таращит глаза огорошенный Ахав.

- Ты не был посвящен...

- Я слышал, но посвящение проходят все младенцы – это обязанность родителей и наставника никто не может уклониться – это почетный долг!!!

- Ты знаешь почему свершают обряд посвящения?

- Как же... это традиция, каждый прошедший обряд приобщается к духу великого Тха!

- Дух Тха тут не причем. Обряд предназначен для того чтобы добиться у народа приверженности культу, обрядом кодируется верность каждого человека к культу Тха, задается его дальнейшее поведение во взрослой жизни.

- Я требую объяснений! – мрачнеет Ахав, из уст Вешина льется нечто больно похожее на ересь.

- Изволь, - приосанивается Вешин. – Для начала я напомню тебе как вершится обряд: Младенца отрывают от тела матери, ему страшно и холодно, он кричит. Служитель кладет его на алтарь и делает кровопускание, малышу больно, он кричит сильнее. Тут-то его служитель окуривает мластарой - ребёнок погружается в наркотический транс, боль отступает, ему становится хорошо, намного лучше чем в руках у матери, вот тогда служитель поит младенца собственной кровью и возвращает ребенка родителем, все таинство.

- И что с того!

- Ты не понял?

- Так делалось всегда, испокон веков. Тысячи лет!

- Тогда слушай дальше, - кривиться седовласый, взирая на закрытую позу слушателя. – Отъем ребенка от матери это символ ухода во взрослую жизнь, кровопускание это кодирование на то, что ждут от тебя во взрослой жизни – пролитие крови, окуривание мластарой – это путь решения проблем, только там тебе будет хорошо, где вьется дух мластары, а напоение кровью – это награда за правленое поведение! Вот поэтому все последователи Тха помешаны на кровопускании и курении темары... Исполняют вложенный в младенчестве код, наше поведение и образ жизни заложен служителями Тха.

Кровь и дух мластары делают почитателей Тха фанатичными последователями, нигде более не курят мластару и нет иного культа где происходит столь обильное кровопускание - вот так и добиваются служители приверженности...

- Я понял, что ты хочешь сказать, - хмурится высокородный, руки так и чешутся схватить меч и отрубить богохульнику голову, но эмоции скованы холодным рассудком. – Ты утверждаешь, что со мной ничего подобного не делали!?

- С тобой было так: служитель забрал тебя у матери и положил на алтарь, ты плакал. Служитель свершил имитацию кровопускания, даже не коснувшись твоего тела. Затянулся из пустого наргиле и дыхнул будто выпускает дым, а потом напоил молоком матери – не кровью!!! И ты успокоился! Ты свободен от пут культа, что на каждого накладывают служители Тха.

- Откуда ты все знаешь?

- Я был на церемонии, держал родовой штандарт над тобой...

- Почему он не позволил мне пройти посвящение?

- Не хотел что бы ты был зависим от затяжки из наргиле, не хотел чтобы ты был игрушкой в руках служителей! Он готовил тебя к иной роли...

- Хорошо, а где доказательство твоих слов?

- Моя жизнь!!! Любой почитатель Тха прошедший посвящение не потерпит подобного богохульства, убьет святотатца – а я жив. Разве не доказательство!?

Ахав бледен. Отворачивается в сторону, не хочет видеть рокового взгляда седовласого, тяжка ноша правды.

- Раз ты способен на святотатство - это значит что ты тоже не прошел обряд!? – спрашивает высокородный не поворачивая головы.

- Прошел, но уже достаточно взрослым. – усмехается Вешин. – Мои родители жили высоко в горах и лишний раз не спускались в долины, а служки не рвались к нам в горы. Я помню свое посвящение, но весь обряд вызвал у меня отвращение, поздновато они за меня взялись. Зато с тех пор я ненавижу ни дух мластары ни темары.

- Не верю, служители не подчиняются знати, он или другие участники церемонии должны были донести о нарушении обряда...

- Обряд исполнял карманный служитель твоего отца и на церемонии присутствовали такие же подвластные ему вельможи и особо преданные люди, навроде меня!

- Карманный? – оживает Ахав.

- Именно, Бак-Ку держал его на коротком поводке, тот служка находился в безраздельной власти, как и многие другие!

- Другие?

- Были служки и знатные роды подвластные твоему отцу. О-ооо, он был мастером интриг, искуснейшим в этом деле. Часто он пользовался сомнительными методами и вершил не лицеприятные дела!

- Зачем он это делал?

- Балан-Бак-Ку хотел вернуть власть знати, отнять ее у служителей Тха, ему это почти удалось.

*****

Не успев отъехать трех верст как их колея сошлась со свеженакатанной дорогой идущей с северо-западной стороны. Назвать это дорогой можно лишь с большой натяжкой, по сути это та же самая колея, но новая и несколько шире старой. А впереди показалась заболоченная местность. До полудня не возникало никаких трудностей, ехали по длинной косе идущей сквозь заросли сухого камыша, растущего вдоль границы водной поверхности. Выехав на широкий пятачок сухой земли решили устроить привал.

Пока все занимаются хозяйственными делами, уходом за лошадьми, готовкой ужина и т.д. Мазур берется за обучение чужака. Вручив самострел он заставляет заряжать и разряжать стрелковое орудие, пока без практики в стрельбе. Гоняет до тех пор пока у Василия не затряслась от усталости рука.

Забирая оружие Мазур дает наставление:

- Запомни Василь, никогда долго не держи самострел взведенном, вот, от этого вытягивается тетива, толку от оружия уже не будет! Вот так!

Поспела каша, все собрались у костра. Берестов пользуясь случаем наседает на Вольха с вопросами о былых временах:

- Послушай Вольх! А кто жил в этих землях до прихода русичей?

- Песиглавцы! – отвечает десятник.

- Песиглавцы? – у Василия вместе с бровями подпрыгивают и уши, а на лбу пропечатываются складки. – Как же так? Мне Мазур давеча говорил, что здесь жили Черноградцы!?

- Все верно говорил, - подтверждает Вольх. – Племя черноградское, владело землями между морем Чудным до Песьих гор и от Студеного моря до Южных степей!

- И что же с ними сталось? Почему ушли?

- Много веков, до того как пришли в эти земли первые русичи, Волхвы открыли врата Миров впустив преследуемых людьми Песиглавцев спасая от полного изничтожения. Сначала они жили в местах, где сейчас стоит град Тропа, вокруг Древа путей. Постепенно множились пока наконец не стало тесно. Тогда они начали теснить живущих по соседству предков черноградцев. Но те не захотели делиться землями с пришлыми Песиглавцами - началась война. Черноградцы не были едины, у них было множество княжеств. Практически каждый крупный город был отдельным княжеством, которые враждовали друг с другом. Песиглавцы напротив были едины и с успехом побеждали в войнах. В конце концов они истребили или изгнали всех черноградцев по обоим берегам Славутича, так что Черноградцы остались только в Железных горах и ближайших окрестностях.

- И что, война между ними закончилась, - понуждает Берестов к продолжению рассказа умолкшего было десятника.

- Нет, - вздыхает Вольх, без желания продолжает повествование. – Песиглавцы плодились и множились, у них было много земли, но все меньше и меньше понимания и сладу меж ними самими. В результате они разделились на девять племен. Черноградцы же напротив были объединены одним князем, тогда правившим в самом граде Чернограде, объединив всех соплеменников он стал Царем. Они возвели множество крепостей на перевалах и подступах к своим владениям. Песиглавцы не умели брать крепостей, разобщеные они уже не могли нанести серьезный урон своим врагам или проникнуть во внутренние долины Железных гор. Черноградцы же напротив, собирая большие дружины, совершали набеги на селища Песиглавцев, истребляя или уводя в полон. Впоследствии принося в жертву своему богу – Чернобогу. Так и воевали пока в этот мир не пришли иные народы.

- А кто пришел следом за Песиглавцами?

- В самом начале войны между ними и Черноградцами, Волхвы вновь открыли врата Миров впустив Китоврасов, которым так же грозило истребление от рук людей.

- Китоврасов? – Василию откуда-то знакомо это слово, но в памяти не зафиксирован образ тех кто называется диковинным словом. – Кто это?

Десятник вскидывает голову, задрав левую бровь, взирает не понимающими глазами на собеседника:

- Как кто? Китоврасы – это люди полукони!

- Кентавры! – восклицает Василий.

- Что? – теряется Вольх.

- Да нет, ничего. Это я так.

- А слово твое на ромейское похоже... вот! – замечает Мазур между делом.

- Может и ромейское!? Того я право не ведаю... – пожимает плечами Берестов, а потом переключается на дела давно минувших дней. – И что же китоврасы?

- Китоврасы поселились в тех же краях, что и песиглавцы, – продолжает рассказ Вольх. - В другие места их не пускали черноградцы. Тогда они заключили союз с песиглавцами и помогли в войне против черноградцев. Но не было им раздолья в лесах, не чувствовали воли! Проведав, что за Круглым озером есть степи привольные, Китоврасы все до единого, ушли в Южные степи. Еще до того как песиглавцы вошли в силу и распались на множество племен.

- И что с ними сталось потом?

- Ничего, они по сей день кочуют по Южным степям, правит ими царь Полкан 23-й. Живут они в мире с соседями. Только изредка их тревожат черноградцы, но много лиха сотворить не могут. Поди слови китовраса в бескрайней степи!?

- А ты их видел?

- Конечно же, видел!

- Я вот тоже видел, - снова встряёт Мазур. – Вот посмотришь на него спереди - вроде как человек, а посмотришь сзади - вроде как конь! Вот ведь какие чуды на свете бывают!

- Хватить языками молоть, - обрывает разговор десятник, - доедаем и в путь дорогу! До вечера нужно добраться до нижнего тракта.

*****

Закончив обед Вешин возвращается к разговору:

- Ты знаешь кто был тот служка, что пресмыкался перед твоим отцом? Кто не исполнил обряд посвящения до конца?

- Нет, даже не догадываюсь - жмёт плечами Ахав, рассматривая заточку ножа.

- Ты его хорошо знаешь, его все знают, но тогда он был молод и покорен воле твоего отца. Но и благодаря ему добился всего того что имеет сейчас!

- Я не знаю что тебе ответить, у меня нет предположений! Подумал бы на Кими-Вак-Хи, но он старше меня всего на четыре года.

- Это Тхэ-та-дан!

Рукоятка ножа гулким стуком ударяется о дно лодки выпав из рук высокородного, чьи глаза похожи на два чайных блюдца, а кожа лица такая, что белизне позавидовал бы горный снег...

- Много мертвяков у Тхэ-Та-Данав потайной комнате, ой много!!! – криво усмехается Вешин.

Ахав выходит из ступора:

- Но... эээ... как же так... он же... эээ... он...

- Да-да, верховный служитель Тха, самый могущественный человек вселенной! Этот человек – воплощение Тха на земле, внушающий трепет даже Верховному правителю – был ручной собачонкой твоего отца. Знай это Ахав-Тхи-Ку и гордись, но больше всего бойся! Бойся!!! Смотри за спину когда за ней один из служек Тха, Тхе-Та-Дан не забыл унижения! Этот человек люто ненавидит род Ку!

- Я думал...

- Что верховный служитель Тха живет вечно... Нет, его в сан «возвел» твой отец 26 лет тому назад.

Ахав закрывает лицо руками, вжимается в ладони, качается как болванчик из стороны в сторону.

- Ах ты какая гадость!!! - чуть ли не стонет высокородный. – Я ничего не знал...

- Ты многого не знаешь.

- Теперь у меня такое чувство, будто кругом один враги! Друг моего отца, я думаю единственный...

- Вряд ли они были друзьями!

- С чего ты взял?

- Между ними всегда присутствовала напряженность, это они для всех, на виду демонстрировали сердечную дружбу ибо нуждались друг в друге. Но наедине, за стенами вдали от чужих глаз пол между ними покрывался инеем.

- Ты хочешь сказать, что Кван-Ир-Ак был еще одной марионеткой моего отца!

- Можно выразить и так.

- Объясни.

- Как ты думаешь, почему тебя до сих пор не «съел» Верховный служитель?

- Думаю он используют меня в своих целях, играя на моём неведенье – он человек практичный.

- Возможно, но один повод - ты нуженКван-Ир-Аку, как противовес Тхе-Та-Дану. И все же есть еще однапричина всех причинименно из-за нее стыл воздух между Ир-Аком и Бак-Ку...

Седовласый умолкает задумчиво разглядывая дно лодки.

- Так что же?

- Кмх... - хитро улыбается Вешин, бросает взгляд на берег и меняется в лице:

- Всадники!

- Это не наши, - разглядывает Тхи-Ку конную вереницу спешащую по дороге вдоль берега.

- Думаешь по нашу душу?

- Теперь я ничему не удивлюсь!

- Погоня?

- Не знаю, - щурится Ахав, - на них цветные одежды - это северяне!

- И мы все еще в провинции Чаклан, а они тут имеют некоторые вольности...

Один из всадников машет призывая остановиться.

- Подведи ближе к берегу! – распоряжается высокородный.

Суденышко плавно под небольшим углом забирает в сторону прибрежной линии. Выйдя из стремнины течения скорость заметно падает. Всадники поворачивают к самой воде, лошади идут легко из-под копыт то и дело взлетают грязные брызги. Едущий впереди всех одет в одежду всех цветов радуги: Длинные плотно прилегающие штаны-чулки оранжевого цвета закрыты до колен широкими, собранными в складки верхними штанами темно-зеленого цвета, на ступнях — широкие кожаные тёмно-коричневые башмаками с вырезами и ремнями на подъеме. На теле синяя куртка, за плечами развивается фиолетовый плащ. На голове широкий берет без полей в зелёно-белую вертикальную полоску с прикрепленным павлиньим пером. Следующие за ним всадники одеты попроще без плащей и перьев на головных уборах.

Ахав сцепляет руки на груди вздергивает подбородок, уголки рта опускаются в презрительной ухмылке.

Всадники заезжают немного вперед, взбивают воду на мелководье, старший обращается к людям в лодке:

- Я требую что бы вы пристали и следовали за нами!

- Ты, безродная тварь, смеешь что-то требовать у высокородного!!!

Старший передергивает плечами, не привычен к подобному обращению, лицо бледнеет, губа закушена. Сдерживается с неимоверным трудом:

- Вы должны пристать и следовать за нами!

- Мы тебе безродная чернь ничего не должны! – высокородный чувствует слабость северянина, он здесь практически бесправен, никто не смотрит на знатность пришлых.

Северянин хватается за рукоять меча с силой жмёт оголовье, белеет рука:

- Вы нарушили закон и должны подчинится...

- Ты человечишка со златом вместо чести, вздумал винить меня в нарушении законов, - склабится Ахав. – Плевал я на Ваши законы!

- У меня приказ старшего служителя Тха из Чаклана, - машет грамотой всадник.

Но знатный Ку не слушает заносчивого северянина, отворачивается и отдает громкий приказ Вешину:

- Бери прежний курс!

Выплывают на середину, там где сильное течение. Конные северяне не сдаются, преследуют, понемногу отстают.

- Почему они следуют за нами? – трет подбородок Ахав.

- Они знают, что скоро нам придется пристать к берегу, - отзывается безродный. – Впереди пороги.

- Похоже у них приказ на мой арест, - вздыхает высокородный. – Грамотка не страшная, последствий не будет, но для разбирательства я должен вернуться в Чаклан, а это потеря времени.

- Им большего и не нужно, так!? – улыбается чему-то Вешин.

- Так! Только одного не пойму как они так быстро настигли нас?

- Тут недалеко есть перевалочная база северян, эти видимо оттуда, - выдвигает предположение седовласый. – А грамоту ночью доставили с бегунком.

- Смотрю они упертые, как думаешь, будет драка если я не подчинюсь!?

- Будет! – без энтузиазма отзывается Вешин. – Таир-Ав-Шин был ключевой фигурой в делах северян его гибель сильно путает им карты. Захотят отомстить.

- Что же он такого делал?

- Много сомнительных дел, то чего не могли сделать северяне сами по причине ограниченности прав на наших землях! – вздевает руку безродный ладонью вверх. – Вот однажды мы вывезли одну рабыню из столицы, они её выкупили. Я сам отвозил девушку до северной границы и передал торговцам с севера.

- Это не возможно, не один раб не может покинуть пределов столицы, только через Алтарь великого Тха!!!

- Увы, как говорят северяне – золото отпирает любые двери!!!

- Ты лжешь безродный!!! – краснеет Ахав, с шумом вдыхая воздух через расширенные ноздри.

- Не обижайтесь господин, но вы идеалист, вся столичная знать идеалисты, ну почти все, оторваны от жизни...

- Намекаешь на мою приверженность чести? – Разве это плохо!?

- Нет! Я даже завидую вам, вера в честь и следование ей словно завеса туман скрывает от вас грязь «земли».

- Пусть так! – успокаивается высокородный, вспоминая об возможной опасности. – Мне нужно одеть доспех, вижу, будет сегодня пожива для Тха!

Не дожидаясь реакции спутника, вынимает из походных сумок доспехи. Принялся облачаться в надежную броню. Вешин закрепив руль взялся помогать знатному мужу. Знатный Ку распрямляется проверяя удобство лат. Обилие железа вселяет уверенность, радужные переливы в глубинах бриллиантов подбадривают дух. Удовлетворенный экипировкой, Ахав накидывает черно-белый плащ.

- Будет трудно, придется призвать всех моих предков от самого первого из них прошедшего через Око Тха! – бормочет безродный пристраивая оружие к своему поясу.

- Ты же безродный, ты не знаешь своих предков! – взирает высокородный на говорившего слегка округлившимися глазами.

- Знать и не вести списки – это разные вещи, – хмыкает Вешин. – Высокородные отличаются лишь тем, что вам позволено вести списки родов своих, а нам безродным это запрещено. Многие правды ради и не ведают своих корней, но есть и такие как я, кто помнит всех от самого первого родителя прошедшего Око Тха!

- Это ересь, Тха создал людей из земли и пламени, напоив своей кровью, не было никакого перехода!

- Вот поэтому роды высокородных короче на три поколения тех кто считает предков от перехода!

- Ты веришь в эту ересь?

- Я верю моим предкам!!! – отвечает седовласый.

Порыв ветра изменил на мгновение направление, дует с севера и до путников отчетливо доносится шум беснующейся воды зажатой в теснинах порогов.

- Пора пристать к берегу, - негромко напоминает Вешин.

- Пора, - с отстраненностью в голосе соглашается Ахав.

Причаливают. Высокородный спрыгивает с носа судёнышка, стараясь прыгнуть в тяжелых доспехах как можно дальше, дабы не попасть в воду. Помогает втянуть на берег лодку не чураясь недостойной работы. Сгружают остатки вещей на берег.

- Послушай, Вешин, ты мне так не ответил - чем ты угостил стражника?

- Мластарой!

- Но она же запрещена к продаже...

- ... и не целевому использованию, - подхватывает безродный, - но в Чаклане...

- ... возможно все! – доканчивает знатный Ку. - Злато не только открывает двери, но и ломает любые запреты!

- Все верно, - расплывается в добродушной улыбке седовласый, - вопрос лишь в количестве!

Из-за поворота дороги вырываются всадники, завидя стоящих на берегу людей, сбавляют ход. Ахав берет шлем в левую руку, поднимает до уровня груди, правой демонстративно расправляет черные и белые перья – еще один символ знатного происхождения.

Отряд преследователей останавливается перед знатным воином в нескольких метрах. Северяне заметно нервничают косят взгляды то на плюмаж, то на плащ, то высматривают эмблему с иероглифом Ку. Старший храбрится, без приветствий будто он хозяин положения, надменно задирает подбородок и выбрасывает заранее заготовленную фразу:

- Высокородный Тхи-Ку, мы...

- Да как смеете, вы безродные поклонники мертвеца, вы у кого злато вместо чести, разговаривать сидя верхом - со мной, знатным почитателем великого Тха из именитого рода Ку!? - обрывает на полуслове Ахав заносчивых иноземцев, ставя их на место.

Не дожидаясь их реакции водружает шлем на голову, нарочито вынимает меч не торопясь, медленно что бы шелест скользящего в ножнах клинка продрал уши каждому всаднику. Действует безотказно. Старший подает пример соскакивает с коня, передает поводья ближайшему спутнику, по лицу проносится табун противоречивых эмоций, с трудом давит спесь, но помнит кто он есть на этой земле.

Высокородный опускает меч остриём вниз едва касаясь земли. Все прибывшие косятся на стальное зеркало смерти. Двое бочком-бочком обходят одоспешеного воина справой стороны. Ахав не волнуется, там за спиной ощущает верного, готового к драке Вешина.

- Итак я вас слушаю? - первым начинает Тхи-Ку.

По дороге справа «черти играют свадьбу» – вьется пыльная воронка, взбивает придорожную пыль, поднимает мелкий мусор. Бежит разудалая «свадьба» чихать ей на склоки людей!

- У меня есть приказ, задержать вас и доставить в Чаклан для расследования убийства высокородного Ши! – задирает подбородок предводитель северян.

- Плевал я на все приказы, у меня есть только один повелитель – это благодетельный Тха, я строго следую его наказам! Так что возвращайтесь туда откуда пришли и передайте мои слова, тем кто вас послал!

- Высокородный Ку, будьте благоразумны...

- Я все сказал!!!

- У меня приказ, а вас всего двое! - рука северянина плавно движется к рукояти меча.

Ахав понимают, что миром не разойтись, внимательно следит за кистью упрямого иноземца. И как только она касается рукояти, прыгает вперед и снизу вверх вспарывает грудную клетку - хрустят разрубаемые кости. Разворачивается используя инерцию движения вправо. Там ещё один, успевает вынуть меч. Удар, звон отбитого оружия. Взмах – удар, громкое клацанье зубов, протяжный стон. Валится враг с разрубленной ключицей, бьет фонтан крови, брызгает на доспехи. Мельтешение слева. Разворот на сто восемьдесят, в последнее мгновение успевает отбить смертельное жало. Противник рубит снова, сверху. Блокирует мечом, шагает вперед пинает нахала по ноге. Нападающий теряется, пытается отскочить назад, удар слева направо в подреберье, чавкает вспоротая брюшина. Трое из прибывших, благоразумно ретируются вскочив на коней.

Ахав интуитивно подается вперед втягиваю голову в плечи, удар. Звон в ушах, темнеет в глазах, противник угодил в наплеч частично задев шлем. Целился точно в слабое место, удар мог быть смертельным, но не попал - реакция спасла высокородного. Распорота вязка плаща, снежно-угольное полотно схлопнувшись расстилается поверх травы.

Разворот, меч навстречу врагу. Впереди коренастый северянин с широким лицом испещренным множеством мелких шрамов. Умелый противник, с наскока не взять. Тхи-Ку не спеша левой рукой вынимает копеш. В глазах иноземца мелькает тень паники – не знаком с подобным оружием. Пятится поджав губы. Ахав атакует: выпад, блокировка, наступает не разводя клинков, выворачивает, сцепляются гардами, противник наваливается на меч двумя руками – поздно, идет в ход копеш, удар в шею. Северянин выпускает меч хватается двумя руками за горло, глыкает, глаза вытаращены, пульсирующие струи бьют меж плацев, попадает в глаза в прорези шлема. Ахав промаргивает не двигаясь. Смертельно раненый пятиться назад достигает кромки берега, спотыкается о камень, бездыханный падает в воду.

Четыре - машинально отмечает высокородный, трое удрали, еще один. Резко оборачивается. Чуть дальше валяются два тела. На спине с окровавленным мечем в руках лежит седовласый, ничком - уткнувшись ему в колени покоится последний северянин. Оба мертвы.

Вешин взирает потухшим взором в небесные дали, похоже он не успел понят что его убили. Рана смертельная – укол прямо в сердце с левого боку. Похоже, что он не видел убийцу.

Высокородный откладывает в сторону шлем и оружие, встает на колени у изголовья безродного, осторожно закрывает глаза со словами:

- Вот и тебя настигла смерть, все как ты желал – в бою. Достойная смерть воина! Пусть ты не знатного рода, но ты мой названый отец, а значит – высокородный Вешин! Похороню тебе как подобает знатному мужу - на костре, а не как безродную чернь сдохшую на меже и там же закопанную.

Смертью врага ты расчистил себе дорогу к всемилостивому Тха, его кровь омыла твой путь в царство Его! Покойся с миром высокородный Вешин!!!

Ахав скидывает доспехи, отправляется собирать валежник. Накидывает в лодку приличную кучу, ловит лошадей, обыскивает вещи северян. В одной седельной сумке находится баклага с маслом для факелов. Обливает жидкостью хворост, оборачивает в содранный парус тело старого воина, кладет на вершину костра. Сталкивает лодку в реку, удостоверившись, что течение подхватило судёнышко, закидывает факел внутрь. Огонь занимается неспешно, но масло прогревается и костер занимается во всю мощь. Пока лодка достигнет порогов, все что нужно сгорит и прах смешавшись с водой поплывет дальше до неведомого моря, там за пределами державы!

Глава 3

*****

Гатью оказывается понтонная дорога через болото. Вязанки хвороста накиданные поперек в несколько слоёв, связаны канатом меж собой, по краям вся конструкция закреплена вбитыми в дно кольями. На краях повдоль выложены связки в виде бордюра, а пространство меж ними засыпано песчаной землей. При движении по своеобразному помосту, все это шевелится, булькает, чавкает, словно живое существо потревоженное бесцеремонными людьми, но ленивое как хрюшка разомлевшая в грязи.

В середине дня выбрались на обширный островок, частью покрытый остовами погибших берез, топорщащихся к небу словно соломинки скошенного хлеба, обломанные верхушки скалятся черной щепой.

Пока остальные занимаются хозяйственными делами, мазур отводит Берестова с глаз долой, якобы учить стрельбе, но откладывает самострел в сторону. Вытягивает вперед правую руку, вдруг не весть откуда в неё впрыгивает обоюдоострый нож похожий на короткий кинжал. Игривой змейкой проносится меж пальцев до мизинца и назад, да так быстро, что Василий едва успевает следить за бликующим в лучах солнца лезвием. Тут же неожиданно перепрыгивает в левую руку и с той же скоростью проносится меж пальцев туда, обратно. Впрыгивает обратно в правую руку и еще раз вниз верх, замирает между указательным и большим пальцем.

- Ну как? – хитро щурится Мазур.

- Кууууль!!! – выдыхает Берестов.

- Чего? – кривится Мазур от непонятного слова.

- Супер говорю! – таращит глаза чужак забыв о том, где находится и с кем говорит.

- Хм? – вздымает брови возница, а потом закатывается в смехе. – Я не понял что ты сказал, но вижу твой восторг.

- Ну да! - Василий отчаянно кивает.

- Хочешь, научу?

- Спрашиваешь!

- Не похвальбы ради, но в этом деле, - Мазур поигрывает кинжальчиком, - я здесь лучший. Даже Воиле не уступлю - ко мне с ножом не подходи!

- Только вряд ли у меня получится вот так, - Берестов поджимает губы надувая щеки. – Да и какой толк от этого вращения...

- Не скажи, - мотает головой пожилой вояка. – Разовьешь гибкость и чувствительность пальцев, начнешь чувствовать нож, а я потом научу тебя как пользоваться им в бою. А что до получится - не получиться, так тут: захочешь – получится!!!

- Хочу! – горят глаза у Василия, протягивает руку намереваясь взять копьеобразный клинок.

Мазур грозит пальчиком:

- Сначала смотри внимательно как делаю я, а уж потом пробуй сам, а то останешься без пальцев!

Зажимает рукоять ножа между средним и указательным пальцами кладя окончание на основание большого пальца, лезвие смотрит вперед, будто держит авторучку. Медленно оборачивает вокруг среднего пальца, лезвие проскальзывает поверх указательного, зажимает между безымянным и средним, лезвие вдоль ладони. Пропускает поверх мизинца оборачивая вокруг безымянного, крутит мизинцем, кладет поверх безымянного захватывает средним. Идет вращение в обратную сторону тем же путем – зажим между безымянным и указательным, лезвие вдоль ладони. Дальше пока нож обернувшись вокруг среднего пальца не возвращается в исходную позицию. Еще раз немного быстрей, еще раз быстрее и еще совсем уж быстро.

Передает нож Берестову. Василий медленно повторяет движение, но на мизинце нож срывается, падает в траву. Поднимает, повторяет еще раз и еще, наконец получается прогнать весь ряд от начала до конца и довольно-таки не плохом для новичка темпе.

- Ты смотри-ка – талант!!! – восхищается Мазур показывая оскал желтоватых, но полного ряда зубов.

Подбодренный похвалой Василий от сосредоточения высовывает меж зубов краюшек языка, пытается повторить упражнение еще быстрее, но тут же кончиком по неосторожности режет большой палец. Ранка пустячная, но кровь выступает.

- У меня в поклаже есть заготовка не заточенного ножа, я тебе дам будешь учиться на ней! – подмигивает бывалый мазурик, забирая оружие.

Возвращаются к остальным, возница незаметно для всех вынимает обещанный муляж отдает воспитаннику.

- Вот, бери – учись! – напутствует Мазур. – Как разучишь вращение, покажу другие упражнения.

Стоянка длилась часа два. Собрались быстро. Еще бросок по гати. К вечеру выбрались из болот, а уже перед самым закатом колея вывела на Нижний тракт. Здесь прошлым днем прошел посольский караван.

Вольх отдает команду к привалу. Остатки светлого времени суток Мазур посвящает обучению стрельбе из самострела. Спать отправляются уже в густых сумерках.

*****

Смотритель курьерской станции зрелый мужчина в глубокой задумчивости, протирает стол выдачи. Трёт, машинально не отдавая себе отчета, без того чистую поверхность старой доски, затертой до глянца рукам и локтями гостей. В помещении пусто, последний посетитель ушел четверть часа назад. Мысли зрелого мужчины вьются над юношей, спящем за стенкой:

Зимой на день Тха, когда день короток как фаланга мизинца, а ночь длина как вся рука, служители объявят сына совершеннолетним, свершат обряд посвящения во взрослую жизнь. Затребуют служки за все - два полновесных форина, но вот когда сам не в такие уж давние времена, проходил тот же обряд, с отца взяли всего семь торинов.

Времена пришли... Отец помниться рассказывал - его собственное посвящение обошлось в пять торинов и очень сильно возмущался когда потребовали семь двадцать пять лет спустя. А двенадцать лет назад свершали обряд над племянником, который встал в целых десять торинов – полновесный форин, а вот ему платить два... Но это еще не полбеды – десятина от неё. Совершеннолетие означает, что следующей осенью сын пойдет на воинские сборы, его нужно экипировать! Каждый обязан как минимум иметь шлем, щит должной величины, пику в косой сажень длины, стеганый или кожаный доспех, боевой топор! Если все покупать с изнова – целое состояние. Хорошо что всю сумму можно списать с налогов, но это возможно только на следующий год – по факту, а сына собирать необходимо загодя и налог платить в этом году!

Новая пика на рынке стоит шесть торинов, боевой топор форин и два торина, щит с умбоном обтянутый кожей и стальной окантовкой по краю, потянет на два форина и восемь торинов, а может и на все три форина, новый простой шлем выйдет в четыре форина. Добротный стёганый доспех дороже кожаного, просят за такой два с половиной форина, из кожи дешевле не намного лишь на два торина. Что выходит? Получается более одинадцати форинов - целый золотой цкан! Теперь прибавить налог на трактир который держит, обычная практика, при станции – целых восемь форинов в год. Вот и получается целых два цкана в этом году придется пустит по ветру. Отродясь золотой цкан в руках держал пару раз – где брать столько денег?

По телу смотрителя протекает тягучая дрожь, машинальные телодвижения прекращаются. Перед глазами затёртая до блеска поверхность доски. Смотрит на орудие труда в руках удивлённо. Вертит тряпку в руках так и эдак, пытаясь сообразить зачем она и что с ней делать – отбрасывает прочь. Наваливается на раздаточную всем телом, левую руку подсовывает под грудь, что бы не давил край доски, локоть правой водружает на стол, а ладонью охватывает лоб. Зевает. Вязкие думки кипятят голову изнутри.

Можно пойти на обман передать свой комплект сыну. Уговорить старосту, сунуть ему форин, запишет что все куплено снова. Да вот беда, сам еще не вышел из призывного возраста, еще семь лет обязан быть на учете, вот как призовут на сборы – придешь без экипировки штраф целый цкан, а потом служители Тха потребуют замолить грех, обойдется это не меньше трех а то и четырех форинов. Приедет контролер, проверить экипировку военнообязанных, проследить за обманщиком, его содержание обойдется не меньше пяти торинов - и кормить и поить придется. Нет, риск слишком дорогой, надо как-то иначе.

Ах да, сосед вчера справлял день своего посвящения, пятьдесят пять лет тому назад его приняли в ряды почитателей Тха. А это значит что он не военнообязанный - возрастом вышел. Выкурили не мало, виновник торжества что-то болтал про экипировку: почти всю продал, остался шлем который отдаст за пол цены. Вот что значит лишняя порция темары – пропустил мимо ушей. Надо завтра же пойти и купить шлем, пока кто-нибудь другой не подсуетился. Пика – это проще, пойти до кузница и дать тому три торина, все сделает в лучшем виде, но вот за топор берёт целый форин – не стоит он того, хватит с него и пики. Но за вторым оружием можно съездить к ростовщику в Мешмек, там горцы частенько закладывают боевые топоры по четыре пять торинов, их кузнецы мастера в ковке доброй стали. Стоит с ростовщиком хорошенько поторговаться отдаст за семь торинов. Щит! Можно сговориться с бондарями – соберут заготовку за шесть торинов, а кожей обтянуть самому, благо с ней доводилось работать и руки к месту прилажены. Хорошая кожа в нужном количестве потянет на полтора торина, а лучше брать самую добротную за два! За умбоном и окантовкой придется опять идти к кузнецу, за железо и работу возьмет все восемь торинов. Дорого, но никуда не денешься придется платить. Доспех – кожаный или набивной? Из кожи чуточку дешевле будет, но сын молодой, тело должно дышать - подыши в кожаной броне! Не годится, только набивной!

Да, помнится доспешный мастер из Мешмека, был на прошлой неделе проездом. Намекал, что его прыщавому сыночку приглянулась предпоследняя дочка, да и она вроде косилась но сосунка. Почему бы нет, мастер показался человеком не бедным, глядишь случится выгодная партия. Ну вот, можно взять доспех в счет калыма наперёд..., нет так не делается – люди не поймут. А если намекнуть, что вроде как не против породнится с ними, да под это дело попросить скидочку на новый доспех. Люди сказывали, что сделать новую набивную броню обходится в полтора форина. Наверняка захочет угодить – продаст, без прибыли, но и без убытку.

К чему пришли... Чуть больше шести форинов, неплохо почти половинная экономия.

Хм, сбережений всего восемь форинов, два уйдут служкам, остальные на экипировку, а налог, на что жить? На содержание станции из казны падает четыре форина в месяц, но за лошадьми ухаживай, корми их пои, подковывай у кузнеца, сбрую чини, да и курьера обязан кашей накормить – хорошо хоть курят за свой счет. Вот и остается три, в лучшем случае четыре торина со всей суммы. До конца года три форина наберется, за год четыре - мало! Потому все смотрители при станции держат трактир, иначе по миру пойдешь. А он в месяц в среднем дает прибытку полтора форина, да на курево еще два торина выгадать можно. Вот и получается, что до конца года наберётся в лучшем случае два цкана. Но семью нужно кормить, к счастью теперь всего пять человек, две старшие дочери замужем. В среднем семья в месяц живет на один форин и семь с половиной торинов. Если все подбить, то не хватает целых шести форинов на уплату налога... где брать такие деньжищи? У соседей не займешь... Самое большее на что могут расщедриться земляки это форин, пол цкана нужно где-то выкружить! Ростовщики!? Нет за пол цкана выжмут все, исподнее снимут. Можно так попасть, что принудят должность продать, потом придется идти в заклад к землевладельцу, к какому-нибудь высокородному, а дальше только каста презренных... Нет!!! К ростовщикам никак нельзя! Уж лучше сразу должность продать – денег останется что бы начать крестьянскую жизнь, все не в заклад. Можно напрячь новых родственников. Старшая дочь удачно вышла за служителя Тха в Мешмеке – высокая честь! Но выгода сомнительная. Он конечно же денег даст и обратно долга не запросит, но зато будет требовать щедрых пожертвований храму, все сбережения буду уходить туда, а без денежного запаса можно быстро дойти до заклада. Не годиться! Вторая дочь выскочила за, как казалось тогда, никчемного смазливого курьеришку, но вот парень смышлёным оказался уже купил себе должность помощника старшего курьера в Кобаиле, глядишь через пяток лет станет старшим курьером, а там может и в саму столицу переберется на более высокую должность. Правда на высокие должности в главный город державы безродных берут с неохотой, но чем бес не шутит! Перспективный зятёк, да вот только в прошлом месяце сам клянчил три форина, когда деньги на новую должность собирал. Чуть было не выпросил, но где-то шустрику подфартило добыл раньше нужную сумму. Теперь в должности но без средств – не занять. Вот через год наживет капиталу, а сейчас гол соколик, не наросли золотые перышки.

Смотритель тяжело вздыхает, выход очевиден – продажа должности и уход к тому с чего начинал, к тяжелой работе на земле. Пол цкана большие деньги. До конца года решает не спешить, продать только когда заявится сборщик налогов и потребует денег, а вдруг удастся сговориться об отсрочке, хотя такое почти невозможно...

Солнце давно зашло, на фоне еще светлого западного горизонта видны зазубрены гор будто сколы по краю гигантского каменного топора. Пора закрываться и ложиться спать, уже никто не придет затянуться темарой, не объявятся торопливые курьеры, не заваляться торговцы или какой служивый люд, не так часто бывают гости на дороге в заштатный городишко Мешмек.

Придавленный тяжестью проблем мужчина снимает с полки масляную лампу и освещая мерцающим светом путь направляется к двери. Только взялся за задвижку желая запереть дверь, как слуха касается звук топота нескольких лошадей, звяканье метала. Кто-то подъехал. Хлопок, путник спрыгнул на землю звук гулкий, тяжкий - это грузный человек или служивый отяжелённый амуницией. Лязгает сбруя, привязывает лошадей, голосов не слышно путник один. Всего один, что ж и то не плохо – пара лишних торинов никогда не помешает.

Отставляет задвижку обратно в угол, но не рассчитал, брус падает. Нагибается, мешкает, деревяшку нужно убрать, что бы гость не споткнулся. Наконец-то справляется, тянется к дверной ручке, не успевает. Путник уверенным рывком отворяет дверь.

Смотритель освещая лампой гостя, открывает рот намериваясь произнести обычное приветствие, но так и замирает с отвешенной челюстью, взгляд зацепился за черный плащ на белом подкладе – перед ним высокородный. Еще никогда в эти двери не входила знать.

- Мне нужен ночлег и еда! – усталым голосом в приказной интонации речёт знатный господин.

Голос высокородного выводит смотрителя из ступора, отскакивает вглубь помещения, не зная куда деть лампу, кланяется подобострастно, так как никогда этого не делал, до самой земли, хрустят позвонки им вторит скрип половиц под грузной поступью посетителя. Но извиваясь в поклонах силится разглядеть нашивку с иероглифом, желая понять, кто перед ним. Край нашивки виден, но сам знак скрыт наползшим на плечо краем плаща.

Гость уверенно шагает по залу попутно отстегивая пояса с амуницией при виде которой у хозяина по телу проносятся мурашки стадами слонов. Высокородный садится за ближайший стол, вещи кладет рядом на лавку.

- Принеси что-нибудь поесть, – нейтральной интонацией просит посетитель.

- Простите, меня не достойного, милостивый господин, но у меня на кухне только каша, если хо...

- Неси! – в голосе вибрирует нетерпение.

Смотритель вздрагивает, но мгновенно убегает на кухню. Накладывая в миску кашу думает о том, станет ли есть пищу безродных знатный господин или сочтет сие яство оскорбление и выпустит кишки ему нерадивому грозным копешем! Чуть не спотыкаясь бежит обратно в зал, заходит с противоположной стороны стола, дрожащими руками ставит миску перед гостем. Знатный муж небрежно подвигает угощение игнорируя дерявянную ложку, достает свою стальную походную, берётся за еду. Хозяин, завистливо скользит взглядом по столовому прибору, следит за реакцией едока, не замечает недовольства осмеливается предложить:

- Не желает ли высокородный господин покурить? У меня лучшая темара в округе.

- Нет, - отмахивается ложкой посетитель, - я слишком устал. Принеси мне воды!

Чуть ли не заикаясь смотритель осмеливается предложить:

- Э... Может господин не побрезгует фруктовой водой, сделаной из свежеотжатых фруктов?

- Неси, - чеканит высокородный!

Как только наполненый кувшин с деревянной кружкой опускается перед гостем, хозяин получает новые распоряжения:

- Позаботься о моих лошадях, а поклажу занеси в мою комнату!

Смотритель тут же убегает, будет сына и в нескольких словах поясняет ситуацию, поручает заботу о лошадях и вещах необычного гостя. Юноша с очумелыми глазами убегает через заднюю дверь исполнять поручение. Хозяин возвращается в зал, видит, что знатный муж игнорируя старую кружку пьет прямо из кувшина, видимо брезгует. Между делом пробегает мысль, заплатит ли посетитель? Но отмахивается от мыслей о деньгах, остаться бы в живых!

Отставив опорожненный сосуд, знатный муж заявляет:

- Теперь мне нужно отдохнуть!

- Пойдемте господин я вам покажу вашу комнату, - подхватывает лампу хозяин корчмы, освещая путь гостю.

Видит кое-где на одежде запекшуюся кровь, но ран у знатного господина нет – это чужая кровь! Возможно бился в поединке, а может ... смотритель с трудом глотает ком застрявший в горле, силиться унят дрожь в коленях -... а может зарубил безродного не оказавшего должного почтения...

Высокородный поднимается подхватывает вещи, роется в одном из мешочков, что-то небрежно кидает на стол. Металлический диск вихляя, готовый в каждое мгновение упасть, бросает загадочные желтоватые блики в свете лампы, шумно пересекает стол, прыгает с края вниз, не достигает пола, смотритель оказывается проворней. В ладони золотой цкан! На него смотрит профиль верховного служителя Тхе-Та-Дана, а на оборотной стороне тесненный иероглиф Тха! Монета столь великого достоинства третий раз в жизни попадает в руки заштатному вельможе. Живительным бальзамом на душу, упал вожделенный кружок на перекрестие линии судьбы и ума – решение многих проблем.

Но щедрый постоялец не ждет пока восхищение безродного пройдет, усталой, но твердой поступью бредет к лестнице ведущей на второй этаж. Хозяин спохватившись пытаясь обогнать высокородного, бежит к лестнице, желая осветить путь. Гость ловким движением пальцев расстегивает застежку плаща, обнажается иероглиф.

Масленая лампа смотрителя звонко ударяется об пол, стекло брызгает в стороны, металлическая часть с все еще горящим фитилём подпрыгивает вверх, свершив двойное сальто падает фитилём вниз, пламя тухнет, масло протяжно булькая вытекает на пол.

Но два человека не обращают внимания, один считает ниже своего достоинства оглядываться на звон посуды, другой загипнотизирован иероглифом Ку. В корчму наведался знатнейший среди знатных, столичная знать, из полулегендарного рода величайших полководцев древности, один из вершителей судеб бренного мира сего! Высокородный не оборачиваясь открывает первую же приглянувшуюся дверь, заходит внутрь.

«Хорошо что сегодня все комнаты пусты!» - провожая взглядом, подумал мужчина, мертвой хваткой сжимая золотую монету.

За грязным стеклом маленького окошка занимается заря, сколы вершин далёких восточных гор вычерчены на фоне розовеющего горизонта, вот тот с той стороны из-за горизонта вырвутся первые лучи солнца, сверкнут на белом, обожгут заснеженные кроны скальных гигантов. Утро неумолимо надвигается, словно беспощадная лавина, роковой поступью стихии. Ничто не остановит неотвратимого движения времени, не задержит на час, ни на мгновение, нет времени на отдых усталому, так и не отдохнувшему за короткий сон телу.

Предыдущий день забрал много сил, усталость отягощена утратой верного друга. Живот бурчит, что-то съеденное накануне в этой дыре для нищих, испарилось не доходя до желудка, так сильно истощенный организм вытягивал питательные соки в кровь разнося по измождённому телу.

Ахав встает, оглядывает малёнькую, но ухоженную комнатку с бедной обстановкой – видно не зря смотритель получает казенные деньги, службу несет исправно. Можно не бояться паразитов, чисто, да и спал в одежде, усталость вдавила в кровать, единственно на что хватило сил, скинуть обувь. Ступни отдохнули и то хорошо.

Вещи аккуратно составлены в углу рядом с входом, все на месте. Безродные все сделали как нужно, все же есть толк от страха черни перед знатью, можно не проверять багаж, они ничего не потеряют и тем более не возьмут. Высокородный Ку, занялся сортировкой наличного имущества, накануне делалось все второпях. Попутно прихватил переметную сумку почившего Вешина, но так и не взглянув что там. Имущество старого воина не замысловато, ничего лишнего, все самое необходимое, дешевое но добротное. В одном из кармашков лежит всего одна монета достоинство в пять торинов.

Ахав вертит в пальцах медный диск не четким оттиском, первый раз держит монету бедных, меньше одного серебряного форина видеть не доводилось. В голове оживилось чувство что брошенный вчера золотой цкан это слишком много для подобных мест. Первый раз оказался в подобной дыре. Медный кружок ныряет в боковой карман, может пригодится. Прихватив вещи покидает комнату.

Станционный смотритель и по совместительству держатель трактира, не спал эту ночь. Знатный господин одарил целым цканом, жилы вынь, а отработать нужно по максимуму. Как только сын отнес вещи гостя ему в комнату, занялись освежеванием туши молодого барашка. Хорошая животина стоит целых 7 торинов, это не много против золотого, а дорогого гостя кормить нужно, и кормить хорошо. Вот знать бы еще чем в провинции столичная знать питается? Возникла мысль спросит старосту, но тут же изгнал ее. Откуда местным знать что едят высокородные в стольном городе. Слухов полно, да вот только верить им разумному человеку не следуют. Подумать только, будто там едят сердца рабов на ужин, а раб денег стоит, да и где их столько взять, что бы накормить кучу знати. Да и нет ничего лучше под рукой кроме блеющей скотинки в хлеву.

Скоро взойдет солнце, еще немного появятся первый посетители:

Первым как всегда является староста, трясущимися руками тянется к наргиле, еле дотерпел до утра, курит много и часто. Жинка его прячет курительные принадлежности, так он повадился ходит в корчму обычно курит в долг, но в конце года всегда рассчитывается с долгами, после получения жалования от сборщика налогов. Уже двенадцать лет как. Ответственный человек, потому сельчане и дали согласие на продажу должности именно ему. Вот и сейчас, не говоря ни слова, кивает лишь в знак приветствия, хватает прибор и жадно затягивается. Уходит пыхая дымом, садится у дальнего стола вблизи окна, на свое привычное место.

Следом является мельник, прежде чем отправится на мельницу и открыть задвижки что бы пустить воду на колесо, каждое утро заглядывает в трактир выкурить порцию темары. Пару формальных вопросов, раскуривает уголь, уходит в зал. Садится в противоположном углу от старосты, они друг друга недолюбливают, формальный кивок от каждого и более их взоры не пересекаются. Седовласые братья бондари, пара крепышей, из утренних гостей обычно приходящие последними, сегодня заявляются несколько раньше, что тоже бывает. Много болтают, всегда улыбчивые, приятные люди. Прихватив по прибору выдвигаются в зал. Реверанс в сторону старосты и бочком-бочком к столу мельника. Любят втроем посудачить.

Со словами: «Да благословит всемилостивый Тха сиё место», в корчму не спеша просачивается щупленький служитель местного алтаря. Зорко оглядывая присутствующих, озирая каждый закуток, выслеживает любое непотребство, даже в ранний час не забывает о своих обязанностях. Как обычно задав дюжину неприятных вопросов, наконец берет свой наргиле. Критически разглядывает загубник, тщательно проверяя, нет ли там чего не нужного. Хозяин прекрасно знает об этой особенности служителя и потому собственноручно почистил прибор, дабы с гостем не случилась истерика. Служитель удовлетворенно крякнув обнюхивает мундштук и не учуяв посторонних запахов затягивается, кивает и слегка сгорбившись плетется к старосте. Тот не болтлив и всегда с вниманием выслушивает нытье служки.

Сегодня заявляется и местный торговец с двумя помощниками, они раз в неделю ездят в Чаклан за товарами, но прежде чем отправится в путь посещают корчму, что бы затянутся темарой и обсудить последние детали перед дорогой. Как всегда садятся подальше от всех.

Заглянула еще пара сельчан, что по утрам случается не часто, прихватив два наргиле петляют меж столами в самый дальний угол.

На кухне суетится жена, готовит завтрак, даже отсюда слышно как шкварчит зажариваемое мясо. В дальнем углу прилавка покоится совсем новенький наргиле, с серебряным мундштуком, с самой лучшей курительной смесью в округе, заготовка для особого гостя. Вот только не понятно как долго спит столичная знать!? Местный высокородный как известно раньше полудня не покидает опочивальни...

Нет сверху доноситься возня, знатный господин уже встал. На звук никто из посетителей не обращает внимание, у всех важные разговоры, они не знаю еще кто там. Легкая дрожь пробегает по телу смотрителя, кто знает что ждать от знатного мужа, какое у него с утра настроение?

Высокородный выходит шумно, ступая твердым шагом, чем привлекает внимание всех посетителей. Их взгляды липнут к нашивке, зал в мгновение накрывает тишина, слышно как в щелях завывает ветер, а где-то в простенке мышь грызет щепу. Чем ближе к полу знатный господин, тем ниже становятся фигурки посетителей, будто загипнотизированные неотрывно следят за приближение иероглифа Ку.

Ахав бросает вещи рядом со столом, за которым седел вчера вечером, не обращая внимание на бледные лица сидящих в зале окаменевших людей. Хозяин сегодня расторопней, уже бежит с дымящийся миской, осторожно ставит на стол. Глаза красные вид изможденный, но все такой же настороженный. За миской каши следует поднос с бараньей грудинкой, парит, а по сочным краям стекает аппетитный сок. «Грудинка по провинциальному» ожило воспоминание одного блюда в столичном гостином доме, где подобный кусок подавали приправленным специями и соусами. Аристократ не медля берется за сочное блюдо. Отмечает вкус недурственный, естественный аромат не перебит специями, очень даже съедобно. Пока наслаждался мясным припорхал хозяин, несет простенький наргиле. Покончив с кашей и мясом, не спеша берется за мундштук, не столько из желания, сколько из любопытства чем потчуют в провинции, ну и само собой для поддержки статуса. Затягивается. Доводилось покуривать и худшие смеси, посредственная темара. Делает еще несколько затяжек, откладывает прибор, решительно встает из-за стола. Откуда-то берётся юноша, низко кланяясь, собирает брошенные вещи, услужливо берёт на себя услуги носильщика. Выходят.

Смотритель спешит следом, но прежде чем выйти слышит осипший голос служки:

- Ты..., ты почему не предупредил!?

Отмахивается, не до них. Выходит во двор. Сын донес вещи высокородного до трех свежих лошадок, самых лучших что имелись на станции. От помощи по снаряжению лошадей в поход отказывается, все делает сам. Удостоверившись что все сделано как надо, оборачивается к хозяину корчмы:

- Скажи э..., безродный. Видел ли ты тут на днях высокородного служителя Тха в сопровождении двух спутников и десятка презренных?

- А как же милостивый господин, проезжали они через наше селение...

- Когда?

- Вчера в начале вечера!

Строгое лицо вельможи озаряется счастливой улыбкой и без того статная фигура, распрямляется, даже извне заметно как расправляются плечи, а тело наполняется силой. Он хватает за луку седла намериваясь запрыгнуть верхом, но замирает. Шарит рукой в кармане, что-то достает, одним щелчком отправляет металлический предмет в полет.

Смотритель видит - это не золотой, узнает мерцание меди. Траектория монеты такова, что недолёт предрешен. Не в первой, ловкий выпад и денежка в ладони.

Щедрый гость покидает двор легкой рысью, взбивая иссохший прах земли.

Смотритель станции провожает взглядом одинокого знатного путника, шепчет благодарственные молитвы всемилостивому Тха - за то что ниспослал щедрого господина одарившего целым золотым цканом и пятью торинами – решение всех проблем. Тха оценил религиозное рвение вспомнил о преданном почитателе в трудный час, послал щедрого господина.

Странный этот высокородный! Обошелся с безродным смотрителем почти как с равным. Может враки все говоренное про знать, что лишь за один косой взгляд убивают на месте. Нет надеяться не стоит, самому доводилось видеть как знатные мужи давили замешкавших на дороге безродных, с брезгливыми лицами, будто вшей на загривке у шавки. Похоже муж из рода Ку один из тех про которых говорят – в семье не без урода...

Бросив последний взгляд на всполохи дорожной пыли, смотритель поклялся, что к концу года если удастся скопить форин или больше, то его целиком потратит на пожертвование в храм Тха, попросит служителей помолиться за благополучие благородного Ку!

Войдя в корчму и первым делом заявляет:

- Высокородный Ку любимец Тха, его милующая и карающая длань на земле!!! Вы еще помяните мое слово!

Грозит указательным пальцем подкрепляя слова действом.

Посетители и без того сидящие с выпученными глазами, приоткрыв рты, согласно кивают в такт назидательного жеста. Такого чуда в этих местах еще не бывало.

Долго потом по округе ходили пересказы о высокородном Ку, благодетеле безродных, любимце Великого Тха!

*****

Небольшой лагерь ожил еще до восхода, скорый завтрак и в путь. Вольх намерен до конца дня объединиться с посольским поездом, спешит.

Местность резко меняется. Рельеф изъеден ложбинами и оврагами, множество холмов преграждают путь и с каждыми часом их все больше, а склоны круче.

На вершине высокого гребня Василий озирает горизонт. Впереди у самого края, в дали, замечает скопление чего-то там непонятного. Похоже на густую облачность, будто надвигается непогода. На следующей возвышенности приглядывается вновь, кажется, что «облачность» не изменила своих очертаний. Еще одна возвышенность снова оглядывает горизонт - убеждается, нечто не изменило формы.

Берестов, наваливается грудью на сундук, спрашивает Мазура:

- Что это там, у горизонта впереди?

- Змиев Хребет! – небрежно бросает возница.

- Сколько до него?

- Три перехода! Но мы до него не доберемся, завтра повернем на юг, в Лиходолье!

«Вот он придел земли русской, загадочный и таинственный Змиев Хребет» - взволновано думает Берестов. – «Сколько же здесь всего, одно дело обо всем этом слышать и совсем другое все самому видеть. Если бы не семья, не вернулся бы назад. Все бы сам потрогал, все бы посмотрел, все бы облазил и объездил!»

К середине второй половине дня, после обеденного привала, компания выезжает на относительно невысокое плато, тут идет дорога. С его края хорошо просматривается стена Великого леса, предел Руси, и начало Лесного царства. Между кряжем и лесом течет сравнительно широкая и неспокойная река. Иногда обзор скрывается за неровностями холмистой местности, иной раз ненадолго, а иной – наоборот разворачивается, на всю ширь.

В один такой момент выезжают на открытое место, где с плато дорога начинает спуск идет под уклон. Тут открывается широченный обзор на просторы, лежащие к югу от плато.

Василий видит это, даже привстаёт в телеге, желание охватить все и сразу толкает вверх, притупляет чувство опасности, не боится упасть, забылась подобная возможность.

- Что это? – спрашивает заворожено.

- Это – Поджрастан! - сообщает Вольх. – Город забытого народа.

Внизу на, очевидно, искусственном почти идеально круглом острове стоит необычный на половину разрушенный, но все еще впечатляющий своей грандиозностью и великолепием - белый город. Не очень высокие стены города сложены из белого камня, местами полу обвалившейся, идут по периметру острова, опоясывая город. Над стенами ещё видны заметно разрушенные башенки, расположенные друг от друга на одинаковом расстоянии. Всего их 12-ть. В стенах есть ворота на все стороны света, уже давно кем-то проломленные. Сам город, почти вплотную примыкающий к стенам, компактен. Даже с такого расстояния заметно, что улочки в городе когда-то были узкими, возможно, даже, когда-то над ними имелся навес, так что весь город представлял из себя единый крытый комплекс, где были не страшны все прелести не погоды. И только в центре приметна площадь перед каким-то наиболее крупным зданием, стоящим особняком от остальных строений. Все постройки города сложены из белого камня, липнут друг к другу. Просветы видны лишь там, где проходит улица. Всё тяготеет к округлости форм и плавности линий. Повсюду видны разрушенные останки не то шпилей, не то маленьких башен, возвышающихся над строениями. Но все сооружения смотрят провалами полукруглых окон на окружающий их мир.

Только речушка огибает остров по обеим сторонам - пенится и искрится в лучах солнца. Когда-то она текла по руслу значительно севернее. Это заметно по все еще хранящей воду старице, которая соединяется ниже по течению с новым руслом. Выше по течению прежнее русло отделено от нового широкой, с полкилометра насыпью, почти сравнявшеюся с землей, но все еще различимой на фоне естественного рельефа. Судя по всему, неизвестные строители города вначале построили сам город в стороне от реки, а потом прорыли вокруг него обводные каналы, а к ним подвели новое русло, перекрыв старое.

Площадь всего города относительно не большая и если учесть скученность многоэтажных зданий, некоторые из которых достигают пяти этажей, то в нем могло проживать, до десяти тысяч человек - по расчетам Берестова.

- Странное название у этого города, - бурчит Василий, не адресуя свою речь ни к кому конкретно. – Что бы оно значило...

- Ну, об этом ведают строившие город, - все же отвечает Вольх.

- А кто их строил? – оживляется Василий.

- А этого никто не ведает, - жмёт плечами десятник.

- А как же вы тогда узнали, как он называется?

- Так написано!

- Где написано?

- В городе рядом с площадью, - выдает Вольх, - стоит вестовой камень, на нем и писано, что это город Поджрастан!

- И как вы это прочли?

- Так и прочли, как написано, любой грамоте ученый человек прочтёт. Язык их очень похож на наш.

- Так что же получается, город строили ваши предки? – у Василия не укладывается в голове, как может быть неизвестным народ, если он вдруг пишет по-русски.

- Нет, не они! – с твердой убежденностью в голосе молвит Вольх. – Эти города многие века были брошены прежде чем сюда пришел первый русич! Песиглавцы так же не застали тех, кто строил их и жил там!

- А как речка зовется там случаем не написано?

- Написано – Исшра!

- Как-то уж совсем не по-русски, - хмурит лоб Берестов.

Вольх в ответ жмёт плечами, но поясняет:

- Эти названия с глубоким смыслом отражающие суть этих мест, но знания об этом утеряно в веках вместе с народом жившим тут.

- Ты сказал – Их! – спохватился Василий. – То бишь, тут не один город, а несколько таких?

- Да тут их полно! – встревает Мазур. – Они везде стоят от самых Южных степей, до Студеного моря; от Песьих гор, до Чудного моря. Их тут сотни! Вот! Одни хорошо сохранились, как этот, а другие разрушены основательно и не зная, где искать - вовсе не найдешь! Вот.

- Сотни!? – Василий сражен вестью.

- Ага, - подтверждает десятник слова возницы. – По всему краю стоят.

- И как же зовется ваш край?

- Белоградье, вот! – с гордостью отвечает Мазур, опередив уж было открывшего рот Вольха!

Но десятник вставляет слово:

- Белоградье – потому как это край градов белых!

- Так кто ж их строил? – не унимается Василий.

- Да, не ведает этого никто! Сами желаем знать, – вздыхает Вольх – Но знания эти потеряны в пыли веков.

- А может Волхвы знают? – осторожно выдвигает предположение дед Мазур.

- Знают, - кивает десятник. – Должны знать, но они ничего не скажут до срока. Ибо, по их мнению, некоторые знания могут быть известны только в свой срок, потому как люди должны быть готовы к принятию их.

- А может черноградцы тоже знают? – вносит и свою догадку Берестов.

- Они-то точно знают! – подтверждает Вольх, - но они вообще ничего никому никогда не сказывают.

Спускаются с плато постепенно, с каждой минутой обзор становится менее выгодным. Берестову безумно хочется попасть в древний город исчезнувшего народа, который к тому же писал на странном языке похожем на русский. Но маленькая колонна неуклонно двигается вперед, у неё иная цель. А до привала еще далеко, следующий случится на довольно приличном расстоянии от таинственных развалин. Никто ради удовлетворения любопытства чужака не остановится, а у него нет возможности здесь задержаться.

Василий сидя на телеге с тоской следит за медленно проплывающими мимо руинами таинственного города! Лелеет в душе надежу, что когда-нибудь сможет попасть в этот город, пусть не в этот, но подобный ему. С каждым днем появляется все больше и больше оснований не спешить с возвращением Домой. Разумеет, что с каждым днем причин задержаться будет еще больше. Как капля росы ясно понимание – для познания сего мира не хватит всей жизни.

В душе рождается тревога, ведёт к воспоминаниям о жизни в том прежнем мире. Тяжкий груз всего что составляло его жизнь прежде, воспоминания нормы общества, стереотипы, страхи... лежат тяжким камнем на тропе понимания с этими людьми и этого мира его... Эмоции пробивают защиту, исповедью перед самим собой текут слова. Как будто эта речь явилась его исповедью перед этими людьми, их миром.

Первые образы воспоминаний превращенные в слова бурлят от истока – первых воспоминаний о себе. Из уст от глубин души извергается все, мозг лишь следит за употреблением понятных слов и образов для окружающих людей.

Слушают молча, не перебивая с крайним сосредоточением. Мазур выворачивается, так что сидит спиной к движению телеги, совсем не заботясь об управлении подводой. Вольх совсем рядом не отстаёт ни на миллиметр. Воислав подъехал максимально близко к рассказчику, тянет вперед голову, опасается пропустить важное слово. Макар, бросив свой пост поравнялся с подводой, так и едет рядом, слушая исповедь чужака от необычности рассказа округлёнными глазами. Сом, увидев скопление рядом с телегой Мазура, подотстал и поравнялся с ними. Борода, выглянув из своей повозки, движимый любопытством, увидев сбор вокруг чужеземца, передаёт вожжи Анчутке, прыгает на землю. Дождавшись, когда телега поравняется с ним, запрыгивает усаживаясь рядом с Мазуром, тесня его. Лишь бедный Анчутка не последовал за всеми, свисает над краем повозки, тщетно пытаясь уловить, о чем идет речь в едущей позади подводе.

Течет речь - раннее детство, школа, пионерия, идеалы советской власти, ее крах и последовавшей полу анархией и беспределом. Повествует о нищете и цинизме девяностых, о погоне за богатством любой ценой у одних и беспросветным пьянством у других. О своих мытарствах и трудах, последней работе - суть которой сводилась к тому, что бы всучить товар кому угодно, даже если никому не нужен, что бы на заработанные средства купить другой такой же не нужный товар. Немного о семье, главном образом о двухгодовалом сыне.

Рассказ получился долгим, на весь остаток дня. Закончив Василий озирается, все слушатели какие-то задумчивые, погружены в себя. Никто не комментирует исповедь, не задают вопросов не уточняют, оставили все как есть, постепенно возвращаясь на свои места.

- Хочешь назад, домой!? – после некоторого молчания спрашивает Вольх.

- Хочу, - не задумываясь, отвечает Берестов. – У меня ведь там семья!

- Семья это хорошо, - кивает десятник. – Не должно человеку без семьи по свету скитаться. Им, наверное, там тяжело живется. Через твою речь я почувствовал, что не сладкая у тебя жизнь была. Как будто вы на чужбине живете!?

- Да всем нам там тяжко, - вздохнул Василий. – Многим, это уж точно.

- А вам потому тяжело, что не веруете ни во что! – выдает Вольх неожиданную .

Берестов жмёт плечами, трудно спорить с людьми, у которых вся жизнь вертится вокруг веры, памяти предков, чести, достоинстве и прочих давно уничтоженных нематериальных атрибутов человеческой жизни в том насквозь материальном мире. Но тут вспомнил строчку из Ницше, которую и произносит вслух:

- Один наш мудрец сказал – мы убили бога, бога больше нет!

- Бога вы не убили, это невозможно! – возражает Вольх. – Но я понимаю, что он хотел сказать!

- И что же?

- Вы убили веру во Вседержителя и тем самым опустошили свою душу, пуста она у вас, а когда в душе ничего нет, человек чувствует голод! Но этот голод не утолить обильной трапезой, изысканными кушаньями, вот и пытаетесь залить его златом, разным скарбом, властью, славой, а кто-то и распутством. Но вам все время мало, вы хотите больше и больше, так как все что вы получаете валиться как в бездну и голод только сильнее. И имя ему алчность! Алчущие вы, как псы бездомные, рыскающие в отбросах! Пока не возродите Веру, не видать вам жизни! И вечное рабство ваш удел!

- Мы не рабы, мы свободны! – возмущается Василий, внутренне кривясь от самой фразы, рожденной от знаменитого революционного воззвания.

Вольх в ответ на реплику взрывается в не свойственном ему громком смехе! Повергая Берестова в прострацию, никак не ожидал такой реакции на казалось бы, основополагающей принцип жизни в человеческом мире как свобода. Бесспорной и всеобъемлющей основой бытия современного цивилизованного и просвещенного индивида.

- Скажи мне Василь, - отсмеявшись задаёт вопрос десятник. – Как объяснить слепому, что такое восход, как ему рассказать, что такое белый свет? Как поведать глухому о трели соловья, о шуме ветра в кронах?

- Я не знаю! – жмёт плечами Берестов.

- И я не знаю! И пока не прозреешь - всего этого не поймешь. Так и ты, – вздыхает Вольх. – Глух ты и слеп!

В ответ тишина.

- А я скажу за себя – я не хочу свободы.

- Потому как она у тебя есть, - усмехается Василий, не совсем понимая, что ему хочет объяснить бывалый ратник.

- Нет - мне свобода не нужна! У меня есть Воля!!! А свобода – это удел рабов и беспутных! Ибо на большее они не способны!

Необычное заявление загнало Берестова в тупик. Как-то не клеится вот это противопоставление Свободы и Воли с устоявшейся системой ценностей. Еще неделю назад назвал бы этого седовласого воина – варваром, но теперь даже мысли такой в голову не пускает. Не все так просто в этом, казалось бы, примитивном мире. Изречения Вольха рождены из иной цельной и богатой жизненной философии, еще не постижимой чужаку в целом, но дыхание которой уже чувствует, ухватывает края, осязает тени, но еще не видит всей картины. Уже сам с каждым днем все сильнее и сильнее ощущает варваром самого себя по отношению к ним. И со страхом начинает подозревать, что это его мировоззрение примитивно и уродливо.

- Вы как латинцы, - продолжает десятник, - они тоже все кричат про свободу, про чистоту веры. Но сами не веруют, хоть и в церковь ходят и крестятся, а нет у них веры. Смотрю им в глаза и не вижу ее – алчность, голод пустой души. А вся их свобода заключается в свободе от совести, в законах придуманными ими самими же, наперекор законам Высшим.

- А как их держава зовется? – всколыхнулось любопытство у Василия, уже догадывающегося о профиле деятельности латинцев.

- Торговая лига!

Берестов улыбается в ответ, догадка подтверждена. Кем же они еще могли быть при похожести людей двух разных миров, при всех данных ранние характеристиках.

Некоторое время едут молча, только скрип колес да дребезжание подвод, поддержанное цокотом коней, не дают тишине власти.

Пользуясь тем, что Вольх едет рядом, Василий решается задавать несколько вопросов:

- Послушай, Вольх, насколько я знаю в Магурию можно попасть водным путем.

- Можно, - подтверждает десятник.

- А что тогда по воде не пошли? Дольше?

- Да нет, даже намного быстрее. Обычно мы и ходим туда на лодьях по Славутичу и Круглому озеру с заходом в Китежград.

- А отчего в этот раз не пошли?

Вольх вздыхает, набирая воздуха в легкие, как будто предстоит долгая речь:

- Перед отправкой купчики, ходившие по Круглому озеру, видели многие корабли латинские. Пробовали подсчитать, но точно не смогли. Предположили что от полутора до двух десятков. Плавают или на якоре стоят, близь истока Славутича – не торгуют. Князь думает, что они вряжничать собираются, не стал рисковать своим дитем единственным и послал нас посуху.

- Вряжничать - это чего делать? – решается уточнить Василий.

- Вряжничать – это значить на морях разбой чинить, вот! А Вряжники – это морской лихой люд, – блещет эрудированностью дед Мазур.

- Значит сухим путем безопасней?

- Через Лиходолье..., да как сказать...- Вольх задумчиво гладит бороду. – В год, когда ожидается очередной набег Черноградцев, там лучше вовсе не появляться. Если они захотят пойти на Русь дорога им только через Лиходолье! А там не разминутся: с одной стороны Змиев хребет, с другой дремучие пущи Лесного царства. А в обычное время в Лиходольских землях только лихой люд разбоем, да грабежом промышляет.

- А не маленький ли отряд снарядили?

- Нет! – успокаивает Вольх чужака. – Тать в большие ватаги не собирается. Даже если нападут, то легко отобьемся. А вот большой отряд идущий по этим землям может привлечь внимание Черноградцев. А нам это ни к чему.

- А чьи это земли – Лиходолье?

- А не чьи – брошенные они!

- Когда-то, Лиходолье было вотчиной русских князей, вот! - вносит Мазур свой вклад в разъяснение. – Давно это было. Вот Черноградцы когда шли в набег, разоряли эти земли подчистую. Народишко, конечно, опять там обустраивался, да вот Черноградцы снова разор чинили. Отстраивались, а они снова опустошали. Вот! Постепенно людишки стали боятся селиться в тех местах. Тогда и князья отозвали служивых людей с застав, вот и пришло Лиходолье в окончательное запустение. Земли эти потому и зовутся Лиходольем, что люд, селившиеся там лихую долю вкушал, вот!

Въехали на жутко разбитый участок дороги, какие-то поперечный впадины, путь похож на стиральную доску. Трясет так, что зубы клацают, проще идти пешком, что и решает сделать Берестов. Но участок тянется не долго с полверсты. Наконец выезжают на достаточно ровный участок дороги, Василий запрыгивает на свое место, подается вперед, задал новый живо интересующий его вопрос:

- А сколько за день мы проезжаем?

Хотя он выразился не совсем понятно, но дед Мазур, оказалось, понял его как надо:

- Тебе какую меру сказать казенную аль народную?

- А что между ними есть разница?

- Есть! – закивал головой дед Мазур. – Иной раз не малая, вот.

- А вы чем мерите? – решает конкретизировать Берестов.

Вольх не слушает завязывающейся беседы или просто не желает в ней участвовать. Как бы там не было, он теперь едет чуть поодаль, думает о чем-то своем.

- Мы-то, - продолжает Мазур. – Обычно казенной мерой – верстой, вот, особливо на службе. А вот дома бывает и поприщем.

- Ну, тогда в казенных - в верстах, - решает Василий.

- Обычно за день мы проезжаем верст пятьдесят, вот, сегодня, возможно, будет больше, но обычно меньше, вот!

- А в урочищах сколько будет?

- Это, смотря в каких, вот ведь в каждой местности урочища мерят по-своему. Кто знает, на какой длине делает пахарь свой поворот плуга? Вот у одних наделы короткие, у других длиннее. Вот поди, их разбери!? Вот одному князю надоело это все, помнится, был это Дмитрий Михайлович. Вот! Решил он не выяснять, у кого какое урочище и повелел всем мерить одной мерой – верстой, в народе то ее поначалу княжеским урочищем звали, вот. Да постепенно пообвыкли. Теперь о версте все знают, да вот в деревнях бывает, что меж собой не все пользуются, все по старинке – в урочищах, вот!

- Тогда не нужно урочищ, - отмахивается Берестов от предыдущего вопроса, понимая, так только запутается. – А версту чем мерите?

- А чем ее мерить – саженями! Вот! Аккурат 500 саженей в одной версте!

- А сажени?

Мазур косится на попутчика одним глазом через правое плечо, хитро щурясь, качает головой, но берется разъяснять меры длины:

- Вот, один сажень – это три аршина, один аршин – четыре пяди, а пядь – это четыре вершка, а вот вершок это...

Мазур поднимает вверх руку, что бы ее мог видеть пассажир, сгибает указательный палец, а другой рукой указывает на основную фалангу! Василий по-быстрому прикидывает, сколько это может быть в сантиметрах, потом все меры переводит на понятные метры, приходит к заключению - казенная верста тут у них длиной около 1050-1100 метров.

- А до Магурии далеко?

- Пару недель, вот. Не больше.

Василий прикидывает в уме, если преодолевать по 50 верст в день, то ехать еще 600-700 верст. Не ближний свет!

*****

Кручи Восточных гор совсем близко, еще один подъем по грунтовой дороге на вершину увала и вот он Мешмек – запирает вход на первый перевал. Справа отвесная стена несколько сот метров высотой, слева ущелье проточенное горной рекой. Между ними высится цитадель, вгрызаясь в скалу и чуть ли не нависая над краем ущелья. Монументальное строение, одна из величественных крепостей, из тех что приходилось видеть высокородному из рода Ку. По приданию основание крепости было заложено полтары тысячи лет назад, для защиты от внешних врагов. Сооружение много раз расширялось, улучшалось, достраивалось. И за пятьсот лет пережило более двух сотен осад, так и не подавшись внешним врагам приходивших из-за перевала. Но вот с последней осады прошла тысяча лет, никто с тех пор не испытывал прочность этих стен, да и они за это время раза три перестраивались от основания. Заботятся наместники о сохранности укрепления на крайне важном стратегическом направлении.

От стен твердыни, по склону до реки спускается городишко. Одно-двух этажные каменные строения не притязательны и блеклы, взирают серыми проёмами окон на скудную округу, прикрывшись тенью цитадели. Город угасшей славы!

Еще немного и впереди спуск по обратной стороне, прямая дорога, до моста – врата Мешмека. На пол дороге не спеша дребезжат две повозки, там с десяток презренных – сидят свесив головы понуро. Впереди три всадника: двое в серых накидках с притороченными к седлу простыми шлемами и один в черно-алом плаще и в тон ему плюмаже на богатом бацинете с забралом.

Ахав, на радостях резко дергаёт повод, норовистая кобылка, встаёт в дыбы оглашая округу недовольным ржанием. Путники оборачиваются.

Западный ветер взметает плащ, черно белое полотно полощется как победный стяг. Видят, узнали его, сгибаются под грузом досады, будто порыв ветра прижимает траву к земле, гложет желчь ненависти, точит уязвленную гордость. Бледность Кими-Вак-Хи отчетливо видна всаднику... Победа, маленькая - но победа, первый шаг к триумфу. Там за перевалом власть служителей заканчивается, жалкий трус Вак-Хи будет исполнят приказы высокородного Ку. Совсем скоро Ахав-Тхи-Ку – станет вершителем судеб, все будет зависеть только от его воли. Земли за пределами державы дают огромный шанс всем достаточно отважным и умным – шанс опальному вельможе на искупление!

Переводит лошадей на рысь, ближе к мосту настигает служителей, равняется с Вак-Хи, замедляет ход, почтительный кивок. Но Метун не удостаивает даже взглядом, два его спутника отвечают на приветствие, на рукавах нашивки с родовыми иероглифами - мелкопоместные дворяне, родовитые, но не высокородные. Они не интересны. Высокородный служитель игнорирует вельможу, пока он может позволить себе столь грубое непочтение – пока!

Ахава раздирает чувство победной эйфории хочется покуражиться, уколоть вельможного зазнайку-служителя. Но с превеликим трудом сдерживается – еще не время, там за хребтом, с другой стороны гор, посчитается сполна. Кивает еще раз и переводит коней в галоп, в город войдет первым. Вак-Хи не будет устраивать гонку – чересчур гордый, пусть глотает пыль неудачи.

Стражники на мосту издали замечают, что за путник приближается к городу, расталкивая немногочисленных прохожих расчищают путь. Стоят по краям вытянувшись по струнке, отдают честь новоприбывшему вельможе.

Начальник стражи потея и часто моргая объясняет, что все офицеры как и наместник города обитают в крепости. Туда то направляет стопы новоприбывший, держась центральной улицы, что ведет, петляя серпантином вверх, до главных ворот каменной твердыни.

Запертые ворота цитадели отворяются сразу же только стражники заметили приближающегося аристократа, гостю ждать не приходится. Один из служивых указывая на приличное по виду строение советует направиться в первую очередь именно туда – представится генералу.

Высокородный Ку следует совету, но не успев подъехать к главному входу замечает выходящих из здания четырех аристократов, о чем свидетельствуют монохромные плащи. Впереди идёт приятной внешности мужчина средних лет, следом трое значительно моложе. Старший прямиком выступает навстречу покидающему седло Ахаву, троица молодых сторонница, уходят немного вправо, держат дистанцию.

- ЯДион-Эс-Тхи – наместник в Мешмеке, командующий гарнизоном в должности генерала! – представляется встречающий вельможа.

«Еще один Тхи,» - мысль мелькает молнией в голове Ахава, прежде чем для ответа успевает открыться рот:

- Я Ахав-Тхи-Ку, сейчас в статусе эмиссара по особым поручениям.

- Мы не ждали вас так скоро благородный Ку, - ровным голосом заявляет Эс-Тхи.

- Почему? – Ахав не удивляется реплике.

- Пару дней назад мы получили с бегунком письмо, за подписью верховного правителя. В нем говорилось что вы задержитесь на несколько дней в пути.

- Я польщен заботливостью Кван-Ир-Ака! Но как видите я поспел вовремя.

- Это делает вам честь!

- Кван должен был... - Ахав умолкает, спохватившись – не все могут знать причин столь фамильярного отношения к правителю. Но спокойная реакция наместника говорит об обратном – похоже об особых взаимоотношениях высокородного Ку и правителя не знают разве что узники-одиночки сырых подземелий в захолустных темницах... – Кван-Ир-Ак должен был прислать мне в подмогу гвардейцев!?

- Сотня гвардейцев прибыла неделю назад, дожидаются вас!

- Кто ими командует?

Генерал бросает взгляд на группу молодых офицеров и обращается к самому юному:

-Метун, подойди к нам!

Молодой человек пыжась от рвения, идет к офицерам четким шагом, тянется будто заглотил кол.

- Ты, - продолжает наместник, - и твои гвардейцы поступаете в распоряжение господина Тхи-Ку.

- Для меня великая честь служить под командованием офицера из столь прославленного рода! – чеканит юноша слова вытаращив глаза от возбуждения.

Ахав небрежно кивает:

- Ваше полное имя офицер?

- Я Метун-Эк-Сан, - вздрагивает молодой человек.

- Ступайте к своим людям и подготовьте их к моему приходу, я хочу посмотреть на тех с кем придется идти в поход!

- Есть! - салютует Эк-Сан, смешно подпрыгивая спешит исполнять поручение.

- Что это за род Сан? – Тхи-Ку переводит взгляд на генерала.

- Малозаметный ничем не выдающийся род землевладельцев из окрестностей Лабаха. – Жмет плечами Эс-Тхи. – ничего героического и предосудительного за ними не водится. Много поколений подряд сей род не был причастен к службе в армии.

- А Метун решил исправит сей недочет!?

- Думаю он хочет славы! Его гложет жажда прославить родовое имя Сан.

- Хорошо! – Ахав поворачивается к собеседнику, решается. - Дион-Эс-Тхи, позвольте один личный вопрос!?

- Я слушаю! – приосанивается наместник, наклоняет голову слегка вперед, будто собирается принят на шлем удар.

- Кем доводится вам Коям-Чэ-Тхи?

- Это мой отец!

- В высшей мере благороднейший человек!!!

Голова генерала выравнивается, брови слегка приподнимаются.

- Совсем недавно имел честь быть гостем вашего отца, к сожалению не долго. – продолжает Ахав. - Очень рад сему знакомству. Ваш отец достойный человек - достойного рода!

Лицо генерала теплеет, сверкает приветливая улыбка:

- Я давно с ним не виделся, как он?

- Хотите честно?

Наместник едва заметно напрягается, в глазах видны отблески тревоги:

- Да!

- Ваш отец Дион-Эс-Тхи, выглядит намного лучше вас!!! – Тхи-Ку изображает легкую скорбь.

Генерал отвечает широченной улыбкой:

- Спасибо благородный Тхи-Ку! Ко мне можно обращаться просто – Дион!

- Дион, называй меня Ахав.

- Договорились, Ахав!

- Что ж мне пора проверить отряд на предмет готовности к экспедиции.

- Как закончишь, предлагаю тебе Ахав заглянуть ко мне и затянутся темарой!

- Спасибо за приглашение, весьма заманчивое предложение, но думаю не в этот раз, - отказывается Ахав-Тхи-Ку с искренним сожалением, было бы не плохо закрепить отношение с генералом. - Сегодня утром уже довелось испробовать самой лучшей темары в провинции.

Лицо наместника преображается под изгибом широченной улыбки, в глаза понимание и сочувствие:

- Мне привозят темару из столицы! – поясняет Эс-Тхи.

- Еще раз благодарю за приглашение, но вынужден отложить твое предложение до лучших времен, мне в действительности хочется лечь пораньше и отоспаться перед завтрашним выступлением.

- Понимаю и поддерживаю!

Короткий поклон и каждый уходит по своим делам.

*****

К вечеру, на привале стало ясно, что сегодня до погоста не добраться, слишком медленно двигались. Дороги на нижнем тракте совсем плохие, не разгонишься. Вольх решает направить Горазда с Буяном в погост, налегке вдвоем поспеют до заката. Через них десятник решает сообщит воеводе о скором прибытии, что бы не тратило посольство лишнего времени на ожидание и выдвигалось по утру в дорогу, встретится всем разом у моста через Исшру. До моста двенадцать верст, а до погоста не меньше пятнадцати.

Полутора часовой отдых и Горазд с Буяном вскакивают на лошадок, вздымая пыль уносятся легкой рысью в неизведанную даль. Чуть позже трогаются остальные.

Версты через две, во время преодоления очередной возвышенности, Воислав чуть ускоряется настигая Вольха, равняются.

- Вольх, на севере, на вершине посмотри! – требует Воислав не меняя позы, смотрит вперед.

Десятник не спеша поворачивает голову, секунд десять разглядывает холм.

- Вижу, - подтверждает он медленно принимая прежнею позу.

Берестов, сидит боком, лицом на север, вертеться не надо, холм перед глазами. Смотрит внимательно на вершину, до нее несколько верст, но удается различить четыре неподвижные точки на совершено голой поверхности холма, которые очень похожи на кусты.

- Что там? - не удерживается Василий. – Больше похоже на деревья...

- Четыре всадники, наблюдают за нами! – разъясняет Вольх.

У Берестова по спине пробегает мелкая дрожь, тело сжимается.

- По твою душу Василь, - речёт десятник. – Больно нужен ты им, узнать бы зачем?

Василий жмет плечами, сникает, непроизвольно втягивая голову в плечи.

На некоторое время северный холм исчезает из поля зрения, прячется за перелеском, а когда появляется вновь на вершине уже никого нет.

- Что делать будем? – косится на старшего Мазур.

- Ничего! – поджимает нижнею губу Вольх. – Она за нами от стоянки невегласей идут, Горазд их пару раз замечал.

- Ночью не наведаются?

- Нет, не сейчас!

- Ждут чего-то? – продолжает интересоваться Мазур.

- Нашей слабости! – выдает десятник.

Едут молча. Местность приобретает все отчетливее и отчетливее характер предгорий. Да и маячащий вдали Змиев хребет теперь виден отчетливо! Склоны холмов, как правило, заросшие кустарником, часто проезжают через обширные рощицы, преимущественно с молодыми деревьями, изредка перемежаемые небольшими лугами.

Василий разглядывая окрестности замечает, в очередной долине, за небольшой рощицей признаки человеческого поселения, но не уверен полностью, так как достаточно далеко. Появились разные мысли, удивляется что от самого Горохова никто не встретился по дороге, ни повозок, ни селений. Решается расспросить Мазура, высказывает о странностях.

- Так, не добрая это дорога, что бы рядом с нею жить, Вот! - отвечает возница.

- Это почему же? - удивиляется Василий.

- Вот, этой дорогой черноградцы на Русь в набег частенько хаживают! Жгут все, что встретится по дороге! Вот и селится тут народец подольше, чтоб от дороги не приметили!

- Понятно! – кивает Берестов. – А почему сейчас никто не ездить по ней, выглядит то она достаточно наезженной?

- Так вот не время еще по ней ездить, мужички пахотой заняты, и для люда торгового рановато. Перевалы на Чудскую землю снегом закрыты, вот на севере снежок не сошел, в Белокаменске том же все еще лежит, вот, даже в лесах окрест Новограда его хватает. Это только тут вот, в окрест Горохова он раньше всего сходит, так как места тут особенные, зачарованные. Вот через пару недель откроются перевалы через Змиев хребет, вот поедут купчики Чудские за горохом в Горохово, да и сами гороховцы повезут товары на торжище в Тропу, вот тогда и будет движение в обе стороны.

- Понятно! – еще раз кивает Василий.

- Мы не должны были мимо Горохова идти, вот. Путь наш лежал по верхнему тракту, что вдоль правого берега Лады идет, да вот с боярином беда приключилась. Ближе всех оказалось Горохово, вот потому в него и заехали. Само-то Горохово на отшибе стоит, от него одна дорога на север идет, что с верхним трактом соединяется, а другая на восток – нижний тракт, что на Тропу идет, вот. По нему-то мы сейчас и едим. Вот. На запад и на юг, от Горохова дорог нет! Потому-то его и не трогают черноградцы, вот если идут на внутренние земли то сворачивают всегда по дороге на Воинград, вот жгут его, если могут и потом дальше движутся по Верхнему тракту, так что Горохово остается в стороне. Вот!

- И что, так ни разу и не пожгли, - сомневается Берестов.

- Ни разу, вот всегда мимо обходят. Не по дороге им. Хотя некоторые и что иное сказывают... Вот!

- Что сказывают?

- Стоит молва, что Горохово находиться под покровительством Лесного царства, вот!

- И что, не уж-то черноградцы их испугались? У Горохова даже стен-то нет, заходи и бери, что хочешь!

- Не пойдут черноградцы на Горохово! – вставляет слово услышавший беседу Вольх?

- Это почему же, - дознаётся Василий.

- А потому как им ведомо, что за окрестностями Горохова Волхвы приглядывают, хоть и земли эти русские, - сообщает десятник. – Много веков назад, собрали черноградцы рать великую, и пошли на Лесное царство войной, хотели осквернить Великие древа в Мусоиловграде! Вошли в лес и не вышли, никто и не ведает, куда делись, что с ними сталось! Ни один человек из всего войска не вернулся. С тех пор черноградцы сторонятся земель Лесного царства и всего ему подвластного. Боятся его, как огня!

- А я знаю, почему Волхвы гороховский край под защитой держат! – оживает Берестов, осененный догадкой. – Там же рядом с Гороховым Древо Путей растет!!!

Мазур резко оборачивается на реплику чужеземца, а Вольх удивленно поднимает брови вверх, говорит:

- Твоя, правда, Василь! Ведь и вправду, не Горохово хранят, а Древо свое берегут! А мы-то голову ломаем, чего это они такие заботливые к гороховцам. Вот она правда-то в чем.

- Ты смотри-ка, без году неделя как у нас, а вот уже разбирается в наших делах, - улыбаясь бурчит Мазур. – Смышлен, светлая у тебя голова Василь, вот!

Берестов цветет от похвалы и комплементов. Потихоньку начинает понимать этот мир, ориентироваться в нем, да к тому же постепенно притирается к новым товарищам, шаг за шагом становясь «своим». Уже не чувствует такого отчуждения как в первые дни. И не без основания оживает надежда, что к времени, когда доберутся до места, станет совсем своим.

Коснувшееся горизонта солнце принуждает путников к поиску места для ночлега. Решают остановиться на голой возвышенности, дающей возможность просматривать местность во все стороны. По заявлению Мазура не доехали до моста версты три-четыре. Так что завтра уж точно должны влиться в посольский караван и перейти на другую сторону Исшры.

*****

Ахав просыпается еще до восхода солнца, нужно многое успеть. Но не смотря на ранний час, чувствует себя превосходно, наконец-то выспался за целую неделю пути. Вчерашний смотр гвардейцев порадовал душу, вышколенные бойцы. Все у них на месте, все готово к походу, даже придраться не к чему, чувствуется гвардейская выправка. Правда в отряде преимущественно необстрелянная молодёжь, на пять новичков всего один ветеран. Да и ветеранами их с трудом можно назвать, только-только нарастили усы, да и успели побывать в трех пяти боях. Но это намного лучше чем какая-нибудь шваль из Чаклана.

В приподнятом настроении, при полном параде покидает временное пристанище. Необходимо пересечь двор цитадели и принят командование на отрядом, главное в путь.

На первом же повороте чуть не сбивает пожилого мужчину. Седовласый спотыкается, начинает кашлять, машет рукой Тхи-Ку, дает знать что все в порядке. Ахав четко различает черный плащ за его спиной, на алой подкладке.

Из главного строения, что на другой стороне улицы выходит полуодетый Дион-Эс-Тхи.

Кто это, - Ахав указывает на удаляющеюся сгорбленную фигуру.

- Это Пакал-Яш-Ха, наш служитель Тха он один из приобщенных к древним знаниям.

- Вот как! А что же он делает в этой дыре, вдали от столицы. Приобщенные на вес золота!

- Его не выносит Тхэ-Та-Дан, вот и отослал подальше.

- Понимаю.

- Ахав, зайди ко мне!

- Извини Дион, но я должен отправляться в путь!

- Это по делу, заходи! - не дожидаясь реакции столичного вельможи уходит в сумрак помещения.

Высокородный Ку скользит взглядом по копошащимся у северных ворот гвардейцам. Вмешательство командира не требуется, действия воинов слажены и не суетливы, чувствуется дисциплина. Расправляет плечи, решительно шагает вслед за генералом. Усаживаются друг против друга за эбеновым столом внушительного вида. Наместник над столом сплетает пальцы в замок пальцы, взирает в сторону от гостя, собирает в пучок губы, в раздумье двигает ими то вправо то влево:

- Я должен тебе Ахав кое-что сказать!

- Я слушаю Дион. – отзывается ровным голосом Тхи-Ку, но в глубине чувствует волнение.

- Вместе с письмом о твоем опоздании я получил еще пару распоряжений... - Эс-Тхи переводит взор на собеседника, смотрят друг другу в глаза. – Тебе не доверяют в столице и не верят в успех миссии под твоим началом!

- Для меня это не новость...

- Тем лучше! – расслабляется наместник. – У меня приказ, следовать за вами ровно через неделю. В случае вашего успеха я должен буду поддержать вас, в случае провала, исполнить миссию за вас, а тебя арестовать!!!

- Ничего другого от Тхэ-Та-Дана я не ожидал...

- Причем тут верховный служитель, я получаю приказы только от Ир-Ака!!!

Если бы за спиной ударил гром и полыхнула сотня молний вокруг, они не произвели и десятой доли того ошарашивающего эффекта. Эмоции взорвались внутри, пылают пламенем горькой досады, сомнений. Растерян. Из последних сил держит самообладание не желая выдавать чувства. Опускает взор борясь с собой.

Столешница глубокого чёрного цвета притягивает взор, взгляд скользит по серым прожилкам, следит за причудливыми изгибами, игрой оттенков. Эта древесина будто отражение жизни последних недель Тхи-Ку, сплошь черное полотно с неявными серыми полосами теряющие грани исчезают в темной плоти.

- Я не знаю что за миссия поручена тебе, но помни, у тебя за спиной будет две сотни воинов и я! – продолжает генерал.

- Которые могут оказаться помощью или моими конвоем...

- Все может быть...

- Я могу рассказать тебе Дион, что это за миссия возложена на меня!

- Я ценю твое доверие Ахав, но не нужно - у меня есть второе письмо с приказом вскрыть его только по прибытию в долину Грозовой реки, надеюсь там все подробно изложено. Раз так все секретно, пусть так и будет – я вынужден следовать приказу.

- Я понял Дион!

- Это все что я хотел тебе сказать!

Ахав встает, направляется к выходу!

- Ахав, - с искренним сочувствием в голосе обращается Эс-Тхи. – Желаю тебе удачи, пусть длань великого Тха оберегает тебя!!!

- Да прибудет с той Тха! – отзывается Тхи-Ку, выходит.

Пересекая двор цитадели высокородный мечется в сомнениях. В голове никак не укладывается приказ Квана – не верит в названого сына, отдал приказ арестовать, поручает его миссию кому-то другому. Почему? Не вяжется образ друга и покровителя с тем что довелось услышать от наместника. Может Дион лжет – нет, зачем это ему, у него приказ. Должно быть иное объяснение, есть о чем спросить дядюшку Квана по возвращению домой...

Волнение улегает, полощется словно круги на воде от упавшего камня. Нужно приструнить эмоции, впереди гвардейцы, перед ними необходимо предстать твердым, холодным и справедливым. Иначе не избежать ошибок, а они не забудут ни промахов не успехов, все разнесут по столице, каждый будет знать о компетентности последнего из рода Ку.

Воины построены, держат за уздцы лошадей, их больше чем людей, повозок не взять, слишком трудный путь, не пройти с ними перевалы, только кони и люди. Ждет отряд командира, впереди всех молодой Эк-Сан, рвение и амбиции лезут наружу. По одаль от всех мерит Ахава смешливым взглядом служитель Тха высокородный Вак-Хи, его люди и группа презренных. Все в сборе. Ждут команды к выступлению.

- Ваше высокородие, гвардейцы построены и ждут ваших указаний! – чеканит слова молодо офицер.

- Да прибудет с нами Тха! – обращается Тхи-Ку к уважительно взирающих на него воинов.

- В имя Тха, - рявкает строй!

К Ахаву подводят породистого скакуна вороной масти, будущий спутник весьма не плох. Усаживается, направляет коня к вратам, провожаемый сотнями глаз под звонкий цокот копыт занимает место во главе порядка. Вершины башен полыхают в отблесках зари, линия света стремится вниз к стенам, скоро солнце озарит дорогу.

- В путь! – слетает с его уст.

Врата гулким вздохом размыкаются, с громким скрежетом расходятся в стороны. Солнце показывается из-за зазубрин восточного края, опаляя светом большак. Хорошее начало для важного и трудного дела. Колона трогается по залитой солнцем дороге в неизвестность – к славе или бесчестию.

- Метун, - обращается Тхи-Ку к отставшему было офицеру. – Держитесь ближе ко мне.

Эк-Сан равняется с командиром, едут бок о бок.

- У меня есть к тебе несколько вопросов, - говорит Ахав после нескольких минут молчания.

- Я слушаю ваше высокородие! – с покорностью отзывается юноша.

- Какие у вас были приказы до прибытия в Мешмек?

- Я получил письменный приказ подготовит вверенных мне людей к дальнему походу за пределы наших земель и о выступлении в Мешмек, где я должен ожидать прибытие офицера высшего ранга к которому должен поступит в распоряжение.

- Вы были не в столице?

- Нет, мы были на сборах в окрестностях Учтилана, а приказ получили с курьером.

- Ты знал, что я могу задержаться?

- Я узнал об этой вероятности два дня назад!

- Вот как?

- Я даже не знал, что вы будете нами командовать. В приказе этого не было!

Тхи-Ку поворачивает голову в сторону говорящего. Встречает совершенно открытый взор молодого человека, зрачки расширены – не врет.

- Какие приказы был на случай моего опоздания?

- Перейти в распоряжение Кими-Вак-Хи и выступать в положенный срок!!!

- Что ж, резонно, – поджимает губы Ахав. – И что бы ты делал после пересечения границы, на чужой земле?

- Исполнял бы свой долг и приказы командира Вак-Хи, - молодой офицер одаривает удивленным взглядом собеседника.

- Вы не компетентны юноша!!!

Молодой офицер теряет дар речи почти минуту, неотрывно следит округленными глазами за благородным Ку, который не удостаивает ответным взглядом, смотрит прямо с ледяным лицом. Наконец Метун решается:

- Но как же, есть приказ...

- Запомни Метун! Служители даже высокородные имеют власть только в границах державы. За ее приделами, вся ответственность целиком и полностью ложится на плечи армейских офицеров – таков закон!

- Но высокородный Хи родовитей и...

- Родовитость не отменяет субординации!!! – Ахав добивает юношу.

Молодой офицер бледен, сжавшись сидит не двигаясь в седле.

- Я не упрекаю тебя Метун, - примирительно начинает Тхи-Ку. – Но ты должен запомнить сие положение твердо и до конца своих дней! Даже если с тобой следует верховный служитель – ты ответственное и принимающее решение лицо. Там в чужих землях вся ответственность лежит только на нас – высокородных офицерах. За ошибки или провал, за все промахи спросят только с тебя, даже если приказы отдавал прославленный и родовитый служитель Тха. Ты - тот кто за все в ответе!

- Я запомню ваше высокородие! – отзывается юноша подрагивающим голосом. Едет нахохлившись погруженный в думы.

Ахав поворачивает голову в сторону ущелья дабы скрыть скользнувшую на устах улыбку, делает вид, что разглядывает окрестности. Теперь можно не сомневаться в преданности единственного подчиненного офицера. Он слишком молод и наивен, но честолюбив – стремится к службе и честному исполнению приказов. Но небольшая взбучка полезна для амбициозной молодежи, теперь он не будет метаться между двумя именитыми вельможами, не сломает голову вопросом кто есть кто и кому служить. Теперь четко знает кто здесь главный и кому заглядывать в рот. А главное меньше власти у Вак-Хи.

- Я здесь первый раз, - ты не знаешь. Слишком долгие размышления вредны молодой голове.

- Я тоже впервые высокородный Ку, но в Мешмеке говорили что при хорошей погоде потребуется неделя пути.

- Благодарю за сведенья, - тот час выдает новое поручение. – А теперь проверь у всех ли все в порядке, все ли вьючные животные загружены как надо. Потеря груза дорого нам обойдется!

Эк-Сан облегчением спешить выполнить приказ, прокол точит стыдом юную душу, стремится в усердном исполнении приказов искупить мнимую вину.

Ахав бросает взор на ждущие впереди вершины гор, не терпится достигнуть цели.

*****

Утро Василия начинается в суматохе сборов, Вольх всех торопит, боится что посольский караван их опередит. Едят спешно. После завтрака погрузка и в путь навстречу дружине.

Через пол версты въезжают на лысый гребень. Впереди, на юго-востоке Василий замечает ленту реки озаренную утреннем солнцем.

- Исшра, - высказывает он предположение.

- Угу, - подтверждает Мазур. – Вот он предел земли русской!

- А за ней начинается Лиходолье?

- Оно самое! – не весело отвечает возница. – Сколько же там люду разного сгинуло...

Едут дальше на восток, пока примерно через час не достигают перекрестка. Основная дорога продолжает виться на восток, от нее ответвлялась одна заметно хуже наезженная дорога к северу, другая, едва различимая, редко пользуемая уходит к югу в сторону реки.

На правом берегу, выше по течению, скрываясь за прибрежными склонами, приметно далёкое поселение. Оно обнесено частоколом с рублеными квадратными башенками по углам ограждения и церковной колокольней, единственным строением, видимым за стеной!

- Что это за селение? – спрашивает Берестов, указывая вверх по речке.

- Погост-на-Исшре!

- И много там людей живет?

- Нет не много, в основном служивый люд, вот что границу стережет от разных супостатов! – сообщает Мазур. – Вот сейчас там сотник Морошка со своею сотней стоит, да пара сотен крестьянских семей с округи проживает.

- А немало ли для охраны границы, всего сотня воинов?

- Нет, стерегут они границу не от черноградцев - от их набега защититься возможно лишь всей дружиной. Вот! А стоят они там чтобы тать из Лиходолья не пущать, вот. Для этого вполне хватает сил. Вот так!

- Едут, - Вольх указывает нагайкой на восток.

В паре верст впереди видны три всадника вынырнувшие откуда-то из низины. Через четверть часа, Берестов узнает среди них Горазда. Троица достигнув ждущих, поднятием рук приветствует всех разом, не задерживаясь сворачивает к переправе. Но впереди объявляются еще всадники, следом повозка, всадники еще повозка и еще... Приближается посольский поезд.

Достигают перекрестка. Впереди всех Твердович, за его спиной в группе молодцев восседает Буян с непривычно серьезным выражением лица. Воевода кивает Вольху головой, а колонне отдает приказ поворачивать к мосту.

- Пристраиваетесь в хвост, - отдает приказ десятник, а сам следует за Твердовичем.

Проезжающие шумно здороваются, приветливо улыбаются. Когда десяток Вольха минует последняя подвода, они пристраиваются за ней. Дальше двигаются под пологим углом до ветхого деревянного мостика через Исшру. Десятник возвращается еще до того как головная повозка достигает переправы.

Колона останавливается, замирает перед самым мостом. Сооружение именуемое мостом через Исшру – деревянная конструкция, старая и обветшалая. Видно не часто ремонтируют сие творение рук человеческих. Немногие свежие вставки, из еще не успевшего как следует потемнеть дерева, только сильнее подчеркивают ветхость переправы. Хотя река в этом месте довольно узка, но бурный поток шумно бьётся в теснине, усиливает чувство ненадежности сооружения.

На мост входят несколько молодцев, внимательно оглядывают конструкцию моста, проверяют надежность настила. Пройдя до конца, машут руками, дают знать, что мост пригоден для переправы. Тогда на него въезжает полнее всех груженая повозка и медленно движется по ненадежный древесине настила проезжает без происшествий. За ней следует другая, так же в одиночку медленно перебирается на другую сторону. Постепенно повозки одна за другой переправляются на противоположный берег. На мост въезжает повозка Бороды, но их не ждут, колонна трогается в путь. Но теперь все держатся компактно и не растягиваются по дороге.

Настаёт очередь переправляться телеге, где сидит Берестов. Едут медленно, почерневшая от времени древесина предательски скрипит под колесами, а под ней, зажатый тесниной берегов несётся стремительный поток Исшры. Ближе к концу, что-то с хрустом ломается, телега грузно оседает на одну сторону, останавливается. Василий спрыгивает на помост, видит, что заднее правое колесо проломило покрытие моста, и телега висит на оси уперевшись в продольное бревно лежащее под настилом, а колесо болтается над водой. Только тут Василий осознает целесообразность всех мер предосторожности. С обеих сторон бегут молодцы вольхова десятка. От начала моста Воислав, а с другого конца Макар и Сом. Вольх стоит на месте, в одиночестве и в абсолютном спокойствии оглядывает окрестности.

Мазур не спеша, с ленцой соскальзывает на помост, вожжей не выпускает, хитровато щурясь в сторону помощников, встает рядом с лошадью. Подбежавшие молодцы спешно осматривают провал и прочность настила вокруг, переглядываются, согласно кивают друг другу, разом цепляются за телегу. Василий тотчас же подключается к ним. Вчетвером без труда вытаскивают повозку на безопасный участок, а дальше Мазур рулит прочь с моста на твердую землю. Последним переправляется Вольх, ведя под уздцы своего и Воиславова скакунов.

Пока возились с повозкой основная колонна заметно удалилась, почти на версту. Колону приходится нагонять. Быстрая езда по плохой дороге не самое приятное занятие – трясёт нещадно, иной раз зубы клацают при подпрыгивании телеги на кочках.

Дорога лениво извивается в юго-восточном направлении. Местность на этом берегу Исшры ровнее. Вокруг теснится лес, но не подступает к дороге, а заканчивался не достигая до нее примерно в 20-40 саженях, по обеим сторонам. Похоже, что зазор сделан специально, кто-то с умыслом порубил лес по краям. Теперь образовавшийся простор кто-то использует под сенокос, о чем свидетельствуют все еще стоящие местами прошлогодние копны сена.

Привал устроили ближе к полудню. Перед этим Воислав куда-то исчез. А уже на стоянке, пока обустраивались он вернулся с шапкой наполненной разними кореньями и травами. Берётся за готовку обеда.

Макар, закончив свои дела, убегает к соседней группе, садится между ратниками, что-то рассказывает эмоционально с жестикуляцией. По окончанию в награду получает громкий смех и кучу вопросов от слушателей. Что-то отвечает и показывая на Берестова. Они же переключают внимание на чужака, смотрят с интересом и долей уважения.

Василию не нужно слышать, о чем говорил Макар. Конечно же, он хвастается перед молодцами за день выученной балладой о попе, но не забыл рассказать и об источнике столь занятной истории. Через некоторое время он уже спешит к новой компании и все начинает по новой. Это замечает Борода бросает короткий комментарий:

- Макарка теперь пока всем не расскажет, назад не вернется!

- Он ведь и до княжны дойдет, - поддакивает Мазур. – Вот увидишь.

- Ну, да, как же так его воевода и пустит, - сомневается Борода.

- Пустит, - с тенью горечи произносит Вольх. – Твердович его беспута любит! Давно его уже к себе зазывает!

- Макарка к нему не пойдет, - спешит успокоить десятника Мазур.

- Почем знаешь? – встряёт Борода.

- Так мне Макарка сам сказывал, перед походом, - поясняет Мазур. – Говорит, не пойду к Твердовичу, у него только власть, а у Вольха надежно!

- Так и сказал? – переспрашивает десятник.

- Ага! Говорит, что у Вольха никто по чем зря не гибнет, а у Твердовча часто. Так как Вольх мудрый и людей жалеет, а воевода упрям и себя выше всех ставит.

Сом и Анчутка в разговор не влезают, слушают и мотают на ус. Воислав колдует над кашей, следит за ней внимательно, часто помешивает и периодически добавляет те или иные ингредиенты в положенное им время. К приготовлению еды подходит основательно, старается больше других кашеваров. От стряпни несёт ароматом свежести, забивая всем уже приевшийся дух гороховой каши, будто и не каша там, а изысканное блюдо в дорогом ресторане.

Все умолкают, ловят запахи поспевающего ужина, заворожено следят за действиями кашевара, предвкушая необычный ужин. И когда он почти поспел к костру подсаживается Горазд, как-то странно поглядывая на Берестова.

- Бог в помощь! – обращается пришедший.

- Вечер добрый, Горазд! – приветствует его Вольх. – Ты к нам совсем, аль проведать.

- Пока только проведать, любо мне с вами вот так посидеть за одни костром! – вздыхает гость.

- Когда к нам вернешься? –интересуется Борода.

- Не скоро еще, пока до Магурии не доберемся, воевода меня не отпустит! – морщится Горазд.

- К себе не зазывает? – вопрошает Вольх.

- А как же - зовет! – еще больше кривится Горазд, лицо словно отжатый лимон. - Но я к нему не пойду, Воли у него нет! Власть свою садит. Обратно к вам вернусь.

- А чего ж теперь-то к нему пошел? – прищуривает левый глаз Борода.

- Так, боярин Борис Белокаменскй просил, - разводит руками Горазд. – Говорит, лучше тебя никто следы не читает, глаз, говорит, у тебя цепкий, все приметешь, чего и другие не увидят. Говорит, помоги – разведывай дорогу, если ты впереди будешь, надежно нам станет, что в засаду не угодим. Ну, я и согласился, не знал же я, что Твердович старшим станет.

- А еще ты лучше всех из лука в цель бьешь, и глаз у тебя в самом деле приметливый.

- Да мы семистрельские все такие! – вслед за улыбкой на лице Горазда зардеет румянец.

- Застольничать с нами будешь? - предлагает десятник.

- Нет, я уже столова́лся, - отказывается гость, - я вот вам сыру принес от воеводского стола!

И он вынув сверток из кармана протягивает его Вольху, а сам переводит взор на Берестова:

- Так это ты про попов так ладно сказываешь?

- Я, - немного смущенно признаётся Берестов.

Горазд качает головой, мягко улыбается, встаёт:

- Ну ладно, мне пора обратно, а то скоро в путь, мне надобно вперед идти.

- Ступай, - соглашается Вольх, - не забывай нас, забегай почаще!

- Куда же я от вас братья денусь, - подмигивает Горазд и еще раз останавливает взгляд на чужаке, уходит.

Поспела каша, а Макар все нет, и не видно где-то!

Пока еда расходится по рукам, Василий пристает с расспросом к Мазуру:

- А что такое «семистрельск»?

- Семистрельск – это град такой вот, стоит на левом берегу Славутича! – отвечает возница и сразу же переключается на миску с кашей.

Берестов берёт свою порцию, черпает, без особого энтузиазма, немного необычную смесь называемой гороховой кашей, но выглядит не так как обычно. Тоскливо глядя на редкие облака поверх деревьев пробует на вкус Воиславово творчество. Поражен! Это только называется гороховой кашей, Воислав при помощи множества различных трав и кореньев добился, что бы вкус у блюда был совсем не гороховый. По ощущению походит на тофу приготовленное с овощами, вкусно и сытно!

- Воило, я всегда с нетерпением жду, когда наступит твоя очередь кашеварить, - шмакает Борода сквозь набитый едой рот. - В твоих руках даже обычная, всем надоевшая гороховая каша превращается в праздничный пир!

- Это точно, - поддакивает Мазур. – И почему ты все время не готовишь нам еду, мы бы тогда горох полюбили!

Воислав в ответ загадочно улыбается.

После вкусного и сытного обеда и сборы в дорогу веселей. Путь не такой унфлый, сочная травка вокруг подернута скромными лесными цветами, вокруг деревья дребезжат сочной зеленью листьев. Радостное солнышко, будто из мультика про рыжего Антошку, заливает округу теплым сетом. На дворе апрель, а такое чувство, что скоро июнь.

За день сделали несколько привалов и все время Макар куда-то убегал.

Наконец наступил вечер, солнце низко склонилось к кромке разделяющей землю и небо. Скоро привал.

Голова колонны, из чинных всадников и важно покачивающихся повозок, взбирается на вершину пологого холма. Там распряженные кибитки ставят по кругу в строгом порядке, плотно друг к другу, без просветов, остаётся только узкий проход в западном направлении. Посольский тарантас загоняют внутрь, а немногочисленный телеги не включенные в защитный круг оставляют вовне и только одну закатывают внутрь, ставят рядом с входом. Это перемена заинтересовала Берестова, ведь раньше каждый ставил свою подводу, где и как вздумается, а теперь такой порядок и дисциплина. О перемене не замедлил справиться у Мазура, выпрягавшего лошадь:

- А чего это вдруг, все в таком порядке поставлено?

- Так Лиходолье же, вот, - отзывается возница. - А тут много всякого лихого люда. Они иногда заходят на Русь, но редко. Вот мы и встаем в защитный круг. Береженного бог бережет! Вот. Теперь, пока через Тросянку не переедем, только так на ночлег вставать и будем.

Большая часть людей располагается вне круга образованного повозками. А внутри остаются воевода, его приближенные ратники, ну и, конечно же, княжна с поленицей. О чем Берестову остаётся только сожалеть, так как его поедает любопытство. Очень хочется поглядеть, что же это за персона, где еще доведется увидеть принцессу, хоть и княжна, но птица важная.

За выцеливанием княжны его застаёт Вольх. Он, конечно же, не догадывается чем занимается чужак, зовёт с собой за дровами. Последнее время отношение спутников к нему заметно изменилось, часто обращаются за помощью, пусть по мелочам, но первые дни его вообще ни о чем не просили. А вот сейчас вроде и нужен стал. По соображению Берестова, причиной к переменам послужила его «исповедь» сделанная накануне.

Макар и в этот раз удрал, из внутреннего кольца слышен смех, треплица молодец.

Все остальные собрались у костра, течет разговор о простом, о житейском быте. Немного погодя из сумерков является едва уловимая тень. Она встаёт чуть позади круга сидящих у огня, справа от Берестова и слева от десятника. Вольх порывается подняться, что бы поприветствовать пришедшую «тень», но ее твердая рука усаживает пожилого воина обратно.

- Мир вам славные воины! - произносит «тень».

- И тебе Арфения, доброго здравица! – приветствует ее Вольх, от имени всех.

Василий смотрит вверх и вправо, пытается разглядеть кто к ним пришел. Видит над собой поленицу и от неожиданности резко вдыхает. Поперхнулся слюной, откашливается теряя из виду посетительницу. Откашлялся, ищет взглядом, но ее уже рядом нет, бесшумно, словно кошка перешла на другую сторону и стоит по правую руку от десятника.

Внимательно разглядывает Берестова большими и темными глазами, не скрывая интереса. Взирает прямо с гордым и независимым видом. Несмотря на это Васили1 находит грозную воительницу красивой, особенно ему нравятся припухлые губки. Поверх плеч накинуто походное одеяло, концы которого удерживает правой рукой на уровни груди, из-за этого их невозможно рассмотреть. Большой палец левой руки, держит заткнутым за поясной ремень, рядом с выглядывающими из-за пояса ножнами и с торчащей оттуда резной рукояткой ножа. Что можно истолковано как сигнал угрозы. Она молода, примерно одного возраста с Макаром.

Видя, что чужак на нее смотрит, спрашивает в лоб без предисловий или виляний в стиле Горазда:

- Так это ты тот чужеземец, что сказы ладные сказывает?

- Я, - отвечает Берестов уже второй раз за день разным людям, Макар старается вовсю.

- Вот значит ты какой, странный и сладкоречивый чужеземец! – качает Арфения головой, с задумчивостью во взгляде.

Василий лишь жмет плечами в ответ, пытается шибко не таращиться на гостью.

- Это ты на сборном месте в Горохово меня разглядывал, - припоминает она нетактичность чужака.

- Я, - признается Василий, смущаясь, а в голове мелькнуло. – «Ведь заметила все же мой интерес, она женщина, а боковое зрение у них, говорят, хорошо развито, не учел!»

Арфения окидывает Берестова оценивающим взглядом, не говоря ни слова кивает и словно призрак бестелесный, легко, почти не зримо ускользает в темноту спустившейся ночи.

- Это хорошо, что ты признался о том, что подглядывал за ней, - немного погодя замечет Вольх.

- Почему, - теряется Берестов.

- А потому, что зла на тебя таить не будет, - уточняет десятник. – Арфения девица горячая, к тому же царских кровей. Не любит когда на нее таращатся, могла ведь тебя и к ответу призвать! А на мечах с ней биться, даже я не рискнул бы.

Василий не комментирует, но про себя радуется своей отменной интуиции, которая иногда срабатывает быстрее, чем голова и часто не позволяет вляпаться в нежелательные истории.

- Вот ведь, повадились гости ходить, - начинает Мазур. – Горазд пришел не утерпел, вот Арфению любопытство привело. Смотри Василь, вот интересен ты людям стал.

- Такой интерес меня не шибко радует, - бурчит в ответ Берестов. – Может еще кто придет.

- Княжна не придет! – замечает десятник.

Этой репликой разит Берестова на повал. Вольх все видит, все примечает и обо всем догадывается - проницательный Шайтан! И сказал именно так, что бы только он Василий понял, о чем речь. Видит его интерес к княжне. И этой фразой пытается что-то сказать. Вот только что? Просто ли говорит, что знает или в этом сокрыто нечто большее. Может, пытается уберечь от глупостей, напоминает ли о семье, оставленной в том ином мире? Вольх сказал это именно сейчас, а ведь мог, к примеру, высказать еще в лесу пока собирали хворост. Нет, он бросил фразу именно сейчас, пытается обратить внимание чужака на что-то, о чем не может сказать вслух или по-тихому с глазу на глаз. Василий должен сам догадаться без лишних пояснений.

- Что, княжна придет? – спохватывается Сом занятый до этого чем-то своим.

- Нет, не придет, - усмехается Борода. – Не придет потому, как статью не вышли, о чем и сказал Вольх.

- Эх, жаль на такую красу поглядеть всегда в радость! – мечтательно вздыхает Сом.

- Не знатного мы роду и нечего нам на княжну заглядывается, - выводит Борода из мечтательного состояния молодого парня.

Василий отмечает, что княжну считают красавицей – любопытство кипит сильней. Переводит взгляд на Вольха и встречает внимательный взгляд. Решается на вопрос:

- А зачем княжна в Магурию едет?

Его спутники переглядываются.

- Скажем? – вопрошает ко всем Борода.

- Скажем! - соглашается Воислав.

Мазур разводит руками в знак согласия, а Сом речёт:

- Все же уже знают, и он как вроде наш!?

- Наш! – подтверждает десятник!

Анчутка молчит, он после ухода Арфении клюёт носом, клонит юношу в сон. Да и судя по отношению к нему старших товарищей, никто и не ждёт от него ответа, не интересно им его мнение.

Борода гладит бороду, садится поудобней, расправляет плечи упирает руки в колени, перенося на них часть веса своего тела. Начинает рассказ, но издалека, хочет ввести чужеземца в курс дела:

- Так уже сложилось на Руси, что ее левобережная часть всегда стояла и стоит особнячком к правой, иной раз подчиняется князю, иной раз свои вольности садит. Это случилось благодаря князю Федору Даниловичу. Во времена правления оного, многие бежали от насилия и самодурства, на левый тогда еще малозаселенный берег Славутича. Они отказывали в подчинении его власти и вели свое управление, собрав Вече в Вольнограде. Федор Данилович попытался подчинить силой непокорную вольницу, началась война, народ на правом берегу по большей части не поддержал князя и восстал против него. Он же укрылся в Новограде, и победа казалось, близка, но князя поддержали его друзья латинцы и козаре. Война длилась шесть долгих лет. Север Руси обездолили так, что нельзя было найти ни одной не разграбленной, пожженной деревни или города. Люди, кто жив остался, прятались по лесам. Центральная часть была также сильно позорена, восточную часть захватила Чудь белоглазая, левобережье было все пограблено, войной или набегами соседей, только Вольноград устоял. Вече победило князя и его союзников. Сам князь бежал в Норбог, а на Вече порешили посадить на княжеский стол племянника Федора Даниловича – Михаила Святославича, который прятался от своего жестокого дяди в Китежграде. Но посадили на княжениес тем условием, что он сохранит вольности левобережной Руси и позволит им жить по вечевому праву. А они взамен будут исправно подати платить, служить в дружине или в войске когда нагрянет на Русь ворог. С тех пор и живет левый берег по своим законам, принимая или не признавая власть князей! С тех пор повелось, что все кто не был доволен властью князя, бежали в Вольноград, на левый берег. Часто уходили бояре, желавшие жить вольно, не неся отчета перед князем или законом, желая самолично чинить свой закон. Но многие из них все чаще и чаще стали водить дружбу с латинцами, совсем как Федор Данилович.

- Если Князь силен, - встряёт Мазур, - то они подчиняются ему вот и Русь едина, если слаб, то нет у него власти над левым берегом. Вот тогда бояре творят что хотят!

- Когда на стол княжеский сел Мстислав Борисович, - продолжает Борода, - то левый берег уже не подчинялся княжеской власти. Но он не стал, судит да рядить, пошел на бояр с огнем и мечем, многих побил, а остальные, почуяв его силу, признали власть нового князя. Но когда он стар стал и немощен, начали, таясь, заговоры плести. Мстислав очень ревнив был до своей власти и сыну своему Гавриилу воли не давал, отослал того в Китеж-град, но сам уже не мог властью в полной мере распоряжаться. Когда отец наш Всевышний душу старого князя к себе призвал, бояре левобережные тут же отложились, не признали власти нового князя Гавриила Мстиславича. Объявился средь них свой князь Сергий Пантелеевич. Он утверждает, что это он должен править Русью, что он есть незаконно рожденный сын Мстислава Борисовича и старше Гавриила на цельных 2 месяца. А по праву старшинства княжеский стол должен принадлежит ему.

К счастью или несчастью, но никто не может с точностью опровергнуть его слова или доказать их правдивость. Ибо Мстислав был охоч до девиц и даже замужних жён. Все ведают, что он миловался с матерью Сергия, и муж ее Пантелей Озерский не мешал им, так как князь одаривал его разными почестями, деньгами и жаловал разные богатые подарки. Но когда родился Сергий, Пантелей признал его своим сыном. И теперь не известно, чей это, в самом деле, сын, так как мать родов не вынесла и умерла, родив Сергия, а сам Пантелей помер за год до Мстислава. Но он до конца своих дней твердил, что Сергий его сын! А сам Мстислав, всегда по этому поводу только отмалчивался.

И вот теперь вокруг Сергия, который себя зовет не иначе как Сергием Мстиславичем, собираются все недовольные князем Гавриилом. Там и Вольноградский митрополит Агафон со своими приспешниками, заодно с Сергием. А еще они дружбу с латинцами водят. Теперь латинские купцы заправляют на Вольноградских ярмарках и торжищах, ведут себя как дома, и людьми русскими безродными помыкают, как рабами своими. А если кто пожалуется на латинцев, так Сергий решает все споры в пользу латинцев – говорит по закону, совесть закону – не указ!!! Не все рады власти такой, многие города и общины левобережные не признают власти Сергия, держатся власти Гавриила Мстиславича, но чаще живут сами по себе.

Но вот, проведал Гавриил, что Сергий в сговоре с латинцами и хочет он войной пойти на него с их поддержкою. Собирают они верных Сергию людей, набирают войско. Гавриил понимает, что ему с ними в одиночку не совладать и стал искать союзников. Но не так-то просто оказалось их найти. Латинцы коварны и уже не таясь, держатся стороны самозванца. Козаре сильно обижены, еще с давних времен, и даже послов принимать княжеских не хотят. Чудь белоглазая ни о чем говорить не желает, пока князь не вернет им Тропу, отнятую у них его батюшкой. Лесное царство ни во что не вмешивается за пределами своих владений. Поленицы и так в союзе с Русью, но вот помочь сильно ничем не могут, у них, что не день, то война с черноградцами. Битвы на перевале Слез почти не утихают. Ханы Вольных степей не надежны, в любой момент могут переметнуться на сторону ворога, да и оглядываются они часто на мнение эмыра Адиля. Вот и осталось князю дружбы с эмыром искать. Его старший сын, наследник, недавно овдовел, сыновей у него нет, одни дочери, единственный его сын помер еще в младенчестве. Сговорился князь с эмыром поженить Милославну с его вдовым сыном, но при условии, что князь наш приложит в качестве приданого половину рудников, что отнял Мстислав у него в свое время. Союз очень нужный, возможно даже, что Сергий, прознав про этот союз, не рискнет воевать с Гавриилом.

Борода умолк, пытаясь сообразит, что еще поведать. Но эстафету перенимает Вольх:

- Гавриил любит свою дочь и не хочет выдавать замуж без ее на то воли! И решили устроить тайную встречу наследника эмыра Адильского и Милославны в Магурии, в стольном граде полениц – Мирограде! Что бы они сами порешили свою судьбу. Вот мы и везём княжну на встречу к жениху, который старше ее на двадцать лет.

Василий желает знать больше:

- А может быть так, что они не пожелают жениться?

- Говорят, что сын эмыра увидев портрет княжны, пришел в восторг, полюбилась она ему, - отвечает Борода. – И он во многом повлиял на своего отца, что бы он заключил союз с Русью. Так, что со стороны жениха отказа не будет!

- А княжна? – интересуется Берестов, понукая умолкшего Бороду продолжить свою речь.

- А, что княжна того никто не ведает, - отвечает тот. – Но все думают, что не откажет она, так как большая беда висит над Русью.

- И что потом? – фонтанирует неуемное любопытство Берестова.

- Как, что! Если они придут к согласию, то жених увезет княжну к себе в Адиль, там и свадьбу справлять будут, туда же и князь со своей свитой прибудет дочку замуж выдавать. Не вернется княжна больше на Русь.

Василий взирает на Вольха, но тот глядит в сторону, голова повернута что отчетливо виден профиль, хоть сейчас на барельеф. Теперь Василию понятно, что хотел сказать Вольх: говорил – не лезь, не играй на чувствах не мешай политике, судьба Руси на кону, князю нужен этот союз с Адилем! Видимо Твердович сообщил ему о его, якобы, знатном происхождении. Похоже что тот кто имеет знатное происхождение, теоретически может претендовать на руку княжны. А так как Берестов был «знатен», внешне привлекателен, да к тому же способный вызывать интерес у людей, что видно из прихода Горазда и Арфении к ним. Стоило так же учесть его не обычность, а все это могло привлечь княжну и повлиять на ее решимость связать свою судьбу с Адильским наследником и тем самым помешать заключению союза и поставить под угрозу Русь. Ведь девицы живут чувствами, а не разумом! Поди узнай, что ей по сердцу ляжет.

Вольх все это понимает, и, заметив интерес Берестова к княжне, хотя он видел, что это пока чистое любопытство, встревожился. Так как простое любопытство может перейти во что-то большее, его величество случай правит балом жизни, что может нанести ущерб всему предприятию. Для него Берестов не учтенный фактор, темная лошадка, от кого он не знает чего ждать. Поэтому всеми возможными способами, не привлекая внимание других, старается оградить княжну от общения с чужеземцем и сказать ему самому, что не стоит этого делать. Рассчитывая при этом на сообразительность и порядочность своего необычного спутника.

Василий тяжко и протяжно вздыхает, понимая правоту пожилого воина и соглашаясь с ним - надо держаться от княжны подальше. Тут же он встречает взгляд Вольха, который немного грустно улыбается сочувственной улыбкой. Вольх уже знает, что Берестов все понял и кроме того по его вздоху определил решение – правильное решение, то что было нужно.

«Кто же ты мудрый седовласый воин, раз ведешь такие игры, - пляшут мысли в голове Василия. – Раз ты такой мудрый, то почему все еще ходишь в десятниках. Нет, старый пройдоха, твоя должность всего лишь прикрытие твоей собственной игре, которую ты ведешь независимо от власть имущих в каких-то только тебе известных целях. Тонкая игру искусная и точная. К тому же скрывая ее ото всех, даже от своего десятка, но открывшись мне, не прямо, но настойчиво указывая на очевидное. Зачем? А-ааа, и Ведогора с тобой заодно! Не случаен ваш перегляд, вам не нужны слова, вы и одним коротким переглядом сказали больше друг другу, чем вся предыдущая речь Бороды вмещала в себя смысла. Вы такие мудрые «Родоведы» уготовили мне какую-то роль в вашем театре «кукол». Ведогора пригрела, холила и лелеяла, теперь ты. И скорее всего я попал под твою опеку не случайно, неспроста, как-то вы повоздействовали на Твердовича в принятии решения о моем надзоре, что бы я попал именно под твой присмотр!»

Вольх, кажется, читает мысли. Но как бы там ни было, десятник понимает, о чем думает чужеземец, все размышления о роли «Родоведов» и их пока не ясной для него игре. Вольх смотрит в глаза Василия спокойно и ровно с легкой приветливой и немного насмешливой улыбкой, не таится.

«Ты читаешь меня как открытую книгу, - волнуется Берестов, но тут же с иронией думает. - Ты, мерзавец, просвечиваешь своим взглядом мою черепушку как рентгеном, все видишь, все знаешь!?»

Но десятник неудосуживает его вниманием, ложится на лежанку с улыбкой удовлетворения, накрывается одеялом, закрывает глаза. Анчутка уже давно спит, пристроившись под боком у Бороды, который дослушивал разговор, полулежа. Сом также устроился спать к концу речи и, по-видимому, уже задремал. К концу беседы вернулся Макар с довольной улыбкой как у кота вдоволь налакавшегося сметаны, устроился спать, попутно пытаясь уловить, о чем шла речь среди его товарищей. Воислав, следивший до конца за перипетиями беседы, последовал примеру десятника. Лишь только Мазур остаётся на месте и сидя напротив Василия, подталкивает тлеющие угли поближе к центру пока еще весело горящего костерка, думает о чем-то своем.

Берестов сидит еще какое-то время наблюдая за действиями возницы и размышляя на тему местной геополитике и роли в ней скрытой силы под условным названием «Родоведы». Он, конечно же, прекрасно понимал, что Вольх не может читать мыслей, седовласый воин хорошо разбирается в людях и понимает о чем думает чужеземец, считывая информацию с мимики и жестов. Прибывая в раздумьях, Василий укладывается спать, но еще долго не может заснуть, пытается вспомнить и соотнести между собой все события и действия, произошедшие с ним за все время пребывания в этом ином заповедном крае. Думая о том, что такой простой, понятный и на первый взгляд даже немножечко примитивный мир, на поверку оказывается необыкновенно сложным, тонким и невероятно запутанным. Миром, где интриги, замешанные на местных властных и религиозных особенностях с их специфическими воззрениями на мир, с наличием мифических и полусказочных народов и рас – протекают по-своему бурно и они не менее запутанны и сложны, чем интриги его мира.

*****

Солнце скрылось за горами, на округу выползают вечерние сумерки из ущелий, провалов и затененных мест. С вершин тянет холодом, заснеженные пики совсем рядом, радуют взор стылая белизна могучих гор. Контраст снега и темных скал завораживает, словно переход от жизни к смерти, нечто не познанное не подвластное рассудку. Неукротимая мощь и всевластное величие скальных великанов вызывают уважение перед неизведанными силами. Хочется встать и послушать биение жизни ощутить ничтожность человека, бренность бытия. Впитать вечность, дабы стать ее частью.

Нечто справа влечет взор. На краю мульды в противоположной стороне, прячась от внешнего мира, вжавшись в скалы громоздится старый замок.

- Что это за чертог? – не поворачивая головы спрашивает Ахав.

- Я не знаю, - тут же отзывается юный Эк-Сан. – Но я сейчас же спрошу у местных.

Высокородный Ку молчит, неотрывно разглядывая древнее сооружение. Оно выглядит заброшенным, в небольших и редких проемах не видно огней. Монументальные ворота, зажатые двумя башнями полуотворены. Одна створка завалена каменной осыпью вторая покосилась, а малые воротца в ней растворены настежь, являю взору сумрак небольшого дворика. Через несколько минут возвращается Метун, сопровождая пожилого гвардейца.

- Ваше высокородие, я могу быть вам полезен!?

- Что это? – указывает Ахав на строения.

- Это очень древний замок! – с почтением отвечает воин. - Говорят, его поставил кто-то из зачинателей великих родов! Еще в те времена, когда все земли от великой пустыни до холодных северных морей были собственностью наших предков.

- Давно он заброшен.

- Его никогда не забрасывали, - немного удивляется рассказчик. - В тяжелые времена он служил опорным пунктом для пограничных разъездов.

- А сейчас?

- И сейчас в нем живут, вернее живет – отшельник! Он из высокородных, но имени его я не ведаю!

- Благодарю! – кивает Тхи Ку.

Гвардеец удаляется, молодой офицер ждет, стоит рядом не пытаясь прервать думы старшего офицера.

Ахав продолжает рассматривать мрачные камни древней твердыни и его терпение вознаграждено – в дальнем проеме восточной стены замерцал слабы, но различимы отблеск света. Там и вправду кто-то живет. Он не понимает зачем ему это, но заставляет себя запомнить, замок отшельника.

- Нужно идти, - робко окликает Метун-Эк-Сан. Совсем скоро будет подходящее место для ночлега, нужно успеть пока совсем не стемнело!

Чрез четверть часа колонна выбралась на защищенную с трех сторон площадку, похожую на расщелину. Сумерки густы, вот-вот наступит темень. Расторопные вояки слаженно обустраивают лагерь. Кто-то зажигает факелы, костры, другие разгружают навьюченных различным походным и военным имуществомлошадей. Но главное группа в центре, ловко и споро устанавливают шатёр для высшего офицера – для него! Пока лагерь обустраивается без лишнего контроля, Ахав решает изобразить неуёмную бдительность и офицерскую компетентность. Бредет сквозь толчею с гранитным лицом, то тут то там отдает на самом деле не нужные распоряжения, вымуштрованные вояки и без приказов знают что и как. Высокородный все видит, но бойцы должны знать кто здесь главный, и насколько компетентен даже в обыденных делах.

На обратном круге проходить по части лагеря, обустраиваемой служителями. Правда сами они стоят в сторонке и о чем-то шепчутся, а всю работу выполняют презренные. Но как, волочатся что улитки по виноградной лозе, не шибко заботясь о надежности шатра или сохранности походного имущества.

И тут чувствует на себе колючий взгляд будто в спину вогнали вилку, оглядывается. За спиной копошатся две пары презренных, по сторонам, кажется не смотрят, но в сумраке сложно определить куда повернуты головы. Больше никого! Очень странно, за прожитые годы привык, что взгляд безродных из несшей касты безволен и апатичен, а тут словно на пику вздели! Странно, очень странно! Идет дальше, мимо служителей Тха, не одаривает даже взором, не время вести с ними беседы, еще не время, но вот завтра...

Обход закончил у ждущего его походного жилища, перед входом походный стол и стул, дальше костёр, шкворча над углями греется ужин. Ночь заступила в свои права, темень абсолютная лишь звёзды разрывают полотно тягучего мрака.

Легкий ужин и ко сну, не смотря на походные условия – это идиллический вечер, покой и собственная значимость, а кругом десятки подвластных людей. Такого не было давно, с того самого дня как случилась опала. Немилость, гонка со временем, чужие амбиции словно путы стягивали тело. Наконец-то он сам вершитель своей судьбы, сам мостит дорогу в будущее, - Воля! Сладкое и упоительное чувство, не нужно темары. Кандалы чужой власти оставлены за стенами Мешмека, а здесь его власть, полная и безраздельная. Почти..., но совсем скоро, так и будет.

Прежде чем задернуть полог, бросает взгляд на изломанную границу горного силуэта и звездного неба.

Там за нечеткой чертой перевала, там – случится все...

*****

Утром подъём как по команде, проснулся один и за ним встают другие. Лагерь за пару минут превратился в суетливый муравейник, хотя солнце только-только показалось из-за горизонта.

Вольх делает вид, как будто накануне ничего и не было. Обычен, будто рассудительный и спокойный «солдафон». А когда Берестов решил пойти по дровишки вызвался в компанию. Какое-то время молча собирают валежник, но вдруг десятник не с того не сего начинает показывать спутнику разные травы и называя их:

- Это пострел-трава, а это колун-трава... это...

Василий смотрит не понимая - кто передним. Сейчас Вольх кажется простым и свойским мужичком, не то, что вчера в сумраке при свете пламени костра. А может не хотел Вольх ничего говорить, и нет никаких интриг или тайных игр, возможно, почудилось все!?

У костра Берестов внимательно наблюдает за действиями Воислава готовящего завтрак. Знает, что кашевар может творить чудеса из обыденной пищи страстно желает прикоснуться к таинству кулинарного искусства.

Место привала вольхова десятка находится совсем рядом с выходом из заграждения, созданного повозками. Всё движение экипажей происходит мимо их привала. Стоять на обзоре у проезжающих мимо людей оказывается сущим наказанием для Василия. Все проезжающие мимо, буквально сверлят Берестова глазами! Одни взирают с интересом, другие с любопытством, кто-то с подозрением или сомнением, а кто-то и с удивлением или отчуждением. Василия созерцание его персоны раздражает и нервирует, все валится из рук, никак не может скрутить одеяло. Чувствует всем своим нутром десятки вперившихся в него глаз.

А когда вдруг показался тарантас княжны, Василий вздрагивает и, стараясь не смотреть на экипаж, поспешно отворачивается. И тут же ловит всепонимающий взгляд Вольха. Десятник одобряюще улыбается.

«Ах ты, шельмец, - про себя усмехается Берестов. – Ничего-то мне не показалось, все было! Каков гусь, как играет! Ведь и вправду говорил, подталкивал – нетрож княжну».

Похоже, Вольх опять читает эмоции чужака, его улыбка приобретает насмешливый вид, будто подсмеивается над подопечным. Подходит и похлопает Василия по плечу.

- Ты ведь и вправду домой хочешь? – переспрашивает он.

- Хочу! – с секундной задержкой отвечает Василий.

- Я могу тебе помочь! – подмигивает Вольх.

- Ты? – с недоверием косится Берестов. – И как ты мне поможешь?

- К Волхвам тебе надобно идти! Только они имеют власть над вратами!

- Нечто подобное я и подозревал.

- Так вот, проводим княжну до Магурии, я тебя сам отпрошу у Твердовича и провожу до волхвов, в Мусаиловград!

- Пустит он меня, ага, жди! – кривит гримасу неудовольствия Василий, припоминая планы воеводы на свой счет.

- Пустит! Мне он не сможет отказать! – с уверенным видом обнадеживает десятник. – Да и зачем ты ему? Что бы перед князем похвастаться. «Во, какую диковинную птицу словил!» Что бы лишнюю похвалу от князя заслужить...

Берестов жмёт плечами, до Магурии далеко, а там видно будет...

- Ладно, пойдем, пора в путь! – бросает Вольх взор на тронувшуюся повозку Бороды.

Они традиционно последние в колонне. Теперь Василий очевидно почему. Твердович доверил охрану тылов проверенному и надежному человеку, имея вольхов десяток за спиной, он мог спокойно возглавлять колонну, совершенно не беспокоясь о хвосте, зная, что он под надежным присмотром. Бесспорно Вольх уважаемая персона в караване и возможно, неформальный лидер, но практически не пользуется авторитетом, хотя может. Даже из фразы, что воевода не откажет - видно какой вес имеет слова этого человека даже в отношениях с людьми наделенных формальной властью над ним.

В обеденный привал кашеварит Сом, но готовит как-то небрежно. Что вызывает нарекания и ворчания со стороны Бороды и скептическую мину на лице Мазура. Но кашевар не обращает внимания на недовольные посылы, делает дело как его разумеет.

Наблюдая поварские потуги Сома в непосредственной близи, Берестов начинает разделять сомнения старших товарищей по поводу предстоящей трапезы. Но получив миску пробуя содержимое все же удивился. Ожидания худшего не подтвердились, каша получилась ничем не хуже чем у того же Бороды. Тут же Василий подумал, что Вольх, по-видимому кашеварить не будет, на правах старшего, а было бы интересно узнать как он готовит. Так же любопытно - доверять ли ему когда-нибудь должность очередного кашевара?

По окончанию трапезы Мазур, теперь почти традиционно со дня разбора с пройдохами-лесорубами, уводит Берестова подальше от чужих глаз. Заставляет повторить все показанные ранее приемы обращения с ножом. Василий старательно исполняет все заученное за предыдущие дни. Но наставник хмурится с каждым днем все больше недовольства на морщинистом лице. Следит как бежит не точеный нож меж пальцами, за перебросами с одной руки в другую в различных положениях и несложными финтами.

- Экий ты недотёпа! – не сдерживает критику наставник. – Вот ничегошеньки не можешь!

- Как же так, ты смотри как ловко получается!!! – злится Берестов.

- Ты вот будто навоз кидаешь как закупной мужик на отработке закупа у боярина.

- Почему навоз... – дуется Василий.

- Ты делаешь, лишь бы отделаться, вот! – поясняет наставник. – Закупы так же делают. Им не важен результат лишь бы засчиталось за работу!

- Да нет же смотри...

- Любое дело любить надо! Душу вкладывать, вот! Делать дело с чувство и пониманием, вот тогда будет толк! А ты вот машешь железкой будто не для себя, а для боярина что на печи лежит. Если не любо – бросай, вот так! Не вложишь в дело душу результатом будут насмешки мастеров и слезу людей! Вот!!!

- Мазур, ты чего такой злой? – скалится Берестов.

- Я не злой, я требовательный, вот! – хмыкает мастер «поножовщины». – Чем больше ты умеешь, том строже спрос.

- Да! Но я же что-то умею...

- Только вот умения твои совсем негодные, ничегошеньки ты толком не можешь, вот! – остужает Мазур горделивый взор ученика. – Делал бы как надо, похвалил бы вот!

- А почему мы от всех прячемся?

- Мы не прячемся, вот, мы сторонимся лишних глаз! Больно советчиков много, а дело толком никто не ведает. Вот не люблю я советчиков, особливо когда под руку лезут.

- Я запомню! – Василий внимательно следить за глазами наставника.

- Ишь ты запомнит он, – улыбается Мазур. – Ты вот лучше дело делай, да как надо!

Вернулись к сборам в дорогу. Все это время наставник гонял школяра и даже пару раз стеганул по рукам палкой - попутно все твердил про любовь да про душу.

Уже в пути Берестов не таится, раз наставник не скрывает факта обучения, то и советов бояться по ходу движения не стоит, окружающим не до того. Вынимает спрятанный нож и гоняет лезвие меж пальцами одной руки, другой. Чем привлекает внимание окружающих. Особенно пристально следит Воислав. Наконец не выдерживает, плёткой стегает легонько коня, подъезжает:

- Мазур узнаю твою работу.

Но возница не удостаивает его даже взором, правит подводой. Едут молча. Воило все же склоняется к чужаку:

- Будет время, я тебя научу кое-чему.

- С радостью поучусь! – Берестов скалит зубы в широкой улыбке.

К середине второй половины дня караван выезжает на обширный, но давно заброшенный луг, который идёт под лёгким уклоном к мелкому ручейку. Перед ним с правой стороны дороги видны покрытые остатками прошлогоднего бурьяна неровные холмики земли. Кое-где рядом или между ними видны куски старой трухлявой иногда обгоревшей древесины, изредка камней. Создаётся ощущение, что здесь когда-то давно было какое-то или какие-то строения. А перед самым ручьем Василий замечает завалившийся столб и обломанную по обоим краям доску, прибитую к столбу, с единственной оставшейся буквой «Ж».

Спрашивает Мазура:

- А что здесь было?

- Село одно вот, черноградцы спалили, давно уже! – отвечает возница.

- А чье село было?

- Наше.

- Как так наше? - удивился Василий. – Это ведь ничейная земля?

- Ну да, теперь ничейные. Вот когда еще князь Мстислав Борисович молод был, пытался эти земли освоить, вплоть до речки Срады. Поставил вот вдоль нее заставы, людей значит служивых прислал. Вот народец стал селить, да только первый же набег черноградцев похоронил все его замыслы. Вот!

- Далеко ли отсюда до Срады?

- Срада вот пересечет наш путь через три перехода.

Василий еще раз озирает останцы деревушки и мысленно сочувствует людям жившим здесь.

Через ручей перебрались «не замочив ног». Он на месте переправы очень мелким. Подводы проезжают не притормаживая.

Берестов косится еще раз на поваленный столб, с отчетливо видимой буквой «Ж», начинает рассуждать вслух:

- Вот ведь жили люди, хлеб сеяли, детей растили, а пришла вражья сила и ничего не осталось. Несколько холмиков земли, да трухлявый столб с одной буквой в память об этом месте. С буквой, в которой и смысла-то никакого нет...

- Как это нет смысла? – протестует Вольх.

- А какой смысл может быть в одной букве, буква она и все, простое графическое отображение звука... Эмм... просто звук, нарисованный в виде знака! – делится Василий виденьем и пониманием смыслового значения букв.

- Нет, не только, – морщится десятник. – Каждая буква наделена смыслом и значением. Буквы, соединенные в слоги несут еще больше смысла и способны заменят многие слова, а слоги, соединенные в слово несут несколько смысловых значений, иное слово – это целая история, так много в нём спрятано и вложено! Да только многие об этом не ведают.

- И какой же смысл заключен в букве «Ж»? – уползает вниз уголок рта чужака.

- А на что она похожа? – в свою очередь вопрошает Вольх.

- Ну не знаю, - жмёт плечами Василий. – Эм... На звездочку.

- Эээ..., не совсем так, но думаешь в правильном направлении. Но что еще она похожа?

- На Солнце, - Василий пользуясь подсказкой развивает аналогию со звездами.

- Нет, но уже ближе! – кивает десятник.

- Ну, не знаю... – обвисают плечи Берестова. - На что еще?

- На огонь, - со значением и даже некоторым трепетом выдыхает Вольх.

- На огонь!? – вздёргивает брови пораженный Василий.

- Да, на огонь, на божественный огонь. Любой огонь согревает, помогает приготовить пищу и изготовит разные вещи, он защищает и разгоняет морок ночи! Потому и буква нарисована с множеством лучей, которые согревают и светят во все стороны света! Потому все слова связанные с огнем имеют в своем составе букву «Ж» - жар, жарить, жечь...

- А жир? - Берестов пытается съязвить.

- Пища для огня, вот! – опережает Мазур старшего.

- А как же тогда слово жизнь или женщина? Не вижу тут огня, - не сдается чужеземец.

- А как же нет! Жизнь это божественный огонь, зажжённый в наших телах Создателем, а женщина это тот, кто дает эту жизнь в ком она зарождается! Она вынашивает новую жизнь в своем чреве и хранит слабый огонёк до поры до времени! – Вольх приветливо улыбается Берестову, продолжает. – Ты, Василь не смотри на внешность слова, ты смотри в его суть! Смотри в буквы и никогда не ошибешься. Каждая буква имеет свое и только ей присущие значение. В азбуке каждая поставлена в строгом порядке по ее значимости и смыслу, у каждой есть строго определенное место в соответствии со значением и смыслом.

- Хорошо, - ерзает Берестов на месте, стараясь оптимизировать позу на неудобном сидении. – Как же тогда с буквой «А», получается она важнее всех, что же она значит?

- Что делает человек, когда рождается на свет? - опять Вольх вместо ответа задаёт вопрос.

- Ничего не делает, - выпячивает губы Василий. - Он еще ничего не может. Ну, конечно ручками и ножками сучит.

- Нет, - категорично останавливает десятник. - Не то, еще раньше!

- Ах, да – кричит! – вспыхивает взор Василий.

- Именно! А как кричит.

- Ааа...

- Вот ты и сам нашел ответ на свой вопрос. Когда первый человек появился на свет, он закричал и это был первый звук, раздавшийся во Вселенной и произнесенный человеком, первая буква! Потому и стоит она впереди, потому то так значима.

- Ладно, пусть так, - морщит нос Берестов. – Что же тогда с буквой «Б»? Я так понимаю, что она обозначает бога?

- Так, - кивает улыбающейся десятник.

- Угу, тогда почему же она стоит второй? Неужели бог не так значим как человек? –Василий пытается обнаружить слабые места в теории Вольха.

- И опять ты смотришь на внешность, пытаешься определить по внешнему виду, что важней, а что нет, – десятник снисходительно взирает на вопрошающего. - Без рождения нет человека, а без человека нет осознание Творца. Буква «А» символ рождения, именно рождение лежит в основе всего. Это основа жизни!

- А почему все именно так? – пребывает в некоторой растерянности Берестов. – Почему кто-то все построил и обозначил именно так, как оно есть. Ведь не бог же нам придумал Азбуку.

- Потому, как наши предки не ведали ничего другого, кроме всего божественного, природы, в которой они жили и их мира - мира людей. В этом то и заключалась вся жизнь человеческая в триединстве – бога, природы, и человека. Так как не может человек жить вне природы, без людей и главное без бога! Мировоззрение наших отцов отражено и воплощено в буквах и словах, в языке нашем Русском. Потому-то каждая буква каждый слог и каждое слово несет в себе смысл и значение, вложенное в них нашими предками. Смысл, который отражает значение и отношения человека в этом триединстве. Наш язык это история их знаний, жизни и восприятия мира переданный нам как наследство как великое благо и как инструмент познания нас самих, нашего прошлого и для приобщения ко всему великому – к первоосновам. И если по незнанию или неаккуратности, и не дай боже по злому умыслу, изменить хотя бы одну букву в слове, в слоге, то они теряют изначально вложенный в них смысл, становятся мертвыми, бездушными. А человек, пользующийся такими словами, сам умертвляет свою душу, становится пустодушным, алчущим. Такие люди много зла несут за собой!

- Вот бы тебя сейчас Борода слышал, он бы тебе рассказал почём фунт лиха! - язвит Мазур воспользовавшись паузой.

Десятник не отреагировал на реплику возницы и продолжает рассказ:

- А если в языке появляется чужое слово вместо родного, то это слово с утраченым смыслом, оно писано лишь нашими буквами похожими на звуки сего слова. Чужое слово это всего лишь нарисованные звуки в виде знаков, как ты говорил, и превращенное в подобие слова. Но в нем нет смысла и искать его там еще большая глупость, чем использовать его! Нет смысла и в буквах которыми оно изображено. Ты его не увидишь, пока слово по нашему не растолкуешь! Не забывай - словом называется только то, что несет в себе смысл, а все остальное – это нарисованные знаки изображающее подобие слова и им не является!

- Откуда ты все это знаешь? – вздыхает Василий усилено почесывая затылок с взглядом ушедшим в себя.

- А он вот когда отроком был у князя в писарском приказе - писарчуком был. Разные грамоты переписывал, вот, – поясняет Мазур.

- Было дело, - подтверждает Вольх устремляя взор вдаль.

Это во многом объясняло, развитость и информированность Вольха. Но Берестов был подавлен выкладками Вольха. Есть о чем подумать, особенно если перетряхнуть свой прежний словарный запас и учесть абсолютное неведение значения и смысла букв. Он из мира утраченных знаний, смысла и образов, из мира тотальной лжи... Единственная радость во всем это то что есть один мир – заповедный Мир, где с русским языком все еще обращаются должным образом! Мир, где хранятся традиции и знания предков не положенные на алтарь властолюбия и алчности. И это действительно заповедник – Русь заповедная!

Василий едет молча, размышляя обо всем помаленьку и его никто не тревожит.

*****

Перевал встретил ледяным ветром, который проникал под легкую одежду покалывал тело, заставлял ежиться от холода путников из тропических долин привычных к вечному теплу. Все прятались и заворачивались во что только можно, даже Кими-Вак-Хи не стеснялся кутаться в походное одеяло, бросал кислые взгляды на Тхи-Ку. Ахав делал вид будто не замечает холода, не соизволил затянуть плащ потуже, не прятал лица от колкого ветра и к одеялу не притронулся – ехал с гордо поднятой головой и воскоподобным лицом. Спутники украдкой разглядывали командира взирали с удивлением и уважение, а он лишь редкий раз окидывал их каменным взором.

- Смотри какой не сгибаемый! – донесся с очередным порывом ветра шепот гвардейцев.

Короткая фраза укрепила силы Ахава – не зря подставлял ветру благородную грудь, делая вид что стужа ему не почем. Нет высокородный мерз, зверски мерз, холод продирал до сердца сжимая упругой хваткой, все тело кричало – дай тепла, спрячься от холода. Но он не мог иначе, важнее комфорта – заставить спутников уважать себя, пусть даже в такой мелочи как холод.

Перевал - узкий проход между двумя вершинами, вокруг синеватый лед с легким оттенком зеленого словно стены гигантского дворца и редкий снег в затененных местах. Этот проход как труба для холодного воздуха спускающегося в долины.

Ахав замедлил движение лошади дожидаясь хвоста колоны, дабы продемонстрировать свой гордый вид и надменным взглядом окинуть мерзляк. Но увидев в арьергарде презренных, поник. Почти половина из них, кажется, радовались холоду, их лица были веселы а один едущий на козлах впереди, даже жмурился от удовольствия подставляю розовощекое лицо холодным струям воздуха. Испортили весь кураж. Высокородный, пришпорив коня, настиг Метуна возглавлявшего колону и накинул теплое одеяло на плечи, наконец, осознав всю бессмысленность ненужной бравады.

Но это было в середине дня. А теперь колонна спускаются по обратной стороне склона. Ветер и лед остался наверху, кругом корявые сосенки. Еще немного и начнется настоящий хвойный бор, он уже виден внизу, оккупировал нижние склоны с низиной. Площадка для привала совсем близко, хотя до захода солнца еще несколько часов, решаются на привал. Все намерзлись за день, каждый мечтает о тепле костра и горячей пище.

Пока гвардейцы разворачивают бивак, Ахав решает пройтись по местности, засвидетельствовать единоначалие ценными указаниями. Хотел ли он или нет, но ноги вновь несут к служителям. Вак-Хи заметив гостя кланяется с хладно-вежливой улыбкой и высокомерием в глазах.

- Послушай меня Кими, - без приветствий начинает высокородный Ку, - пришло время все расставить по своим местам.

- О! – округлил глаза служитель вытягивая губы в широкой улыбке. – Неужели я не достаточно низко поклонился нашему предводителю, последнему и легендарного рода Ку!

Ахав чуть не подавился заготовленной фразой, мерзавец Кими бьет по самому больному месту, изогнул улыбку в презрении на ударном слове – последний. Чувства рвутся наружу, уста открываются в намерение призвать подлеца к ответу. Но хладный разум берёт верх. Трусливому Хи именно это и нужно.

Тут откуда-то появляется Метун, хочет подойти к старшему, но видя напряженные позы высокородных замирает в нерешительности.

- С твоих уст сыплются дрянные слова... Впрочем – какой весь род, таковы слова.

В глазах Кими полыхнул огонь ненависти, но ледяная улыбка даже не дрогнула:

- О как почтительны речи...

- Хватит! – рявкает Ахав. - Я пришел не для упражнений в острословии.

- Простите... чем обязан недостойный Кими из дрянного рода Хи, - продолжает язвить служитель.

- Мы перешли границу...

- Ах, помилуйте я и не заметил... Моя рассеянность... я должен был протрубить в триумфальный рог и преподнести новоиспеченному предводителю жезл главнокомандующего...

- Закрой рот и слушай!!! – хрипит Тхи-Ку отбросив последние занавески приличия и обхватывая покрепче рукоять копеша. – Теперь я здесь высшая инстанция, а ты знай своё место, презренный служка, не лезь мне поперёк пути!!!

- Как я могу оспорить ваше всевластие... – Кими все такой же холодный и едкий с вежливость на устах.

Ахав демонстративно, стараясь чтобы лезвие в ножнах звенело звучней, вынимает копеш, но оружие опускает острием к земле:

- В противном случае, я сочту твои действия за саботаж и по законам походного времени приму...

- Раз уж мы ведём откровенный разговор – долой маски! - улыбка исчезает с губ служителя, а лицо обретает высокомерно-презрительное выражение. – Я знаю, ты только и ждешь от меня повода, но я тебя заверяю я не доставлю тебе подобного удовольствия. Но знай, каждое твое слово, дело, взгляд – все твои действия будут доложены Верховному служителю!!!

- В самых гнусных красках... – кривит Ахав лицо в подобии улыбки.

- Я постараюсь, - кивает Вак-Хи, - уж поверь!!!

- Что ж мне достаточно что бы ты не путался у меня под ногами! – бросает Тхи-Ку и не дожидаясь ответной реакции поворачивает обратно.

Взгляд цепляется за бледного Эк-Сана, но отворачивается в сторону. Внутренне жалея, что молодой офицер стал свидетелем ссоры.

Рядом в куче вещей замерев стоят и хлопают глазами подручные служителей из касты презренных. Таращатся на обоих высокородных пышущих друг к другу хладно-огненной ненавистью. Лица испуганы, но один какой-то не такой. Ахав задерживает взгляд на русоволосом, сбивается шаг, встречает горделивый и полный достоинства взор. Никогда не видел и не слышал о подобном у презренных – какой-то он неправильный... Такого не встретишь и у безродных, а тут словно ровня – один из высокородных. От такого жди беды! Подобный взгляд, что приговор – виновен. Челюсть опускается вниз в намеренье отдать соответствующую распоряжения, но тут же возвращает на место, криво улыбаясь, уходит к ждущему шатру!

К ужину подоспел Метун-Эк-Сан. Садится напротив, бросает вопросительный взор. Высокородный Ку ест молча. Юный офицер поковырявшись в еде решается задать вопрос:

- Ваше высокородие, позвольте вас спросить!?

- Да Метун, я слушаю.

- Эта ссора с высокородным служителем... Э..., - теряется Эк-Сан, но набирается мужества. - Ваше высокородие, вы же сжигаете мосты...

- Они были сожжены устами Тхэ-Та-Дана в тот дёнь, когда он в приказном порядке поручил мне эту миссию.

- Но ведь когда мы вернёмся назад...

- Либо я напою кровью чужую землю, а моя душа отправится к великому Тха, либо я вернусь с гордо поднятой головой под рёв триумфального рога – третьего не дано!!!

- Э... – хочет продолжить молодой офицер.

Ахав не дает слова сотрапезнику:

- Метун-Эк-Сан, настоятельно прошу вас не затевать этого разговора никогда впредь!

- Да ваше высокородие! – чеканит Метун.

*****

К закату солнца колонна въезжает на обширную поляну вполне пригодную для лагеря. Повозки, как и в прошлый раз, заводят по кругу, создавая подобие «крепости». На этот раз проход оставлен в северо-восточной стороне ограждения, на стороне прибытия. Василий задумался: случайность или в этом есть закономерность. Вольхов десяток встаёт рядом с входным проемом.

Василий решает устроиться на ночлег с западной стороны костра, а Вольх оказывается напротив. Готовит лежанку, не обращая внимание на происходящее вокруг, а в это время между его спутниками течет разговор. Попытается вникнуть. Промеж братии назревает очередной религиозный спор.

- Ты Вольх все попов наших ругаешь, - ворчит Борода. – Но кто тебе дал право такое, тебе язычнику!

- Я не язычник, я тебе уже много раз говорил! – с досадой в голосе отвечает Вольх. Видно, что у него нет желания начинать спор не весть в который раз.

- Хорошо! – кивает Борода. – Но ты не христианин и все равно судишь наших святых отцов.

Вольх с тенью недовольства на лице медлит с ответом, обдумывает тщательно ответ, дабы не эскалировать религиозные противоречия. Замешательством пользуется Берестов, желая прояснить отрицание десятником языческой веры:

- Подождите, как это не язычник, ты же говорил, что Рода ведаешь!?

- Да, ведаю! – без сомнения отзывается Вольх.

- Ну вот, значит ты язычник! – делает вывод Василий, следуя канве стандартной логики приобретенной в прежнем мире.

- Нет, я не язычник – я православный!!! – со значением провозглашает Вольх.

Заявление десятника почти убийственно для здравомыслия Берестова. Но не сдаётся, пытается прояснить смысл сказанного и утрясти хаотичную мозаику смыслов, образов и понятий в приемлемую схему для собственного восприятия.

- Но ты же не христианин? – вырывается из уст Берестова. – Какой же ты православный...

- Нет, не христианин я – то верно, - бугрится складками лоб десятник. – Но я православный!

Слова ратника идут в разрез с привычной жизненной логикой Василия, нарушают целостность мышления и способность к здравомыслию. От противоречий голова вскипает как чайник на плите, разве что пар не идет из ушей и ноздрей.

- Я понимаю, что ты хочешь сказать, – продолжает между тем Вольх. – Ты один из тех христиан, которые утверждают, что православными могут быть, только христиане. Что слово Православие – это неотъемлемая часть вашей веры и применение этого слова другими, отличными от вас вероисповеданиями является покушение на святость веры, и вы отказываете в этом праве другим!

- Причем тут право на святость? – возмущается Берестов. – Православие это просто перевод греческого... эээ... ромейского слова ортодоксия на русский язык.

- Ну, вот тебе Борода и ответ, почему я считаю возможным критиковать ваших попов, – указывает Вольх подбородком на чужеземца. - Вот смотри, совсем задурили попы парню голову, что он и не ведает истинного значения слова Православие!

Борода лишь хмыкает в ответ, видимо, принимая объяснение десятника за ответ и как основание для права критики христианских клириков, и, похоже, соглашаясь с доводом.

- Православие, это русское слово! А «ваш» перевод всего лишь совпадение, – начал пояснять десятник. – Православие произошло от двух русских слов, из Правь и Славить. Правь это закон, установленный Вседержителем и по которому живет и существует весь мир! А славить – это не та слава, которой домогаются князья и прочие искатели ублажения своих пороков. Здесь Славить – значит высшая память, память превыше всего остального и его воплощения в жизнь. Она указует, что мы должны всегда, везде и во всем в первую голову помнить божий закон. Потому и говориться - Правь Славить или Православие! Все православные это те, кто чтит божий закон и следует ему, а не те, кто только крестится! А те, кто ведают Рода, я, Воило и другие – все чтят нашего бога единого – Создателя и законы им установленные! Христиане тоже ведают законы Вседержителя и следуют им, хоть и зовут Его иным именем и чтят по-иному. Но Всевышнему не важно, какое мы даем Ему имя, важно, чтобы мы веровали и чтили Его законы!!! Потому-то Православными могут быть не только христиане, но все иные кто верует в единого Творца, славящие, чтящие и следующие его законом! А язычники – это те, кто попрал единоначалие отца нашего Создателя, законы его и бьет челом поклоны разным идолищам поганым и почитает законы тех служителей, которые утверждают, что они от бога. Иные их зовут волхвами, но они не волхвы они служители культов, прислужники идолищ.

А Волхвов всего двенадцать и все они живут в Лесном царстве, в Мусаиловграде! Покидает они пределы сего града крайне редко! Но все они православные, чтят Рода и служат ему – нашему отцу Вседержителю!

Небольшая лекция Вольха вносит некоторую ясность в каламбур мыслей Василия. Теперь понятно, что имел в виду десятник, там, у ручья несколько дней назад, справляясь о православной принадлежности. Теперь можно не напрягать мозг странными вопросами о конфессиональной принадлежности. Но с другой стороны нутро противится объяснению и разъяснению сути слова православия. Уж очень сильно противоречит новое толкование восприятию и пониманию Православия впитанного разумом с детских пеленок. И пока он не может принять новое толкование, откладывает тему до лучших времен.

А между тем разговор идет в ином русле.

- Что бы ты не говорил Вольх, как бы ты себя не называл - ты все равно язычник! Ибо те, кто не принадлежит лону нашей матери церкви христианской, тот либо язычник, либо какой иной нехристь! - замечает Борода с насмешкой. - Да вас всех язычников по имени сразу отличишь! Вот воевода наш, Юрий – сразу видно христианин или вон Макар, тоже. А ты, Вольх или Воислав, Горазд – сами ваши имена говорят, что вы язычники!

- А наш первый князь – Позвизд! Имя то языческое, а был христианином! – парирует Вольх!

- Давно это было, никто теперь не ведает почему его так звали! – отмахивается Борода с невозмутимым видом отражая выпад десятника.

- Была б моя воля, - лезет в спор Сом, - Я бы запретил христианам называться языческими именами!

- А у тебя-то самого, какое имя? – усмехается Вольх. – Самое, что ни есть языческое!

И все дружно закатываются добродушным хохотом. Сом вспыхивает, но тут же обижается отворачиваясь от всех в сторону.

- Сом а какое у тебя имя? – не удерживается Василий.

Но тот молчит, делая вид, что ему не интересно общаться со спутниками.

- Владимиром его кличут! – отвечает Вольх чужаку вместо обиженного молодца.

Постепенно разговор уходит от конфликтной темы. Перетекает на воспоминания о князьях, у кого какое имя, кто и когда правил чем славен и что сделал для Руси благого.

Василий уставший за день решает лечь. Укрывшись одеялом пытается следить за разговором. Из обрывков фраз выуживаемых из коротких речей спутников, пытается воссоздать хронологию и порядок правления упомянутых в беседе князей, но болтуны не ведут последовательных историй, вспоминают князей хаотично, не уточняли место и порядок следования друг за другом.

Но наблюдая за рассказчиками, Василий вдруг осознает, почему Борода ведёт религиозные споры с Вольхом. Он просто не уверен в своей вере, сомневается в её правильности. А через споры хочет рассеять свои сомнения. В жарких спорах он убеждает себе, а не столько перечит Вольху или подвергал сомнениям религиозные воззрения оппонента. Похоже Вольх знает об этом, понимает и потому позволяет вести подобные разговоры. Не пресекает на корню неудобные, подчас болезненные споры, что несомненно может сделать силой своего авторитета.

Берестов ставит руку на локоть на ладонь укладывает голову, увеличивая тем самым обзор, наблюдает дальше. Обращает взор на Сома, вдруг, повинуясь какому-то не осознанному импульсу, попросит:

- Сом, а напиши-ка ты мне свое имя!

Молодой парень косится на чужака, но не переспрашивает и не задаёт вопросов. Ровняет землю рядом с собой и веточкой пишет имя – Владимiр. Странно, вторая буква «и» как латинская или, к примеру, украинская «i», но первая «и» обычная к которой уже привык в современном русском языке. Подозревает, что это не просто буква, эта «i» несет в себе какой-то особый смысл, какое-то значение, неспроста написана подобным образом, а главное в слове мир. На что же она похожа, чем она может быть! Ну, да на восклицательный знак! И что? В голове табуны мыслей поднимают пыль усталости; образы, символы сплетаются в пелену изнеможения. Слишком много всего навалилось в последнее время.

Берестов не замечает как засыпает, придавленный внутренними противоречиями.

Просыпается глубокой ночью, все спят. И только старый дружинник Вольх сидит через костёр напротив, в задумчивости вертит веточку в руках, а в глазах отражаются тусклые языки пламени.

Василий подсаживается ближе к огню, не потому что холодно, его влечет к мудрому воину, как к источнику знаний, чьи речи словно бальзам для духа измученного противоречиями. Ведь сей немного странный даже по местным меркам, бывалый воин – Вольх, многое ведает. Но знания его лежат не в банальной прозе жизни местных властителей и стран, а в нечто более важном. Присутствует ощущение, что седой воин прибывает в гармонии духа и основа тому сакральные знания истинного мироустройства.

Вольх не обращает внимания на подсевшего человека. Сидит задумчиво взирает на огонь, от сухой ветки отламывает маленькие кусочки, прежде чем кинуть их в костёр, несколько раз прокатывает между большим и указательным пальцем.

-Чу!!! – вдруг поднимает он руку в жесте «стоп», замирает будто прислушивается! Василий тоже костенеет прислушиваясь, но кроме потрескивания костра и трескотни сверчков ничего не слышит.

-Чуешь? – справляется Вольх.

Василий мотает головой, со всей силы втягивает воздух ноздрями пытаясь побольше захватить воздуха и уловить хоть какой-то запах.

- Ты что делаешь!?? – с удивленно-обескураженным видом вопрошает десятник. Берестов внутренне сжимается, понимая, что опять сотворил какую-то нелепицу. Но десятник через мгновение меняется в лице, оно приобретает снисходительно-покровительственный вид. Он вспомнил с кем имеет дело.

- Ты в себя смотри, - поучает чужака благодушно.

- Ну да, - бубнит беззвучно Василия, после снизошедшего прозрение, - чуешь, в смысле чувствуешь, хотя это «чу», наверное, больше в приложении к интуиции...?

Расслабляется всем телом, но внутренне сосредотачивается, закрывает глаза стараясь ни о чем не думать, а только «чуять» себя самого.

- Тревожно что-то, – констатирует Берестов не вполне уверено.

- Ага, - подтверждает Вольх и указывает в сторону гор, Змиева хребта, - это там!

- И что там?

- Не знаю что... что-то не хорошее. К ведуньи не ходи, гости у нас будут! А теперь надо спать.

Старый воин отбрасывает остатки веточки, готовится ко сну. Но Василий подстегиваемый жаждой к новым знаниям, порывается задать еще один вопрос:

- А что значит эта буква «i»? В чем ее исходное значение? – рисует букву рядом с костром.

Вольх бросает взгляд на рисунок, ложится накрываясь походным одеялом, отвечает:

- Это луч Солнца, коснувшийся Земли. Имя ей iжей!

- А почему в имени Владимiр разные «и»!

- Потому что имя сие значит жить в ладу с вселенной! – Вольх намерен спать, отворачивается от чужака, давая знать что разговор окончен.

Берестов напротив загорается любопытством, голова пухнет от роя вопросов, но как всегда, любопытство сегодня останется голодным. Где-то шевелится подозрение, что десятник поступил так нарочно – учит взбалмошного чужака терпению. Пойди их разбери...

Две «и» в одном слове, почему? Значит есть в них смысл, а господин Луначарский взял и сократил его, а мы теперь тыкаемся как новорожденные котята в пустоту. Василий от нетерпения нервно ерзает под одеялом. Догадки догадками а не плохо бы допытаться у Вольха, решает при удобном случае домучить бывшего писаря. С принятым решением приходит умиротворение, а следом сон.

Утро начинается как обычно, только зашевелился один лагерь тот час приходит в движение как по команде. Василий чувствует, что не выспался, слишком много ночью провел времени в раздумьях. Подымается медленно, неохотно все делает не спеша. Пока собирал вещи, упаковывал их, не заметил как над костерком уже вовсю париться каша под не бдительным присмотром Сома-Владимира.

Через проём из импровизированной крепости выходит воевода. Вольх бросает все дела и прямиком к нему. Подходит и что-то говорит, лицо Твердовича хмурится. Расстояние не большое, но слова десятника летят в обратную сторону, да еще шум лагеря, не позволяют расслышать, о чем разговор. По окончанию монолога воевода громко, что даже Василий слышит, переспрашивает:

- Ты уверен?

Вольх отвечает, но опять не понятно, что. Твердович требует уточнений:

- Когда пожалуют!?

Десятник разводит руками дополняя словами. Воевода в задумчивости, потирает бороду и морщит лоб. Но уже через минуту зовет одного из сопровождающих его молодцев:

- Касьян, ну-ка перехвати Горазда, пока он вперед не ускакал!

Но ратник не успевает сделать и двух шагов, как из-за повозок выезжает Горазд, сам ищет воеводу. Вольх пересказывает все с начала. Твердович хватает за узду Гагавета намереваясь дать указания, но седок говорит первым:

- Поезжу кругами, посмотрю, что есть - все увижу.

- Вернись по нашим следам и посмотри, что там! – воевода дополняет инициативу семистрельца.

- Сделаю! – поворачивает коня воин. – Не изволь беспокоиться.

Только он успевает скрыться из виду, как Твердович оглядывает ротозеев, сдвинув брови громко басит:

- А ну, чего рты раззявили, в дорогу пора!

Люд тут же расходится, изображаю чрезмерную занятость.

- А может брони одеть!? – кто-то подает голос.

- Рано еще, отмахивается Вольх.

- А ну не зевай! – прикрикивает воевода, окидывая грозным взглядом округу исчезает внутри ограждения.

Наконец сборы окончены. Колона выдвигается в путь на восток, движется навстречу Змиеву хребту. Горы с каждым часом все ближе и ближе, хотя находятся достаточно далеко, но уже можно различить их величие и грандиозность. Отдельные пики, как иглы вздымаются вверх к небесам, царствуют над склонами закованными в ледовую броню, прикрывшись снежной епанчей. Скалы прорываются резкими гранями сквозь кристальную белизну покрова. Непокрытые снегом горные кручи изломаны и резки, топорщатся во все стороны, создают иллюзию совершенной неприступности. Часто они выглядят идеально ровными и отвесными, как будто это стена невероятно огромного строения. Многие из них высотой в сотни метров или даже километров. Некоторые утёсы нависают под разными углами над подножием гор. Часть из них выдаются так далеко в сторону, что кажется будто это и не скалы вовсе, а острые когти неведомого зверя. Резкость и четкость, отсутствие явных следов эрозии говорят Берестову, что лежащие впереди горы достаточно юны по меркам геологии, еще не тронутые беспощадных временем. Он видел в свое время Уральские горы, но они не идут не в какое сравнение с тем, что представляет собой Змиев хребет - не по высоте не по величию. Приценивается к самым высоким пикам, решает, что они возвышаются над основанием на четыре – пять километров, а если учесть, что счет высот идет от уровня моря, то и того больше. Похоже, что их можно соотнести с Гималаями или как минимум с Кавказом.

Василий постепенно переводит взгляд на небо. Всю неделю с лишним пребывания тут, кроме первого дня, небо остается практически безоблачным, не считая редких и не больших клочков пробегающих по небосводу. Но сегодня ситуация выправляется. С севера, косым фронтом, протянувшись с северо-востока на юго-запад, двигаются полчища кучевых облаков, пока еще не больших и не очень густых.

Тут его привлекает нечто летающее в зените пока свободном от надвигающихся облаков. Это нечто в количестве шести штук вьётся высоко над землей в каком-то замысловатом танце полета, похоже на белых птиц. Но для птиц у них короткие крылья и длинное тело, какое-то не складное и не приспособленное для полета.

- Какие странные птицы? – произносит вслух Берестов.

Все слышащие его подымают головы к небу. Но их взгляды не задерживаются долго, а увиденное, не производит особого впечатления. Возникает чувство, что то, что вьется в поднебесной выси такая же обыденная вещь, как и воробьи чирикающие вокруг.

- Это не птицы, - говорит Вольх.

- А что это? – оживает Василий.

- Не что, а кто! – поправляет десятник.

- Как кто?- Берестов хочет удивиться, но почему-то не получается. Все что ранние казалось не обычным, теперь не возбуждает воображение как прежде, как в первые дни в этом мире. Все, что вначале было в диковинку, для людей, живущих в заповедном мире – норма жизни, и он постепенно проникается этим странным ощущением «нормальности».

«Недаром говорят, что среда влияет на человека!» - мелькает в голове, и тут же всплывает вторая часть связки. – «И человек влияет на среду!»

Вторая часть будоражит его подсознательно. Импонирует, что он не просто статист происходящего и не только подверженный влиянию среды, он активный участник двухстороннего процесса. Он может повлиять на этот мир. Вот только остаётся вопрос, что он может привнести сюда и так, чтобы не нарушить бытия, тонкий космос этого мира, но и не быть простым статистом жизни.

Продолжит тему Берестову не удаётся, отвечает Вольх, хоть и с небольшой заминкой, видимо ждал, что кто-то иной ответит чужаку, но никто не торопится вступать в разговор:

- Это Вилы, девы воздушной стихии!

«Вот как – девы!» - хмыкает про себя Василий, не понимая, то ли он удивляться ему, то ли сделать вид, что это его вообще не интересует. Но любопытство все же играет:

- И что они там делают?

- Даждь зазывают! – перенимает Мазур разговорную эстафету.

«Час от часу не легче!» - внутренне содрогается Берестов, реагируя на новую загадку. – «Вот ведь, говорим, казалось бы, на одном языке, а я их почти не понимаю. Приучили нас – слова служат для передачи информации, только и всего. Мы так и пользуемся им – потребительски. А они пользуются смыслом сокрытом в каждом слове в букве. Вот и получается, язык вроде один – но я перед ними «инопланетянин» во всех смыслах, потому как не понимаю родного языка. Не знаю смысла и пользуюсь им как автомат с заложенной программой, только и всего. Я ведь убожество перед ними».

Догадывается, что речь идет о слове дождь, но эта буква «а» стоящая вместо «о» смущает, необходимо прояснить. Но сначала – девы:

- И что, они все время там летают?

- Нет, зачем же, только когда зовут даждь! А так они живут в своем городе.

- Где живут? – Василию кажется, что ослышался. - Духи и живут в городе?

- В городе, он вот там высоко в горах. – Мазур указывает в сторону вершин Змиева хребта. – Но в их град нет дорог, вот. Простые люди туда не вхожи. Вот. Ибо не умеют летать. В сей град можно попасть лишь по воздуху! Вот.

- И как же он зовется? – как всегда Берестова интересуется предмета разговора.

- Вот того я не ведаю, - жмёт плечами возница!

- Пургаран! – подсказывает Вольх.

- Вот ведь, опять странное название, – роняет Василий, произнося про себя и смакуя в уме новое слово. – И никто не ведает, что оно значит!?

- Я ведаю, - отвечает десятник.

- Ну да!? – чуть ли не хором удивляются Мазур и Василий.

- В писарские времена, попалась мне одна старинная грамотка писаная неким воеводой Соловиком, - Вольх начинает рассказ. – Сей воевода вместе со всей дружиной попал в плен к черноградцам, но на одном из перевалов ему удалось бежать. Скрываясь от преследования, он забрался далеко в горы, но там свалился в ущелье. Очнулся же в Пургаране. Вилы его подобрали и выходили, а когда поправился, то посадив в корзину, перенесли через горные кручи и отпустили на равнину, откуда он уже сам добирался до дома. В грамотке той писал, что Вилы поведали значения и смысл имени их города. Пургаран значит – «чистый воздух, струящийся на солнце».

- Стоп, - воздевает руку Берестов. – В этом слове отчетливо слышатся слово пурга. Это название как-то связано с нашей зимней пургой?

- Того я не скажу, ибо название города Вил пришло к ним из языка тех кто строил здесь грады белые, тех кто жил тут прежде. А смысл нашего слова пурга, тебе даже Мазур объяснит, без всяких грамот и летописей, ибо само слово говорит за себя! – отвечает десятник.

- Пурга – чистое движение, вот! – незамедлительно откликается Мазур.

- А даждь? – пользуясь подвернувшейся возможностью, задает вопрос Берестов.

- Даждь – это божья благодать! – тотчас поясняет возница. – Бога так языческого зовут - Даждьбог, потому как он у них бог благодати. Он дает благо. Так они утверждают. Ибо без даждя погибнут растения и посевы, высохнут реки и озера, нечего будет есть и пить, вот тогда все умрут!!!

«Вот так сиди теперь и догадывайся - какое слово, что значит, так как все они что-то да значат, а не просто сотрясают воздух своим звучанием или марают бумагу». - Тут Василий цепляется за слово догадаться! - «Даже слово «догадался» говорит что: «Смысл дался до того как начал действовать!»

После вспышки озарения, всего лишь короткого прозрения Берестову становится не по себе. К горлу подступает тошнота, кружится голова, но мысли не стоят на мести, не оглядываются на пошатнувшееся самочувствие, несутся дальше:

«Ну почему же так, кто же это сотворил с нами!!! Кто убил смысл и образы слов, кто испоганил язык? Кто превратил живое русское Слово в уродство рекомое современный язык, предназначенное только для передачи информации? Кто и зачем скрыл знания?

И тут же взвивается мысль ударяя по сознанию:

«Я не должен возвращаться, ведь кто-то может найти эти врата и проникнуть в этот мир. А вдруг это будет какой-то алчный подонок, который изуродует все, испоганит, угробит и этот мир».

Сжимает голову руками, сжимается в углу между бортом телеги и сундуком, стараясь спрятаться, скрыться от бури противоречивых чувств, скручиваясь в позу зародыша. Но сила нахлынувших чувств такова, что давит дикой безысходностью, рвёт противоречиями. Ему хочется кричать, реветь как раненому зверю, рвать, терзать и рыть землю, грызть ее зубами, биться головой обо что-нибудь твердое, так нестерпимо плохо и гадко на душе. Но держится из-за всех сил, но при этом трясётся от напряжения как эпилептик.

«Вот, я как наркоман, у которого началась ломка, - дрожит жиденькая мысль, вслед за откатом нахлынувших чувств. – Как будто я освобождаюсь от наркотической зависимости, в которой прибывал живя в прежнем мире, от наркотического действия всех тех принципов, норм, положений, воззрений и всего того на чем держится «развитая» цивилизация».

Василий переводит дух:

«А мы ведь там все «наркоманы», все мы поставлены в зависимость от чего либо. Мы даже не подвергаем сомнению принципы существования нашего мира, которые впихнули нам помимо нашей воли, и требуют соответствия им. Демократия, Свобода, Власть, Экономика, Работа... никто даже не ставить их под сомнения и не пытается разглядеть их сути, а все это всего лишь инструменты для подчинения - кандалы для рабов. Сегодня не садят на цепь или колодки, сегодня их одели на сознание каждого человека. Вот почему убили веру в человеке. Кто верует, тот не подчиняется всеобщему дурману тотальной лжи!

О господи! А ведь там остался мой сын!»

Конечно же перипетии, происходящие с Берестовым, не ускользают от глаз окружающих. Но они не вмешиваются, стараются не смотреть. Видимо догадываются о сути происходящего с человеком не лезут в интимную сферу, которая хоть и вышла наружу, но не предназначена для них.

- Ты не переживай, Волхвы зорко и надежно стерегут Врата! – не поворачивая головы к собеседнику молвит Вольх, как будто бы читает мысли чужака.

- Ты что, читаешь мои мысли? – это вмешательство в переживания не нравится Берестову.

- Нет, - качает головой десятник. – Я просто подумал, что ты можешь переживать, что по твоим следам придет кто-то еще. И не такой хороший человек как ты, а человек со злом в сердце, с опустошенной, голодной душой. Алчущий человек!

- Ты прав, я думал об этом! – признаётся Василий.

- Не беспокойся, - Вольх пытается успокоить чужака. – Древо врат под надежным присмотром!

- Что-то мне с трудом верится, - скорчил кислую мину Берестов. – Я-то ведь попал сюда, не уследили! Значит и другие могут сюда попасть.

- Нет, ты не так воспринимаешь, данное событие, - возражает Вольх на скепсис чужака. – Ты вот опять смотришь на поверхность! Смотри вглубь, в саму суть.

Вольх улыбается Берестову и уже проникновенным голосом продолжает:

- За Великим Древом путей присматривают не только Волхвы, но и чуды лесные. Врата, насколько я могу судить, открываются в строго определенное время и ненадолго. Но это и не дверь в избу, которую можно отворять и затворять когда хочется. Это врата миров, их очень долго открывать и только в определенное время, которое ведомо одним волхвам. Но и закрыть их просто так не получается, на это тоже нужно время. Зачем Волхвы открывали врата в ваш мир в этот раз, нам не ведомо, но в эти еще не закрывшиеся врата попал ты. Как я уже сказал, обычно врата стерегут и если в них проедет кто-то не званый, его попросту выгонят. Или в случае с тобой вынесли бы обратно, ты бы и не заметил. Но тебя никто не учуял и не приметил, хотя ты чужд нашему миру и этой чужеродностью от тебя несет... несло на сотни саженей. Лесные чуды, просто не могли тебя не учуять! Но они не учуяли! Значит, тебя покрывала чья-то более могущественная воля, та которую никто не узрит. Чья воля, которая сильнее всех Волхвов и лесных чуд. А это может быть только Он – Всевышний. Это по его воле ты попал в наш мир, это его воля скрывала тебя от взора Волхвов и внимания лесных жителей, до тех пор, пока ворота не закрылись и тебя уже никто не мог прогнать. И сделал он это с каким-то смыслом, но скрытым от нас. Значит в этом твой рок. А для чего тебя впустили в наш мир - никто не ведает и в чем твой рок, ведает только Он! Да еще его замыслы ведают Доля с Недолей, плетущие нить твоей судьбы, но плетут же по воле Создателя!!! Разглядеть нить своей судьбы можешь только ты сам. И никто тебе не поможет!

- А может, его и сами Волхвы впустили? - робко выдыхает предположение Мазур.

- Может и сами, - пожимает плечами Вольх. – Волхвы могут разгадывать замыслы Вседержителя, им иногда удается читать нити судеб. Тогда они просто исполнили Его волю, но так, что бы об этом никто не ведал!

- Кто бы или что не помогло мне попасть в этом, в ваш мир – я благодарен этому, – говорит Василий. - Потому как я начинаю прозревать, освобождаться от зависимости, в которую погружен весь наш мир, от кандалов морального ханжества и рабства! А это сейчас для меня важнее всего!

- И то хорошо! – улыбнулся десятник.

- Но вот ответь мне Вольх, - решает Василий не откладывать в долгий ящик вчерашние вопросы. – Почему на один звук «и» имеется две буквы.

- Уф... – тяжко вздыхает десятник. – Ну во-первых звук «и» имеет оттенки, потому и пишется по-разному. Во-вторых их не две, а больше...

- Ладно давай по-другому! – режет фразу Берестов. – Что значит имя Владимiр? Владеть миром?

- Ха-ха-ха, - взрывается смехом слушатели.

- Я такого и предположить не мог... – Вольх утирает большим пальцем мокроту под глазом. – Через твою речь я слышу возгласы порочного люда. Все не так Василь, не так.

- Ну так скажи, не томи мою душу!

- Владимiр – это человек прибывающий В ЛАДу с МИРом! И мiр здесь не состояние без войны, или общество - это весь Мир внешний и внутренний. Вселенная вообще во всех ее ипостасях! Наши предки были хранителями мира изначального, где человек прибывал в гармонии с природой, с Родом – богом создателем, отцом всех богов, породителем - вселенной. Они жили в Ладу с природой и имена давали соответственные, отражающее состояние природы или просто что-то из неё, либо что-то связанное с божественным миром.

Берестов молчит, сознание вязнет в размышлениях: «Само слово кричит – Влад корень, как пишут в книжках - правильно пишут, но только толкуют не верно. Что за человек делал этимологию имени? Как говорят - у кого что болит, тот о том и говорит. Верно заметил Вольх, человек написавший, что корень Влад – это власть, то бишь от слова владеть, думал о власти – возжелал порок. Занимался толкованием слов не из-за любви к русскому языку, а из-за тщеславия и любви к власти, деньгам. Человек этот был порочен. Получается, что вся цивилизация порочна! А что можно ожидать от порочных людей – ничего хорошего, они разрушители. И, похоже, весь русский язык – это перевертыш, вернее его толкование... Не думали наши предки о власти, ибо власть имели только боги. И тем более не могли дать имени имеющее в своем составе слово власть. Никак не могли – это их не интересовало, не принадлежало им!

Да еще из современного русского языка выкинули букву «i» за не надобностью. Либо реформаторы не знали о ее значении, или это было сделано, намерено, что бы лишить народ знаний о значимости родного языка. Лишить прошлого. А значит сделать рабами. Люди без прошлого – податливы! Таких легко подчинить. Русский народ лишили опоры!!! Вырубили топором, что было написано пером, но рубили по головам. Вот почему на стоглавом соборе запретили изучение грамоты, дабы народ погряз в невежестве забыл свой Род.

- Хорошо, что вы это помните, - вздыхает Василий. – Это просто чудо какое-то!

Десятник хмурится и как-то странно поглядывает на руки чужака.

В полдень делают привал. Василий дабы не терять время даром отправляется за хворостом на пару с Анчуткой. По возвращению он находит всех своих спутников занятыми разными делами и одиноко стоящий пустой походный котел рядом с припасами. Котел ждёт кашевара, костер уже давно готов встречает веселыми язычками. Берестову сразу становится ясно, кто должен сегодня готовить обед. У него, правда, при этом возник вопрос, это задание ему в наказание или это какое-то знаковое действо. Но долго не раздумывает, хватает котел и чуть ли не вприпрыжку идет за водой. Кашеварит старательно, использует всю сноровку, не хочется ударить в грязь лицом.

Объявляется Горазд, вихрем врывается в лагерь, почти на скаку выпрыгивает из седла, ломится к воеводе. Вольх спешит туда же. Оставшееся молчат напряженно поглядывая на сбор у Твердовича. Прения длятся почти час, наконец воевода выносит какое-то решение заканчивая спонтанное вече.

Каша поспела, так и просится в рот. Все в сборе. Возвращается десятник садиться перед костром, сгребает обеими руками миску, не меняя позы некоторое время сидит молча. Наконец отставляет её трет бороду правой рукой, говорит:

- В общем так братцы. Горазд в лесу параллельно дороге нашел две хорошо исхоженные тропы, пару раз примечал небольшие группки людей по три-четыре человека. Говорит, приглядывают за нами.

- Что за люд? – уточняет Воило.

- Похожи на охотников, акромя лесных луков при них серьезного оружия нет. Все бородаты и угрюмы – похожи на мужиков отлученных от сохи.

- Сбродовичи, вот! – уверено речёт Мазур.

- Горазд тоже так считает, - дополняет десятник. - Вопрос только в том сколько их и чего хотя!

- Известное дело, добро отнять! – хмыкает Борода. – Прицениваются в какой мы силе и чем у нас можно поживиться.

- Они вышли на нас вчера вечером, - берет слово Воислав. – Пока прицениваются, пока силы соберут, да удобное место выберут... Два три дня они нас точно не тронут. Да и нападут только тогда, когда нам будет несподручно отбиваться.

- Но это еще не все, - продолжает Вольх. – Горазд нашел еще кое-что!

- Ну уж-то они!? – собирается Воило.

- Это вы о ком? – подаётся вперед Борода.

- Горазд поехал по нашим следам и приметил четвёрку всадников следующих за нами, – поясняет десятник.

- Это те что мы видели у гатей? – соображает Сом.

- Василь, они ведь по твою душу! - Вольх переводит взор на Берестова, остальные следуют его примеру.

Берестов выразительно жмёт плечами одновременно разводя руками:

- Я ведаю не больше вашего!!!

- Вот зачем ты им, - задает риторический вопрос Мазур. – И кто!?

- Со слов Горазда странные они какие-то! – захватывает бороду Вольх. – Не видя его ведают, что он их видеть. К себе не подпускают, сторонятся - знают наперед с какой стороны к ним зайти хочет.

- Может нечисть какая... – подает голос Борода.

- Вряд ли, - отзывается десятник. – Она так долго преследовать не может, да и далеко уходить от насиженных мест.

- На кого хоть похожи? – переводит Макар разговор в конструктивное русло.

- Горазд говорит на ривенцев, но не убедительно, думает просто рядятся под них. Воеводу эти четверо сильно беспокоят, а сбродовичей не боится.

- Кто же это...

- Ладно! Нечего гадать, все равно не угадаем, а время покажет! – закрывает тему десятник. - Давайте трапезничать, скоро в путь.

Никто не протестует, приступают к еде. По-первости молча, но потом зарождается беседа об обыденных вещах, о житейском, но постепенно разговор скатывается на религиозную тему, инициатором которой как обычно является Борода. И в этот раз пристаёт к Вольху с вопросом: почему тот не любит христианских священнослужителей и как понять кто из них поп, а кто батюшка! Поначалу десятник как обычно старается уклониться, но Борода цепкий не отступается от своего. Тогда Вольх выдает, все, что он думает о попах и батюшках.

Начинает с того что припоминает неведенье Василия о происхождении слова Православие, потом говорит о попе Парамошке и митрополите Агафоне, о тех кто держится их стороны, о других служителях церкви христианской, не только на Руси, но и у Латинцев. Речь получается долгой.

Берестов слушая препирательства приходит к выводу, что разделение служителей церкви на попов и батюшек в чем-то справедливо! Батюшки заботятся о прихожанах, помогают им в тяжелые дни словом и делом, помогают излечить сомнения веры, а попы только маскируются под них, используют церковь для карьеры и решения своих личных интересов, их больше интересует правильность веры и соответствие их представлениям о правильности этой вере их же прихожан.

Проще говоря, все попы это формалисты. Они либо не верят сами, либо просто не понимаю смысла истинной веры. Цепляются за внешние атрибуты. Часто агрессивны, осуждают всё и всех, не придерживающихся формальной стороны религии. Вера для них, как правило, вторична, первична форма.

А батюшки это те, кто несет слово божье в исконном значении, игнорируя формальности или как минимум, не ставя их во главу угла, сами глубоко веруют, не агрессивны, не осуждают других людей и их взгляды. Убеждают добрым словом и делом. Несут просветление человеку. Вера для них первична!

Спорщики говоря про попа, часто подчеркивают – поп христианский, указывая на его приверженность формализму, а не вере! А когда про батюшку, то говорят православный, подчеркивая приверженность смыслу веры и прежде всего служение ей! А вера в истинном значении является светом! И ей не сопутствует агрессия, злопамятство, обида, осуждение, предрассудки, злость, месть и другие негативные проявления человеческой жизни – ибо все это от лукавого. А к вере прилагается любовь и добро, и все остальное сопутствующее им – ибо это все от Бога!

Слушая споры, можно почерпнуть много интересного. Только беда – ведут они к обидам. Вдруг, Василий ловит себя на мысли, что из атеиста подспудно конвертируются в верующего, незаметно для себя подсознательно встаёт на позицию верующего. С неё начинает, судит и мерит окружающий мир, поступки людей и свои собственные. Но нет!!! Еще не верит, горько ухмыляется, вряд ли станет верить в Создателя, уж слишком много претензий накоплено к небесной канцелярии, слишком. С таким балластом невозможно верить – не лежит душа. Эта позиция – это влияние хороших людей, с которыми свела судьба.

Пока он рассуждал о попах и батюшках Борода начал дискуссию с Вольхом о правильности его суждений и выводов о правомочности судить и рядить, ему язычнику – святых отцов христианских.

Градус напряженности нарастает, и простой разговор грозит перейти в нелицеприятный спор. Василий понимает, что пора вмешаться. Но так, что бы это органично вписывалось в разговор, было интересно Бороде и главное уводило от предмета спора. И тут же подворачивается случай, когда Борода поминает христиан Торговой лиги.

- А почему вы латинцев так зовете? – аккуратно вклинивается в спор Берестов, пользуясь случаем.

- Потому как они предались латинской вере, - отвечает Борода, и порывается продолжить спор с Вольхом!

- Но они же христиане!? – не даёт спуску Василий.

- Да, но богу молятся на латинском языке, сами говорят на одном, а молятся на другом. Странно это. Не верно, это!

- Почему же? – продолжает гнуть свою линию Берестов.

- Потому, что молитвы нужно возносить к богу на родном языке, - Борода ловится на трюк чужака, разворачивается всем телом, забыв, о чем шел спор совсем недавно. Очевидно, что он на запале спора начнет просветительскую речь. – Так как молитва должна идти через душу! А на каком языке говорит душа?

- Вероятно, на том, на котором мы думаем!? – предполагает Василий.

- Верно! – лицо Бороды преображается, светлеет от радости, нашел благодатную ниву для просветительства и не совсем приятный спор с Вольхом уже забыт. – Если ты будешь возносить молитвы к богу на чужом языке, не понимая, что ты за молитвы говоришь, разве услышит тебя господь?

- Не знаю, - честно признается Василий.

- Не услышит, потому, как молитвы восходят через души, а не через твой язык!!!

- Ну, может быть, латинцы знают этот язык?

- Не знают! Многие простые жители их земель и не ведают, что за молитвы говорят! Повторяют за служителями как заговоренные все, что им скажут. А бог их не слышит! Потому как не лежит к душе чужой язык. А раз душа молчит, то и молиться нету смысла и поклоны бить иконам! Без души не может быть веры, а если нет веры, то нет и воли! Безвольные все латинцы. Отняли у них волю их властители. Они кричат, что они свободные, но воли у них нет!

Борода продолжает рассуждать о том кто и как молиться богу, кто из них прав, а кто не очень. Но главное более не возвращается к прежнему спору с Вольхом. Василий более не вникает в рассуждения, так как не видит полезной информации. Речи Бороды отражают его предубежденность перед традициями других верующих.

Берестов смотрит через спокойно и ровно горящий костер, встречается с взором Вольха. Видит в глазах благодарность за отвлечение Бороды от их извечного спора. Догадывается, что старый воин сам не хочет обрывать подобные споры. Видимо есть на то причины. Василий видит, что десятник очень уважительно относится к этому горячему спорщику с длиной бородой, но вот источника такого трепетного отношения не знает. Видимо потому-то и дозволяется многое именно Бороде, тут есть какая-то тайна. А тот в горячности увлекается спорами и не замечает, что переступает некую грань, за которой спор может превратиться в обычную перебранку, да еще на болезненной почве как вероисповедание. А то, что бородатый спорщик подвержен горячности, Берестов наблюдает каждый день, слыша постоянную брань в сторону безобидного Анчутки и подзатыльников которые тот каждый день получает.

«Долг платежом красен!» - бормочет про себя Василий, припоминая Вольху.

Десятник, сразу, едва заметно кивает головой!

«Не уж-то ты и в самом деле читаешь мои мысли», – беспокоится Берестов. Но Вольх отводит глаза в сторону разглядывая опустевшую миску. Отставляет её в сторону, переключается на свои дела. Анчутка как всегда собирает посуду и куда-то уносит.

Вечерний привал новостей не добавляет. Горазд взмыленный первым делом докладывает воеводе о своих наблюдениях. Вольх естественно присутствует на сборе. Но по возвращению ничего интересного не сообщает. Все так же за караваном следят две группы, люди в них постоянно меняются. А вот четверку всадников во второй половине дня, следопыту приметить не удалось, но это не значит что они отстали.

У костра потекли обычные разговоры, в этот раз без споров. Василий укладывается поудобней, следит за метаморфозами темнеющих облаков, поддернутых розовым глянцем заходящего солнца. На задворках мыслей брезжит разговор о букве «и». И вот уже думки бегут по новой дорожке:

«Вот теперь понятно, почему это злополучное жи и ши надо писать с буквой «и», хотя всегда так хотелось поставить «ы». А ведь и ставил по невнимательности или по другой причине и проклинал, когда получал свои работы назад, это глупое правило, кем-то там установленное, что бы мучить детишек на уроках русского языка. Ведь все эти сухие и бездушные правила не объясняли причин написания. Учителя только и твердили – учи, ты должен и все. А почему, никто не утруждал себя объяснениями, похоже, что все в том мире забыли, почему именно так пишется. А вот если бы доходчиво объяснили в свое время, так вот, как это делает Вольх, то бы точно никогда писал в слоге жи или ши букву «ы». Просто рука бы не поднялась свершить такое святотатство! Ведь напиши, к примеру, в слове «жизнь» букву «ы», что получиться!? А если как раньше говорили про жизнь – живот! Если написать там «ы», то это будет не живот, а утроба набитая чипсами, попкорном и залитая пивом. Тут ведь никакой жизнью не пахнет – сплошное скотское существование».

Воображение тут же рисует Василию его самого лежащего на диване в заношенных штанах и заляпанной кетчупом футболке, с брюхом, отросшем от пива и вкусной жрачки, на котором ютятся крошки от чипсов. В руках пиво а по комнате разносится отзвук и запах пивной отрыжки.

- Тьфу, ты! – отгоняет он неприятное видение. – А ведь так и было...

Никто не слышит. Берестов украдкой лезет рукой под рубаху, щупает живот. Нет, брюхо изрядно сдало, нет уже того нарождающегося арбуза. На радостном открытии решает уснуть. Но в этот момент из темноты выныривает фигура ратника, подходит к Воиславу, указывая в темноту что-то не громко говорит. Воислав встаёт, берёт оружие, пристёгивает ножны к поясу и следует за воином в темноту.

- Куда это он, - не удерживается от вопроса Василий.

- В дозор, - отвечает Макар. - Ты спи, тебя в дозор ставить не будут, а моя очередь будет завтра.

Макар зевает, натягивает одеяло до подбородка, закрывает глаза, чему-то сам себе улыбаясь. Берестов следует его примеру. Лагерь потихоньку затихает, пригасили костры, умолкает речь людей, наступает покой. А вмести с ним сознание скользит в забвение сладкого сна.

*****

Дорога! Скалы, да ухабы, густой хвойный лес, нескончаемый серпантин – сначала вниз, потом опять вверх к новому перевалу. Утомительно. Наконец вечерний привал!

Высокородный Тхи-Ку, как всегда делает вечерний обход лагеря, сгущаются сумерки – скоро ночь. Гвардейцы выглядят бодро, как всегда слажены. Ахав сравнивает гвардейцев своего полка, расквартированного в столице. Однажды делали недельный марш бросок в горной местности, для отработки действий на пересеченной местности, так его подчиненные к концу второго дня бросали жалобные взгляды. Выказывали неудовольствие трудностями – изнеженные столичной жизнью задавалы. А эти будто и не было за плечами трудной дороги.

В державе существует пять гвардейских полков, четыре из них стоят в столице, а один в Лабахе, для защиты перевала Печали. Воины молоды но дело своё знают, тренированы и без претензий – не испорчены столичной жизнью.

- Что ж нужно сказать спасибо Квану, за то что дал хороших солдат! – даёт зарок на будущее высокородный Ку.

Да, когда-то командовал полком, и вроде бы недавно было, немногим более трех недель. А такое чувство что в прошлой жизни. Сколько всего случилось за короткое время. Потеря. Лишение должности. Новое позорное место. Гонка со временем по дороге к Мешмеку...

Вдруг в стороне от всех, в тени скалы замечает два силуэта, оба в плащах – один монохромный, другой цвета кровавой ночи. Не нужно гадать кто есть кто.

Ахав вздыхает. Одиночество вечный спутник, не на кого положится. Последний верный человек убит северянами на берегу реки...

Уходит не вмешиваясь, понимая – сам виноват.

Глава 4

*****

Утром, когда Василий вынырнув из пучины сна осознаёт, снаружи совсем жиденько накрапывает мелкий дождик. Не мешает, и намокнуть под ним не возможно. Берестов не мешкая берётся за исполнение новых обязанностей - за готовку завтрака. Готов с пущим усердием, и старания не проходят впустую. Каша получается несколько лучше, чем накануне вечером. Хотя и вчерашняя стряпня была нисколько не хуже чем у того же Сома. Естественно пока не в состоянии тягаться в кулинарном мастерстве с Воиславом, но и своих спутников не разочаровал.

За едой все молчат, похоже, что пасмурная погода не располагает к словоохотливости. Небо затянуто сплошной серой и безрадостной пеленой низких, отягощенных влагой, дождевых облаков. Серые дали готовы вот-вот обрушить на землю потоки воды, а не ронять мелкие и редкие капли рекомые дождичком.

После завтрака начавшийся сбор в дорогу затягивается, люди едва шевелятся, все валится из рук. А когда все же выступают в путь, то на смену сплошному слою серых облаков приходит одно сплошная свинцовая туча. С небес низвергается ливень. Люди облачатся в походные плащи заблаговременно извлеченные из походных сумок. Берестов же за неимением оного натягивает на себя кусок рогожи, на котором обычно спит, но это защита такова, что её хватает лишь на несколько минут. Через четверть часа он мокрый насквозь с ног до головы. Всю дорогу едет боясь простыть или поймать воспаление легких. Постепенно ливень стихает, а вместо него остается мелкий моросящий дождик, который сопровождает посольство весь остаток дня и большую часть ночи.

С этого дня дальнейший путь идет только в южном направлении, иногда слегка отклоняясь к востоку приближая все ближе и ближе к горам. А справа время от времени сквозь пелену дождя проглядывает угрюмая стена дремучего леса, пределы Лесного царства.

Погода не располагает к разговорам, едут в основном молча. Даже вечером за ужином лишним словом не обмолвятся, лишь строго по делу. Костры горят плохо, тускло, дают много едкого дыма, а их костерь постоянно шипит и норовил погаснуть. Едкий дым не способствует к сидению подле огня.

Спать пристраиваются под телегами, в повозках и под ними. Берестов делил ночлег под их телегой вместе с Мазуром. Здесь заметно суше и почти не капает. Хитрый возница сумел поставить её так, что вода стекает на землю не успевая пробраться сквозь плотно подогнанные доски.

В это раз в дозор от их десятка уходит Макар, как говорил прошлым вечером. Радости на лице нет, бредёт с кислой миной, недовольный, пусть дозор длился всего несколько часов для каждой группы, но стоять где-то там снаружи под дождиком никому не хочется.

Василий спалось плохо, постоянно мерзнет, а иногда на лицо начинает капать вода, все же пробившись сквозь щель в дне, и тогда приходится менять положение, выискивая место, где еще не сочится вода.

Новый день не приносит кардинальных изменений в погоде. Хотя дождь капает постоянно, но перерывы между каждой новой моросящей волной длятся меньше чем идет сам дождь.

Но зато к концу дня караван достигает берегов Срады.

Слева от дороги на берегу реки виднеются руины, если то, что там находится, можно так назвать. От дороги, до берега идет вполне различимая насыпь, из которой торчат почти догнившие бревна – деревянные остатки некогда мошной оборонительной стены, что когда-то защищала поселения. В противоположном конце виден хорошо сохранившийся участок стены с довольно внушительной и почти не пострадавшей деревянной башенкой, которая будто одинокий страж нависает над обрывом реки. Внутри, среди ямок, земляных насыпей, битого кирпича и истлевшей древесины приметны облупившиеся полуразрушенные остовы печек. Все - свидетельство неудачной попытки повторного освоения земель один раз оставленных людьми.

Твердович, привстает в стременах, оценивает ситуацию. Не слезая с коня отправляет на уцелевшую башню пару человек, лагерь для ночлега велел разбивать с обратной стороны уцелевшего участка стены, используя ее в качестве тыловой защиты.

Но внимание всех участников похода привлекает мост. Берестов поначалу не может сообразит, что там всех взволновало. Мост как мост деревянный, целый, новый. Прислушивается и понимает, что как раз новизна конструкции и беспокоит. Переправа совсем новая, полностью отремонтирована и с переложенным настилом. Реставрация осуществлена около двух-трех недель назад. Для такого ремонта нужны значительные средства и соответствующие мастера, которых тут нет отродясь. Мосты почти не ремонтируются, а проходящие редкие купеческие караваны в случае поломки моста сооружают переправу по-быстрому из подручных средств. Все думали увидеть полуразвалившуюся гнилую завалюху, а тут полностью реконструированный мост. Подозрительное событие - сделать такой мост не могли шатающиеся в округе шайки оборванцев. На это способна лишь организованная сила располагающая соответствующими средствами и возможностями.

Старшие видят две возможности: Кто-то решил прибрать эти земли к рукам. Но вряд ли это Чудь белоглазая, так как у Лиходолья нет прямой связи с основной их территорией, ближайшие перевалы три недели назад были еще закрыты снегом. Этого не делали и поленицы. Они просто не могли не поставить в известность своего ближайшего союзника о намерениях освоить брошенный край. Остаётся небольшая вероятность, что Волхвы Лесного царства могли прибрать бесхозные земли. Но мосты лесной народ почти не строит, только в случае крайней надобности, а если сооружает водные переправы, то никогда из свежей древесины. Не губят деревьев для постройки применяют мертвые деревья – сухостой. Хотя конечно они могли нанять мастеров со стороны, тех, кто не гнушается рубить живое дерево, что опять же не типично для волхвов.

Вторая версия: Кто-то просто прислал мастеровых людей с охраной и средствами для починки моста, что бы позже использовать в каких-то целях. К примеру, для переправы больших торговых караванов, либо, что вероятнее, большого количество войск. Тут естественно подозрение сразу падает на Черноградцев.

Появление черноградцев в окрестностях ничего хорошего не предвещает. В связи с чем возникает вопрос о целесообразности продолжения дальнейшего пути. О чем перед всеми не откладывая заявляет Вольх. Воевода долго молчит – раздумывает. Наконеч сообщает, что нужно дождаться разведчиков и послушать их доклад. Отдает приказ на обустройство стоянки.

Позднее один из дружинников, знакомый с плотницким делом, осмотрев мост приходит к выводу, что его рубили «северяне», а не черноградцы. Живущие в северных лесных землях, пользуются для рубки деревьев особыми топорами, которые оставляют на деревьях свой специфический «след». А южане, те же черноградцы используют для рубки иные типы топоров, которые оставляют свой неповторимый, совершенно не на что не похожий «след». Для знающего человека такие отметины как письмена для грамотного человека.

Посудив, порядив приходят к выводу, что это, скорее всего мастера Чуди белоглазой чинили мост. Видимо, в преддверии открытия перевалов, готовят путь для больших торговых караванов, которые отправятся в Магурию в ближайшее время.

У костра Василий не удерживается, пытается выяснить тайну буквы «Г»:

- Послушай Вольх, я хочу вернуться к разговору о слове пурга. Мазур сказал, что это чистое движение.

- Все так, - кивает десятник.

- Тогда где в этом слове спрятано само слово движение?

- В слоге «ГА».

- Хорошо, я знаю, что значит буква «А», а что несет в себе буква «Г»?

Вольх наклоняется поближе к Берестову, выравнивает участок земли, выхватив щепку из кучи хвороста рисует свастику, ту которую Василий хорошо знает, как символ нацисткой Германии - внутри зарождается протест. Но понимает, что такие перегибы истории и извращения смысла им еще не знакомы и потому терпеливо ждёт.

Вольх заканчивает рисовать, поясняет:

- Это символ круговорота жизни. Он символизирует движение, прохождение жизни по кругу мироздания.

Затем он указал на левую ветвь свастики:

- Эта сторона символизирует рождение, а эта, - он тыкает деревяшкой на верхнею, - обозначает жизнь в Яви!

Потом переводит внимание на правую сторону символа:

- Эта обозначает закат человеческой жизни!

- А эта, - постукивает по нижнему отрезку, - обозначает пребывание в забвении, бытие вне Яви. И далее снова и снова по кругу, вечное движение.

Затем десятник заравнивает правую, нижнею и левую части свастики, оставляет только верхнею. В результате остаётся значок похожий на букву «Г». Василию становится понятно, но Вольх заканчивает речь:

- Использовать весь знак для написания неудобно, он слишком большой и сложный, поэтому сократили и оставили малую часть, но ту часть, что обозначает движение жизни под солнцем, ту часть, которая обращена к нему. Так появилась эта буква!

- Тогда слог «ГА» значит – рожденное движение!?

- Дословно! – подтверждает десятник.

От моста доносится стук копыт мчащихся лошадей – возвращаются разведчики, но Горазд спешит с обратной стороны. Вольх отбрасывает щепу, уходит без слов.

Обсуждение новостей проходит эмоционально, много спорят, машут руками – лица тревожные. Кто-то имитирует скачку, быструю с оглядкой, другие им возражают, будто выхватывают мечи, заслоняются щитами и рубят врага, кто-то подражает зайцам прячущимся по кустам, есть такие, что изображают беседу с кем-то не видимым. Бывает что просто рубят руками наотмашь. Горазд инсценирует крадущегося охотника и резким движением поражающего врага. Многие реагирую бурно, кивают головами, усердно размахивая конечностями карикатурно повторяя сцену следопыта. Твердович отмахивается, резким криком прекращает балаган, выносит решение. У многих лица недовольные, но никто не перечит. Расходятся.

- Такие вот дела братцы..., - начинает десятник по возвращению, хмуря брови. - Горазд обнаружил хорошо вооруженные группы людей, которые подкрадываются к нам. Насчитал десятка четыре, а это значит появятся ещё!

- Будут гости? – будничным голосом бросает Воислав.

- Да, сегодня!

- Когда? – требует уточнения Борода.

- Ну как обычно в глухой час, - улыбается Вольх.

- Воевода чего приказал? – торопит события Сом.

- Оставаться на месте и делать вид, что мы ничего не знаем.

- Что так и будем сидеть... нельзя же, - вопрошает Макар, вздернув брови и хлопая глазами.

- Твердович хочет дать по носу со всей силы, что бы желания у Сбродовичей более не возникало козни строить, а другим знак – мы сила, неповадно будет на нас заглядываться и имущество посольского желать!

- Вот, подготовиться не мешало бы, - чешет бороду Мазур. – В брони вот облачиться, оружие...

- Надо, но так, чтобы со стороны не видели и думали, что здесь глупые и беззащитные овцы! – дает наставление десятник.

Возражений нет, лица сосредоточенные. Люди бродят по лагерю изображая повседневную жизнь, но на самом деле маскирую приготовления к встрече незваных гостей. Прячась от леса: за лошадьми, повозками, развалинами, - облачаются в доспехи. Преимущественно облачаются в льняной стеганый поддоспешник, поверх одевая металлическую броню. В основном простые кольчуги с коротким рукавом, у некоторых дополнительно нагрудные пластины либо диски, одеваются поверх. Кто-то пристегивает наплечники и/или наручи, поножи, как у Вольха. Расчехляют щиты, в большинстве круглой формы, у кого-то просто сколоченные доски с умбоном посредине и металлической окантовкой по краю, как у Мазура, у кого обтянутые кожей зачастую с замысловатыми рисунками. У Воислава на обтянутом коже щите во весь размер красуется коловрат.

Вместо шапок облачаются в подшлемники. Шлемы никто не одевает, пристраивают так, чтобы можно было быстро их надеть в случае необходимости. У большинства сферические шлемы, сделаны из двух половинок и проклепаны через металлическую полосу, закрывающую места стыка и еще одной опоясывающей основание шлема с кольчужной открытой бармицей. У Вольха же цельнокованый шлем глубокой посадки с глазницами и наносником и глухой бармицей.

Каждый дружинник закончив с броней обвешивается вооружением, до поры до времени лежал зачехленными в походных мешках. Воислав подвешивает меч, затыкает за пояс с каждого бока по боевому топорику, по одному тесаку и пару сулиц. Прячет под полу шлем цельной ковки с наносником и открытой бармицей. Сом не расчехляет щит вообще, но зато пристраивает с правого бока второй меч.

Когда все готово, Мазур садится подле костра, на место предстоящего ночлега, справа от себя кладет шлем, слева щит внутренней стороной к себе, поправляет боевой топорик за поясом, поворачивается к Берестову:

- Ты вот Василь, самострел-то подготовь – сегодня жарко будет. Спи с ним в обнимку, а короб с жалами, вот сразу цепляй к поясу.

Василий глядя на сборы замечает как от возбуждения в крови гуляет адреналин. Чувствует будет сеча, но одновременно внизу живота роится страх порожденной воспоминанием резни на стоянки невегласей, какое-то двоякое ощущение. Одновременно одолевает смущение, что среди вооруженных и облаченных в доспехи людей он выглядит белой вороной. Хотя понимает, что они ему не доверяют на столько, что бы поделится оружием, да и ведают о воинской подготовке чужака, вернее об её отсутствии. Подкрадывается чувство беспомощности и ненужности, словно малое дитя.

Из-за тарантаса княжны выходит Арфения, видна в проходе. Будучи облаченной в доспехи кажется невероятно холодной и абсолютно не досягаемой. Ее облачение по элегантности резко контрастирует с доспехами всей дружины Твердовича. Броня сплошные плавные переходы никаких острых углов или резких изгибов. Цельнокованый глубокий шлем плавно перетекает в длинное навершие, весь шелом покрыт легкой паутиной гравировки растительных рисунков. Шею прикрывает серебристая бармица из непривычно мелких серебристых колец. Тело защищено чешуйчатым панцирем из маленьких полукруглых тщательно подогнанных друг к другу чешуек, которые блестят ярче других элементов. На каждой из них приметна тонкая гравировка. Из-под панциря выглядывает мелкокольчатая кольчужка с длинным рукавом и подолом до колен. Кисти рук защищены кожаными перчатками с мелкими чешуйками на тыльной стороне. Ноги, там, где они не прикрыты подолом кольчуги, одеты в чешуйчатые чулки из заостренных пластинок с желобком посредине. Во всем этом она походит на большую хищную рыбу, холодную и безжалостную - черноокая акула. Василий непроизвольно сглатывает.

- Хороша!!! – вздыхает Макар.

Василий не меньше товарища восхищен воительницей, но памятуя предостережения Вольха, старается не пялится, пытается разглядеть боковым зрением.

- Богатый доспех, для простой воительницы, - оценивает Берестов экипировку поленицы. – Такой доспех, видимо, больших денег стоит?

- А она не простая воительница, вот, - отвечает Мазур, - она знатного рода, княжна, и доводится трехродной сестрой царице полениц Русане, вот!

- Да, верно. Теперь вспоминаю, Вольх уже говорил, что она царских кровей, запамятовал... Тогда получается, что она родственница князя Гавриила Мстиславича?

- Не совсем. Вот по нашим правилам, род на Руси ведется по отцовской линии, а вот у полениц по женской. Вот стало быть, по этим правилам не родня они.

Между делом к костру заваливает облаченный в стеганку Буян, волоча за собой седельную суму.

- Что, и вправду гости будут? – обращается Вольха. – Разное говорят... может воевода зря паникует?

- Будут! – как само собой разумеющаяся вещь звучит утверждение в устах десятника. Он не допускает сомнений, и появление гостей в будущем кажется непреложным событием должным случиться.

- Ну, раз ты говоришь... – бормочет Буян залезая в сумку. Извлекает кольчужку, натягивает поверх стеганки. Пристраивает оружие к поясу на ходу удаляется к своим в центре ограждения.

- А чего Буян, так часто нас посещает? – вопрошает Василий.

- Так вот он раньше в нашем десятке был! – сообщает Мазур. – Вот пока его воевода в позапрошлом году к себе не сманил.

- Давайте спать, - отдает приказ десятник, - утро будет жарким, понадобятся силы.

Возражений нет, молодцы вольхова десятка укладываются спать, оборванный разговор оседает мглой, Василию ничего не остается как последовать примеру товарищей. Заснул быстро, но по неведомой причине в конце ночи внезапно просыпается. Приподнимается на руках что бы осмотреться, тут же слышит четкий шепот Бороды:

- Ложись!

Ищет глазами говорившего, но в предрассветный час мгла непроглядная, а костры лагеря едва тлеют гаснущими углями.

- Лечь! – тихая фраза Вольха, но произнесённая с невероятной силой буквально привинчивает Берестова на прежнее место.

- Чего? – словно пушинка пробираетсябеззвучная речь чужака.

- Гости у нас... вот, – на грани слышимости отвечает Мазур.

- А чего мы лежим... – непозволительно громко шепчет Василий.

- А вот я сейчас! - еще тише чем раньше, но с титанической силой бьет фраза десятника, так что рот сам запирается.

Тишина абсолютная, слышны вздохи и выдохи притихших лошадей, сердцебиение соседей, тление головешек, треск рассохшихся телег, слышно все, что обычно не различимо ухом лишь не слышно людей. Будто и нет гостей, от вслушивания в безмолвие можно сойти с ума... Новый звук. Едва различимый непонятный шелест, словно предутреннее дуновение ветерка. Василий не видя, чувствует как руки воинов ложатся на рукояти мечей. В воздухе в тугую пружину закручивается напряжение. Такое сильное, что вязнет воздух, давит грудь.

- А-аааа, - Берестова режет по ушам волной дикого крика, да так что хватается за них, пытаясь защитить от резкого звука.

Вспыхивают десятки костров по периметру лагеря, будто в них вместе с хворостом плеснули бензина. В отсветах пламени видны со стороны леса бегущие вооруженные люди, слаженно, резво несутся на лагерь смертельной лавиной. Вал в несколько сотен голов, часть верхом.

Пока Берестов прикрывал уши, дружинники Твердовича действуют. Воины в мгновение ока водружают шлемы на головы, подхватывают щиты, вынимают оружие: пики, мечи, топоры, самострелы... И прежде чем нападающие успевают преодолеть половину пути, ратники выстраиваются в сплошную железную стену, плечом к плечу, щитом к щиту – ждут неприятеля во всеоружии!

- Давай за мной, - Горазд рявкает Василию под ухо. Не дожидаясь реакции чужака хватает за шиворот, тащит за собой. Берестов едва успевает схватить самострел и уже в полете, в последний момент подхватывает «козью ногу». Следом семенит Мазур с самострелом наперевес. Влетают в проход между повозок, бегут в темноту, стопорятся на мгновение. Василий успевает оглянуться. Не знает, чем ему восхищаться, то ли неудержимой и яростной лавиной атакующих, то ли холодной или даже надменной статью воинов совершенно спокойно ожидавших приближения врага! Во всем этом есть какая-то невероятная сила, энергия, но такая, что обернется для кого-то смертью и кровавыми ранами.

Зазвенели тетивы луков и самострелов, свистят летящие в обе стороны смертельные жала. Еще мгновение и лавина сшибает со стеной! Шеренга устояла, зазвенит сеча звоном стали, криком и стонами людей, ржанием и храпом лошадей. Василий смотрит заворожено, гипнотизирует злая магия смерти, кружащаяся в танце сошедшихся в поединках воинов!

- Лезь давай, - выводит из оцепенения приказ Мазура.

Впереди темно ничего не видно, лишь ощущается нечто массивное впереди у самого носа. Толчок в спину вынуждает сделать шаг в пустоту, но она упирается на что-то плоское горизонтальное – ступени. Больше интуитивно, чем осознано Берестов поднимается по лестнице вверх. Это остаток стены, рядом башня, на ней два воина поставленных Твердовичем накануне, натягивают луки, вот-вот сорвутся древки смерти.

- Суда! – отзывается Горазд стоящий на ближнем к сече конце стены, вкладывает стрелу на тетиву.

Мазур обгоняет вкладывая на ходу болт в ложе самострела. Василий пристраивается рядом, внизу кипит бой. Стальная стена будто единый живой организм отбивается от вражеских полчищ, умело и слаженно. Он же пытается приладить рычаг к месту, что бы взвести оружие, но все мимо.

- Ты не суетись, - спокойным голосом подсказывает возница, попутно перезаряжая самострел для нового выстрела. – Ты вот доверься себе и все получится.

Берестов расслабляется, делает глубокий вдох и ни о чем не думая, ставит «козью ногу» в нужное место – получается. Взводит механизм кладет болт, целится. Но! Там люди, не готов убивать себе подобных, претит мораль изнеженной жизни. Мазур кладет третий снаряд, а Горазд успевает сделать десятый выстрел – все в цель.

Но вот, вражий вал вздрагивает, подается назад, бегут вороги. Монолитная стена защитников распадается, подаются воины вслед.

Назад!!! – гремит голос Твердовича. – Держать строй!

Строй смыкается вновь. Беглецы разбегаются в стороны, не бегут к лесу, будто расчищают дорогу для кого-то или чего-то!

Со стороны леса доносится тяжкий гул, будто мчится стадо слонов. Ужас пробегает по спинет предательским холодом.

- Назад, за стены! – рявкает воевода!

Стольной порядок слаженно, без паники вливается в проход, воины запирают телегой вход. А в отблесках пылающих костров сверкают полумесяцы над огромными массивами тел.

- Туры!!! – орет Горазд узнавая тени.

- Копья готовь, - спокойным голосом распоряжается Твердович. – Становись!

Шеренга ощетинившись калеными жалами, прикрывшись щитами встраивается в нескольких шагах позади повозок. Ждут. Двенадцать рогатых чудовищ в неком подобии кожаной брони сигает через костры и между ними. Огромные быки врезаются в хлипкие кибитки.

- Бей скотину! - командует Мазур.

Туры сминают преграду будто спичечные коробушки. В них отовсюду летят стрелы, но не причиняют вреда. Василий стреляет в ближайшего, пробивает импровизированный доспех, но болт заостряет в холке не отражаясь на животине. Лишь одна стрела выпущенная Гораздом попадает быку в глаз, скотина валится тут же на повозках под ноги другому сбивая с ног, но десять копытных великанов прорываются внутрь. Их встречают копьями, пятерых валять, но другие ломают древки, сминают строй раскидывая людей на пути, достигает остатков крепостной стены. Ударяются, стопорятся теряя темп, поворачивают. Но новая прицельная волна стрел и болтов жалит бычьи тела, двоя падают. К другому подбегает Буян вращая секирой. Удар! Животина падает замертво.

Но меж костров струятся тела новых врагов, грозный рык бежит впереди. Десятка три здоровенных собак спешат к проломам.

- Псы! – горланит Горазд.

- Бей, - командует возница перевода самострел на новую напасть.

И снова семистрелец сшибает в прыжке очередную зверюгу. Мазур попадет вскользь но сбивает темп тварюге. Василий не попадает, не сумел рассчитать траекторию, болт уходит в касании под брюхом псины. Последних двух быков искололи до смерти пиками и мечами, так и не дав им свершить новой атаки. Туры были обречены изначально, но они сделали дело, проломили оборону. Теперь внутри беснуются волкодавы. Один на глазах Василия запрыгивает на спину воину, с невероятной силой рвёт бармицу зубами, но ратник не паникует, рубит топором, успевая прикрыться щитом от атаки следующей, тут чье-то копье пронзает зверюгу. Собаки вносят еще большую сумятицу в ряды защитников. А из темноты слышен злобный рык, громоподобный могучий. Пять здоровенных тел вихрем врываются в круг костров, взметают искры.

- Медведи! – сорванным голосом кричит Горазд.

- Что же это деется, - качая головой причитает Мазур, не забывая взводит самострел.

Головы и морды косолапых прикрыты подобием шлемов, а на телах кольчуги, будто рубахи. В этот раз стрела следопыта ударяет в шлем зверя рядом с глазницей, отскакивает в сторону. Другие стрелки стреляют не лучше. Тварюги врываются внутрь. На первого кидается Буян с секирой на перевес. Но медведь отбивает страшный топор, подминает под себя бесстрашного воина, к нему спешит Сом, вращая будто мельница двумя мечами. Звенит лопающаяся кольчужка, дикий рёв умирающей животины оглашает округу.

Но следом с разных сторон спешат сбродовичи.

- Атака! – хрипит семестрелец посылая стрелу куда-то в темноту.

Светает угасающих костров больше мешают видимости, чем помогают, но их отсветы вычерчиваю контуры наступающих людей.

Внизу уже нет никакого порядка, сплошной хаос. Атака зверей превратила боевые порядки в хаотичную толчею. Последние два медведя отбиваются от наседающих ратников, еще пару мгновений и все кончится.

Вжжж, нечто пролетает над головой Берестова. Пока основная масса сбродовичей пробирается через обломки повозок, часть стоит на линии кострищ изготовившись для стрельбы.

- Прикройся, - Горазд толкает чужаку щит.

И только Василий успевает поставить защиту перед собой как в нее с силой вонзается что-то, удар отдается вибрацией по всему тело, ломит руку. Полдюжины стрелков наметили троицу на стене в качестве цели. Семистрелец выбивает одного выстрелом отступает назад прячется за выступом, следом заныривает Мазур, но Берестов не успевает даже сообразит, как накрывает разноголосое жужжание. Снова что-то попадает в правый край щита, силой удара вырывает из рук, падает со стены. Василий стреляет не целясь, отскакивая к укрытию, слышит чей-то вскрик за спиной, надеется что не попал, хотя понимает, что нужно попадать, но все естество противится.

Во дворе Твердович отчасти успевает восстановить порядок после расправы над животными, но лихой люд ворвался внутрь, бурлит стальным звоном и людскими воплями бой.

Горазд отстреливает лучников, а возница вышибает врагов во дворе. Берестова бьет непонятная мелкая дрожь с чудовищной амплитудой из-за чего не может пристроит «козью ногу» к месту и взвести самострел.

Атакующие прижимают ратников к стене, еще немного и ситуация будет безвыходной для защитников. Еще чуть-чуть и все будет кончено...

Вдруг откуда-то со стороны уцелевших повозок вырывается Арфения верхом на коне, следом десяток всадников, внезапным наскоком прорывают ряды сбродовичей заходят тыл.

- Пленных не брать! - зло орет Твердович. Голос такой будто празднует победу, предвкушая кровавый пир.

Возглас или всадники в тылу ломают решимость нападающих, то там тут обращаются в бегство слабые духом, и вот вся вражья рать спешит к проломам, к спасительной воле лесов. Рафинированная до изощренности атака захлебнулась в хлипком духе нападающих. Дружинники спуску не дают, рубят супостатов, не отстают не на шаг. Поленица словно косатка в стае тюлений, где проносится её конь - остается кровавая полоса и мертвые тела.

Горазд лихо прыгает через ступени, спешит к ждущему Гагавету, хочет поучаствовать в погоне.

Оборванцы, а нападавшие выглядят именно как голодранцы, драпают во все лопатки, бегут во все стороны бросают оружие щиты, немногочисленные доспехи, даже лишнею одежду – все что может замедлить бегство. У многих нет даже простой кольчуги, часть из них шла в атаку одетыми в лучшем случае в старые стеганки, а то и вовсе в драных кафтанах. Некоторых вместо нормальных щитов имели нечто прямоугольное сколоченное из досок и служившее защитой в бою. У кого-то в качестве оружия были обычные плотнические топоры или рогатины. Сейчас это просто кучка незадачливых грабителей с большой дороги, спасающих жизни.

Все пространство от старой стены до леса усеяно десятками трупов людей, лошадей. Большинство убитых это разбойники. Те кто сумел спастись, убежали в лес, преследуемые впавшим в азарт боя пешими и конными воинами Твердовича. Но вряд ли преследующие отягощенные грузом доспехов и оружия смогут там достать беглецов. Многие это понимают, возвращаются к месту отзвеневшей битвы, пытаются помочь раненым, разоблачаются от доспехов.

Среди оставшихся Вольх и Воислав остальные же из десятка поддались азарту погони гоняются в глухих зарослях за сбродовичами. Мазур спустившись следом за следопытом бродит среди поверженных чего-то высматривает. Воислав тщательно обтирал оружие куском чьей-то одежды. Вольх найдя свои вещи, начинает снимать доспехи.

Василий покидает стену, ему почему-то неловко, прячет глаза от десятника, но тот ведёт себя как обычно, занимается амуницией! Берестов вдыхает, вбираемый через ноздри воздух удивляет.

- Запах-то, какой, как после грозы, влажный, насыщенный, - поражается Василий, про себя добавляя. - «Озоном пахнет».

- Странно как-то пахнет, ведь сеча была, - продолжает он, - людей и коней сколько посекли...

- Души отходят, - со знанием отвечает старый воин, потому и насыщенный, а влажный – потому как плачут, что безвременно уходят, не в свой срок!

- А потом вонять будет! – уже со злостью, добавляет Вольх, бросая укоряющий взгляд.

Берестов не смотрит десятнику в глаза, наблюдает как он расстегивает ремешки наруча.

Постепенно из леса возвращаются уставшие от беготни дружинники. Объявляется Твердович на жеребце в сопровождении Прохора и Буяна. Следом вихрем вылетает Арфения, резко тормозит скакуна у окраины, так забористо, что он встаёт в дыбы. Эффектно. Хвастается удалью.

- Ну с собачками то вот ясно, - натыкаясь на громоздкую тушу быка удивляется Мазур. – А эти-то вот как???

- А чего тут странного? – спрашивает незнакомый молодой воин.

- Никогда вот не слышал, что бы Туры наподдали по воле людей! Да еще вот так организованно, будто по команде?

- А медведи где? – озирается Василий видя только тела людей туши быков и трупы собак.

- А их не было! – отвечает Вольх.

- Как же, я видел собственными глазами!?

К ним отовсюду подтягиваются люди. Вольх не отвечает, подходит к лежащему на земле изодранному куску полотна, отдергивает. Там лежит истерзанная громадная кольчужная рубаха у основания подобие немалого шлем приспособленного для медвежьей головы. Десятник отпихивает его ногой и все видят обычную человеческую голову.

- Оборотни! – заключает только что подошедший Твердович.

- Да не простые, - кивает десятник. – Это черные Берендеи.

- А я думал они становятся волками... – кривит лицо Берестов.

- Волкодлаки – люди поникшие в тайну животного бытия и отрекшиеся от человеческого мира в обмен на способность прибывать в обеих юдолях. Человек-медведь это воплощение ведающих из тех, которые не стали волхвами их зовут Берендеи. Черные же это необратимое воплощение ворожеев и колдунов почитающих темных богов.

- Да но они друг друга не выносят, - усмехается воевода. – Перегрызлись бы еще до того как до нас добежали! Тут что-то нечистое.

- Так они подвластны воли других чародеев, - подаёт кто-то голос из-за спины. – Потому и не передрались.

- Значит у сбродовичей чародей завелся, чернокнижник какой, - хмурится Твердович.

- Нет у них чародея! – рубит словом Вольх.

- Почем знаешь?

- Великий лес рядом, не дадут Волхвы воли колдунам всяким, - объясняет десятник. – Близко не подпустят.

- А как ты объяснишь что Туры и черные Берендей вместе напали?

- Все просто, ведьмак у тати завелся. Сила ведьмачья не такая «звонкая», приметить их трудно, но умения вполне хватает для подчинения свой воле и тех и других. Непростой ведьмак – ловкий страсть...

- Ладно, хватит гонять из пустого в порожнее, - расправляет плечи воевода. – Дел полно!

Твердович распоряжается погрузить раненых в повозки, что бы свезти в обратном направлении до Погоста-на-Исшре. Мертвых и раненых разбойников он велит собрать и оттащить в сторону до оврага, мертвую животину туда же.

Вскоре приходит Сом, последний из десятка. Он ранен в руку. Кто-то очень сильно его резанул сквозь стеганку совсем рядом с окончанием кольчужного рукава, но может быть от оборотня досталось. Воислав и Макар помогают ему аккуратно снять доспех. Борода чем-то промывает рану, а затем уже Воислав берётся ее зашивать. Сом никак не реагирует на то, что делают с раной. Смотрит спокойно, даже не поморщится, как будто зашивают не его плоть, а порванную рубашку. Василий представляет себя на его месте. И очень сомневается, что сможет вот так спокойно перенести схожую процедуру по штопанью мяса наживую. Невольно восхищается мужеством и выдержкой молодого воина.

- Мазур, а чего его кличут Сомом? – спрашивает Берестов стоящего рядом Мазура, который тоже наблюдает за процедурой врачевания.

- Года три назад, вот когда он пришел к Твердовичу в дружину проситься, принес с собой большого сома, с себя ростом. Вот. Хотел таким образом умаслить воеводу. Но Воевода сома то взял, а вот его погнал. Парень обиделся и вынул меч, вот пошел на воеводу, дорогу преградил Прохор, вот до того дня лучший мечник в дружине. Но вот Сом его поверг. Это впечатлило Твердовича, вот он и взял молодца к себе, но отправил прочь от глаз к нам в десяток. Вот не любит воевода тех, кто на него руку поднимает или в чем другом превосходит. Но вот сома ему в дружине не забыли, таки приклеилось к нему – Сом!

Внимание переключается на сбор раненых и убитых воинов. Слышат как кто-то докладывает воеводе, что убитых двадцать шесть человек и двадцать один тяжело ранены и не смогут быть нужными в походе.

- Вот и еще на полсотни меньше войско наше стало, - вздыхает Мазур.

- Теперь это не страшно, - успокаивает десятник.

- Почему не страшно? – интересуется Василий. – Мы ведь все еще в Лиходолье, в разбойных землях!?

- Теперь лихой люд, ведает, что мы – дружина! – отвечает Вольх. – Теперь весть о нас разнесется по всему Лиходолью, и ни один лиходей не осмелиться напасть. Нас они больше не тронут.

- Раз они знают о нас теперь, не дойдет ли весть о нас до черноградцев?

- Пусть, сейчас это уже не важно! Черноградцы далеко, пока узнают, что мы были в Лиходолье, мы к этому времени перейдем Тросянку и будем во владениях полениц.

- А другие?

- А больше нет никого! Рядом Лесное царство, они зла против нас не творят, и других не добрых людей у себя не привечают. С другой стороны Змиева хребта живут чуды белоглазые, даже если они чего удумают супротив нас, то тоже не поспеют следом. Для начала им надо перейти Змиев хребет. Но северные перевалы еще не освободились от снега, а южные для них очень далеко и не безопасны, и добираться до них им дольше, чем черноградцам. Других перевалов по близости нет.

Мертвых ратников складывают у стены, на вечер намечена траурная церемония. А пока разбирают завали возникшие после битвы. Большая часть повозок не пострадала, особенно те что стояли на восточной стороне, там же у самого Берега Срады находится непострадавший тарантас княжны. Часть транспортных средств не подлежит восстановлению, разбиты в щепки, другие же годятся для починки, за что берутся мастеровые воины.

Тура подстреленного Гораздом решают не оттаскивать в канаву, несколько шустрых молодцев берутся его освежевать. Постепенно все пристраиваются к делу, даже Берестову поручают собирать обломки древесины и стаскивать к месту погребального костра.

За весь день Василию довелось увидеть один раз княжну, она стояла за тарантасом на краю обрыва и смотрела в воды Срады, рядом с ней пожилая женщина не отходит не на шаг. Арфения весь день торчит на вышке, наблюдает за окрестностями.

Уже к вечеру от хаоса ночной битвы не остается следов, только тела погибших вдоль стены не дают забыть о происшествии.

Вечером вновь выставляют уцелевшие и отремонтированные повозки в защитный порядок. Пока основная масса людей наводила порядок, с полдюжины воинов выкопали в некотором отдалении, рядом с одиноко стоящей березкой, одну общую могилку. Большой погребальный костер вырос с другой стороны. В определённыё час все живые и ранениые способные к передвижению собираются у места последнего пристанища боевых товарищей. Вместе со всеми приходят Арфения и княжна. Василий изо всех сил старается не попадаться ей на глаза, старается встать как можно дальше от нее.

Как не странно, но весь день не было дождя, а сейчас образовалось окно на западе давая свет вечернему солнцу.

В свежую могилку укладывают семнадцать тел – все христиане. Твердович выходит вперед, толкают короткую поминальную речь и заканчивает прочтением по памяти молитвы Первым бросает горсть земли, затем следуют остальные, каждый кидает горсточку землицы. Василий следует примеру товарищей - бросает горсть земли, но одним из последних. После все, переходят к большому костру, оставляя нескольких человек засыпать яму до конца. На вершине костра покоятся девять тел – «язычники».

В этот раз вперед выходит Вольх, ему тут же вручают в руки горящий факел. Десятник говорит речь - перечисляет славные дела погибшего, поминает рода из которых вышли славные воины. Желает усопшим достойного и заслуженного место в Ирии, что-то непонятное о богах, вроде того что и они были людьми и топтали землю – они предки наши, о замыслах создателя и бесконечной дороге духа человеческого. Кто-то кивает в такт слов, но половина просто стоит и терпеливо ждет окончания речи. Последний долг живых перед мертвыми отдан, Вольх подносит факел к костру запаляя сухие ветки. Стоящие вокруг погребального костра кидать по сухой веточки, в огонь, давая больше пищи растущему пламени. Берестов также поднимает сухую веточку перекрываясь от усиливающегося жара кидает в костер, к счастью ему не нужно прятаться от взора княжны, она стоит с противоположной стороны костра, который закрывает ей обзор.

Солнце заходит, но пламя разгоревшегося костра освещает пространство далеко вокруг. Чудовищный жар заставляет людей отойти. Постепенно все расходятся, не дожидаясь пока догорит пламя, лишь близко знавшие погибших остаются, стоят до конца.

Утром колона делится, меньшая часть увозит раненых на север, большая перебирается на другой берег Срады. На левом берегу с правой стороны дороги в зарослях кустарника Василий замечает груды камней. Приглядывается, замечает в казалось бы хаотичном нагромождении некую организацию в расположении камней прослеживаются геометрические узоры. Догадывается - это руины основательно разрушенного древнего города. А приглядевшись к фрактуре обломков делает вывод что это развалины белого еще одного града древней и неизвестной расы жившей тут. Всего лишь тень величия народа строившего города на подобие виденного ранее Поджрастана.

Всю последующую неделю пути ничего особенного не происходит. Все время с перерывами идет моросящий дождь. Погода в купе с извечной гороховой кашей – приелись до тошноты. Радостное и теплое солнце прошлых дней осталось воспоминанием, кажется что погожие деньки были далёким сном, сырость и холод ежедневный попутчик. Редкие разрывы в облаках цвета волчьего меха пропускают жизнерадостные лучи солнца будя ностальгию по ясных деньков. Дорога ведёт дальше и дальше, день идет за днем приближая к цели.

*****

В один из дней утром, перед броском к последнему перевалу, в самом разгаре сборов выжимая из лошадей остатки сил возвращаются разведчики, которые были посланы на рассвете проверить предстоящий путь.

Старший из них седоволосый гвардеец скользит из седла еще галопирующей лошади, игнорируя молодого офицера, подскакивает к старшему по званию, кланяясь, докладывает прерывающимся голосом от сбитого спешкой дыхания:

- Ваше высокородие! Там в долине неверные стоят лагерем!

- Сколько их? – ни один мускул на лице Ахава не изменил положения, даже выражение глаз осталось вальяжно-спокойным.

- Немногим более полусотни, - отвечает разведчик. – Похоже что это торговый караван, там есть островитяне, но в основном это почитатели неба.

Лицо расплывается в неестественно широкой, но сжатой улыбке, так что губы вытягиваются в ниточки, но через мгновение собираются в кучу, вытягиваются трубочкой и ходят из стороны в сторону. Высокородному вспоминается поход трехлетней давности, тогда довелось командовать одной из трех экспедиционных армий в земли почитателей неба.

Крепость на границе с небольшим гарнизоном отчаянных бойцов, трехдневный жестокий бой. Лишь многократное превосходство над защитниками дало возможность победить, прорваться в земли небопочитателей и собрать дань на радость Великому Тха. Тот поход принёс много славы, но от неё осталась лишь тень. Как коротка людская память...

- Что они здесь делают? – вопрошает Тхи-Ку. - Не уж-то к нам на торг собрались.

Разведчик широко улыбается, принимает реплику командира за шутку, поясняет:

- Эта долина на юге выходит к перевалу печали, той его части, что контролируется воительницами. На севере ведет к перевалу который выходит на ничейные земли к югу от владений почитателей неба. По весне и осени небольшие группы торговцев часто пользуются этой долиной так как разбойники не заходят в эти места. Здесь торговцы чувствуют себя в безопасности!

- Если не встретятся с нами!

Лица воинов вспыхивают радостью, светятся улыбки в глазах надежда, предвкушение дурмана крови. Юный Эк-Сан смотрит настороженно, с долей подозрения. Последние дни молодой офицер ведет себя не обычно, отстранен, часто не спешит исполнять приказы, порывается спорить, пытается держать себя в руках, но лицо выдает с потрохами.

Ему бы в столицу да пару поединков чести, вот тогда, тогда..., а так всё слишком явно.

Что ж не стоит обманывать юношу:

- Всем оставаться на своих местах, - отдает приказ высокородный Ку. – Развернуть лагерь, переждем торговцев здесь. Пусть уходят!

Бьют прибойной волной разочарованные взгляды, а лицо молодого офицера искажается призрением.

- Выше высокородие, - в обращении Метун-Эк-Сан нет и доли почтения. – Что это трусость? Или

Слишком заносчив, в столице за такие слова уже бы призвали к ответу... Взоры гвардейцев приморожены к лицу командира, они все видят, за всем следят, ловят каждое движение, мимику, выражение глаз. Ахав снисходительно улыбается, поглядывает на задиру как взрослый на ребенка, отчитывает:

- Ты хочешь провала нашей миссии так иди всех убей! Пусть смрад их смертей бежит впереди нас, пусть узнают все - что мы здесь! Пусть каждая тварь от холодных морей до сухих степей проведает – дети Тха идут... Это не наши, чужие земли и они вовсе не пустынны, тут живут странные создания. Им нет до нас дела, но стоит пустить кровь как шепот полетит через горы прямиком в Великие леса к тем кто не должен ведать о нас. Иди побравируй! Ты видать хочешь, что бы род твой презрел тебя, за позор учинённый по глупости?

- Простите ваше высокородие, - теряется Эк-Сан, прячет глаза.

Воины кивают едва заметно с удовлетворением на лицах, расходятся. Метун находит занятие лишь бы быть подальше от Тхи-Ку, глаз не подымает, щеки красные.

Ахав озирается, замечает группку презренных не успевших приступит к сборам. Нарывается на знакомый взгляд – непокорный, жесткий, вольнолюбивый.

- О, да! – беззвучно шепчет высокородный Ку. – Я рад что ты с нами. Надеюсь на тебя!

Отворачивается чувствуя прилив бодрости. Все под контролем, все держит в руках, отличные воины исполнительны и понятливы, молодой выскочка поставлен на место и... этот презренный... Лучше просто быть не может.

На следующее утро торговцы снялись с места, в предрассветных сумерках ушли на север по долине. С севера тянет тучи, близится непогода. Необходимо преодолеть перевал прежде чем отверзятсянебеса осадками. К счастью последний перевал не высок, до вершины седловины возможно добраться за день, а к ночи быть на другой стороне склона.

Как только разведчики доносят весть о свободном пути Ахав отдает приказ выступать. Никто не ставить приказ под сомнения не видно лукавых лиц, растерянный Метун исполняет приказы без задержек, все как и прежде. Лишь хитрый лис Кими-Вак-Хи учтиво кланяется с непроницаемой маской безразличия на лице.

*****

На одном из привалов, к Берестову подходит Воислав, треплет за плечо:

- Василь, пойдем-ка со мной!

Несколько удивительно, но очень любопытно, подчиняется. Следом плётется хитро скалящейся Мазур.

В стороне подальше от любопытных глаз Воислав вручает Василию сухой хлыст более двух метров, глядя в глаза заявляет:

- Стрелок из тебя не важный, а места здесь опасные! Должен же ты быть к чему-то годным.

Берестов моргает не понимая, при чем тут жердина и личная безопасность. Ратник видя растерянность подопечного, забирает имитатор пики, ловко переводя в боевое положение. Показывает несколько приемов владения столь громоздким предметом, делает выпады, стойки, блоки, повороты смену позиций, да так ловко, будто это не здоровенная палка танцует в руках, а ножик меж пальцев Мазура.

- Чему другому тебя учить не буду. Оружие ближнего боя требует много времени и сноровки. А пикой и от врага отбиться можно, удержать на расстоянии если умеючи. В строю от тебя будет больше толку, если устоишь не побежишь. С этого начнём.

Воило вручает имитатор оружия Василию объясняет как правильно держать, учит базовым стойкам. Заставляет повторить, естественно не получая желаемого результата, кипятится. Бесцеремонно и чувствительно шлепает по неправильно выставленным частям тела, при этом постоянно ворчит, называя ученика то пнем, то отетем, то колодой или еще чем... Такой обычно молчаливый, а тут безмерно словоохотливый.

Берестов старается основательно изо всех сил, обливается потом, тяжело дышит, но подначивания старшего товарища становятся все интенсивней и резче.

Мазур стоит чуть поодаль, наблюдает процесс обучения, постоянно похихикивает в кулак, но не вмешивается, под руку рта не открывает.

Наконец терпение Воислава иссякает:

- Василь, ты бестолочь!!! Нет от тебя никакого прока, ведь ничегошеньки не можешь. С душой надо делать, а ты? Эээх...

Машет рукой, направляется к лагерю бросает через плечо:

- После продолжим.

Теперь заступает Мазур, просит показать все что учили раньше. Смотрит с нисхождением, не ругается, хотя Василий знает и без ворчания, что все так же как и прежде.

- А ты Мазур чего сегодня такой добрый? – любопытствует он.

- Да ты вот свое уже от Воилы получил, хватит уж, – хмыкает возница.

- Честно – не понимаю я вас, чего от меня хотите. Я же стараюсь.

- Говорил уже... – вздыхает Мазур, печально взирая на собеседника. - Привыкли вот вы ведать жить как закупные, вы закупные по сути своей... Ведь для себя же... Эх-хе-хе, вот.

На каждом привале, Воислав и Мазур по очереди гоняют Берестова, вбивают в увальня воинскую науку.

Но в один из дней Воило подходит к Василию вплотную, кладёт руку на плечо, проникновенно заглядывает в лицо, речёт:

- Нет Василь, толку с тебя не будет. Руки у тебя вроде на месте, ловкий ты парень, сильный, смышленый, но пока не поменяешь отношение к делу, ко всему что ты в жизни делаешь, так и останешься бездарем!

Обвисают плечи умелого воина, смотрит в землю в сторону от ученика, качает головой:

- Время тебе нужно - время, может прозреешь!? Молю богов, что бы позволил прожить тебе достаточно долго, что бы успел прозреть!

- Что, все так безнадежно? – тревожится Берестов.

- Твоя жизнь в твоих руках! – Воислав хлопает ученика по плечу и не оборачиваясь уходит к лагерю.

*****

Утро серого дня. Всю ночь моросил дождь, но сейчас над головами проносятся низкие тучи, готовые вот-вот поглотить лагерь. Мрачными толпами ворочаются у склонов гор, просачиваются через седловины, как отъевшиеся хряки грузно переваливают на другую сторону. Изредка с неба сыпется мелкая крупа дождя, едва ощутимые капельки больше похожие на тяжелый туман. Пахнет прелой травой, свежей хвоёй, лошадиным потом, дымом коптящих костров, тянет терпко-пряным запахом курительной смеси.

Вчера преодолели последний перевал, впереди с детства знакомые края. Пахнуло духом Родины!

Светловолосый из касты презренных сидит под навесом, дожидается когда поспеет завтрак. Закончив установку шатров для начальства и кое-как упрятав вещи от дождя бросились разводить костер, не для еды, торопятся раскурить темару пристрастились за годы пребывания в чужой стране. Девять товарищей пускают по кругу старый помятый наргиле, жадно затягиваются, спорят о порядке очередность, грубо дергают мундштук друг у друга, бросают вокруг злобные взоры – обижены на весь мир и на самих себя.

Самый крупный из всех узколобый, серокожий мужик со сломанным носом и почти бесгубым ртом – поставлен служителями за старшего. Когда-то крестьянствовал на севере в землях вольных городов, но затем решил, что разбой выгоднее, подался в леса. Быстро стал главарем шайки в дюжину голов, грабили кто попадется под руку. Любил приложиться к вину, на том и погорел, взяли тепленькими после очередной попойки, продали в рабство. Торговец человеческим товаром долго не думал куда пристроить «добро» столкнул по сходной цене в Пилагосе эмиссарам служителей Тха. В столице узнав о возможности попасть в разряд надзирателей, не колеблясь проходит необходимую процедуру, практически сразу отвел бывших товарищей на жертвенный алтарь. Сие рвение новые хозяева оценили по достоинству, с тех пор верховодит над командами презренных в дальних походах. В среде низшей касты за глаза прозван упырём.

Рядом худощавый парниша родом из Пилагоса, сын трактирной девки, не ведающий родного отца. С раннего детства приучен к воровству, бесчестию и лжи. В старшем возрасте пристрастился к игре на деньги в одной из партий поставил на кон свою свободу – проиграл, был продан южанам. Пришелся по душе упырю из-за угодливости, с тех пор ходит в подручных, но все больше на побегушках, исполняет личные прихоти упыря. За это получил имечко – лизун.

Двое рыжеволосых, краснощеких парня родом из Вражнечево рожденные в семье не слишком удачливого вряжника. Пошли по отеческим стопам. В конце концов были изловлены в одном из портов на островах и проданы в рабство. Оказавшись в лапах служителей быстро смекнули как избежать алтаря, предали товарищей и родных богов, поклялись в вечной службе Тха и его почитателям. Один из близнецом крикливый малый – за что и носит прозвище крикун, второй лишнего слова не проронит, а если молвит, то тихо – прозван молчуном.

Пятый компаньон, сидящий по правую руку Упыря – смуглокожий торговец из сухих степей, когда-то водил караваны верблюдов. Попал в плен во время набега на земли Магометан. Сам исповедовал туже веру, но отрекся с легкостью от прежних убеждений в обмен на недостойную, но жизнь! Собственноручно водил на жертвенный алтарь бывших братьев по вере и держал пока служители выпускали из них кровь. Из-за привычки сутулится напоминал своих бывших питомцев, за что прозван – джамал.

Шестой – худощавый долговязый детина средних лет, рожден рабом в северных землях там же вырос. Был продан южанам, так как по мнению бывшего хозяина, раб негодный и ни к чему не способный. Но настоящие таланты открылись в плену, бывший раб неплохо орудовал плеткой, мастерски пытал и заламывал на алтаре руки. Из-за привычки вечно грызть подручные предметы как правило веточки, двумя передними несколько увеличенными зубами, получил имечко – бобёр.

Седьмой, пожилой лысоватый мужчина, блеклый с невыразительным лицом и маленькими бегающими глазками. Бывший паромщик на островах. Имел неосторожность по пьяни утопить ценный груз, за возмещение ущерба, было распродано все имущество и сам попал в рабство. Как раб не имел большой цены продан служителям Тха. Понятие чести ему не знакомо, с легкостью стал прислужником. При виде крови срабатывает рвотный рефлекс, но службу несет исправно, панически боится оказаться неугодным. Носит прозвище - рвун.

Восьмой - кривоногий невысокий мужичек, родом из вольных степей, занимался торговлей, гонял скот в вольные города. Но по причине природной заносчивости и не выдержанности подрался со знатным вельможей. Тот обиды не простил, выкрал обидчика и прямиком сплавил южанам. В плену степной бродяга быстро сориентировался и занял надлежащее место, безумно любит измываться над пленными. Во многом дурман вседозволенности и всевластия над слабыми привел чем страх перед алтарём его в касту презренных. Получил прозвище в соответствии с природными данными – хам.

Последней в столь пестрой компании – бывший рыбак из пригорода одного из вольных городов в устье великой реки. Сам признавался, что всегда был нечист на руку, обман второе я, совесть никчемный мусор, преданность бред идиотов. Однажды впутался в махинацию – прогорел, по суду за долги, как это обычно бывает в вольных городах, продан в рабство. Известным путём через Пилагос оказался в лапах служителей, но и здесь мгновенно переквалифицировался в надзиратели не гнушаясь клеймом презренных. За язвительное словцо прозван гарпуном.

Из какого ты рода и племени, как твое имя никто никогда не спрашивает, но еще меньше желают знать имя родовое. Именно оно больнее всех ранит душу, точное то что от нее осталось, если осталось. Родовое имя словно нож правды режет воспоминанием об унижении приведшем в касту презренных. Всех меж собой зовут по прозвищам, а служители обращаются только к старшим в группах, но всегда одинаково: - Эй, презренный!!!

Друг у друга о прошлой жизни интересовались лишь в пределах предыстории, пути приведшем под власть великого Тха. Но все любили поплакаться: Жаловались на нелегкую судьбу, на несправедливый мир, на плохих хозяев и правителей, на алчных торговцев и тупых землепашцев, на некачественную выпивку и еду, вздыхали о том, что вот где-то там жизнь лучше, а их несправедливая судьба злодейка определила в столь убогое место. И родители не те и родились в неправильной земле и кругом одно ворье и мерзавцы. Только они честные и несправедливо обиженные. Только им не дают достойной жизни. А вот где-то там все правильное, все честные и только там они будут как сыр в масле. И вот там трудились бы лучше всех, а никто не понимает, столь хороших людей... Вот там, там кисельные берега и молочные реки, там вся мебель в злате, а вокруг девственницы в шелках...

Но по сути никто из них не променяет настоящую жизнь на что-то иное, потому что знают - презренные для всех и вся, а главное для самих себя! Пожалуй кроме одного – гарпуна.

И только он светловолосый ни слова не сказал о своем прошлом, о пути приведшим в южные земли, ни разу не пожаловался на свою жизнь, не выразил неудовольствие, никогда не заискивал перед упырём, а обидчикам спуску не давал. Упырь за независимость и непокорность – первым дал ему прозвище – волк, и откровенно побаивался десятого члена компании.

Гарпун сделав очередную затяжку незаметно для спорящих товарищей выскальзывает из круга, тенью скользит к одинокому человеку под навесом. Заводит разговор:

- Ну что Волк, решился?

- Я тебе давно сказал, что дело решенное, - небрежно бросает светловолосый.

- А может прям сегодня рванем!

- Нет, тут только два пути, на запад или обратно на перевал.

- Так когда?

- Не дергайся Гарпун! Я эти места знаю, скажу когда придёт время.

- Ой Волчара, темнишь что-то...

- Просто так уйти у нас не получится, гвардейцы верхом, догонят быстро.

- Так надо уносить ноги когда они на дело пойдут.

- Вот видишь, сам все понимаешь. Но есть еще две проблемы.

Гарпун обдает собеседника несвежим дыханием сдобренным резким запахом темары:

- Что еще?

- Лизун с меня глаз не спускает, вот и сейчас надзирает, погляди.

- Не переживай, я Лизуна нейтрализую.

- Это как? – щурится Волк.

- Не бойся с ним ничего плохого не случится, просто ему будет не до тебя.

- Мне все равно что будет с Лизуном, просто спросил. А другая проблема это служители, они никуда не денутся, с нами останутся, вечно на нас одним глазом косятся.

- Это уже сложнее, надо что-то придумать.

- Будем думать!

В поле зрения появляется высокородный, взирает на пару презренных сидящих под навесом. Подбородок гордо вскинут взгляд надменный, тяжелый, из глубины очей пылает недюжий ум. В лице недоверие, веет лютым холодом. Грудь выставлена вперед, плечи расправлены, но чувство такое будто на них лежит непомерный груз, тянет их к земле. Вся стать знатного офицера корёжится непокорностью. Создается впечатление абсолютно безжалостной и неприступной личности. Птица высокого полета, притянутая обстоятельствами к грешной и пыльной земле.

- Смотри Волк, как на тебя Генерал зыркает, - ежится Гарпун. – Петушится, важничает, столичный павлин.

- Он уже давно на меня таращится, - хмыкает светловолосый.

- Не нравится мне это, смотри пожалуется служителю!

- Ой ли... Они с ним как кошка с собакой.

- Твоя правда Волк! Вот интересно чего они там не поделили.

- Не знаю..., вот Упырь должен знать, он у служителей на особом счету.

- А что идея, попробую я на досуге раскрутить Упыря, может чего дельного скажет, а нам в помощь будет, – скалится гарпун.

- Попробуй.

- Ладно пойду затянусь, может достанется мне на раз пыхнуть. Волк, давай подымим с нами?

- Нет, ты же знаешь!

- Ну и зря. Да ты поди прежде и вина не пил?

- Нет!

- Истинный сын своего племени, не пьющего народа.

Перед сном, когда лагерь медленно погружается в сон, а посторонних звуков все меньше и меньше. Когда ветер не тревожит листву деревьев. Птицы не голосят, а ночные охотники только-только вышли на охоту, не спугнули сонную добычу. В тот час когда ночь полноправно заступает на стражу земли. А люди устав от тяжких дневных трудов погружаются в сладкие объятия Дрёмы. Светловолосый подбросив в костер дров потолще, отправляется к месту ночлега. Расправляя одеяло чувствует, что за спиной кто-то бесшумно крадется, не оборачиваясь бросает:

- Чего надо!

- Ишь ты, на затылке глаза что ли отрастил? – отзывается знакомый голос.

- Упырь ты сказывай чего надобно.

- Кажется эти земли тебе знакомы, почти родные места?

- Ну...

- Отдавай оружие, плеть, фляжку и вообще вытрехай карманы!

- Почему это? – оборачивается светловолосый.

- Не верю я тебе Волк, да ты сам знаешь. Не нашего ты разлива будешь, чужой ты, разит от тебя праведной жизнью.

Из тени выходит Лизун следом выныривает Джамал, чувствует, за спиной еще пара человек, скорее всего братцы Молчун и Крикун, при ходьбе шаркают будто идут по качающейся поверхности.

- Боишься что я тебя невзначай пырну?

- Боюсь! – откровенничает Упырь. – А еще что б у тебя разных мыслей в голове не появлялось. Ну там забыть о данной хозяевам клятве и отвалить от нашей праведной компании.

- Ладно, бери, - Волк кидает все наличное имущество под ноги старшему.

Лизун шустро подбирает вещи, победно скалясь. Прячется за спину благодетеля.

- Может еще на цепь посадишь? – подбоченивается светловолосый.

- То не в нашей власти, - морщится Упырь. – Да и без надобности, никто твою часть работы за тебя делать не собирается.

Уходят. Волк переждав некоторое время все же укладывается спасть, но заснуть не успевает, кто-то крадется вновь. Посетителя не видно, не слышно, словно летучая мыш парит над землёй. Каждый шаг выверен, постоянно не сознательно пробует почву на твердость, будто не доверяет ей. Вывод – это рыбак не рыбак резкий на язычок.

- Гарпун, чего крадешься!

- Ты что как кошка зришь в темноте? – удивляется посетитель.

- Чего пришел-то? – Волк игнорирует вопрос.

- Упырь чего хотел?

- Вещи отобрал.

- Как же ты без них, когда отвалим...

- Обойдусь, у меня руки и голова на плечах имеется.

- Я вот что... – мнется Гарпун. – Угостил я кое-чем Упыря у него язык-то развязался, болтнул кое-что интересного.

- Говори!

- Только на ухо!

Шепчет. Светловолосый выслушав рассказ подымается на ноги. Стоит некоторое время в задумчивости потирая подбородок, лицо озаряется довольной улыбкой, говорит:

- Я знаю как нам избавиться от надзора служителей!

*****

Ближе к середине дня, после обеденного привала, караван, петляя по старой засыпанной хвоёй тропинке в редком сосновом лесу, не спеша спускается к подножью хребта. Еще день перехода и долина. Впереди непростая местность, холмистое пространство усыпано несчетным числом валунов, многие из которых величиной с хороший дом, но основная масса величиной с всадника на коне. Удивительное дело, камни разбросаны так густо, что вся долина на протяжении нескольких дней представляет собой огромный лабиринт. Видимость не более десяти двенадцати шагов, не зная пути можно блуждать по каменному саду месяцами. Гранитные и базальтовые лежняки словно игрушки великанов разбросаны в замысловатом беспорядке, неприбранные, ждут забывчивых хозяев. Остались и вросли в землю за долгие века, будто чудовищные грибы дождевики угловатые темны, из земли тянутся к солнцу.

А сейчас, каменистые пологий склон и покореженные стволы деревьев. Пасмурно, то и дело моросит дождик, мелкий, будто не дождь, а туман. Пахнет прелой хвоей, гнилым деревом, но сильнее всего конский пот.

Ахав возглавляет колонну, следом понуро едет Метун, глаза прячет, но нет-нет сверкнёт непокорный глаз. Мрачная погода не располагает к беседам, вереница всадников движется молча, часто звякает сбруя, воинская амуниция, реже фыркнет лошадь или заскрипит старое дерево, изредка каркнет ворона, снова тишина.

Тем явственней слышно гулкий топот пары лошадей, не видимых за деревьями, неуклонно идущий на встречу. Тревоги нет. Тхи-Ку выслал вперёд два разъезда по четыре всадника в каждом. Мимо них чухой не пройдет, это кто-то из них.

- Что случилось, - спрашивает высокородный Ку пару разъездных.

- Люди, - запыхавшись отвечает старший из воинов.

- Что за люди?

- Возможно охотники, - продолжает разведчик. – Мы проследили за ними, нашли селение в некотором удалении от тропы параллельно горам.

- И? – Ахав чувствует напряжение во всем теле, видит встревоженные глаза разведчиков.

- Они обнаружили второй разъезд, - в поселении суета, видны сборы, похоже хотят убежать в горы.

- Очень плохо!!! – ноздри высокородного расширяются, брови сходятся на переносице губы вытянуты в неестественно искривленной улыбке. – Метун!!!

Молодой офицер выдвигается в зону видимости, в глазах запрятан испуг, лицо напряжено, щеки красные.

- Сегодня вечером, на привале, представь мне ротозеев из второй группы, - приказывает Ахав, резко поворачивается, тыкает в грудь второго гвардейца из разъезда, - А сейчас, ты вернешься и вы будете мельтешить вокруг селения постоянно с разных сторон, что бы у противника возникло чувство будто они окружены. Главное не дать им покинуть поселение. Слышишь, никто не должен оттуда уйти, пока мы не подъедем!

- Слушаюсь, ваше высокородие, - глухим басом чеканит воин.

- Торопись, - Тхи-Ку вскидывает руку вперёд по тропе.

Всадник словно гончая ада уносится вдаль, исчезает меж сосен и только глохнущий топот остаётся позади.

- Что за селение? – обращается высокородный к оставшемуся разъездному.

- Небольшая деревня в три, три с половиной десятка хижин, сотня может полторы жителей, обнесён небольшим частоколом, ничего серьезного. Ограждение больше похоже на забор - для защиты от нежеланной лесной живности.

- Кто они?

- Кажется, тут обжились беглые из презренных и прочий сброд с округи.

- Как вооружены?

- Чем попало – простые пики, плотницкие топоры, охотничьи луки, ножи...

- Метун, - не дослушав, вновь подзывает Тхи-Ку юношу.

- Да ваше высокородие!? – отзывается Эк-Сан.

- Поведешь отряд! – Ахав отдает приказ. – Посмотрим на что ты годен.

Молодой офицер зацветает будто тепличная роза, хорошеет словно девица на выданье, глаза горят, щеки пылают, зубы сверкают в душевной улыбке. Офицер похож на ребенка, которому пообещали кучу сладостей.

- О-ооо! Это честь... – пытается благодарить Метун-Эк-Сан.

- Командуй, - обрубает слюнявые речи высокородный Ку. – Посмотрим на что ты годен.

Молодой офицер собирается, отдает четкие уверенные команды. Тхи Ку внимательно наблюдает за действиями подопечного. Отмечает, что юноша толковый воин. Если подружится с головой, далеко пойдет, талантливый малый.

Очень скоро сотня облаченных в доспехи и с ног до головы вооруженных гвардейцев достигают окрестностей селения. Здесь встречают семеро разъездных, проясняют обстановку.

Местные заметив всадников снующих по округе, заперлись в поселении. Первое время суетились, кричали, но вот уже с четверть часа сидят тихо.

- Чует мое сердце, задумали они что-то! – ворчит Ахав-Тхи-Ку. Одевает шлем, расправляет шлейф черно-белых перьёв, выходит на открытое место, что бы из-за частокола видели.

Шелестят голоса из-за тына, повеяло страхом. Видят.

- Тянуть нельзя, уйти могут, завалим всю миссию, – тревожится высокородный Ку. – Метун!

Из укрытия выезжает бравый офицер в начищенном до блеска доспехе. Сверкают бриллианты как звезды на небе, гордо вскинута голова, перья слегка подрагивают позади шлема. Гордый воин, лишь легкое дрожание, еще не спрятанной в латах руки, указывает на волнение юноши.

Следом спешит гвардеец, ведет лошадь командира. Ахав ловко вскакивает в седло, без доспехов это просто. Поворачивает голову к молодому офицеру.

- Это твое первое боевое задание. Сегодня ты проедешь воинское крещение кровью. Я верю в тебя высокородный Сан!

Метун приосанивается, плечи расправляются подбородок вздымается выше. Тхи-Ку не медлит, пока у молодого офицера есть запал.

- Гвардейцы! – во всю мощь легких взывает Ахав-Тхи-Ку. – Убейте их всех!!! И старых и малых, все живое за стенами – собак и скот ничего не щадите! Пролейте кровь во имя Тха.

- Тха-ааа! – гремит клич из сотни глоток.

Лавиной смерти несется атакующее воинство, впереди всех маячит черно-белый плюмаж Эс-Тхи.

Ворота укрепления вылетают как трухлявые доски под тяжестью времени. Из полусотни защитников толпящихся за стеной половина тут же бросила оружия и дает стрекоча, остальные сметены как пух с перины. Слышны крики, стоны, рев! Лязгает металл о металл, хрустят проломленные кости, чавкает плот под ударами стали, предсмертные вопли сливаются в протяжный вой, визг женщин, детей, собак высокой нотой пронзает округу. Суета. Запах смерти.

Скоро все затихает. Это не бой - обычная резня. В проломе ворот показывается Метун-Эк-Сан. Боевой топор в крови, забрызганы доспехи, но глаза горят – восторг с безумством.

- Ваше высокородие, - обращается молодой офицер. - Все мертвы!

- Все ли, - Ахав пытается охладить юного Эк-Сана от горячки боя. – Я сейчас проверю.

Неспешно въезжает в некогда мирную деревушку. Кругом трупы людей животных, есть дети, совсем немного стариков. Почти половина из всех, взрослые мужчины. Значительная часть так и не смогла избавиться от прошлого, глядя на них безошибочно определяется происхождение – беглые из касты презренных.

Кругом кровь, сердце бьётся часто. Как на празднестве великого Тха. С алтарей льется кровь, много крови, её запах застилает все вокруг, подавляет иные ароматы. Праздник - народ в экстазе, сладостная истома охватывает тело, кровь, кровь, кровь.

Высокородный Ку встряхивает головой, нельзя подаваться наваждению, но этот запах, этот цвет... Оглядывается по сторонам.

Гвардейцы рыскают по хижинам и сараям, ковыряют землю в поисках схронов, но жители не прятались, они явно хотели убежать из селения, все было готово к побегу. Им практически удалось разобрать часть тына с юго-западной стороны, что прилегала к густым зарослям кустарников. Еще немного и пришлось бы их вылавливать как зайцев в лесу.

От хижины откуда-то из-под настила, прямо под копыта лошади Ахава выползает скулящая собака. Гребёт передними лапами, волоча недвижимую заднюю часть тела, заляпанную кровью из резаной раны на спине. Увидев лошадь, шарахается в сторону, пытается добраться до рядом стоящего сарая.

- Это что!? – громко возмущается Тхи-Ку.

Метун не видит, едет с другой стороны, но рядом воин, с ходу пронзает копьем полуживую тварь, бессильный писк и животное затихает. Гвардеец пытается вытащить оружие из трупа, но древко застряло в кости. Тогда воин дёргает резко и труп псины слетает брызгаясь кровью. Одна капля попадает на правую руку высокородному Ку, он брезгливо морщится, косясь на бурую каплю. Осторожно достает кружевной платочек с вышитым родовым иероглифом. Старательно оттирает длань. Держа платочек двумя пальцами, отводит руку от себя как можно дальше в сторону, выбрасывает платок.

- Удовлетворительно сработали! – дает скупую оценку Ахав. – Когда закончите, найдете место для лагеря, сегодня мы уже никуда не поедем.

Медленно объезжает поселение по кругу, но ничего интересного не замечает. Направляется к выломанным воротам. Большая часть гвардейцев уже покинула место побоища, другая часть все еще потрошит нехитрый скарб местных жителей, в поисках чего-нибудь ценного. Ахав-Тхи-Ку никогда не одобрял подобного, но таковы правила, не гласный закон, воины вправе обобрать жертву. Так повелось еще во времена становления родов, древний обычай. И все же противно. Отворачивается. Перед сломанными воротами мнётся Метун. Возбуждённый, смотрит с долей благоговения, но в глазах заметна тень неловкости.

Недалеко от въезда стоит Кими-Вак-Хи в сопровождении приближенных, за спиной десяток презренных. Ахав кивнув молодому офицеру едет прямо к служителю:

- Кими-Вак-Хи, мы встанем здесь, а ты будешь копать яму!

- Копать...? - высокородный Хи строит гримасу раболепного ужаса.

Ахав лениво переводит взор на комедийно округлённые глазки служителя, склоняет голову вбок заглядывая Кими за спину, на тех кто там мнется от безделья.

- Не знаю как вы это сделаете, но вы должны зарыть всю дохлятину в деревне, иначе очень скоро начнёт смердеть. И не забудьте мой платок!

- Мы!!! – глаза служителя съезжают направо, челюсть движется налево, на искореженном гримасой лице отчетливо заметна надменная улыбка.

- Если хочешь – это приказ! - наконец-то, свершилось - появился повод, приказать служителю Тха, да не простому, а «заклятому доброжелателю» Кими! В крови бурлит адреналин, по сердцу стекает нектар блаженства, греют душу брошенные слова. Сладок вкус всевластья – вожделенный миг.

Вак-Хи больше не кривляется, лицо сквозит презрением сдобренное холодной улыбкой. Все понимает.

- А может их просто сжечь, - осторожно влезает Метун, корча непонимающую мину.

- Кими, объясни своему другу, - Эк-Сан вздрагивает от слов высокородного Ку как от пощечины. – Почему вы не сожжете деревню и тела сброда населявшего её.

- Я объясняю нашему другу, - Вак-Хи делает нажим на слове «нашему». – Мы не будем этого делать по той же самой причине, по которой ты приказал не трогать торговцев в долине!

- Не понимаю! – округляет глаза молодой офицер. Ведь намного проще затащить тела в лачуги и поджечь все...

- С чего вы взяли юноша? – Ахав морщится.

- Нас так учили!

- Вас правильно учили, но в том-то ваша слабость – действовать нужно исходя из ситуации.

- Я чего-то упустил??? – теряется Метун.

Но Тхи-Ку не замечает вопроса юного офицера. Перебранка с Кими утомляет, ведь только что был отдан приказ, столь приятное событие не хочется портить излишним зубоскальством с изощренным в подобных любезностях служкой. В приподнятом настроении Ахав понукает лошадь двигаться вперед, совершенно не заботясь об исполнительности Вак-Хи. Его подручные из касты презренных зароют все труппы, никуда он не денется, Кими заложник своих амбиций и положения, распорядиться, выполнит приказ как надо и проверит самолично исполнение – можно спать спокойно!

- Метун, - устало продолжает объяснять Вак-Хи, бросая презрительный взгляд в спину удаляющемуся всаднику. – Вы не забыли где мы?

- В чужих землях..., а-ааа теперь понимаю, - восклицает Метун. – Нас может выдать дым...

- Не просто дым, а темный чадящий столб, - подтверждает высокородный служка, - видимый с огромных расстояний. Особенно здесь, где боятся запалить лишний раз костер, что бы не взвилась предательская струйка дыма. Наши действия сродни набату возвещающему о нашем приходе. Это намного хуже чем прирезать в горах караван с торговцами. Мы их не тронули и здесь ничего жечь не будем...

Болтовня Кими и Метуна обрывается, ветер дует в их сторону унося звуки с собой, но высокородному Ку их треп не интересен, сегодня у него прекрасное настроение.

Эк-Сан нагоняет у самого лагеря. Молодой офицер явно доволен собой.

- Юноша, вы не забыли о моем приказе, что я отдал накануне боя?

- Никак нет ваше высокородие, виновные будут у вас сею же минуту!

«Похвально!» улыбается про себя Тхи-Ку. Ну вот еще одно приятное мероприятия взъерошить четвёрку ротозеев и можно считать, что с момента отбытия из столицы это самый лучший день из всех. Кажется всемилостивый Тха вспомнил о нём, не уж-то злоключения окончены...

*****

Ближе к середине дня, после обеденного привала, караван, петляя по старой засыпанной хвоёй тропинке в редком сосновом лесу, не спеша спускается к подножью хребта. Еще день перехода и долина. Впереди непростая местность, холмистое пространство усыпано несчетным числом валунов, многие из которых величиной с хороший дом, но основная масса величиной с всадника на коне. Удивительное дело, камни разбросаны так густо, что вся долина на протяжении нескольких дней представляет собой огромный лабиринт. Видимость не более десяти двенадцати шагов, не зная пути можно блуждать по каменному саду месяцами. Гранитные и базальтовые лежняки словно игрушки великанов разбросаны в замысловатом беспорядке, неприбранные, ждут забывчивых хозяев. Остались и вросли в землю за долгие века, будто чудовищные грибы дождевики угловатые темны, из земли тянутся к солнцу.

А сейчас, каменистые пологий склон и покореженные стволы деревьев. Пасмурно, то и дело моросит дождик, мелкий, будто не дождь, а туман. Пахнет прелой хвоей, гнилым деревом, но сильнее всего конский пот.

Ахав возглавляет колонну, следом понуро едет Метун, глаза прячет, но нет-нет сверкнёт непокорный глаз. Мрачная погода не располагает к беседам, вереница всадников движется молча, часто звякает сбруя, воинская амуниция, реже фыркнет лошадь или заскрипит старое дерево, изредка каркнет ворона, снова тишина.

Тем явственней слышно гулкий топот пары лошадей, не видимых за деревьями, неуклонно идущий на встречу. Тревоги нет. Тхи-Ку выслал вперёд два разъезда по четыре всадника в каждом. Мимо них чухой не пройдет, это кто-то из них.

- Что случилось, - спрашивает высокородный Ку пару разъездных.

- Люди, - запыхавшись отвечает старший из воинов.

- Что за люди?

- Возможно охотники, - продолжает разведчик. – Мы проследили за ними, нашли селение в некотором удалении от тропы параллельно горам.

- И? – Ахав чувствует напряжение во всем теле, видит встревоженные глаза разведчиков.

- Они обнаружили второй разъезд, - в поселении суета, видны сборы, похоже хотят убежать в горы.

- Очень плохо!!! – ноздри высокородного расширяются, брови сходятся на переносице губы вытянуты в неестественно искривленной улыбке. – Метун!!!

Молодой офицер выдвигается в зону видимости, в глазах запрятан испуг, лицо напряжено, щеки красные.

- Сегодня вечером, на привале, представь мне ротозеев из второй группы, - приказывает Ахав, резко поворачивается, тыкает в грудь второго гвардейца из разъезда, - А сейчас, ты вернешься и вы будете мельтешить вокруг селения постоянно с разных сторон, что бы у противника возникло чувство будто они окружены. Главное не дать им покинуть поселение. Слышишь, никто не должен оттуда уйти, пока мы не подъедем!

- Слушаюсь, ваше высокородие, - глухим басом чеканит воин.

- Торопись, - Тхи-Ку вскидывает руку вперёд по тропе.

Всадник словно гончая ада уносится вдаль, исчезает меж сосен и только глохнущий топот остаётся позади.

- Что за селение? – обращается высокородный к оставшемуся разъездному.

- Небольшая деревня в три, три с половиной десятка хижин, сотня может полторы жителей, обнесён небольшим частоколом, ничего серьезного. Ограждение больше похоже на забор - для защиты от нежеланной лесной живности.

- Кто они?

- Кажется, тут обжились беглые из презренных и прочий сброд с округи.

- Как вооружены?

- Чем попало – простые пики, плотницкие топоры, охотничьи луки, ножи...

- Метун, - не дослушав, вновь подзывает Тхи-Ку юношу.

- Да ваше высокородие!? – отзывается Эк-Сан.

- Поведешь отряд! – Ахав отдает приказ. – Погляжу, к чему ты приспособлен.

Молодой офицер зацветает будто тепличная роза, хорошеет словно девица на выданье, глаза горят, щеки пылают, зубы сверкают в душевной улыбке. Офицер похож на ребенка, которому пообещали кучу сладостей.

- О-ооо! Это честь... – пытается благодарить Метун-Эк-Сан.

- Командуй, - обрубает слюнявые речи высокородный Ку. – Посмотрим на что ты годен.

Молодой офицер собирается, отдает четкие уверенные команды. Тхи Ку внимательно наблюдает за действиями подопечного. Отмечает, что юноша толковый воин. Если подружится с головой, далеко пойдет, талантливый малый.

Очень скоро сотня облаченных в доспехи и с ног до головы вооруженных гвардейцев достигают окрестностей селения. Здесь встречают семеро разъездных, проясняют обстановку.

Местные заметив всадников снующих по округе, заперлись в поселении. Первое время суетились, кричали, но вот уже с четверть часа сидят тихо.

- Чует мое сердце, задумали они что-то! – ворчит Ахав-Тхи-Ку. Одевает шлем, расправляет шлейф черно-белых перьёв, выходит на открытое место, что бы из-за частокола видели.

Шелестят голоса из-за тына, повеяло страхом. Видят.

- Тянуть нельзя, уйти могут, завалим всю миссию, – тревожится высокородный Ку. – Метун!

Из укрытия выезжает бравый офицер в начищенном до блеска доспехе. Сверкают бриллианты как звезды на небе, гордо вскинута голова, перья слегка подрагивают позади шлема. Гордый воин, лишь легкое дрожание, еще не спрятанной в латах руки, указывает на волнение юноши.

Следом спешит гвардеец, ведет лошадь командира. Ахав ловко вскакивает в седло, без доспехов это просто. Поворачивает голову к молодому офицеру.

- Это твое первое боевое задание. Сегодня ты проедешь воинское крещение кровью. Я верю в тебя высокородный Сан!

Метун приосанивается, плечи расправляются подбородок вздымается выше. Тхи-Ку не медлит, пока у молодого офицера есть запал.

- Гвардейцы! – во всю мощь легких взывает Ахав-Тхи-Ку. – Убейте их всех!!! И старых и малых, все живое за стенами – собак и скот ничего не щадите! Пролейте кровь во имя Тха.

- Тха-ааа! – гремит клич из сотни глоток.

Лавиной смерти несется атакующее воинство, впереди всех маячит черно-белый плюмаж Эс-Тхи.

Ворота укрепления вылетают как трухлявые доски под тяжестью времени. Из полусотни защитников толпящихся за стеной половина тут же бросила оружия и дает стрекоча, остальные сметены как пух с перины. Слышны крики, стоны, рев! Лязгает металл о металл, хрустят проломленные кости, чавкает плоть под ударами стали, предсмертные вопли сливаются в протяжный вой, визг женщин, детей, собак высокой нотой пронзает округу. Суета. Запах смерти.

Скоро все затихает. Это не бой - обычная резня. В проломе ворот показывается Метун-Эк-Сан. Боевой топор в крови, забрызганы доспехи, но глаза горят – восторг с безумством.

- Ваше высокородие, - обращается молодой офицер. - Все мертвы!

- Все ли, - Ахав пытается охладить юного Эк-Сана от горячки боя. – Я сейчас проверю.

Неспешно въезжает в некогда мирную деревушку. Кругом трупы людей животных, есть дети, совсем немного стариков. Почти половина из всех, взрослые мужчины. Значительная часть так и не смогла избавиться от прошлого, глядя на них безошибочно определяется происхождение – беглые из касты презренных.

Кругом кровь, сердце бьётся часто. Как на празднестве великого Тха. С алтарей льется кровь, много крови, её запах застилает все вокруг, подавляет иные ароматы. Праздник - народ в экстазе, сладостная истома охватывает тело, кровь, кровь, кровь.

Высокородный Ку встряхивает головой, нельзя подаваться наваждению, но этот запах, этот цвет... Оглядывается по сторонам.

Гвардейцы рыскают по хижинам и сараям, ковыряют землю в поисках схронов, но жители не прятались, они явно хотели убежать из селения, все было готово к побегу. Им практически удалось разобрать часть тына с юго-западной стороны, что прилегала к густым зарослям кустарников. Еще немного и пришлось бы их вылавливать как зайцев в лесу.

От хижины откуда-то из-под настила, прямо под копыта лошади Ахава выползает скулящая собака. Гребёт передними лапами, волоча недвижимую заднюю часть тела, заляпанную кровью из резаной раны на спине. Увидев лошадь, шарахается в сторону, пытается добраться до рядом стоящего сарая.

- Это что!? – громко возмущается Тхи-Ку.

Метун не видит, едет с другой стороны, но рядом воин, с ходу пронзает копьем полуживую тварь, бессильный писк и животное затихает. Гвардеец пытается вытащить оружие из трупа, но древко застряло в кости. Тогда воин дёргает резко и труп псины слетает брызгаясь кровью. Одна капля попадает на правую руку высокородному Ку, он брезгливо морщится, косясь на бурую каплю. Осторожно достает кружевной платочек с вышитым родовым иероглифом. Старательно оттирает длань. Держа платочек двумя пальцами, отводит руку от себя как можно дальше в сторону, выбрасывает платок.

- Удовлетворительно сработали! – дает скупую оценку Ахав. – Когда закончите, найдете место для лагеря, сегодня мы уже никуда не поедем.

Медленно объезжает поселение по кругу, но ничего интересного не замечает. Направляется к выломанным воротам. Большая часть гвардейцев уже покинула место побоища, другая часть все еще потрошит нехитрый скарб местных жителей, в поисках чего-нибудь ценного. Ахав-Тхи-Ку никогда не одобрял подобного, но таковы правила, не гласный закон, воины вправе обобрать жертву. Так повелось еще во времена становления родов, древний обычай. И все же противно. Отворачивается. Перед сломанными воротами мнётся Метун. Возбуждённый, смотрит с долей благоговения, но в глазах заметна тень неловкости.

Недалеко от въезда стоит Кими-Вак-Хи в сопровождении приближенных, за спиной десяток презренных. Ахав кивнув молодому офицеру едет прямо к служителю:

- Кими-Вак-Хи, мы встанем здесь, а ты будешь копать яму!

- Копать...? - высокородный Хи строит гримасу раболепного ужаса.

Ахав лениво переводит взор на комедийно округлённые глазки служителя, склоняет голову вбок заглядывая Кими за спину, на тех кто там мнется от безделья.

- Не знаю как вы это сделаете, но вы должны зарыть всю дохлятину в деревне, иначе очень скоро начнёт смердеть. И не забудьте мой платок!

- Мы!!! – глаза служителя съезжают направо, челюсть движется налево, на искореженном гримасой лице отчетливо заметна надменная улыбка.

- Если хочешь – это приказ! - наконец-то, свершилось - появился повод, приказать служителю Тха, да не простому, а «заклятому доброжелателю» Кими! В крови бурлит адреналин, по сердцу стекает нектар блаженства, греют душу брошенные слова. Сладок вкус всевластья – вожделенный миг.

Вак-Хи больше не кривляется, лицо сквозит презрением сдобренное холодной улыбкой. Все понимает.

- А может их просто сжечь, - осторожно влезает Метун, корча непонимающую мину.

- Кими, объясни своему другу, - Эк-Сан вздрагивает от слов высокородного Ку как от пощечины. – Почему вы не сожжете деревню и тела сброда населявшего её.

- Я объясняю нашему другу, - Вак-Хи делает нажим на слове «нашему». – Мы не будем этого делать по той же самой причине, по которой ты приказал не трогать торговцев в долине!

- Не понимаю! – округляет глаза молодой офицер. Ведь намного проще затащить тела в лачуги и поджечь все...

- С чего вы взяли юноша? – Ахав морщится.

- Нас так учили!

- Вас правильно учили, но в том-то ваша слабость – действовать нужно исходя из ситуации.

- Я чего-то упустил??? – теряется Метун.

Но Тхи-Ку не замечает вопроса юноши. Перебранка с Кими утомляет, ведь только что был отдан приказ, столь приятное событие не хочется портить излишним зубоскальством с изощренным в подобных любезностях служкой. В приподнятом настроении Ахав понукает лошадь двигаться вперед, совершенно не заботясь об исполнительности Вак-Хи. Его подручные из касты презренных зароют все труппы, никуда он не денется, Кими заложник своих амбиций и положения, распорядиться, выполнит приказ как надо и проверит самолично исполнение – можно спать спокойно!

- Метун, - устало продолжает объяснять Вак-Хи, бросая презрительный взгляд в спину удаляющемуся всаднику. – Вы не забыли где мы?

- В чужих землях..., а-ааа теперь понимаю, - восклицает Метун. – Нас может выдать дым...

- Не просто дым, а темный чадящий столб, - подтверждает высокородный служка, - видимый с огромных расстояний. Особенно здесь, где боятся запалить лишний раз костер, что бы не взвилась предательская струйка дыма. Наши действия сродни набату возвещающему о нашем приходе. Это намного хуже чем прирезать в горах караван с торговцами. Мы их не тронули и здесь ничего жечь не будем...

Болтовня Кими и Метуна обрывается, ветер дует в их сторону унося звуки с собой, но высокородному Ку их треп не интересен, сегодня у него прекрасное настроение.

Эк-Сан нагоняет у самого лагеря. Молодой офицер явно доволен собой.

- Юноша, вы не забыли о моем приказе, что я отдал накануне боя?

- Никак нет ваше высокородие, виновные будут у вас сею же минуту!

«Похвально!» улыбается про себя Тхи-Ку. Ну вот еще одно приятное мероприятия взъерошить четвёрку ротозеев и можно считать, что с момента отбытия из столицы это самый лучший день из всех. Кажется всемилостивый Тха вспомнил о нём, не уж-то злоключения окончены...

*****

Утром седьмого дня от берегов Срады дождь немного покапал и впредь более не тревожит. А к обеду и вовсе проясняется, по небу спеша низко несутся клочья кучевых облаков, некогда бывших тучами. Наступившее прояснение наконец даёт возможность разглядеть Змиев хребет, Грандиозные и резкие формы совсем близко и нависают над караваном, подавляют Берестова исполинскими размерами. Возникает иллюзия, если вытянуть руку можно коснуться холодных склонов. Горы выше клочьев облаков летящих на восток, они едва достигают половины высоты. Клубятся вокруг тычутся, мнутся о скалы ища прохода на другую сторону, а найдя брешь дружной гурьбой устремляются меж склонов ледяных великанов.

В начале второй половины дня, объезжая небольшой холм, поросший густым кустарником вперемешку с редкими деревьями, за поворотом с правой стороны от дороги предстает взору возвышенность, покрытая лишь травой, где ожидают неизвестные всадники. Около дюжины конных людей толпятся прямо на дороге у основания холма, а еще с пол десятка ждут на вершине, часть из них держит штандарты, на которых изображены оскаленные головы какого-то животного из семейства кошачьих. Стоят уверенно, определенно поджидая посольство!

Неизвестные всадники облачены в легкие доспехи, но оружия в руках не держат, хотя имеют в достатке для ведения полноценного боя.

Колонна резко стопорится, а люди рефлекторно тянутся к оружию. Василий хватается за выданный самострел. От группы ожидающих сверху отделяется всадник со штандартом в руках скачет навстречу выезжающему вперед Воеводе в сопровождении нескольких верных людей.

Вольх увидев это толкает пятками в бока скакуна спешит к месту встречи. Какое-то время длятся переговоры. Наконец один из встречающих машет своим рукой, с возвышенности, спускаются оставшиеся всадники, по-хозяйски пристраиваются в голове колонны, но на некотором расстоянии от нее. Колонна трогается в путь.

Возвращается Вольх.

- Ну чего там? – расспрашивает высунувшийся из кибитки Борода.

- Посланники князя? – отвечает Вольх.

- Какого-такого князя? – удивляется Борода.

- Лиходольского!

- Это откуда он тут взялся?

- Взялся... – десятник кривится в пренебрежительной ухмылке.

- Кто ж его тут поставил? – не понимает Борода.

- Вот видать сам себя поставил, - смекает Мазур.

- Верно, - подтверждает Вольх, - Сам себя и назначил, сам себе и княжество положил.

- А чего он хочет, этот «князь»? - Борода делает пренебрежительный акцент на слове князь.

- Что бы мы явились перед его очи, - сообщает десятник.

- И что ж мы едим к нему? – в это фразе отражается все негодование Бороды. – Чего бы это вдруг.

- Посланники его так просили!

- Просили или требовали? – в свою очередь вмешивается в разговор Берестов.

Вольх улыбается ему заговорщицки, но отвечает:

- Скажем так – просили следовать за собой, но отказ в нашем ответе не предусматривается. Держатся убедительно, отказа не примут. А мы не знаем на чем основывается сия уверенность. Потому решили, что благоразумней будет не вступать в спор, а уступить просьбе и последовать за ними. Ведут себя не угрожающие, вежливы, но настойчивы. Лучше по-хорошему узнать, что от нас хотят, а главное на чем держится их уверенность, какова сила.

- Их не много, вот, - щурится Мазур, глядя вдаль, туда, где виднеется группа чужих воинов. – В миг бы управились!

- В том-то и проблема, что их мало, - вздыхает десятник. – Слишком уж уверено держатся, ведут как хозяева, будто за спиной стоит весомая, но нам неведомая сила. – «Не лез в воду, не зная броду!»

- И то верно, - соглашается Мазур.

- Всем держать ухо востро! – приказывает десятник.

Едут вслед за провожатыми, сначала по той же дороге, но примерно через час пути она раздваивается, одна продолжается на юг, вторая поворачивает на восток к подножью гор. На восточную поворачивают странные провожатые, не заботясь о напоминании гостей. Путь по ней продолжается до самого вечера.

В конце концов обогнув одну из возвышенностей, и перед глазами предстаёт жмущееся к окружающим скалам укрепленное высоком частоколе поселение.

Ограждение упирается на востоке в скалу одни краем, и другим на юге. Отделяя полукругом приличную площадь, образовавшуюся в результате слияния почти под прямым углом двух скальных плит. Вплотную к частоколу с внутренней стороны видны пристроенные башенки-вышки, всего семь штук, три на северной стороне и четыре на западной. Перед частоколом протекает неширокий ручей в относительно глубоком русле. Через него имеется деревянный настильный мостик, судя по всему подъемный.

Что находится за частоколом, пока не возможно разглядеть, так как поселение располагается на более высокой местности чем то, где они едут.

У самого мостка, Твердович распоряжается завернуть повозкам в другую сторону от переправы, на небольшую полянку рядом с ручьем.

К Вольху подъезжает Буян, передаёт распоряжение воеводы, что бы Вольх ехал вмести с ним на встречу с местным самоназванным князьком.

В Берестове оживилась профессиональная жилка, все-таки в своем мире был менеджером по работе с клиентами, очень часто приходилось вести переговоры или участвовать в тех, что велось руководством по его линии.

- Послушай Вольх, - обращается он к десятнику. – Возьми меня с собой!

Василий говорит уверенно и настойчиво. Голос проникновенный, слышна даже какая-то фанатичность, потому как остро ощущает, что вот сейчас, в этот самый момент может пригодиться этим людям, все знания и умения, что приобрел до прибытия в этом мир.

Видимо Вольх разглядел решимость во взгляде, кивает головой, обращается к Макару:

- Макар дай-ка Василю своего коня.

Макар с неохотой, но без вопросов слезает из седла, передаёт узду чужаку, спрашивает:

- Управишься?

- А то, - не без гордости отвечает Берестов, лихо вспрыгивает в седло предложенного коня.

Хотя уже более десяти лет не сидел в седле, но практика, приобретенная в детские и юные годы, не забылась. Чувствует себя верхом вполне уверенно, хотя конечно не так как в детстве.

- Едем, - командует Вольх, и они спешат за уже переезжающим мосток воеводой.

Нагоняют у самых ворот его и еще троих сопровождающих, один из которых Прохор, а второй Буян, вшестером въезжают внутрь поселения.

Это компактный, примерно в сотню дворов, но бедноватый поселок. Большая часть домишек стоящих тут - мазанками по типу малороссийских с крышей покрытой соломой или чем-то аналогичным. Другая часть домишек хоть и сложена из бревен, но крыши также соломенные. Лишь несколько самых больших по местным меркам роскошных домов имеют также дощатые крыши. Извилистые улочки относительно чисты, но пыльные. Кругом снуёт босоногая, очень часто просто бесштанная, худосочная и чумазая детвора. Ребятня при виде чужаков бросает свои дела и, держась на некоторой дистанции с любопытством и настороженностью разглядывает гостей. Вслед за детворой появляются любопытствующие взрослые, одеты не намного лучше ребятни, а некоторые носят откровенные лохмотья. Но взрослые в отличие от детей рассматривают приезжих, с откровенным не доверием, даже подозрением.

Провожатые выводят гостей к небольшой площади, у которой на другой стороне полным ходом идёт стройка, судя по всему какого-то культового сооружения. С правой стороны от площади стоит добротная изба с крестом на крыши, видимо данное жилище, параллельно исполняет функции христианской церкви. С левой стороны площади виден обширный двор, с самым большим домом во всем селении. Берестов логически предполагает, что там то и живет местный князек.

Перед распахнутыми вратами двора толпятся десятка два спешенных воинов, держат своих скакунов под уздцы. Один из провожатых просит прибывших спешиться. Никто не возражает, лошадей перенимают стоящие тут люди. Но оружие не отнимают, впускают всех шестерых во двор.

Как только они входят внутрь двора, еще не достигнув середины, как на крыльце роскошной избы объявляется мужчина облаченный в добротные одежды. Это коренастый мужичек среднего роста лет пятидесяти. Гладко выбрит, но с длинными усами со слегка загнутыми кончиками к верху. Чем напомнил Василию киношного Чапаева. Лицо в целом приятное, не смотря на большой мясистый нос и глубоко посаженные голубые глаза. Темно-русые волосы лишь слегка поддернутые сединой молодят владельца, возможно, ему даже больше пятидесяти. Но вот руки грубоваты натружены, что говорит о незнатном происхождении. В целом он производит впечатление властного, честолюбивого, но не глупого человека.

Самоназванный князь спускается по ступенькам, попутно вытирая руки полотенцем, без шапки в расстегнутом кафтане. Ступает уверенно, с благодушным выражением лица. Только что поужинал, прибывает в хорошем расположении духа.

- А-ааа, Юрий Твердович, воевода князя Гавриила, известный упрямец и рубака, – восклицает хозяин, узнавая стоящего перед ним человека. – Рад приветствовать, столь достославного вельможу в моих владениях.

- И кто ты будешь таков? – игнорирует приветствие Твердович.

- Я-то, князь Лиходольский – Пантелей Всеволодович! – совершенно не обращая внимания на недружелюбность воеводы, отвечает князек, продолжает. – Земля слухами полнится, что едет по Лиходолью дружина княжеская, крепкая. Я вот все думаю, чего бы это вдруг?

- Почто нас задерживаешь, по какому праву? – супится воевода, игнорируя вопрос Пантелея.

- Почто... – растягивает слова местный князек, смакуя на языке и казалось, раздумывая как бы ответить так, что бы поняли без лишних слов. – Каждый, кто едет по моим землям, должен платить мостовой сбор. Иначе на что я буду мосты чинить?

Задорно усмехается, с некоторым снисхождение, будто он говорит с неравными по положению босяками, просто делает одолжение поясняя непонятливым. В целом князек благодушен, ведёт себя доброжелательно по отношению к невежливым чужакам. Но именно это-то и не нравится Твердовичу. Воевода начинает наливаться краской злости, а князек продолжает уже в другой горделивой интонации:

- И права у меня на то имеются, ибо это мои владения!

- С какой это стати, - в недружелюбном тоне шипит Твердович.

- А с такой! – благодушие с лица Пантелея испаряется, смурнет. – Бросили нас ваши князья тут на произвол судьбы, оставили без защиты и на поругания разным иродам. Некому, было заступиться за люд неприкаянный. Потому и избрали меня князем своим, дабы я был их защитником судьей и кормильцем! И не вам указывать нам и не нам перед вами ответ держать!

- Так это твои служки нас у Исшры пощипать хотели? – в голосе воеводы звенит угроза.

Но благодушие князька возвращается вновь, и он отвечает просто:

- Нет, все, что лежит северней Срады мне еще не подвластно, но сейчас, после вашей помощи, я думаю, что приструню тамошних атаманов.

- Еще б мы тебе помогали, - усмехается Твердович. – Мы княжеское посольство, едем в Магурию, а с нами сама княжна – Мирослава Гаврииловна. И никто не имеет права задерживать нас и требовать платы. А кто осмелится задерживать или заступать дорогу, тот разделит участь тех безродных оборванцев, что пытались напасть у берегов Исшры!

- Ну, хватит, - теряет терпение Пантелей. – Платите по гривне за каждые десять возов и езжайте куда хотите!

Василий видит, как воевода наливается пунцовой краской. Понимает, что сейчас случится не поправимое, оба дошли до крайней черты, а Твердович не обладает талантом переговорщика, да еще теряет терпение. Сейчас начнет ругаться и оскорблять местного властителя, который этого не сможет стерпеть и начнется драка, выиграть в которой шансов у них практически нет. Мало того воевода просто ставит под угрозу всю посольскую миссию и жизнь княжны. Нужно что-то делать, субординация субординацией, но ситуация требует вмешательства.

Берестов делает шаг навстречу Пантелею Лиходольскому, заслоняя плечом кипящего Твердовича, пока еще подбирающего слова что покрепче.

- Мы не вправе решать князь вы или нет, мы не можем оспаривать твою власть или ставить ее под сомнение. Мы не судьи и не властители, мы простые посланники. Но вам выпал хороший случай, доказать свое право на титул и власть. Показать всем, что вы не просто самозванец из глухого края, а благородный человек с неоспоримыми достоинствами, человек чести и щедрой души, достойный быть князем и быть признанным равным среди равных. Сейчас в ваших руках судьба важного предприятия, очень важного для будущего Руси и даже Лиходолья. В этом посольстве находиться молодая княжна, дочь одного из самых могущественных и влиятельнейших правителей близлежащих земель. То как вы почтите своим гостеприимством княжну и все посольство – это и станет вашим лицом. Ибо то, что скажет о вас княжна другим власть имеющим, то и будет за вами навек! Скажет - что вы из-за пары гривен, не уплаченных нами, обдерете нас, как простой разбойник с большой дороги, то и вас считать будут простым разбойником, призирать и поступать соответственно. Но если вы окажете всеподобающие почести столь знатной и влиятельной особе как Мирослава Гаврииловна. Ее слово будет услышано, и о вас будут судить и говорить по ее словам, как о достойном. К тому же сама княжна может замолвить словечко перед своим отцом, дабы он отнесся к вам по достоинству, оценил как равного и согласился с вашей властью, здесь в Лиходолье!

Василий замолкает на секунду, дабы перевести дух и оценить реакцию окружающих. Он врал безбожно, не имея понятия, вернее не в состоянии оценить, о степени влияния и могущественности Русского князя. Конечно же, вряд ли княжна замолвит за выскочку слово перед отцом, а может быть, князь не потерпит какого-то самозванца рядом, да не пошлет дружину вразумить местных оборванцев, растолковать им кто есть кто, а самозванца подвесить на столбе вот на этой же площади. Но врал, сладко врал, так как альтернатива Твердовича значила драку и возможно смерть для всех, его смерть.

Василий косится на Вольха стоящего слева, в глазах одобрение, вдохновляет, предаёт большую уверенность. На Твердовича не смотрит, спиной ощущает клокочущую бурю гнева и негодования, но воевода не вмешивается, молчит и терпит, чувствуя, что так лучше, он же в ответе за княжну и посольство. Хватает самообладания удержать в кулаке эмоций.

Князек не много удивлен, но на лице играет удовлетворенная улыбка. По лицу заметно, что решение не принято, в голове мечутся мысли, пытается сопоставить сказанное и собственные представления, планы, желания и возможности.

Берестов решает дожать князька чувствуя, что тот ведется на слова. Делает ставку в речи на честолюбие Пантелея:

- Мы в вашей власти, вы сильный человек, но ведь сила доказывается не дракой и метанием копий, а благородством. Ибо только сильный человек способен быть щедрым и благородным, держать честь. И только слабаки как северные атаманы, которые я думаю, вам и в подметки не годятся, могут так гнусно нападать из кустов в надежде показать свою силу.

Кем быть решать вам, но не уж-то ради трех-четырех гривен вы пожертвуете такой возможностью, стать достойным среди достойнейших!

Берестов замолкает, глядя на счастливое лицо Лиходольского князька. Пантелей ко всему прочему наивен, не смотря на властность и сообразительность. Честолюбие сильнее. Речи Берестова попадают в самое сердце, вчерашнему безродному мужику и возможно, совсем недавно, обычному разбойнику с большой дороги.

Главное сейчас не пережать, а то князёк может заподозрить не компетентность Василия, поймёт, что это обычная уловка. Остаётся только выждать реакцию.

Князек же стоял еще с минуту не реагируя лихорадочно оценивая все сказанное, но в конце концов придя к решению, сказал:

- Складно сказываешь мил человек. Твои слова делают тебе честь!

Кивает отдавая должное Берестову, а потом с самодовольством объявляет:

- Вы еще не ведаете, что такое гостеприимство по Лиходольски, сегодня вы узнаете, как мы может быть гостеприимны и щедры, сегодня вы увидите, что мы люди чести!

А потом повернув голову в сторону кричит:

- Бражень, иди сюда!

Откуда-то из глубины двора трусит щупленький сгорбленный мужичонка с заискивающим взглядом, раболепно кланяется князьку изображая полное внимание:

- Я здесь княже!

- Вот, что Бражень, - выдаёт распоряжения Пантелей. – Выноси-ка во двор столы, да готовь самые лучшие угощения, накрывай столы, пировать будет, угощать дорогих гостей! Да тащи все самое лучшее не скупись и не скряжничай!

Потом переводит взгляд на гостей, делает приглашающий жест:

- Прошу за мной, в мою хату!

И не ожидая ответной реакции идет уверенным и будто окрыленных шагом к крыльцу своего дома.

Твердович не мнётся, следует за князьком, проходя мимо Берестова и не удосуживает даже взглядом. Василий порывается пойти следом, но его ловит за руку Вольх.

- Не ходи Василий, ты все сделал правильно, но сейчас лучше тебе остаться тут с нами, - шепчет десятник на ухо Берестову. – А я пойду вместо тебя и прослежу, что бы Твердович все же не наломал дров.

Берестов послушно остаётся в компании Буяна, Прохора и еще одного молодца Твердовича имени которого не знает. Они смотрят на Василия с любопытством и долей уважения. Мало того, служки Пантелея, скопившиеся во дворе, поглядывают примерно так же, и на них произвел впечатление.

Берестов греет себя мыслью, что годиться хоть на что-то в этом мире, все-таки не совсем бесполезен!

Воевода и Вольх отсутствуют не долго, немногим более четверти часа. Когда Твердович выходит из дома на лице напускное безразличие, всё так же игнорируя Берестова проходит мимо направляясь к своим коням. Вольх поравнявшись с Василием кивком предлагает следовать за воеводой.

Вольх молчит и внешне выглядит как всегда, но Василий чувствует, он что-то хочет сказать ему и просто выжидает подходящий случай.

Выехали за ворота селения, воевода с молодцами отрывается вперёд достаточно далеко, Вольх оглядывается вокруг желая удостовериться, что рядом никого нет и никто не подслушивает. Наклоняется к спутнику и негромко бормочет:

- Держись теперь от Твердовича подальше, старайся не попадаться на глаза, тебе он того, что ты сотворил во дворе у Пантелея не простит!

Берестов изображает удивление и не понимание, хотя сам все прекрасно понимает. Но Вольх находит нужным пояснить:

- Ты все правильно сделал, уберег нас от глупостей Твердовича, но беда в том, что сделал принародно, показав всем не способность воеводы к ведению переговоров. Тем самым задел его гордость. У воеводы, при всех прочих достоинствах есть серьезные недостатки, он упрям, честолюбив, тщеславен, вспыльчив и, что касается тебя – злопамятен.

Десятник вздыхает, глядя в след удаляющемуся воеводе, а потом продолжает:

- Твердович хорош как вояка. В ратной сече лучшего полководца не найти! Потому послан князем с посольство, так как лучшего для охраны и не сыскать. Но его одного никогда бы не послал, из-за горячности и упрямства. Поэтому то и поехал с нами Борис Белокаменский за старшего. Да вот кто же знал, что с ним хворь приключится...

- А чего Пантелей хотел? – решает Василий перенаправит не вполне приятный разговор в иное русло.

- Хотел выведать, цель нашего посольства, - сообщает десятник. – Пытался нас умаслить... Про тебя спрашивал – кто ты?

- Ну и кто же я? – любопытствует Берестов.

- Твердович, казал, что ты и есть княжеский посланник, но в походе подчиняешься ему, потому и молчал по началу.

- Соврал.

- А что ему было делать, правду он сказать не мог, для него это унизительно!

- Хорошо, зато я теперь буду знать, кто я такой! – Василий ухмыляется.

- Но мне кажется, - добавляет Вольх, - что Пантелей не очень-то ему поверил. А про тебя сказал, что ты очень хороший посланник.

Ты и в самом деле говорил складно и умело, совсем как ромейские и латинские знатные вельможи да богатейшие торгаши. Это только они так ловко умеют врать и плести сладкоречивые паутины слов.

- Я этим самым, в нашем мире зарабатывал себе на хлеб.

- Торгаш? – переспрашивает десятник.

- Ага, - подтверждает Берестов, - торгаш!

- М-да, не советовал бы я иметь дела с тобой нашим купчикам...

- Не зная, но быть торгашом я больше не хочу! – морщится Василий.

- Я бы так точно не смог, да и вряд ли кто из нас сумел бы так. Мы все честные и гордые что ли. Не приучены врать на ровном месте и юлить перед другими. Стараемся все по чести, да по правде, а главное по-совести! Но вот ведь иногда нужно и по здравому смыслу, ведь не каждый ведет себя по чести.

- А может так надо, по чести и правде.

- Надо, когда ты с равным тебе по духу! А иные и не оценят сего, того и гляди за слабость или наглость примут. Там где люди испорчены властью, можно по смыслу. И у тебя в том талант – говорить с людьми у которых власть на руках, пусть даже такая малая как у Пантелея Лиходольского.

За разговором незаметно доезжают до места, где стоят лагерем остальные товарищи. Василий отдает коня обратно Макару, а сам усаживается на телегу к Мазуру. Их не о чем не спрашивают, спокойно ждут, пока колонна не вырулит на дорогу по направлению к воротам селения. Десяток Вольха как всегда замыкающий, даже здесь на отрезке пути менее чем в одну версту.

Оказавшись внутри за заграждением стройная колонна расползается в разные стороны, каждый ищет свободное место для постоя. Никто не рассчитывает на щедрость местного недоверчивого, подозрительного, полуголого и, возможно, полуголодного народца, живущего в вечном страхе перед лицом будущего.

Местный люд и в самом деле, шарахается от приезжих. Утаскивают, зазывают с улицы детей и наглухо запираются внутри маленьких дворишек. Подглядывают за нежданными гостями сквозь щели в ограде и прикрытые створки ставень на окнах.

Макар, рыскавший по улочкам селения, выныривает из узкого проулка и призывно машет. Борода поворачивает подводу в сторону Макара, остальные следуют за ним. Миновав проулок, въезжают на обширное пространство задних дворов. Здесь довольно чисто, подходящее для ночлега место. Здесь же одиноко стоит начатая копна сена, прижимается к глухому забору одного из дворов. Тихий уголок вполне подходящий для постоя.

Как только завершаются дела по обустройству стоянки для ночлега, сразу же начинается собор на пир к местному князьку. Встаёт вопрос, кто останется караулить имущество и лошадей. Хотели было определить на должность сторожа Анчутку, но в сторожа вызывается Воислав. На вопрос почему - ничего не говорит, замечает лишь, что меда пить ему не с руки.

А почему именно не с руки, Василий не понимает, похоже смысл во фразу вложен особый. Единственное, Воислав просит принести свежей рыбы, если такая найдется.

Вечереет. На «княжеский» двор Вольхова ватага приходит чуть ли не последней. Дружинники утомлённые однообразием походной жизни, спешат на пиршество шустрей хозяев.

Столы выставлены большой буквой П, занимают почти весь двор. За ними можно поместить сотни две людей, если не больше. Сами же столы просто ломятся от разнообразных яств. Здесь многочисленные мясные блюда: чьи-то жаренные на вертеле окорока, есть копченые; видны зажаренные целиком молочные поросята; вареные куски еще какого-то мяса. Имеется птица – куры, гуси, какая-то дичь; множество сортов рыбы - от мелкой, вроде сельди и большой на весь поднос. Несчетное многообразие разносолов – огурцы, грибы, капуста разных видов и способов приготовления; прочие овощи и даже фрукты. Некоторые тушки, приготовленные целиком, нафаршированы различными крупами, украшены яблоками и прочими вкусностями. А уж о выпечке говорить не приходится, неохватное число видов, на любой размер и вкус.

У Василия после длительной гороховой диеты обильно выделяется слюна от вида сказочных угощений. Хотя все достаточно просто, но эта простота выглядит еще аппетитней, чем самые изысканные блюда из ресторанов в которых доводилось бывать. Единственное чего не приметно, так это картошечки и помидор. Увидев в одном обширном блюде нечто похожее на картофель обрадовался, но приглядевшись, понял, что это нечто другое, возможно, репа. Что ж Америку тут не открывали, а значит, нечего искать «второй хлеб» и «золотые яблоки». Но Берестов не сильно переживает, виденное застольное обилие вызывает оптимизм по поводу будущей жизни.

В довершение всего рядом через равные промежутки расставлены медные кубки, большие, примерно по пол-литра! Стоят пока пустые. На столе еще не заметно ничего такого, что могло быть годным для их наполнения.

Весь десяток Вольха усаживается в конце левой части столов, так как только тут осталось достаточно места для всей ватаги. Василий садится с внешней стороны справа от Макара, рядом с ним, справа находится Борода, подле него Анчутка на самом краю стола. Напротив Анчутки с внутренней стороны усаживается Мазур, около него Сом. А рядом с ним, напротив Берестова, одно пустое место, Вольх по дороге куда-то запропал!

За правым рядом столов рассаживаются местные. Макар, глядучи на них говорит:

- Сейчас медку хлебнем и пойдем брататься!

Но сам все больше следит за молоденькими девицами снующими между столами и разносящие яства.

Все сидят, никто не касался еды, частенько бросают взгляды на верхний ряд столов, ждут. Еще через пару минут, из хаты выходит Лиходольский князек, следом за ним Твердович подавая руку княжне, за ней объявляется Арфения, а следом несколько молодцов воеводы. К столам идут не спеша, усаживаются за свободные верхние. Тут Пантелей Лиходольский суетится, помогает княжне усесться во главе стола, сам устраивается слева от нее, а Твердович справа, рядом его молодцы. Арфения за стол не садится, направляется прямиком к выходу со двора, уходит.

Девицы, прислуживающие на пиру, засуетились еще быстрей, несут большие кувшины. Пантелей наполняет кубок, встаёт. Говорит, но суета охватившая столы заглушает речь, люди получив кувшины, торопятся наполнить чаши, шумят выясняя, где чья посуда.

Вся суета, похоже, не беспокоит князька, его речь предназначается в основном для княжны.

Василий наливает себе совсем немного, но замечает, что Сом вообще не притрагивается к сосуду, чарка стоит пустой. Остальные товарищи не шибко усердствуют в наполнении кубков. Осторожничают или не доверяют!? А может просто не пьющие... Хотя другие не гнушаются медом, льют до краев, четь ли не с «горкой». Берестов давно приметил, что вольховцы несколько отличаются от остальных дружинников, вроде бы все то же самое, но вот в мелочах отличны. Даже за столом меда не доливают...

Князек заканчивает речь, заждавшийся народ дружно гремит пожеланием:

- Здрав будь княже! – кричат с правого ряда.

- Здрав будь хозяин! – вторят дружинники с левого.

Разом опустошают кубки. Василий сначала делает один маленький глоток золотистой жидкости. Напиток сладковатый медово-душистый, мягкий, очень приятный на вкус, алкоголя в нем не больше чем в обычном пиве. Такого пития можно потребит достаточно много. Но памятуя о коварстве медовухи, которую приходилось в свое время пить, решает не налегать на хмельное. Может быть у меда и медовухи сходные свойства. Конечно же не знает из чего и как делают мед, но предполагает, что технологии изготовления сильно отличаются. Допивает напиток до конца и быстро, по примеру дружинников. Пока товарищи не опередили, стаскивает близлежащею курицу. Но они и на нее не зарятся. Мазур тянется к большому куску рыбы лежащей на подносе. Произносит полушутливо:

- Ну что Сом, попробуем сома!?

Сом кивает и следует примеру возницы, утятягивает кусок побольше. Их примеру следуют и другие вольховцы, так что блюдо быстро пустеет. Но одна из глазастых девиц, видит непорядок и по-быстрому убрала пустую утварь взамен ставив новое. При этом ее глаза встречаются с озорными очами Макара, ее лицо вспыхивает. Тут же убегает.

- Хороша! – кряхтит Макар глядя в след девице.

Никто не отзывается, кажется даже не заметили реплики, все заняты едой.

Когда Берестов почти разделался с курицей к ним подсаживается Буян. Втискивается между Василием и Бородой, наполняет свой кубок до краев, так же поступает с чаркой Берестова:

- Хочу выпить с тобой Василий Федорович! Слышал я сегодня твои речи... Заслушаешься! Может ты и не важный боец, может и не знаешь с какого конца меч держать, но зато ты ловок в обращении словом. А это очень редкий талант чем железом махать. Твоя сила в твоем слове. Уважаю! Вот за это и хочу выпить.

Буян поднимает кубок, выжидая ответного действа от чужака. Берестову деваться некуда, поднимает свою, осторожно, стараясь не расплескать. Замахивают на пару с Буяном. Затем великан, окидывает взглядом сидящих вокруг, отставляет чарку, приближается к уху Василия, шепчет:

- Не попадайся на пути у Твердовича, он шибко умных не любит, да и того что ты сегодня учинил с его гордостью тебе не простит. Когда вернемся, лучше в Новограде долго не задерживайся, а еще лучше вертайся обратно в Горохово. Может не видя тебя забудет все и не станет козни творить супротив тебя. В этом он горазд!

Дружелюбно подмигивает, хлопает Берестова по плечу тяжеленной рукой, ушел обратно к своим.

Василию захорошело, прав был, напиток коварный. Налегает на еду.

Через какое-то время заявляется Вольх, брякается напротив, на свободное место. Чарку не трогает, берётся за репу хватает кусок рыбы. Молчит внешне ведет себя как обычно, но что-то принес, в глазах стоит.

Народ, подогретый алкоголем, начинает потихоньку разговариваться, веселиться, задираться, спорить и просто громко шуметь и смеяться.

Рядом, через два человека, рябой вояка увлеченно, живописно жестикулируя, в превеликом вдохновении в мельчайших подробностях рассказывает об охоте на дикого кабана. Многие, практически все рядом сидящие дружинники, внимательно следят за ходом рассказа. Этим пользуется Вольх. Пригибается к столу, призывая других следовать его примеру. Вольховцы грудятся поближе к десятнику.

- Вот, что я узнал, - начинает он. – Пантелей в прошлом был наемником, имел свою ватагу, нанимался в охранение к купчикам разным, ходил с торговыми караванами. Три года назад подрядился к одному козарскому купчине сопроводить товар в Дыев к Чудам белоглазым. Сам купчина остался в Первограде, так как это был год черноградского набега, поручил купчина всю заботу о караване Пантелею. К несчастью черноградцы совершили набег на Чудь, и Пантелей попал им в лапы вместе со всем караваном. В Морарских землях ему удалось бежать, к счастью их в Черноград провожали не сами черноградцы, а их служки. Обратно возвращаться не стал, так как купчина козарский стал бы недоимку требовать. Пробрался перевалами в Лиходолье и поначалу ходил в ватаге у местного атамана, но через год вызвал того на поединок - победил. Став атаманом начал подчинять себе другие ватаги, кого посулами или подкупом, кого силой, а кого на испуг взял. С прошлой осени и до сего дня ему удалось подчинить всех кто живет от Верхней Тросянки до Срады. Но тех, кто северней Срады, он пока не объединил под своей властью. Земли между Верхней и Большой Тросянкой пусты, никто там не живет, не добрая молва идет о тех краях.

Вольх умолкает на минуту, плескает себе в кубок немного меду, делает два добрых глотка, продолжает:

- У него в округе около пяти шести сотен воинов стоит, да еще в дальних селениях сотен пять наберется, так что сила у него имеется. Сами селища стоять ближе к горам, подальше от дороги, боятся набегов черноградцев. Мосты на Сраде и верхней Тросянке они починили, собираются с купцов мостовой сбор взимать.

Потом он переводит взгляд на Берестова:

- Не зря ты Василий поперек Твердовича встал, а то бы нас сейчас зарывали в землю, а не медом поили!

Берестов смущенно улыбается, спрашивает в свою очередь:

- А воевода об этом знает, про Пантелея?

Вольх откидывается назад, смотрит в сторону воеводы, чешет бороду, возвращается в исходное положение. Берёт кубок, допивает остатки напитка.

- Узнает, у него ушкачи имеются.

Сом вертит свой сосуд в руках и с тоской заглядывает внутрь. Василий это замечает и решается спросить:

- Сом, а ты чего не пьешь?

Но тот только ухмыляется в ответ, отставляет чарку в сторону. Вместо Сома отвечает Вольх:

- А ему еще потрудиться предстоит, - десятник снова отклоняется назад, смотрит в сторону верхнего стола из этого положения заканчивает фразу. – Уже скоро!

Сом продолжает скучать, почти не ест, остальные же кушают аппетитно, но почти не пьют. Только Анчутка потихоньку прихлебывает из своего сосуда, периодически по-тихому доливая туда коварной жидкости.

Менее чем через десяток минут поднимается Лиходольский князек и, прикрикнув, что бы обратили внимание, речёт обращаясь к Твердовичу:

- Слышал я воевода, что в дружине твоей служат самые лучшие рубаки во всей Руси, так ли это?

Василий, слыша это, даже привстаёт на своем месте, так как противоположный ряд людей загораживает от взора верхние столы, где и сидят – Пантелей, Твердович и княжна.

- Все так Пантелей Всеволодович, все верно тебе сказывали, - отвечает Твердович, но как-то уж слишком обыденно, с наигранным безразличием.

- Что ж, я рад, что людская молва правдива, но и мы не слабого десятка и смею тебя Юрий Твердович, заверить, что мы воспитанные суровой жизнью в Лиходолье будем не хуже, уверен даже лучше!

- Да куда вам Лиходольским оборванцам до моих молодцов! – лицо воеводы остаётся безразличным, либо это напускное, либо разговор носит чисто ритуальный характер, для чего-то заурядного в таких вот застольях.

- Обижаешь ты меня воевода, - отвечает Пантелей уж совсем не обидчиво, а даже озорно. – Я требую ответа!

- Что ж, я готов! – Твердович встречается взглядом с Вольхом и десятник в ответ едва приметно кивает.

- Даур, - призывает кого-то Пантелей.

Из-за стола, в правом ряду, встаёт воин лет сорока - крепкий, с лысой головой на бычьей шее, смуглый, глаза слегка раскосые, видимо, какой-то метис. Его страшное, в многочисленных шрамах лицо, не отягощенное интеллектом, светится превосходством. Уверен в своей победе. По-видимому, этот неандерталец еще не встречал действительно достойного соперника. Но в самом деле выглядит внушительно.

Пока все разглядывают и оценивают Даура, Вольх тыльной стороной ладони стукает Сома в плечо:

- Вот он, твой дружок!

Сом лишь презрительно улыбается, молвит:

- Ничего особенного, полено, а не воин!

А между тем, довольный Пантелей объявляет:

- Даур славный воин, не знавший доселе ни одного поражения, умелый и опытный!

- Что ж, не слабый воин, - оценивает Даура Твердович. – Но даже ему не по силам тягаться с моими молодцами! Не буду выставлять опытного и умудренного битвами воина против твоего оборванца! Поставлю молодого, пусть покажет, чего стоят все твои «умельцы»!

Воевода переводит взгляд на Сома, зовёт:

- Владимир! А ну-ка покажи этим голодранцам, что значит быть русским дружинником!

Сом вальяжно подымается и все взоры устремилются на него. Лиходольцы разглядывают с долей скептицизма считая, что поставленный Твердовичем боец не ахти какой соперник Дауру. Дружинники же кивают как болванчики, улыбаются, о чем-то шепчутся хихикая.

Даур вынимает из под стола меч в ножнах, боевой топорик. Оценивающе рассматривает соперника. Во взоре нет превосходства, не смотря на всю грубоватость и видимую недалекость, явно не самонадеян. Вероятно, ему, как и Берестову, кажется странным, что на бой выставляют по сути дела юнца. Воин внимательно следил за всеми действиями Сома, желает угадать, на что способен соперник при всей своей молодости!

- Поединок!!! – вопит разноголосицей слегка хмельной люд. Все выскакивают с мест, голосят, шумят возбужденные предстоящим зрелищем, вываливают на площадь.

У Сома на руках почему-то всего один меч. Правда он длиннее тех что обычно таскает за спиной. Вольх вынимает свой меч, подаёт Владимиру:

- Вот возьми мой. Тебе с двумя сподручней!

Воин принимает оружие, вертит в руке, удовлетворенно кивает. Народ – дружинники Твердовича, Лиходольские вояки и местные жители, толпятся на площади. Солнце уже задевает горизонт, скоро совсем зайдет. Лиходольцы тащат факелы, надеются, что зрелище продлится достаточно долго.

Местные жители, в предвкушении боя забывают о недоверие к чужакам, подстегиваемые любопытством топчутся на площадь, хотя и держат дистанцию по отношению к дружинникам. Судя по всему в их скудной и однообразной жизни не часто случается нечто подобное, поэтому вопреки отчужденности к пришлым они не могут пропустить такое!

Даур скидывает верхнюю одежду, являя взору окружающих бугристое от мышц тело, так же испещренного множеством шрамами, как и лицо. В правую руку берёт меч, в левую топорик, выходит в центр круга образованного людьми. Сом скидывает только кафтан остаётся рубахе, засучивает рукава, в правую руку берёт меч Вольха, а в левую свой. Входит в круг.

Даур сразу же обращает внимание на зашитое место у рукава рубахи, где прячется рана полученная Сомом в последней стычке. Там отчетливо различается повязка, а на рукаве все еще видно не отстиранное толком бурое пятно от крови. Лиходольский удалец щурится оценивая степень тяжести раны, пытается угадать насколько она серьезно и повлияет ли на боеспособность соперника.

Сом же видя его интерес отрицательно качает головой из стороны в сторону, даёт понять, что надеяться на ранение не стоит, рана не опасная, давняя и достаточно хорошо зажившая. Даур поджимает нижнею губу в знак сожаления, кивает.

В круг выходит Лиходольский князек.

- Бой до первой крови! – провозглашает Пантелей. – Либо пока один и поединщиков не признает поражения.

А затем, обращается к самим бойцам, призывает:

- Воины, цените ваши жизни! Это всего лишь поединок - не битва!

Затем князек махает рукой, давая старт поединку, совсем как рефери на боксерском ринге, покидает круг.

Даур занимает боевую стойку, пригибается на полусогнутых ногах, выставляет руки с оружием немного вперед. Сом же наоборот опускает руки вдоль тела, острия клинков смотрят в земле, тело держит прямо, но на полусогнутых ногах слегка выставив левую ногу вперед.

Даур немного покачиваясь из стороны в сторону, совершает ложный выпад мечем вперед, но Сом не реагирует, лишь пристально смотрит в глаза противнику. Лиходолец делал еще один ложный выпад, опять никакого эффекта, молодой воин продолжает стоять, не двигаясь, даже с некоторым равнодушием взирает на потуги оппонента. Даур решается на полноценную атаку, делал резкий выпад вперед, но Сом еще более резким движением левой руки отбивает его меч, все так же не меня позы. На лице Даура проступает выражение напоминающее уважение противника. Он меняет тактику, двигается полукругом, старается зайти в левый фланг молодому воину. Но как только собирается атаковать, Сом переносит вес тела на правую ногу одновременно отводя левую немного назад, таким образом оказывается лицом к лицу с незадачливым соперником. Атака захлебывается, так и не начавшись.

Лиходолец движется в обратную сторону, пытается зайти в правый фланг. В этот раз Сом дождается начала атаки и когда Даур бросается на него, резко разворачивается на левой ноге, отбивая правой рукой меч атакующего, левой пытается достать до правого бока оппонента. Даур реагирует вовремя, но едва уворачивается от контрудара, кончик лезвия проходит лишь в миллиметре от рёбер. Но тут же оборачивается снова идя в атаку, пытается подсечь Сому ноги. Тот отпрыгивает в сторону пропуская атакующего мимо, выворачивается неожиданными финтом, идет в нападение. Лиходолец отбивает выпад, контратакует, и тут Сом подлавливает его, отбивая правой рукой снизу, топорик атакующего, а левой блокирует меч, левой же рукой выпад, чиркает по телу противника. Тот отскакивает, но немного запоздало. Все видят неглубокий кровоточащий порез в районе ключицы.

Толпа, до этого в напряженном молчании наблюдавшая за прыжками поединщиков, взрывается эмоциями.

Возможно, Даур и не обратил бы внимание на царапину, если бы не реакция толпы. Косится на ранку, видит каплю крови прочерчивающую дорожку по груди, зло сверкает глазами в сторону противника. Тут же без перехода кидается в бой. Сом похоже ожидал подобного и довольно ловко уходит от атаки, одновременно полосует Лиходольца по правой стороне спины вдоль позвоночника, рана ощутимая.

Даур почувствует её, вскипает от злости, наливается кровью вены на шее пучатся, теряет контроль над собой поддавшись гневу.

Толпа бурлит от охвативших её впечатлений: дружинники радуются, а лиходолцы выражают недовольство своим бойцом, но все еще верят в его силу - подбадривают!

Сом взирает на Твердовича, но воевода отрицательно качает головой, словно говоря - еще не время заканчивать бой. На лице Вольха же читается не довольство, не согласен с решением воеводы, не видит нужды в продолжении поединка. Сом этого не видит стоит спиной к десятнику.

Василий же ломает голову - что такое первая кровь? Один из бойцов уже пустил ее достаточно, что бы назвать первой. Или первая кровь значит серьезная рана, когда один из поединщиков не сможет продолжать бой. Или это просто метафора и все решают сами бойцы, когда закончить. Ясно лишь одно, смерть в поединке не желательна, ибо безсмысленна.

Лиходольский князек выглядит грустным, прекрасно видит, что преимущество не на стороне его воина.

Обозленный Даур кидается в очередную атаку, совершенно забыв об осторожности, пытается любой ценой достать обидчика. Сом только этого и ждёт, завертелся как уж, избегая напора разгневанного лиходольца – колит, режет, бьёт. Через несколько секунд на теле Даур кровоточит с десяток ран, разной глубины и длинны, конечно же, все они не такие опасные и не очень серьезные, что бы вывести здоровяка из игры!

Но всем уже ясно, молодой боец превосходит лиходольца. Только тогда Твердович кивает головой, даёт понять - хватит играться пора заканчивать представление.

Теперь уже Сом атакует, ловким движением выбивает топорик из рук Даура, резко блокирует своими мечами, меч противника, пытается вывернуть из рук. Лиходолец не сдаётся, хватается двумя руками за ручку меча, успешно сопротивлялся попыткам его обезоружить. Молодой боец пользовался отвлеченным вниманием соперника, пинает под колено опорной ноги, тем самым повергает на землю, в тоже время обезоруживает. Не давая упавшему возможности что-либо предпринять, прижимает кончик лезвия вольхова меча к горлу поверженного бойца. Даур тут же выставляет руки вперед, ладони рук повернуты в сторону победителя, даёт знать, что признает поражение.

Толпа шумит словно морской прибой, наваливается к месту поединка. Поздравляют Владимира с победой, помогают встать побежденному. Все довольны продемонстрированным мастерством воинов, получилось хорошее зрелище. Всей гурьбой рвутся к застолью, в толпе воинов «ненароком» примешиваются несколько местных селян.

Рассаживаются за столы, но некоторые продолжают толпиться возле победителя. Какой-то черноусый дружинник подсаживается к Берестову, в одной руке держит кувшин с медом в другой наполненный кубок. Наливает мед Василию, приговаривая:

- Надо выпить за победу, грех не пить за победителя.

Берестов не знает как отвертеться, молча наблюдает, как струится золотистая жидкость в его чарку. Замечает, что при попытке наполнить сосуд Вольха, тот коротко мотает головой и от него сразу же отстают. Борода и Мазур наливают сами себе, каждый плещет в чарку лишь понемногу. Но остальным отвертеться не удаётся. А вот Анчутка похоже и не собирался, первым подставляет кубок туда где наливают.

Кто-то декламирует тост, все дружно выпивают. Сквозь ряды продирается уже перебинтованный поединщик.

- Хочу выпить за русских воинов, - произносит Даур, вставая с кубком меда рядом с Сомом. – Славные воины на службе у князя, славные! Я уже успел узнать, что ты, несмотря на свою молодость, считаешься самым лучшим мастером меча в дружине Твердовича. Это была честь для меня скрестить меч с лучшим из лучших!

На его глазах выступает слезинка. Несмотря на всю неандерталообразную внешность, Даур не глуп, да и вряд ли простой костолом смог бы стать лучшим воином в округе.

Владимир встал и они, воздев кубки, свершают друг перед другом нечто похожее на поклон и залпом осушают чарки. Василию и в этот раз не удаётся отбрехаться, приходится пить. Замечает, что Борода и Мазур уже совсем не пьют. Решил, что больше не будет пить, будет стоек, так как хмель уже заметно пригасил сознание. Но тут же на его беду откуда-то выныривает Буян, усаживается рядом, проникновенно речёт:

- Люб ты мне Василь, давай-ка выпьем с тобой еще разок.

Наполняет кубки до краев. Василий с тоской поглядывает на все это, думая о том, что завтра надо будет ехать.

Выпивают. А дальше уже все идет своим чередом, чарки наполняются снова и снова, все кругом галдит, шумит, смеётся и вертится. Вертится и вертится сильней и сильней.

*****

Вечер. Сегодня встали лагерем раньше обычно, лишь потому, что нашли достаточно просторное место с хорошим обзором в стороне от лабиринта валунов.

Ахав-Тхи-Ку высится на краю обрыва. Справа к берегу подступает длинная скала, отделяет знатного воина от правой части берега. Внизу ревет и клокочет, зажатая в теснины скал Грозовая река. Шумная, стремительная, непокорная как и все виденные им горные реки. Но имена она на всех языках носит одно и то же имя. Каждый народ не зависимо друг от друга в разные времена дал ей столь символичное название. В чем суть столь странного единодушия, в чем причина? Отряды, идущие в поход, с придыханием молвят – там за Грозовой рекой, ждет слава или бесчестие. Даже отец уходя в последний рейд на прощание сказал – ухожу за Грозовую реку. А те немногие воины, оставшиеся от воинства старшего Ку, говорили – твой отец погиб за Грозовой рекой. Но он пал далеко от ее берегов, в землях народа ро-со.

Грозящая река – кому и чем? Возможно, всякого ступившего на её берега ждет роковое испытание... Недаром в этой долине будет решаться судьба его самого. Что ждёт последнего высокородного из рода Ку, там, на другом берегу.

Сумрачно.

- Высокородный Ку, - доносится чей-то голос из-за скалы.

Ахав от неожиданности едва заметно вздрагивает. Рука машинально тянется к рукояти копеша. Неизвестный говорит с жутким акцентом. Похоже это кто-то из команды Вак-Хи, один из презренных, больше некому.

- Кто ты, назовись! – требует высокородный, одновременно оглядываясь назад и оценивая расстояние, которое необходимо преодолеть, что бы обогнуть скалу и схватить незнакомца. Слишком далеко, потребуется время, загадочный собеседник успеет сбежать.

- Кто я это не важно! – твердым голосов отзывается кто-то из-за скалы. - Но я должен вам кое-что сообщить.

- Я не говорю с теми кто скрывает имя!

- Это важно, речь идет о порученной вам миссии.

- Проваливай!

- Что ж, я ухожу, - усмехается незнакомец, - но впереди вас ждет западня! Желаю удачи...

- Постой, – Тхи-Ку останавливает незнакомца, полагая, что после такого заявления стоит выслушать. Последнее время все идет слишком гладко, не смотря на множество препонов созданных на первом этапе. Это слишком подозрительно. Не похоже на Кими. – Говори!

- Весь поход одна хитроумная западня, направленная против вас одного!

- Ты хочешь сказать, что возложенная на меня миссия всего лишь обман?

- Нет, ваше задание настоящее, здесь нет подлога. Но... – неизвестный мнется, будто сомневается в необходимости продолжать беседу.

- Но? – побуждает высокородный.

- В случае успеха Кими-Вак-Хи должен вас убить, таков приказ.

- Как он это сделает, ведь кругом гвардейцы, они не будут молчать перед лицом столь гнусного злодейства.

- Я не знаю как он это сделает, но знаю когда – в суматохи боя.

- А если я не справлюсь?

- Вам позволят вернуться домой!

- Вот как!?

- Это все!

- Откуда ты все это знаешь?

Но в ответ тишина. От неизвестного след простыл.

Ахав спохватывается и быстрым шагом возвращается в лагерь. Гвардейцы спокойно ужинают. Но это вряд ли кто-то из них. Не задерживаясь пробирается к пяточку служителей. Здесь у костра сидят и курят темару восемь презренных, с тревогой в глазах косятся на высокородного гостя. Где еще двое, сердце учащено бьётся. За шатром служителей какая-то возня. Скорей туда. Здесь двое презренных ворочают туки с вещами, бросают недоуменные взгляды. В воздухе стойкий аромат темары эти тоже курили, а у говорившего дыхание было чистым. Странно! Кто же тогда?

Проходя мимо входа решается заглянуть в палатку, рискует, если служители там это вызовет ненужные подозрения. Пусто. Вдвойне странно. Что это было на берегу? Инсценировка Кими, но зачем?

Ахав возвращается к гвардейцам, замечает Метуна.

- Метун-Эк-Сан!

- Да ваше высокородие!? – с готовностью отзывается молодой офицер.

- Ты не видел, где наши служители? – спрашивает Тхи-Ку стараясь скрыть интерес.

- Нет, - юноша пожимает плечами. – Последний раз я их видел когда они давали указания сброду по обустройству лагеря.

Высокородный Ку отворачивается, ломая голову куда эти трое подевались. Не расспрашивать же отребье из касты презренных. Говорить с презренными бррр...

Покидает лагерь, напрягая мозг, кто же этот таинственный незнакомец. Почему он открыл тайну только сейчас. Да и правда ли это? Но добыть подтверждение правоте загадочного болтуна, очень просто, только нужно найти Вак-Хи.

Выходит к посту дозорных, обращается к старшему:

- Вы не видели служителей Тха.

- Видели ваше высокородие! – гвардеец указывает в сторону реки ниже по течению. – Они пошли туда.

- Благодарю! – кивает Ахав, уходит.

Они где-то слева от места беседы, значит разговор на берегу не розыгрыш от заскучавших служек. А что они там делают, гадают на судьбу, задают вопросы реке, как он совсем недавно? Возвращается в лагерь, остается только ждать, искать в потемках бессмысленно.

Ожидание оказывается коротким, в круг света входят три фигуры:

- Кими-Вак-Хи прогуливается за пределами лагеря в темноте, да на чужой земле. Не как задумал измену! – дразнится Тхи-Ку.

- Простите, - кривляется служка. – Я кажется не расслышал.

- Я все хочу у тебя спросить, - Ахав игнорирует реплику, встает лицом к Кими, так что бы оно было максимально освещено светом костров.

- У меня спросить, - издевается высокородный Хи. – За что такая честь?

- Я хочу спросить – что ты будешь делать когда я выполню возложенную на меня миссию!?

Служитель теряется, явно не готов к такому вопросу.

- Ты не веришь в мой успех? – расправляет плечи Тхи-Ку.

- Верю! - мгновенно отвечает служитель.

Верит, ведь и в самом деле верит. Удивительно. Нет у Кими есть приказ на убийство, это читается в глазах мерзавца. Тхэ-Та-Дан подлец, устроил западню. А как блеснули глазёнки Вак-Хи, едва удержался от улыбки, мечтает выстрелить в спину. Искренне надеется, что высокородный справиться и тогда исполнит приказ. Вот зачем он здесь, вот почему такой спокойный и покладистый. Убить врага и вернутся в столицу на лаврах победителя, заработанных чужим трудом. Вот почему терпит. А последнего из рода Ку спишут на несчастный случай в бою. Воздадут почести и забудут.

- Что ж – польщен! – Ахав уходит не желая дальнейшей болтовни.

Информация верна. Остаётся узнать кто же этот таинственный союзник. Он не мог придти извне. Дозорные охраняют лагерь по периметру, но не от реки, оттуда просто невозможно напасть. Этот участок без внимания. Значит неизвестный пришел из лагеря. Кто-то из гвардейцев? А акцент подстроил, что бы не узнали, но вот голос, интонации изменить нельзя.

- Метун! – зовет Тхи-Ку откинув полог шатра.

- Я здесь ваше высокородие! – тут же отзывается юноша.

- Вот что, - приказывает Ахав. – Мы завтра переходим Грозовую реку. Утром построй гвардейцев, я хочу лично подбодрить каждого перед опасным рубежом.

- Будет сделано ваше высокородие! – молодой офицер чему-то радуется.

Завтра утром будет ясно, есть ли среди вояк таинственный незнакомец или нет!

*****

Василий сквозь сон чувствует что-то колит в лицо. Просыпается. Вздымает голову. Видит, что лежит на сене лицом вниз. Болит голова, да еще что-то давит в спину. Оборачивается, рядом спит Буян, приобняв его здоровенной и тяжеленной лапищей! Берестову в сознание врывается мысля: если бы в таком положении застали друзья или коллеги по работе, точно отпустили бы кучу похабных шуточек о сексуальной ориентации обоих. Но люди здесь попроще, не такие испорченные. Если уж случилось взрослым мужикам спать в одном месте никто не будет думать ничего такого. Для них вполне нормальная вещь, не ведают тех грехов «цивилизованного» Мира. Если даже тут и имеется что-то подобное, что вероятно, но в мизерных масштабах, то никто из этого не делает рекламы. Слово друг все еще значило то, что должно значить – Друг, и не инфляционировала до похабного смысла в значении любовничик. И друга-то уже и не назовешь другом сразу всем грязные мыслишки лезут в голову. Что за гадость!

Василий высвобождается из под руки здоровяка, оглядывается. Местность не узнаёт. Однозначно это все тоже селище, где вчера остановились на постой. Но вот место не знакомо. Они с Буяном валяются на каком-то заднем дворе и кроме них тут никого нет. Где искать остальных не ясно!

Не с того не сего, с похмела проскакивают думки о смысле слова друг. Сначала цепляется за букву «Д». Размышлять о её значении: как там говорилось – дающий себя обогащает, берущий опустошает. Тогда буква «Д» означает – давать, дарить. Тогда друг это тот, кто дает... Что даёт? Слог «ру» - похоже на руку!? Стоп, там стоит буква «Г» - движение. Дающий руку в движении..., что значит в данном случае это сочетание? Похоже в слове заложен смысл взаимного движения – рука взаимопомощи. Друг – это тот кто дает руку помощи - тот кто помогает в трудную минуту и тот кому ты поможешь в трудный момент жизни. Это уж точно не тот, кто удовлетворяет твою похоть. Любовнички имеют тенденцию в сложных ситуациях исчезать, как можно такого человека назвать другом?

Хотя Берестов не уверен полностью в своем толковании слова. На больную голову обычно приходят не вполне стройные мысли.

Пытается припомнить вчерашний день, последние, что хорошо сохранилось в памяти это начало своего «унтерганга» - подсевший Буян и полная чарку меда, потом еще, еще..., а дальше все память кончается. Тут же всполошился, солнце стоит достаточно высоко в небе, если не полдень, то уже достаточно близко к полудню. Это значит, что колонна могла отправится в путь без них, не нашли и ждать не стали. Одно утешает, с ним Буян. Косится на спящего великана.

Из-за копны, у фланга которой они развалились, объявляется Макар. Выглядит бодрым, в руках несёт кувшин.

- Ну, живой!? – справляется он улыбаясь.

- Вроде, как, - при этом Василий массирует вески больной головы.

Макар толкает носком сапога ногу Буяна. Тот сразу же просыпается, разворачивается, садится разглядывая присутствующих немного очумелыми глазами.

- О! – роняет здоровяк.

А затем сладко зевает и потягиваясь приговаривает:

- Как хорошо мы вчера погуляли, - обращаясь к Берестову говорит. – А ты Василь, крепкий парень! Держался до конца!

Благожелательно хлопает Василия по плечу кувалдой называемой дланью. Это подбадривание отдается резкими всплесками боли по всей голове. Берестов морщится, но Буян этого не видит.

- На вот, глотни, тебе поможет, - Макар протягивает Берестову кувшин.

Василий берёт не спрашивая, делает большой глоток. Это все тот же, вчерашний мёд. Похмеляться не хочется, поэтому делает всего лишь два добрых глотка, морщится, кряхтя передает кувшин Буяну. Тот не церемонится, осушает кувшин в два приема и спрашивает Макара:

- А наши где?

- На месте! – отвечает тот ухмыляясь. – Твердович, рвет и мечет, большая часть дружины пьяна, об отправке в путь сегодня и речи быть не может.

- А ты Макар, бодренько выглядишь!? – замечает Берестов.

- Я очень быстро понял к чему все это ведет и сбежал, - расплывается Макар в широченной улыбке. - Ты думаешь, на чьем месте сидел Буян!? Просто каждый лиходолец норовил выпить со славным русичем чарку мёда. Они все лиходольские вояки упились до беспамятства до сих пор никого не видно. Пантелей с досады тоже лишка хватил, его Бражень еле-еле из под стола вынул. А Даур до сих пор на одном из столов спит, в обнимку с поросенком в яблоках.

- Понятно, - вздыхает Василий. – А наши отсюда далеко?

- Да недалече, совсем рядом, - сообщает Макар. – Вы с Буяном совсем немного не дошли.

- Не мудрено в потемках-то, дорогу потерять, - сетует Берестов.

- Так вы не в потемках шли, вы на рассвете с Буяном шатались по улицам и пели песни.

- А помню-помню! - оживляется Буян. – Мы пели застольную!

- Не знаю, что вы там пели, слов я не разобрал, языки у вас основательно заплетались. Но мычали вы громко! Что даже нас разбудили.

Этого Берестов абсолютно не помнит, становится неудобно, в первой же совместной гулянке упился как поросенок, стыдно. Прижал ладони к лицу, пытаясь спрятаться от стыда.

- Не кручинься, Василь, - подбадривает Макар. – Это часть походной жизни нашей. Вон Анчутка так здорово набрался, не то что ходить не мог, но и мычать даже. Его Борода обратно на себе принес.

Но у Берестова оживает иные страхи, ведь по пьяни в полусознательном состоянии мог наплести всякого. Того, что может оттолкнуть их от него, или просто усугубить отчужденность. В общем, мог сказать того, чего тут не следует говорить.

- А я вам чего рассказывал? – решается спросить.

- А ничего, пытался, да только мычал, вот так, - Буян тут же изображает как он это делал. – Мэ, мэ-э, ме...

Василий сразу же вспоминает жену, которая на утро после одной корпоративной вечеринки дразня его, изображала вот точно так же его попытки объясниться за недостойное состояние. Конечно же Буян не дразнит, по простоте душевной демонстрирует, как и что было, без какого бы на то умысла.

- Ладно, надо идти к нашим, а то Твердович и так злой, а будет еще злее, - сетует Буян.

- Да, надо! – соглашается Берестов.

Поднимаются, идут следом за Макаром, который указывает правильный путь к стоянке.

Петляют по задворкам не долго, минут пять. Выходят к постою, где все уже в полном сборе. Тут даже Горазд вертится, а бедный Анчутка свернувшись калачиком, спит в сене рядом с копной.

Горазд о чем-то повествует, а вокруг сидят по кругу – Вольх, Борода, Мазур, Воислав, а за спиной рассказчика прислонившись к колесу телеги Сом. Практически все, за исключением Сома вполне бодрые, но Сом выглядел всё же лучше Василия.

Все как-то породному, уютное. Как будто вернулся домой. Эти все еще мало знакомые люди создают добрый и комфортный микроклимат. Все почти по-семейному. Берестову сразу легчает.

«Ну, да, они же православные, - думает он. – Живут по закону божьему и претворяют его в жизнь. По-другому у них быть не может!»

- Ты Буян чего тут делаешь? – вопрошает Борода увидев пришедших. – Твердович с ног сбился, тебя ищет. Злой как черт.

- Ах ты, ой, и чего это я в самом деле, сюда приперся, - столбенеет Буян. – Хорошо у вас тут, ноги сами несут! Уйду я от Твердовича, обратно к вам. Э-эээх!

Но тут же разворачивается, хлопает себя по бедрам, качая головой уходит в обратную сторону. Когда он скрывает за углом, последнею реплику комментирует Борода:

- Не вернется он, не уйдет от Твердовича! Его сестра трактир держит в Чалом конце, иногда бывают проблемы с деньгами, Воевода дает в долг требуемые суммы, а мы не сможем столько наскрести, даже если все сбросимся. Держат его деньги!

Но никто не реагирует на комментарий, все и так всё знают. А Василий просто не в той кондиции, что бы проявлять интерес к услышанному. Валится в сено, рядом с копной в некотором удалении от Анчутки. Лежит ни на что не обращает внимание и даже не прислушивается к речам Горазд. Валяется, отдыхает от вчерашнего гуляния. Никто не мешает, не осуждает и не выказывает не довольство. Все так, как будто ничего и не произошло, идет своим чередом.

После рассказа Горазда многие принимаются за свои обыденные дела. Кто-то чинит или чистил одежду, кто-то ухаживает за лошадьми. Сом править и чистить оружие побывавшее в поединке. Попутно хочет заняться мечём Вольха, но тот отказывается от услуг, сам занимается своим оружием. Куда-то не заметно испаряется Мазур, был и нет его.

Время течёт лениво и размерено. К вечеру оживает Анчутка сразу же огребает серию ругательств от Бороды. Ругает за глупость, сокрушается по поводу безволия юноши, попутно вспоминает прочие мелкие оплошности, но тумаков не даёт, как это бывало в подобных ситуациях. Борода проявляет сочувствие к состоянию молодого человека. Анчутка, кажется, счастлив такому обращению. Сидит, улыбается немного кривясь от головной боли.

Вскоре объявляется исчезнувший накануне Мазур, заявляет:

- А ну-ка, ребятки, собирайтесь, идем кушать! Местные вот нас больше не чураются и одна добрая хозяюшка, сегодня нас накормит по-домашнему, вот. Да пошевеливайтесь!

Весть оживляет лагерь, настроение у всех подымается. А Мазур добавляет:

- Там и банька есть, вот сегодня попаримся!

- Ты золото, Мазур! – хвалит Вольх. – Тебе мазурские деньки только на пользу пошли.

- Все впрок идет человеку, вот если с умом дружен! – хихикает Мазур.

Вся компания быстро завершает дела, даже прибывающий в полуживом состоянии Василий бодрится – чего-нибудь горяченького не помешало бы.

Ватага, а это девять душ вместе с прибившимся Гораздом, спешит к огоньку. Изба, к которой ведёт Мазур, достаточно большая, одна из немногих у которой имеется дощатая крыша. Проходящие мимо редкие сельчане, уже не шарахаются от чужаков, смотрели с любопытством, улыбаются. Их как подменили, после вчерашней попойки, совсем другие люди, хотя их не допускали к столу.

На крылечке избы встречает дородная светловолосая хозяйка, лет пятидесяти, добродушная и заботливая. С ходу усаживает гостей за достаточно большой стол. Помещаются все сразу. Во главу стола она усаживает Вольха, безошибочно угадав в нем старшего. По краям слева и справа устраиваются Мазур с Бородой, дальше парами, Воислав и Сом, Горазд и Макар, а на конце стола, друг против друга Василий с Анчуткой.

Берестов видит в этом особенный смысл - это их ранжировка по авторитетности в десятке, он на одном уровне с Анчуткой в самом низу. И если учесть, что Анчутка сидит по правую сторону по отношению к Вольху и ближе к красному углу, то выходит, что он ниже Анчутки в «табеле о рангах». Но сетовать не видит смысла, с ним всегда обращаются хорошо, держат почти за своего. А ведь он еще ничего такого не сделал для них, до сих пор только берёт и ничего не даёт.

Василий первым делом смотрит в красный угол, видит икону. Гостят в христианской избе.

Когда все рассаживаются, хозяйка вносит поднос, накрытый узорчатой тряпицей. Ставит перед Вольхом. Тот убрал тряпицу, взору предстаёт свежий ржаной каравай. Вольх принимается делить, отламывает не равномерные куски, передаёт по кругу.

Хозяюшка разносит глубокие миски, в которых парит жидкий, но горячий бульон, густо приправленный луком и немного морковью. На вкус похож на куриный, Василий хлебает с удовольствие, ему даже немного полегчало. Так что когда все съедает, попросит добавки, хозяюшка тут же исполняет просьбу. У него возникает сомнение, а стоило ли это делать, не нарушает ли каких-то правил?

Но сотрапезники никак не реагируют, как будто все в порядке. Возможно, в каких-то пределах так можно себя вести, либо ему простительно как чужаку, а может из-за природной тактичности делают вид, что все в порядке. Но как бы там не было, Василий не чувствует дискомфорта и с прежним азартом черпает бульон. Вскоре, когда он еще не съел и половины второй порции, все заканчивают свои порции, но добавки никто не попросит, сидят и ждут. Тут-то Берестов, сознает – ждут то его, пока он не закончит, продолжения для остальных не будет. Вот почему предпочитают не брать добавки, дабы не заставлять других ждать себя, выглядит как проявление неуважения к другим.

Василий спохватился, ускоряется в поедании порции. Заканчивает, хозяйка убирает посуду, следует второе! Это гречневая каша с курицей, но курятины не много, видимо одна тушка на всю команду. Так что в миске в основном гречиха.

Берестов ест с удовольствием, с содроганием думает, что с завтрашнего дня придется опять переходить на гороховый рацион.

Когда гости насытились хозяйка, убирает миски. Приносит братину, наполненную темноватой жидкостью, на ней всего шесть ковшей, поэтому Василию, Анчутке и Макару приходится ждать, пока напьются остальные. В итоге Берестову достается черпак Воислава.

Не мешкает, черпает жидкость из братины, пробует. Оказывается обычный квас, немного горьковато-кислый, но вполне приятный на вкус.

Пока мужчины пьют, хозяйка куда-то выходит, а по возращению объявляет:

- Ну, соколики, банька уже поспела! Пожалуйте париться!

Первым из-за стола встаёт Вольх за ним остальные, выходя на улицу, каждый благодарит хозяюшку, на свой манер. А она в ответ твердит одно и то же:

- На здоровьишко..., на здоровьишко...

Василий, не зная каких-то витиеватых фраз, на манер своих спутников, говорит просто – спасибо.

Выходят наружу, кучкуются у крыльца.

- Банька маленькая, поместятся только двое, - сообщает Мазур. – Кто с кем идет?

- Давайте-ка, я с Анчуткой пойду первым, - предлагает Борода. – Выбью из этого бесёнка всю хмель на пару с дурью!

- Хорошо, - соглашается Мазур. – А мы тогда пойдем с тобой Макарка, ты паришь шибко хорошо.

- Пойдем, - кивает Макар.

- Пойдешь со мной Сом? - вопрошает Горазд.

- Идем! – отзывается Сом.

- А, я пойду последним, - заявляет Вольх.

- Значит, нам идти с тобой Василь! – улыбается Воислав, а тут же радует, - Ну держись молодец, весь хмель из тебя в баньке вышибу, будешь у меня как огурчик!

Заверения действуют на Берестова, вдоль спины пробегает холодок, желание идти париться улетучивается как утренняя дымка на жарком солнце.

Борода на пару с Анчуткой удаляются в дальний угол двора, где располагается банька.

Мазур направляется к воротцам со двора, открывает их, предлагает остальным:

- А пока они парятся, мы здесь посидим на лавочке.

Молодцы следуют за ним. Лавочка у забора не большая, места там только для шестерых. Василий думает, что ему как стоящему в самом низу по рангу придется стоять, но Воислав потолкавшись у ворот, поглядев в один конец улицы, потом в другой, возвращается во двор. Так что место свободно.

Сидят вшестером, беседуют о том о сём, обсуждают местных, ждут пока помоются Анчутка с Бородой. Макар при виде очередной проходящей мимо дивчины, переключает внимание на нее, они замечают, немедля смущаются. Макар пялился ничуть не теряясь, следит до последнего, пока девы не скроются из виду.

Мазур поначалу не обращавший на это внимание, наконец, не сдерживается, язвит:

- Козел все норовит в огород залезть, а Макар под юбку, вот.

Но Макар не отзывается, продолжает выглядывать молодиц на улице.

- Вот ведь, никакой от тебя пользы нет! – продолжает Мазур.

- А от тебя? – не поворачивая головы, реагирует Макар.

- От меня..., а ты давеча чего ел?

Макар настороженно и с некоторым подозрением косится на возницу:

- И что ты этим хочешь сказать?

- А ничего, вот ты только о себе да для себя... А мы вот сыты и в баньке попаримся! Учись сынок, пока я с вами, вот! Э-эх молодо-зелено.

Макар с уважением кивает Мазуру, но продолжает занялся своим делом.

- А где хозяин-то, - выясняет Вольх, - Вижу по двору, что хозяйская рука имеется, а хозяюшка нас одна привечает.

- А хозяин, на север уехал, по торговым делам, вместе с сыновьями, - машет Мазур куда-то в сторону. – Как снег сошел так сразу, до козар подался.

- А ты тут как тут, - подначивает Горазд.

- А чего, и овцы целы и волки сыты, и нам хорошо! – хорохорится Мазур. – Вот вы так смогите!

- Не сможем, - соглашается Горазд. – Далеко нам до старика мазурика.

Тут хлопает входная дверь избы и на крыльце вырисовывается хозяйка:

- Соколики, вы после баньки берите квасок, не стесняйтесь, он тут в сенях стоит!

- Спасибо хозяюшка! – чуть ли не хором отвечают «соколики».

Слуха достигает отдаленная ругань Бороды:

- Ты куда, беспут, держись, давай... Ну, куда, куда... Охохо-нюшки...

Макар и Мазур встают идут на двор, а через пару минут в проёме ворот показываются распаренные Борода с Анчуткой. Юноша глазет по сторонам совершенно очумело, едва держится на ногах, Бороде приходится основательно придерживать парня за руку.

- Вот, вместе с дурью и вся сила ушла, - Борода указывает на упаренного молодца. – Пойдем-ка мы до нашего места, а то, где я его завтра искать буду.

Бредут по дороге в сторону привала. Анчутку иногда ведет, но Борода крепко поддерживает под руку, сопровождая подобные пасы беззлобной бранью в сторону подопечного.

Глядя на такое заботливое обращение и припоминая все нюансы отношений между Бородой и Анчуткой, Берестову вдруг приходит в голову мысль, что эти двое вполне могут быть родными людьми. Конечно, на отца с сыном мало походят, но вот на племянника с дядей вполне. Хотя заросшего бородой Бороду трудно разглядеть сквозь волосяной покров поэтому проследить общность черт этих двоих представляется проблематичным. Но поведение, отношение и обращение друг с другом указывают на некое родство.

- А что, Борода с Анчуткой родные? – озвучивает догадку Василий.

- Нет, не родные, - отвечает Вольх. – Не по крови, их общее несчастье сроднило!

- Какое? – не сдерживается Берестов.

- Девять лет назад, при последнем набеге черноградцев на Русь, - заводит рассказ десятник. – Жили Борода с Анчуткой в одном селении, на левом берегу Лады, недалеко от Воинграда. Пожгли черноградцы их селение, кого в полон взяли, но многих просто побили, только Борода с ним и остался в живых. Он рассказывал, что малец много чего насмотрелся и натерпелся.

Мы в тех местах тоже были, пытались хоть кого-нибудь у черноградцев отбить, некоторых из полоненных отбили, но большую часть они все равно увели. Тогда и на них наткнулись, пригрели. Первые дни, когда Анчутка у нас оказался, все за Бороду хватался не отходил от него, много дней вообще ничего не говорил. А Борода рассказывал, что малец, до этого озорной был, шустрый... Да вот после всего пережитого весь вышел.

Он-то с ним по началу, по-доброму. Ухаживал, заботился, думал отойдет. А он все никак, что не попросишь, все делает, ругаешь, молчит, за Бородой везде и всегда ходит, как собачонка преданный. Бороде это его безволие надоело, стал ругать, тумаков давать, думал обозлится, воспрянет духом или хотя бы злость проснется, что бы он не был таким вот бесхребетным. А нет, он по сей день все такой же, никак его не растормошить. Вот так и живут на пару, один подле другого.

- Это тогда разорили Воинград? - Василий припоминает местность с выруленным лесом.

- Да именно в тот набег, - подтверждает десятник. – Они тогда все выжгли между Тропой и Гороховым, правда, глубоко не заходили, много люда из тех, что жили на правой стороне Лады, убереглись, убежав на север да в лесах схоронившись.

Дальше разговор идет о том, что натворили вороги в тех местах, где побывали. Все как всегда и везде, во все времена, жгли, грабили, убивали, уводили в полон. Тут у них ничего нового нет.

Со двора наружу выныривает распаренный Мазур, довольный как мартовский кот:

- Э-эх! Хорошо то как! Мило дело вот, попарится в баньке, это вам не в ручьях холодных по утрам плескаться! Вот не по мне это, не для моих старых костей! Мне б на печи сидеть вот, да калачи грызть, а не по чужим краям шастать.

Со двора выползает умиротворенный Макар, розовый как поросенок.

- А ты Мазур, не больно-то часто в ручьи нырял, что бы жаловаться, - замечает Сом, встает следом за поспешающим до баньки Гораздом.

- А потому вот и не нырял, что не по мне это в холодную воду лезть, не по моим годам, вот! - кричит Мазур удаляющемуся Сому.

- Да, будешь ты сидеть на печи, как же! – в свою очередь хмыкает Вольх. – Ты так и умрешь в походах, мазурик ты наш!

- Твоя правда, вот не могу сиднем сидеть! – подтверждает Мазур правоту слов старшего, попутно усаживается, двигая опередившего Макара.

Разговор течет дальше вальяжно и размеренно, без споров и грусти.

Когда на улицу выступает Горазд, Берестов вздрагивает от неожиданности, так умиротворяющее действуют посиделки.

- Давай Василь, иди, там тебя Воило ждет уже, - пыхтит Горазд.

Берестов кривит правую сторону лица, в предощущении «экзекуции», но встаёт, так как уже более полтары недели нормально не мылся, уходит. Как правильно заметил Мазур, все ручьи да речушки, а в них как следует не помоешься, особенно если погоды нет. В воротцах сталкивается с Сомом, который пытается по ходу дела натянуть рубаху на голое и мокрое тело. Косоворотка липнет упорно не желая налезать на торс. Из-за этого он не видит дорогу.

- А-ааа, это ты, - шарахается в сторону Сом, выглядывает через горловину рубахи. – Иди, там Воило тебя сейчас с душком попарит.

Берестов входит в баньку, напарено так, что уши горят. Воислав стоит рядом с ушатом, наполненным горячей водой, вымачивает в кипятке различные травы. Они своими ароматами уже наполнили небольшое пространство баньки.

Воислав в приказном тоном велит залазить на полку. В ушат с травами плескает какой-то жидкости из кувшина, по виду похожую на квас. Черпает полученную консистенцию ковшом, сторонясь и закрываясь рукой, брызгает содержимое на каменку. В нос Василию ударяет насыщенный хлебно-травяной аромат и без того уже достаточно сильный, так теперь в концентрированном виде. Воздух при вдыхании вязкий как кисель. Вдобавок от пара температура поднимается еще выше, Берестову кажется, что уши заворачиваются в трубочку как у поросёнка во время разделки под паяльной лампой.

Воислав хватается за веничек, макает в ушат с горячей водой в которой добавлен квас и травы, не медля принимается стегать Василия от души. Жжёт все тело и легкие, нечем дышать, периодически порывается соскочить с полки. Но Воислав уверенным нажимом твердой руки посылает обратно на доску, единственное послабление которое он делает, ставит перед лицом ковш с ледяной водой! Берестов то окунает все лицо, то просто дышит, прикрыв лицо над водой ладонями, а иначе просто не возможно дышать в этом «аду». Воислав поддаёт парку и поддаёт, стегает веничком, а потом обливает то горячей, то холодной водой, хлещет дальше.

«Жертве» кажется, что душа выпрыгнет из тела, так еще никто никогда не парил! А когда уже чувствует, что еще немного и сердце в самом деле выскочит наружу, Воислав останавливается говоря:

- Ну все Василь, слезай, на сегодня хватит.

Сползает с полка, чуть ли не распластывается на полу, где заметно прохладней.

- А ты париться не будешь, - спрашивает вяло.

- Нет, я пока тебя парил, сам упарился не меньше твоего! – радуется Воислав, опрокинул на себя ушат воды, смывая пот и налипшие от веника листочки.

Выходит. Василий тоже выливает на себя ушат воды, не медля выпрыгивает наружу.

По пути до лавочки попадается Вольх.

- Люблю я с тобой или сразу же после тебя парится, в баньке от твоих трав такой хороший запах стоит! – хвалит Воислава.

Тот в ответ кивает улыбнувшись.

Василий, усаживается с левого края на лавочке, подле Сома, только тут ощущает, что следов от вчерашней попойки в теле не осталось. Самочувствие просто замечательное, голова не болит, легкая, хочется летать.

- Ох, как хорошо! – делится своими ощущениями. – Как будто я заново родился! Спасибо тебе Воислав! Но больше с тобой я в баньку не пойду.

Воислав в ответ улыбается, говорит:

- Пойдешь, надо будет, и пойдешь, сам без упросу.

- Может ты и прав, соглашается Василий. – Но не раньше следующего гуляния!

- Ну значит совсем скоро!

- Как так?

- Так еще через три-четыре перехода мы достигнем Магурии, - сообщает Воислав. - А там, сам понимаешь, без этого не обойдется. И ты теперь не отвертишься, так как полюбился ты Буяну, а он еще никого и никогда от себя из-за стола «живым» не отпускал.

Берестов морщится обрисованной перспективе. Вдруг заходится в кашле. Сплёвывает наземь то, что пришло из легких - удивлению нет придела. Из глубин груди пришел довольно большой комочек совершенно черной слизи. Это неожиданно, так как практически не курил, разве, что в студенческие годы, да после только по пьяному делу. Неужели копоть так долго копилась?

- Ты что углежогом был? – осторожно вопрошает Мазур.

- Нет, - качает головой пораженный Василий.

- Может ты болен? – озаботился сидящий рядом Сом.

- Нет, не болен, я курил!

- Чего делал? - не понимает Мазур опередив с вопросом остальных.

- А-ааа! Ты ритуальными травами злоупотреблял!? Так! – снисходит озарение на Воислава.

- Да, было дело! – подтверждает догадку Берестов, не вдаваясь в подробности, и опять заходится в кашле, извергая еще один комочек.

- Чего делал? – не понимающе озирается на товарищей Сом.

Макар и Горазд тоже взирают вопрошающе, только один Мазур догадывается о чем идет речь.

- Некоторые служители, жрецы, колдуны, знахари жгут на огне особые травы и вдыхают их дым, - начал пояснять Воислав. - Одни для того чтобы общаться с духами, предками или иными высшими духами, другие для лечений. Но некоторые из них делают это так часто, что незаметно для себя привыкают и не могут уже без этого жить. Дышать дымом трав каждый день или вообще постоянно! Тогда это уже не ритуал и не лечение, это уже сплошной порок. Постепенно у них внутри накапливается сажа, как у углежогов. Вот и у Василя то же самое.

- Сказывают, что Черноградцы вдыхают дым, так же как мы мёд пьем.

- Говорят, - качает головой Воило, потом сочувственно обращается к Берестову:

- Ничего Василь, тут у нас таких трав нету, да и не даст никто. А то, что в тебе накопилось вскорости само выйдет! Не горюй!

Берестов только кивает, смутно подозревая, что это набралось не только от эпизодического курения, но и от жизни в большом городе. Тут же с ужасом думает, сколько в теле скопилось всякой гадости от цивилизованной жизни!

В начале улицы с восточной стороны объявляются две девицы, одна нормальная не худая не толстая, так сказать обычная, вторая пышная, сочная, но не сильно. Обе несут корзинки с чем-то внутри. Та, что подобрее, держит довольно большую корзинку накрытую платком, а в другой руке сверток. У второй только одна небольшая корзинка.

Макар их сразу замечает, вострится, приглядывается. Девицы идут медленно степенно, явно желают понравиться сидящим воинам. Макар всё понимает, вскакивает, поправляет рубаху, волосы и решительным шагом выдвигается навстречу парочке. Девицы, приметив его, шепчутся, похихикивают. Макар подходит и бесцеремонно изымает большую корзинку из рук пышненькой, что-то щебечет ей на ухо. Девчата прыскают смехом, их глаза озорно сверкают. Макар же обрадованный реакцией девушек подхватывает сочненькую под ручку, идёт с ними за компанию, попутно что-то не громко рассказывая, каждый раз повергая девиц в очередную серию смеха.

Так они и дефилируют мимо сидящих у городьбы дружинников. Макар даже не поворачивает к ним головы, да и девицы не обращают уже ни на кого внимания.

Достигли конца улицы, рука Макара, которой он обхватывает справную девицу за талию, опускается до той грани тела, которую уже нельзя назвать, даже с большой натяжкой талией! Макар с пышкой сворачивают влево по улице, а вторая девица остаётся стоять на месте. Машет удаляющейся парочке рукой, уходит вправо на другую улицу.

- Вот ведь, каков гусь, - возмущается, шутя Мазур. – Огреб дивчину! Как бы нам завтра не пришлось его от мужиков местных спасать!?

- Ничего, спасем, не в первой, - отвечает Воислав. – Ты только сам смотри, а то вдруг хозяин вернется!?

- Не вернется, - совершенно уверенно склабится Мазур. – Раньше лета не вернется!!!

Появляется Вольх, пока еще мокрый и с голым торсом, держит рубаху в руках. Тут Василий видел сквозь слипшуюся мокрую бороду большой и некрасивый шрам, идущий через всю заросшую щеку до нижней челюсти.

«Вот значит, почему ты носишь бороду!» - мелькает думка у Василия, но может ошибиться, причины могут быть и другие, к примеру, религиозные. Но все же больше склонялся именно к версии, что десятник прячет свой шрам. Такой шрам уж слишком привлекает внимание.

Вольх смотрит вдоль по улице на запад. Там склоняясь к заходу, очень хорошо видно налившееся красным цветом солнце.

- Завтра будет очень жарко! – замечает он.

- Да вот, попаримся, - вздыхает Мазур.

- Ну, что пойдемте до места!? – предлагает десятник.

- Идемте, - поддерживает Воислав вставая.

- Ну, вы идите, а я пойду, подсоблю хозяйке, - речёт Мазур, направляясь к воротцам ведущих во двор.

Когда возница исчезает внутри, затворив за собой воротца, то Горазд спрашивает Вольха:

- Как это он подсобит хозяйке?

- А не нашего, то ума дело! – вздымает бровь десятник.

К месту стоянки шагают впятером, сытые намытые, и не в полной комплектации. Страсть некоторых спутников к особам противоположного пола, проредила ряды.

Уже на месте, Василий обнаруживает, что фляжка, подарок Ведогоры, где-то затерялась. Поиски на местности ничего не дают, тогда Сом делает предположение, что фляжка оставил в сене, там, где сегодня они на пару с Буяном спали. Довод Сома кажется разумным и Берестов отправился в одиночку к месту случайной ночевки, благо совсем рядом.

Место, где накануне лежал, как прежде примято, никто тут ничего не трогал и не менял. Василий подходит, пинает сено вокруг, с третьего раза выбивает пропажу наружу. Подхватил фляжку, запыленную, немного измазанную, с набившимися во всевозможные впадины соломинками. Радостный поворачивает обратно, по дороге вычищая находку от мусора, оттирая и выковыривая грязь, обтряхивая пыль. Бредет «на автопилоте», особо не уделяя внимания дороге, полностью поглощенный очисткой вновь обретенной вещицы. Наконец закончив обработку, понимает, что идет уже довольно долго. Оглядывается, сознает, что свернул не в ту сторону. Находился совсем рядом с местной площадью, возле какого-то добротного дома. Разворачивается назад и дойдя до угла ограды этого дома чуть не врезается в княжну и ее сопровождением – немолодой и невысокой женщиной и двумя выдавшими виды молодцами Твердовича.

Василий бросает лишь один короткий взгляд на знатную особу. Она и вправду красива, но очень молода, лет восемнадцати, а то и меньше. Сразу же отступает в сторону и склоняет голову, изображая поклон прячет глаза. Они проходят мимо, как будто тут и нет никого. Один из молодцев открывает перед княжной ворота во двор. Но она прежде чем войти, задерживается, поворачивает голову в сторону Берестова, но глядит не прямо на него, а куда-то рядом с ногами. Через пару мгновений входит во двор. Сопровождавшая ее женщина так же задерживается, бросает на Берестова недовольный взгляд, оценивающе осматривает с ног до головы, хмыкает и так же исчезает во дворе.

Василий шагает дальше, но теперь держит перед мысленным взором образ княжны.

Солнце село, начинает темнеть. На стоянке почти все спят, но пока бодрствуют Сом и Мазур. Они радуются за Василия, что он нашел-таки фляжку. И только потом Берестов укладывается спать, все не выпуская образ девушки из памяти.

Об этой встречи решает умолчать, к тому же эта случайность ничего не значит. Ну почти столкнулись, с кем не бывает, а красота всегда доставляет эстетическое наслаждение. А завтра все забудется и жизнь пойдет своим чередом. А потом он вернется домой и все останется как в давнем сне, затаится легкой дымкой в глубинах памяти.

Глава 5

*****

Солнечный день близится к концу. Могучее светило медленно, но уверенно оседает к горизонту. От пасмурных дней остаются лишь воспоминания, да редкие клочья серых облаков, норовящих сбиться в кучу, но строгий взор небесного властелина разрывает жгучими лучами, робкий строй непослушных ошмёток хмары.

Справа в глубокой расщелине кипит Грозовая река, создавая причудливый звуковой фон в последние два дня. Щебет птиц, трескотня насекомых и шум деревьев едва различимы в непокорном реве водной артерии.

Иногда, река резко поворачивает на север, извиваясь меж непролазными нагромождениями скал, но её непримиримый глас глухо напоминает о себе из отдаленных мест. То опять возвращалась к тропе и глуша прочие звуки своим крикливым недовольством теснотой русла.

Местность постепенно выравнивается. Все меньше камней великанов, обзор увеличился до нескольких сот шагов. А у берега валунов почти нет, местами русло просматривается чуть ли не до горизонта. Все чаще и чаще встречаются рощицы, деревья чахлые искореженные много сухостоя, душат булыжники солнцелюбивые растения.

В воздухе стоит непонятный аромат, ощущается едва уловимый привкус металла, чувство такое словно округа пропитана ржавчиной а её испарения насыщают местность. Понять, что за дух висит в пространстве, не позволяет вездесущий запах лошадей.

Мысли Ахава возвращаются к вчерашнему таинственному собеседнику. Утреннее наставление гвардейцев ничего не дало, ни один и ста воинов не обладал даже близко похожим голосом. Кто же был вчера у реки? Остаются оба спутника высокородного служителя, молчаливые тени Вак-Хи, с ними еще не довилось перебросится парой слов. И конечно же ненужно забывать о презренных, особенно учитывая то обстоятельство, что все они говорят с акцентом. Чужеземцы, что с них взять. Тхи-Ку оглядывается, в хвосте колонны маячит свита Кими. Что ж время еще есть, успеет выловить таинственного болтуна.

- Мост! – кричит один из гвардейцев, указывая вперед по руслу реки.

Все вытягивают шеи пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Ахав напротив подавляет порыв, удерживает маску безразличия. Лишь немного погодя позволяет себе, взглянуть вперед по берегу, не спешит, будто делает одолжение своим вниманием. Замечает плохо просматриваемый темный силуэт над водой. Мешают скалы. Небольшой поворот к югу дабы объехать препятствие. Русло пропадает из поля зрения. Некоторое время едут петляя по расщелине, похожей на древне русло реки. Еще один резкий поворот к северу и вот он мост. Переправа основательная, выложена из гранита. Строители возведшие её обладали прекрасными инженерными знаниями. Вот только кто и зачем поставил столь капитальное сооружение в глухих и всеми заброшенных местах.

- Хороший мост, - удивляется один из молодых гвардейцев. – Кто ж его построил?

- Наши предки, - отзывается пожилой воин.

- Это когда же?

- Давным-давно эти места были нашими, а мосты возвели еще при внуках основателей великих родов.

- Так давно!? Да они бы уже обвалились, и следов не оставив.

- Не обрушились потому как умели строить наши предки – на долгие века!

Ахав оглядывается. Узнает ветерана – это он рассказывал в преддвериях перевала о замке отшельников. Стоит взять бывалого служаку на примету, похоже сей умудренный жизнью субъект знает много чего стоящего.

- На века говоришь, - влезает в разговор еще один не молодой боец. – Строили хорошо, не спорю, но время и стихия ничего не щадит.

- Но мосты стоят!

- Стоят, потому как о них заботятся!

- И кто же о них заботится? - высокородный Ку позволяет проявится слабости любопытства.

Воин тушуется, но отвечает:

- Все кто жил здесь после, а сейчас и те кому он надобен!

- Логично, - Тхи-Ку сердечно улыбаясь, выравнивается в седле.

Гвардейцы молчат.

Наконец достигли переправы. Ахав спрыгивает с лошади, не торопливо поправляет одежду, плащ. Лениво оглядывает местность, уверенным шагом встает на брусчатку моста. Переправа и в самом деле производит впечатление древности, но не заброшенной. Всюду заметны следы ремонта. Похоже вся навесная часть и брусчатка были заменены не раз. И только основание конструкции несут следы первых строителей. На камнях четко прослеживаются узоры присущие культуре почитателей Тха. Грудь высокородному спирает от гордости и волнения. Отголоски былого могущества, послание великих предков через века. Хочется постоять в тишине прочувствовать дух былого.

Оглядывается. Гвардейцы молчат, стоят не шелохнутся, осязают связь времен, глаза излучают благоговение. Даже циник Кими-Вак-Хи прибывает в странной задумчивости, глаза потуплены, взор степенно бредет по изломам узоров.

Тхи-Ку оценивает надежность моста. Вопреки древности, конструкция производит впечатление фундаментальной надежности, можно ехать всем разом, не боясь последствий. Полотно моста не широкая, два воза не разъедутся. Возможно ширину оставили такой что бы могли пройти осадные машины, не более того. Слева перед въездом огорожен участок в виде выступа достаточной площади, что бы там могла встать повозка и дать проезд встречной. Высокородный подходит к каменному ограждению доходящим до пояса, смотрит вниз, только тут Ахав-Тхи-Ку осознает, что река течет в ином направлении. Не с востока на запад как они привыкли за два дня, а с запада на восток. Невероятно, как такое возможно. Реку еще ни разу не пересекали, не могли же воды повернуть вспять. Оборачивается что бы поделиться открытием с остальными, но натыкается взглядом на насмешливую гримасу Кими. Служитель знает ответ на странную загадку природы, бывал здесь, а теперь молча потешается над удивлением «новичка».

Отворачивается. Стоя на выступе моста замечает на противоположной стороне небольшую нишу, под самым основанием конструкции.

- Метун, идите вперед, я вас нагоню. Хочу побыть наедине с прошлым, - тут же отдает приказ высокородный Ку.

- Да ваше высокородие! – отвечает молодой офицер, но решается уточнить. – Вы останетесь один?

Ахав не отвечает, одаривает юношу тяжелым взглядом, тот вздрагивает, прячет глаза. Через мгновение отдает приказы и колонна въезжает на мост.

Последним переправляется Вак-Хи в сопровождении неприглядной свиты. С подозрением поглядывает на Тхи-Ку, молчит.

Как только из вида скрывается последний всадник Ахав ведя под уздцы скакуна перебирается на другой берег. Спрыгивает на камни образующих подобие полки над водой и ведущей под мост. Проверяет выемку. Прямоугольная, достаточно вместительна, внутри сухо и пусто. Не плохое место для тайника, если заложит камнями, не каждый догадается, даже оказавшись здесь, что перед ним тайник. Похоже что выемка образовалась из-за выпадения камней из опорной конструкции, которые лежат здесь же на уступе. Задается вопрос - зачем?

Возвращается к лошади, желая вскочит в седло, цепляется взглядом за притороченную к седлу походную сумку покойного Вешина, со всем не хитрым но практичным скарбом старого воина. Так и возит ее не зная зачем, может на память о последнем настоящем друге. Решение приходит само собой!

Через пол часа нагоняет колонну, пристраивается в голове, рядом с Эк-Саном. Молодой офицер окидывает его взглядом с ног до головы будто удостоверяется все ли в порядке с командиром. Взор юноши застряёт на опустевшем месте, возле седла, вопросительно взирает на старшего, но Тхи-Ку не обращает внимания. Впереди последний привал, а там уже нужное место. Совсем скоро решится его судьба.

*****

Утром всех будит вернувшийся Мазур:

- Ну чего вот спите, вставайте - пора, все уже в дорогу собираются, вот!

Народ пробуждается, начинаются сборы. Василий свеж и полон сил. Впрочем и другие выглядят не хуже, даже Анчутка бодренький.

Вскоре из проулка выскальзывает Макар, довольный и с полу наполненным мешком за плечами.

- Видали, - хвастается молодец. Ставит мешок на землю, раскрывает, зачерпывает горсть поднимает над мешком, являя на свет содержимое. Разжился гречихой.

- А кто-то говорил, что я только о себе, да о себе! – продолжает он.

- Каюсь, и признаю – могёшь!!! – смеётся Мазур.

- Сменял? – вопрошает Вольх.

- Ага, сменял! – усилено кивает Макар.

- И почем ныне торг? – оживает любопытство Бороды.

- Один к двум! – гордится молодец, трясёт мешком с гречихой. – Одина мера ромейского пшена на две меры гороха.

Борода кивает удовлетворенно:

- У нас в лучший год, можно поменять только один к трем!

- А у них тут горох плохо родиться, вот и не вредничают, дают хорошую цену, - поясняет Макар.

- Хорошо, - отмахивается десятник. – Теперь хоть не одним горохом сыты будем.

Завтракают на местный лад, всем чем поделились Лиходольцы, не много, но на один завтрак хватает.

Макар практически не ест, что обращает на себя внимание товарищей. Они естественно отпускают шутки в его адрес. Молодец отшучивается.

- Ну, давай сказывай, как оно было!? – на шутливой волне пристает с распросами Сом.

Макар мнётся, явно не желая отвечать, но и не хочет огорчать товарищей. Но тут уже совсем не шутливо в разговор встряёт Вольх:

- Негоже девку позорить, не по православному это! Если кто кого и одарил лаской так это только их дело и не след остальным про то знать. А кто бахвалиться, тот не девку унижает, а себя в первую очередь - тот не достоин звания Мужа!!!

Речь обращена к молодым, так как старшие начиная с Воислава одобрительно кивают в поддержку Вольха, а младшие начиная с Сома прячут взоры понимая, что лишку хватили.

Шутки кончились, продолжают есть, но молча. Под конец трапезым Макар начинает сетовать, что у его лошади одна подкова плохо сидит и не мешало бы ее поправить. На что Борода замечает, что лучше потерпеть до поселений полениц, так как местный кузнец второй день пьян и вряд ли на больную голову сможет толково подковать.

Постепенно разговор переходит к делам насущным.

Сбор проходит на той же полянке, где прежде останавливались посольство до посещения селения. Десяток вольха прибывает к месту сбора одним из последних, но им и полагается быть последними. Все повозки выстраиваются по дороге в колонну, но в путь не трогаются. Чего-то ждут. Через несколько минут из ворот выезжает Твердович в сопровождении четверых молодцов, двое из которых Буян и Прохор. Следом за ним появляется Пантелей в сопровождении десятка лиходольских вояк.

Твердович жутко злой, это видно даже на большом расстоянии. Замечает и Вольх!

- Макар, а ну слезай с коня и дай его Василю! – приказывает десятник.

Макар вопросительно глядит на него, но с коня слазит.

- Зачем? - теряется Берестов, принимая узду.

- Твердович злой сегодня! – указывает Вольх на воеводу. – Как бы напоследок дров не наломал, Пантелей-то нас провожать до Верхней Тросянки собрался. Как бы не сорвался наш упрямец.

- Ну, а от меня-то какой прок? – все еще не понимает Василий.

- Как какой, Твердович теперь знает, что ты его словом за пояс заткнешь! Молчать при тебе будет, не захочет с изнова позориться. Одно твое присутствие его от лишних слов удержит!

Колонна отправляется, а они с Вольхом скачут вслед за воеводой и Пантелеем в голову колонны. Поравнявшись с головными сбавиляют ход, подстраиваются под ритм движения. Воевода подозрительно и пристально смотрит на Вольха, но десятник остаётся совершенно спокойным выдерживает взгляд. Твердович отворачивается даже неудосужив Берестова мимолетным взглядом, как будто его не существовует.

Пантелей едит по левую руку от воеводы и о чем-то совершенно беззаботно рассказывает. То о землях, мимо которых они проезжают, то о лесе и зверье, которое там водится, то об охоте.

Твердович кипит, но молчит! Вскоре между ними вклинивается Арфения и начинает задавать Пантелею вопросы, тем самым отвлекая внимание на себя. Хотя видно все что спрашивает ее особо-то не интересует, зато освобождает от ненужных нагрузок и без того готового вот-вот сорваться воеводу. Так и едут втроем с Арфенией посредине. Твердович постепенно остывает и дальше едет с безразличным выражением лица.

После полудня с Берестовым равняется Буян, высказывает:

- Это ты хорошо, что с нами едешь, а то смотри, как воевода парится, совсем как каменка в бане!

- Чего это он? – вопрошает Василий.

- Злится из-за потерянного времени, он хочет выслужиться перед князем, а тут задержка! А еще он считает Пантелея тупицей, и все эти разговоры раздражат Твердовича, - объясняет Буян. – Так-то он мужик ничего, но и с ним бывает сложно!

Василий только кивает в ответ.

К вечеру достигают небольшой, но бурной речушки текущей по глубокому руслу. Слева от дороги стоит деревянное строение, не то барак, не то сарай, с пристроенным большим загоном с северной стороны, где пасётся более дюжины лошадей. Рядом со строением и новым мостом топчется с десяток пеших вооруженных людей. Завидев Пантелея, начинают засуетиться, приводят себя в порядок, строятся.

Колона останавливается. Мост через Верхнею Тросянку разводной, дыбится, словно дикий жеребец пролёт, закинутый на правую сторону берега. Вот эти-то служивые следят за ним.

- Ну, вот и предел моих владений, - бросает Пантелей с ноткой сожаления, указывает на речку. – Дальше ничейные и безлюдные земли, до самой Большой Тросянки, до крепостицы полениц, что на левом берегу.

- Хорошо! – отзывается Твердович.

- Я, конечно, не могу вам указывать, - продолжает Пантелей.

- Не можешь, - излишне агрессивно подтверждает воевода.

- И все же, я бы вам советовал остаться на ночлег на этом берегу и только завтра переправляться на другой берег! – кажется, Лиходольский князек и не замечает уколов Твердовича.

- С чего бы это? – в том же тоне переспрашивает воевода.

- Да вот, - ерзает Пантелей. – Странные дела там творятся. По ночам там бесследно люди пропадают. Поговаривают, что упыри лютуют, а может и еще какая нежить. Не всегда они конечно объявляются, но с прошлой осени там еще ни один человек не объявлялся, оголодали за зиму нечестивцы. Обязательно на вас нападут с голодухи то!

- Я никого и никогда не боялся, тем более каких-то там упырей! – возражает Твердович, тут же обращается к своим молодцам. – Может вы боитесь?

Ответ ему дружный смех, который доказывает, что воины ничего не боятся.

- Так, что не будем терять время! – продолжает Воевода. – Мы итак уже много его потеряли.

- Воля ваша, - пожимает плечами Пантелей.

- Вот именно – наша! – совсем уж зло отчитывает воевода, даже Василий сжимается, ожидая ответной реакции.

Но Пантелей, на счастье оказывается выше мелочной злобы собеседника. Он лишь окидывает Твердовича презрительным взглядом, отворачивается, подаёт команду:

- Опускайте мост!

А затем демонстративно отвешивает короткий поклон Берестову, следом Арфении, и, не прощаясь, съезжает с дороги в сторону барака освобождая путь колонне. Уши Твердовича багровеют, от злости, а может быть и от смеси злости, стыда и еще чего...

Василий тревожно поглядывает на Вольха, но тот отрицательно качал головой, как будто говоря: не дергайся!

С гулким стуком ложится мост на место, вздымая тучи пыли и праха растений. Воевода не церемонясь стегает коня, понукая к быстрому движению, и первым въезжает на мост.

Вольх знаком велит Берестову задержаться. Стоят и смотрят, как одна за другой проезжают по мосту кибитки в сопровождении конных дружинников. Вскоре доносится голос Бороды, который опят за что-то ругает Анчутку. Уже перед самым мостом Анчутка уклоняется от очередного тумака, спрыгивает с воза и идет пешком. Борода высовывается, наружу желая покрыть паренька очередной серией ругательств, но завидев десятника с Берестовым, запинается, забыв чего хотел.

- Ну чего, обошлось? – любопытствует он.

- Обошлось! – поджимает нижнею губу Вольх.

Повозка Бороды въезжает на переправу в сопровождении Сома и бредущим следом Анчуткой, затем телега Мазура позади которого сидит грустный и недовольный Макар, замыкает колонну Воислав. Прежде чем последовать за телегой Мазура, Василий оборачивается в сторону наблюдавшего за ними лиходольского князька, улыбаясь во весь рот отвешивает короткий поклон. Пантелей поднимает руку в жесте прощания.

Переехав через мост, Василий к вещей радости Макара слезает с коня и передал животное хозяину.

Довольный Макар, запрыгивает в седло, хихикнув скалится:

- Вот теперь ты потрясись на этой трясучке!

Уносится вперед в пару к Сому. Рядом с телегой пристраивается Вольх. Выглядит озабоченным, постоянно озирается по сторонам.

- Слушай меня Василь внимательно, - начинает десятник после некоторых раздумий. –Здесь далеко не отходи, держись нас. А вечером и тем более ночью, от костра совсем не отлучайся.

- Что так? - вяло спрашивает Василий.

- Слышал, что Пантелей сказал?

- Слышал! А что, так все серьезно? – в сознании Берестова все еще присутствует некоторое легкомысленное отношение к происходящему.

Но тут влазит Мазур:

- Это ж упыри, вот, нежить! Вот лучше встретится лицом к лицу со всей лиходольской дружиной, чем с одним упырем. Упыри пострашнее черноградцев будут вот! Их вот просто так не убьешь.

- К тому же, как я понял, тут он не один, может быть десятки. Как сказал Пантелей, люди в этих краях с осени не были. Твари оголодали за зиму совсем. Так, что к нам они наведаются точно и сегодня же ночью, - поддерживает возницу обеспокоенный Вольх.

- Понял, - не убедительно отмахивается Василий. Не воспринимает предостережения товарищей всерьез. Опасности не чувствует, ему даже любопытно поглядеть на необычных тварей, которых так много показывали в разных фильмах. Множество тварей в самых немыслимых ипостасях, находится под влияние развлекательной жилки, будто сообщению о нежити часть развлечения. Ничего не может с этим поделать, так уж крепко засело на уровне подсознания, что по серьезному относиться к подобному явлению не в состоянии.

Но возможно просто влияет палящая с утра жара, а он все еще сидит одетый в полукафтанец, а вот Воислав с самого утра в одной рубахе и без шапки.

Василий решает снять верхнюю одежду, не смотря на то, что все остальные не раздеваются и даже шапок не снимают. Разоблачается, становится легче, но не намного.

По дороге сделали несколько привалов, но все вокруг выглядит спокойным. Когда солнце достигает горизонта, Твердович отдаёт команду становиться на ночлег. К их счастью слева от дороги имеется голая и пологая возвышенность, но вокруг растёт лес вперемешку с кустарником. Только от дороги имеется просвет.

Как всегда выстраивают повозки полукругом, а вольхов десяток пристраивается рядом с выходом, который в этот раз обращен на запад. Солнце уже на половину за горизонтом, и Вольх приказывает им бросать все дела и всем вмести идти и по-быстрому собирать хворост. Скопом набирают валежник, благо его тут в избытке, торопятся. Эта спешка передаётся Берестову, но продолжает относился к этому как к игре.

Когда от Солнца над горизонтом остаётся только узкая полоска, десятник командует:

- Все, всем назад, к лагерю! Бросайте все, что собрали то наше, остальное не успеем.

При этом он во все глаза смотрел в наступающие, словно призраки ползущие по лесу сумерки. Никто не перечит, спешат к лагерю. Когда зародился огонек в костре, солнце исчезает за горизонтом.

Одновременно из внутренней части ограждения выходит восемь человек. По паре расходятся в разные стороны. В одной из них, как раз проходящей мимо их костра, виден Буян.

- Вы куда? – удивляется Вольх.

- Как куда!? В дозор! – отвечает Буян.

В эту минуту в проходе возникает Твердович. Вольх замечает его, взывает:

- Воевода, не надобно сегодня выставлять внешний дозор.

Твердович строит кислую мину, отвечает:

- Все это бредни лиходольских воров!

Отворачивается, уходит вглубь ограждения. Вольх тяжело вздыхает, отпускает комментарий в сторону ушедшего:

- Вот ведь, упрямый как бык!

- Ну ладно, я пошел, – торопится Буян, направляясь следом за товарищем.

- Стой, - приказывает десятник.

- Чего? - замер здоровяк.

- Иди сюда! – настаивает Вольх.

Буян слушается, подходит:

- Ну?

- Подожди, - грозит пальцем Вольх и лезет в одну из седельных сумок. Долгое время роется на дне, наконец извлекает наружу какой-то сверток, аккуратно разворачивает. Там поблёскивает металлическая коробочка. Осторожно ее открывает. Внутри еще один сверток. Десятник трепетно разворачивает тряпичный комок, извлекает на свет странный амулет. Подходит к Буяну и велит:

- На, одень!

- Нет, я христианин! – открещивается Буян. – Не буду я это одевать. У меня крест святой имеется. Да и не суеверный я!

- Одень!!! – в голосе Вольха столько стали, что им способно сечь врагов. Для всех это не обычно, компания бледнеет, хотя команда предназначена лишь одному человеку. Василий никогда прежде не слышал такой твердости, силы, а главное властности в голосе одного человека. Седой воин полон загадок и сюрпризов.

Буян вздрагивает,белеет лицом. Все слова, что он только, что сказал, встают поперек горла. Подчиняется, но не сам не берёт амулет, склончет голову перед десятником, что бы тот сам одел ему вещицу. Вольх не медлит ни секунды, исполнил то, чего он так настойчиво требовал от бывшего подчиненного, водружает на толстенную шею амулет.

- И запомни! - уже вполне обычным голосом напутствовал десятник. – Не снимай оберег, ни при каких условиях и что бы ни случилось. Утром отдашь обратно.

Буян боится открывать рот, просто кивает в ответ, робко поглядывая на старшего! Наконец убегает, за уже практически скрывшимся в лесу напарником.

- А я не знал, что ты чародействуешь!? – не смело произносит Мазур.

- Нет, это не я, - отрезает недовольный чем-то десятник. – Это очень сильный и крайне редкий знак охранения, специально против упырей!

- А что ж себе не оставил, - осведомляется робко Борода.

- Буяна жалко! – изрекает Вольх с грустью. – Я-то тут как-нибудь, у костра. А он там один без огня.

Остальные молчат, хлопают глазами, поражены властностью Вольха. Ясно как божий день старший обладает неимоверной силой личности, но фактически ей не пользуется. Но каждый всегда знает и помнят, что за ним есть сила! Теперь в этом воочию убедился и Василий. Теперь прекрасно понимает, почему десятника никто и никогда не упрашивает, не предлагает чего-либо повторно. Ведают цену Вольхова слова, каким бы оно не было. Вот почему считается такой не однозначный и, несомненно, дюжий тип как Твердович. Потому и поручает самые ответственные задания.

Несомненно, Вольх неформальный лидер в дружине Твердовича - волевой, выдержанный, но не властный и бескорыстный. Твердович формальныё лидер, сильный, авторитетный, но не выдержанным, честолюбивый и возможно излишне корыстный.

Василий задаётся вопросом, если случится ситуация, что приказ воеводы вдруг будет отменен неформальным лидером, кто пойдет за Вольхом, кто за Твердовичем? Безсомненний десяток Вольха будет с ним при любых обстоятельствах, скорее всего молодцы Твердовича останутся с воеводой, наподобие Прохора. А вот Буян, похоже, будет не функционален, потому как в голове великодушного и простоватого великана возникнет не преодолимое противоречие, которое ввергнет в ступор. А как остальные, подозревает, что дружина поделиться, вероятно приемущества не будет ни у одной из сторон..

Но Вольх, по ему одному ведомым причинам, никак не проявляет себя, никогда не противоречит Твердовичу, даже если считает, что тот не прав. Мудрый воин не устраивает революций!!! Может, есть и сила и средства, но не свершает сей ошибки, этой глупости. Десятник весь для дела и личные амбиции не превышают значимости общей цели, но в то же время обладает достаточным личным суверенитетом, что бы ни быть пешкой. И мало того, делился им со всеми желающими и готовыми для столь непростого дара.

В рамках одного отряда уживаются две противоположности, два антипода символизирующие два полюса мира в котором волею случая живёт Берестов.

Наверное, есть у Вольха рецепт, который позволит обрести внутренний суверенитет личности. Наверняка знает - многое ведает, он мудрый.

Вот так, как этой мудрости, которой обладал Вольх, не хватает его миру. Если бы те революционеры, что вершили свои дела в его мире, имели бы часть этой же мудрости и понимания важности исполнения общего дела, целостности их общности и важности этого - сколько бы человечество избежало потрясений, ненужной крови, жертв, бессмысленных страданий и разрушений.

Все революционеры на самом деле слабаки, у них достаточно сил, что бы разрушать, но не нет способностей, что бы влиять не разрушая. Либо просто одержимы алчностью, и прочими пороками до слепоты и не человечности. Чего нет у Вольха. Недаром сторонится власти, чурается её, утверждая, что власть – это порок. Вот почему сидит в десятниках, хотя мог бы стать царем!!! Василий ни капли не сомневается – Вольху это под силу. Но он хранил – хранит Русь!!!

Василий протяжно вздыхает, тихо завидуя этому миру, всем этим людям, этой Руси. У них есть такие личности как Вольх, а это значить Русь и дальше будет хранима. А мир по другую сторону врат...

Спутники сидят вокруг костра - неторопливо разговаривают, иногда спорят, все как всегда. Если бы не некоторая настороженность Вольха, который то и дело замирает, вглядываясь в темноту, прислушивается к происходящему, там в темноте. Но все спокойно. Василий, укладывается спать, забыв о том, в каком месте находятся, безмятежно на душе, преспокойненько засыпает сном праведника.

*****

День вслед за солнцем клонится к закату. Даур с дюжиной воинов не спеша патрулируют главную дорогу. Кони лениво ступают, не взбивая толстого слоя пыли, несут седоков на север.

Пантелей не скрывал обиды на провал Даура, не взял лучшего бойца с собой провожать русичей, а отправил проверять дороги. Дело нужное, но не в это время года, пуста дорога. Первые торговцы объявятся не раньше чем через неделю. Задание атамана похоже на ссылку. Обидно воину.

Рядом едет хмурый Ялиг, стародавний приятель, сетует на несправедливость предводителя:

- Не прав Пантелей, ох не прав. Не должно так поступать. Ты же бился по чести...

- Он хотел утереть нос заносчивому воеводе, но тот молодец был хорош, не по годам опытен.

- Вот и я говорю - не справедливо!

- Что поделаешь Ялиг, у Пантелея власть, распоряжается ею как захочет.

- Вот видишь, зазнался совсем. Забыл старшой кто ему спину прикрывал когда сам до власти рвался!!!

Даур молчит.

- Вот что я тебе скажу друже! – Ялиг озирается по сторонам, щурит и без того раскосы глазки, убеждаясь что никто не подслушивает. – Пора бы тебе подвинуть Пантелея и самому стать князем!

- Ты что сдурел? - хмурится Даур.

- Да он тебе не соперник, в два счета положишь – это не тебе не русские храбры.

- Да я тебе не о том!

- Так о чем?

- Мы с тобой Ялиг почитай лет девять тут, а сколько старшин сменилось. Почти каждый год. Шесть, Пантелей седьмой.

- Ну и?

- Что и!? Кругом бардак, каждый каждого резал, вражда бесконечная. Не понятно кто с кем и откуда подвоха ждать. Силов не было что бы торговые караваны обобрать. Бедно, голодно и безнадежно! Пантелей, и года не прошло, порядок какой навел – любо дорого. Первую зиму не голодали.

- Ну вот, самое время тебе Даур сесть на княжье место. Сиди да шерсть стриги!

- Знаешь друже! Плотник с топором ладен, воин с мечом, а писарь с пером!

- Это ты к чему?

- А к тому, каждому свое место! Не всяк желающий власти - годен править, Пантелей вот годен, а я нет. Мне любо с мечом – здесь мне равных мало. А лучших только одного и видывал. Не моё это власть держать!!!

- У-ууу, какой ты недалёкий. Мелко плаваешь Даур?

- Чего? Я свое место знаю. Постой, не как ты чего задумал!? А-ааа – знаю-знаю, ишь какой гоголь, захотел на чужом горбу в княжий терем пролезть.

Черная борода заплетённая в узкую косу, топорщится что у петуха загривок перед дракой, выдает Ялига с потрохами! Смуглое лицо раздвинуто в широкой улыбке. Молчит.

Засланный вперёд дозорный, ломится на встречу, будто черт на пятки наседает.

- Всадники! – кричит светловолосый воин.

- Какие еще всадник? – непонимающе морщится Даур.

- Всадники, не обозы? – дополняет вопрос Ялиг.

- Точно говорю, всадники – четверо!

- Ну-ка, пойдем поглядим, - гладит лысый затылок Даур.

Втроём взбираются на холмик. Через густой кустарник, не касаясь веток разглядывают дорогу. Внизу по паре вряд не торопливо едут четверо. В черных плащах, обильно подернутых серой пылью, глухие капюшоны низко надвинуты на лица, под ними ничего не видно, будто всадники вовсе безликие. Все скрыто от взоров, даже кисти рук едва выглядывающие из под длинных и широких рукавов, упрятаны в перчатки. Сверху бледно серые без пальцев, но снизу еще одни черные целые. Одеяние путников производит впечатление не опрятности, смотрится ветхой и заношенной. Оружие у них не приметно, но выглядят угрожающе, не возникает сомнений, что непрошеные гости везут при себе немало железа для устройства маленькой войны. Все четверо восседают на воронках. Лошади странные, будто не живые, не по живому равномерно переступают по дороге и гнус вокруг них не вьется.

- Слушай Даур, - шикает Ялиг. – Этих четверо, нас дюжина, возьмем их тепленькими!

- Давай подержим за жабры гостей, - соглашается тот.

В возбуждении присоединяются к ждущим у подножья сотоварищам. Кратко излагают замысел. Возражений нет, перспектива погреть руки на халяву вдохновляет на драку. Прячут лошадей, делятся на две группы и обходят дорогу с двух сторон. Прежде чем зайти скрытно с флангов, осматривают путников, прицениваются к темпу, что бы ни промазать. Скрытно идут в атаку. Все делают как задумали, двигаются слажено, выходят к дороге одновременно и по условленному знаку от каждой партии, кидаются в атаку. Но дорога встречает пустотой.

Интуитивно сбиваются в кучу, занимая круговую оборону. Видят далеко на севере, в том месте, где дорого переваливает через невысокий холмик, стоят четыре всадника, выстроившись в ряд. Наблюдают странные путники за суетой незадачливых грабителей.

- Что же это деется, - восклицает седобородый боец.

- Похоже, они очень быстро ехали, ну очень быстро! – подергивает плечами Ялиг.

- Мы бы их услышали! – цедит сквозь зубы веснушчатый парень.

- Ох, чует моя душенька, – ёжится Даур. - Если мы их обидим, живыми отсюда не уйдём!

- Не узнаю тебя Даур, - кривится Ялиг. – С каких это ты пор стал бояться?

- Живых я не боюсь, но эти...

Все пристально вглядываются на странную четверку. Что-то зловещее в них, необъяснимое, не постижимое. Веет холодом, духом не человеческим.

- Что делать будем? – борода в косичке Ялига мелко трясется, выдавая состояние хозяина.

- Давай-ка делать ноги отсель, - без тени сомнений выдает Даур. – Доложим Пантелею, пусть он решает, что делать с гостями.

*****

Берестова будит Вольх, вокруг ярко горят костры, люди молча снуют меж ними. За световым кругом темно как в угольной шахте. Никто не спит, встревожены. Василий порывается спросить, что случилось, но десятник опережает вопрос, прижимает указательный палец к губам, призывает к молчанию. Тревога передается Василию, шепотом интересуется:

- Что случилось?

- Дозорные пропали? – поджимает губы Вольх.

- Как пропали, - в непонимании переспрашивает Берестов.

- А вот так, - разводит руками десятник. – Пошли сменщики, но никого на своих местах не нашли!

- Что все восемь пропали?

- Все! – с грустью подтверждает Вольх.

- И Буян? – не верит Василий. Но ответа на очевидное не получает.

Ему искренне жаль добродушного здоровяка. Значит, амулет оказался напрасным. Но с другой стороны, кто виной тому? Может быть, это еще какая не учтенная Пантелеем ватага, решившая действовать исподтишка.

- Там, - вдруг вскрикивает Вольх, - смотри.

Он указывает куда-то в темноту. Василий ничего не видит, к несчастью совсем недавно смотрел на пламя костра. Старший тут же вынимает какой-то необычный нож, которого ранее не замечал.

Десятник заметил интерес к оружию, поясняет:

- Это серебро, специально против нежити, ничем другим их не возьмёшь.

Подбегает Горазд с луком в руках. На ходу кладёт на тетиву стрелу.

- Ты их видел, - восклицает семистрелец в возбуждении.

- Там, - указывает в темноту Вольх, - смотри внимательней!

Горазд стоит какое-то время не подвижно, вглядывается напряженно в темноту. Резко вскидывает лук, тянет тетиву, замирает чего-то выжидая. Стоит не шелохнётся, не ослабляет натяга – ждёт.

Тиньк, звякает спущенная тетива. Из темноты врывается ужасный вополь-визг, не похожее ни на что из ранее слышанного Василием. В нем что-то жуткое нечеловеческое. Этот крик заставляет холодеть душу, ослабляет коленки. У Берестова возникает чувство, будто чья-то ледяная рука хватает за сердце и пытается сжать. Таким криком можно разить армии.

Василий оглядывает сосредоточенных спутников, стоят встревоженные, сосредоточенно всматриваются в темноту.

- Эх, было бы не так темно, хоть бы луна светила, я б попал получше! – сетует Горазд.

На вопль бестии бежит воевода, встревоженный не меньше других:

- Что попал?

- Да... – с досадой отмахивается Горазд.

- У тебя какие стрелы, - интересуется Твердович, - с серебряным наконечником?

- Нет, простые.

- Я сейчас, - бросает воевода, прерывисто взмахивая руками, словно желая взлететь, скрывается внутри ограждения.

Минут через пять возвращается, держа в руках колчан со стрелами:

- Вот у них наконечники серебряные!

Горазд не медля вкладывает новую стрелу на тетиву, но натягивает, стоит и вглядывается в темноту. Долго смотрит как и все остальные, наконец вынимает стрелу с тетивы. Ничего не происходит.

- Ладно, пойду я на место, - бурчит воевода глядя на светлеющий горизонт. – Завтра утром стрелы отдашь.

Уходит. Постепенно в свои права заступает рассвет, но никто не ложился спать. Жгут костры, ждут солнца. Вскоре совсем рассветает. Дружинники прячут оружие, расслабляются, хотя и продолжают разглядывать округу.

Солнце обжигает лучами вершины Змиева хребта, люди вздыхают с облегчением. А когда небесный властелин озаряет видимые склоны гор с восточной стороны, возвещая о приходе утра, то Вольх предлагает:

- Ну что, пойдем, посмотрим, что там было!?

Выдвигается в ту сторону, куда накануне стрелял Горазд. Василий плетется за десятником, ведомый любопытством. Следом бредут Горазд и Воислав остальные остаются на местах.

Отходят метров на семьдесят, как Горазд пригибается к траве, брезгливо морщит нос, поднимает за самый край у оперения свою использованную стрелу. Ее наконечник измазан чем-то темным и слизистым, а воняет так, будто бы совсем рядом находится бомжик.

Горазд мгновенно отбрасывает испорченное жало:

- Нет, теперь я ее себе не возьму.

- Ну и правильно, - соглашается Воислав. – Теперь толку от нее не будет, она злом помечена.

- Зато следы от этой твари остались, - разглядывает примятую траву Горазд.

- Давайте разделимся, - предлагает Вольх. – Я с Василем посмотрю места, где были дозорные, а в с Воило проследите путь этой твари.

Расходятся.

К месту, где должен был быть первый дозор, Василий с Вольхом заходят с разных сторон. Берестов идет сверху, а десятник вдоль леса.

Василий первым примечает торчащею из-за дерева полосатую штанину, предупреждает Вольха. Десятник подкрадывается к указанному месту не напрямую, заходит полукругом. Как только огибают дерево, взору предстаёт лежащий Буян. Здоровяк всхрапывает, распрямляет согнутую ногу. Он просто бессовестно дрыхнет!

Десятник слегка пинает засоню в бок, пытаясь разбудить. Буян вскакивает как ошпаренный, хватается за оружие, тараща с просони очумелые глаза. Но видя, кто перед ним прекращает шарить оружие, но с ещё большим удивлением оглядывается по сторонам.

- Спишь, - вопрошает десятник с угрожающей ноткой в голосе.

- Ага, - простодушно отзывается Буян. – А где смена, утро уже?

- А ты где был, смена никого из вас не нашла!

- Я... я все время был тут, - Буян хлопнул по траве рядом слева от себя, - а тут, сидел Всерад! Где он?

- Я бы от тебя хотел узнать, где он? – в свою очередь переспрашивает Вольх.

Буян в ответ разводит руками, пожимая плечами. Толку от него нет, знает не больше остальных, дрых всю ночь, пока лагерь прибывал в тревоге и всю ночь не спали.

- Давай амулет, - требует Вольх.

Буян послушно снимает вещицу, с явной неохотой передаёт десятнику. На что Вольх замечает:

- А ты еще не хотел одевать! Видишь живой и даже выспался, а всех остальных дозорных упыри сожрали.

Буян кисло улыбается в ответ недоверчиво поглядывая на старшего. Василий кивает в подтверждения слов Вольха, чем вызывает перемены на лице здоровяка, улыбка исчезает сменяясь тревогой.

Дальнейшие поиски ничего не дают. Правда с обратной стороны лагеря, в районе, где должен был стоять четвертый пост, Вольх находит чью-то шапку.

- Это шапка Всерада, - заявляет Буян.

- Ты уверен!? – переспрашивает десятник.

Здоровяк берёт находку в руки крутит рассматривая с разных сторон, усилено кивая утверждает:

- Да это его шапка, точно говорю!

- Странно, что она делает с обратной стороны лагеря от места, где вы стояли в дозоре?

Но никто ничего предположить не может, ответа нет.

Возвращаются в лагерь. Горазд и Воислав уже на месте. Воевода, видя живого Буяна, искренне радуется, сбросив всю прежнюю важность и неприступность, по-отечески обнимает здоровяка и даже целует в лоб. От чего великовозрастный детина краснеет как девчонка.

Вольх обо всём докладывает Твердовичу, не забывает поведать, что Буян спал на посту, но последнее воевода пропускает мимо ушей.

Горазд с Воиславом ничего не нашли, да и след очень быстро потеряли не смотря на все следопытские навыки и способности Горазда. Сообща обсуждают происшедшее, и Твердович соглашается с доводами Вольха, что выставлять внешний дозор в этих землях не стоит.

За завтраком печальный Мазур сокрушается:

- Вот еще семерых потеряли, и сколько же нас теперь осталось? Хотя бы вот сотня наберется?

- Без княжны, Арфении и Василия как раз сотня и будет! – сдержано уточняет десятник.

Компания завтракает молча, потеря товарищей не располагают к праздной болтовне.

*****

Старый ворон цвета глубокой ночи, ярко стальные отблески перьев словно звезды в безлунную ночь. Летит тяжело, не дело для старых костей метаться по бескрайним просторам – это дело юных. Тревожно ныне по всему Белоградью, грядут лихие времена, будущее теряется в дымке хаоса, беспокоит Мудрейших неясность грядущего. Распалась едина и всегда четкая нить мировой судьбы на сотни и тысячи возможностей, что сплетаются в клубок безвестности. Не пройти взором, не пробиться веденьем, сквозь плотные переплеты, но те что подвластны осязанию сулят кровь, страдания и гибель. Народы Белоградья на распутье, новая веха впереди. Следующий шаг, труден, подъем по ступени вверх потребует жертв. Врата открыли, свершили ошибку. Просочилась былинка чуждого, опрокинула устоявшийся порядок вещей, рухнул покой и чинность эпохи. Дуют студеные ветры перемен, доносят из будущего копоть, запах гари, стоны страждущих и зловоние смерти.

Несет мудрая птица тревожные вести, которые не доверят неопытному слётку. Слышит шум, голоса людей. Не видит, глаза уже не те, летит на звук. Присаживает на ветку дерева стоящего у старой дороги, но так чтобы не бросаться в глаза путникам. Видит, с севера плетется колонна верховых и повозок. Впереди вельможный муж, важный, упивается старшинством. Вокруг дюжие молодцы, взирают грозно, собраны, излишне усердны. Едет верхом черноокая дева, жгучая ликом, но не мать – воительница. Вот дребезжит по ухабам тарантас, ведает не простолюдины внутри. Окошки занавешены, невидно кто внутри, но нет нужды зреть, они без нужды посланцу. Кибитки, телеги, конные, люди придавлены зноем, едут не спеша. Но тот, кто нужен посланцу леса, не виден. Вереница путников все тянется и тянется, вот уже виден конец. Приближаются всадники, плетущиеся в конце поезда. Видит нужного человека, едет верхом одним из последних. Но тревожно ворону, чует враждебный дух – не родный, едва уловимы, не ясный, но мудрому существу видимый. Чуждая сущность, но уже знакомая. Разумеет, смущает человек в последней подводе, сидит боком к движению, спиной к птице. Но устает, разворачивается в другую сторону, лицом к пернатому вестнику. Старый ворон признает в молодце чужеземца виденным прежде в окрестностях Древа Путей. Это он ехал в одной повозке с ведающей матерью. Это с ним пришла тревога к Мудрейшим. Но чуждость иноземца померкла, не сквозит ей по округе, затерлась изветрилась, лишь опытный взор способен уловит инородность души не званного гостя. Ослабла враждебная сила стелющаяся следом, тянется немощной тенью, не отстает, не отпускает пришельца. Есть надежда – справится с призраками злыми, жадными до слабого духа. Обретет силу человече. Остается только ждать.

Но чужак сейчас не важен. Нужно донести весть получателю, но так что бы никто о том не проведал. Не здесь, знает, где ждать, ниже по дороге есть преграда. Взлетает, летит на юг, низко над деревьями, прячется от дороги дабы не привлекать внимания.

Ночное происшествие и утренний разбор «полетов» задержали отправку в путь. Через, примерно, час с момента выезда, достигают останков какого-то поселения. Всё заросло густым бурьяном и напоминает о существовании домов лишь уродливые холмики земли да кое-где заметные старые кирпичи разбитые и тратившие первоначальную форму. Воислав оглядывается по сторонам, говорит:

- Помню это место, нам осталось еще два ночлега, на третий день к вечеру достигнем моста через Большую Тросянку, а там и поленицы.

Вольх кивает с задумчивым взором. У Берестова поднимается настроение, не терпится увидеть страну Амазонок, одной жутко строптивой Арфении не достаточно.

Около полудня, въезжают в лиственный лес, где необычно много сухостоя, колонна неожиданно останавливается. Жара жуткая, по оценкам Василия не меньше тридцати градусов в тени. Задержка на солнцепеке не очень-то радует.

Вольх уезжает вперед, отсутствует не долго, возвращается.

- Чего там? – высовывается из повозки Борода.

- Дорога завалена деревьями, но выглядит так, будто бы сами свалились. Всем держать ухо востро!!! – приказывает десятник. – Сейчас молодцы воеводы проверять окрест и разберут преграду, тогда и двинемся.

Вести принесённые Вольхом заставляют напрягаться, машинально тянутся к оружию, настороженно вглядываться в окружающие заросли. Ничего не происходит. Солнце жжет и печёт, но странное дело никто, акромя Воислава, не снимает шапок и верхней одежды. Василий готов и рубаху скинуть, но боится обгореть на Солнце. В конце концов, не выдерживает, слезает с телеги, присаживается у стоящего рядом с дорогой деревца, прячась в тени. Никто не обращает на это внимание, все остаются на местах, с поникшим видом терпеливо ждут.

Берестов озирается вокруг, ему кажется журчание ручья в глубине леса. Решает проверить, углубляется в лес. И в самом деле находит широкий, но мелкий ручеек, с чистой водой, по дну которого плавают жирные пескари, едва не показываясь на поверхности. Зачерпывает воду, пьет прохладную влагу, вкушает природную свежесть. Выливает теплую «бурду» из фляги, набирает свежей воды, вдоволь напивается сам. Умывается. Плескаясь обращает внимание, что на одном близстоящем дереве, на ветке, сидит необычно большой ворон, внимательно следил за действиями человека. Глаза птицы, кажется, не по-птичьему разумны. Возникает чувство, что ворон все понимает и взирает на двуногого с осуждением. Василий решает не обращать внимания на птицу, продолжает процедуры.

- Василий ты где? – это зовёт Вольх.

- Я тут, у ручья, – откликается Берестов.

- Я ж просил тебя не отходить! – укоряет десятник, идет на своих двоих держась за рукоять меча. – Пойдем!

- Жарко очень, - начинает оправдываться Василий, - я вот решил немного освежиться.

- Поедем, - непреклонен Вольх, разворачивается обратно.

Василий еще раз бросает взгляд на ворона, теперь кажется будто пернатый смотрит насмешливо.

- Странная птица, - произносит Берестов вслух намереваясь идти следом за старшим товарищем.

- Что ты сказал, - резко останавливается десятник.

- Да птица странная, вон она сидит, - Василий указывает на ворона.

Вольх прослеживает взглядом в указанное направление. Видит, распрямляется, прижимает правую руку к груди в области сердца, отвешивает птице глубокий поклон.

- Здравствуй Ворон Воронович, - поприветствует он ворона, - прости, что сразу не приметил.

- Здравствуй Вольх! – игнорируя извинения картавит ворон.

- Я знаю, ты - Ворон Воронович, здесь неспроста, - продолжает десятник, - без особой на то нужды, не покидаешь Великий лес!

- Твоя правда, вольный человек! – отвечает птица.

- Чем же навлек я на себя милость твою?

- Не в милости дело! Меня прислали Мудрейшие с вестью для тебя одного!

Вольх окидывает Берестова оценивающим взглядом, произносит:

- Говори Ворон Вороновч, и не чурайся его чуждого духа!

Ворон, резко поворачивая голову, то одним то другим глазом разглядывает Василия, но невозражает:

- Мудрейше вложили мне в уста весть - впереди ждет вас злое лихо! Готовьтесь к встрече!!!

И ворон не дожидаясь ответной реакции, взлетает с ветки, натужно махая крыльями улетает в северо-западном направлении.

- Благодарю тебя Ворон Воронович! – бросает Вольх вслед птице, а затем, уже обращаясь к спутнику, приказывает. – Пошли!

Идут не в хвост к десятку, а наискось в сторону головных повозок колонны. Выходят из леса после того места, где находится тарантас княжны. Вольх ступает решительно, как танк. В нем чувствуется непреклонность и решимость, кажется, что встань на его пути гора – сметет её одним махом.

Твердович замечает обоих сразу же по выходу из зарослей. Видя, что излучает собой десятник, бледнеет - непроизвольно хватается за рукоять меча! Василий чувствует, что сейчас произойдет столкновение формального и неформального лидера – предстоит битва «титанов!» Это не банальная драка, не столкновение на мечах, нет - это жестокая и страшная битва двух суверенных индивидов, от исхода которой зависит будущее их всех и всего предприятия, миссии. Оба знают о своей силе и акцептировали ее, каждый исполняя свою роль и избегая, многие годы прямого противоборства, служили общему делу и цели, но оба понимали, что рано или поздно столкновение может случиться, и вот этот час настал!

- Воевода, прикажи всем одеть брони!!! – в категоричном тоне заявляет Вольх.

- Чего это вдруг? – с напускной приветливостью и даже некоторым пренебрежение спрашивает Твердович, хотя внутренне напряжен так, будто тетива перед выстрелом, а на виске у края шапки пульсирует вена.

- Беда стережет нас впереди! – продолжает давить десятник.

- Что за беда? – переспрашивает воевода, пытается говорить в выдержанном тоне.

- Этого я не ведаю, прикажи!!!

- Нет! - сверкает Твердович упрямыми очами.

- Прикажи, людей же погубишь? – не ослабляет хватку Вольх.

- С чего это вдруг, - попытается вывернуться воевода. – С какой такой стати?

- Весть я получил!

- От кого?

- Не важно.

- Послушай Вольх, - чувствуется, Твердович начинает терять самообладание. – Ты скажи мне внятно, кто, где и когда, тогда я решу приказывать или нет!!!

- Я не ведаю кто, я не знаю где и когда, но я владею знанием, что беда случится до того как мы достигнем владений полениц, - напирает Вольх.

- Ах, не знаешь, - усмехается Твердович, - так вот, я не буду отдавать приказа на основании каких-то пустых фантазий, происхождение которых ты не можешь внятно объяснить, я не буду жарить людей в доспехах на этом солнцепёке, цельных три дня подряд! Я говорю - нет!!!

- Юрий, - идет ва-банк десятник, - не будь упрямым глупцом, ведь людей погубишь, прикажи!!!

- Что, - Твердович закипает, наливается краской, для него это слишком, не превычен к подобному обращению. – Пошел вон! Возвращайся к своим людям и прикрывай мне тыл! Вот мой приказ!!!

- А я плевал на твои приказы!!! – ответ Вольха шокирует Берестова, это прямое нарушение субординации, не исполнение указаний властного лица и все такое, за это ведь могут и того...! Десятник продолжает говорить, не делая паузы. – Ты мне не указ, мне даже князь не приказчик и все ваши повеления и законы. Я Вольх – я вольный человек!!! И нет надо мной никаких господ, перед одним ответ держу – перед отцом нашим Всевышним, не чту я никаких иных законов кроме Его канонов, заветов Вседержителя! И только его власть признаю и только ему служу я! Здесь я только по Его воле, по своей воле! И князю и тебе по своей воле служу, по Его воле!!!

Вольх умолкает, ожидая ответа Твердовича. Но воевода молчит. Он бессилен сокрушить наглого десятника, нет у него ни сил, ни средств, ни авторитета для подавления наглеца. Не может он рассчитывать на поддержку своих людей, так как по лицам тех кто понимает о чем ведется речь, видит - они на стороне Вольха, а по лицам остальных, кто не осилил сути возникшего конфликта гуляет растерянность. Вольх апеллировал к высшему арбитру к высшему властителю к высшему порядку вещей, к тому - кто для каждого русича, без пререканий главнее, вельмож и князя, чьи каноны чтят и исполняли все. Мудрый воин апеллировал к Создателю, а против такого аргумента не способен пойти даже Твердович со всей своей спесью и упрямством. Вольх его обезоружил!

Но десятник не долго молчит, похоже, ведает средство, как повергнуть воеводу, как победить самодура:

- Чего ты хочешь?

Василий видит, что на ответ или не ответ прямого вопроса теперь зависит авторитет Твердовича, состоятельность как руководителя и как личности. Если, как утверждал Вольх, Твердович не дурак, то выкрутится, если же не настолько умен как о нем говорилось, то после неправильного ответа придется: либо поворачивать коней и ехать обратно с горсткой приспешников, либо пойти и удавится на какой-нибудь берёзе из-за своей несостоятельности.

Воздух вокруг нагревается, будто в доменной печи; наэлектризовывается, словно перед бурей века, еще чуть-чуть и вокруг самопроизвольно засверкают молнии. Воздух замер, не струится, с каждой секундой вязнет и густеет. Былинки, кружащиеся в незамысловатом па, цепенеют на месте, натужно вращаются вокруг оси не смея упасть на землю. Насекомые беспомощно трепещут, будто угодили в паутину. Животные замерли, испуганно таращатся, не фыркают, не шелохнутся, не отгоняют хвостом мух и слепней. Не трещат повозки, не тревожат их ни люди не твари бессловесные. Не слышно птиц, то ли боятся людей, то ли как и все поддались напряжению. Пространство вокруг словно воск, стягивается в стылый шар, вязнет, скручивается в тугую спираль. Люди всё чувствуют, неважно, кто это, стараются сжаться, стать как можно меньше, укрыться, стремятся избежать, вот-вот готовых полыхнуть разрядов – испепелить здесь всё. Тишина настолько звонкая, что можно оглохнуть.

Берестова почти физически пронимает сжимающееся пространство, осязает, как надвигается лес со всех сторон, как Мир становится уже и теснее. Бытие свернулось в узелок, даже время вязнет. Напряжение, приведшее к кульминации, которое копилось, возможно, десятки лет.

Предстоит битва «титанов», и может быть вот-вот свалится чья-то голова. Похоже сегодня станет на одного сильного человека меньше, или...

Твердович не спешит с ответом, но от вопроса Вольха, заметно воспрял духом. Прекрасно осознаёт, что это верный шанс уйти от поражения.

- Ты хочешь знать, чего я хочу? - чуть ли не кричит воевода на таких повышенных тонах начинает отвечать, - Ты хочешь знать?

Твердович распрямляется в стременах, вытягивает голову, поворачиваясь лицом к людям в колоне, обращается и ко всем:

- Что ж знай, знайте вы все! – Я хочу, что бы бояре никогда мне не тыкали в лицо моим не знатным купеческим происхождением! Я хочу быть одним из них, равным им! Я хочу сидеть с боярами за одним столом! Я хочу иметь место по правую руку от князя, пить княжеский мед из его кубка, принимать подарки с плеча властителя! Я хочу, что б у меня было вдоволь злата, сколько мне надобно. Я хочу быть воеводой над всеми воеводами! Я этого хочу и я делаю все для этого и буду делать. Эта поездка один из шагов к моей мечте, потому я дойду до цели, чего бы мне это не стоило! Вот чего я хочу!!!

«Один - один», - мелькает в голове Василия. Твердович и в самом деле оказался не дурак, воспользовался единственным шансом. При всей своей антипатии к воеводе, Берестов даже проникся уважением к нему. Имея столь яркие недостатки Твердович обладает и не менее блестящими достоинствами: смел, умен, боец по натуре – сражается до конца, не выиграв битвы, он ее не проиграл, прекрасно воспользовался лазейкой данной самим же оппонентом.

Вековая тишина, все безмолвствуют, молчат и Вольх с Твердовичем. Возникла патовая ситуация, а беззвучие лишь следствие.

Василий понимает, что Вольх сделал как минимум две ошибки. Первое – зная об упрямстве воеводы все же пошел в лобовую; второе – желание дожать противника, после того как сумел повергнуть. Если бы Вольх оставил после ответа на приказ воеводы все как есть, то сейчас бы у дружины был бы новый воевода, как минимум до конца этой поездки. А так они стоят друг перед другом, не имея преимуществ. Твердович откровенностью обезоружил Вольха.

Молчание длится несколько минут, но все чувствуют, как напряжение спадает. Воевода и десятник понимают, что преимуществ нет ни у одной из сторон, а дальнейшее противостояние бессмысленно.

Вольх, в конце концов разворачивается, грузным шагом направляется в конец колоны, люд почтительно расступается на пути. Берестов семенит следом.

Не успел десятник удалиться на несколько десятков метров, воевода выкрикивает распоряжение:

- Те кто верит Вольху, можете облачиться в брони, мы подождем. А я лично не одену, у меня нет желания парится в железе на таком зное.

Последнюю фразу бросил с ощутимой злостью в голосе.

Василий наблюдает как, примерно, половина дружинников следует совету, а это значит, что как минимум половина верит Вольху. Василий осознает, что тоже одел бы броню и терпел под жгучим солнцем, просто из солидарности с остальными. Но, увы, брони у него нет.

Наконец достигли конца поезда, вольхова десятка. Как обычно из повозки высовывается Борода с вопросом:

- Ну чего там?

Видимо как бы громко не спорили Твердович с Вольхом, до них весь спор в полном объеме не дошел.

Десятник в ответ зыркает уж больно зло, Борода аж шарахается в сторону. Прячется в глубине повозке, сжимается, ничего более не спрашивая и не высовываясь.

Десятник, подойдя к телеге, которой правит Мазур, кладёт руки на борт одна на другую, утыкается в них лбом. Так стоит пару минут, и никто не смеет побеспокоить.

- Дурень я, ох и дубина же я, - отрывает десятник голову и смотрит на Берестова. – Ведь знал же, всю жизнь знал, что Твердович упрямый как бык, но нет же, полез на рожон, ведь мог же по-другому, мог! Мог обойти его упрямство, чем же я после этого лучше Твердовича...

- А что случилось? – несмело на выдохе задает вопрос Воислав.

- Одеть брони, - вместо ответа приказывает десятник и первым лезет в свои сумки, в которых возит доспехи.

Никто не перечит, даже не заметно и тени сомнений. Все исправно приступают к облачению в брони, помогая друг друга. Василий из солидарности натягивает полукафтанец и наглухо застёгивается! Берётся за самострел, проверяет механизмы, пересчитывает болты в колчане, пробует, насколько хорошо они вынимаются. Когда все, кто желал, облачились в броню, воевода даёт команду к выступлению, так как дорога уже давно, еще до спора, была расчищена. Воислав спокойно, по-деловому все же переспрашивает:

- Брони то зачем?

- Так надо, - не вдаваясь в подробности, отвечает Вольх.

Видят старший пояснять ничего не будет, взоры устремляются на Берестова. Десятник не говорил о Вороне, видимо есть причина, по которой нельзя сообщать об источнике информации, видать причина веская. К тому же ворон говорил, что весть только для Вольха, а значит Берестов не имеет права разглашать информацию о первоисточнике, тем более ему это знание не предназначалось.

- Так надо, поверьте, - выдаёт Василий. – Была бы у меня броня, я бы сам одел.

На что Мазур замечает:

- Ты не спеши, успеешь еще, наносишься.

Видимо ответ Василия всех удовлетворил, так как никто ничего не спрашивает и стоически, как и еще половина дружины выносят пытки жарой.

Едут молча. Берестов смотрит искоса на Вольха. Тот едет как обычно, рядом, немного задумчивый, но не злой, привычное добродушное выражение лица уже на месте. Берестов решается спросить:

- Послушай Вольх, а что такое Воля-вольность? Почему вы противопоставляете Волю Свободе, разве это не одно и то же?

Пожилой ратник взирает на вопрошающего слегка удивленно. В глазах читается недоумение, будто в голове проносится: чужак не понимает очевидных вещей, обыденных и основополагающих для полноценной жизни человека!

- Нет, не одно и то же! – отвечает десятник, тут же задает вопрос. – Что такое свобода?

- Свобода – возможность делать всё, что не наносит вреда другомуи отвечать за свои поступки, но это желание ограничено правами других людей!

- Хм, интересное определение, прежде не доводилось подобного слышать...

- Понятие свободы зависит от времени в котором живем, от восприятия и культуры! – Василий решает внести уточнение.

Церковники понимают как свободу от греха и божьей немилости, торговцы как возможность беспрепятственного торга-обогащения, вряжники как свободу от власти и принуждения. Каждый видит её по своему! Что есть Свобода для тебя.

Берестов задумался, никогда ранее по настоящему не задавался подобным вопросом. Воспринимал постулаты вложение в голову как должное, но вложенные чужими людьми. А вот тут необходимо дать личный ответ, своё истинное понимание, иначе не получится беседы с Вольхом.

- Да Вольх задал ты мне вопрос! – трёт подбородок Василий. – Всегда думал что знаю ответ, а теперь вижу что все не то. Нет, я раньше тешил себя иллюзиями, что ведают что это такое. Но сейчас, пожив с вами понимаю – всё не то.

- Могу подсказать

- Нет, не нужно, - трясёт головой Берестов. – Как бы мне не хотелось обо всем узнать, как бы не съедало любопытство, понимаю, готовый ответ мне повредит. Сам хочу дойти до понимания. Дай мне день-два, а там закончим разговор!

- Понимаю и поддерживаю! – с задумчивом взором речёт десятник.

Приближается вечер. Покидают лес, вползают на одну из возвышенностей в избытке усеявших округу. Берестов видит прямо по курсу огромный гребень с отвесной стеной, ответвление хребта, наверное, не менее полукилометра в высоту. Высится над округой черной стеной, похоже это гранитный пласт потому такой темный. Гребень резко обрывается у западного края, там он кончается, именно туда ведет дорога.

Вольх замечает его интерес, поясняет:

- Там у подножья Засечного камня и заночуем, а потом еще один день и еще одна ночь, к вечеру следующего дня будем в Магурии!!!

- Здорово! – выдыхает Василий, но тут же спрашивает. – А почему он Засечным зовется?

- Потому как в былые времена южная граница Руси проходила по этому камню, здесь была засечная черта. Давно это было!

Чем ближе подъезжают, тем величественнее смотрится уступ. Из-за своей мрачности, оказывает подавляющее действие. Стена на удивление ровная, без уступов, огромная, хоть и не вполне ровная, волнистая плита с продольной структурой. Этот «камень» подошел бы к антуражу какого-нибудь фильма ужасов.

До захода солнца приблизились достаточно, что бы ощутить всю мощь и красоту природного творения, но не так близко, что бы оказаться в тени. На ночлег устраиваются примерно в трех, четырех верстах от подножья.

Как всегда у костра завязывается разговор. В начале - о насущном, о текущем, но потом неумолимо идет к недосказанному днём.

- Ну и зачем мы жарились весь день в доспехах, я думал, что упарюсь как репа в печи? – возмущается Борода.

- И завтра будем париться! – одёргивает десятник.

- Не пойму я тебя Вольх... – Борода начинает заводиться.

Но вместо десятника, не давая договорить, отвечает Берестов:

- Не нужно лишних вопросов, не уж-то вы ему не верите!?

Возражений нет, повисшее было над костром нытье, испаряется как снежинка в пламени, верят Вольху. Берестов же переводит взгляд на десятника, делится тревогой:

- А ведь Твердович тебе не простит вчерашнего!

- Это уже не важно, - отмахивается Вольх. – Я больше у него служить не буду. Доберемся до Магурии, передадим княжну на руки Русановой дружине, я вас всех соберу, и поедим мы в Мусаиловград, к волхвам. Мудрейшие решат, Василь, как помочь тебе, если ты уж попал к нам, значит есть способ вернуть обратно. А потом я пойду служить к Борису Белокаменнскому.

- И мы, - вякает Макар.

- А куда же вы без меня денетесь, - улыбается Вольх. – Горазда обязательно заберу.

- А Буян вот, наверное, останется у воеводы, - вздыхает Мазур. – Жаль, что Твердович такой упрямый!

- Знаете, что мой дед говорил про упрямцев? – начинает Берестов.

- И чего же, - подхватывает Мазур.

- Он у меня курил самокрутный табак.

- Чего курил? – встряёт Воислав.

- Травка такая, которой и я злоупотреблял, - отвечает Василий.

- Покажешь травку эту, - радуется Воислав.

- Нет, к сожалению, я ее видел только в измолотом виде и тебе помочь не смогу, так как не знаю, как она выглядит.

- Жаль, - вздыхает Воислав, - мне было бы интересно взглянуть.

- Лучше не надо! – усмехается Берестов, продолжает. – Есть у меня двоюродный дядька, это сын брата моего деда. Дядька был интеллигентный, образованный, считался очень умным человеком. Часто приезжал к нам, а по соседству у нас жил колх... крестьянин, который за пределами то нашего села нигде не бывал, ну почти, грамоты толком не знал. И вот один раз заспорили они о чем-то сосед и мой дядька, долго спорили. Дед сев на лавочку, и я рядом с ним, наблюдая спор, закрутил он самокруточку, травку эту значит. Закурил и, пуская дым, изрек: «С глупцом спорить, что с козлом бодаться – все едино!!!» Я спросил - почему же. На что он ответил: «У козла рога он все равно победит, а у глупца его глупость, все равно, что рога, глупец всегда победит!!!»

- Кха, ха, ха-ха – взорвал округу дружный ржач вольхого десятка.

Сей смех повергает Василия в некоторое недоумение, не видит в сказанном ничего особенно смешного. Вся округа таращится на них.

Воислав закатывается, воздев голову к небу, Сом вообще катается по земле, схватившись за живот, Мазур смеется, утирая слезы текущие из глаз, через смех пытается что-то выговорить:

- ... Твердович с рогами...

Только удаётся разобрать Василию, но и этого достаточно, понимает причину смеха. Спутники, рассказ Василия, ассоциировали напрямую с воеводой, от того и смешно. Василий поначалу просто улыбается, но когда пробует представить бодающегося Твердовича, да еще с рогами, то удержаться от смеха уже не может.

Под конец Макар давится слюной закашливается, а когда прокашлявшись переводит дух подскакивает и куда-то убегает.

- Ну вот, побежал трепаться! – переводя дух, комментирует Борода.

Через пару минут до ушей доносится взрыв хохота у соседнего костра. Макарка разносит «заразу». До конца вечера периодически слышится взрывной смех, то от одного костра, то от другого. Макар старается вовсю. Определённо, шутка дойдет до воеводы, а это не прибавит властному мужу любви к Берестову.

Василий чувствуя усталость собирается прилечь, но тут из прохода в оцеплении повозок, вырывается воевода. Злой как стадо чертей, глазами мечет молнии, кипит. Но на полпути от входа до костра вольхова десятка останавливается, взор упирает в Берестова. Если бы взглядом можно было бы испепелить, то Василий вспыхнул бы как порох. Но он держит взгляд Твердовича, сидит расковано будто бы ничего не происходит. Но он не один, на Твердовича смотрят все сидящие у костра вся вольхова когорта, и Василий чувствует их поддержку, они на его стороне.

Следом за Твердовичем словно кошачья тень, выскальзывает Арфения, немного отходит в сторонку от гневного воеводы. Со спины замеряет его презрительным взглядом. Он же не замечает ничего вокруг и только буравил взглядом Берестова. Постояв так несколько минут, бросает взор на Вольха, тут же собирается, лицо приобретает сдержанный вид, поджав губы разворачивается и решительным шагом уходит внутрь ограждения.

Арфения переводит взгляд на Берестова, тепло улыбается и кокетливо подмигивает, не задерживаясь исчезает вслед за Твердовичем.

- Все Василь, вот Арфения положила на тебя глаз, - торжественно произносит Мазур.

- Чего? – Берестов прикидывается дурачком.

- Как чего, если не понял, вот спроси Макарку, он тебе все подробно объяснит, а может и подсобит, вот! – смеётся Мазур не давая спуску Василию.

Спутники вторят Мазуру смехом, но по-дружески.

- Не могу я, у меня дома семья – жена, сын! Домой мне надо.

- Семья это святое! – поддерживает Вольх. – Ты Василь, не горюй, нам с Арфенией не по пути, убережем мы тебя от соблазна. Через два дня дойдем до места, а там спустимся вниз по Тросянке до Лебяжьего, это город полениц на побережье Круглого озера. Там сядем на какую-нибудь торговую лодью, доплывем до устья Медыни, а оттуда поплывем вверх до самого Мусаиловграда!

Наконец все успокаивается. Василий только упав на свою лежанку проваливается в забытье.

Утром проснулся не сам, разбудил Сом. Каша поспела, ждут только его. За завтраком узнаёт, что ночь прошла без происшествий.

По окончанию трапезы, все молодцы вольхова десятка вновь облачаются в доспехи. Из других компаний сему примеру следуют полтора-два десятка человек. Остальные поглядывая на солнце сомнением мнутся у снаряжения, еще утро а уже припекает, обещает день будет еще жарче. Не решаются.

Подъезжает Буян, вопрошает с кислой миной:

- Ты уверен, что нужно одевать Брони?

- Уверен, - твердит Вольх, вскакивает на коня, звеня снаряжением.

Буяну хватает одной интонации, отбрасывает сомнения, что-то бурча в адрес жары лезет в седельную сумку за бронёй, неспешна облачатся. Колонна трогается, но Вольх с командой ждёт пока все пройдут, их дело тыл! Проезжающие дружинники улыбаются Берестову, задорно подмигивают. Воевода гарцуя мимо, делает вид, будто Василия не существует на свете. Арфения пролетая рядом, дарит обворожительную улыбку, Берестов немедля опускает глаза в землю, отворачивается. Мимо дребезжит тарантас княжны, чувствует спиной, как она княжна разглядывает его, не оборачивается.

Наконец-то закончил сборы Буян. Сидя верхом, свешивается с коня и легонько, но так что у Василия чуть не подгибаются ноги, хлопает по плечу, бросая:

- Молодец, а Твердовича не боись, мы за тебя!

Очень скоро колонна достигает «Засечного камня», объезжает препятствие на расстоянии двух десятков метров, практически вплотную. Огибают чудо природы с западной стороны. Хоть к своему окончанию гребень идет на существенное понижение, но все равно невероятно высок. Обрывается резко, давая проход, всё тот же мрачный гранит как и на фронтальной северной стороне. Василий хотел посмотреть вверх, но колос был невероятно высок, возможно, не менее пары сотен метров. С непривычки кружится голова. Колос подавляет размерами и мощью. Резко отворачивается, физически ощущая массивность возвышающейся за спиной плиты.

Вскоре слышится едва различимый шелестящий шум, похожий на шум воды.

- Что это? – спрашивает вслух.

- Перуница ворочается в своем ложе, тесно ей тут, - ответил Мазур.

- Речка?

- Ага, речка!

- А почему Перуница? – любопытствует Василий.

- А потому, что бурная как молнии Перуна, и такая же непредсказуемая. Никто не поймет, где она начинается и как она течет. То на север бежит, то на юг, то на восток, то на запад. И воды у нее бурный, туда лучше не попадать как под стрелы перуновы!

Вскоре плита сходит на нет. Перед глазами предстаёт обратная сторона гребня, поросшая лесом от основания до самого верха, пологая. Производит такое чуство, что засечный камень прежде был обычной равниной, но какой-то природный феномен, взял да выломал кусок задрав один край к небу. Если наклонить голову, градусов этак на двадцать, то все будет как прежде равнина – равниной.

Дальнейший путь петляет по лесу. С обеих сторон высокие деревья, а шумные воды бурлящей горной Перуницы глухо напоминаеют о себе где-то в стороне.

Проходит несколько часов и впереди снова показывается русло Перуницы. Лес теперь в паре десятков метров слева, а справа в пяти – шести метрах крутой берег норовистой речушки.

Василий все думает о вчерашнем с Вольхом разговоре, отложенном до поры. Но мысли бегут в иную сторону к вопросу - почему он здесь. Стойкое ощущение, что неспроста сюда попал. Видимо прав десятник, кто-то приложил к этому руку.

Волхвы владели ключами от пространственных врат, могли их в любой момент открыть и закрыть, вероятно! Запускали в этакий заповедник сказочных и диковинных существ, которые в другом мире просто бы не выжили, их бы люди истребили. А затем, стали впускать людей, но не простых, а людей носителей особого восприятия и отношения к миру. Людей – носителей особого качества, понимающих и ведающих смысл жизни, живущих вольной жизнью и несущих веденье об этом не простом даре! Видимо, видели или предвидели, куда катиться большой мир людей, и решили любой ценой сохранить то что так старательно выхолащивали в прежней стороне. Создали заповедник, не только диковинных тварей и существ, но и людей с особыми знаниями и мироощущением. Сотворили этакую Русь заповедную. Но с другой стороны земли не ограничиваются Русью, здесь живут и другие. Понятно, что Чуди белоглазой и Дивьим людям грозило истребление, но ведь тут есть козаре, адильцы и ромеи, а главное латинцы, носители совершенно иной философии – философии наживы любой ценой! Зачем? Возможно, для конкуренции той самой важной жизненной философии, которую стремятся сохранить в этом заповеднике. Мудрейшие понимают, что без конкуренции всё зачахнет. Потому и пустили разных инородцев, не дают превратиться в болото, загнить всей жизни.

«А меня зачем притащили?» - не даёт покоя вопрос в голове у Берестова, зудит еще острей. Ему не нравится быть пешкой, простым исполнителем чужой воли, быть мальчиком на побегушках. Но тут же осекся, а ведь до появления в этом мире он не то что пешкой был в чужих руках, а просто одной из козявок живя с дозволения всесильных, по их милости. Тот же шеф посылал даже за кофе – самый, что не наесть мальчик на побегушках. Даже косо не мог посмотреть на шефа, не дай бог чего подумает, боялся что он запросто может выгнать неугодного холопа. Сейчас чувствует, что это был спорный вопрос, нужен был шефу, но тогда боялся и прогибался. Как впрочем и все остальные. А тут получив такие знания, окунувшись в такой водоворот бытия и вдруг выпендривается.

Вопрос все же в том - зачем все это? Вряд ли понадобился Волхвам здесь в этом мире. А может и правда, совершенно случайно. Может лесные чуды расслабились или не достаточно рьяно выполняли обязанности, занялись попутными делами и просто прохлопали визитёра. А раз свалился в дыру, вынужден тут болтаться.

Но если все же впустили, но для того что бы унес отсюда что-то в тот дркгой мир? Знания о Вере, её значимости, о православии, о воли. Знания как стать суверенной личностью и как обрести собственную жизнь обратно в свои руки. Хорошо, пусть так, но что произойдет когда вернется обратно, кто станет слушать, ведь не имени ни авторитета, ни власти и регалий нет. Только посмеются, или даже послушав все странные рассказы, решат, что больной на головку человек, пошлют в место, где держать подобных чудиков, а точнее в психушку или просто... в лучшем случае. Ведь доказательств пребывания где-то там предъявить не сможет.

А может Волхвы используют в качестве носителя идей, что бы принёс их туда и заразил остальных. Ведь любая идея это вирус. Этакой вирусоноситель, принесет впитанные тут замыслы домой, в родной мир, а они вырвавшись наружу никогда не угаснут, будут жить в умах других людей бродить разрушая тот мир. Ведь наверняка Мудрейшие запускали соглядатаев в другой мир, но видя, что там пришли в ужас, в результате решив, что время пришло. А может быть люди, пройдя все муки, дозрели до понимания, может быть Россия, да и вся Русь, раздробленная сегодня на куски, пережив жуткие испытания, выпавшие на долю за тысячу лет, дозрела до особой миссии. А тут подвернулся им под руку подходящий экземпляр, годный быть проводником меж двух миров.

Вот только в чем эта миссия?

И вдруг его осенило: Миссия Руси – в привнесение гармонии в Мир! В приведении в Лад жизни всего человечества. В примирении противоположностей, таких как – индивидуализм и коллективизм, Свобода и Воля, демократии и власти, желаний масс и знаний мудрейших... Вот почему говорила Ванга – слава Владимира прогремит на весь Мир и все затмит. Не нужно искать человека по имени Владимир, не в человеке тут дело. Ванга провозгласила не имя – а концепт будущего мироустройства. Человечество будет стремиться жить В Ладу с Миром. Потому и получилась реплика – «слава Владимира». Человечество будет стремиться к гармонии, а жажда наживы, фальшивые ценности и лживые лозунги канут в лету, и станут не важными.

Это уже давно поняли местные русичи, стараются жить в ладу. И потому недолюбливают латинцев, так как у них на первом месте жажда наживы, власти, и ни о какой гармонии и слышать то не хотят. Очень показательно в этой ситуации то, что они извели или изгнали со своих земель всех, кто им не подчинился или не соответствовал их стандартам! Ну, прямо как американцы поступили с индейцами в свое время!!!

Гармония вот что важно! Потому русские люди в этих краях уживаются с разными чудами в одном мире, да не просто на одной земле, а даже в одном дворе в одном доме! Вспоминается попутно Ведагора. Поэтому на Руси рука об руку существует христианство и язычество лика как их там – ведающих Рода..., существуют мирно, и никто никого за это не упрекает, вместе спят, едят, бьются с врагами плечом к плечу, дружат! И неважно кто как воздает почести Всевышнему, крестится ли, аль бьет поклоны перед солнцем или еще как. Потому как поняли, важна не принадлежность к как-либо клике – главное это Православие!!! Как объяснил Вольх: Православие – это жизнь по закону божьему и претворение этих законов в жизнь каждого. Вот она истинная суть этого слова! Вот она формула человеческой жизни на земле и каждого человека в независимости от вероисповедания! Православие - соль человеческой Веры!!!

Василий вздыхает облегченно, внутренне противоречие касательно связки слова Православие равно Христианство разрешилось, христианство может быть Православием, но не равно ему ибо Православие это нечто больше, всеобъемлющее, не просто перевод иноземного слова и нет тут никакого противоречия, простое сокрытие смыла тому виной. По умыслу ил или просто по незнанию – не суть важно.

Но именно в этот момент, когда на Берестова снисходит понимание, сродни прозрению, когда в душе наступает примирение с самим собой – происходит то, чего так все боялись:

Впереди, в том месте, где дорога скрывается между густым лесом и прибрежной скалой, что закрывает дальний обзор, выросли как из-под земли, словно стихийное бедствие, как бред ужасных кошмаров..., заступили на поле – Они!!!

*****

Знойный день. На небе ни облачка, лишь глубокая синева и жесткое солнце. Сочная зелень будто застыла, придавлена жарой. Легкий ветерок с гор не приносит облегчения. Лишь надоедливые насекомые резвятся в палящих лучах. Пахнет пылью.

Ахаву не привыкать, для южанина заурядная погода. Это намного лучше, ледяных объятий перевалов. Утром, случайно, удалось переброситься парой слов с подручными Вак-Хи. Их голоса совершено другие, даже близко не похожи на говор таинственного собеседника. Отрицательный результат - тоже результат, круг подозреваемых сузился до презренных. Неприятно. Высокородный морщится от осознания – ведь придется самому вступать в беседу. Говорить с ними все равно что лезть в нечистоты. Никого не попросишь, некому довериться, а главное не должен знать Кими. Как это сделать? Высокородный вздрагивает, от понимания - в разборки знати влезли человекообразные из нижайшей касты. Но зачем, чего хотят добиться? Эти никчемные существа и вдруг ведут собственную игру, плетут интриги – немыслимо! Что-то случилось в Мире, раз человекоподобные животные пытаются играть высокородными словно куклами...

Обещает себе, впредь повнимательней относится к презренным, хотя бы для того, что бы не болтать лишнего в их присутствии.

Тхи-Ку обходит шатры, что бы в поле зрения попали презренные. Половина из них вальяжно развалившись, отдыхают в тени, остальные буд-то умирающие мухи, копошатся в вещах служителей, не то сортируют - не то ищут что-то. Делают спустя рукава с брезгливым выражением лиц. Ленивый сброд.

За спиной странное оживление. Оборачивается. К нему бежит Метун-Эк-Сан, глаза округлены, лицо красное.

- Дозорный раньше срока возвращается! – юный офицер шепчет и кричит разом, захлебывается от возбуждения.

«Началось» - замирает сердце Ахава. Вдвоём бегут к западному краю стоянки. Всадник мчит во весь опор не жалеет лошадь. Спрыгнув с неё, улыбаясь во весь рот, докладывает:

- Едут!

- Сколько им еще до назначенного места? – по-деловому вопрошает Высокородный Ку.

- Не больше 3-х часов!

- Сколько их?

- Силы ро-со примерно равны нашим.

- Все верно, не обманули доносчики, - Тхи-Ку улыбается Метуну. Тут же даёт указание разведчику. - Скачи обратно к засаде у дороги, скажи что бы дозорных ро-со пропустили, лишний шум нам без надобности. Но если те попробуют вернуться, предупредить своих – убить!

Посланник впрыгивает на свежую лошадь и уносится в обратном направлении.

Ахав оглядывает лагерь. У гвардейцев напряженные позы, лица радостно-возбуждённые. У самого трепещет сердце. Дождались. Сегодня все решится. Отдает приказ:

- К бою!!!

Мгновенно, будто брызги кидаются воины исполнять приказ, сам спешит к палатке. Уже облачившись в доспехи, закрепляя плащ на плечах, вспоминает, на чем-то был прерван, что-то важное вылетело из головы и чуть не забылось от возбуждения.

Ах, безродные... Ничего подождут, после боя... Стоп не то – нельзя оставлять Кими-Вак-Хи за спиной! Между лопатками струится холодок. Чувство такое будто сейчас кто-то вонзит копье в спину. Резко оборачивается.

Служитель стоит у входа в шатер, скрестив руки на груди, наблюдает с насмешкой за суетой в лагере. Оба подручных рядом с ним, презренных не видно.

Нет, его необходимо держать перед глазами и впереди себя, всех троих. Надо что-то делать? Но что??? Приказать ему не возможно, в бой идти служители не обязаны. Упросить, уговорить... Высокородный улыбается сей глупой мысли. Беспомощно шарит взором по округи, пытаясь хоть что-то придумать. Взгляд налетает на молодого офицера. Высокородный, он же высокородный! Появился план.

- Метун! – Тхи-Ку призывает юношу.

Тот в полном облачении, даже забрало опущено, грузно и медленно подбегает, поднимает маску являя взору счастливое лицо:

- Да ваше высокородие!

- Пойдем со мной! – распоряжается Ахав-Тхи-Ку, уверенным шагом устремляется к Вак-Хи.

Задумка обретает четкость, рождается уверенность в замысле - в присутствии Эк-Сана точно сработает!

- Ну, вот Ахав, похоже, сегодня твой большой день!? – служитель видя решительных офицеров начинает первым, пытаясь упредить противника, хотя не понимая в чем, но чувствует – будет жарко.

- А ты что же не пойдешь с нами!? – Тхи-Ку изображая удивление, начинает атаку из далека.

- И не подумаю! – ухмыляется Кими. – Не наше это дело.

- О, я кажется знаю почему!!! – Ахав рассветает холодной улыбкой победителя, чем повергает Кими в немалую растерянность.

Суета, лязг доспехов, даже лошади – всё умолкает. Противостояние двух высших особ приковывает внимание!

- Объяснись, - забыв о вечной надменности, на полном серьезе требует служитель, не может угадать, чего удумал заклятый «друг». Уши краснеют, на виске стучит жилка.

- Кими, тебе эти места знакомы! – Ахав делает фланговый заход, будто не слышит вопроса.

- С чего ты взял?

- Ты был здесь!

- Нет никогда, - противится служитель.

Упертый, на мелочь не покупается, без тяжелого тарана не сломать. Бежит мысль: «Ну что ж Вешин вот и настало время твоему козырю – спасибо старый воин».

- Когда-то с полей ро-со бежало войско, а впереди всех маячили красно-белые перья! – безжалостно с не скрываемым удовольствием бьет Тхи-Ку!

Высокородный Кхи бледнее мела, слышен натужный скрип зубов под чудовищным прессом сжатых челюстей.

- Ты решил остаться и повторить сей подвиг!? – давит Тхи-Ку.

Рука служителя с едва заметно подрагивающими пальцами, хватается за рукоять меча. Лезвие по змеиному шурша скользит в ножнах, но замирает на пол пути.

- Ты хочешь вызвать меня на поединок? – Ахав откровенно издевается, чуть ли не смеётся. - Меня!!!

Кими пристально таращится в глаза Ахаву, жвалки играют, на лбу испарина, все тело мелко-мелко вибрирует. Но не теряет самообладания, волевым усилием унимает волнение - принимает решение:

- Я! Прошу дозволения, принять участие в битве, в первых рядах! Дабы доказать тебе, что грязные намеки и порочные недомолвки – лишь нездоровый бред недостойного Тхи-Ку!!!

- Вам дозволено выступить в первых рядах, - при этом высокородный Ку окидывает взором всю троицу, да бы подручные служителя не вздумали отвертеться. – Да будет судьёю великий Тха!

Не дожидаясь от Кими ответных действий, резко отворачивается и победным шагом возвращается к лошади ждущей боевого часа. Уверен в спину удара не будет, не в этом бою, не сегодня. А там... а там будет видно. Достигнув скакуна, прежде чем забраться в седло, оборачивается к слегка испуганному юноше, ободряюще подмигивает.

- Что это было, - не смело вопрошает Эк-Сан.

- Не сейчас мой юный друг, – в благодушии отзывается Ахав. – Будет повод – будет время! А сейчас нам нужно выдвигаться на позиции.

Через четверть часа, мимо проезжает Кими-Вак-Хи, с холодным выражением лица, лишь красно-черные перья надменно покачиваются в такт идущей лошади. Следом пара молчаливых спутников. Гвардейцы покидают стоянку, войско движется навстречу противнику. Идут все. В лагере остаются лишь презренные. Ничего после боя наступит их черед.

*****

Они – холеные, закованы в добротную сталь, в роскошных до блеска полированных доспехах. Играет бликами начищенная до зеркального блеска черная кожа. Режет взор контрастом белоснежные манжеты, воротнички рубах и рукава. Завораживают Черные как ночь плащи всадников с ярко алыми или безукоризненно белыми подкладками на внутренней стороне, развиваются словно знамена. Горды и надменны их владельцы. Их доспехи, оружие сверкают великолепием бриллиантов и самоцветов, поражая роскошью. Воины просто восхитительны. Гипнотизируют статью и запредельным великолепием.

Они не просто идут - натекали беспощадной лавиной смерти, дисциплинированные и безжалостные! Ими можно любоваться, в их напоре живет гипнотизирующая грация - грации смерти!

Кто сказал, что зло должно быть грязным и уродливым – как Орки у Толкиена, нет Зло не любит грязи!!! Зло всегда предстает в роскоши и богатстве, Зло всегда великолепно и гипнотизирующее, всегда холеное. Атакующее войско лишний раз подтверждает очевидное, опровергает убогие предрассудки!

Берестова пробивает холодный озноб. Всплывает давно забытый кошмар, посетивший в ночь после пьянки. Последнюю ночь накануне случая приведшего в сей мир. Вражье войско будто прямиком явилось из бреда. Разум отказывает принять за реальность, но глаза взирают на них, а испуганное подсознание бьется в истерике, кричит – это явь.

Коленки предательски слабёют, челюсть дрожит, а мочевой пузырь готов опростаться без воли хозяина.

Колона все еще движется, по инерции будто не ощущает опасности. Люди смотрели на приближающихся воинов, заворожено, долгие секунды, десятки секунд, зачарованные эффектностью врага! Не могут преодолеть злой морок наседающей рати, будто взирают на призрак ирреальной небылицы.

Их не много, не более сотни, но в них сконцентрирована немалаясила – злая сила и это видят все!

- Черноградцы! – прорывается, чей-то истошно панический крик.

Сей глас оповещает об исходе боя еще до начала, предопределив судьбу столкновения – поражение! В возгласе нет мужества, нет воли к борьбе, только животный страх. Будто бы человек прокричал – спасайте ваши души.

Наконец-то люди выпадают из оцепенения. Безмолвие взрывается паникой, многие суетиться, мечутся, свершают не нужные движения, мешают другим. От былой слаженности, так поражавшей в прежних боях мало что осталось. И только Вольх не поддаётся булатным голосом выводит своих молодцев из оцепенения и растерянности. Отдает приказы! Василий обретает контроль над разумом, собирается с духом подчиняет тело воле, сбрасывает наваждение.

Десяток Вольха, послушавший старшего и терпевший мучения жарой в тяжелых и душных бронях, готов к бою, во всеоружии. Пока большинство товарищей суетится, они организованно выступают навстречу врагу. Рядом с ними откуда-то вырывается чешуйчатая словно рыба Арфения верхом на вороном жеребце, с оголенным мечем в руках – готова к бою. Рядом выныривает Буян поверивший Вольху и стоический вынесший пытку жаров в своих доспехах. Выбегают еще люди, но их не так много. Вал атакующих накрывает голову колонны. Супостаты разят и подминают под себя всех кто попадался на пути, не задерживаясь текут дальше, сея смерть! Но где-то на полпути налетает на выстроенный Вольхом заслон из верных воинов – из своего десятка и еще пары дюжин примкнувших к ним воинов.

Вражья лавина спотыкается, сменяется, вязнет – звенит сеча. Но их больше, темный поток обтекает противостоящих воинов по флангам, шансов у них нет. Василию ясно и без разъяснений слишком мало их. Но Русичи бьются, теперь опомнившись, даже те кто вначале поддался панике и еще не погибли. Рубятся в безнадёжном порыве, но не сдаются, не просят пощады.

Сом вращается как уж, мастерски орудуя двумя мечами, от его руки уже пали трое черноградцев. Воислав успел сразил двоих и сходится в противоборстве с третьим. Вольх мощным наскоком выбивает одного седока из седла, противник валится, лишь серый плащ прощальным всполохом взметается к небу, оседает уступая место пыли. На Буяна наседает другой всадник, похожий на предыдущего, давит здоровяка. Но тот не уступает, не выпуская из руки секиры, замахивается здоровенной ручищей и со всей неимоверной силищей роняет дюжий кулачище, на голову коня. Это не удар, а пушечный выстрел. Голову лошади закидывает, заворачивает в обратную сторону. Всадник не готов к такому повороту событий, не успевает среагировать на поведение лошади. Животное дыбится, а всадник просто валится на землю, что бы через мгновение оказаться погребенным под тушей не то мертвой, не то просто потерявшей сознание лошади. Буян наносит удар секирой отделяя незадачливому вояке голову от тела.

Черноградцы обходят воинов с флангов, стремятся окружить. Еще не много и они добьются своей цели и тогда судьба Вольха и сплоченных им людей будет решена.

Василий не знает что делать, как быть, хоть не поддавался панике как в первый раз, но чувствует что толку от него сейчас практически никакого. Стоит на телеге, зарядив самострел, держит в руках, но еще не может решиться на выстрел. Это значит что убьет человека, а он еще не готов к такому поступку – претила сама мысль кого-то убивать. Василий прибывает в растерянности по поводу дальнейших действий. Видит как Вольха скидывают с коня. Не колеблясь вскидывает самострел, упирается щекой в приклад, ища цель, намереваясь выстрелить в первого, кто попробует атаковать упавшего десятника. Но Вольх оказывается проворнее, чем незадачливый черноградец с поверженной Буяном лошади. Ловко соскакивает с падающего жеребца, готов к дальнейшему бою, прикрывается щитом держа на изготовке меч.

И тут Берестов краем глаза обращает внимание на поединок Воислава. Его атакует пеший черноградец. Воило принимает удар на щит, мгновенно попытался совершить контрудар, но противник изворачивается, подставляет под удар боевого топора уже свой щит. Топор с хрустом впивается в плоть защиты, заостряёт. Воислав не теряется, пользует тем, что чернаградец отражая удар щитом открылся, Воислав бьёт ребром своего щита, что было силы в незащищенную шею врага. Брызгает кровь и черноградец валится на спину, увлекает застрявший в щите топор Воислава. Русич не выпускает топор, тщетно пытается высвободить оружие, при этом на несколько секунд теряет бдительность, не замечает, как к нему подскакивает всадник на коне.

Сей супостат невероятно хорош - в расписанных богатых латах, обильно украшенных драгоценностями с эффектным плюмажем из черных и красных перьев. Этот воин заходит с левой стороны, взмахивает рукой с зажатым в ней странным изогнутым оружием, но при этом открывает практически ничем не защищенную подмышку.

Василий уже держит опасного черноградца «на мушке» с мгновения осознания нависшей над Воиславом опасности. Не упускает шанса, жмёт спуск. Щелкает тетива. Тёмное жало, мелькнув, впивается точно туда в незащищенное место знатного всадника, под поднятую руку. Удар болта такой сильный, что всадника просто выметает из седла, а роскошный шлем вздрогнув перьями, слетает с головы, падает прямо перед лицом уже освободившего топор Воислава. Опытный воин вмиг оценивает степень устраненной от него опасности, резко поворачивается в сторону стрелявшего и замечает Берестова все еще держащего у плеча самострел.

Берестов видит в глазах Воислава некоторое удивление, но в то же время благодарность. Но им некогда переглядываться, на Воислава уже прёт очередной всадник, а Василий торопливо заряжает самострел. Но сделать этого не успевает. Шальная стрела, прилетевшая со стороны атакующих, врезается лошади в мягкое место, запряженной в телегу, где он стоит. Лошадь не то заржала не то завизжала, дергается, срывается с места несётся вместе с телегой вперед. Василий роняет самострел, оружие падает между бортом телеги и одним из сундуков, сам валится на эти же сундуки и что бы не свалится, вцепляется в веревки удерживающее эти сундуки.

Лошадь несётся в сторону дерущихся воинов, но не прямо на них, а по касательной и должна налететь на черноградцев. Но они замечают угрозу и просто отскакивают по сторонам, а лошадь с телегой и лежащем в ней чужаком проносится мимо. Но благодаря этому в кольце супостатов образуется брешь и окруженные русичи незамедлительно пользуются подвернувшимся случаем, бросаются в прореху к лесу. Отступают организованно, прикрывая тылы и фланги.

Взбешенная лошадь не успевает убежать далеко, пробегая мимо одного из черноградцев, который чем-то сильно стегает ее по морде. Животина дергается в сторону поворачивает, так резко, что телега встаёт на колеса левого борта, угрожая вот-вот перевернуться. Берестов вжимается в сундуки с силой жмуря глаза. Телега все же брякается обратно наземь на все четыре колеса, а лошадь продолжает бег. Теперь уже несётся на стоящие по дороге повозки посольского поезда. К счастью ее путь лежит на просвет между двумя кибитками. На них все еще тщетно отбиваются несколько воинов от наседающих черноградцев. Телега проносится мимо, ничего не задев, но на выходе с другой стороны зашибает зазевавшегося вражеского воина. Кидается в сторону, резкий поворот, но это спасает Берестова от неминуемой гибели, впереди обрыв. Но все же повернулись не достаточно для того чтобы избежать пропасти, продолжают на большой скорости под малым углом приближаться к краю.

Но уже у самого обрыва телега налетает на валун, торчащего у самого края, постромки рвутся, и лошадь отправляется в свободный забег. От удара Василия подбрасывает вверх, но удерживается на телеге, благодаря тому, что по пути успел намотать концы веревок вокруг рук. Телега же, остановленная камнем, постепенно крениться под уклон, все больше и больше нависая над краем обрыва. Но в какой-то момент, когда кажется, что падение неизбежно, повозка цепляется за старую корягу, остатки когда-то росшего тут дерева. Все зависает над бурлящей рекой почти перпендикулярно правым боком вниз. И если бы сундуки не были привязаны веревками к телеге, то тут же бы свалились, вниз увлекая за собой Берестова.

Василий взирает вниз. Обрыв не откосный, но достаточно крут, что бы падая вместе с сундуками не собрать костей. Осторожно взбирается на стенку одного из них и оглядывается туда, откуда принесла бешеная лошадь. Видит, что Вольх и организованные им люди скрываются в лесу, преследуемые черноградцами.

Берестову удаётся вытащить застрявший меж сундуков самострел и только тогда замечает, несущегося к нему всадника с изготовленным мечём для атаки. Заряжать самострел поздно, и Василий теряется, мешкает, не зная, что делать. Секунды замешательства лишают возможности к побегу, поздно что-либо предпринимать. Единственное что остаётся сделать, это как-то защищаться, находясь в крайне невыгодном положении. Черноградский всадник подлетает, топорщится черно-белый плюмаж, замахивается мечём, желая с одного удара поразить незадачливого человека. Берестов вскинул самострел вверх, подставляя металлической основой вперед - под удар. Черноградец уже опуская меч, в движение изменяет поворот кисти руки, так что удар по самострелу приходится плоскостью меча. Просто вышибает самострел из рук защищающегося.

Удар, отдается болью в руках, столкновение настолько сильно, что у Василия гудят все кости как после удара в колокол. Столь резкий толчок отзывается на едва живой телеге, веревки не выдерживают, лопаются. Сундуки, проломив борт, с грохотом летят вниз. Василий, потеряв под ногами опору, падает было следом, но в последний момент хватается за верхний борт повисая на руках. Вскидывает голову вверх, видит как всадник склоняется в седле, чтобы быть поближе к жертве, заносит руку с мечём для смертельного удара.

Берестов разжимает пальцы.

*****

Тишина. Непривычно как-то, после шума столицы и походного гама, вдруг безмолвие. Совсем близко, в поле поет жаворонок. Переливчатая трель похожа на эхо родины, щиплет за самую суть, за нутро. Тоска изводит душу. Как же соскучился по родной сторонушке. Места знакомые до, отчего дома не так уж далеко. А к близким не подашься, не примут, клеймо презренных не смыть. Путь к отчизне заказан...

- Волк, ты чего расселся? – возмущается Гарпун.

- Тебя жду.

- Ну, так что сваливаем?

- Все ушли?

- Ты не поверишь – все! – радуется бывший рыбак.

- А служители? – тянет время светловолосый.

- И эти тоже, кроме нас тут никого нет.

- Вот именно, что кроме нас!

- Ты не боись, Лизуна я хорошенько угостил.

- Маластрой, небось? – ухмыляется Волк.

- Ты почем знаешь? – удивляется Гарпун.

- Вонь, этой дряни впереди тебя бежит! Что остальные?

- Упырь куда-то задевался, в лагере его нет! Все прочие сидят у костра, тянут темар.

- То, что нет старшего это очень и очень плохо, чует мое сердце, задумал он чего...

- Да ладно тебе, давай уж сваливать! – торопит выходец из вольных городов.

- У тебя маластра еще есть? – гнет свою линию Волк.

- Есть, - Гарпун достает мешочек, в котором целая плошка курительной смеси.

- Угости товарищей у костра.

- Да ты что сдурел!!! Знаешь, сколько это у Вряжников стоит?

- Угости, они медленно бегать будут, или ты хочешь быть пойманным!

- Понял. Сейчас все сделаю.

Уходит. Светловолосому не видно остальных из-за шатра служителей. Умышлено спрятался в этой тени, когда настанет время, палатка скроет на некоторое время отход. Напарник отсутствовал с четверть часа. Возвращается крайне недовольный.

- Выкурили все, гады!

- Ты-то не курил, надеюсь...

- Сделал пару затяжек.

- Что ж ты делаешь...

- Не твое дело!

- Ну и дурак.

С севера доносится едва различимый, но зловещий шум. Сквозь стрекотню насекомых и щебет птиц, продавливается звон стали, крики людей, еще какие-то звуки.

- Знать бы с кем они там сцепились... – с тревогой во взоре тянет шею Гарпун.

- Самое время убежать, - встаёт на ноги Волк.

- Куда?

- На восток.

- Ты что сдурел, там нет прохода.

- Слушай меня, я знаю что делаю!

Не спеша бредут к зарослям, пока от взоров прикрывает шатёр не стоит суетиться. Наконец достигают края небольшой рощицы, и только светловолосый открывает рот для команды бежать, как из-за толстого ствола выпрыгивает Упырь, заступает дорогу. В правой руке держит хлыст, в левой приличного размера тесак.

- А вот и ты, - ухмыляется Упырь. – Знал, что дашь дёру, не усидишь!

Замахивается кнутом. Светловолосый прыгает вперёд навстречу старшему надзирателю. Гарпун падает лицом вперед в траву. Фол пролетает под ногами первого и над головой второго. Для второй попытки возможности нет, не успевает воспользоваться ножом. Волк со всей силы помноженной на ненависть, хлестко кладёт кулак в морду Упырю. Не слабый мужик от удара кувыркается через спину.

- Беги! - светловолосый кричит подельнику.

Тот вскакивает, но равновесие едва держит, смешно вскидывает ноги стараясь удержаться на ногах, справляется.

Упырь крепкий мужик, встает на карачки верещит благим матом:

- Побег, сюда, все сюда!!!

Еще немного и встанет на ноги, оправится отфлеш-нокдауна, станет опасным.

Презренные, бывшие «товарищи», бегут на зов, несколько вяло, неуверенно перебирают ногами, но к несчастью слишком резво. Даже Лизун пытается поспеть за всеми, юнца дико шатает, постоянно спотыкается, отстает.

- Что теперь, - сквозь сбивающее дыхание вопрошает Гарпун.

- Разделимся, - выдает единственное решение Волк.

- А как же я? – паникует бывший рыбак.

- Держись реки, я тебя найду!

Гарпун резко поворачивает на юго-запад, светловолосый на северо-запад. За Волком следуют Упырь с ним трое – близнецы Крикун и Молчун, смуглокожий Джамал. Остальные преследуют второго беглеца.

Светловолосый налегке, а главное места знакомые бежит уверенно, петляет, постепенно увеличивая разрыв с преследователями. Только последние несколько лет прошли с минимальной нагрузкой на тело, почти без движения, утрачена былая прыть. Еще немного и не сможет держать темп. Забирает к хорошо слышимой Перунице. Впереди прибрежный кустарник, продирается сквозь ветки. Недругов не видно, скрывают заросли, есть немного форы. Прыгает к берегу, повисает над водой держась за край скального обрыва. Нащупывает полку, встает, маленькими быстрыми шагами перебирает по скользкому камню рискуя сорваться в бурный поток. Но достигает заветной ниши под навесом камней.

Не зная где искать, никто не обнаружит, даже если повиснуть над берегом, не видно укрытия. Главное унять дыхание, дабы не выдать себя.

Слышна ругань и шум незадачливых преследователей. Потеряли след, но решение принимают быстро, бегут на север вдоль берега. Тишина.

Ушел, наконец-то воля! Конец грязной истории. Столько времени дышал смрадом, пачкался о гнилые души презренных. Пора вспоминать людское имя, становится человеком! Но пока, просто сидеть на месте, переждать остаток дня и глубокой ночью отправится в путь. В темноте искать никто не будет, да еще не в знакомых местах. Если почитатели Тха победят, то на радостях им не будет дела до какого-то беглеца из низшей касты. А если проиграют, то никто не вспомнит о нём, даже бывшие «приятели» - неприятели. Спать, спать – нужны силы.

*****

Василий на животе скользит по склону. На счастье по пути ему не встречаются камни или иные препятствия. Если что и было прежде, свалившиеся ранее сундуки, смели все. Последний метр берега вертикальный обрыв, с него на полной скорости влетает в Перуницу.

Место падение глубокое, целый омут, повезло. Тело обжигает холодом дыхание спирает, но река подхватывает, не дает времени на суету. Крутит, вертит стремительно неся вперед, закручивает в стремнину в бурную середину потока.

Берестов прикладывает все силы, что бы удержаться на поверхности, не налететь на валуны изредка встречавшиеся на пути. Несло все дальше и дальше, думать о том что бы грести к берегу и речи нет, поток слишком силен. Но выбираться нужно. Холодная вода и бешеное течение отнимают силы.

Плывет на север по воле стихии, барахтается из последних сил. Но вот впереди появляется резкий поворот, там река поворачивает на запад. Пловца быстро сносит к краю потоку. Василий пользуется подвернувшейся возможностью и когда прибивает к скалам правого берега, получается ухватиться за край прибрежного камня, но держатся нету сил. Срывается в воду, но тут же течение прижимает к большому валуну, лежащему лишь наполовину в воде. Берестов хватается за выступ на камне, подтягивается через силу, хватается за следующий выступ другой рукой. На счастье камень преграждающий правую часть реки, сбивает скорость потока, что позволяет измождённому человеку выкарабкаться наружу. Отодвигается от воды как можно дальше, чувствует, что теряет остатки сил. Словно гусеница вползает на поверхность, обширной каменой плиты, судорожно хватаясь за выступы, пальцы почти не держат, размыкаются самопроизвольно, руки не слушаются, не хотят сгибаться. Камень нагретый за день жарким солнцем даёт такое нужное тепло. Берестов, обессиленный, пластается на шершавой поверхности, впитывая идущую от него благодать. Измождённый тут же засыпает.

Просыпается еще засветло. Вечереет. Нужно выбираться отсюда. Никто не может поручиться, что враг не попытается его искать.

Василий оглядывается, вокруг только отвесный обрыв высокий метров пять, да бурная река. С обрывов свисают ветви деревьев, довольно густые, что свидетельствует об отсутствии дороги вблизи. Забраться по отвесным скалам нечего и думать, нужно искать кокой-то иной способ к выходу отсюда. Смотрит вверх по течению, но там вода бежит вплотную к берегу и пройти здесь не возможно. Лишь вниз по течению имеется узкая кромка из камней, по которой можно пробраться под яром вдоль берега. Василий не колеблясь отправляется оп единственному пути, с постоянным риском угодить в бурные воды Перуницы.

Обойдя береговой выступ, натыкается на узкую расселину в сплошном монолите прибрежных скал. Расселина глубока, но в нее когда-то свалилось большое дерево, чьи корни все еще цепляются за край обрыва, а крона упирается в дно разлома. Сам ствол лежит под углом в 45 градусов. Хорошая возможность чтобы выбраться наверх. Не откладывая в долгий ящик, приступает к штурму.

Подъем, оказывается не простым, мешают ветки, к тому же дерево живое, корни все еще поддерживают в нем жизнь. Ветки упругие, а ствол скользкий, к тому взбираться приходится против «шерсти». Пару раз соскальзывает, но оба раза успевает ухватиться за ветку и удержаться от падения. Наконец-то достигает края берега, взбирается.

Вокруг густая пуща, обильно поросшая разнообразным кустарником. Практически ничего не видно. Прислушивается. Звуки естественные – пение птиц, стрекот и возня насекомых, шелест листвы, река... Ничего подозрительного. Надо идти. Продираться через заросли не просто, иногда ветки обвиты какими-то лианообразными растениями, которые сплетают сучки кустарников в сплошной барьер.

К счастью у Василия сохранился нож подаренный Вольхом, пускает в дело на разрезание спутанных веток. Примерно через час удается прорваться сквозь кустарник. Стена растительности кончается резко, как-то неожиданно. Оказывается в более менее просторном лесу с обильными зарослями папоротника. Пытается сориентироваться.

Ехали на юг, река колобродила справа, значит теперь должна остаться за спиной и впереди будет дорога. Разворачивается. Прямо по курсу лесная опушка, скромных размеров. Что дальше невидно. Открытое пространство ярко освещено солнцем, на другой стороне сумрак. Выходит на простор, бредёт по высокой траве без тревог. Достигает середины. И...

На поляну вырываются четыре всадника – черные как мрак подземелий, как призраки смерти – безликие. Это не черноградцы, это...

Ледяной ужас сковывает тело, сердце замирает...

Один всадник, вырывается вперёд. Размахивает с зажатой в реке палкой, край которой обвязан толстым слоем ткани - похоже на большую спичку. Намеренья безликих очевидны. Страх словно прокисшее пиво бродит по жилам. Бежать нету смысла, не удрать. Только зажмуривается сильно-сильно, хрустит костяшками пальцев сведенных в кулак, скрипит зубами плотно сжатых челюстей.

- Бум... Все погружается во мрак...

*****

Набежало облачко, заслонило солнышко. Померк день. Брёдет по дороге траурная процессия, несут погибших воинов. Потери на удивление велики, не дрогнули ро-со, не смотря на внезапность. Посекли многих, пятая часть погибла. Еще столько же раненых не пригодных к деятельности, некоторые из них, похоже, в скором времени предстанут перед Тха, их души ели держатся за жизнь. Но на душе выкородного Ку двойственное чувство: печалят потери; но радуется удаче, выполнен наказ Тхэ-Та-Дана – добыта принцесса ро-со; пал Вак-ХИ – не нужно боятся удару в спину.

Кими убит, по иронии судьбы теме от кого бежал девять лет назад. Правду говорят – от судьбы не убежишь и смерть не обманешь. Вдел как белоголовый застрелил служителя. Такое никому не прощается, теперь тот воин личный Враг Верховного служителя. Жаль что Метун не смог с ним справится, обидчик свалился в бурную реку, возможно, погиб. Нет, отец всегда учил: никогда не надейся, что враг твой мертв, не верь чужим словам, не поддавайся наваждению невозможной ситуации – не думай, что недруг отправился к Тха, пока сам не увидишь его бездыханное тело. Стоит думать что белоголовый жив! Правда, не такой уж он белоголовый, волосы светлые, слегка желтоватые, выгорели на солнце – но он был единственным из всех ро-со с непокрытой головой. Убийцу служителя необходимо изловить, но это не его забота...

Кими мертв, Кими мертв... не верится Ахаву, будто гора с плеч. Нет, не радуется смерти соперника, каким бы не был служитель, он был высокородным, погиб с честью. Остается воздать надлежащие почести. Если случилась в юности ошибка недостойного знатного мужа, то в сегодняшнем бою искупил всё промахи, заплатив кровью, положив жизнь. В памяти потомков и рода останется как достойный человек, не посрамивший семейного имени.

- Ваше высокородие! – окликает один из гвардейцев.

- Я слушаю, - оглядывается Ахав, отрывая взгляд от носилок с бездыханными телами. – Говори!

- В лагере не порядок.

- Что такое?

- Презренные! Я думаю вам нужно разобраться самому.

- Мне? – лицо Тхи-Ку застывает в безмерном удивлении, тут же вспоминает, что служитель и его помощники пали в бою, некому присматривать за существами низшей касты. – Ах да... Где Эк-Сан?

- Он занят с пленными, ваше высокородие.

- Хорошо, веди! – неприятное занятие общаться с мерзким сбродом, но есть один плюс, теперь узнает кто из них предупредил о кознях Тхэ-Та-Дана, не нужно прятаться и искать поводов.

В лагере суетно, прибывают гвардейцы, несут, ведут раненых, слышны их стоны, лязг сбрасываемых доспехов и амуниции. Дел сегодня много, но всё необходимо успеть до темноты.

Посреди лагеря, у его личного шатра, стоит человекообразное, старший из презренных. Мнётся на месте с заискивающим взором, руки натруженные, грязные, большие и грубые, весь какой-то угловатый, не складный, в целом не приятный тип – такими должны быть презренные. Удивительно сильно напоминает высокородного Ши из Чаклана – одна порода.

- Говори, - приказывает недостойному созданию сопровождающий гвардеец.

- Случился побег, ваше высокородие, - скалится низкосортное существо, говорит с жутки акцентом.

- Побег, - Ахав сводит на переносице брови. В лагере никого не было кроме существ из несшей касты. Пленные еще на подходе. – Какой побег?

- Пара наших...

- Ха-ха-ха, - заходится в смехе высокородный Ку. Они всегда пытаются удрать, не все, но всегда находятся такие, правда, удается редко кому убежать, из-за удачного побега у служителей после походов случаются крупные неприятности. Возбуждение битвы проходит, головокружение от успеха прекращается, смех возвращает к делам насущным, к реальности. – Ты хочешь что бы я организовал погоню?

- Одного мы сами поймали, а вот второй...

- Где остальные и беглец?

- Здесь, сейчас позову, - презренный глупо скалится, жмется, кричит за спину. – Братва, идите сюда и Гарпуна тащите!

Скопище мерзких типов, грудятся за старшим, с ними повязанный беглец - избит, в крови, один глаз заплыл. Девять, десятый – запомнившийся непокорным взором, вот кто бежал. Не обманул надежд Тхи-Ку, сумел, но теперь, когда Вак-Хи нет в живых - событие не имеет ценности.

- Пусть каждый объяснится, почему допустили такое, - приказывает Ахав.

Ничтожества один за другим дрожащими, разноликими голосами пытаются оправдаться. Но высокородный никого не слушает до конца, прерывает после пары предложений резкой фразой – следующий! Очередь доходит до седьмого, но тот не торопится открывать рот.

- Уснул что ли? - одергивает гвардеец.

Но тот молчит, остальные испуганно озираются на упрямца.

- Кто у нас исполняет обязанности палача! – Тхи-Ку безразличным взглядом созерцает горизонт.

Гвардеец с округлёнными глазами чешет затылок, оглядывается по сторонам будто ищет кого-то.

- А я спал, - отзывается седьмой непочтительной интонацией, голос сиплый, тонкий.

- Теперь ты! - обращается к скрученному неудачнику.

- А мне у вас не нравится, - дерзит беглец. – Я хотел на волю, к Вражникам по...

Высокородный отворачивается не дослушав. Среди них нет нужного человека. Методом исключения установлено, что таинственный союзник и был бежавший, человек с непокорным взором. Терпение общаться со всяким сбродом иссякло. Это не люди, чувство осадка на всем теле, это помои человеческие - вот кто они.

- А как же погоня? - пытается обратить внимание на свою проблему старшина презренных.

- Нет! - обрезает Ахав не оборачиваясь, удаляется в палатку.

Чувствует, что сказал с видимым удовольствием. Как не крути, но почитай десятый спас ему жизнь. Сейчас бы несли не Кими-Вак-Хи на погребальный костёр, а его самого. И к презренным относить нечаянного союзника не стоит, не похож он на них, это человек иной породы. Сейчас понятно почему он поделился ценной информацией, хотел избавится от Служителей, их надзора. Не очень-то побегаешь когда за спиной конные преследователи. У него получилось. Нет не презренный он... Стоп, а кто же тогда? И что делал в наших краях – эта странная личность? Не уж-то шпионил? Он был в самом сердце державы... Обязательно рассказать о сем происшествии Ир-Аку, сразу же по возращению. Может быть еще найдутся подобные, с независимым взором, не похожих на прочих.

За раздумьями снимает доспехи. Умывается в походном ушате. В голове мелькают картинки боя. Находит что белоголовый убивший служителя, упавший в реку, чем-то похож на десятого, сбежавшего. Нет не лицами не цветом волос, а породой, сутью своей. Символично.

Задумывается, прижав полотенце к щеке, смотрит в никуда. Нет не случайно появился среди презренных тот ро-со, что-то ему надо было.

Переодевается. Вечером, на заходе солнца, время запалять погребальные костры, дабы дорога к Тха для павших была ровной и ясной.

Уже скоро.

*****

Берестов приходит в себя. Темно и тесно, лежит в неудобной позе, скручен не разогнутся, нет места. Душно и пыльно, дышит с трудом. Голова болит, мысли вязнут. Но по жилам струится адреналин, наседает приступ домофобии, сердце бьется часто-часто. Стоп, нужно взять себя в руки. Осознает – глаза закрыты, открывает веки. Видит, здесь не так темно, как думалось, но как-то странно. Освещение проникает через крошечные дырочки, это похоже на... Запихали в мешок. Лежит на земле, но где и сколько прошло времени. Кто-то взбирается по нему снаружи. Какое-то животное... собака. Нет, явственно ощущает цепкие руки и колени упирающиеся в тело, обезьяна..., нет пыхтит слишком по человечески... ребёнок?

Непонятная возня. В ногах возникает световой проём и нижние конечности обретают свободу. Выбирается наружу, слишком светло, режет глаза. Солнце уже низко, но округу заливает ярким светом. Жмурится. Прикрывает глаза рукой. Привыкает к свету, убирает длань.

- О, нет! – стонет Василий. – Это опять вы...

- Что значит мы, - удивляется стоящее перед лицом существо.

- Лесавки, - поясняет он, с легкой неприязнью в голосе.

- Кхр-ррр, неблагодарный, - скрежещет кто-то справа. – Мы его спасли, а он...

Берестов оглядывается. Перед ним очередное чудо лесное, ранее не виденное. Размером раза два больше лесавок. Серо-рыжий мех, наверное оптимально подходит для осени, можно прекрасно прятаться в опавшей листве. Голова непропорционально большая по отношению к телу. Выпуклые большие глаза, примечательный нос похожий на свиной пяточек. Ослиноподобные уши. Сидит на нижней ветке дерева свесив обезьянообразные конечности с цепкими когтями, позади болтается серый хвост. Под ним в ряд, на земле, толпится еще десятка полтора лесавок.

- Благодарю! – не удивляется человек. – А где эти?

- Мы их прогнали, за Камень, - отвечает развязавшая мешок лесавка.

- А кто они такие?

- Мы тебя спросить хотели – кто?

- Меня, - зависает человек с открытым ртом, пытается осмыслить странный вопрос.

- Одно ведаем, бездушные они! Вынули из них души, властвует кто-то.

- Нежить?

- Нет, нежить солнышка боится, а эти под ним ходят.

- А если вернутся? – вздрагивает Берестов.

- Не вернутся! – доносится из-за спины гулкий и низкий голос.

По спине Василия бегут толпы мурашек, тело обдаёт озноб. Медленно оборачивается. Это создание не спутать ни с чем. Леший внушает трепет и почтение.

- Ну а как вы уйдетё?

- Пока ты в долине Перуницы, не тронут тебя более, не сунутся за Камень – это говорю я!

- Верю.

- Тебе пора идти, - окликает лесавка.

- А куда?

- Тебе туда, - лесное существо указывает на восток слегка к северу.

Там за деревьями виднеется возвышенность, покрытая редкими деревьями, но густо заросшая молодым папоротником.

- Я вот... - оборачивается Берестов, но вместо чуд одна пустота. Хмыкает. - Ну вот – здрасти и до свидания...

Но в ответ ничего, лишь шелест листвы. С ветки над головой срывается черная птица, тяжко взмахивая крыльями, улетает на северо-запад. Готов поклясться, что это ворон и не простой, а именно тот, что предупредил об опасности Вольха.

Присматривают за ним Волхвы, вот хорошо это или плохо? Пока по добру. Может и вправду, они впустили, но с какой целью?

Встаёт на ноги, голова болит, да еще лезут трудные мысли, нагружают замутнённый мозг. Откладывает лишние мысли, нужно выбираться.

Берестов продирается к взгорью, стараясь не шуметь взбирается наверх. Сквозь ветки деревьев видит дорогу, по ней проезжали сегодня днем. Узнаёт место. Рядом с тем местом где сходит на нет торцевая сторона Засечного камня. На другой стороне колеи виднеется другая возвышенность покрытая лесом и густым кустарником.

Неспешно ложится на вершине холмика, прячется в папоротнике, но так что бы не терять дорогу из виду. Наблюдая за окрестностями строит планы.

Мест этих не знает, только данный отрезок дороги. Понимает, что все движущиеся с юга на север другой дороги не имеют. За спиной густой непролазный лес, а там бурная река с крутыми берегами. С другой стороны непроходимая преграда Засечный камень. Если кто-то уцелел из дружины Твердовича и не опередил его, то должен пройти тут, иного пути нет. Но здесь могут пройти и недруги выискивая спасшихся, следует проявлять крайнею осторожность.

Василий решает провести здесь ночь, если никто не объявится и не появятся враги, то пойдет на север прячась в лесу вдоль дороги. Но тут же осознаёт, не сможет осуществить задуманного. Один не выберется живым, четвёрка бездушников там за камнём. А дальше урочище голодных упырей, одного, без оружия и огня сожрут и не подавятся. Остаётся только вариант движения на юг, к пределам Магурии. Но там черноградцы. Ситуация безвыходная, не знает что делать дальше. Лежит в засаде, едва дышит, внимательно оглядывает местность. Время идёт, солнце все ближе и ближе к горизонту, скоро наступит ночь, а на дороге ничего не происходит.

Самое странное, что в округе не видно и слышно птиц. Они поют, но где-то далеко, а вот здесь поблизости их нет. Думает, что боятся его. Тут прилетает сорока, молча садится на ветку дерева стоящего с противоположной стороны дороги. Озирается, что-то замечает под деревом, тревожно стрекоча улетает. Там что-то или кто-то есть!

Берестов сосредоточивает внимание на обратной стороне дороги, вглядывается в заросли. Возможно это кто-то из своих, присматривает за дорогой, а возможно засада недругов, что бы выловить спасшихся. Но там определенно кто-то есть, живой. Вряд ли сорока испугалась мертвеца. Птицы боятся не только его, но кого-то на другой стороне. Время идет, но ничего не происходит, сидящий или сидящие в засаде себя не обнаруживают. Начинает сомневаться, может быть там какой-то зверь. Тут в просвете веток на другой стороне что-то проблёскивает. Напрягся, кровь гулко стучит в ушах. Вглядывается, но более ничего не видно. Теперь уверен, там кто-то есть. Возможно, это блеснул доспех или оружие. Ждёт. Но все тихо, а время бежит.

На дорогу, откуда-то слева выбегает заяц, оглядывается по сторонам, резко сжимая-разжимая ноздри, нюхает воздух. Насторожен. Ветер, хоть и слабый, дуёт со стороны засады. Заяц чувствует присутствие чужого и стремглав мчится в обратном направлении. Что-то на другой стороне опять мелькнуло солнечным зайчиком. Василию ясно - там кто-то есть. Страшно, а вдруг черноградцы, может это их латы блестят. Подумывает чтобы уползти обратным ходом к берегу Перуницы. Но тут, сидящий в засаде, видимо, решает переменить место дислокации, шевелится и на мгновение показывается в просвете веток чья-то кольчужка.

Русич, решает Берестов. Успел приметить, что черноградцы не носят кольчуг. Их броня: большие и малые железные пластины, соединенный меж собой в единый доспех. Не решаясь обнаружить себя явно, берёт лежавший рядом сук, стучит по дереву. Звук не громкий, но на другой стороне его слышат. Все затихает. Сидящий в засаде никак себя не проявляет. Тогда Василий стукает по дереву еще раз. Тишина. Ждёт, бьёт снова. Безмолвие. Проходит еще пару минут. Но тут с ужасом чувствует, как в спину что-то упирается, нечто-то острое.

«Все, вот так и заканчивают свою жизнь дураки», - проносится в голове.

Сердце опускается в пятки. Не спеша и не делая резких движений, поворачивает голову. Перед ним Воислав, держит в руках копье которое упирает наконечником ему в спину.

- Ты! - Воислав узнаёт его и сразу же отводит оружие в сторону при этом оглядывается по сторонам, попутно спрашивает шепотом. - Чего шумишь?

- Вас приметил, - отвечает Василий.

Воислав кивает, шепотом приказывает:

- Пошли.

Осторожно спускается к дороге внимательно следя за тем куда ставит ноги, попутно оглядывая окрестности.

- Ступай в мой след, - велит он Берестову.

Тот делает как велено. Подходят к краю дороги, Воислав замирает внимательно вслушивается, а потом командует:

- Быстро!

Перебегает дорогу, Василий на секунду мешкает, но тоже поспешит за товарищем. На другой стороне Воислав идёт не так напряженно, почти не оглядывается по сторонам. Поднимаются по склону, на вершине которого их ждёт еще один дружинник Твердовича, один из тех кого Василий не знает по имени, но часто видел. Воин одет в кольчугу, а рядом с ним лежит шлем. Видимо этот шлем и блестел на солнце.

- Смотри-ка живой! – удивляется встречающий.

- Будь здесь, - велит Воислав. – Я сведу Василя к нашим и вернусь.

- Ага, - соглашается воин, провожая их взглядом.

По дороге Воислав поучает Берестова:

- Василь, следующий раз желая обратить чье-то внимание делать так, что бы те кого ты хочешь привлечь не нашли тебя, но обнаружили себя. Никогда не привлекай внимание к месту где прячешься, потому как тебя могут заметить и враги. Либо не сиди на месте, пусть тот кого ты призываешь, покажет себя не найдя тебя! Понял!?

- Понял, - энергично кивает поучаемый.

Вдруг Воислав останавливается, резко вбирает воздух в грудь, поворачивается к спутнику, благодарит:

- Спасибо тебе Василь!

- За что? - не сразу соображает Берестов.

- Я твой должник! – не вдаётся в пояснения Воислав, продолжает путь.

Выходят на поляну, где натыкаются на Бороду.

- Живой, - поражается он, удивленный появлением Берестова. – А мы уж думали, что ты, того...

Рядом трещат ветки и кусты, кажется, что через них ломится медведь. На поляну вываливается Буян, не останавливаясь, подскакивает к Василию, сгребает в охапку. Обнимает. У Берестова чувство такое будто попал в тиски, от объятий запирает дыхание. Но Буян тискает не долго, выпускает и благодушно произносит:

- Живой, я знал что ты не сгинул!

- Рад тебя видеть в добром здравии, - это уже говорит Вольх.

Василий оглядывается. На поляне стоит человек двадцать - Буян, Вольх, Борода, Анчутка, Воислав, Макар, Мазур и еще четырнадцать человек из дружины Твердовича, которых знает как минимум в лицо. Практически весь десяток, но нет Сома. Не видно Твердовича, княжны, поленицы и многих других. По сути дела здесь все, кто поверил Вольху и не снимал доспехов жарясь под палящим солнцем. Из тех кто не доверился, тут лишь единицы.

- А где Сом? – вопрошает Берестов.

- Кто знает, - пожимает плечами Вольх.

- А Твердович, а княжна, а Арфения?

Десятник только головой мотает:

- Все кто вырвался, все здесь, еще Горазд с нами, но он сейчас окрест разведывает. - Горазд..., - удивляется Василий. – Он же в разведке был!? Как же он не предупредил, ведь ехал впереди колоны!?

- Обманули нас черноградцы, засада это была, хорошая засада! – десятник вздыхает. – Провели они разведчиков наших. Трое их было с Гораздом. Пропустили мимо себя, а потом обнаружили. Те, что с Гораздом были, повернули коней, что бы нас предупредить, да их вороги стрелами начинили. Горазд-то сообразил, в чем дело, в обратную сторону подался, тем и спасся, не стали преследовать. Не нужен был им.

- А кто нужен? – Берестов испытывает некоторое разочарование в спутниках. Помнит как слажено и профессионально действовали в стычке со значительно превосходящими их числом лиходольскими разбойниками. А тут спасовали перед равным отрядом.

- Княжна! – отвечает Вольх без тени сомнения. – Ждали они нас тут, Василь, долго ждали.

- Но ты же говорил, что они не поспеют! – не понимает Василий.

- И не поспели бы, даже если бы им сообщили о нас когда мы в Горохово были. Им кто-то донёс еще до того, как мы в путь из Новограда вышли. Предал нас кто-то!!!

- Предал!? – поражён Берестов. – Кто?

- Эх, знать бы кто! – разводит руками Вольх. – Да ни один предатель сам о себе не заявит.

- А мы ведь до самого отъезда не ведали, куда поедем! – напоминает Борода.

- Мы не ведали, но ведал другие! – отвечает старший.

- Борис Белокаменский ведал! – гладит бороду Борода.

- И боярин Возжа, Твердович и другие еще, – соглашается десятник. – Целый десяток наберется вместе с князем и княжной!

- Арфения вот знала, - дополнил Мазур. – А иначе вот зачем ее Русана прислала? Вот и сама Русана ведала.

- Все верно, много людей, теперь и концов не найдешь, – Вольх сгребает в кулак бородку.

- Поди и Адилцы знали? – предполагает Василий.

- Нет не знали! – качает головой десятник. – Им было сказано, что мы на лодьях пойдем, по Славутичу и через Круглое озеро, до Лебяжьего и только оттуда посуху до Мирограда. Мы и сами все так считали. Думали, сядем на лодьи в Лодьеве и поплывем. И только в самом Лодьеве нам Борис Белокаменнский объявил, что идем посуху через Лиходолье!

- А может кто из наших, просто, без злого умысла чего лишнего в Лодьеве или по дороге болтнул, - не смело высказывает предположение Макар.

- Даже если так, - Вольх переводит взгляд на говорившего. – То конечно, черноградцы могли нас нагнать, но вряд ли здесь. Не прежде нас!!! Кто-то им сообщил о пути когда мы только-только начали собираться в поход. От Новограда до Лодьева всего день пути, значит кто-то послал весть ворогу за несколько дней до отправки посольства!

- Дела, - чешет затылок Буян. – На кого же теперь думать.

- Не на кого, - резюмирует десятник. – Может воевода поболее нашего знал, может и мог чего подсказать, да где он теперь. Может уже и не живой.

- Тихо! – предостерегает один из воинов неизвестный Берестову. – Всадник!

Все машинально тянутся к оружию, напряженно вслушиваются.

- Один, - бросает Борода.

- Это может быть только Горазд, - уверенно заявляет Вольх.

- Ой ли!? – сомневается Мазур.

- Уж кому как не тебе знать, что черноградцы в одиночку не ездят, - упрекает его десятник.

- Верно вот, не ездят! – соглашается Мазур.

Но некоторые воины не шибко-то доверяют мнению Вольха и медленно, озираясь по сторонам, пятятся к зарослям.

Берестов различает в наступившей тишине стук копыт мчавшегося во весь опор коня. А еще немного спустя на поляну врывается всадник. Это в самом деле Горазд, запыхавшийся, взмыленный не хуже скакуна. Тянет вожжи на себя, заставляет остановиться коня, не дожидаясь пока полностью встанет, прыгает наземь, утирая пот на лбу, идёт к Вольху.

- Сказывай! – приказывает десятник разведчику.

- Черноградцы Перуницу не перешли, встали в верстах шести от южного моста. Там есть хороший холмик, почти голый, с него обзор хороший, там и расположились на ночлег.

- Сколько их?

- Шесть десятков насчитал, но я присматривал за ними с восточной стороны, может с западной стороны, в лесу еще кто дровишки собирает. Видел еще десятка полтора раненых, не меньше.

- Что наши? Полоненные?

- Наших, полоненных насчитал десятка четыре. Кучно сидят, повязаны крепко. Видел княжну, с ней все хорошо. Ее не обижают, ни рук не ног не вязали и даже лишнею одежду не отняли, в чем ехала в том и осталась. Видел Арфению, у нее все доспехи забрали и руки связали, но ноги свободны, сидит рядом с княжной.

Горазд умолкает, переводит дух. Но Вольх не дает отдышаться, задаёт очередной вопрос:

- Кого еще из наших видел?

- Прохора видел, Сом там же - живые. Другие там тоже.

- Воевода?

- Нет, Твердовича не видел, вместе со всеми его нет, может где в другом месте...

- На месте сечи был?

- Был! – устало кивал Горазд.

- Что там? – не даёт послабления десятник.

- А что там... Наши лежать, десятка четыре, может меньше, как их посекли так и лежат. Не тронули тела, так оставили. Забрали несколько повозок, остальные на месте стоят. Черноградцы коней, золото, серебро, да самоцветы забрали, а парчу, ситец и другой товар не тронули. Даже еду оставили, все оружие на повозках так и лежит. Зато всех своих побитых забрали, сейчас костры закладывают, огню их предать хотят. Их там десятка два пало!

- Почем знаешь?

- Дык они сем костров заложили, а на один костер, как ты знаешь, больше трех не кладут, им их вера не велит. На главном костре лежит сам служитель Чернобога, у него в руках шлем с красно-черными перьями. Так вот!

У Василия екает внутри, перед глазами живо всплывает картинка с подстреленным накануне всадником точно с такими же перьями.

При этом сообщении Вольх поворачивает голову в сторону Берестова.

- Вот Василь, теперь ты злейший враг Черноградцев!

- А чего так? - не понимает Горазд.

- Так это вот Василь, служителя подстрелил! – отвечает шустрый Мазур.

- Во-ооо, дела! – удивляется Горазд. – Так они тебя везде искать будут. Кто на жизнь служителя посягнул, тот подвергается ужаснейшим пыткам. Ой...

- Не боюсь Василь, - прерывает Вольх следопыта. – Для начала им надо узнать про тебя – это во-первых! А во-вторых, княжну вызволим, я тебя все равно к Волхвам в Мусаиловград сведу. А в твой мир они без воли Волхвов за тобой не смогут последовать.

Берестов чувствует облегчение, напряжение возникшее при словах Горазда, потихоньку спадает. Но окончанию речи Вольх, со стороны одного из молодых воинов раздаётся чуть испуганный возглас:

- Мы что княжну будем освобождать. Нас же мало, мы не справимся с ратью черноградской. Всех побьют.

Вольх окидывает говорившего презрительным взглядом и паникер стыдливо умолкает!

- Горазд, черноградцы там случаем у наших повозок, караул не поставили? – уточняет десятник.

- Нет, они даже дозор вокруг лагеря не выставили! – ровным голосом отвечает семистрелец. - Кучно держаться!

- Жаль, а то бы мы их по частям побили, все легче было бы! – вздыхает Вольх.

- А вот чего им делится то!? – хмыкает Мазур. – Чего хотели от нас вот получили. То что нас мало знают, не боятся вот. Прекрасно сознают, что вместе биты не будут вот, они не дадут нам шанса! Будут держаться кучно. Вот!

- Дозора не выставили, говоришь, - в задумчивости обращается Вольх к Горазду.

- Ага, - подтверждает тот. – Не уж-то ты хочешь их ночью атаковать?

- Нет, не осилим, – отрицательно мотает головой десятник. – Не нежно забывать о том, что Черноградцы бесспорно хороши во многом, но имеют один недостаток – уж очень они самонадеянны!!! Этим надо пользоваться!

- Чего ты вот задумал, - вытягивает голову Мазур.

Но Вольх не отвечает, поворачивается к Анчутке, приказывает:

- Беги до Воислава и скажи, что бы шли к месту сечи! Мы пойдем туда.

Разворачивается обратно к Горазду:

- А ты скачи вперед, разведай дорогу, а то мало ли чего...

Семистрельский следопыт без лишних слов запрыгивает на скакуна, а десятник обернувшись к остальным, командует:

- Идем к повозкам!

Народ неохотно собирается, вещей немного, снятые после боя брони да оружие, вот и все что сумели вынести из боя.

По пути Берестов спрашивает Мазура:

- Слушай, а как вы от черноградцев ушли?

- А как ты нам дорогу то вот расчистил, мы к лесу и кинулись. Черноградцы то до леса гнались, но в чащу не сунулись! Да вот зачем мы им, княжну они взяли, да и в полон многие попали. Им вот спешить обратно надо, чтоб кто другой добычу не отнял.

*****

Снаружи шумно, вернулись гвардейцы занимавшиеся пленными. Ахав привел себя в порядок, остаётся последний штрих, набрасывает на плечи символ высокородного происхождения – угольно-снежный плащ.

- Ваше высокородие!? – кто-то мнётся у входа.

- Входи, - отзывается Тхи-Ку.

Полог уходит в сторону, лязгая доспехами и шурша плащом, входит Метун-Эк-Сан:

- Полонённые доставлены в лагерь!

- Как все прошло?

- Без происшествий. Только вот... – запинается юный офицер.

- Что такое? – ведёт бровью Ахав.

- Потери большие...

- Да, Метун, такое случается в бою.

- У нас не так много сил что бы присматривать за пленными. Их довольно много.

- Не беспокойся, за ними присмотрят презренные, для этого здесь они, - улыбается высокородный Ку, не откладывая в долгий ящик выдаёт подарочек молодому человеку. – Так что принимай командование над ними, Метун!

- Я!? - челюсть Эк-Сана отвисает, лицо вытягиваются, в глазах брезгливость.

- Метун, - вздыхает Ахав, - если ты не заметил, то довожу до твоего сведенья: служитель и его помощники погибли!

- Я знаю, но...

- Метун-Эк-Сан, - высокородный Ку берёт молодого человека за плечо, подводит к выходу, осторожно отводит полог в сторону.

В тени дерева, обособлено сидит красивая светлая девушка, взгляд отрешенный, вид несколько скорбный. Рядом еще одна чернявая дева, руки связаны, вид гордый, непреклонный, взор презрительный. За ними приглядывают пара гвардейцев, держатся в стороне, но готовы ко всему, чрезвычайно внимательны.

- Что ты видишь? – продолжает Тхи-Ку, указывая в сторону пленниц.

- Принцессу и воительницу, которых добыли в бою, - отзывается юный офицер.

- К бесам воительницу, хоть и знатная.

- А что?

- Посмотри на светлую девушку, - толсто намекает Ахав.

- Красивая, юная, пр...

- Эх, Метун! О чем ты думаешь.

- Простите... – смущается Эк-Сан.

- Эта девушка, принцесса ро-со – твоя слава! Это твой пропуск в вожделенную столицу, в знатнейшие дома державы. Это яркая строка вписанная в историю твоего рода. Имя твоё будет украшением родовых списков твоих потомков. Они будут счастливы называться высокородный Сан!

Челюсть юноши медленно ползёт вниз, обнажая белые зубы, глаза подрагивают в водянистой пелене. Старший не прекращает речь:

- Ты войдешь в столицу - и каждый захочет увидеть тебя, безродные будут толпиться по краю дороги, в надежде коснутся твоих сапог. Влиятельнейшие дома откроют для тебя двери, а именитые семьи захотят породниться с родом Сан. Женщины будут трепетать от одного взгляда столь достославного мужа, закружатся вокруг словно пчелы над мёдом.

Эта красивая девушка открывает для тебя великолепное будущее!

Умолкает. Проходит минута. Молодой офицер закрывает рот, утирает влагу на щеке и хриплым голосом вопрошает:

- А как же вы, ваше высокородие?

- Я? – удивляется высокородный Ку, тяжко вздыхает, но ровным голосом отвечает. – Мой род именит, у меня слишком много достославных предков. В свете их свершений, моя сегодняшняя удача слабая тень их подвигов. В моей ситуации принцесса служит для отмывание грехов. Я снова стану одним из... всего лишь! Это твой звездный час Метун, а для меня лишь искупление.

Иди, позаботься о пленных – это дары всемилостивому Тха, который явил нам её.

Эк-Сан выходит, пошатываясь, будто на ватных ногах. Замирает, оглядывается потупив взор:

- Э... Ваше высокородие. Простите меня за то что... э... ну, что я тогда...

- Не нужно оправдываться Метун, - снисходительно и широко улыбается Тхи-Ку. – Я все знаю и все понимаю. Главное что бы тебе сия ошибка пошла впрок!

- Это мне наука на всю жизнь...

- Пристрой к делу презренных.

- Да конечно, сею же минуту!

Ахав задергивает полог. В задумчивости шагает к центру шатра, осмысливает речь. Малость наврал юному офицеру. Не про то, что ждет молодого человека, о себе скривил душой. Дома ждёт не только искупление грехов и забвение немилости, но резкий восход тлеющей звезды рода Ку, как в былые времена. Ахав, последний из рода вернёт былую силу и блеск древнему роду, чьё сияние поблекло со смертью отца. Балан-Бак-Ку мог бы гордиться сыном.

Уже заходит солнце. Пора начинать погребальное мероприятие. Не хочется идти, слишком трепетно на душе. Удача щедро одарила опального вельможу. Должен идти, на плечах лежит печальная обязанность, необходим мрачный взор и скорбные глаза. Но душе не запретишь ликовать, остается старательно следить, чтобы радость не вырвалась наружу. Не время для неё. Пора идти отдавать последнюю дань Кими-Вак-Хи, всем павшим воинам.

*****

К печальному месту боя, выжившие русичи достигают в потемках. Идут осторожно, не столько из страха перед врагом, сколько из уважения к отдавшим жизни.

Объявляется Горазд, не таясь сообщает, что все в порядке, всё черноградцы сидят в лагере. Нагоняет Воислав с Анчуткой и напарником в дозоре, чей шлем помог найтись Василию.

Бредя вдоль повозок, по месту недавнего кровопролития, они то и дело натыкаются на тела погибших дружинников.

Борода с Анчуткой влазят в свою повозку, к ним присоединяется Макар. Копошатся внутри чего-то ищут.

- Ты горох не бери, - ворчит Борода. – Здесь оставь! Ты это бери, зря что ли горох менял!

- Да не беру я горох, - огрызается Макар, - у самого уже поперек горла стоит.

Слыша отрадные вещи, Берестов клянется себе, что дома в жизни своей, до самого последнего дня горох есть не будет.

Вольх не даёт хлопать ушами, увлекает вперед. Достигают повозки стоящей примерно на полпути к головной кибитке, у неё сорван тент. Вольх отдёргивает лежащею на дне повозки рогожу, а под ней склад разнообразного оружие.

- Вот, Василь бери чего хочешь, - предлагает десятник. – Ты нам нынче очень даже понадобишься. У нас теперь каждый человек на счету!

Сказав Вольх уходит дальше вперед. Василий берёт в руки первый же попавшийся меч. Крутит так и сяк, манит к себе благородная сталь, взвесив, тяжело вздыхая кладёт обратно. Нет уверенности, просто напросто не знает как обращаться со столь легендарным оружием, даже толком держать не может. Вспоминается простая истина: не нужно пользоваться тем, о чем понятия не имеешь, ведь по не знанию и сам себе навредишь.

Это только в низкосортном чтиве люди попавшие в подобную ситуацию вдруг оказываются способными махать мечом как лучший фехтовальщик, да и прочим арсеналом пользоваться не хуже супермена. В результате разит десятками лучших воинов, крушит армии и целые империя, переделывает весь мир на свой лад, плюя на традиции и многовековую культуру, попирая обычаи и веру не соответствующих его стандартам людей. Насаждает повсюду свою философию, без сомнений считая, что она самая верная и не терпит возражений. В конце концов становится самым-самым, возводит супердержаву, жениться или не всегда, но получает красавицу принцессу. Творит все что пожелает в чужом мире и не считается ни с кем и ни с чем.

А вот попробуй-ка в реальности, помахать клинком без навыка, можно себе по неопытности чего-нибудь лишнего отчекрыжить. Обратно-то тут не пришьют. Попытайся им тут задвинуть свою философию, стандарты, если даже они все еще за своего не принимают.

В чужом краю придётся действовать тонко и осторожно, это невероятно хрупкая и чувствительная система, которая сразу отреагирует на неуклюжие движения и, возможно, в плачевном ключе для самого первоисточника возмущений. Такие движения могут быть такими разрушительными, что не только сам зачинатель прольет кровь и расстанется с жизнью, но половина мира умоется кровавыми слезами изгибаясь в судорогах хаоса посеянным идиотом возомнившим себя героем-спасителем. Только напридуманным суперменам все нипочем: стрелы не берут, копья не разят. Это им плевать на реки чужой крови, пусть не добрых и заблудших людей, им нипочем страдания других людей и людей им поверженных. Абсолютный эгоизм! А самое страшное что это двигатель современной цивилизации. Но он то и добьет всю эту цивилизацию, и стоит ли вообще возвращаться в тот мрачный мир, называемый родным. Может остаться тут, где все еще живут такие вот люди как Вольх, Буян и даже Твердович. Зачем возвращаться домой? Семья!!!

Василий выбирает один из топориков, ловко сует за пояс, мало ли что. С топором в детстве и юности частенько приходилось пользоваться. И как минимум знает с какой стороны его в руках держать. Можно метнуть в случае чего, не ввязываясь в драку. В детстве с соседом не только арбалеты мастерили, но и топоры учились метать, ради забавы, впрочем без ощутимого успеха. Правда за такие упражнения попадало от взрослых, так как вполне хороший пиломатериал частенько оказывались изрубленными.

Наконец извлекает из груды оружия самострел уже знакомой конструкции. Поднимает целых два колчана, со знанием дела закрепляет на поясе. Подходит еще один дружинник, берёт отброшенный Василием меч, вертит в руках, берёт себе со словами:

- Добрый меч!

Василий не мешает воину, оставляет одного и дальше рыться в походном арсенале. Уходит искать Вольха. Блуждает долго, проходит до головной повозки, старательно обходя тела убитых, никого не находит. Возвращается до последней, где совсем не давно копались Борода с Макаром. И тут осознает, что вокруг никого нет, все куда-то делись. Берестов тревожится, пытаясь хоть что-то разглядеть в потемках. Через пару минут из темноты, совершенно бесшумно, выныривает Воислав.

- Ты чего стоишь, пойдем, тебя только ждем, - шепчет он.

Василий спешит за ним. Отходят в сторону, ближе к лесу. Тут собрались практически все. Вместе с ним всего двадцать пять человек. Не очень-то и много. Если учесть, что черноградцев, по словам Горазду, человек шестьдесят будет.

- Ну что ж, вижу, все в сборе! – начинает Вольх.

Присутствующие кивают в ответ, сосредоточены.

- Вот, что я думаю, - продолжает десятник, присаживается на корточки, равняет песок на свободном от травы пяточке. – Вот тут течет Перуница!

Он проводит две параллельных линии с востока на запад:

- А здесь стоит южный мост! – чертит еще две линии поперек реки. – Это дорога.

Выводит длинную линию из ниоткуда на севере, через переправу на юге.

- Тут и тут, заросли, они растут достаточно близко к дороге, - десятник рисует по обе стороны линии обозначающих дорогу, ряд завихрений, которые должны обозначать эти самые заросли. – Вот тут есть несколько возвышенностей поросших кустарником и редкими деревьями.

Малюет несколько кругов с восточной стороны дороги прямо поверх зарослей нарисованных ранее, один из кругов подступает вплотную к дороге и мосту. Затем поднимает взор к окружающим людям, говорит:

- Мы, во что бы то ни стало, должны перехватить княжну до того как они переправятся через этот мост, - он на нарисованный мост через Перуницу. – Если они его перейдут, дальше дорога идет на восток, к перевалу, там на них можно будет нападать только в лоб или с тыла. Там у нас шансов нет никаких. Единственное место, где мы еще что-то можем сделать, это вот этот подъезд к южному мосту.

Вольх тыкает веткой в дорогу между зарослями перед переправой.

- Здесь довольно узкое место! Черноградцы вытянутся в длинную колонну, мы сможем близко подобраться с флангов, оставаясь не замеченными. Если будем действовать достаточно быстро, то у нас будет шанс, отбить княжну прежде чем подтянуться остальные.

- А если не растянутся, а будут двигаться кучно? – вопрошает кто-то из воинов.

- Я думаю, что растянутся! – отвечает Вольх, не поднимая головы. – Раз они не ставят дозор, значит, нас не боятся. А поблизости больше нет никого, что бы мог наказать за дела не праведные. К тому же они самонадеянны, я думаю, ждать нас не будут. И даже если, будут держаться вмести, мы в любом случае должны попробовать отнять княжну!!!

- Хорошо, что делать будем, - встряёт нетерпеливый Борода!

- Разделимся на две части, одна засядет справа, вторая слева. Я возьму Горазда, Макара, Воислава, Буяна и еще четверых и буду с этой стороны, - Вольх указывает на западную сторону от дороги на заросли.

- Ты, - указывает на Бороду, - будешь старшим во второе группе и встанешь тут!

Ставит ветку на восточную сторону, там где нарисованы возвышенности поросшие кустарником.

- Действуем так, - продолжает десятник. – Ты со своими атакуешь их фланг с востока, дождись когда повозка с княжной поравняется с тобой. Постарайся как можно больше оттянуть на себя черноградцев. Когда они увлекутся вами, то мы ударим с другой стороны и попытаемся вызволить княжну! Надеюсь что за вами последует многие, а иначе только зря поляжем!

Над собравшимися висит тишина, с траурными лицами обдумывают план предложенный Вольхом. По глазам видно, что надежды у них нет.

- Без толку все это, - паникует один из дружинников. – Это же черноградцы!!! Не козаре, не песиглавцы, не адилцы какие-нибудь! Это черноградцы! Худшего врага и придумать сложно. А нас так мало, один против троих. С ними-то один на один тягаться почти не возможно, а тут они числом больше. Погибнем все почем зря!!!

- Почем зря, - голос Вольха обдаёт полярным холодом! – У нас княжну отняли! Нам доверили важное дело, сам князь доверил жизнь единственного дитя – надежду всей Руси, а мы не уберегли! Да как нам от позора смотреть в глаза людям, уж лучше сразу к лиходольским оборванцам податься. Каждый наш потомок, называя свое имя будет краснеть от стыда за свой род! Ему будут каждый раз, слыша родовое имя, задавать вопрос - а не потомок ли ты того, кто княжну Милославу Гаврииловну с бесчестием черноградцам отдал на поругание и муки! И отвечая им, отпрыски наши в сердцах проклянут нас, за весь стыд, что мы учинили нашему Роду. Разве сможет кто из вас вернуться и смотреть в глаза православным людям, когда мы их вот так обездолили, когда честь княжескую, на поругание кинули. Не уж-то кто-то из вас осмелится поднять взор перед людям после такого стыда!? Разве позволено будет нам просить прощение за слабости, перед друзьями лежащими здесь. Разве сможем предстать перед нашими предками, когда уйдем в свой срок в мир иной, разве можем мы являться перед ними так мерзко измарав общее родовое имя! Проклятье предков и потомков будет нам вечной наградой, призрение людей – вот что ждет каждого. Не уж-то этой доли желаете себе, роду вашему, предкам, их памяти!? Не уж-то мы не достойны светлой памяти и места в одном ряду с предками!?

Воины сникают, речь Вольха ужалила совесть. Обрисованная перспектива страшнее черноградских клинков. Хоть головы их поникли, но Василий чувствует как в сердцах клокочет решимость.

- Не смерть страшна, а бесчестие!!! Бесчестье не только нам, но нашим отцам и дедам, нашим братьям и сестрам, нашим потомкам. Пусть я лягу здесь, в этой земле, но я не измараю имени рода своего, я не измараю своего имени. Я буду биться!!!

- Мы с тобой! Мы будем биться!!! – все как один отзываются на призыв Вольха. – Не уроним чести, не измараем имени Рода!

Эта решимость действует и на Василия, что-то поднимается внутри. Что-то такое, до сели не ведомое, а главное исчезает страх. Перед глазами всплывает образ дедушки – вопрошающе смотрит, как будто бы спрашивает: «Не ляжет ли на меня твой позор? Не измараешь ли имени нашего, памяти рода!?»

Берестов мотает головой как бы убеждая образ деда - не посрамлю!

- Идемте, други мои! – призывает Вольх.

Все как один следуют за десятником.

Проходя мимо одного из поверженных русичей, Борода вдруг останавливается:

- Как же так, они тут лежат не погребенные, не хорошо это не по православному.

- Не горюй, - подступает Вольх. – Некогда почести воздавать. Если вернем княжну, они нас простят. Если сами поляжем, то разделим их долю. А если упустим шанс на спасении княжны, воздавая им почести – они этого нам точно не простят. Не простят того позора, что мы над их памятью учиним своей неудачею.

- Э-эх, - сквозь зубы выдыхает Борода, подчиняется Вольху.

Через три четыре версты натыкаются на два утыканных стрелами тела. Это те незадачливые разведчики, что были с Гораздом и попытались вопреки здравого смысла предупредить своих, а не спасать жизни. Хотя это и был безнадёжный шаг, но они попытались. А теперь их тела просто небрежно спихнутые с дороги на обочину, лежат не погребенными.

Ватага задерживается на минуту, убитых не трогают, но Борода читает короткую молитву. Идут дальше.

Через несколько верст наталкиваются на Горазда. Следопыт машет рукой приказывая остановиться, подъезжает, не громко объясняет, что дальше идти по дороге не безопасно, черноградский лагерь совсем близко. Вольх велит сворачивать лес и дальше идут скрываясь в зарослях. Горазд опять удаляется.

На каком-то этапе Василий ощущает странный глухой гул. Тревожно. Но остальные на звук не реагируют, крадутся дальше. Гул нарастает с каждым шагом, в один прекрасный момент становится громким, под ногами легкая вибрация. Он не выдерживает, хватает за руку Макара, шепотом спрашивает:

- Макар, что это за шум?

- Это подземные реки, - также шепотом отвечает спутник, делая знак молчать.

На одной из прогалин снова встречают Горазда. Семистрелец не громко объясняет, что лагерь черноградцев уже позади. На дорогу не выходят, продолжает движение по лесу. Где-то к середине ночи до уха Берестова доносится шум реки идущий откуда-то спереди. А еще через некоторое время, оставив справа несколько возвышенностей выходят к крутым и относительно высоким берегам горной речки.

Заросли кустарника подступают почти вплотную к берегу, а справа, поодаль виднелся мост через речку, которая течёт с запада на восток.

- Все, - подает голос Вольх, - Теперь разделимся и будем ждать каждый со своей стороны.

- С богом, - соглашается Борода и крестит вслед уходящих.

Десятник кивает своим. Уходят по самому краю берега вдоль реки на восточную сторону дороги, стараясь ступать только по камням.

Борода указывая Анчутке на самую высокую горку, распоряжается:

- Будешь первым в дозоре, потом тебя сменять. Смотри за дорогой, если что буди, только тихо!

Анчутка радуется доверенному делу, энергично кивает, скаля зубы в широкой улыбке. Борода, по привычке, замахивается, но лишь грозит пальчиком, велит поспешать. Остальным даёт команду:

- Всем спать, время еще есть. Завтра у нас будет тяжелый день, может быть даже последний в нашей жизни! Так что силы и ясность ума нам еще понадобятся.

Василий находит удобный пяточек с густой травой, валится прямо так на землю, почти сразу же засыпает. Уж очень долгий и трудный день остался позади.

Просыпается последним, когда солнцу уже поднялось на некоторое расстояние от горизонта. Рядом сидел Анчутка и усердно точит меч. Увидев что Берестов поднимается приветливо улыбнулся озорно подмигивая.

Василий оглядывается, воины заняты своей экипировкой, облачаются в доспехи, правят оружие.

Анчутка разворачивает сверток, достаёт краюху хлеба, которую прихватили еще в лиходольском селении и кусок солонины. Подает проснувшемуся со словами:

- На вот ешь, больше ничего нет, костер разводить нельзя!

Берестов берёт, поджав губы в сомнении, разглядывает угощение со всех сторон. Делать нечего, пытаясь разгрызть уже немного зачерствевший хлеб. Попутно разглядывает окрестности. Первым делом взирает на вершину небольшого холмика, на котором первым нёс дозор Анчутка. Склоны густо покрыты кустарником, деревьев немного. Вершина с солнечной стороны гола, видна густая сочная травка, манящая яркой зеленью. Там, на вершине, вдруг поднимается сидевший в дозоре воин, отчаянно машет руками.

- Все, выступаем – командует Борода подхватывая шлем и щит.

Второго укуса Василий сделать не успевает, суёт пайку в карман, берёт самострел. Остальные следуют примеру Бороды, надев доспехи у кого они есть, спешат следом. Продираются сквозь кусты, в обход вершины, выходят на прогалину, с которой открывается хороший обзор на дорогу, останавливаются. К ним спускается дозорный.

- Ну чего там? – спрашивает Борода.

- Горазд вернулся, махнул мне, что едут вражины, пока еще в 3-х верстах.

- Ясно, - кивает Борода, поворачивается к Берестову. – Вот что Василь, бери самострел и лезь туда.

Борода указывает на вершину с которой только что спустился дозорный:

- В ближнем бою от тебя толка нет, будешь нам помогать самострелом.

Берестов не перечит, согласно кивает. А Борода уже перевел взгляд на Анчутку:

- А ты бери лук и ступай вмести с ним!

- Не пойду, - дуется парнишка, это его чуть ли не первый протест увиденный Берестовым за все проведенное вместе время.

- Пойдешь, - голос Бороды не преклонен. – Ты луком лучше владеешь чем мечем, прикроете нам левый фланг.

Но Анчутка уперто стоит насупив брови.

- Вот что, - решает Борода зайти с другой стороны, - Я ведь тебя не отсылаю. Я тебе вручаю Василия, он не местный и нечему не ученый, боя не знает, мест тоже. Он теперь под твоей ответственностью. Это твое задание присмотреть за ним. Отвечаешь за головой! Ты понял?

Анчутка обрадовано машет головой, подхватывает лук, да еще самострел, бросает через плечо Берестову:

- Пошли.

Данное поручение ему явно нравится. Теперь он старший маленькой группки, пусть в подчиненных всего один человек, чужак ни к чему не приспособленный, но он при деле и на нем лежит ответственность.

Устраиваются на вершине. Отсюда открывается прекрасный обзор на дорогу, по которой можно вести прицельный обстрел. Очень хорошая позиция для стрелков.

Василий оглядывает придорожные заросли, но сколько не вглядывается не может приметить засевших в них ведомых Бородой и Вольхом групп.

Сидят, ждут. Анчутка передаёт Берестову еще один самострел со словами:

- Вот возьми, заряди держи под рукой, вдруг придётся быстро стрелять.

В общей сложности ждать приходится не менее получаса. Первым из-за поворота, за лесом показывается конный черноградец по экипировке похожий на того, что был подстрелен накануне Берестовым. Единственное существенное различие между ними двумя было только в том, что у этого всадника плюмаж был из черно-белых перьев. Следом за ним еще группка из десятка воинов верхом. Затем одна из повозок, в которой сидит княжна и связанная по рукам Арфения. Вдоль кибитки по краям с каждой стороны бредут пешие черноградцы, придерживаясь бортов, человек по пять с каждой стороны, да и в самой повозке сидит двое. Один из них позади пленниц, второй впереди, правит лошадьми. Следом почти вплотную движется еще одна группа конных черноградцев человек двадцать. За ними же череда повозок штук пять-шесть в которых сидит по три-четыре воина. Затем большой промежуток. Берестов думается, что это все черноградцы. Но затем объявляются полоненные дружинники Твердовича, со связанными за спиной руками но свободными ногами. В дополнение к путам на руках они по двое привязаны к палке за шею, которая лежит у них на плечах лишая подвижности. Каждая палка соединена веревкой с другой идущей параллельно парой. Удрать в такой конструкции наверное совсем не возможно. Полоненных сопровождают более полудюжины странных черноградцев. Идут пешком, одетые в кожаные одежды естественного цвета и в красных кожаных шапочках с полумаской до носа, концы которых свисают на грудь. В столь необычных головных уборах походят на петухов, только без гребня. В руках держат плетки либо кнуты, которыми иногда потрясают или щелкают перед пленными.

- Видишь, вон идут, - указывает Анчутка в сторону надзирателей говоря едва слышным шепотом. – Это служки черноградские – псвороды!

- А что значит это псвород? – так же едва слышно спрашивает Василий.

- Псвород – это тот кто Предал СВОй РОД!

- А чего у них лица спрятаны?

- Прячут, на случай если повстречают своих родичей, чтоб те не прокляли за позор и бесчестие рода! Ибо нет на свете худшего позора чем иметь в роду Псворода!

- А откуда они берутся? – продолжает Берестов донимать вопросами Анчутку.

- Это бывшие полоненные, предатели, те кто испугался смерти на Алтаре Чернобога, целовали ему, истукану, ноги и клялись в вечной преданности и рабском послушании новых господ, в обмен на сохранение их никчемной жизни. Так и живут презираемые господами за трусость и родичами за бесчестие!

Ответив Анчутка прижимает палец к губам, а потом качает ладонью перед лицом, давая понять что разговорам конец.

В это время ехавший в голове колонны черноградец уже поравнялся с тем местом, где предположительно засели Борода со своей группой.

Все же Вольх был прав только на половину говоря о самонадеянности черноградцев. Они держатся кучно, но до предела расслаблены, многие просто спят сидя верхом, а те, кто едет в повозках и не правит лошадьми, дремлют практически все. Явно никого не ждут, но и элементарным благоразумием не пренебрегают.

Повозка с княжной равняется с местом засады. Анчутка вынимает стрелу, гладит оперение, кладёт на тетиву, берёт лук наизготовку, но тетивы не натягивает, из кустов не высовывается. Ждёт. Берестов следует его примеру. Взводит самострел, аккуратно изымает из колчана болт, вкладывает в желобок и тоже ждёт.

*****

Замечательное утро! Светит солнце, тепло. На душе радостно!

Утро дня когда высокородный Ку не чувствует груза – чувство вины не давит плеч. Никто теперь не посмеет упрекнуть или даже намекнуть на былой проступок. Ахав-Тхи-Ку равный среди равных, нет равнее других, одних из могущественнейших, сумел вернуть доблесть родовому имени. По возращению ни один задавака не сможет косо взглянут. Заклятый «друг» Кими-Вак-Хи мертв, в руках богатая добыча. Чего еще желать. Лишь отмщение коварному Тхэ-Та-Дану, но это потом.

Высокородный наслаждает триумфом, но до абсолютного восторга остается одна маленькая деталь, они еще на чужое земле, в малых силах. Полностью отдаться чувству блаженства можно будет на другой стороне реки, после встречи с отрядом высокородного Тхи.

Гвардейцы расслаблены, некоторые откровенно спят, устали за вчерашний день. Немногочисленного противника всерьёз не воспринимают. Да и где они те ошмётья войска ро-со, может быть деморализованы, разбежались по лесам, подальше от грозного врага. Нет, отец всегда предостерегал от подобного легкомыслия, он то знал что говорил.

- Метун, - Тхи-Ку окликает сонливого юношу.

- Да, ваше высокородие! – вздрагивает Эк-Сан.

- Растормоши войско, пусть подтянутся и будут внимательней, - распоряжается Ахав, - да выстави заслон по обеим сторонам повозки с принцессой!

- Ваше высокородие, - возражает молодой офицер. – Люди устали, ночью почти никто не спал...

- Я знаю. Нам главное дотянуть до моста, а там расслабимся.

- Почему именно до моста!

- По моим расчетам, генерал Тхи с подкреплением должен нас там встретить, уже сегодня в середине дня.

- Генерал Дион-Эс-Тхи?

- Да Метун, у нас будет подкрепление. Скажи воинам, подбодри их.

Эк-Сан исполняет приказ, но усталость гвардейцев даёт знать. Службу несут едва-едва.

Из-за поворота появляется мост, еще чуть-чуть еще немножко. Из глубины поднимается волна блаженства, не больше часа разделяет от момента когда наместник Мешмека будет заискивать перед ним, вот сейчас мост...

- Ура! – хлещет по нутру враждебный клич.

- О нет!!! – сквозь зубы Ахава прорывается стон, шарит рукой рукоять клинка, не может найти, тело забыло рефлексы. – Нет, только не это...

Боевой клич ро-со словно холодной сталью убивает радость...

*****

Отряд Бороды атакует с ним же во главе. К чести черноградцев они не теряются, реагируют достаточно быстро. Скидывают дрему, хватают оружие выступают против нападающих. Русичи стремятся пробиться к повозке, но им преграждают дорогу пешие воины. Нападавшим удаётся свалить троих обороняющихся, но до повозки дотянуться все же не успевают. С флангов наседают подоспевшие конные и пешие черноградцы. Потеряв двоих Борода подаёт сигнал к отступлению. Русичи так же скоро как и напали, отступают в кустарник, черноградцы следуют за ними, более трех десятков.

Анчутка, натянувший лук еще в самом начале схватки, выжидает удобной или подходящей цели. Один из всадников заходящий с фланга отступающих русичей, нагоняет одного, хочет зарубить. Но Анчутка опережает, спускает тетиву, стрела поражает преследователя в шею под самый край шлема.

Василий выбирает цель среди пеших преследователей, одного из тех, кто представляется наиболее опасным для отступающих. Стреляет, но выстрел не такой удачный как у напарника. Болт угождает в ногу черноградца немногим выше колена. Тот падает. Хот и не убит но и преследовать не может.

Анчутка выискивает вторую цель в то время как Василий заряжает самострел. Бьёт по еще одному всаднику но в этот раз стрела уходит выше, с лязгом попадает прямиком в шлем. Сила удара прилична, воин падает наземь, но тут же подскакивает, оглядывается, но обидчика не примечает, подхватил оружие и продолжает преследование пешим.

Василий так же стреляет в одного из всадников, но болт скользит по грудной пластине доспеха, всадник не замечает обстрела.

Анчутка велит прятаться и они залегают скрываясь от взора противника. На счастье их никто еще не приметил. Справа внизу трещат кусты, слышатся возгласы иногда лязг металла, возня, крики, ругань.

Берестов разглядывает повозку. Вокруг нее находится более двух десятков черноградцев. Много. Похоже, что план Вольха так и не удастся.

Большая часть черноградских воинов толпиться с той стороны откуда было совершено нападение, остальные также таращатся в сторону отступивших русичей.

Но тут из кустов с противоположной стороны вылетает три стрелы. Одна ударяется в нагрудный доспех того, что имеет плюмаж из черно-белых перьев, но доспех выдерживает, конь встает в дыбы оглашая округу ржанием, но всадник держится в седле. Вторая попадает другой лошади под седло, животное взбрыкивает, валится утягивая за собой седока. Третья стрела четко входит в цель, в прорезь шлема, следующего конного сшибая мертвое тело наземь.

Сразу же следом из засады выскакивают русичи ведомые Вольхом, сходу врубаются в ряды защитников повозки. Но черноградцы действуют слаженно, уверенно, и не дают не единого шанса пробиться к пленнице, хоть и заплатили за это жизнями еще двух воинов. Но когда погибает один из нападающих, Вольх даёт команду к отходу. Горазд выпускает еще стрелу в преследователей, которая опять вонзается аккурат в прорезь шлема очередного всадника. Воислав метает один из топоров в преследующего конного черноградца, но тот уворачивается, правда, излишне резко, валится с лошади. Одна нога застряёт в стремени и лошадь на полном скаку с треском влетает в кусты. Еще один из конных почти настигает Буяна, но здоровяк резко оборачивается, бодает шлемом лошадь, сшибает ее, а растерявшийся всадник падает вместе с ней. Преследуемые и преследователи треща ветками скрываются в зарослях.

По краю дороги в сторону псвородов и полоненных русичей, гарцует всадник с черно-белыми перьями, угрожающе, в возбуждении машет кулаком в защитной рукавице. Но почему-то не следует за отступающими.

Около повозки осталось двое конных и еще двое черноградцев сидят в ней рядом с поленицей и княжной.

Василий и Анчутка переглядываются:

- Рискнем, - хором провозглашают они, и ныряют в кусты вниз по склону.

У Берестова проскакивает мысль: что же они делают, их двое а противников четверо, если замешкаются на пяток секунд, то и черно-белый подоспеет. Да к тому же они не весть какие вояки, против матерых черноградцев, особенно он.

Кустарник кончается на полпути к повозке. Они уже не таясь, дико крича бросаются в сторону черноградцев. Конные воины реагируют мгновенно, вскинув мечи контратакуют. Один немного дальше впереди второго.

Анчутка, подотстав на несколько шагов, останавливается, вскидывает лук, стреляет. Первый всадник на скаку щитом отбивает стрелу, но при этом открывается. Берестов пользуется случившийся оказией, бьёт из самострела. Болт угождает в грудную пластину по касательной, рикошетит куда-то под шлем внутрь. Всадник валится и больше не встаёт, лишь черно-белые перья вздрагивают на ветру. Василий откидывает использованный самострел, левой рукой сдергивает с пояса запасной, правой хватает очередной болт, но видит - вложить не успеет. Второй всадник уже замахивается на него мечем. Единственное, что Берестов успевает сделать это нырнуть под меч. Прыгает вперед кувыркнувшись через правое плечо. Во время нырка чувствует затылком как совсем рядом над головой пролетает, обдавая ветерком волосы, едва не коснувшись лезвие клинка. Смерть промелькнула совсем рядом!

Кувыркнулся, встаёт на ноги, вкладывает болт, намериваясь выстрелить вслед атаковавшего всадника, но кричит Анчутка:

- Спасай княжну!!!

Всадник пытавшийся на ходу развернуть лошадь в сторону Берестова, замирает на секунду, но перенаправляет коня в сторону кричавшего. Анчутка поднимает лук, стреляет не совсем удачно. Стрела вонзается в лошадь. Животное подкашивается, но всадник расторопный, вовремя спрыгивает, не выпуская из рук оружия. Что дальше Василий не видит, спешит к повозке, а в ней еще двое, а у него только один выстрел.

Сидевший на месте возницы черноградец спрыгнул на землю и занес топор для атаки. Василий вскидывает самострел, стреляет практически не целясь, застаёт бойца врасплох. Тот хоть и пытается уклониться, но слишком поздно, болт, пробив кожаные латы, впивается в тело в районе солнечного сплетения. Воин падает под колеса повозки.

Василий краем глаза видел как всадник с плюмажем разворачивает скакуна и что-то громко кричит.

Второй и последний воин, на землю не спрыгивает, решает использовать преимущество высоты, готовится к бою.

Хорошая мишень, но времени на зарядку самострела нет. Единственное на, что хватает у Берестова соображения, так это последовать примеру Буяна - попытаться сбить противника с наскоку - головой.

Василий кидает в противника уже бесполезный самострел, тот ждал нечто подобное, ловко отбивает пущенный в него предмет. Берестов выхватывает заткнутый за пояс топорик, метает следом, не намерен использовать его для боя. Черноградец явно не ожидал второго броска, но изворачивается и отбить топорик, но при этом теряет равновесия и пытаясь его восстановить пятиться назад. Этим пользуется Арфения, пинает воина в опорную ногу под колено. Черноградец падает теряя оружие.

Василий вспрыгивает на повозку выхватывая подаренный нож. Но упавший воин быстро оправляется, вскакивает на ноги, Арфения со всего маху двумя ногами лягает того в пах. Черноградец улетает вглубь кибитки.

Приближался всадник с плюмажем. Княжна прыгает наземь, а Арфения протягивает связанные руки прямо под нож Берестову. Рассекает вязки и на секунду замирает соображая что делать дальше:

- Беги дубина, - орёт поленица. – Уводи княжну!!!

Воительница хватает оброненный черноградцем меч, хладнокровно добивает ворочающегося на дне воина.

Но Василий этого не видит. Прыгает за княжной, хватает деву за руку, вместе бегут вперед в сторону южного моста. Берестов рассуждает так, что позади дороги нет, справа черноградцы преследующие ратников Вольха, слева те кто преследует группу Бороды, так что дорога свободна только на юг! Надеется перебраться через мост и скрыться в скалах на другой стороне.

На полпути до моста отчетливо различает треск ломаемых веток, это возвращаются преследователи к месту событий откликнувшись на зов предводителя. Дело пахнет керосином. Берестов выжимая из себя максимальную скорость, на которую способен, чуть ли не волоча княжну. Почти достигают моста, остаётся сделать шаг, что бы ступить на помост, как из-за скалы на другой стороне реки у восточного поворота дороги, вылетает черноградская конница. Их много, сотня больше. Текли сплошным живым потоком, словно черная река в узких теснинах скал, сверкая латами на солнце с полощущимися за спинами плащами. И вновь Берестова захватывает магия их эффектности, непреклонная воля сочащаяся из прорезей шлемов - ошеломляет, гипнотизируют.

*****

Высокородный Ку не может покинуть дорогу, в бой влазить нельзя. Следит за боем преследованием в кустах. Воинов не видно только треск ломаемых веток, крики, ругань доносятся до слуха да вздрагивание крон, указывает на место драки. Свалка отклоняется к северу параллельно дороги. И он следует за шумом по пыльной колее. Коварный враг почти сумел прорваться к принцессе, будь у них чуть больше сил, кто знает.

Еле удержал Метуна и нескольких воинов, мало ли что. Где же Тхи с подкреплением. Ро-со мало, но рискнули, и почти смогли отбить пленницу.

За спиной крики. Оборачивается. Двое ро-со атакуют охранников. Узнает - один из них белоголовый, убийца Вак-Хи. Белоголовый стреляет в Эк-Сана, тот падает. Второй гвардеец атакует, неудачно. Ввязывается в бой со вторым ро-со.

Назад, не отобьются, белоголовый сущий демон. Ахав зовёт подмогу.

Движения резкие сумбурные, животное не понимает, что от него хотят, спешка не меньший враг, чем самонадеянность... Удаётся завернуть животину, пустить в галоп. Вот бежит белоголовый, держит за руку светлую девушку. Стремятся к мосту, не уйдут. Ахав ничего не видит, только светлую голову, цель для удара. Сжимает рукоять меча, вот сейчас, совсем немного и верная сталь размозжит череп обидчику.

Проносясь мимо повозки, где везли пленниц, замечает движение. Интуитивно пригибается. Удар по шлему, падает с коня. На лицо ложится, что-то мягкое. Хватает, отдаляет от глаз. Это черные и белые перья с шлема срубили. Оглядывается в поисках противника. Воительница уже в седле его же коня, понукает скакуна к движению, уносится на восток. Меч куда-то отлетел. К демонам железку. Хватает копеш. Ловит ближайшего коня, вскользь замечает – скакун Метуна.

Беглецы почти на мосту. И вот навстречу вырываются всадники. Наконец-то подмога, Дион-Эс-Тхи спешит на помощь.

Нет белоголового не убивать, брать живым. А потом запытать до смерти, несколько дней, пока не издохнет. Отомстить за обиды, отвести душу!

*****

Белец – бывший презренный, бредет по роще. Голодный, но выспавшийся наслаждается волей! Впервые за несколько лет не оглядывается, не прячет эмоции, не ждет подвоха. Не нужно изображать раболепие, терпеть разных мерзавцев не видит глаз обреченных на смерть. Все позади, все получилось.

Идет к стоянке, откуда недавно бежал. Уверен, там нет никого. Шагает не таясь с легким сердцем, светится улыбка на лице.

Еще на окраине леса видит, лагерь покинут. Выходит на место стоянки. Ушли организовано, сегодня утром, значит, в битве победили они. Судя по мусору в отряде много раненых. Находит остатки погребальных кострищ, целых семь. Не без усмешки отмечает - досталось бывшим господам на орехи. Сворачивали лагерь небрежно. За собой не убрали, не то что раньше. Видать нет смысла в скрытности. Взяли свое и назад.

В отходах находит объедки, вполне съедобные на вид. Не ерепенится, за время пребывания в касте презренных приходилось едать и похуже. Найденных остатков пищи хватает на хороший обед. Подкрепившись, решает идти на север поближе к родным местам, по дороге, бывшие хозяева не страшны.

Вспоминает про напарника Гарпуна. Не то чтоб испытывает товарищеские чувства к бывшему соратнику, но одному завсегда не просто. Убежал ли он, где теперь бродит? На месте оставляет особый знак, на случай если подельник забредёт сюда. Узнает, что он тут был. Тех кто не был псвородом не поймет сего знака. Отправляется в путь.

Дорога легка, поступь свободна, возвращаться домой всегда радостно. Так бы и шел счастливый, если бы в придорожной траве не привлекло внимание нечто темное. Подходит. Три труппа. Не просто кого-то а русичей. Вот значит, с кем подрались гвардейцы вчера. По экипировке похоже, что это ратники из «народной» дружины. Грустно, возникает порыв похоронить бедолаг.

И тут из глубин существа прорывается возглас – что ж ты делаешь. В испуге озирается, никого нет. Своих бояться нужно не меньше бывших господ. Вздёрнут на первом же суку, даже имени не спросят. Никто не жалует псвородов не бывших не настоящих, прилипло клеймо предателя и изменника не отмоешься до конца дней. Теперь любой - его враг, какого бы роду племени не был. Он изгой для всех. Вдоль позвоночника проносится зимний холод, желудок сжимается. В голове стучит одна мысль – прочь, прочь от дороги, подальше от всех. Нет пути домой, не видать родной сторонушки.

Ломится в заросли, подальше от дороги, поближе к реке, где вряд ли будет кто искать.

*****

Наваждение длится пару секунд. Берестов встряхивает головой, сгоняет наваждение. Поворачивает на восток, тянет за собой княжну, бегут вдоль берега, по самому краю. С запада из зарослей высыпают черноградцы преследовавшие Вольха и его отряд. По дороге настигает конный черноградец, но почему-то уже с обрубком от плюмажа. Тут из кустарника впереди на берег, в метрах пятидесяти выскакивают еще черноградцы, преграждают последний путь к отступлению. Зажали.

Затравленно озирается по сторонам, пути перекрыты. Остаётся последняя крайне сомнительная и рискованная возможность избежать лап неприятеля - бурные воды реки.

Не раздумывая Василий подхватывает княжну на руки, прыгает на мелкий щебень склона. Скользит вниз на спине. Первые мгновения получается удерживать княжну в руках, но под конец все же выпускает нелегкую ношу. Влетают на полной скорости в воду. В этот раз ему не сильно везёт. Дно у речки не глубокое, сильно ударяется плечом и бедром о донные камни.

Водный поток сразу подхватывает, несёт прочь, некогда думать о синяках и ссадинах, приходится бороться с течением. Рядом барахтается княжна. Ловко избавляется от лишней верхней одежды. Берестов попытается следовать ее примеру, но не получается, при попытках расстегнуть пояс поток придавливает ко дну, и как минимум одной рукой нужно грести для удержания тела на плаву. Единственное что удалось сделать это сбросить колчаны с уже не нужными болтами, бороться с водным напором становится легче.

Через несколько минут, стремительный поток вносит в теснине меж скальными кручами. Левый берег непроходимая череда скал и лесных зарослей. Преследователям путь отрезан. Всадник, с обрубком на шлеме, заставляет скакуна прыгнуть вниз с обрыва, но лошадь упорно сопротивляется безумству седока. Иногда животные имеют больше разума чем люди.

Узкая теснина имеет положительные стороны, течение стремительное, но дно значительно глубже, ничто не преграждает путь. Плыть намного легче, остаётся только удерживать тело на плаву, что при сильном течении делать гораздо легче чем при стоячей воде, сам поток помогает.

Через какое-то время крутой берег по левой стороне резко обрывается, образуя широкую долину зарытую с севера невысокой обрывистой кручей в нескольких сотнях метров от основного русла реки. Река пользуясь предоставленной свободой разливается на всю ширину долины образуя множество небольших островков и отмелей. Глубокая часть русла проходит вдоль правого обрывистого берега. Поток норовит затащить людей на глубину, но сила уже не та. Василию не доставляет большого труда выплыть к ближайшему островку. Княжна также подплыла к островку немного ниже по течению.

Берестов ползёт на мелководье, не выбравшись из воды встаёт на карачки переводя дух. Так и стоит несколько минут приводя в порядок дыхание. Княжна лежала на спине, половиной тела на суше, а ногами все еще в воде, отдыхает.

Наконец собравшись с силами Василий поднимается, бредет в сторону княжны. Протока разделявшая оба островка не глубока, вода доходит до колен. Заметив его приближение княжна садится, помогая руками на попе подтягивается немного вверх, что бы ноги оказались на суше. Поворачивает голову к спасителю, говорит:

- Благодарю тебя, Василий Федорович!

Берестов слегка поддергивает плечами, изобразить пожатие:

- Это вроде как наш долг!

- И все же спасибо! – повторяет она. – Худшей доли чем попасть в лапы к черноградцам и вообразить невозможно.

Встаёт. Мокрая рубашка прилипла к телу, являет взору не только все изгибы ее верхней части тела, но и все неровности кожи, как пупырышки «гусиной кожи» реакции на холод. Берестов срочно отворачивается. Сглатывает. Она не обращая на него внимание отжимает на себе одежду.

- Но мы еще не спаслись, - напоминает Василий смотря в противоположную сторону, разглядывая окрестности. – Мы всего лишь оторвались от погони.

- Ты прав, - соглашается княжна. – Нужно как можно быстрее уходить отсюда. Они скоро доберутся и сюда.

Берестов обращает внимание, но один странный, не то камень не то еще что. Предмет лежит на отмели у левого берега вниз по течению. Не говоря ни слова, не оглядываясь, бредёт в сторону примеченного объекта. По пути приходится перебираться через протоки, глубина в некоторых доходит чуть ли не до груди. Где-то на полпути становится ясно, что это чье-то тело облаченное в кольчугу и к тому же светловолосое. Насколько успел заметить, все черноградцы темноволосы, да и кольчуг не носят. Значит это кто-то из своих.

Берестов слышит как следом идет княжна, но не огладывается, целенаправленно идёт к телу.

Воин лежит на животе лицом в воде, тут и без проверки ясно - мертв, хотя на видимой стороне тела не приметно каких либо ран или повреждений. Василий переворачивает тело. Это ратник из группы Бороды, тот что последним был в дозоре и махал им с вершины холма. Глаза погибшего с застывшим удивлением смотрят в никуда. На теле нет ран или других повреждений, но зато в полном доспехе. Судя по всему спасаясь от преследования попытался использовать реку для ухода от врагов. Но доспех призванный защищать, в реке оказался смертельной тяжестью. Ножны все еще висят на поясе, пусты, но вот за поясом с другой стороны торчит нож. Василий забирает находку, так как у самого ничего нет. Нож, подаренный Вольхом, обронил в повозке разрезая путы поленице.

Подходит княжна, наклоняется к погибшему, закрывает глаза, что-то шепчет. Распрямившись, обращается к спутнику:

- Нужно идти Василий!

- Да, идем, - кивает Берестов!

Вдвоем выходят к обрыву ограждающему речную долину. Но найти подъем наверх оказывается не так-то просто. Стена кручи вертикальна, взобраться по ней не возможно, хоть высота не более трех метров. Выискивая подходящее место для подъема, идут вдоль в сторону востока. Через полчаса выходят к месту, где обрыв резко поворачивает к реке, но в образовавшемся углу есть несколько уступов по которым можно подняться наверх.

Первым взбирается Берестов, следом княжна. Подъем не надежен, уступы постоянно крошатся, норовя обвалиться под руками или ногами. И все-таки удаётся добраться до края, хватается за торчащие корни дерева, более надежная опора. Подаёт руку княжне, помогает выбраться.

Оглядывается. Они в густом лиственном лесу, густо заросшим кустарником, заполненным валежником и стоящим вкривь и вкось сухостоем. Лес выглядит непролазным. Но другого пути нет.

- Княжна, скажи мне, что это за речка? - спрашивает Василий указывая на поток внизу.

- Перуница! – отвечает она без особого энтузиазма, как будто река сея не добрая.

- Как же так!? – удивляется Берестов. – Мы ехали на юг, а река была справа и текла на север, так?

- Так, - подтверждает она.

- После нападения, когда мы шли к месту засады Перуница так и осталась справа, мы ее не переходили, а теперь она течет на восток. Этого не может быть! Это должно быть другая река!?

- Нет, это Перуница, нет тут других рек. В междуречье Верхней и Большой Тросянки есть только она. И впадает в Верхнею Тросянку на западе у границы с Лесным Царством.

- Тогда получается, что река делится на два русла, один рукав идет на север, дрогой на восток!

- Нет, не делится Перуница на рукава, всегда течет одним путём!

- Но так не бывает, она не может течь сразу на север и восток!

- Это Перуница, - начинает проявлять недовольство княжна, раздраженная глупостью спутника. – Никто не знает, где она начинается, где поворачивает и как течет. Большего я тебе не могу сказать. Я здесь первый раз.

- И все равно так не бывает! – грустит Берестов.

- Нужно идти! – напоминает Милослава.

Василий кивнул, встаёт и первым входит в дебри леса. Продвигаются медленно, мешают густые сплетения веток, валежник и прочая растительность будто бы созданная для удержания людей. Приходится работать ножом, часто.

Время идёт, но просвета не намечается, если лес росший рядом с дорогой вполне проходим, что даже ночью по нему можно путешествовать, то этот больше похож на непролазные девственные джунгли. Но тут есть и плюс, вряд ли их будут искать в этом буреломе. Поэтому Берестов старается как можно меньше оставлять следов. Обходит сложные участки, иногда проползает под сплетениями ветвей. Конечно же, любой мало-мальски сведущий в своем деле следопыт, да и просто внимательный человек запросто найдет их след. Но для этого нужно знать, где искать.

К середине дня едва преодолевают три-четыре версты. Делают небольшую паузу в полчаса. И снова продолжают войну с девственным лесом.

Глава 6

*****

Конь ни в какую не хочет идти в реку, упрямится, брыкается. А беглецов уносит стремительная река. Ахав намерен бросить упрямую скотину и пригнуть вниз без коня. Как чья-то рука хватает за узду нервное животное.

- Кто посмел!!! – рычит высокородный Ку.

- Ахав уймись! – гремит в ответ всадник.

Тхи-Ку заносит копеш для удара, но через пелену ярости различает черно-белые перья на шлеме. Высокородный. Унимает эмоции. Осознает:

- Дион...

- Ты железку-то опусти! – хмурится генерал.

- Пусти! – опустив оружие, Ахав пытается вырвать узду. – Уйдут же.

- Возьми себя в руки! – одергивает Эс-Тхи. – Никуда они от нас не денутся. Отсюда нет выхода!

- Выхода нет!? – пытается соображать Тхи-Ку. – Как это нет?

- Правобережная долина закрыта. На севере есть узки вход, а на юге два моста. Все это легко перекрыть.

- Я сейчас же распоряжусь...

- Стой, - одёргивает его генерал. - Ты, Ахав - облажался! Теперь я тут командую.

Высокородный Ку вздрагивает, бледнеет, сжимает крепко челюсти.

- Я арестован? – припоминает последний разговор в Мешмеке.

- Нет что ты. Еще не все потеряно, – примирительным тоном отзывается наместник. – Но я беру руководство в свои руки.

От моста подъезжает всадник, черно-красные перья, величаво покачиваются позади шлема.

- Вижу мы тут надолго! – скрипит старческий голос служителя. - А где Кими-Вак-Хи?

- Погиб во вчерашней схватке, – отзывается поникший Тхи-Ку.

- А его помощники?

- Пали вместе с ним.

- Надеюсь, обидчика поймали?

- Нет, он только что удрал, - высокородный Ку указывает на реку. - И увел с собой мое искупление.

Служитель медленно снимает шлем, подставляя морщинистое лицо солнцу, ветерок треплет пряди седых волос. Его лицо кажется знакомым. Узнает – Пакал-Яш-Ха, посвященный в знания.

- Никогда не любил племя ро-со, - вздыхает высокородный Ха. – Вечно с ними какие-то сложности. Трудно с ними. Походы дают не так уж много добычи, по сравнению с другими племенами, да и потери всегда большие. Сплошная головная боль. Породил же создатель сие занудство!

Пока они беседуют, генерал Тхи отправляет команду в тридцать голов из своих людей, перекрыть северный проход, другую чуть меньше ко второму мосту. Все боеспособные гвардейцы Ахава не многим более трех десятков, собрались тут же, но стоят особняком от новоприбывших. Смотрят в землю, глаза виноватые. Воины Диона поглядываю на них с долей высокомерия, ухмыляются.

Возвращается Эс-Тхи:

- Где Метун?

- Кажется, его только что подстрелили, - докладывает высокородный Ку упавшим голосом.

- Не уберег, - упрекает генерал. – Смотрю у тебя просто огромные потери.

Ахав молчит, разглядывает сбрую Метунова коня.

- И мне теперь все это разгребать... – сокрушается Дион-Эс-Тхи.

*****

Ближе к вечеру Берестов и княжна выходят к неглубокому овражку по дну которого бежит едва приметный ручеек. Ложбина тянется с северо-запада на юго-восток. Ручеек имеет пологие берега, по ним можно беспрепятственно путешествовать, не боясь свалиться в воду. Прекрасная возможность продолжить путь. Но есть опасность: преследователи в первую очередь могут проверить эту вымоину.

Посоветовавшись с княжной, Берестов решает рискнуть, пойти по берегу ручейка, что позволит сэкономить время.

После мучений в чащобе, идти легко. Лощина на глазах становится мельче, плавно поворачивает к северу. Оставляя по левой стороне скальные нагромождения у края, достигают конца низины. Тут овражек расширяется образуя что-то вроде котлована, на дне которого, у северного обрыва из-под земли бьёт ключ.

До захода Солнца остаётся не менее двух часов. Решают остановиться на ночлег рядом с родничком. Сил для дальнейшего пути практически нет.

Василий проводит ревизию своих карманов. В одном «джентльменский» набор, чудом уцелевший в перипетиях последних дней. Во втором находит не доеденный утром завтрак: кусок надкушенной солонины и надкушенного же хлеба. Хлеб, к удивлению не раскрошился, будучи мокрым благодаря корке сохранил форму и целостность после пребывания в воде. Хлеб и солонина немного обляпаны мусором, но это мелочи. Оскребает ножом и хлеб, и солонину, делит пополам, обкусанные куски оставляет себе, а целые отдаёт спутнице.

- Не найдут ли нас, княжна, тут черноградцы. – спрашивает Берестов перед тем как закинуть в рот первый кусок.

- Перестань называть меня княжной, - сначала выражает неудовольствие к форме обращения. – Зови меня Милой, тебе можно. А я тебя буду звать Василёк!

- Хм, - хорошо, – но в голосе Василия сомнение. Княжна сокращает дистанцию, а это его пока не устраивает.

- Я, Василёк, думаю, что они нас пока не ищут, - отвечает Милослава на вопрос.

- Почему же? – удивляется Берестов.

- А зачем им торопится, - начинает пояснять. – Из долины Перуницы есть только три выхода. Один на севере мимо Засечного камня, откуда мы пришли. Два на юге – это через Южный мост, где мы были сегодня утром и второй Северный мост, немного западней. Вот и все.

- И что это значит?

- Это значит, что они сначала перекроют все пути к отступлению. И только потом начнут искать. Им спешить не нужно, мы отсюда никуда не денемся.

- А если в горы уйти? Или на запад? – предполагает Василий.

- В горах нет прохода, посмотри какие там скалы, сплошная стена! – указывает княжна на торчащие над лесом пики Змиева хребта. – А на западе путь закрывает Перуница, ее без мостов не преодолеть.

- Я думаю, что поискать выход все же стоит.

- Поискать конечно же стоит, но мы не первые и еще никто не находил отсюда другого пути. А черноградцы скорее всего, после того как мы спрыгнули в реку послали на север конный отряд, который уже блокирует проход у Засечного камня. Вот завтра и начнут поиски.

- Да, хорошее место они для засады придумали, - вздыхает Берестов пригорюнясь. – Интересно, кто-нибудь из наших еще в живых остался?

- Должны, они бывалые воины, - уверенно отвечает Милослава. – Твердович себе в дружину кого попало не брал.

- Вот только, где их искать? – морщит лоб Василий.

Но княжна уже не следит за разговором, о чем-то думает, заворожено глядя на бьющий из-под земли ключ.

Василий останавливает на ней взгляд невольно любуясь.

Ее русые волосы, собранные в единую косу прячущуюся за спиной. В сбившихся волосах застряло множество маленьких веточек и листочков. Одна прядка свисает на лицо пересекая широкий лоб с гладкой кожей. Под тонкими правильными дугами бровей красуются, просто огромные изумрудные глаза, обрамленные длинными ресничками. Правильный прямой нос слегка расширяется к низу, а кончик слегка вздернут. Маленький ротик с розоватыми пропорциональными губками, выглядит слишком соблазнительно, как будто создан для неги. Все это довершал маленький округлый подбородок. Вглядываясь в нее, замечает, что щечки густо усыпаны едва приметными веснушками.

- Няню жалко! – произносит княжна с глубокой и проникновенной грустью.

- Что, - не понимающе моргает Берестов, сбрасывая с себя наваждение красоты.

Княжна переводит взгляд на него, поясняет:

- Когда черноградцы пытались до меня добраться, моя няня стала кидать и бить их всем, что под руку попадется. Тогда они ее закололи и бросили там, в дорожную пыль. Лежит она не погребенная. На ее глазах дрожат слезы.

Василий сочувственно кивает, вздохнув добавляет:

- Там много людей полегло и все они не погребены, да и сегодня утром, сколько их еще погибло...

Молчат. Сидят, не глядя друг на друга доедают скудный паёк.

Солнце спряталось за лесом, со всех сторон ползут первые сумерки. Нужно готовиться к ночлегу, а у них нет ничего, ни одеял, ни нормальной одежды, даже огня не могут развести. Глядя на княжну в одной рубахе, осознавать, что ночью ему придется мерзнуть, полукафтанец необходимо отдать Милославе. Но прежде интересуется:

- Мила, а ты Твердовича не видела, среди убитых мы его не нашли.

- Когда напали черноградцы, он пытался собрать своих молодцев вокруг меня, но их порубили, а воеводу с Прохором оттеснили к самому обрыву. Дальше я не видела.

- Но Прохор ведь среди полоненных остался, а Твердовича, кажись, там нет!?

- Да, нет его там! Я думаю он в реку упал.

- Я тоже в реку свалился, так и спасся. Может и он где-то бродит по лесам, нас ищет?

- Или утоп, как тот воин, что мы сегодня на реке видели.

- Ладно, гадай не гадай, но нам надо выбираться, - вздыхает Василий.

- Папа на него сильно надеялся, думал по возвращению его боярином сделать... – с нотками сожаления рассказывает княжна.

- Так вот он чего так выслуживался... Теперь понятно...

Милослава приветливо улыбается в ответ.

Берестов встаёт, вынимает нож, проверяя пальцем остроту лезвия, говорит:

- Надо бы уже к ночлегу готовиться.

- Спать, Василек, будем вместе, - огорошивает она. – Так мы больше тепла сохраним, ночью все-таки холодно.

Он растерянно кивает, понимая ее правоту, но где-то внутри что-то ёкнает. Уходит в лес, но прежде чем начать резать еще живые ветки с обильной листвой внимательно оглядывается. Ищет не врагов, боится появления Вольха, десятник точно не одобрит подобное варварство. Спать на земле не хочется, а ничего получше в голову не приходит. Рубит ветки, постоянно озираясь. Заготовив большую охапку, уносит к месту привала. На пару с княжной выложили лежанку для ночлега. Затем набирают в падинах сухих прошлогодних листьев кидают поверх веток. Получается вполне недурственное место для ночевки.

Милослава ложится с правого края, на левый бок лицом к источнику. Василий все еще мнётся.

- Ну чего ты там ждешь? Давай же, ложись уже – холодно ведь! – возмущается княжна его нерешительности.

Василий снимает полукафтанец, ложится у неё за спиной, накрывает себя и её одёжкой, большую часть напуская на княжну. Ноги, конечно же остаются открытыми, но их укрыть нечем. Затем несмело правой рукой приобнимает ее за талию. Она же хватает его за кисть правой рукой и подтянула к себе вплотную, предплечье прижимает к груди, так что полу сжатые пальцы тыльной стороной касаются ее подбородка. В довершение всего она поерзав еще сильней прижимается спиной к его груди и животу.

У Василия гулко стучала кровь в висках. Задерживает дыхание успокаиваясь. Нос прячется в ее волосах. Вдыхает. Осязает, что Милослава пахнет как воробушек, с легкой примесью ромашки. Постепенно приходит в норму. Успокоившись заводит разговор:

- Мила, можно тебя спросить?

- Спрашивай, - уже полусонным голосом разрешает она.

- Вообще-то такие вещи не принято спрашивать у девушек, - опомнившись идёт на попятную Берестов.

- Ладно, спрашивай! К чему все эти формальности, - княжна не даёт увернуться.

- Хорошо, - решается он. – Скажи сколько тебе лет?

- Шестнадцать! Но уже скоро будет семнадцать.

- Значит твоему жениху тридцать шесть?! – решает уточнить Василий, припоминая рассказ у костра.

- Которому? - с ленцой в голосе переспрашивает Милослава.

Вопрос озадачивает Берестова. Слышал только об одном, а оказывается, что их не мало. Этот факт отзывается уколом ревности. Но тут же стыдится реакции, отгонять неуместное чувство, так как прав на них не имеет. Но из уст все же вырывается:

- Так их, что – много?

- Хватает, - вздыхает она. – Родственники Ромейского царя сватались, сами латинские магистры и их отпрыски, даже племянник Возжи в женихи набивался, да и другие бояре не отстают. Вот только не я им нужна, а титул княжеский! Я ведь единственная наследница княжеской власти, если мой батюшка оставит этот свет. Хотя я понимаю, про кого ты спрашиваешь, про принца Адильского!?

- Да про него!

- Ему тридцать семь!

- Я считаю, что ты напрасно думаешь, что они только титула добиваются. Думаю, среди них много и тех, кто действительно тебя желает.

- Почему?

- Ты очень красива! – Василий тут же зажимает рот, прикусив губу, но слово уже вылетело.

Она поворачивает голову в его сторону, насколько возможно в ее положении, смотрит искоса несколько мгновений, отворачивается, но на реплику не отвечает, видимо это ее несколько смутило, но интересуется:

- А тебе Василёк, сколько лет?

- Мне двадцать девять.

- Самый возраст что бы женихаться, - замечает она.

- Я уже женат, у меня семья, сын, – признаётся Берестов.

- Я знаю, - выдыхает Милослава с напускным безразличием, добавляет. – Давай-ка спать.

Берестов не отвечает, чувствует фальшь ее напускного безразличия. Естественно вновь взволновался, мысли пляшут вокруг причин этой фальши. Но изо всех сил не даёт им ходу. Поворачивает голову к небу, насколько это возможно - разглядывает звезды, где-то краешком сознания желая, что бы эта ночь вообще не кончалась.

*****

Весело щебечут пичуги, шумит полножизненая река, пьянящие ароматы цветов наполняют легкие, греет солнце, клонится к закату. Природа кипит жизнью. Мрачен одинокий человек, стоящий поодаль от всех. Тенью ложится печаль на зелёные травы. Сторонится ветер темной фигуры, бежит поземкою ласкает муравушку.

Высокородный Ку переживает неудачу. Успел вкусить сок восторга, удача была в руках. Решение всех проблем добыл в бою. Все шло как по маслу и тут в самый последний момент все рухнуло. Белоголовый выдрал из рук вожделенный приз, растоптал честь рода Ку, извалял в помоях. Откуда только взялся этот прыткий ро-со. Порождение демонов. Или...

Великий Тха подразнил добычей, позволил всласть посмаковать чувство триумфа, погрузится в щемящие ощущение превосходства над недругами и всем миром. А потом выдрал с корнем, безжалостно все надежды. Почему? Всемилостивый пытается что-то сказать зазнавшемуся вельможе. Ткнул в непотребство как нашкодившего щенка. Но зачем, что хочет всевластный Тха, чего добивается от бренной песчинки. Может, хочет указать, что нерадивое дитя не достаточно вынес лишений. А может всего лишь указывает на излишнюю гордость, зазнайство на неправильный путь. Отошел от замыслов Вседержителя... Потому и послал белоголового демона убившего Вак-Хи, лишившего высокородного Ку единственно возможности на реабилитацию и покалечившего юного Эк-Сана.

Метун... Ахав оборачивается к палатке, в которой над изувеченным юношей врачует пожилой служитель. Решает проверить пострадавшего.

Входит без предупреждения, но как можно тише. Пакал-Яш-Ха поправляет повязку на лице пациента, неспеша оглядывается:

- Желаешь проведать нашего героя.

- Да, но я вижу, он спит.

- Спит, пришлось дать сонного зелья для успокоения, - улыбается высокородный Ха. - Уж очень бурно реагировал на события прошедшего дня, юноша рвался в бой!

- Как он? – виновато потупив очи, спрашивает Тхи-Ку.

- Жить будет, - спокойно отвечает служитель.

- Рана серьёзная.

- Нет, но неприятная. У него сотрясение головы, рикошет разворотил левую часть лица, но глаз уцелел. Все заживет, но останется страшный шрам.

- Похоже Мутен легко отделался.

- Да парню повезло, - ухмыляется Пакал. – Шрам предаст мужественности и обеспечит внимание столичных дам.

Ахав не успевает ответить, в шатер входит мешмекский воин:

- Высокородный Ку, вас просит к себе генерал.

- С вашего позволения, - Тхи-Ку слегка кланяется служителю.

Дион-Эс-Тхи с двумя сотнями воинов полдня прочесывал заросли вдоль реки, похоже безрезультатно. Сидит за походным столом, обхватив ладонью лоб, подпирает голову, хмур, одежда в пыли, местами порвана. Разглядывает карту.

- Это джунгли, а не лес! – генерал вместо приветствия встречает жалобой.

- Вижу, удача вам не улыбнулась, - вздыхает Ахав.

- Ничего, никуда они от нас не денутся, это каменный мешок.

- Я не уверен... – пытается высказать сомнение высокородный Ку.

- Ахав, здесь было множество экспедиций в течение ряда поколений. Все изучали долину Грозовой реки, но иных выходов не нашли. Да и местные жители, попавшие в плен, подтверждали отсутствие иных проходов.

- А разве здесь есть жители?

- Были когда-то. Ладно я не об этом.

- Да, Дион!

- Завтра я заберу всех своих людей и отправлюсь прочесывать местность до самых гор и вдоль них. Оставлю несколько человек Яш-Хи.

- А я значит останусь сторожить мост!

- Именно!

- Не доверяешь?

- Не в этом дело, у тебя слишком мало людей. У тебя есть дела, ты должен отправить раненых и пленных назад в Мешмек.

- Хм...

- А главное, высокородный Тхи не дает вставить слово. – Выпроводи Метуна, он будет упираться, но ты его выдвори в любом случае! Теперь он «ветеран» не многие могут похвастаться в его возрасте подобными делами.

- Всенепременно!

- Ну, вот и все.

- Я все понял, - хмурится Ахав. – Когда мне ждать ареста?

- Перестань, - жмурится наместник. – Мне вся эта история самому поперёк горла. Тень твоей неудачи ляжет и на меня. Я не меньше твоего заинтересован в поимке принцессы ро-со.

- А как же наш разговор в Мешмеке?

- Если не поймаем... – Эс-Тхи медленно вздыхает. – То мне придется взять тебя под стражу. Но не раньше чем вернемся в пределы державы.

- И на том спасибо!

- Иди уж, - устало отмахивается генерал.

Высокородный Ку выходит, не прощаясь. По пути к своему шатру, перед входом объявляется служитель.

- Что-то случилось? – тревожится Ахав.

- Нет-нет, - энергично качает головой Яш-Ха. – Я, можно так сказать, поличному.

- Поличному!?

- Дело вот в чем, - тянет высокородный Ха. – Я заметил среди обозов одного связанного из низшей касты.

- Ах, этот, - вспоминает Тхи-Ку. – Двое из презренных свершили побег, одного поймали.

- А как же второй?

- Убежал.

- Почему не организовали погоню, - сдержано возмущается Пакал.

Ахав кривит правую сторону лица, будто от зубной боли.

- Ох, просто, эти предписания... Забудем о них. У тебя и без этого забот через край. Так вот я бы хотел забрать этого человека.

- Да конечно! Но позволь узнать, зачем он тебе?

- Пока сам не знаю, но на всякий случай придержу шельмеца при себе.

Странный этот служитель посвященный в знания. Высокородный Ку чувствует, задумал что-то этот Пакал.

*****

Утро. Берестов просыпается от того, что княжна пыталась высвободиться из объятий, хочет встать. С сожалением выпускает.

- Нужно уходить, - напоминает она. – Сегодня черноградцы будут нас искать!

Василий кивнул в ответ. Она встаёт, идёт к источнику, снимает с себя рубашку, стоя к нему спиной. Увидев ее нагую спину, он отворачивается, разглядывает возвышающиеся над лесом вершины Змиева хребта. Солнце, взошло недавно, лучи освещают заснеженные пики придавая им оранжевый оттенок. Пройдет несколько часов прежде чем оно выскользнет из-за острых граней хребта.

Берестов прикидывает возможность преодоления хребта. Судя по всему, княжна права, говоря, что горами невозможно покинуть долину Перуницы. Слишком высоки и круты склоны, слишком резки перепады, без специального оборудования нечего думать, что бы пробраться через них.

Слышал как княжна подступает к нему. Закончила утренние процедуры, посвежев, готова к дальнейшему пути. Берестов встаёт, бросает на ее влажное лицо короткий взгляд, скользит по открытому взору, смущается, уходит к роднику.

Обнажается до пояса, вдыхает полной грудью, плещет на себя ледяной ключевой водой. Тело жжет, спирает дыхание. Мыться в такой воде кажется невозможным. Но очень хочется показать, покрасоваться перед Милославой, что он тоже может как она. Терпит скрепя зубами, но моется.

Процедура умывания бодрит, кровь играет в жилах, проясняется разум.

Быстро одевается, собирает нехитрые пожитки и первым направляется вглубь леса. Идут на север. Местность каменистая, иногда встречаются группы скал. Чаща не такая густая как на предыдущем отрезки пути. Кустарник растёт редко, только высокая, по пояс трава иногда скрывает коварные камни и впадины. В целом идти намного легче, не то что вчера до ручья.

Через пару часов, когда солнце выскальзывает из-за вершин, до слуха доносится едва различимый гул. Василий узнал этот звук - подземные реки. С каждой минутой гул усиливается, а когда доходят до места, где должно быть под ними, урчит в скальной тверди река - чувствуют вибрацию. Берестов встаёт как вкопанный.

Княжна удивлено поглядывает на спутника ожидая пояснений.

- Это же подземная река, - произносит он с озарением в лице.

- Да, - как-то не смело отзывается Милослава.

- Та вот она Перуница где, вот оно решение загадки!

- Ну вот видишь, все не так уж сложно, решилось твое противоречие с течением реки.

- Зато теперь, я знаю, где искать тех кто выжил!!! – сияет Василий от внутреннего озарения.

- Где? - оживает княжна.

- Идем за мной, - велит Василий и уверено шагает в северо-западном направлении.

Часа через два пути, достигают окрестностей дороги. Осторожно приближаются на столько, что бы видеть саму дорогу. На ней никого, вокруг тихо. Только шелест листвы и щебетание птах – все, что доносится до слуха.

Это, примерно, то самое место, где остатки дружины останавливал Горазд. Где-то тут свернули в лес, избегая возможной встречи с черноградцами. Может быть чуточку раньше.

Берестов убедившись, что все тихо, увлекая за собой княжну вновь углубляясь в лес. Идут дальше параллельно дороге на некотором расстоянии от нее. Когда, по его расчетом, прошли место первой сечи, то снова поворачивает к дороге. Расчеты верны.

Дорога пуста, никаких посторонних звуков, но это не значит, что в округе никого нет. Встаёт вопрос, идти прямиком к месту последнего сбора? Но это место уже могли обнаружить враги и устроить засаду. Попасться после всего, что они сделали и пережили, непростительно никому. Второй вариант, перейти дорогу раньше и добраться места, где его застал врасплох Воислав, попытаться привлечь внимание дозорных, которые должны быть у дороги, в случае если предположения верны. Но тут есть минус: можно засветиться на дороге. Взвесив все за и против, решается рискнуть и перейти на другую сторону, воспользовавшись вторым вариантом.

Какое-то время крадутся вдоль дороги, не выпуская ее из виду, высматривая удобное место для ее пересечения. Наконец, находят участок, где лес вперемешку с редким кустарником подступает почти вплотную к дороге с обеих сторон. Подбираются к самому краю, оглядываются, прислушиваются. Берестов даже втыкает нож в землю, прикладывает ухо к рукояти, на манер киношных индейцев, но ничего не слышит. Выждав несколько минут, хватает княжну за руку бежит на другую сторону. По пути успевает бросить взгляд вверх и вниз. Никого нет, преодолев дорогу ныряют в лес уже с другой стороны. Останавливаются, оглядываются – ничего подозрительного. Не спеша углубляются в лес. Но вскоре слышат отдалённый шум. Замирают, прислушиваются. Это грузный стук копыт множества коней. Шум нарастал с севера. Ныряют в ближайший кустарник, прячутся, хотя от дороги отошли прилично. Вскоре отчетливо слышат топот копыт и лязг метала доспехов и амуниции. Это могут быть только черноградцы. Шум очень скоро достигает места, где они совсем недавно пересекли дорогу, но всадники не задерживаются, следуют дальше, еще через какое-то время топот и бряцание затихает.

- Нас ищут!? – не то спрашивает, не то утверждает Василий.

Княжна пожимает плечами. Встают, продолжают путь. Скоро различают шум Перуницы текущей поперек пути. Поворачивают на север. Еще несколько часов пути и Берестов узнает место, впереди возвышенность, на которой отсиживался прошлый раз. По пути к вершине собирает камни, памятуя об уроке Воислава. Поднявшись на вершину, прячутся. Осторожно наблюдают за дорогой и противоположной возвышенностью, там где прошлый раз блестел шлем.

Скоро вечер. Но на дороге ничего не происходит, а на другой стороне никого не видно. Выждав еще с четверть часа, Василий решается привлечь внимание. Просит княжну спрятаться за дерево, подальше в папоротнике.

Внизу, немного справа, у дороги, за кустами стоящими перед дорогой, замечает ствол сухого дерева. Кусты хорошо прячут чурбак от взора с той стороны.

Берестов кидает один из камней в сухое дерево, попадает. Звук очень громкий, совсем как выстрел. Либо так кажется из-за взведенных нервов. Прячется, приглядывая за окрестностями. Пролетает несколько минут, но ничего не происходи. Набирается смелости, кидает камень. В этот раз звук несколько глуше.

Выждав еще немного, повторяет процедуру. Брошенный снаряд почти беззвучно уходит в траву. Прячется, обождав еще минуту, оглядывается, по-страусиному высунув голову над листвой, повторяет бросок. Попадает. Стук чуть громче предыдущего. Скрывается, наблюдая за окрестностями. Ждёт с десяток минут, но ничего не происходит. Решает бросить еще один камень. Выглядывает поверх папоротников. Сразу замечает внизу, у подножья их возвышенности, шевеление кустик, едва приметно, но этого достаточно, что бы понять - там кто-то крадется.

Василий замирает, ухватившись за рукоятку ножа. Ждет, наблюдая за местом. Вскоре немного впереди шевелятся ветки, над папоротниками слегка высовывается, чья-то светлая голова. Это кто-то из русичей. Крадущемуся воину видно места куда Берестов бросал камни. Разведчик прибывает в нерешительности, осматривается. Высовывается еще больше, пытаясь разглядеть кусты. Василий узнаёт его - это Макар.

Берестов едва слышно шикает, очень тихо, но этого хватает, чтобы обратить внимание на себя. Макар поворачивает голову в их сторону, видит его, кивает и исчезает в зарослях. Берестов то же прячется, ждут.

Через пару минут справа возникает Макар, лицо сияет от радости, но завидев княжну замирает с отвисшей челюстью и выпученными глазами.

- О! – он с детским удивлением взирает на княжну. – Вот это да... Вона как...

Переводит взор на Василия и с благоговением произносит:

- Да ты Василь герой!!!

Только тут до Берестова доходит значение свершенного поступка, ведь спас не просто девушку, вызволил Княжну!!! Человека, от жизни которого зависит судьба целой державы и сотен тысяч людей, а может быть и миллионов, жизни многих из них. Брови взлетают вверх, поджав губы откидывает голову назад, кладёт руку на весок будто пытается укрыться от неожиданных чувств.

Макар поприветствовав княжну, велел им следовать за ним.

Дорогу перебегают быстро, на другой стороне не останавливаются, взбираются по склону, петляя меж деревьями. Встречает Воислав. Заметив княжну удивляется не меньше Макара:

- Да ты Василь не прост, полон неожиданностей!

- Он герой! – поддакивает княжна, бросая кокетливый взгляд на спасителя.

- Не то слово, - соглашается Воислав. – Вся Русь тебе этого не забудет!

- Мы еще не выбрались, - бурчит смущенный Берестов.

- Ничего, прорвемся, не в первой! – заверяет Воислав, а потом обращается к Макару. – А ну-ка сведи их до наших, а я пока тут покараулю.

Макар выводит новоприбывших по знакомой с прошлого раза тропке. Выходят на знакомую полянку, людей на ней не много. Всего пять человек - Вольх, Мазур, Борода, Буян и тот воин, что обнаружил себя шлемом прошлый раз.

- Княжна! – Вольх поражен. – Ай да Василь, ай да молодец! А мы тут думаем, чего это черноградцы не уходят, чего все входы и выходы перекрыли, по окрестностям шастают. А ты посмотри-ка, Василь увел у них княжну!

- Вот так да! – вторит Мазур, - вот так службу сослужил.

- Где Анчутка? - подскакивает к Берестову Борода, с исцарапанными руками и лицом, не обращая внимания на Милославу.

- Я не знаю! – качает головой Василий.

- Как это не знаешь!? Ты ведь с ним был.

- Не, знаю! Он мне спину прикрывал, когда я княжну у черноградцев отбил. А потом мы в другую сторону побежали и я его больше не видел.

Борода переводит взгляд на княжну, но и она пожимает плечами, лишь сказав:

- Последнее что я видела, это то что Анчутка вступил в поединок с черноградцем.

- Поединок... – повторяет с безнадежностью в голосе Борода. Его руки обвисают, голова свисает, уходит, бредёт куда-то в сторону.

Мазур увлекает княжну за собой, угощает нехитрым кушаньем.

Вольх смотрит на нее, а потом переводит пытливый взгляд на Василия, пристально глядит в глаза, словно чего-то допытывался. Берестов кривит левую половинку лица, пытаясь изобразить ухмылку другой половинкой. Качал головой в отрицательном жесте.

- Ты меня прости! – спохватывается Вольх. – За то что я в тебе усомнился. Я вижу, что ты не наш беспут Макарка. И еще раз благодарствую за помощь твою неоценимую!

- Да чего уж там, - скромно отмахивается Василий, а потом указав на остальных интересуется. – Это что все?

- Почитай что да, - грустил десятник. – Горазд еще по округе ездит, за ворогом приглядывает.

Берестову передаётся его грусть. Говорить больше не хочется. Подходит Буян, предлагает пойти немного поесть. Василий согласился. Из еды только солонина и черствый ржаной хлеб. Костров не разводят, боятся себя обнаружить, потому и нет ничего из горячего, хотя припасов в достатке.

Василий сидит, жует всухомятку, смотрит на устроившегося посреди поляны Бороду. Сидит по-султански нагнувшись вперед свесив голову, локти лежат на коленях, а кисти рук как и голова свисают безвольно вниз. Борода скорбит по Анчутке.

Когда-то злая судьбина свела их двоих вместе. Держались друг друга, несмотря на то все недовольство, ругань и даже оплеухи, щедро даримые Бородой подопечному. Но оба были значимы друг для друга, заботились друг о друге, стали как родными. Нет стали родными, как сын и отец. Родство определяет забота, а не только генетическая общность! И даже оплеухи получаемые Анчуткой били отеческими затрещинами, дабы вразумить нерадивого сыночка. Несмотря на весь внешний негатив, Борода по-отечески любил балбеса и на свой лад стремился вразумить, наставить на путь истинный, пробудить безвольного парня к жизни, поднять его волю с колен. И сейчас у него осталась пустота, не о ком теперь заботиться, мир рухнул вместе с потерей нерадивого отрока. И не заменят ему, не родного по крови отпрыска - найденыша, никакие горы золота и роскоши.

Вот ведь как, а в его мире дети и родители все больше считают, что их важность определяется количеством денег которые могут поиметь друг от друга. Многие родители полагают, что их родительство определяется количеством побрякушек которое впихнут отпрыску. Вот и вырастают во многих состоятельных семьях бездушные детки. Ибо не было у них главного - родительской заботы. А ее суррогат в виде денег и прочей материи никогда не заменит родительской заботы и заботы о родителях. Ведь это на самом деле несчастные люди...

Размышляя о родстве, Берестов пропускает начало спора о том каким путем им всем выбираться. Спорят в основном Мазур и Вольх. Мазур настаивает, что идти следует в сторону гор и попытать счастье там. Вольх же утверждает, что в горах ловить нечего и что шансов выбраться больше если поищут выход в лабиринтах Перуницы. Василий дважды испытав на своей шкуре буйство реки не желал более рисковать у ее берегов, больше симпатизирует идеи Мазура. Думает вмешаться в спор, открыто поддержать план Мазура. Открывает рот, как вскакивает Буян и схватившись за рукоять меча шикает:

- Всадник, скачет кто-то!

Все умолкают, слушают.

- Тяжело идет, как будто всадник при полном доспехе, – замечает Вольх. - Это точно не Горазд.

Все мгновенно хватаются за оружие, даже Борода забывает о горе, присоединяется к остальным.

- Черноградец, вот больше некому, - предполагает Мазур.

Никто не возражает, но и не соглашается, помаленьку пятятся к лесу, не выпуская из виду рощу на другой стороне. Откуда все отчетливей и отчетливей слышится топот лошади. Через четверть минуты из леса на поляну врывается всадник, вернее всадница – это Арфения, не одна. За спиной безвольно свесив руки и уткнувшись головой в спину, сидит еще кто-то.

Ратники прячут оружие, дружно спешат навстречу поленице. Она останавливается, развязывает узел веревки, которой привязала к себе недвижимого спутника. Первыми добегают Борода и Буян, готовые в любую секунду подхватить тело освобожденное от пут.

- Держите, - командует Арфения развязав веревку.

Воин начинает оседать, его принимают на руки Борода на пару с Буяном. Все видят лицо воина, это Анчутка.

- Ах ты... – врывается из уст Бороды.

На пару с Буяном аккуратно укладывают паренька на одеяло. Анчутка открывает глаза, видит наставника, улыбается.

- Живой чертенок, живой!!! – сквозь проступившие слезы радуется Борода.

- А он молодец, одолел черноградца, - сообщает Арфения спрыгивая с коня. – Срубил ему голову, но досталось самому.

Борода задирает забуревшую от крови рубашку Анчутке, разматывает тряпицу исполняющую роль повязки, взору предстаёт узкая колотая рана слева от пупка.

- Беги за Воило, - приказывает Вольх воину, которого Василий не знает по имени. – Пусть идет к нам, он в лекарских делах сведущ.

Воин ретируется, не мешкая ни секунды.

- А ты нас как нашла? - обращается Вольх к поленице утирающей пот на лбу.

- Это не я вас нашла, - отвечает она. – Это Горазд нас нашел и рассказал как вас найти. А еще велел передать, что бы в сторону гор не совались.

- Чего так?

- Говорил, что черноградцы прочесывают лес вдоль Перуницы, движутся в сторону Змиева хребта.

- А сам он где?

- Сказывал, что скоро будет. Поехал смотреть леса вдоль Перунницы.

Вольх поворачивает голову в сторону Мазура:

- Видишь, я был прав. Нельзя нам к горам.

- Ну, ты у нас всегда прав, - Мазур пожимает плечами, разводя руки в стороны ладонями вперед. – Значит будет по-твоему, пойдем по путаным дорожкам Перуницы.

Поленица вынимает из-за пояса нож, шаловливо улыбаясь протягивает Берестову:

- Вот, кажется это твоё.

- Спасибо, - Василий сводит брови к переносице.

Нож, подарок Вольха, разрезал путы поленице, думал, что потерял. Позаботилась, сберегла.

Арфения не церемонясь роиться в вещах ватаги, ищет чего бы съесть. Выбирает, что приглянулась, нагловато поглядывая на косящегося с неудовольствием Мазура, садится рядом с княжной, трапезничает.

Из леса выбегает Воислав, без лишних вопросов подступает к Анчутке, осматривает. После обследования поворачивается к Вольху, ровным голосом говорит:

- Ему бы в покой да отварами попоить, тогда быстро встанет на ноги, потому как молодой и сильный.

- Ни того ни другого ему дать не сможем, покой нас ждет не скоро, - вздыхает десятник.

- Как бы там ни было, надо его зашить, - оглядывает рану Воислав, просит окружающих. – Подержите-ка его.

Василий отворачивается, не желает видеть истязательства. Понимает - так надо, но смотреть не хочет. Анчутка ни кричит, хотя, возможно, ему просто зажали рот. Но слышен скулеж.

- Даст бог, выкарабкается, выносит вердикт Воислав вставая и утирая выступивший на лбу пот.

- Кто-то скачет, - опять тревожится Буян.

Естественно все машинально тянутся к оружию.

- Это Горазд, - утверждает Вольх.

Но никто не убирает рук от оружия, ждут в напряжении. Через минуту на поляну выскакивает Горазд. Напряжение спадает, руки отпускают рукояти.

Семистрелец подъезжает вплотную, спрыгивает с коня перед Вольхом и сразу же докладывает:

- Черноградцы перекрыли все входы и выходы, их сейчас сотни три, может больше, подмога к ним пришла.

- Где они сейчас?

- Десятка три стоит на северном мосту, четверть сотни блокируют южный мост, и еще десятка три перегородили проход у Засечного камня. Остальные прочесывают лес южную половину в сторону гор.

- Что на той стороне дороги?

- Ничего, чисто. Я думаю, что пытать удачу нужно в проходах Перуницы.

- Говорят там нету хода, - вздыхает Вольх.

- В горах тоже говорят нету, - замечает Горазд. – Но и сидеть здесь нельзя. Через заслоны нам не прорваться, мало нас. Вот и остается что пытать счастье!

- Ну что ж не будем медлить, пора уходить, - решает десятник.

Оборачивается к остальным, даёт команду:

- Пора!

Народ шевелится, начинает сборы. Делят меж собой припасы, один мешок достается Василию, а вот оружия не дают. Самострелов ни у кого нет, да и лук только один - у Горазда.

- Надо бы носилки смастерить, - обращается Борода к Вольху.

- Зачем носилки, с ними по лесу много не находишь, - возражает Арфения. – Надо его на моего коня посадить, нам легче будет.

Борода поглядывает на Анчутку с сомнением, но парень кивает, мол поеду верхом. Борода на пару с Буяном усаживают паренька на коня, и только хотят его привязать, как Анчутка упирается, утверждая что справится. Его выслушивают, а потом все равно привязывают к седлу.

Горазд скачет вперед, следом остальные. Шествие возглавляет Вольх, за ним обе девы, Мазур, а за ним Василий, за спиной у него кряхтит Буян, следом ведя под уздцы коня с Анчуткой идёт Борода, последним как обычно Воислав.

У самой дороги присоединяются дозорные Макар и незнакомый воин. Вначале прячутся в придорожных зарослях, ждут. Через несколько минут, по дороге с севера проносится Горазд, даёт команду к переходу. Дорогу перебегают кучно, без лишней суеты. Горазд едет впереди, углубляется в лес. Пробираются по лесу, на запад еще несколько часов.

По дороге Василий равняется с незнакомым воином, спрашивает:

- А как тебя зовут?

- Даниил, - отвечает ратник.

- А меня Василий.

- А я уже знаю, - приветливо улыбается Даниил.

Наконец достигают скалистой гряды, где практически нет никакой растительности, но зато слышен гул подземной речки. Здесь их ждёт Горазд, он уже разведал путь на обратную сторону, дает указания.

Местность здесь каменистая, но вполне пригодна для ходьбы. Вот только лошадям трудно, но и они справляются со сложным участком пути.

Вечер близится к концу, а они только вступили в лабиринт Перуницы.

У Берестова ощущение, что все не так уж сложно как обрисовывают спутники. Что еще несколько часов пути и долина коварной реки останется позади, уйдут от преследователей.

С обратной стороны гряды мало растительности, деревья встречаются редко, все больше кустарник. В случае чего спрятаться негде. Открытая местность с множеством скал и мелких расщелин. Путь продолжается на запад, но не по прямой. Постоянно приходится обходить те или иные препятствия. Наконец утыкаются в реку. Перуница в этом месте течёт с северо-востока на юго-запад. Следуют вдоль течения. Но и этот отрезок пути быстро кончается, дальнейший путь преграждает скала. Что бы ее обойти приходится повернуть на юг. До заката солнца движутся в этом направлении.

В конечном счете оказываются в небольшой долине окруженной с трех сторон скальными образованиями. Из нее имеется только три выхода: один - по которому пришли, другой в южном направлении и последний в юго-восточной стороне.

Вольх дал команду разбить лагерь и даже разрешает развести огонь, пологая что света костра тут никто не заметит, а горячая еда нужна всем.

За весь день Василий ни разу не приблизился к княжне настолько близко что бы переброситься парой слов. Все время между ним и ей кто-то был. К тому же подле нее всегда находилась Арфения. Но обычно дорогу к Милославе блокировал Вольх и Берестов начинает подозревать, что его специально оттесняют от нее. Но с другой стороны это могло быть объяснено излишней заботливостью ее спутников о ней. А он просто не принимается в расчет как надежный «телохранитель». Да и сам не претендует, помнит о значимости княжны для будущего всей Руси.

Анчутка выглядит не важно, но стоически перенес путешествие, ни разу не потерял сознание. Ничего не ест, вокруг него как наседка суетится Борода.

За ужином почти не говорят. Один раз Василия встречается глазами с Арфенией, поленица одаряет соблазнительной улыбкой, он тут же опускает взор, более не пытается играть в перегляди.

После ужина Макар идет в дозор, а Берестов выбрав место там, где травка погуще рядом с валуном, ложится спать имея в тылу каменную твердь. Засыпает быстро, перипетии дня и накопленная усталость дают о себе знать.

*****

- Доброе утро Метун. – Ахав приветствует сидящего на походной кровати молодого офицера. – Как себя чувствуешь?

- Доброе утро выше высокородие, - Эк-Сан говорит невнятно, тягуче. Рана даёт о себе знать. – Намного лучше, почти здоров.

Молодой офицер сидит на кровати. Половина лица забинтована, виден лишь правый глаз, нос и большая часть рта. На повязке в районе скулы заметно небольшое коричневатое пятно. Похоже что белоголовый действительно сильно испортил ему лицо.

- Вот и хорошо! – искренне радуется высокородный Ку.

- Простите меня, Ваше высокородие, я подвел вас! – винится юноша.

- Нет Метун, тут нет твоей вины. Это все мои ошибки! Я слишком возгордился, упивался победой и сбросил опасность со счетов. За это и наказан Великим Тха.

- И все же...

- Нет и нет! – Тхи-Ку прерывает Эк-Сана. – Но я здесь что бы отдать распоряжение.

- Я слушаю!

- Сейчас формируется обоз с ранеными и пленными – ты его возглавишь!

- Нет, не делайте этого, я вполне способен продолжить службу. Я хочу отомстить нашему обидчику! Позвольте мне... - Горячится юноша.

- Метун, - прерывает его высокородный Ку. - Кто-то же должен руководить обозом.

- Но...

- Никаких, но! Это приказ Метун-Эк-Сан.

Юноша мрачнеет. В не забинтованном глазу блестит влага обиды, голова свисает на грудь.

- Я посылаю тебя домой. – Тхи-Ку находит нужным объяснить свою позицию. - Не потому что не доверяю тебе или сомневаюсь в твоих способностях или возможностях, но мне очень нужно, что бы ты довел конвой до Мешмека. Сделаешь это для меня?

- Да конечно, - без энтузиазма отзывается Эк-Сан, но уже без огорчения.

- Вот и хорошо.

- Я жалею, об ошибке свершенной в первой битве, когда упустил белоголового, там на берегу. Это моя вина.

- Не кори себя, у меня еще больше причин посыпать голову пеплом. Только это делу не поможет, я живу дальше и прилагаю усилия к исправлению ошибок. Но что бесспорно - этот белоголовый нас обоих измазал в дерьме!

Молодой офицер кисло улыбается в пол лица.

- Теперь ты не забудешь своего крестничка, какую память тебе оставил, – Тхи-Ку указывает рукой на свою левую щеку.

Метун болезненно морщится:

- До конца жизни не забуду!!!

- Возможно, так долго ждать не придётся, – успокаивает юношу высокородный Ку. – А теперь тебе нужно собираться. Я пойду, отдам пару приказов.

Как не заботились о пострадавших, но ночью умерло еще несколько раненых. Пакал-Яш-Ха осмотрев пострадавших, заявил, что еще двое не вынесут дороги. Решено их оставит и дать им возможность спокойно уйти в царство Тха. Остальных укладывают в повозки, караван почти готов к отправке. Ахав подзывает гвардейца, которого приметил ранее за информированность. Решает отправить его вместе с обозом в Мешмек, толковый помощник раненому офицеру не помешает. Придает еще шестерых боеспособных гвардейцев для охраны и помощи раненым. У самого остаётся ровно три десятка бойцов, от когда-то целой сотни.

Сборы закончены, колонна трогается. Ахав-Тхи-Ку с тяжким сердцем провожает обоз. Эти люди шли сюда с надеждой а уезжают в позоре.

Метун-Эк-Сан сидит в головной повозке, спиной к движению, тоскливо взирает на остающегося командира.

Солнце показывается над пиками, сглаживает грусть прощания. Создатель дает знак, что все исправится или всего лишь смягчает горькую микстуру.

В недалече собирают погребальный костер, что бы вечером исполнить ритуал и отправит умерших воинов вслед заходящему солнцу - проводнику, в подземное царство Тха. За процессом наблюдает пожилой служитель, за спиной заложив руки в замок. Тхи-Ку подходит к нему, встает слева, но молчания не прерывает, наблюдает за растущей горой хвороста. Наконец погребальное ложе готово и гвардейцы уходят, оставляя высокородных одних.

Ахав решает завести разговор:

- Пакал!

- Да Ахав, - с готовностью отзывается Яш-Ха.

- Скажи, ты прожил достаточно долго, бывал в этих местах. Ты знаешь эту долину?

- Ну, не так что бы хорошо, но думаю много лучше тебя.

- Дион уверяет, что выхода отсюда нет. Что думаешь ты?

Служитель отвечает не сразу, некоторое время в задумчивости разглядывает далёкие просторы.

- Вот что я скажу, для тех кто очень хочет, нет ничего не возможного. А эти ро-со стремлением не обделены.

- Значит они выберутся отсюда!?

- Поведаю тебе одну вещь, неприятную и горькую, но правдивую: Какие бы мы хитрые планы не строили, какими бы мы изощренными небыли – ро-со всегда ответят своей непредсказуемостью и беспримерным мужеством, подчас граничащим с фанатизмом.

- Я уже успел в этом убедиться.

- Вот и делай выводы.

- Как ты думаешь куда они пойдут?

- У них одна дорога, - Яш-Ха взирает на запад.

- Теперь я знаю что делать! – приосанивается Тхи-Ку. – Извинись от моего имени перед Дионом. Я ухожу.

- Всенепременно!

- Прощай Пакал!

- Мы скоро увидимся, я тебе точно говорю, – улыбается старый служитель.

- Что ж возможно.

- Надёюсь тебе улыбнется удача!

- Удача... – нет, я просто сделаю это!

*****

Утром будит Буян. Все уже сидят у костра ожидая раздачи завтрака. Светает. Трапезничают скоро, и в дорогу!

Выбирают путь через юго-западный проход, но через час наталкиваются на реку текущую с юга на север, поворачивают на юг, снова скалы. Огибают их с востока, открывается путь на северо-запад, через пару часов вновь натыкаются на русло, по которому течёт Перуница с северо-запада на юго-восток. Бредут на запад, снова река, поворачивают, один час пути выходят к реке и снова поворот, и снова, и снова... Не задолго до заката упираются в очередной раз в речку текущую с юга на север Перуницу заворачивают на юг пока в южном направлении не перегораживает путь скальная плита. Слева, с другой стороны преграды, в паре сотен метров от правого русла, бежала все та же Перуница но только с севера на юг. Это тупик. Нужно возвращаться назад.

Но Вольх решает остаться на ночлег здесь же. Во время обустройства он подходит к Берестову, спрашивает когда тот хочет пойти в дозор, первым или последним. Василий рассуждает, что первым идти, в потемках, от него толку мало, а вот под утро когда не так темно возможно на что-то сгодится, отвечает - пойдет последним.

После завтрака Берестов сразу же ложится спать памятуя, что на утро доверена дозорная смена.

Прерывает сон Мазур, ведёт до места, откуда нужно наблюдать за северным проходом, сам уходит спать.

Понемногу занимается заря. Горизонт на востоке за темными пиками светлеет, вокруг уже не так темно. Самое сонное время. Василий начинает жалеть, что не пошел в дозор первым, сейчас бы сладко спал. Клонит в сон, но он стойко борется с сонливостью изо всех сил, таращит глаза в сумрак в северном направлении.

С каждой минутой светлей и светлей, заводят трели утренние пташки, разбавляют дозорную скуку. Потихоньку окружающий мир оживает. Примерно через час, после заступления в дозор, просыпается Вольх. Ищет Берестова глазами. Василий приподнимает голову над травой, показывается десятнику. Вольх сидя на лежанке, коротко вздергивает голову верх, как бы интересуясь положением в округе. Берестов качает головой, давая знать что нет ничего. Тогда десятник махает призывно одной кистью руки, даёт знак к возвращению.

Василий встаёт, намериваясь идти к остальным, но обращает внимание вспыхнувшие в свете восходящего солнца пики гор, решил подойти к берегу реки полюбоваться зрелищем. Останавливается у самого края. На другой восточной стороне напротив, берег Пуруницы высокий и скалистый, только ниже по течению к югу берег снижается, образуя небольшую ровную площадку, соединенную широким проходом с обширной равниной на юго-западе.

Василий любуется переливами заснеженных вершин. Мечтает, что прежде чем вернется домой, обязательно побывает на этих высотах.

Их лагерь постепенно оживает, разгорается костер, скоро будут варить кашу. Берестов уже порывается вернуться к костру, но тут внимание привлекает движение в проходе между скалами на другой стороне.

Это они, как всегда великолепны, горды, мужественны и немного надменны, но главное дисциплинированные. Это резко бросается в глаза, так как всегда действуют слаженно, четко, все их движения отточены и своевременны. Василий не перестаёт любоваться ими, хотя понимает, что это лютый и безжалостныё враг.

Черноградцев около десятка конных, ведомых уже знакомым знатным всадником с обрубленным плюмажем. Они, смотря на Берестова, резко останавливаются у края площадки. Ближайший к нему всадник вскидывает самострел и стреляет в его сторону.

Василий вздрагивает, но следя за полетом тяжелого болта летящего почти по пологой траектории, смекает, что смертельное жало не долетит, остаётся стоять на месте. Болт и в самом деле не долетает, тыкается в камень на этой стороне в метрах десяти от него, у самой воды, и рикошетом уходит в пучину реки.

Берестов свистит, на зов бежали почти все, у костра остаются Борода с Анчуткой и княжна.

- Нашли, бесовское семя! – ругается Мазур.

Горазд вскидывает лук и почти не целясь стреляет. Стрела летит по широкой дуге. Всадник с огрызком плюмажа, лениво, но уверенно поднимает необычный щит, закрывается, поставив под углом навстречу летящей стреле. Она угождает в щит, по касательной и отлетает в сторону.

- Оставь, - велит Горазду Вольх. – На таком расстоянии их не возьмешь, побереги стрелы.

- Не смогла я этого петуха взять, до подхода подмоги, - с сожалением произносит поленица. – Не дался, только и смогла, что перья ему малость общипать!

- Так это ты его подкоротила, - удивлённо переспрашивает Василий.

Арфения в ответ тепло улыбается, что должно значить положительный ответ, или что другое.

Остатки дружины и отряд черноградцев еще пару минут стоят, разглядывают друг на друга, потом всадники разворачиваются и галопом скачут восвояси.

- Уходить надо, - тревожится Макар.

- Не суетись, - одергивает десятник. – Сначала поедим.

- Сколько у нас времени? – интересуется Буян.

Горазд смотрит на освещенные солнцем пики гор, щурит правый глаз, трёт мочку правого же уха, отвечает:

- Учитывая, что они конные, то будут здесь, самое ранние сегодня вечером, на закате!

- Пойдемте трапезничать, - распоряжается Вольх, - и в путь!

Завтракают быстро. Возвращаются в обратном направлении до развилки и отсюда идут на север. Вскоре река забирает на запад, оставляя вместо себя скалистую гряду, но по ее окончанию находится проход в восточном направлении. Заворачивают, а потом еще, и еще, и еще...

Берестов четко разумеет, как сильно недооценил лабиринт Перуницы, у него нет ни конца ни края. Начинает подозревать, что правы говорившие, что выхода отсюда нет. Этот созданный природой лабиринт кажется бесконечным.

*****

Проход к реке обнаружили вчера поздним вечером, в густых сумерках. Решил блокировать беглецам возможный путь отступления, встали на ночлег перед расщелиной. Проснулись рано, еще в густых предрассветных сумерках.

Ахав приказывает десяти гвардейцам следовать за ним, проверить сомнительный путь, вдруг это выход из долины грозовой реки.

Врываются в мрачную теснину скал, без оглядки и сомнений. Топот гулким эхом отдается в скалах, вздрагивают камни, сыпется щебень, тяжела поступь гордых южан. С призрением к смерти рвутся вперёд, не посмеют камни сорваться с мест, засыпать отчаянную рать, грозное око всемогущего Тха бережёт верных сынов. Верят - Отец Всемогущий не оставит, не позволит умереть бесславной смертью. Души спокойны, их удел смерть в битве, в жестокой сече на радость Тха. Не упадут камни не посмеют обидеть преданных почитателей милостивого Тха.

Но путь не долог, видно поле за спиной, а впери река запирает вход. Пути нет, обманка. Пустая трата времени.

Тянет узду ретивого коня, стремится повернуть назад, жаль потраченного времени. Но на другой стороне выше по течению замечает одинокую фигуру. Силуэт до неприятного знаком, но сумрак мешает разглядеть человека.

- Белоголовый! – с придыханием, глухо, узнает его молодой воин, глазастей старших товарищей.

Другой вскидывает арбалет, стреляет. Бессмысленный жест, учитывая расстояние. Из-за выступа обширной скалы, на той стороне, объявляются еще воины ро-со, бегут на зов белоголового. Они здесь, все. Рискнули, ищут выход. Мудрый служитель был прав, они не сдаются.

Лучник ро-со натягивает лук, ну уж-то не видит, далеко. Выстрел, стрела идет по дуге, прямо на высокородного Ку. Восхитительный стрелок! Не доводилось таких прежде встречать. Хладнокровно отбивает смертельное древко. Удар силен, еле держит руку, противник не перестает удивлять. Остро чувствует свершенную ошибку – недооценил соперника, за то и платит.

Смысла нет стоять на разных берегах и глазеть друг на друга. Назад, время не ждёт.

В лагере все готово к отправки в путь. Гвардейцы возбуждены. Ускользнувшая добыча в каменном мешке, бежать ей некуда. Стоит только вернуться и схватить беглецов. Так просто, и нет позора. Назад вернутся с триумфом. Глаза воинов блестят, лица светятся от предвкушения триумфа. Верят – домой вернутся с высоко поднятыми головами, а не как дворовые псы поджав хвост. Ждут команды командира.

- Ты, - обращается Тхи-Ку к глазастому вояке. – Скачи назад и доложи высокородному Тхи, что видел, проводи их до места!

- А что же мы, выше высокородие? - смеет, хоть и с оглядкой, перечить старший из гвардейцев, в глаза недовольство.

- У меня иные планы! – сдержанно отвечает Тхи-Ку.

- Не понимаю, но ведь они в западне, нужно только вернуться и взять их.

- Я верю высокородному Ха!

- Простите выше высокородие, но это все знают...

- Вот и посмотрит, кто прав! – Ахав обрезает с явным недовольством, даёт команду. – Все за мной.

*****

После полудня, идя на запад вдоль реки текущей том же направлении, возвращается Горазд разведывавший дорогу, не доехав до них, знаками велит остановиться и соблюдать тишину. Подъезжает, спрыгивает, передаёт узду Бороде.

- Там, у реки, кто-то есть! – докладывает он почти шепотом.

- Сколько их? - спрашивает Вольх.

- Один он там, - отвечает Горазд.

- Уверен, - требует уточнения десятник.

- Один он там, точка! – бросает Горазд немного обиженный сомнениями в его способностях.

- Пойдем-ка, проверим, - предлагает Воислав выхватывая топорик.

Горазд спешит вперед, указывает путь, Воислав с Вольхом идут следом. Берестова гложет любопытство, бежит к заросшему кустами берегу. Осторожно подбирается к краю, выглядывает поверх камней сквозь листву чахлых кустов.

Вниз по течению, на их берегу, в нескольких сотнях метров от Василия там, где берег превращался в пологий склон, выдается плоский камень. Серый лежняк бесцеремонно врезается в поток, нарушает стремительный ток воды. Позади разорванное течение кружит хоровод бессчетных воронок. На валуне у воды, виден мужчина в кожаных одеждах. Стоит на коленях, умывается, зачерпывая воду обеими пригоршнями, шумно фыркает при каждой плюхе в лицо. Явно никого не боится. Умыв шею, встаёт отряхиваясь, рядом с собой с камня, поднимает шапочку красного цвета.

- Псвород, - догадывается Василий.

Пока черноградский служка отряхивается и приводит в порядок одежду, со спины к нему крадучись, держа в руках веревку, подбирается Воислав. Одним резким движением накидывает на ничего не подозревающего человек веревочную петлю, резко дергает на себя.

Псвород попытается избавиться от удавки, но Воислав натягивает веревку еще сильнее уперевшись коленом в спину пленнику, прижимая к его правой щеке лезвие топорика, так что бы верхнее острие оказалось на уровне зрачка. Черноградский служка замирает, перестаёт дергаться, выставляет руки вперед ладонями, держит их немного приподнятыми.

Воислав толкает пленника по направлению к краю берега, где уже стоят Вольх и Горазд. Берестов спешно возвращается к основной компании. Следом идут остальные ведя на поводке пойманного псворода.

Борода завидев их, передаёт узду Буяну, а сам выхватив меч бежит к пленнику. Перехватывает конец веревки у Воислава, пихает псворода под колено принуждая встать на колени. Занес над ним меч со словами:

- С такими надо поступать только так и по скорому!

- Стой, - останавливает Мазур. – Это же псвород, не марай об него честного оружия, кровь у них поганая.

- Ты прав! – мешкает Борода, прячет меч обратно в ножны.

- На сук его, - предлагает Даниил. – Там ему самое место!

- Верно, вздернем его, - Борода оглядывается в поисках дерева с толстым суком, способным выдержать тело пленника.

Псвород стоит на коленях, с каменным лицом и непроницаемым взглядом, даже с какой-то долей безразличия.

- Стой те, что ж вы делаете, - не выдерживает самосуда Берестов. – Как же так, вот так просто убивать человека, безоружного без суда?

- Это не человек, это псвород! – парирует Борода.

- Ну и что, кем бы он не был, он человек! – возмущается Василий, перевел взгляд на десятника, взывает. – Вольх ты говорил, что люди должны жить по законам Всевышнего, а разве это по-божески!?

Вольх хмурится, вздыхает но отвечает:

- Нет не по православному это, ты прав.

- Да какое ему православие, - встряёт Мазур. – Вот он предал свой род, свое имя, свой народ, плевал вот на нашу веру целую ноги истукану поганому черноградскому. С такими вот только веревкой разговаривать.

- Нельзя же так, без суда, - не сдаётся Берестов. - Может он и не предавал никого, может и не целовал истукана, не отрекался от веры, мы же не знаем. Мы ему даже слова сказать не дали.

- Чего судить, чего рядить, - вставил слово Даниил. - На сук его и вся недолга!

На лице Вольха читается сомнение, он не питал любви к псвородам, но признаёт правоту Берестова, но пока не знает как поступить, антипатия и презрение к черноградскому служке борются со здравым смыслом взращенном на особом мировосприятии. Все, кроме княжны, однозначно за то чтобы вздернуть пленника, это читается на их лицах. Княжна же прибывает во внутреннем смятении. Ей тоже претит самосуд, без суда, что по сути дела простая расправа.

- Княжна, скажи свое слово! - апеллирует к Милославе Берестов, надеясь найти в ней союзника.

Девушка будто подстегнутая, собирается, сосредоточивается, от прежней растерянности нет и следа.

- Нужно его выслушать, - все же с сомнением произносит она.

- Чего его слушать, что он скажет? – борода пинает пленного в бок. - Собака это, тут и без слов ясно, что гавкать будем.

- Судить будим! – без сомнения в голосе наконец озвучивает решение Вольх.

- Нечего его судить... – сопротивляется Борода.

- Я сказал, будем судить! – с нажимом произносит десятник.

- Ну, что ж, будем судить по закону вот, - соглашается Мазур.

- По Правде! – поправил Вольх.

- По правде, - лицо Бороды смурнеет. – Нет ему правды, он предал свою Веру!

- Я слово сказал! – бросает Вольх тяжелый взгляд на упрямца.

Борода фыркает, но отступает на шаг от пленника, немного ослабляет веревку, но сам отворачивает голову в сторону, выражая несогласие с решением десятника.

- Говори! – приказывает Вольх псвороду.

Пленники немного оттягивает веревку ослабляя захват петли, кашляет прочищая горло, отвечает:

- А чего говорить? У вас все уже решено! Спрашивайте, отвечу.

- Ишь какой гордый попался! – хмыкает Мазур. – Вот кто таков?

- Меня Святославом кличут, - не без гордости отвечает псвород. – Я из Ведичьева.

- Черноградцам служил? – перехватывает инициативу Вольх.

- Служил! – не мешкая признаётся Святослав.

- Клятву кровью давал истукану Чернобогову?

- Давал!

- Ступни его целовал?

- Было дело!

- Виновен? – продолжает Вольх.

- Виновен! – без тени сомнения, стеснения или раскаяния отвечает пленник.

- Смерти испугался?

- Нет!

- А как же они тебя так взяли? – переиначивает вопрос десятник.

- Да никак, я сам к ним пришел! – в голосе Святослава слышатся оттенки самоотверженности, и даже какой-то фанатичности.

Вольх удивленно упирает в него глазами. Но удивляется не только он, это неожиданность для всех.

- Как так сам? - реагирует быстрее всех Мазур.

- Да вот так, своими ногами, пришел на Калин мост, встал на нем перед Калинградом, они вышли и меняя взяли.

- Вот так вот просто?

- Ну не так просто, вышли, повязали и в короб посадили. А потом свезли в Черноград. Там я и сказал, что хочу им служить. Тогда они свели меня к истукану Чернобога, велели клятву говорит и ступни его целовать.

- Веру свою предал!?

- Нет! От веры моей отказа не требовали, веру свою не предавал я! – возмущается псвород.

- Зачем? – в голосе Вольха слышится разочарование и даже какая-то брезгливость.

Василий чувствует, что это последний вопрос, а дальше можно не гадать. Совсем скоро этот еще вполне молодой парень украсит как елочная игрушка одно из здешних деревьев, вот на той же самой веревке, на которой его держит Борода и подвесят. Лицо Бороды выражает торжество и презрение. Даже у княжны изменилось выражение лица, она разочарована.

У Берестова возникли сомнения в психическом здоровье Святослава. Разве может нормальный человек в здравом уме отвечать таким образом. Рассказывать что он сам пришел и попросился к врагам в услужение. Но он тут же одергивает себя, мерит все мерками чужого мира. Тут судят по правде, а что предполагает эта правда еще не знает. Может в том, что бы рассказывал все как есть всю подноготную и состоит суть суда по правде.

- Зачем! – вздыхает после некоторой паузы пленник. – За Любавой!

- Зачем? - не понимает Вольх о чем говорит допрашиваемый.

- За Любавой, - повторяет Святослав. – Это невестушка моя, дочь Ведичьевского купца Волошевича.

Вольх с Василием удивленно переглядываются, оказывается все намного сложнее и совсем не однозначно.

- Хорошо, - речёт десятник. – Давай-ка сказывай с самого начала.

- С начала, так с начала, - соглашается Святослав. – Я сын кожевных дел мастера, сам у него подмастерье. Кожа у нас хорошая, сам купец Волошевич ей приторговывал. Особливо её хорошо в Китежграде брали, на книжки разные...

- Знать твоё ремесло я не хочу! – прерывает Вольх. – Ты мне сказывай как невестушка твоя к черноградцам попала.

- Так я и говорю, - с безвинным видом продолжает Святослав. – Волошевич был не против с нами породниться. Три года назад это было. Уже и свадьбу на осень готовили. Да вот поехала Любава с батюшкой своим в Чудь белоглазую. Хотела она там украшений разных к свадьбе накупить...

- Ты дело говори! – проявляет не терпение Десятник.

- Я и сказываю дело, - беззлобно огрызается Святослав, но с упрямым взором. – Они в Чучеплу ездили, а как раз в то время черноградцы свершили набег на Чудь белоглазую. Батюшка то ее чудом спасся, а вот ее в полон взяли. Я как про то как узнал, взял казну у нашего посадника и за ней.

- Как так взял, - с подозрением вопрошает Мазур.

- А вот так, ночью, пока никто не видит, - запросто рассказывает пленник.

- Так ты еще и вор! – вздыхает Вольх.

- Вор, - разводит руками псвород.

- И много там было, - влезает Мазур потирая ладони.

- Много, все самоцветы разные, золотишко было. Сам посадник сказывал, что на эти деньги можно три больших латинских корабля купить!

Мазур присвистывает, а Вольх вздыхает глубоко и сильно:

- И ты вот так, через всю Русь и Лиходолье с таким богатством шел?

- Нет, я на восток подался, перемахнул Змиев хребет и дальше на юг по землям Чуди белоглазой. Через Морарские земли, через Смородный край. Там на берегу речки Смородины в камнях спрятал камушки, и только потом предстал перед вратами Калинграда!

- Ясно, - кивает десятник. – Ты говоришь веры не предавал, а если б стребовали?

- Ради Любавы, все бы сделал, все для нее!!! – с преданностью в глазах изрекает Святослав.

Берестов косится на княжну, замечает в ее глазах восторг, романтическая натура.

- Дальше мы ведаем, что ты сделал, - между тем продолжает Вольх. - Ну а, где теперь твоя Любава?

- Как где, дома, у своего батюшки!

- Как так? – глухо вскрикивает пораженный Мазур.

- Ну так вот, вызволил я ее!

- Давай сказывай, как же ты так сумел? – требует десятник.

- Да тут ничего сложного. Я поначалу еду полоненным носил, прибирал за ними. А потом мне доверили сопровождение, там прознал, где мою Любаву сыскать. А когда нашел, так она в меня плюнула...

- Жаль что не прибила, - злорадствует Борода.

Но пленник и ухом не ведёт, продолжает рассказ:

- Ну я тогда подговорил одного латинского купчика из доверенных у черноградцев. Мол есть у меня деньги, большие, поможешь деву вызволить, все что имею - отдам. Латинец шибко жадный попался. Согласился...

- Они вот до злата все падки! – вносит Мазур свою долю в характеристику латинцев.

- Потом подговорил двоих служек, которых я знал хорошо...

- Псвородов!? – уточняет Вольх.

- Ну да, - улыбается Святослав. – Ну вот они подпоили Любаву сонным зельем, а когда она уснула, снесли ее купчику этому, он и вывез.

- А вот откуда ты знаешь, что он ее вывез, - подозрительно смотрит на рассказчика Мазур. – Может вот он ее перепродал, вряжникам вот там или себе в рабство взял!?

- Так у нас с ним уговор был, что сначала свезет Любаву до батюшки ее, а потом вернется с письмом от него, что все с ней хорошо, вот тогда ему деньги отдам.

- Так вот тебе и поверил! – улыбается Мазур.

- Нет не поверил, твоя правда, – скалится правым уголком рта Святослав. – Я самоцветы поделил на дюжину частей и в разных местах спрятал. Памятуя батюшкин завет: «Не клади все яйца в одну корзину!» А купчику нарисовал дорогу к одной из частей, самых малых. Он верного человека посылал искать. Тот нашел и купчина поверил.

- Отдал ему самоцветы – то? – любопытствует Вольх.

- А как же, я ему слово дал, – отвечает пленник немного удивленный вопросом. - Не уходил от черноградцев, пока купчина не вернулся. Год его не было, только прошлой осенью и приехал, торопился очень. Привез письмо от батюшки ее, купца Волошевича. Там было писано, что Любава дома и с ней хорошо обращались. Ну, я тогда нарисовал дорогу к остальным тайникам. Он грозил обернуться если там ничего не будет. Не вернулся, значит все нашел!

- Как латинца звали? – выспрашивает десятник.

- Антонио Рефини, - с готовностью отвечает Святослав.

- Хорошо, запомним! – коротко кивает Вольх. – А чего ты с ним не ушел, раз дело свое сделал?

- Эка вы какие, - усмехается пленник. – Это только латинцы могут как у себя дома в Чернограде разгуливать. А нас там не больно жалуют. Из города без специальной грамотки писаной одним из служителей Чернобога никто никого не выпустит. А в грамотке должно быть изложено, кто, куда, зачем и насколько идет за пределы города. А если в срок не поспеешь, объявят о нарушении клятвы и запишут в беглецы. Искать будут, найдут так сразу в пыточную яму, а оттуда никто живым никогда еще не возвращался.

- Не доверяют вам значит хозяева ваши, - хихикает Мазур.

- Не доверяют, - пожимает одним левым плечом пленник.

- Еще б предателям доверять, - с презрением бросает Даниил.

- Я не предатель, - парирует Святослав. – Я...

Хрипение бывшего черноградского служка обрывает речь, Борода тянет веревку не даёт возможности возмущаться.

- Оставь, - приказывает Вольх. – А ты мне ответь: на алтарь полоненных водил?

- Нет не водил, - кашляет пленник. – Я к ним уже после праздника пришел, а новый только через три года будет.

- Хорошо! Людей обижал, не справедливость какую им чинил, полоненных бил?

- Не было ничего этого, я никому там зла не делал и властью своей во вред люду не пользовался, чего не было того не было, - Святослав как болванчик качает головой из стороны в сторону. – Что было все сказал как на духу! Самоцветы у посадника крал, признаю. К черноградцам сам пришел, клятву давал и ступни целовал – признаю. Но я никому худо не делал, слово держал. Да и не мог я по-другому. Я православный!!!

- Ты-ыыы, - удивленно с крайней степенью скептицизма выкатывает глаза Борода. – Какой ты православный у тебя даже крестика нет!

- Я не христианин, я Рода ведаю!!! – немного пафосно выдаёт Святослав.

- Еще один... - слетает с губ Берестова.

Внимания на реплику не обращают. Вольх подаётся вперед и сосредоточено зрит пленнику прямо в глаза. Святослав не отводит взгляда, смотрел прямо, не моргая. Лицо спокойное и немного горделивое.

Переглядки длятся пару минут. Вольх распрямляется, поворачивается к Милославе:

- Вот княжна, что с ним делать?

Милослава едва скрывает восхищение Святославом. Юная впечатлительная натура восхищена поступком. Этот человек, бросил все, свершил воровство, предался врагам, проник в их логово ни с чем ни считаясь и не боясь призрения соплеменников и даже возможной кары от их же рук - лишь для того, что бы освободить из плена любимую. Что он и сделал, спас возлюбленную, а теперь его за это могут лишить жизни.

- Он будет жить! – выносит вердикт княжна.

- Да будет так! – соглашается Вольх. – По Правде ты не виновен, ступай своей дорогой!

- Ты что Вольх, отпускаешь этого псворода!? – возмущается Борода. – Как же так!

- По Правде судили! – отрезает десятник. – А по Правде он не псвород, на благое дело подался к черноградцам и власти мы над ним не имеем!

- И ты что ему поверил? – не отступает Борода. – Он же предатель, за свой никчемный живот трясется! От страха, защищая свою дешевую шкуру и не такого наплетет!

- Я сказал свое слово! – пресекает препирательство десятник, твердым но холодным тоном. – Теперь он вольный, отпусти его!!!

Борода резко бросает конец веревки под ноги Святославу, отворачивается от всех, уходит к полулежащему Анчутке, прислонившемуся спиной к камню.

Воислав стоит с непроницаемым видом, невозможно понять, одобряет или осуждает решение по освобождению пленника. Мазур вечно зыркает хитрыми глазками с полуулыбкой на лице, по нему совсем ничего не скажешь, в любой ситуации. Буян давно потерял интерес к происходящему, да по своей сути добрым малый не кровожадным и к решению старшего относится положительно. Макар, читается на лице, явно симпатизирует бывшему кожевнику. Арфения взирает на все с надменностью и оттенком презрения. Похоже это история действует на нее не в том ключе, по ней сложно понять, каково её отношение. Только Даниил против, хотя и молчит, но и не скрывает несогласия.

Бывший псвород подбирает конец веревки, встаёт на ноги, снимает с шеи веревку, не торопливо отряхивается, но аккуратно сматывает ее, передаёт Воиславу. Тот берёт её как должное.

-Так я могу идти? – переспрашивает Святослав, все еще сомневаясь в удаче.

- Иди, - подтверждает Вольх. – И лучше нам больше не попадайся!

- Угу, - резко кивает освобожденный, осторожно и не спеша обходит стоящих на пути, удаляется в обратную сторону движения.

Мазур выжидает пока Святослав скроется за поворотом, обращается к Вольху:

- Все-таки зря ты его отпустил, вот! Надо было его все же подвесить на суку!

- Ты не хуже меня знаешь, что по правде он не виновен! – поясняет десятник.

- Оно конечно так, - мнётся Мазур. - Но вот не продал бы нас черногрдадцам. И как бы тебе потом не пришлось жалеть о своем решении!

- Черноградцы и без него знают, где нас искать, - отмахивается Вольх. – А что с ним станется, покажет время. Там и увидим, прав был я аль нет. А теперь все, в путь!

Десятник остаётся стоять еще минуту о чем-то думает, а потом добавляет:

- Авось он и вправду православный!

Фраза режет Берестова по уху, что вот де опять эта авось, да небось... Но за все недели проведенные с этими людьми, не замечал, что они полагаются в делах на авось. А тут такое резкое несоответствие. Подозревает, что эта их Авось значит, что-то иное чем-то авось к которому привык прежде.

В голове застряют два слова Правда по которой судят и Авось, которую раздают вполне ответственные люди. Не терпится разузнать про тайный смысл слов их значение, но ситуация такова, что раньше чем на следующем привале сделать этого не получится.

Маленький отряд движется дальше, вперед по лабиринтам Перуницы. Часа через два блуждания, шедший замыкающим Воислав подбегает к Вольху, тихо говорит:

- Следует за нами кто-то!

- Я тоже заметил, - отвечает десятник.

- Надо посмотреть, кто там!? – предлагает Воислав.

- Не нужно, я и так знаю кто там! – останавливает Вольх.

- И кто там? – опережает Мазур.

- Святослав, кто же еще!

- Ох и не нравится мне это, - поправил оружие Мазур. – Вот зря мы его отпустили, вот теперь жди беды!

- Все, что сделано - то сделано, не о чем больше говорить! – прекращает болтовню Вольх!

Идут вперед, плутая по изгибам причудливой долины, то упираясь в скалы, то во внезапно невесть откуда появившиеся русла реки. Уже под вечер заворачивают в очередной проход на восточной стороне, постепенно забирая на север, входят в небольшую долина, зажатая с двух сторон скалами, а с севера руслом Перуницы.

Здесь их ждёт Горазд:

- Все тупик, дальше пути нет!

Вольх Бросил вещи на траву, упирает бока в руки, оглядывает окрестность, произносит:

- Вот значит, где мы свои головы сложим!

На что Берестов возражает:

- А может в реку? Какая никакая но возможность!

Десятник не отвечает, разворачивается и шагает к берегу, Василий следом за ними Мазур и Макар...

Русло Перуницы в этом месте очень узкое, река теснине просто беснуется, ревет как дикий зверь в ярости. Буйная как никогда, клокочет, беснуясь как раненое чудовище, ее исступление устрашает. Тут даже думать прыгать в нее, и речи нет, это верная смерть. К тому же берега, по всей видимой длине высоки и обрывисты, метров десять.

- Эх, вот бы дерево сюда, да подлиней, - вздыхает Макар, глядючи на довольно близко отстоящий противоположный берег.

- Да вот где его тут взять! – совсем грустно роняет Мазар. – Вот то, что растет и деревьями назвать трудно.

Вольх молчит с каменным лицом, разворачивается, идет обратно. Достаёт все свое вооружение, принимается за чистку и заточку. Ратники следуют его примеру.

- А вот ведь нас бить они не будут, - замечает Мазур.

- Почему, - спрашивает Макар задирая левую бровь.

- А вот зачем, нас мало, их много, живьем брать будут. Их Чернобог вот шибко прожорлив, живые мы для них важнее, вот!

- А мы сделаем так, что они не станут брать нас живьем, навяжем бой, - злится Борода.

- Я думаю, что они пребудут завтра к полудню, не раньше, - делится расчетами Горазд.

На последнюю фразу не реагируют, настроение мрачное. Каждый занимается своим оружием, с какой-то угрюмой сосредоточенностью. Анчутка лежит, закрыв глаза не то спит, не то без сознания. Княжна сидит на плоском камешке, обняв калении уперевшись в них подбородком, задумчиво смотрит вдаль, в редкие облачка плывущие по небу, словно прощается.

*****

Дион-Эс-Тхи возвращается из безрезультатных поисков. Устало падает в походный стул, привычно раскрывает вдоль и поперёк изученную карту местности. Где искать кучку ро-со? Местность не большая есть их следы, но нет их самих. Недоволен исчезновением Ахава. Не привык к самодеятельности подчиненных. Натворил дел и отправился по своим нуждам, где он теперь?

Перед в ходом в шатёр кто-то мнется, деликатно откашливается.

- Пакал входи! – генерал узнает манеру старого служителя.

- Я не помешаю, - не спеша заходит высокородный Ха.

- Нет, проходи.

- Вижу, сегодняшний день не принес удачи!?

- Мы прочесали все между горами и дорогой, заглянули в каждую щель и дыру, поднялись на камень, но их нет.

- Что совсем.

- Следы мы их нашли, знаем где они прятались, делали привалы, спали, где ходили и что делали, но их самих нет. Если не считать светловолосый труп на отмели.

- Интересно знать, где они были и что делали?

Эс-Тхи вкратце пересказывает все что удалость установить.

- Можно сказать, что они все время бегали у нас под носом, - загадочно сужает глаза Яш-Ха, - хм.

- Почти! До ночевки принцессы и её спутника мы в первый день не дошли самую малость.

- И теперь они куда-то задевались.

- Скорее всего спрятались в узкой части между дорогой и рекой.

- Либо углубились в долину.

- Не исключено! – вздыхает высокородный Тхи. – Было бы у меня побольше людей... Зря ты отпустил Ахава.

- Я не отпускал, у него просто не было выбора!

- Да уж, наделал делов и...

- Ему, в данной ситуации, нет пути назад, ты знаешь, что с ним будет!

- Точно, не позавидуешь! Но и на нас ляжет тень его неудачи!!!

- Да нам с этого не шибко перепадёт. Ну, будет у столичных иерархов еще один повод шипеть на нас. И что? Мы итак у них не в чести.

- Тхи-Ку втопчут в грязь, отправят на алтарь, а нас лишь малость пожурят, – качает головой погрустневший Дион.

- Честно говоря, несколько лет назад я бы с удовольствие наблюдал как род Ку смешивают с дерьмом, - протяжно вздыхает служитель, - но теперь.

- Что теперь?

- Мне жаль юношу, он ведь по сути дела ни в чем не виноват. Вся вина заключается лишь в том, что он последний из грозного и неоднозначного рода Ку.

- Да, вряд ли найдется более именитый род, не многие могут похвастаться столь славной историей.

- И не забывай, огромным количеством врагов.

- Тут завидовать нечему.

- Боюсь, юноша не справится с грузом, чересчур велика эта ноша. А жаль, мне он нравится - Ахав человек чести.

- Согласен.

- Мне кажется, вся эта история с опалой, не случайна. Более того это задание, довольно сомнительно. Да еще мы...

- Что мы, - Дион-Эс-Тхи настороженно поглядывает на служителя.

- Повязаны мы с ним, хотим мы того или нет, - уходит от ответа хитрый Яш-Ха.

Полог отодвигается в сторону, внутрь заходит дежурный страж:

- Выше высокородие, гонец от высокородного Ку!

- Зови! – вскинув брови отзывается генерал.

В палатку входит молодой гвардеец, щеки красные, глаза выпучены, лицо усыпано гроздьями потных капелек, одежда в пыли.

- Говори, - приказывает Эс-Тхи.

- Мы обнаружили беглецов, они в долине Грозовой реки! – вращая глазами выдает молодой воин.

- Очень странно, это же каменный мешок, оттуда нет хода! – генерал в сомнении морщит лоб.

- Там они, я сам видел!!!

- Что ж, это упрощает дело, - высокородный Тхи встаёт на ноги, - Трубите сбор, сейчас же выступаем.

Воины живо выбегают наружу. Эс-Тхи торопливо собирается в поход, почти не обращая внимания на служителя.

- Не спеши мой друг, - Яш-Ха охлаждает пыл генерала, - мы не пойдем в долину.

- Пакал, ты что из ума выжил?

- О нет мой друг, я ума только набрался, как мне по загривку треснули, уже будучи седым!

- Ладно, истолкуй! – высокородный Тхи кладет ножны на стол, сплетает руки на груди изображая сосредоточенное внимание.

- Сделай так, - спокойно излагает план служитель, - собери полсотни проверенных воинов и отправь их в долину, молодой гвардеец укажет им дорогу!

- А мы что же?

- Мы сделаем вот что...

Пакал-Яш-Ха излагает план действий под задумчивым взором генерала.

- Ты предлагаешь перестраховаться? – уточняет Эс-Тхи.

- Именно!

- Что ж, будь по-твоему.

*****

Вольх сосредоточенно точит оружие, погружен в мысли. Проверяет остроту клинка, поднимает острие на уровень глаз, но взор фокусируется вдаль, на юг. Замирает, смотрит туда, откуда они только что пришли.

- Вот ведь не отстает, прилип как банный лист, - замечает Воислав.

- Надо было оставить его с веревкой на шее под суком качаться, - с сожалением ворчит Даниил.

Борода одобрительно кивает. Но десятник не говоря ни слова встаёт, отходит шагов на десять в южную сторону, громко зовёт:

- Кожевник, а ну выходь! Мы знаем что ты там!

- Я б показался, да вы сами сказывали, что б я на глаза не попадался, - кричит в ответ Святослав.

- Ладно, чего уж там, выходь, не тронем! – заверяет десятник.

- Хорошо, - из-за валуна выход Святослав.

Ступает не спеша, не уверено, пару раз останавливается, чешет затылок, но идет. Когда между ним и Вольхом остаётся шагов двадцать, останавливается. Разводя руками произносит:

- Вот!

- Чего же ты нас преследуешь? – десятник обхватывает подбородок.

- Так, это..., - мнётся Святослав, - вы со мной хорошо обошлись, вот я решил, что должен вам отплатить!

- Как? – хмыкает Вольх. – С нами тут же лечь?

- Зачем же лечь, - улыбается Святослав. – Я вас хочу вывести отсюда.

Десятник бросает короткий взгляд на ватагу, а потом переспрашивает:

- И как ты нас выведешь?

- Тут тропка одна тайная есть, о ней мало кто знает, вот по ней и выведу!

- Почем знаешь?

- Так, это, - цветёт Святослав. – Дядька мой, брат моей матери, промышлял Царской лаской в устье Перуницы, меня с собой пару раз брал. Вот он и пользовался этим путем.

- Кривду глаголешь! – влезает Борода. – Все знают, что Царская ласка живет в пределах Лесного царства. Волхвы никому не позволяют там охотиться.

- Верно! – подтверждает Святослав. – Да только, каждую осень, ближе к зиме выходит ласка на свои игрища в устье Перуницы, много ее собирается. А земли там ничейные, Волхвы власти над ней не имеют. Вот там ласку и бьют!

Вольх кивает в знак подтверждения, мол правда – ведаю. Переводит взгляд на Мазура, тот коротко качает головой даёт добро, потом на Воислава, тот тоже кивает, затем на Бороду. Тот же речёт:

- А чего мы теряем, либо тут, либо где в ином месте отдать душу Господу нашему. Авось он и вправду православный... Выведет!

Остальные кивают в подтверждение решения. Десятник обращается к Святославу:

- Ну давай, веди!

- Нам надо малость назад вернуться, - начинает пояснять Святослав, ожидая пока русичи соберут вещи. – Вы там на запад повернули, а надо было на север!

- Я там был, - перечит Горазд. – Нет там хода, тупик, скалы кругом.

- Все верно, потому и ход тайный, - Святослав обнажает зубы в широкой улыбке. – Только знающий человек может найти путь!

- Ладно идём, - Вольх понукает отправляться в путь нового проводника.

Святослав спешит вперед, за ним следом по пятам следует десятник, остальные за ними. Быстро достигают развилки, то самое место, где начинается ответвление к северу.

До заката остаётся часа три. Нужно поторапливаться. О чем предупреждает Вольх проводника. Святослав безобидно скалится в ответ.

Через полчаса достигают закрытую со всех сторон долину, тут провожатый заявляет:

- Кони дальше не пройдут! Придется тут оставить!

Буян с Бородой помогают Анчутке слезть с коня. Горазд обнимает своего жеребца за морду что-то тихо нашептывает, затем отталкивает, слегка хлестнул, свистит. Конь разворачивается и галопом мчится обратной дорогой. Жеребец на котором везли Анчутку убегает следом, взбрыкивает копытами, радуясь волюшке.

- Жаль седло хорошее, - роняет Святослав. – Могло еще сгодиться...

- Гагавет найдет меня на той стороне, - с гордостью объявляет Горазд. – Так всегда было!

- Хороший конь!

- Лучшего я в жизни не встречал...

- Надо бы носилки для Анчутки смастерить, - предлагает Даниил.

- Нет, носилки там тоже не пройдут, подъем крутой и вход узкий, - Святослав пресекает благие намерения Даниила. – Идемте!

Уверенно направляется к западной стене долины. Взбираться по уступам образующих достаточно удобное подобие ступенек. Остальные следуют его примеру. Борода помогает Анчутке, отстранив Буяна намеревавшегося взять заботу о раненом в свои руки.

Подъем длится не долго, высота немногим более десяти метров. Наверху имеется достаточно широкий уступ, идущий в южном направлении, и через несколько десятков метров резко поворачивает на запад, огибая скальный выступ. За скалой еще одна округлая площадка естественного происхождения, от неё идут четыре пути сквозь расщелины.

Проводник выбирает вторую от правого края, уверено вступил на новую дорогу. Расщелина то сужается, то расширяется, иногда становилось настолько узкой, что приходится пробраться боком. Труднее всех Буяну, его габариты усложняют ему продвижение, но здоровяк все же умудрялся протиснуться сквозь теснины. Очень часто расщелина раздваивается или даже делится на три или четыре рукава, но Святослав поворачивает в нужном направлении даже не задумываясь, идёт себе и идёт. Где-то через полчаса выходят на очередную площадку, от нее в южном направлении уходит новая расщелина, а вторая в юго-восточном направлении. Но провожатый игнорирует их, подходит к северной стене, подпрыгивает, хватается за выступ, подтянувшись забирается наверх. По выступу, приставными шагами, спиной к камням доходит до места, где сходятся западная и северная стены, там выступает кусок скалы нависает над площадкой. Забирается на неё и прыгает куда-то внутрь.

Через минуту Святослав высовывается, велит остальным следовать за ним.

Анчутку Буян буквально возносит вверх, где его принимает Борода. Княжне помогают десятник и Арфения, но она пытается отказаться от их услуг, желая проявить самостоятельность, но ее протесты игнорируются. Вольх взобравшись вперед, втаскивает ее наверх за руку. Берестов взбирается предпоследним, опередив только Воислава. Когда оказывается на куске нависающей скалы, смотрит внутрь образованной ямы. В правой стене просматривается невысокая и довольно узкая не то дыра, не то пещера. Рядом с ней отваленный от прохода плоский камень, суля по всему скрывавший этот лаз от посторонних глаз. Спутники один за одним исчезают в ней, что даётся не без труда. А когда туда пытается просунуться Буян, то застряёт. Василию и Воиславу приходится проталкивать великана, а внутри кто-то тянет за ноги. Общими усилиями пропихивают.

Наконец Берестов протискивается в узкую лазейку. Они в достаточно просторной пещере, из глубины которой доносится уже знакомый гул.

Святослав, дождавшись пока соберутся все, подходит к одному из камней прислоненных к стене, отодвигает почему-то закопченную булыгу, явив взорам пару десятков черенков спрятанных в нише стены пещеры. Вынимает три, остальные заваливает камнем. Это просмоленные факелы, один оставляет себе, другие отдаёт Вольху. Десятник оставляет себе один, второй передаёт Воиславу. Поджигают. Проводником уводит группу вглубь мистически цепкой темноты, навстречу притаившемуся шуму.

Пещера имеет едва приметный уклон, слегка забирает к северу. Путники делают пару резкий поворот следуя изгибам грота, сначала к югу, потом к западу. Гул постоянно нарастает. Где-то там в глубине беснуется непокорная Перуница. Это тревожит Вольха:

- Там же река течет!

- Не бойтесь, - успокаивает Святослав. – Она течет в глубине, мы ее по верху перейдем. Тут опасно только летом, когда в горах сильно тает снег. Тогда Перуница становится полноводней и течет поверх камней.

Десятник удовлетворённо кивает, идут дальше. Скоро достигают места где шум невероятно сильный, гулкий, охватывает со всех сторон, чувство такое будто находишься в трубе, а беснуется стихия. Святослав строго настрого наказывает, что бы ступали за ним в след в след. Объясняет тем, что здесь есть трещины, в которые может провалиться человек, а они ведут до самой подземной реки. Первым вступает на камни. Следовать за ним не трудно, не смотря на присутствие сильной влажности. Относительно быстро достигают другой стороны каменистого пути. И только тут осознают, что находятся в большом гроте, который пересекает их путь с юга на север, а они на его западной стороне.

Дальше Святослав ведет на север по гроту, вдоль западной стены. Примерно через полчаса замечают впереди тусклый свет внешнего мира.

Уже на выходе, где факелы практически не нужны, в их бликах Горазд что-то замечает на стене, вдоль которой идут. Сообщает Вольху.

Десятник подносит факел поближе к стене, все видят небольшую надпись врезанную в камень. Старший читает вслух:

- В Трудень день Зернича, в год Хиеря Червленого Добром, открыт сей путь!

- А не в тот ли год это было, когда князь Роман Данилович большим союзом на Черноград ходил? – первым уточняет Мазур.

- В тот самый, - подтверждает Вольх. - В Зернич они домой возвращались, видимо кто-то из его войска этот путь нашел.

- В какой год? – влезает Берестов, ощущая будто что-то упустил.

- В Хиерь Червленый Добром! – повторяет Мазур.

Василий растерянно хлопает глазами, но подходит к надписи. Видит, что после слова год стоят всего три буквы:

- Ха, че, дэ, - произносит вслух. – Ну и, где тут год?

- Не юродствуй, - включается в разговор Борода. – Там же писано! И нет там никакого «хачеда», не видишь что ли?

Василию ударяет в голову - что кто-то тут дурак. Подсознательно предчувствует, что скорее всего это он сам. Понимает, чего-то не знает... Опять нечто не ведомое, неизвестное ему таится в надписях.

- Он числом просит, - высказывает догадку Святослав.

- А вона что, - хихикает Мазур. – Так вот это 694 год.

- Ладно, нет у нас времени на разъяснения, темнеть скоро начнет, идти надо, - ставит Вольх точку.

Никто не возражает. Лишь Василий внутренне протестует, ибо вновь всплыл целый сном, загадок, до сути которых не терпится дознаться. Но молчал, нужно двигаться дальше. К тому же Анчутка обвисает на Бороде, ему нужен отдых.

Дорожка из пещеры выводит на обрыв. Из-под него вырывается на волю непредсказуемая Перуница. Над ними висит берег, достаточно крутой что бы взбираться по нему. Но вдоль, над пропастью с беснующимися водами существует достаточно широкий уступ, постепенно ведущий до края берега.

Наверху успевают застать, самый краюшек заходящего солнца. Привал решают, устроит здесь же, у берега, на примыкающем диком лугу, с севера огражденного небольшой рощицей из чахлых деревьев.

Первым же делом, пока не стемнело, почти всем коллективом, собирают в рощице топливо для костра.

Небольшая команда закончив личные дела, устраивается у костра. Василий порывается было продолжить расспросы в тему странных названий для обозначения года, но его опережает Вольх.

- Святослав, и куда же ты пойдешь?

- Теперь не ведаю, - разводит руками бывший служка черноградцев. – Раньше были планы, теперь вот нет!

- Раньше были? – немного удивляется Вольх. - И какие, если дозволишь спросить?

- Да чего же таиться, - хмыкает Святослав. – Когда черноградская дружина, пошла на вас в атаку, еще в первый раз, мы с моим напарникам решили, по-тихому от них уйти...

- Так у тебя еще напарник есть!? – настораживается Мазур.

- Был, - приподнимает правую руку рассказчик, обращая ладонь вперед пальцам в правую сторону. – Да кто теперь ведает, где он!? У нас ведь по-тихому не получилось уйти. Раскусили наши планы, попытались дорогу преградить. Ну мы пробились и бежать, а они за нами. Тогда мы разделились, пологая что по отдельности им ловить нас труднее будет. Я-то вот ушел, мне эти места знакомы, а моим преследователям нет.

- Ну и куда же вы со своим знакомцем собирались идти? – ерзает Борода.

- Так мой напарник родом из вольного города Ривена, рыбаком был, да его один латинский торговец, за долги в рабство засудил. Вот и продали Черноградцам. Так он меня подбил к вряжникам идти. Мол, жизнь у них вольная, лихая, и они никогда ни у кого не спрашивают кем ты был в прошлой жизни, для них важно - кто ты есть сейчас!

- Верно, не спрашивают! – ввинчивает слово Мазур.

- Вот только, к ним я один не пойду, - вздыхает Святослав. – Не приучен я к морю и лодьям, мне любо посуху странствовать.

Умолкает на минуту о чем-то размышляя, а потом продолжает:

- Одно ведаю – нельзя мне назад! На Русь! А уж в Черноград я тем паче не желаю...

- И с нами тебе нельзя, - замечает Борода.

- И то мне ведомо! – отмечает Святослав. – А пойду-ка я куда глаза глядят, поброжу по белу свету. Вот завтра утром встану, и пойду по Солнышку.

- Ты можешь до слияния обеих Тросянок, до границы с Магурией, с нами идти, мы тебя не гоним! – предлагает Вольх.

- Нет, люди вы добрые, - качает головой из стороны в сторону бывший служка черноградский, – а я себя клеймом псвородским извалял. Кто нас вместе приметит, подумает чего дурного, и на вас падет мое позорное пятно. Нет, не должно мне с вами идти, завтра утром я пойду своей дорогой!!!

- Ты вольный человек! Поступай так, как тебе велит твоя воля! – соглашается десятник.

- Далеко ли нам еще до устья Перуницы, - интересуется Василий, никому конкретно не задавая вопроса.

Все смотрят на Святослава. Он же бросает взгляд на раненного, трёт тыльной стороной ладони подбородок и только потом даёт ответ:

- С раненым, без коней, пару дней пути.

- А оттуда до слияния двух Тросянок? – продолжает Берестов.

- Если наедете на чем сплавляться вниз по реке, то еще пару дней, - отвечает Святослав.

Василий взирает на Анчутку, пытаясь определить на глаз его состояние. Но тут без специальных знаний и ничего не понять.

Анчутка ничего не ел последние дни, пил лишь отвары которые готовил Воислав. Если верхом на лошади ему не так трудно преодолевать путь, то сегодняшний марш бросок по скалам и пещерам измотал в конец. Юноша не очень хорошо выглядит, хуже чем в день когда его привезла Арфения. Возможно, как говорил Воислав, будь у Анчутки покой, то поправился бы. Остаётся надежда, что молодой и здоровый организм юноши выдержит еще несколько дней пути, а там уже будет покой.

Раненый слышит вопросы Берестова, понимает почему они задаются.

- Ничего, - бормочет он не громко. – Я справлюсь.

Вольх же бросает взгляд на Воислава, но тот в ответ жмёт плечами. Разговоры сами собой смолкают.

Вольх ставил Василия в дозор первым. Все ложатся спать, а он остаётся один в присмотренном десятником месте, таращиться в темноту.

Ничего не происходит, никого не видно. Только яркие звезды светят с небосвода искрятся холодными огнями безразлично созерцая бренный мир. Шум реки нарушает неохватное безмолвие ночи. Ни ветерка, ни иной активности. Звезды и река в убаюкивающей тьме. Непрестанно клонит в сон, изо всех сил борется с сонливостью. Настолько занят борьбой с непрестанно смыкающимися веками, что не замечает, подкравшегося сменщика Даниила. Очередной конфуз, Василий не подаёт виду, что застали врасплох. Даниил, похоже, не обращает внимания на бездеятельность наблюдателя, пристально вглядывается в темень, спрашивает о ситуации. Услышав, что все в порядке кивает, велит идти в лагерь, занимает место дозорного.

Прокол в дозоре еще раз показывает Берестову насколько он не приспособлен к подобной жизни, насколько бесполезен казалось бы в простых ситуациях. Корить себя за несуразность и неприспособленность, но тут же утешает. Отдаёт отчет, что две параллельные цивилизации развились совершенно по-разному - имеют в основе своей фундаментально несовместимые ценностные ориентиры.

Соответственно и люди ставят в жизни иные приоритеты. В том прошлом в основе каждой человеческой жизни лежал принцип встроенности и соответствия в выстроенную самими же людьми систему бытия. Каждый должен соответствовать стандартам заложенными кем-то там, а если нет соответствия, то такой человек не удел. Каждый индивид должен быть винтиком огромной системы, созданной для чего угодно но только не для человека. Человек в том мире, как это не прискорбно ему осознавать, всего лишь придаток того, что зовется «цивилизацией». И все это лишь во имя одного – материального «благополучия», все остальное не в счет.

Здесь же все по-другому, все построено на основе ценностей, которые, как предполагается, даны от более совершенного разума чем человеческий – Высшего разума. Вся система держится на приоритете человека, его бытия. Здесь мерило всего – человек, а не какие-то «благие» или «верные» ценности. Ведь даже бывшего псворода Святослава, судили по Правде, которая противостоит закону. И по Правде, был оправдан, а по закону должен быть наказан.

Засыпает Василий, уже спокойно, понимая, что зря себя корит, ибо он продукт иных «ценностей» и жизненных ориентиров. Просто нужно время для адаптации, многого от себя хочет, после нескольких недель пребывания, в абсолютно ином мире. Находясь на краю дрёмы, твердо обещает себе, вытащить из Вольха, суть значения Правды, Авось и всего остального...

Просыпается Берестов последним. Ночные размышления украли много времени от сна. И сейчас не чувствует себя отдохнувшим.

Даниил уже кашеварит в своей странной манере. Буян, Борода и Макар что-то мастерят, а Анчутка с легкой полуулыбкой на бледном лице взирал за их возней. Святослав чинит одежду. Мазура и Вольха, не видно, зато со стороны рощицы слышан сухой треск ломаемых веток. Воислав правил оружие, а Горазд «колдует» над своими стрелами. Арфения переплетает косу княжне.

Василий встаёт с твердым намерением побриться, ибо за последние несколько дней основательно зарос.

Вскоре вся компания собирается за завтраком. Как оказалось, Борода, Буян и Макар мастерили носилки для Анчутки, а Вольх с Мазуром добывали «стройматериал».

Как только миски с кашей расходятся по кругу, Василий, не позволяя никому задать тему для разговора, на прямую, еще не взяв в руки ложку, начинает допрос десятника:

- Послушай Вольх, я вот не совсем понимаю разницу между: судить по правде и судить по закону? У нас эти знания утрачены и судим мы только по закону!?

- Латинцы вот и Ромеи тоже только по закону судят, - встряёт Мазур пока десятник набирает воздух в легкие.

- Вы народ, идущей по торговой тропе, по-другому и не могли поступить, - начинает Вольх издалека. – Торгашам важен закон, а не правда. Правда мешает торгу, потому от нее избавляются в первую очередь. И тогда закон становится мерилом всего!

- И в чем же суть сего? – наседает нетерпеливый Берестов.

- Правда - покой бога в познании сути добра! Вот что значит это слово! – выдаёт Вольх.

- Зачем богу познавать добро, он ведь Вседержитель, он и так все ведает, - Василий сводит брови на переносице.

- Вижу что ты не понимаешь, - вздыхает десятник. – Покой бога есть тогда, когда Мы познаем суть добра! А добро, суть правды, мы можем познать только на основе законов божьих, потому судить по правде значит судить по законам божьим! Ибо без них, нет и правды.

- А есть закон!!! – заключает насмешливо Берестов.

- Мирские законы не есть только чья-то блажь, в них тоже смысл есть, - с некоторым укором во взоре произносит Вольх. – Эти законы, когда они являются продолжением законов Отца нашего Всевышнего, есть тоже благо для людей, но те законы, что перечат божьим законам, есть суть зло! Такие законы исполнять православным людям есть – грех!

- Тогда, что есть суть слова – Оправдан? – продолжает задавать вопросы Берестов!

- Оправдан – от правды дан, - без задержки даёт ответ Вольх! – Это тот кого судили по законам божьим и он по ним не виновен, тот кто не нарушал законов вседержителя!!! Вот Святослав оправдан ибо не нарушал его законов. Он оправдан!

При этих словах десятник указывает ложкой на сидевшего перед ним бывшего черноградского служку.

Кожевник из Ведичьева при этом вскидывает правую бровь и почему-то косится на Бороду. Но тот похоже не следит за разговором, старательно выскребает остатки каши из миски и кажется поглощен этим целиком и полностью.

- А что тогда будет, если судили по мирским законам? – продолжает Берестов.

- Если те законы являются продолжением законов Всевышнего, то тоже оправдан! – ответил десятник.

- А если они не являются таковыми?

- Тогда засужен! – ответ Вольха, короткий и четкий как удар меча!

Берестов кривится, как будто в рот попала горькая пилюля. Расспрашивать дальше о смысле Правды и закона Берестову расхотелось. Последняя фраза, сказала гораздо больше чем многословные разъяснения.

Некоторое время висит пауза, во время которой многие успевают прикончить свою порцию. Видя это, Василий спешит прояснить еще одно слово, которое держит за живое:

- Вольх, скажи мне глупому вот еще что...

- Ты не глуп, - останавливает десятник. – Ты не сведущ!

- Хорошо, - не упрямиться Берестов. – В чем суть слова Авось?

- Авось – я ведаю суть замыслов божьих! Оно всегда говориться по отношению к определенному человеку! – при ответе Вольх пристально глядит Василию в глаза. – И только одного православного по отношению к другому. Ибо православный человек чтит законы Всевышнего и живет по ним, ведая, что иной православный человек делает то же самое. Авось – это глубинное доверие православных людей друг к другу! Без заклада и клятв.

Берестов почему-то чувствует внутреннею пустоту, бессмысленность прежнего бытия. Опускает голову, направив взгляд в миску, где все еще видна добрая порция не съеденной каши. Есть уже не хочется. Тупо смотрит в показавшееся дно миски и ни о чем не думает, просто бесцельно водит ложкой по дну посуды.

После завтрака, миски собирает Макар. Святослав встаёт, поправляет одежду и объявляет:

- Мне пора, люди добрые!

- Погоди, - останавливает его Борода. Затем вытряхивает один из походных мешков, суёт в него добрый кусок солонины и черствую, уже основательно засохшую краюху ржаного хлеба, ставшей практически одним большим сухарем. Но другого у них просто нет. Протягивает все это Святославу.

- На, вот, возьми в дорогу!

- Благодарствую! – несколько неуверенно принимает бывший кожевник мешок. Привязывает к одному углу мешка конец веревки, вторым обматывает горловину, получается что-то вроде рюкзака.

Берестов вынимает из-за пояса нож, который когда-то принадлежал утопшему воину, передаёт Святославу. Тот берёт, взвешивает в руке, суёт подарок в сапог. Мазур достаёт откуда-то старую видавшую виды шапку, стряхивая пыль, протягивает ему же, со словами:

- Не гоже тебе по окресту с красной-то шастать! Возьми эту.

Святослав принимает и шапку, а свою убирает в карман. Постояв минуту оглядывает всех, прижав правую руку к сердцу, отвешивает поклон в пояс:

- Да хранит вас всех, Отец наш Всевышний, православные!!!

Натягивает шапку подаренную Мазуром, закидывает за плечо мешок, и решительным шагом уходит на север, параллельно руслу Перуницы.

- Постой, - кричит в след Вольх.

Святослав оборачивается, вопросительно вздёргивает бровь. Десятник делает несколько шагов в его сторону:

- В долину между Верхней Тросянкой и Засечным камнем не ходи, там упыри лютуют! Переберись на правый берег и иди вдоль нее вверх по течению, дойдешь до разводного моста, там застава вольницы Лиходольской. Скажи им, что у тебя дело к Пантелею Лиходольскому. Самому Пантелею скажешь, что ты от княжны, - при этих словах десятник переводит взгляд на Милославу.

Она коротко кивнула в подтверждение слов Вольха, тогда он продолжает:

- От княжны Милославы Гавриловны! Что ты прислан ей к нему на службу! Глядишь он тебя возьмет. Не гоже православному человеку волком по лесам шастать. Все при деле будешь, среди людей!

Святослав еще раз кланяется в пояс и не оборачиваясь продолжает путь в северном направлении. Василий стоит и смотрел в след, удивляется, что бывшему псвороду дали шапку, а ему до сих пор нет. Осознаёт, есть причина, что с ним что-то еще не так, но вот что? Может ведают, что он не верующий в истинном смысле слова. Нет, чувствует, что дело не в вере, тут что-то иное едва уловимое. То что видно и понятно каждому из спутников, но неприметно для него.

Отправляются в путь, Берестову вручают котёл. Горазд убегает вперед, иногда появляется в поле видимости, дожидается Вольха, даёт какие-то рекомендации по дальнейшему маршруту и убегает вновь. Вольх возглавляет процессию, следом за ним княжна, позади ее или иногда вместе с ней Арфения. Княжна обычно говорит только с ней, но не часто, иногда с десятником, но еще реже. С остальными почти не общается, с Берестовым ни разу. Даже не смотрит на него, ни разу не задержала взгляда, будто бы и нет его вовсе! Но он бросая ей вслед взор вспоминает запах волос, руки на своей руке... Арфения же напротив, достаточно часто поглядывает в его сторону, при этом достаточно тепло, а иногда игриво улыбается.

Берестов плетётся чуть ли не последним, а когда Воислав подменяет кого-то из носильщиков носилок, то и вовсе становится последним.

В конце дня, взбираются на возвышенность, так как вокруг хода нет. С нее отрывается великолепный вид на округу. Но внимание всех привлекает далекая темная стена леса.

- Великий лес, - с толикой благоговения восклицает Вольх.

- Лесное царство! – добавляет Мазур утирая пот со лба.

- А там, рядом с ним течет Верхняя Тросянка, - продолжает десятник. – Она отделяет ничейные земли от владений Волхвов.

- Сколько еще до нее, - любопытствует Василий.

- Завтра к полдню будем!

Вид леса оживляет путников, горят улыбы на лицах, не смотря на усталость. Даже Берестову передаётся всеобщий оптимизм. Кажется, все невзгоды позади, что впереди ждет только хорошее, теперь уж точно достигнут Магурии, а оттуда Вольх свезет к Волхвам, а они отправлять его домой, уже скоро.

На столь приятной волне идут дальше, так как все еще есть время и его нужно использовать с толком. Через пару часов, по пути попадается удобная ложбинка и Вольх даёт команду к привалу.

Лагерь разбивают засветло, солнцу до захода еще порядком времени.

Берестов сильно намучился с котлом, очень устал. Хотя у него еще имеются вопросы к десятнику, жгущие его любопытство, но спрашивать не решается, ему едва хватает сил сидеть и ждать когда поспеет каша.

Между делом Даниил спрашивает у Вольха:

- Как думаешь, Черноградцы от нас отстали?

- Они нас потеряли, но не отстали, - качает головой десятник.

- Думаешь они нам все еще опасны, - сомневается Борода.

- Не нужно их недооценивать, они не дураки, настойчивы и цепки. Не дадут нам покоя и к ведуньям ходить не нужно! – заключил Вольх.

- А может вот в Лес махнем? – предлагает Мазур.

- Ты должен помнить Мазур, какие там дебри, - поднимает десятник руку в жесте отрицания. – Не так-то просто ходить по Великому лесу, да потом ты сам ведаешь, что за чуды там живут, начнут нам головы морочить, век не выберемся.

- Тогда может на старую дорогу? – предлагает Борода.

- Ты говоришь о дороге древних, что идет по краю Великого леса вдоль Гиблых топей? – переспрашивает Вольх.

- Её, - подтверждает Борода.

- Черноградцы про нее тоже ведают, не оставят без внимания, - десятник отвергает и этот вариант. – Все же нам следует сделать как советовал Святослав. Попробуем спуститься по Тросянке вниз.

Возражений нет. Тут в лощинке появляется Горазд, в руках несёт подстреленную птицу похожую на глухаря. Трясёт ей перед раненым со словами:

- Вот Анчутка, сейчас сделаем тебе навару похлебаешь маленько!

Парнишка слабо улыбается, слегка кивает. Борода отставляет свою миску в сторону, приступает к потрошению добычи.

Берестов доев, идёт спать, хотя солнце еще высоко. Утром в дозор и усталость берет своё.

Рано утром будит Даниил, дозорная смена Василия. Спать не хочется, в этот раз хватило, дежурство проходит гладко без сомнений. Вскоре оживает лагерь, запаляют костер. Вольх с Гораздом куда-то уходят, отсутствуют продолжительное время. Возвращаются только к концу ужина, не едят. На лицах озабоченность, но делиться ей с остальными не считают нужным, занимаются сборами в путь и других поторапливают.

До полудня движутся не привычно резво. Но все этому рады, вперед ждёт река, по которой предстоит сплав, а значит, дальше будет проще. По пути к реке постоянно попадается разная живность, то зайцы, то лисы, какие-то птицы, пару раз олени, а один раз небольшая стайка диких кабанов. Это обилие резко контрастирует с их прежним путешествием, где увидеть какую-нибудь животину можно было не часто. А тут чуть ли не на каждом шагу.

В полдень сходятся с берегом Перуницы, но река в этом месте намного спокойней. Дальше движутся вдоль берега. Примерно часа через полтора, десятник указав вперед сообщает:

- Верхняя Тросянка.

Среди путников наступает оживление, последние пару сотен метров преодолевают играючи. На берегу у воды, там где сливались Перуница с Тросянкой стоит Горазд.

Темные воды Перуницы врываются в общее русло, сминают желтоватые воды Тросянки. Внешне Перуница не кажется такой большой рекой как Тросянка, но ее воды после слияния занимают половину общего русла, что говорит - по полноводности Тросянка не превосходит младшую сестру.

Внимание Василий привлекает мыс между слиянием двух рек. Он обильно усыпан белыми камнями. Вначале думает, что это естественные нагромождения, но очень быстро осознаёт ошибку. Это очередные почти не узнаваемые развалины города древних. Обе реки уже подъели значительную часть руин вместе с берегами, потому останки почти не узнаваемы.

Берестов переводит взгляд на другую сторону, где на пологом, но относительно высоком берегу растёт высокая, но редкая трава. Там по вершине берега как ни в чем ни бывало, шагает небольшой мужичонка в соломенной шляпе.

- Кто это? - удивляется Василий.

- Лесовичок, - отвечает приметивший странного путника Вольх.

Но и лесовичок замечает людей, останавливается на мгновение. Кривит лицо в кислой мине, резким скачком скрывается за берегом в глубине травы.

- Это земли Лесного царства, - дополняет десятник. – Он у себя дома.

Горазд все это время внимательно смотрит вверх по течению и на лесного жителя бросает лишь короткий взгляд. Борода обращает на это внимание, решается задать вопрос:

- Что ж такого случилось утром, что вы сам не свои?

Вольх переглядывается с Гораздом, десятник решает ответить:

- Сегодня ночью, когда Горазд был в дозоре, он приметил на север от нас чей-то костер. Вот мы утром ходили посмотреть, дошли до самой Перуницы, но ничего не нашли. Видимо костер был на другой стороне.

- Я не совсем уверен, что это был костер, - дополняет Горазд. – Слишком далеко это было, одна мерцающая точка, и совсем не долго.

- Может это был Святослав? – предполагает Арфения.

- Нет, он идет в Лиходолье, его путь лежит в другую сторону, - отметает десятник предположение поленицы.

- А может кто из этих, из лесного народца? – машет на другую сторону реки Даниил.

- Лесные чуды костров не жгут! – и это предположение не принимает Вольх.

- Думаешь черноградцы? – щурится Мазур.

- А кроме нас и их тут больше никого и нет!

- Может это напарник Святослава, тот псвород ривенский? – вносит слово в общую копилку предположений Макар.

- Ага, не зная дороги! – улыбается Вольх. – Гадать можно без конца, а нам дальше идти нужно.

- Это та четверка... – начинает Василий, но тут же умолкает испугавшись собственного предположения.

- Почему ты так решил? – десятник насторожен.

Берестов после полуминутной паузы, решается рассказать о происшествии после побоища с черноградцами.

- Что ж ты раньше молчал, - корит его Мазур.

- А когда? – удивляется Василий. – Столько всего случилось, не до того было. Да и сам подзабыл в суете.

- Теперь еще и эти у нас на хвосте, - ворчит Борода.

- Одним нужна княжна, другим Василь, - ухмыляется Воислав.

- Ладно, теперь мы знаем кто там был, - Вольх трёт ладонью затылок. – Пока мы вместе этих боятся нечего.

Компания собирается в путь, но их останавливает Горазд:

- Тихо!

Все замирают. Тишина длится с полминуты и снова говорит Горазд:

- Всадник! Скачет сюда кто-то, прячьтесь!

Все как один кидаются врассыпную, прячутся кто за камни, кто в ложбинках или ямках. Тишина отчетливо, сквозь шум воды, продирается стуком копыт. А через пару мгновений радостно голосит Горазд:

- Гагавет, Гагаветушка! Ты нашел меня, друг мой верный!

На другой стороне, на мысу меж слиянием двух речек у кромки воды, гарцует жеребец Горазда.

Гагавет мечется по берегу, ища возможность переправы, но ее нет и тогда, он решительно бросается в реку навстречу хозяину. Сильное течение Перуницы выносит преданное животное в общее русло, но конь упрямо плывёт к берегу. Горазд забредает в воду по самую грудь поджидая верного скакуна. Наконец Гагавет нащупав твердь дна быстрыми прыжками настигает хозяина.

Радуются, конь обрадовано фыркает, пихал мордой в грудь, Горазд гладил его по морде, гриве и что-то шепчет.

Маленькая отрада вселяет надежду всем, вновь воспаряют духом, печаль уходит. Только на лице Вольха заметна озабоченность:

- Как бы Гагавет за собой кого не привел...

- Кто идет за нами, сейчас не страшен, - парирует Горазд. – Опасней те, что впереди нас... Но мы с Гагаветушкой теперь и тех и других узрим, раньше чем они нас.

- Добро! – Вольх с пространным взглядом трёт подбородок указательным пальцем. – А теперь в путь, время сейчас не наш друг.

Горазд вскакивает в седло, дурачась скачет вперед. Бредут вдоль берега на приподнятой волне, вдыхают сырой воздух, внимают солнцу.

Через четверть часа появляется Горазд, докладывает о стоящей впереди хижине, похоже пустой. Десятник со словами, что береженого бог бережет, бросает поклажу на земле, берёт оружие идёт вперед. Воислав и Даниил за ним.

Горазд пешим, доверив друга Мазуру, указывает путь. Через пяток минут возвращается. Бросив, что хижина пуста, забирает коня, собирает вещи Вольха и показывая дорогу ведет группу к прибрежной постройке.

Хижина стоит в ложбинке спускающейся к реке, недалеко от берега. Старя, давно не ремонтированная мазанка с камышовой крышей, где зияют основательные прорехи. В воздухе веет легкий дух затхлости и прелости.

Из нее выходит Воислав держа в руках, искрящийся теплым цветом, едва приметный клочок золотистого меха.

- Это от Царской ласки! – показывает Воислав клочок остальным. – Не соврал Святослав, ни одного слова не соврал.

- Православный... – хмыкает Даниил.

Реплику пропускают мимо ушей.

- Место здесь особенное! – отмечает Вольх указывая на снующую в округе живность. – Не даром сюда ласка приходит.

- Ага, благодатное, место, - вдыхает полной грудью Мазур. – Если бы не черноградцы, жили бы тут люди, пахали землю, растили жито, рожали и воспитывали детей!

- Чего нет, того нет, не о чем вздыхать! – обрывает Борода вздохи Мазура.

Горазд обследует южную сторону примыкающего к лощине высокого берега, что-то находит, машет рукой:

- Идите сюда, здесь что-то есть!

В обрыве прорыто нечто похожее на пещеру. Вход заложен снизу до половины камнями, остальное палками. Там явно что-то спрятали, не от людей ибо схрон слишком приметен. Возможно, закрыли лаз от местной живности, а может просто от непогоды.

Десятник велит разобрать вход. Как только палки покидают прежнее место, взору предстают четыре добротные лодки, перевернутые к верху дном. Приходится разбирать камни. Вольх распоряжается взять три. Последнюю заваливают камнями и палками.

Лодки спускают на воду, решают плыть не задерживаясь. В первую садятся Борода с Буяном, с собой берут Анчутку, к ним же впрыгивает Макар. Во второй за весла пристраиваются Воислав с Даниилом, а с ними на корме Арфения и Княжной. Вольх выбирает третью справа, зовёт Берестову присесть рядом за левым веслом, следом забирается Мазур, устраивается на корме. Горазд остаётся на берегу, не желает отставлять Гагавета одного. Помогает отчалить лодки, лихо прыгает в седло и словно «чертова свадьба» взбивая пыль, несется вниз по берегу реки.

Вереница лодочек, качаясь от неслаженных действий, выплывают на середину Тросянки. Течение мирное, но достаточно быстрое, что бы ни грести постоянно. Река несёт ощутимо быстрее, чем, если бы шли пешком. Только время от времени приходится прибегать к веслам, выправить курс.

Плывут молча. Мазур кажется, дремлет, а Вольх думает о чем-то своем. В другой лодчонке Макар о чем-то спорит с Бородой. А за спиной Воислава шепчутся девы, периодически задабривая шушуканье короткими смешками. Берестов не может усидеть спокойно, удачный момент прояснить некоторые не первый день мучавшие вопросы.

- Вольх, можно я тебя спрошу кой о чем? – начинает Василий издалека, боясь нарушить важные думы мудрого человека.

- Буду рад ответить на твои вопросы! – приветливо улыбается десятник.

- Честно сказать, я даже не знаю, как начать... – потирает мочку уха Берестов.

- Ты главное начни, а там оно само пойдет, - подбадривает Вольх.

- Давича, там в пещере, я не совсем понял с исчислением года, - зачинает Василий. – Какой такой херь червленый?

Вольх пребывая все еще в задумчивом состоянии кивает неспешно, в знак того, что понимает суть вопроса, набрал в легкие воздуха и нехотя расставаясь с думами, начинает рассказ:

- Каждый год имеет не только числовое обозначение, но и свое собственное имя! Каждое число соответствует своей собственной букве в Азбуке, и имеет такое же имя, что и буква. Но для счета это не удобно потому числам дали другие названия, короткие и удобные, а вот за годами оставили именные буквы.

Вот к примеру: Год основания истока и начало счета годам носит тоже имя что и первая буква Азбуки, он и обозначается так же, тем же символом – Азъм. И если ты помнишь - буква А символ рождения. И не спроста цифра один носит тоже название что и А, и обозначает рождение счета, с нее рождается счет! С единицы все начинается, потому и зовется так, ибо едина!

Позвизд заложил новый град, положил начало новому счету лет - зародил новый счет годам! В том есть сокровенный смысл!

Имя каждого года говорит о нем загодя. Зная имя, можно ожидать того чего Всевышний вложил в сей год, что можем мы почерпнуть из него.

- И что же значит тогда 694 год?

- Имя года Хиерь Червлен Добром. Число шестьсот соответствует в Азбуке Хиерю, девяносто – Червлю, а четыре – Добру! Вот так и сложилось имя того года, а если перевести на наш сегодняшний житейский язык, то получим, что в сей год - Лад Мира украшен добром!

- Гармония мира украшена добром, - бормочет Василий переваривая слова на удобоваримый манер, но сразу же задаёт вопрос. – Ну, и каким же добром украшен был тот год?

- В тот год князь русский Роман Данилович ходил на Черноград, крепко бил супостатов, почитателей Чернобога и сотворил с ними мир на долгие годы, и пока жив был, не смели черноградцы и носа казать из Железных гор! А прожил он после того еще сорок одно лето. Княжил на благо рода русского полных пятьдесят четыре года!

- Здорово, - восхищается Василий тайнами чисел и лет, но сдерживает эмоции, продолжает расспросы. - Подожди, ты вот говоришь, что цифры носят те же имена, что и буквы. А какие же имена у букв? Вот Алфавит он как звучит – А Бэ Вэ Гэ Дэ...

- Что ты делаешь... – искренне возмущается десятник.

Берестов инстинктивно втягивает голову в плечи, чувствует себя учеником, стоящим у доски должным отвечать, но не выучившим урок.

- Это же надругательство над Словом, то что ты творишь! – в лице Вольха отражается скорбь. – Ты лишаешь буквы их имен! Азбука это не сборище звуков – это целая молитва православного человека, это свод божественных истин, указание смысла жизни человеку, данное Создателем нашими предками в виде свода под названием азбука! Это высшая мудрость нам переданная нашими пращурами. Каждая буква это великий смысл – это слово Отца Всемогущего! Слов этих - сорок девять!!! Столькими изложена суть бытия человеческого на земле, суть жизни!

- А как должно быть? – Василий осторожно направляет в нужное русло речь Вольха.

- Все очень просто, вот так – десятник приосанивается, лицо серьезное с оттенком благоговения. - Азъм Бога Ведаю Глаголю Добро Есть Езмъ Животъ Sело Земли Иже Ижей Инить Гервь Како Ладо Мыслите Наш Он Покой Ра Слово Твердо...

Эмоции Берестова взрываются, не выдерживает, прерывает говорившего:

- Постой! Какой еще такой Ра? Это же египетский бог солнца, он то тут причем?

- Чей бог? – опешил прерванный Вольх.

- Ой, извини, - опомнился Василий. – Это бог одного очень древнего народа в нашем мире, жившего далеко на юге, в дальних странах, за десятки веков до того времени, когда ваши предки покинули наш мир и пришли сюда! И ничего общего с русским народом они не имели и даже не ведали о нём.

- Я не знаю, что там за боги были у этого вашего древнего народа, - десятник поднимает указательный палец в назидательном жесте. – Ра это лик нашего Отца прародителя, нашего Создателя – Рода! Он являет свой лик детям своим через солнце и через него посылает свою благодать! Ра - это первородный свет, божественный свет!!!

- Солнце это не бог, это вполне материальный объект, - Берестов прерывает Вольха несколько упавшим голосом, не вслушиваясь в слова.

- Ты опять не слушаешь, - в ответ упрекает десятник. – Я сказал: через солнце являет свой лик! Через солнце вседержитель шлет благо свое! Отвернется от нас Ра, отворотит Всевышний от нас лик, солнце и дальше светить будет, но не будет нам благо с него...

- Теперь я понял, - не вполне убедительно произносит Василий.

- Ты Василь не торопись, подумай, смотри в суть и не спеши огород городить, - советует Вольх. – Зри в подноготную слов!

Берестов уже и без совета старшего понял, что опять прокололся на шаблонности своего суждения, никак не может отделаться от предрассудка, что язычник значит невежа. А ведь на поверку выходит, что люди мыслящие штампами, вроде его и есть самые настоящие невежи!

Лодки неспешно несет течением, давая людям отдых. В округе все спокойно, живности не так много как у устья Перуницы. За восточной береговой кручей видны верхушки деревьев Великого леса. Время бежит, а вместе с ним приближается вожделенная граница с Магурией.

Время от времени на левом берегу объявляется Горазд. Машет рукой давая знать, что все в порядке, исчезает вновь!

Вечером Вольх указывает на правый берег:

- Все Великий лес кончился, теперь там, с той стороны Гиблые топи!

Из-за высокого берега ничего не видно, лишь синие небо с клочьями жиденьких облаков.

Перед самым закатом объявляется Горазд, машет правой рукой, давая знать, что все хорошо, а в левой держит добытого зайца.

Вольх даёт команду к привалу, но правит к правому берегу. Лодка с Бородой Буяном и Анчуткой причалила к левому. Горазд с ними не плывёт, отдаёт дичь, а сам остаётся на левом берегу вместе с Гагаветом.

На вершину берега взору Берестова предстаёт безрадостный пейзаж болота в лучах заходящего солнца. Темные клочки земли, поросшие осокой, чахлой травой, а местами и камышом, перемежаются с водными омутами и ни одного деревца на всю видимую ширь.

Топи начинаются в нескольких сотнях метров впереди. Берег реки является частью узкого плато отделяющее реку и болото друг от друга. Когда-нибудь через множество веков, река доесть остатки плато и вольется в просторы болота.

После обустройства лагеря, у костра, Вольх делится мыслями о том, что по его расчетам завтра к закату дня они должны достичь устья Верхней Тросянки, место, где она сливается с Большой Тросянкой. А значит, следующий привал устроят уже на Магурском берегу. Возможно, и не на самом берегу, а в каком-нибудь жилище полениц. Столь радостная весть приободряет путников, надежда на благополучный исход набирает силу, вьется тщета в сердцах людей измученных скитаниями по пустынным землям в окружении врагов.

Первым в дозор Вольх определяет Василия. Указав место, где следует быть дозорному, десятник удаляется к остальным. Очень скоро стоянка затихает, притухает костер, заступает тишина. Отчетливо слышен плеск воды в реке примешанный к скрипу сверчков изредка прерываемый вскриками каких-то птиц. Берестов скучает, кругом голо, темная земля сливается на горизонте с более светлым куполом неба. Игривые звезды надменны в своем величии, дразнятся колючим светом. Начинает клевать носом, но неожиданно различает странные звуки исходящие с болота. Концентрирует внимание на зыбучих просторах.

Иногда кажется, что там кто-то ходит шлепая по воде, иной раз будто кто-то пробежит, неясные шлепающие звуки доносятся в быстром ритме. Иногда слышно бульканье, перекатывание, похлопывание и множество других иногда состоявших из набора весьма своеобразных звуков. Первое время шумы возникали разрозненно, эпизодически с продолжительными интервалами во времени. Но с каждым разом звуки становятся насыщеннее многообразнее, прорываются все с меньшими временными промежутками, пока в скором времени не превращается в сплошной звуковой поток. Если первое время Василий все больше глазеет по сторонам помня о долге, то постепенно внимание сосредотачивается исключительно на болоте. Постепенно к сонму странных звуков прибавляются едва различимые видения, иной раз это образы неопределенной формы, какие-то тени. Чем темнее ночь, тем чаще заметны слабо светящиеся огоньки и даже силуэты.

В один прекрасный момент различил, так кажется, нечто похожее на человеческие призрачные фигуры. Вначале они просто мельтешат, то появляются то исчезают, с легкостью перышка проплывая в зоне видимости. Но все происходит исключительно на территории болота.

Наконец, примерно, три - четыре силуэта с едва приметным ореолом вокруг тел замирают напротив Берестова, приковывая внимание грациозными па, совершают завлекающие жесты не то руками, не то иными конечностями похожими на руки. Еще пристальнее вглядываться в них, пытаясь разглядеть что же это. И вот слышит Зов, но не ушами, а внутренним чутьем. Что-то или кто-то зовёт обращаясь прямо к душе минуя слух. Зов молящий, смертельно-тоскливый, такой заунывный, что хочется стонать.

Прочувствовав все и поняв зачем зазывают, Василия пробивает ледяной озноб. Вдоль позвоночника бежит арктический холодок, а по всему телу дыбятся мурашки. Закрывает глаза, нервно встряхивает головой пытаясь согнать наваждение. Удаётся, голос сразу затихает, но словно наркоман после ломки начинает искать глазами странные силуэты. Видит, по новой вглядываться в них. Почти сразу слышит зов. С одной стороны страх и ужас прижимают к земле, обездвиживают, но с другой, этот странный зов тянет вперед, к болоту. Василий не может отвести взгляда, не в силах встряхнуть головой, застыв как статуя борется с зовом неведомых созданий. Теряет связь со временем, пыхтит и тужился противясь порывам непослушного тела, готового броситься туда – в объятия к сладкому ужасу, на погибель.

Какой-то момент осознает, что возле него кто-то стоит. Сердце вздрагивает, замирает, готовое оборваться.

- Ну как тут? – это Воислав его сменщик в дозоре.

- Что там? – Берестов трясущейся рукой указывает на болото.

- А, болотные чуды резвятся! – небрежно отвечает сменщик даже не глядя в ту сторону. – Ты не боись из болота они не выйдут, не придут!

- Меня там кто-то зовет, кто это? – Василий клацая зубами тыкает в сторону загадочных силуэтов.

Воислав сосредоточивается, вглядывается, хмыкнув отвечает:

- Это мавки, не добрые они духи!

- Да уж, доставили мне хлопот... - признается Берестов!

- Ты Василь, следующий раз на болото поменьше смотри, чуды нас тамошние все одно не тронуть, не уйдут с болот, – настойчиво советует Воислав. - А что бы мавки не зазывали, прочти молитву какую, они и отстанут, а ты их слушал, вот манили тебя.

- А кто они эти Мавки?

- Неприкаянные души загубленных детей.

- А, это те что умерли не крещенными, - Василий смутно припоминает нечто похожее из когда-то и где-то прочитанного прежде.

- При чем тут это, - удивляется Воислав. – Это просто загубленные и неуспокоенные души не своей смертью почивших детей, по чьей-то злой воле лишенные жизни. Они не могут оставить наш мир, вот и бродят по ночам и ищут своих душегубов, желая отомстить за прерванную раньше срока жизнь. Но так как они не могут видеть среди людей кто их обидчик, то зазывают всех в подряд и губят без разбора.

- Ну да? – не верит Берестов.

- Ладно Василь, иди спасть, завтра нам предстоит не простой путь! – Воислав не находит нужным переубеждать его.

Василий кивает в ответ, отдавая должное советам и рассказам Воислава. Уступает место сменщику и торопится к давно мирно спящим спутникам, все еще чувствуя, хоть и слабый, зов мавок! И тут вспоминает рассказанную на реке Вольхом, часть Азбуки. Шептать ее под нос и с каждой произнесенной по имени буквой зов ослабевает, а когда добирается до буквы Р зов совсем исчезает. Сразу становится легче. Спать укладывался с вполне оптимистичным настроением.

Во сне Василию снится Вольх снова и снова твердящий Азбуку. Как вдруг она из обычной тарабарщины превращается во вполне понятный слог и каждая буква обретает плоть, живет настоящей жизнью, говорит с ним так как будто знал каждую с самого рождения, будто каждое имя буквы – часть естества. И все, что говорил Вольх понятно как дважды два четыре. От этого открытия Берестов вскакивает, возбуждение так высоко, что даже встает на ноги.

Мазур лежащий совсем рядом, приоткрывает один глаз, окидывает взглядом вскочившего, глухо ворчит, переворачивается на другой бок, продолжает сон.

Василий садится обратно на лежанку и уже наяву повторяет, что поведал десятник еще в лодке.

- Азъм Бога Ведаю Глаголю Добро Есть Езмъ Животъ Sело Земли Иже Ижей Инить Гервь Како Ладо Мыслите Наш Он Покой Ра Слово Твердо... – едва слышно бормочет для самого себя.

Тут же превращает в образы открывшиеся в грёзах, этих буквослов на более привычный язык, выговаривает негромко только для себя:

- Я Бога Ведаю, Глаголю (что) Добро Есть Единство Жизни, Суть Земли, Единство Вселенной, Общины (людской) Душа, Как Ладо (в гармонии) Мыслите, Наш Он Покой, Ра Слово Твердо...

Удовлетворенный результатом и с уверенностью, что теперь не забудет открывшегося смысла Азбуки, Берестов оглядывается в поисках Вольха с намерением, что если тот не спит выспросить остаток из двадцати шести недосказанных ранее букв. Видит, что место, где должен спать десятник пусто, но зато находит спящего Воислава. Это значит, что Вольх в дозоре. Василий переводит взор но место, где совсем недавно был сам и познакомился с зовом мавок. Воспоминания о жутких обитателях болот отбивают желание искать десятника. Укладывается спать с твердым намериваясь при следующей оказии расспросить десятника о недосказанных буквословах.

Утро проходит на радостной волне. Даже Анчутка выглядит живым. Бледный с ввалившимися щеками, тем не менее улыбается и даже порывается подняться, но Борода не позволяет.

За завтраком говорят кто о чем, шутят. Берестов не решился влезать с вопросами, решает оставить на потом, когда окажутся в лодке. Буян берёт две миски каши плывёт на другой берег, где завтракают напару с Гораздом. Закончив седой, Горазд вскакивает на Гагавета, уносится вперёд, вниз по течению. Буян возвращается, помогает погрузиться Анчутке в лодку. Сегодня Вольх меняется местами с Даниилом, поплывёт в лодке с Воиславом, княжной и поленицей.

С Даниилом разговора не получается, он отвечает односложно с каким-то отрешением в глазах. Мазур казалось, снова дремлет на прежнем месте. Так и плывут в тишине.

Ближе к полудню Горазд врывается будто из-под земли, призывно машет руками, требуя что бы все престали к берегу.

- Что стряслось? – вопрошает Вольх причаливая к берегу.

- Плохи наши дела, вот что! – ругается Горазд.

- Сказывай! – приказывает десятник.

- В осьми верстах, брод имеется через реку, там широко, но очень мелко, вот там-то ждут нас Черноградцы.

Тишина, настороженность, тревога вселяется в сердца. Улетучивается надежда словно облачко пара.

- Обошли значить нас низом, - тяжко вздыхает Вольх. – Сколько их там?

- Трудно сказать, - теребит нос Горазд. – Они стоят в основном на том берегу, на этом их с десяток было, а с той стороны лошади десятка три, но черноградцев я там приметил только троих, остальные похоже там в рощице спрятались.

- Ясно! Этого и следовало ожидать, они не дураки!

- А может, проскочим, лодкам то воды много не надо!? – в отчаянье предлагает Борода!

- Не получиться, - отвергает идею Горазд. – Они там веревки меж собой сплели наподобие сетей и поперек реки натянули у самой воды.

- Что назад? – с ленцой скрипит Мазур. – Подымимся вот по Тросянке до моста в Лиходолье, а там вот глядишь Пантелей Лиходольский подсобит.

- Предлагаешь назад на Русь вертаться? – переспрашивает десятник.

- А что, по моему разумению это самое лучшее что мы можем сделать, вот. Нам-то вот все дороги на юг перекрыли, так что уж лучше домой воротиться.

- Верно мыслишь, добро, - соглашается Вольх, а затем обращается к Горазду. – Скачи обратно вверх по течению, разведай дорогу. А мы тут обождем.

- А чего так, давай уж сразу поплывем, - удивляется Макар.

- Сделаем как я говорю, - будем тут ждать! – отвечает десятник поглядывая куда-то вверх, добавляет. – Так надо.

Горазд незамедлительно бросается исполнять приказ, прыжок в седло и был таков. Отсутствовал долго, более четырех часов. Обратно скачет весь взмыленный, как и его конь. По его виду заметно, что вести не радостные.

Спрыгивает с Гагавета чуть ли не на ходу, подбегает, но говорит не сразу, переводит дух.

- Ну, что там, сказывай! – проявляет нетерпение Вольх.

- Идут черноградцы вслед за нами! – выдыхает, сквозь отдышку Горазд.

- Сколько их, конные?

- Нет пешие, идут по обоим берегам! Десятка два на этом и столько же на том. Но все вооружены самострелами...

*****

Ахав-Тхи-Ку случайно стал свидетелем разговора двух гвардейцев. Речь шла о нём. Воины не видели старшего, сидели на берегу спиной к лагерю, спрятанном в небольшой рощице, несли дозорную службу. Суть беседы проходила в негативном ключе. Они удивлялись, почему сидят у брода и караулят переправу перетянутую верёвками. Ведь беглецы блокированы в каменном мешке Грозовой реки - иди, бери голыми руками. Переживали, что гарнизонные оборванцы из Мешмека уже перехватили добычу и едут домой, увозят чужую славу – их славу, добытую в тяжком бою. Много выговорили в адрес высокородного Ку неприятностей и откровенно оскорбительных фраз.

Ахав намеривался тут же покарать непочтительных подлецов, схватился за рукоять клинка, вкушая алые брызги из порубленных тел. Но какое-то доселе непонятное чувство погасило гнев, словно чья-то уверенная длань накрыла трепетную свечу. Отошел в сторону, не выдавая присутствия.

Стоит на берегу речки, наблюдая за легкой рябью коробящей мутные моды. Признает во многом правоту подчиненных. С утратой принцессы ро-со, пострадала их честь. Измарано гвардейское благочестие, позорной кляксой лежит на гордости. Каждый желает восстановить порушенное достоинство, с ревностью относятся к успехам провинциальных рекрутов.

Может и вправду следовало повернуть и зажать беглецов, чего уж проще.

В воду на мелководье врывается всадник, подымает в воздух брызги, муть, спешит через брод. Это один из разведчиков спешит. Всадник едет прямиком к старшему, значит несёт вести.

- Что случилось? – спокойно вопрошает Ахав.

- Ваше высокородие, я кое-что обнаружил, думаю, вам стоит посмотреть на это лично! – сдержано, слегка насупив брови отвечает воин.

Высокородный Ку следует рекомендации, возвращается к лагерю, седлает коня. Едет следом за разведчиком, никого более не беря с собой. Выезжают на пологую кручу заросшую высокой травой, спускаются по другой стороне до половины. Тут гвардеец спрыгивает на землю и что-то высматривает. Тхи-Ку покидает седло неторопливо разглядывая горизонт.

- Ваше высокородие, вот! Смотрите, - призывает воин.

Ахав разглядывает выемку на голой земле:

- След подкованной лошади и что?

- Сейчас, сейчас, - следопыт несколько возбуждён. – Тут есть более четкие следы.

Ищет дальше и через пару шагов находит:

- Вот смотрите.

На голом участке земли виден идеально пропечатанный след, различимо клеймо мастера ковавшего предмет и даже оттиски шляпок гвоздей которыми прибита подкова.

- И что здесь не так? – не понимает высокородный Ку.

- Это не наша подкова, и след довольно свежий, сегодняшний.

- Если ты не забыл, то мы и не на нашей земле, - скрывает Тхи-Ку забившуюся в груди радость. – Это могла быть воительница, они тут совсем рядом.

- Нет, нет ваше высокородие, - улыбаясь гвардеец мотает головой. – Посмотрите на форму подковы, такие куют только ро-со.

- Мало ли какие это ро-со тут околачиваются, может быть промысловики какие? – Ахав заставляет следопыта убеждать себя, не веря своей удаче.

- Хорошо, - воин решается вынуть главный аргумент. – Посмотрите на клеймо, оно очень редкое.

- Семь перекрещенных стрел и что это нам даст?

- Помните, перед самой первой битвой мы пропустили разведчиков, ро-со, а потом их обстреляли.

- Ну и?

- Один из них удрал, так я еще тогда обратил внимание на это клеймо.

- Ну и что, удрал и скитается по округе. Он нам без надобности.

- Не удрал. Я видел его еще раз, когда они отбивали княжну, гнался за ним, но он оказался ловчее. Это они беглецы!!!

- Ты веришь в мою правоту? – высокородный Ку испытующе впивается глазами в лицо гвардейца. Тот опускает взор к земле, но тут же отводит взгляд на север, к линии горизонта.

- Честно скажу, я, как и все думал, что вы сошли с ума! Но теперь, - разведчик встречает взор командира с открытым лицом. – Я верю, что вы гениальный командир! Простите за недоверие и сомнения...

- Не нужно этого, главное они здесь!

- Все говорили, что долина грозовой реки непроходима. Непостижимо, как им это удалось? Выбраться из тупика.

- Это не имеет значения. Важно то как они далеко?

- Думаю совсем близко, они пешие и дорога у них только одна – на север!

- Успеем их нагнать?

- Я думаю что сегодня же настигнем их!

- Что ж мы медлим, назад в лагерь подымать людей! – впрыгивая в седло кричит Ахав-Тхи-Ку.

*****

Безпокойство дрожит дымкою в печальных глазах, взяли недруги в клещи, тревожно.

- Что делать-то будем? - не выдерживает Даниил.

- Через них тоже не пройти, - скрежещет зубами Борода.

- Сколько до них? – уточняет Вольх.

- Сейчас, думаю, осталось верст шесть - семь не больше.

- Вот так, совсем рядом... – чешет затылок Мазур. – Может, тех нижних, обойдем долиной с востока?

- Нет, нельзя, у них кони, - отказывается Вольх. - Мы пешие и у нас раненый...

- Что же тогда остается? – в недоумении разводит руки Борода?

- Еще есть болото! - замечает Арфения.

Десятник впивается в нее взором, с минут внимательно глядит глаза в глаза. Потом оборачивается к лежащему в лодке Анчутке и сразу на Воислава. Тот отрицательно качает головой в ответ. Жест не предвещающий ничего хорошего раненому парню.

Борода смотрит в землю, повесив голову, прекрасно понимает, что значит для Анчутки дорога через болота.

Берестов же вспоминает мавок и по спине ледяным топотом проносятся мурашки. Как же укрыться от подобных созданий на их же территории. Возможно, молитва или какой оберег у Вольха отвратит, но кто знает какие там еще не добрые чуды имеются. Делится сомнениями с остальными:

- А как же чуды болотные, о них то вы не забыли?

- С чудами завсегда сговориться можно, если по-доброму, - отвечает Вольх переминаясь с ноги на ноги. – Тут другие беды...

Не вдаваясь в пояснения, отходит на несколько шагов в восточном направлении. Встаёт, уперев левую руку в пояс, а правую заложив за голову, замирает глядя вдаль на восточную долину, о чем-то раздумывает.

Василий понимает, о чем думает десятник. Старшему предстоит принять трудное решение. Либо рискнуть княжной и всеми, пытаясь пробраться долиной одновременно соревнуясь в быстроте с конными черноградцами или идти болотом, которое наверняка добьет раненного Анчутку – большой риск для всех или жизнь одного человека! Никто не нарушает его краткого уединения, никто не хочет брать на себя ответственность или стать причиной неправильного решения.

Минут пять Вольх пребывает в бездействии, раздумывая. Приседает, сгребает горсть песчаной земли, распрямляется, разворачиваясь к спутникам. Ни на кого не глядя, разминает пальцами рыхлый комок, просеивает через них землю. Когда вся земля осыпается под ноги, старательно отряхивает руки, поджав губы оглядывает противоположный берег, вздохнув выносит решение:

- Идем через Гиблые топи!

Никто не возражает, молча соглашаются, осознавая какую цену придется заплатить. Это ко всему прочему значит, что путь продлится неопределенно долгое время. Мечты о баньке, сытном ужине и добром ночлеге придется забыть. А впереди лежит неимоверно трудный, непредсказуемый и опасный путь, на котором им спутником будет постоянная тревога и вечная сырость.

Горазд обнимает за морду Гагавета, что-то шепчет ему, как и тогда в лабиринте Перуницы, а в конце отталкивает его и не оглядываясь прыгает в лодку в которой сидит Василий. Конь некоторое время недовольно фыркает выражая недовольство глядя на уплывающего хозяина, но в воду не идёт. Когда лодки престают к противоположному берегу, Гагавет взбрыкивает и уходит галопом вдоль берега реки на север.

Для Анчутки на скорую руку мастерят носилки, Берестову в очередной раз вручают котел, и выдвигаются в сторону болота. Подходят к краю. В этой части перед болотом плато, являющееся берегом Верхней Тросянки, образует уступ метра четыре в высоту. Спуститься к болоту не так-то просто. К счастью почти сразу немного к югу видна промоина с пологим и ровным дном.

Уже внизу у самого края болота Василий озирается назад, видит, что уступ этот не просто уступ, выглядел так как будто это был берег водоема о который когда-то бились волны. Но разглядывать кручу ему не дают, нужно спешить.

Первым в болото вступает Вольх, изредка пробует дорогу длинным суком, подобранном на берегу реки. Вторая палка у Горазда. Это все что удалось подходящего найти из сушняка, ибо несколько росших на берегу деревцев десятник рубить не позволил.

Вторым идёт семистрелец, изредка проверяет болотную зыбь по краям пути. Постепенно все входят в болото, как всегда последним бредёт Воислав, а перед ним Берестов с котлом на горбушке.

По началу, идти не трудно, почва под ногами тверда и вода доходит лишь до щиколотки, немного хлюпает, но это не страшно. За полчаса преодолевают всего одну версту, но с каждой полусотней саженей идти становится сложнее и труднее. В конце первой версты нового пути, вода уже доходит до колен, дальше глубже. Попадаются такие места, где уходят под воду по самую грудь. И теперь на что ступают уже не такое надежное как в начале пути. Позади раздаётся возглас.

- О и эти здесь.

На краю обрыва неподвижно высятся четыре всадника, провожают русичей скрытым взглядом. Невозможно прочитать по их стати, о чувствах четвёрки. Покоятся не долго, разом поворачивают головы на юг, будто что-то замечают. Через пару секунд дружно заворачивают коней, и рысью удаляются к реке, скрываясь от глаз за прибрежной кручей.

*****

Вечер властвует безраздельно над землёй. Запылённые всадники галопируют вдоль правого берега реки. Кони храпят, требуют отдыха, но безжалостны люди, гонят вперёд.

- Лодки! – раздаётся возглас.

- Следы, ищите следы, - возбуждённо требует Ахав-Тхи-Ку.

Следопыты покидают седла, рыщут в траве.

- Смотрите, - указывает один из гвардейцев на север.

По обоим берегам реки движутся навстречу мешмекские рекруты. Во главе группы едет Дион-Эс-Тхи, вздрагивает плюмаж в так движению лошади. Чуть позади мелькают черно-кровавые перья служителя.

- Ахав, - вершит генерал легкий поклон.

- Дион, - тем же отвечает высокородный Ку.

- Я же говорил, что мы свидимся, - скрипит Яш-Ха.

- Ваше высокородие, - вмешивается один из следопытов. – Следы ведут к болоту.

Объединенная кавалькада следует указаниям следопыта, достигают обрыва. Впереди, сквозь неприветливые топи продирается вереница людей увязших по пояс в грязи.

- Немыслимо!!! – восклицает пораженный Эс-Тхи.

Нависает бессловесная тишина, все смотрят вслед беглецам растерянно, переживают горечь поражения. Тянет душу тяжким камнем горькое чувство.

- Они сделали это, - сухим голосом прерывает тишину Пакал-Яш-Ха. – Это племя ро-со, тут и прибавить нечего.

- Что же мы медлим, - спохватывается Ахав. – Вперед за ними.

- Стой, - служитель необычно жестким и нехарактерным для него голосом останавливает высокородного Ку. – Вспомни, что случилось с Великой армией, проникшей во владения Лесного царства. Это верная и мгновенная смерть.

- И что, мы позволим им уйти? – возмущается Тхи-Ку.

- Ахав, нужно принимать поражение достойно! – тяжко вздыхает высокородный Тхи. – Это часть нашей жизни. Они выскользнули из наших рук, с этим ничего не поделаешь.

- У меня нет выбора, - набычившись, сквозь зубы шипит Ахав. – Либо я их достану, либо сгину в болоте.

- Не горячитесь юноша, - уже спокойно и несколько вальяжно говорит высокородный Ха. - Не будьте таким категоричным, я думаю, есть одна возможность.

- Какая возможность, они в болоте и у нас нет иных возможностей как последовать за ними, - разгорячено машет реками Ахав-Тхи-Ку.

- Но это не их дом, да и припасы у них ограничены, - разъясняет Яш-Ха позицию. - Рано или поздно они выберутся оттуда и единственный путь на север.

- Это нам ничего не даст, - хмыкает генерал. – Болото на севере примыкает прямиком к Великому лесу. Одно другого не лучше.

- А вот на месте стыка двух стихий, для нас есть одна возможность, – улыбается высокородный Ха.

- И какая? - чуть ли не хором восклицают офицеры.

- А вот тут понадобятся мои знания, - приосанивается служитель. – Недаром я посвященный в знания.

- Вы говорите загадками, мой друг, - Дион-Эс-Тхи стучит указательным пальцем по губам.

- Но это огромный риск, - предупреждает Яш-Ха.

- Я готов, - без колебаний выражает решимость Тхи-Ку.

- Я не сомневался в вашей смелости Ахав, сдержанно улыбается высокородный Ха. – Где-то у нас был беглец из касты презренных.

- Он болтается в обозе, - уточняет генерал.

- Ну вот, пришло его время, - кровожадно улыбается служитель.

*****

- Смотри-ка, стоят, не идут! – нарушает всеобщее сосредоточение Воислав.

Все как по команде оглядываются назад. Позади на плато толпятся фигурки людей, стоят на самом краю, но дальше не идут. Их много, около полусотни, пешие.

- Черноградцы, дьявол их задери! – ругается Борода.

- Как бы за нами не пошли, - тревожится Даниил.

- Не пойдут! Они болота боятся пуще гнева своего бога! - успокаивает десятник. – Нечего на них глазеть, идти надо.

Продираются сквозь вязкую почву, упрямо движутся вперёд. К вечеру преодолели не более четырех верст, а солнце неумолимо приближается к горизонту. И судя по всему вряд ли удастся уйти дальше чем еще на три версты. А кругом не видно ничего подходящего для предстоящего привала, одна болотная зыбь.

Наконец солнце коснулось горизонта, а пути не видно ни конца - ни края. А главное в приделах видимости неприметно ни клочка суши, где можно заночевать. А Вольх упрямо брёдёт вперед.

Пока солнце еще выглядывало из-за края земли, набрели на достаточно твердое место, где вода почти нет. Останавливаются на пару минут перевести дух.

Берестов с ужасом ждёт наступления ночи, с тоской взирает на последний кусочек дневного светила. Но вскоре оно полностью скрывается за горизонтом. Все замирают оглядываясь по сторонам, пока тихо. Берестов в тайне надеется, что у Вольха припрятан какой-нибудь оберег и от болотных тварей.

И тут, немного впереди слева, в одном из омутов вода буквально вздымается и на поверхности появляется здоровенное чудище. Почти все инстинктивно подаются назад, христиане крестятся, а прочие что-то невнятное бормочут под нос. Лишь Вольх, и Воислав стоявший позади, остаются на своих местах.

Десятник отставляет палку в сторону и отвешивает чудищу сердечный поклон.

- Здрав буде хозяин вод!

- Люди!? - возмущается гулким и глухим голосом названый хозяином вод. – Вам здесь не место!

- Не гневись владыка вод! Мы не со злом, - отвечает Вольх. – Мы в твоих владениях спасения от зла ищем.

- Вам тут не место! - повторяет чудище. – А посему ступайте назад, вас никто не тронет!

- Хозяин смилуйся... – десятник пытается переломит ситуацию.

Но чудовище не слушает, хлопает по воде подобием руки, так что брызги веером летят, приказывает:

- Ступайте туда, откуда пришли!

Десятник не перечит, выдергивает шест из болотного ила, разворачивается к спутникам. На лице скорбное выражение.

Берестов же иного мнения, продирается вперёд, забыв про страх. Полагает, если существо живое, говорит и мыслить, выглядит вполне разумным, то его тоже можно убедить! Нужно только правильную речь задвинуть.

- О, Владыка вод, не гневись на меня, что слово молвлю без твоего дозволения. Но слово мое важное в нем и ваша и наша судьба сплетена единой нитью, невозможно ее разорвать ни нам не вам! Ибо тогда лихая недоля постигнет нас всех. Не за себя прошу, а за всех нас, за Русь, за народы лесные и болотные и за них со мной стоящих.

Берестова подспудно точит сомнение, не слишком ли сильно завернул о сплетении судеб, не переборщил ли со значимостью. Но чудо болотное не прерывает, слушает, хотя по внешнему виду невозможно понять действует ли на него речь хоть как-то. Но Василий решает не останавливался покуда не будет отрицательной реакции.

Он говорит и говорит не останавливаясь: О договоре между Русью и Лесным царством, о сложной ситуации на Руси. И что Русь, желают сами жители лесов и болот того или нет, их заслон на пути алчущих соседей до богатств лесов и болот. Напоминает, что сотворили латинцы с теми кто не принадлежал к роду человеческому и кто не поддался их воле. О том что та же судьба уготована всем им от тех кто уподобился латинцам. Поведал об их миссии и о том, как важно сохранить и спасти княжну, что ее гибель порушит опору той Руси, что всем так важна. И тогда завладеют ее, кто не дружен с лесными и болотными народами. И вот тогда накинуться все охочие на Великий лес. Рисует в ярких красках, что сделают эти люди с лесами, с теми существами, что в них живут. Описывает как иссушат болота и не будет пристанища всем для кого оно дом родной.

Берестова никто не перебивает до самого окончания речи, ни спутники ни чудище болотное. Дождавшись, когда дерзкий человечишка умолкнет, только тогда говорит хозяин вод:

- Слишком много слов в твоей речи чужеземец! Мне не нравятся твои слова, но я вижу правду в них и она мне нравиться еще меньше! Вижу я, что не добрые тучи сгустились над вами, они и нам грозят. Ведаю, что нет моей власти над вашей судьбой, а посему вижу - не вправе я вас гнать. Оставлю вас доле вашей, а потому дозволяю идти через мои владения. И ни одна тварь болотная зла вам не сотворить на то слово мое и воля моя!

И тут же после произнесенных последних слов чудище пронзительно свистит в южную сторону. Наступает тишина, хозяин вод остаётся на месте, не двигаясь и не мигая своими рыбьими глазами, смотрит на людей, чего-то ждёт. Люди молчат, покорно ждут, не шевелясь, ожидая развязки.

Проходит несколько минут в тишине и бездействии. И только потом различают шлепающие по воде звуки с той стороны, куда свистело чудо болотное. Непривычные звуки непрерывно нарастают, а вскоре перед ними объявляется еще одно болотное чудо, но на этот раз не такое большое как первое.

- Болотник, друже мой верный, - обращается хозяин вод к пришедшему. – Поручаю тебе этих людей под опеку. Должно их свести до берегов Медыни и там отставить наедине с их роком.

Сказав болотное чудище бесшумно погружается в омут, на поверхности воды расходятся кругами слабая рябь. Новое чудище названное болотником разворачивается к людям.

Болотник существо не большое около полутора метра ростом. С головы до самых колен свисает густая копна волос похожих на мшистые водоросли. По бокам головы топорщатся кожистые уши, раскрытые веером напоминают крылья летучей мыши. Из-за свисавшей с головы растительности ни лица ни тела не видно, лишь руки с сероватой кожей и пальцы с плавательными перепонками. В просвете волос-водорослей там, где они закрывают лицо, выглядывает нечеловеческий глаз. Зыркает пронзительно, не добро. Берестова сей взор пронимает до мочевого пузыря, который чуть-чуть опростается, но все же берет в руки эмоции.

- Держитесь точно моего следа, - булькающим голосом советует болотник и не дожидаясь реакции людей, шлепает вперед по болоту.

Компания следует за ним, вытягиваясь в линию в прежней очередности. Берестов пропускает спутников вперед, дожидаясь Воислава. Проходящие мимо одаривают почтительными взглядами, явно оценив по достоинству речь перед чудом болотным. А когда мимо Василия проходит Арфения, то жалует теплой улыбкой со словами:

- Ах, какой же ты сладкоречивый Василь.

Берестов в ответ пожимает плечами, не заостряя внимания на словах, все еще анализирует речь. Удивляется витиеватости использованным словам и стилю речи. Очень быстро перенял разговорную манеру местных жителей, образность и даже нахватался своеобразных слов, которыми ранее никогда не пользовался в своем лексиконе.

Новый проводник идёт уверено, никогда не оглядывается. На удивление путникам ведёт удобным, хоть и извилистым путем, где вода редко подымается выше колен. Продвигаются заметно быстрей, не смотря на царствующую ночь, очень звездную и не совсем темную. Болотные твари в самом деле не тревожат, иногда рядом мелькают едва осязаемые силуэты и слышатся странные звуки, но никто не приближается.

Еще довольно долго взбивают болотную муть под игривые отблески звезд в тревожном зеркале водоёмов. И только в середине второй половины ночи, болотник без предупреждения останавливается, указывая куда-то вперед, говорит булькающим голосом:

- Вот там остановитесь. Здесь достаточно сухо, а я следующим вечером, после заката приду и поведу дальше.

- А мы как-то все больше под солнцем ходить приучены, да сподручней нам! – возражает Борода.

- Днем мне солнце кожу жжет, не должно мне под солнцем появляться! – ежится болотник.

- Одно слово нечисть... – сплевывает Борода, но от болотного жителя уже и след простыл.

Выбрались на небольшой островок, пологий, но сухой. На нем даже растёт несколько недоразвитых деревцев и группа кустарников.

Василий настолько устал за предыдущий день и большую часть ночи проведённой в болоте, что оказавшись на суше, не заботясь о последствиях, отбрасывает в сторону надоевший котел, валится бревном в траву, желая только одного – спасть. Закрывая глаза успевает заметить, что и другие нисколько не лучше чувствуют себя падают как снопы с воза наземь.

Берестов просыпается когда солнце стоит высоко в небе, близится полдень. Кругом, докуда хватает взгляда, тянется однообразное болото с редкими клочками и остовами растительности. Воды много, болото больше походит на мелкое озеро.

Уже горит костер, над огнём висит котел, еще не дымится, вероятно, недавно подвесили. Кашеварит Макар, все еще трёт глаза пытаясь согнать остатки сна. Остальные заметны в разных частях островка, чистят пожитки от болотной грязи. Судя по тому, что многие еще только приступают к чистке, можно предположить, что поднялись совсем не давно.

Василий, глядючи на них, решает немного поухаживать за своей одеждой!

Берестов находит спокойное и уединенное место за кустарником, небольшой пяточек сухой земли, рядом с болотом. Сидит, приводит вещи в порядок, пока Макар не позвал всех завтракать.

Берестов получив миску, сразу начинает есть, закинув первую ложку в рот, вдруг понимает, что в этот раз, ему первому дали миску с едой, и только потом свою долю получает Вольх. Возникает вопрос, почему сегодня товарищи поступили именно так. Ясно что он не стал более значим, до Вольха очень далеко, как впрочем и до остальных. Похоже, это жест признания с их стороны за вчерашнюю эскападу перед водяным.

Василий украдкой разглядывает спутников желая угадать настрой по отношению к нему. Сразу натыкается на загадочный полу улыбчивый взгляд Арфении. Если бы она не была привлекательной девушкой, бровью не повел, а тут она смущает. Мгновенно отводит глаза в сторону, но встречает слегка смущенную улыбку княжны. Не ожидал, настолько привык к ее отчужденному безразличию в последние, что этот знак внимания выбивает из равновесия еще больше чем заигрывания поленицы. Опускает взор в миску и некоторое время не смотрит по сторонам, пытаясь привести в порядок расстроенные, нестройно прыгающие мысли и не понятные чувства. Успокоившись, продолжает осмотр остальных, делая все возможное, чтобы не встретиться взглядом с любой из дев.

Внешне смотрится все как прежде, но ощущает, что-то изменилось. Соратники ведут себя по отношению к нему более доверчиво, как-то теплее. Кажется, уже держат за своего. Но полной уверенности еще нет.

Закончив с едой, разбредаются по своим пяточкам. Берестов, по пути к своему уголку, проходит мимо Анчутки. Парень спит, совсем бледный с синими сухими губами, с опавшими щеками и ввалившимися глазами. Тяжело дался раненому переход.

Завершив заботы о пожитках, Василий пригревшись на солнышке решает немного вздремнуть. Просыпается ближе к вечеру, но сон пошел на пользу, помог восстановить силы. Возвращается к центру островка. По пути натыкается на спящего в тени кустов Мазура. Оказывается, не один он использовал свободное время для отдыха.

Анчутка не спит, безучастно взирает в небо пустым и бессмысленным взглядом. В глазах неприметно огонька жизни. Это тревожит Берестова больше чем его худоба, не сдался ли парен ненароком.

У потухшего костра сидит Арфения, правит свой меч. Завидев его, кокетливо улыбается, но тут же возвращается к прежнему занятию.

Немного в стороне, подальше от костра за сизой струйкой дыма сидит Вольх, закурает подранную одежду.

Василий пристраивается поближе к десятнику, подальше от поленицы. Внимание привлекает ее меч. Обоюдоострое лезвие длиной около метра, довольно узкое, не менее чем в два раза по отношению к имеющимся у дружинников. Возможно, довольно легкое, но вот вряд ли такое оружие может выдержать сильный удар противника.

Делится наблюдениями и мыслями по поводу меча поленицы с Вольхом. Десятник на миг отрывается от занятия, бросает взгляд на оружие Арфении, коротко кивнув возвращается к занятию, попутно делится знаниями:

- А чему ты удивляешься. Поленицы хоть и воительницы, но они же девы. И бой они ведут совсем по-иному. Их мечи не предназначены для прямой встречи с оружием врага. Их сила в маневренности, легкости, ловкости и изворотливости. Когда иной воин думает, что возьмет поленицу силой, замахнется на всю удаль, она стоит, ждет, ударит он по месту, где должна стоять воительница, а там никого нет. А меч ее уж меж ребер входит. Вся хитрость в том, что бы заставить поверить врага в свою слабость и уязвимость, что бы понадеялся на силушку, что бы бил что есть мочи и терял драгоценное время на возврат, а главное открылся для удара. Они просто уклоняются от атаки ибо легки и ловки, а потом бьют обидчика в самый удачный момент. Вот для чего у них такие легкие мечи.

Я бы сам не рискнул вступить в поединок с поленицей и уж тем более с Арфенией. Я привык, что мой ворог если уж я его сразу не порублю, то примет удар на щит или свое оружие, но вот если там пустота, то все - надежды нет никакой.

- А что Арфения так хороша в ратном деле? - заинтересован Василий.

- Не то слово, - улыбается десятник. - Она одна из Храмовых Стражниц, те что охраняют главные чертоги возведенные во славу Богородицы и Магуры. А туда берут лучших из лучших воительниц со всей Магурии. Вот так!

Берестов окидывает занятую поленицу уважительным взглядом, но задерживает взора. Уж при всех ее достоинствах не стоит забывать, об одной особенность - ей не хватает тактичности.

- Вот как значит поленица победила Илью Муромца, - негромко бормочет Берестов для себя самого.

- Илья на силу понадеялся, а воительница того и ждала. Вложил в удар всю силушку великую, а попал в пустоту и стал беспомощным. Так то! - комментирует десятник легенду о славное воине из былин.

- Так, что у вас тоже знают былину про Илью? – удивляется Василий.

- А как же, какой воин не слышал сказов о великом богатыре и покровителе ратных людей, Илье из Мурома, что на печи тридцать три года сиднем сидел! Он еще у христиан в святые возведен!

- Но откуда?

- От наших предков Василь! Древо врат черноградцы сгубили только в год Слово Как Глаголь!

- А цифрами? – смущенно переспрашивает Берестов припоминая конфуз случившийся в гроте Перуницы.

- В двести двадцать третьем! – благодушно отзывается Вольх.

Постепенно к потухшему костру подтягиваются и остальные. Наступает вечер, скоро в путь. Макар суетился, разводит огонь, готовится кашеварить.

Берестов сидит, за действиями пищевара, краем глаза отмечает, что Арфения неожиданно исчезла из поля зрения, а на ее месте сидит княжна поближе к остальным и огню.

Поленица материализуется, словно бестелесный дух, сзади кладёт Василию руки на плечи, а кисти рук навалилась, сплетает позади на шее, упирается подбородком в сплетенные руки. Василия это удивляет, но не подает виду продолжал сидеть как сидел, чувствуя спиной тепло ее тела, ощущая затылком дыхание. Остальные либо не обращают внимание на ее странное поведение или опять делали вид, что не замечают. И только княжна бросает на них резкий подозрительный взгляд, пристально упирается взором в Арфению. Видимо они переглядываются. Тогда поленица поднимается с плеч, обходит с боку, садится с кошачьей грацией подле Берестова вплотную к его ногам, лицом к нему, но спиной к княжне. Демонстративно вытягивает ноги куда-то ему за спину, откидывается назад на руки.

- Чую я Василь, ты у нас надолго! – заводит дева разговор.

- Чего это вдруг? – хмурится Берестов.

- Я так чую, - еще раз повторяет поленица. – Если я чего чувствую, так и бывает, всегда! У меня верное чутье!

- И часто ты так предчувствуешь? – решает Василий подковырнуть её, не слишком серьезно воспринимая пророчество.

- Нет очень редко, - коротко мотает она головой. – Но всегда верно!

- Пусть так и что с того?

- Приезжай к нам в Магурию, гостем моим будешь! – просто без всяких предисловий и дальних заходов предлагает поленица.

Дружинники, сосредоточенно занимающиеся своими делами, мгновенно замирают, над лагерем зависает безмолвие. Княжне краска ударяет в лицо, волчьим взглядом сверлит спину Арфении. Прочие слышавшие фразу поленицы украдкой бросают любопытные взгляды то на нее, то на Берестова. Вольх с вскинутой бровью таращится на Арфению. Рука, державшая иглу, замирает на полпути к шву закураемой одежды. Но растерянность длится несколько мгновений, все разом, будто ничего не случилось возвращаются к своим делам. Княжна отворачивается прочь.

Она опять застаёт Берестова врасплох, как, наверное, и подобает поступать истинной деве воительнице. Сокрушается, что у нее нет той женской стеснительности, что к примеру имеется у княжны. Ведь могла же она сказать без свидетелей, нет сделала при всех и во всеуслышание, нахрапом, в наглую, как танк не по-женски.

А ведь нужно держать ответ перед ней, и при всех. Не может ответить отказом, не желает обижать, но и согласиться не может. Нужно найти какой-то выход, что бы как говорится: «и волки сыты и овцы целы!»

- Давай так, если ты права и я тут у вас надолго, то я всенепременно к тебе приеду погостить!

- Значит решено, приедешь! – расплывается в улыбке поленица, будто он дал ей клятву. Хлопает его по ноге чуть выше колена, стрельнув обжигающим взглядом, уходит.

Василий иного мнения, помнит обещание Вольха свести к Волхвам. Надеется, что вернется назад до конца этого года. Почему-то верит, хочет верить во всесилие Мудрейших.

Десятник закончив возню с кафтаном, прячет иголку с ниткой, где-то в глубине походного мешка. Понимаясь на ноги, как бы случайно приближается к Берестову, шепчет незаметно для остальных:

- А ну-ка отойдем в сторонку!

Вольх понимается, оценивает свои успехи в швейном деле, удовлетворенно крякает и уходит на другой конец островка за кустарник, подальше от всех.

Василий выждав несколько минут, встаёт и как бы разминаясь прогуливается по островку. Убедившись, что за ним никто не следит, ныряет сквозь кусты, туда, где на самом краю суши ждёт десятник.

- Ты Василь, поосторожней будь с нашими девами, - без предисловий начинает Вольх. – Похоже обе на тебя глаз положили!

- Вижу, - кивает краснеющий Берестов.

- За княжной я пригляжу, но вот над Арфенией у меня власти нет, не послушала меня.

- Это как так не послушала? – цепляется за фразу Василий.

Вольх прикусывает язык, болтнул лишнего. Пожевав в раздумьях губу, обдумывает ответ, признаётся:

- Мне Арфения давича говорила, что люб ты ей, а я попросил чтоб не делала глупостей, хотя бы при княжне. А она видишь, не то что при всех, но и при Милославе. Вот ведь прорва какая...

- Ясно, - кивает Василий. – Я думаю, после моего обещания она не будет, вытворят подобных выкрутасов.

- Кто знает, что у нее там на уме. Но ты не боись, нам главное вывести княжну в безопасное место, а там я тебя сведу к Волхвам.

- Как быстро они могут открыть врата?

- Открыть могу, только вот не знаю я, станут ли они это делать ради тебя!

Не очень радостная весть. Брови Берестова сходятся на переносице, неприятно, когда возвращение домой зависит от капризов каких-то там стариков. Но супротив сказать ничего не может. С надеждой взирает на Вольха:

- И куда мы теперь?

- Слышал, водяной велел болотнику свести нас до Медыни, но я изначально хотел просто зайти поглубже в болото, а потом повернуть на юг к берегу озера.

- А что лучше?

- Так вот не скажешь. Оно до берега намного ближе, дней за десять бы дошли. Но не зная дороги, кто ведает как бы оно вышло. А вот до Медыни далече, но зато у нас есть надежный проводник, который знает путь. Просто я все хотел свезти княжну в Магурию, но теперь смысла нет.

- Это почему же, - удивляется Василий.

- А потому что княжна теперь точно не поедет в Адиль!!!

Берестов виновато кривится в ответ, догадываясь, чья вина тут имеется.

- Вот ведь оно как Василь, ты хорош собой, умён, речи ладно сказываешь – сладкоречив, и главное необычен. Влечешь их к себе. Я это сразу понял, старался, что бы вы ближе не сошлись, а оно видишь, как вышло... сошлись... Этого я и боялся...

- Я помню! – вздыхает Василий припоминая один из вечеров по пути к Лиходолью.

- Ладно, что случилось то и случилось! Нет в том твоей вины, вел ты себя достойно! Так уж сплели нити наших судеб Доля с Недолей. Теперь нам важно выбраться из болот, а там порешим как дальше быть.

Ужин окончен на закате, собираются в дорогу. Лишь только солнце прячится за горизонтом, объявляется болотник. Вначале слышат, как громко шлепает и булькает по воде и только потом появляется на острове. Без приветствий или ритуалов указывает на носилки на которых лежит Анчутка, заявляет:

- С этим дальше не пройти.

Никто не спорит. Борода передаёт пожитки Буяну, а сам на руки берёт раненного. Отправляются в путь.

Арфения старается быть поближе к Берестову, но Мазур, старый прохиндей, оказывается ловчее, идёт сразу перед Василием втиснувшись между ним и поленицей. Все выглядит вполне невинно и естественно, но Василий прекрасно понимает суть маневров, искренне благодарен старому мазурику.

Поначалу путь не сложный, но чем дальше удаляются от островка тем труднее идти. Где-то к середине ночи они выходят на очень трудный участок с узкой и изогнутой тропкой, где каждый шаг может быть шагом в омут болотной трясины. Ситуацию усугубляет ночь и высокая вода, местами достигающая груди. Болотник был прав, с носилками тут не пройти.

Ближе к утру дорога улучшается. Большую часть времени Анчутку тащит Борода, лишь изредка позволяя подменить Буяну.

Наконец, практически на заре Болотник выводит на островок, а сам поспешно ретируется. Кусочек суши еще меньше чем предыдущий, на нем растёт всего несколько кустиков и одно чахлое деревце. Сама твердь и не твердь вовсе. Чудится, что островок находиться на плаву, почва постоянно прогибается под ногами, возникает ощущение, что стоишь на водном матрасе.

Восходит солнце одаривая округу измученной зарёй. Закладывают костер, Воислав берётся кашеварить, только в этот раз без трав и кореньев. После завтрака измученные путники валятся спать вповалку.

Василий просыпается, хлопая глазами озирает округу, не понимает, где находиться. Вокруг густой туман и солнца не видно. Пытается понять, сколько же времени проспал, но без солнца прояснить не так-то просто. Многие еще спят. А впереди там, где лежал Анчутка копошатся Борода с Воиславом.

Из тумана выходит Вольх, встает рядом с Берестовым, глядит на склонившихся подле раненого.

Воислав встаёт, тяжко, с натугой, словно придавлен грузом, подходит к десятнику. Убедившись, что Борода не смотрит за ними, шепчет:

- Анчутка совсем плох, следующего перехода может не пережить!

- Что предлагаешь делать, - советуется Вольх.

- Не знаю, но и оставаться тут мы не должны! Может, пойдем к лесу?

- Нет, тут до него дня два пути. Да и вряд ли болотник нам поможет, ему сказано вести к Медыни.

- Беда! – выдыхает Воислав.

- Надобно что-то придумать, - гладит с бороду десятник. – Время до вечера есть, может чего придумаем.

На том расходятся, погруженные в непростые думки.

До ужина, каждый занимается своими делами, почти никто не разговаривает. Лишь Воислав суетиться около огня, заботится об ужине для всех.

Берестов подсаживает к костру, оглядывается вокруг, но туман кажется, стал еще гуще - на что сетует:

- Вот ведь какой странный туман весь день стоит, и вроде как гуще стал...

- Это еще ничего, над Гиблыми болотами летние туманы все лето стоять могут, может и этот надолго, - грустно ухмыляется десятник.

- Потому вот и болота гиблые, из них вот просто так и не выбраться, - добавляет Мазур.

- Это нам здорово повезло, что у нас помощник есть, а то бы сгинули... – вставляет слово Арфения многозначительно глядя на Василия.

Берестов не реагирует на реплику и даже смотрит в ее сторону, делает вид, что занят очисткой грязи на сапоге.

К концу ужина вокруг начинает темнеть, пока едва приметно, но это знак, что ночь близка. Борода уходит к Анчутке. Парень лежит вытянувшись, левая рука на груди, правая вдоль тела, голова слегка повернута в сторону костра, будто бы глядит на языки пламени. Отблески огня играют в глазах. Борода склонился над ним, треплет за плечо:

- Парень, ты чего...

Резко, как ошпаренный, с перепуганной миной на лице отскакивает от Анчутки.

- Отмучился горемычный, вот, - снимая шапку, Мазур озвучивает горькую истину.

Не все сразу понимают в чем дело или не верят и только когда Борода падает на колени уткнувшись лицом в грудь Анчутки рыдает как дитя. Доходит до всех, что случилось. У Вольха слезятся глаза, у Мазура предательски вытекает слезинка на щеку, торопливо смахивает влагу тыльной стороной руки, у остальных скорбные лицами. Да и Василию ком к горлу подступает.

Княжна плачет, сквозь слезы произносит, в ладони пряча глаза:

- Лучше бы вы меня оставили Черноградцам, сколько из-за меня людей покинули этот свет. Вот и Анчутка голову сложил. Как мне жить с этим...

- Нет правды в твоих словах, нет ее и в мыслях, - одергивает ее Вольх. – Не тебя княжна вороги домогаются. Не ты им нужна. Они Руси хотят, ее плоть вкусить алчут. Если бы мы тебя отдали, то завтра эти и все другие псы алчные кинутся рвать Русь матушку на куски, жечь грады и селища, бить и в полон имати люд русский. Тогда польется кровушка наша рекой, горю и слезам не будет конца и края. Нечего тебе стыдиться, не твой это грех, не твоя вина. Мы, защищая тебя, кладем головы за отчизну нашу, умираем за десятки сотен русских людей или даже за сотни сотен. Ибо одна наша жизнь оставленная тут стоит всех этих сохраненных жизней, стоит покоя и сохранения, нашей матушки Руси! Не кручинься княжна! Ибо верное это дело.

Милослава сдержанно одаряет десятника благодарной улыбкой, но слезы продолжают катиться по щекам.

Люди стоят в молчании с непокрытой головой, отдают последнюю дань. Темнеет. Ползущие украдкой сумерки, несут хлюпанье и бульканье приближающегося болотника. Вольх протяжно вздыхает, кладёт руку на плече Бороде, говорит:

- Михайло Анчутке уже ничем не помочь...

- Его зовут Петр! – прерывает старшего Борода.

- Петру мы уже не поможем, нужно думать о живых, о нашем долге!

- Похоронить его надо... – произносит в ответ Михаил.

- Без толку это, да и где? – при этом десятник топает по тому из чего состоит остров, почва качнувшись прогибается под ногой.

Борода бросает злой взгляд, будто бы десятник виноват во всех их бедам. Но очень быстро опоминается, свисает голову под признанием правоты старшего.

- Даже если мы его и похороним, то эти, - Вольх указывает головой в сторону звуков производимых болотником, - все равно сожрут тело. Найдут, откапают и сожрут! Это болото Михаило!

Болотник мгновенно затихает, чувствует состояние людей, не появляется в поле зрения, ждёт на болоте.

Горькая правда, донесенная десятником, как-то даже сгибает Бороду, совсем сникает под прессом горя. Но прочистив горло как будто там что-то застряло, просит:

- Прочтите кто-нибудь молитву, а то я не могу.

Вся собираются вокруг тела, в голове у него встаёт Даниил, читает по памяти молитву. По окончанию её христиане крестятся в том числе и Берестов. А вот Борода даже не шевелится, стоял и смотрел на все как-то безучастно, будто его не касается происходящее.

- Всё, нужно собираться, а то туманный вечер скоротечен, темнеет быстро, - отрывает Вольх команду от скорбного ритуала.

Люди нехотя и не спеша расходятся, готовятся в путь. Василий задерживается дольше других, в результате становится свидетелем как что-то шепчет себе поднос Борода:

- Я их в клочья рвать буду... я их голыми руками... я их зубами грызть буду...

Берестов соображает, что лучше всего уйти. Борода стоит рядом с убитым еще пару минут, решительно отворачивается, собираться в дорогу так ни разу не поглядев более в сторону бездыханного тела.

Уже перед самым заходом в болото Воислав предлагает связаться веревками, так как ночью в густом тумане не видно будет даже своего носа не то что соседа. Никто лучшего предложить не могут, обвязываются веревкой. Арфения в этот раз встаёт впереди княжны сразу за Гораздом, а следом за Милославой Буян. Здоровяк забирает походный котёл у Берестова, чем несказанно радует. Василий же оказывается между Мазуром впереди и Воиславом позади.

Тропа по которой в этот раз ведёт болотник намного удобней вчерашней. Но идти по ней намного опасней, так как в темени усиленной туманов невидно ни зги. Двигаются на ощупь, Берестов проявив неосторожность, валится в омут, но его тут же вытягивают на веревках Воислав с Мазуром. За весь переход движение стопорится еще пару раз, кто-то впереди тоже не удержался.

В определенный час начинает светать, туман превращается в густую серую мглу, уже можно разглядеть обоих соседей бредущих впереди и позади. А еще через четверть часа утыкаются в гранитную стену, где их покидает болотник.

Гранитная стена лишь одна из сторон огромной плиты, не весть откуда взявшейся в этих местах. Но в тоже время это достаточно прочный островок с небольшим наклоном в южную сторону. Забраться наверх возможно именно с этой стороны, верхний край плиты всего в пол сажени высоты от поверхности болота. Вершина очень ровная, плоская. Естественно ни о каком костре речи и быть не может, просто негде взять топлива, в болоте сырая ряска и мох ни кустика в пределах видимости, правда значительно ограниченных туманом. Весь день едят солонину и размоченный горох, так как хлеба нет. Последний сухарь унес с собой Святослав.

Разговаривают мало, все подавлены смертью Анчутки. День на ограниченном пространстве проходит однообразно: сон, уход за собой, за оружием, сборы в ночной марш-бросок.

Все последующие дни проведенные в болоте похоже один на другой. Но с каждым днём местность становится разнообразней, попадается больше островков, заросших недоразвитыми деревцами или кустарником, чаще встречаются травяные или камышовые заросли, коряги, остовы стволов погибших деревьев, все больше участков, где не приходиться мочит ноги.

Дни ползут через мглу тумана, будто слизень сквозь пожухлую листву.

Глава 7

*****

Звенит железо о камень, диссонирует с трелью птиц и журчанием вод. На валуне с плоским верхом, похожем на алтарь, служитель раскладывает зловещие инструменты. Из объемного свертка, расстеленного на холодной глыбе, с любовью извлекает каждый прибор. Придирчиво осматривает на свету, трогает, гладит подозрительные шероховатости, пробует остроту. Удовлетворённо улыбаясь, кладет на черную тряпицу, с заботливостью и небывалой осторожностью, словно младенца в колыбель. Радуется как отец родному дитю. Разнообразие и непредсказуемость предметов впечатляет даже высокородного Ку. Пакал-Яш-Ха мастер своего дела, внушает уважение.

Рядом под деревом сидит презренный, крепко связанный. Рот заткнут, скулит через кляп. Его тело мелко-мелко дрожит, будто в лихорадке бьется. Глаза вытаращены, вот-вот выпадут из орбит. Неотрывно следит за действиями высокородного Ха, при каждом новом инструменте ерзает пытаясь выскользнуть из верёвок. На алчные взгляды Яш-Ха отвечает глухим скулежом.

- Не дергайся агнец, - успокаивает жертву служитель. – Тебе выпала великая честь, стать частью ритуала посвященного Всемогущему Тха, ты послужишь великому делу, во славу Его.

Из-под кляпа раздается прямо-таки поросячий визг в купе с протяжным стоном, отчаянное дерганье и бешеное вращение глаз.

- Всегда так с ними, не понимают оказанных почестей, - сокрушается пожилой служитель. - Не разделяют радости скорой встречи с Тха, возможности стать одним среди избранных, а не быть вечной прислугой в царствие Его!

- Что еще ждать от презренного рода! – Тхи-Ку без особого энтузиазма поддерживает старца.

- Вот именно, - скалится Пакал, - потому Великий Тха вручил нам власть над миром их жизнями и волей!

- Как долго длится ритуал? – любопытствует Ахав.

- Чем дольше - тем лучше, - потирает руки старец, ему явно доставляет удовольствие предстоящий обряд. – Он должен мучится как можно дольше и страдать как можно сильнее, а главное должна непрерывно течь кровь.

- И как много?

- В идеале все до капли, чем больше её вытечет, тем эффективнее ритуал.

Наконец все приборы извлечены и проверены, на черном полотнище лежит почти полсотни разных орудий, пугающих даже привычного Тхи-Ку. Яш-Ха старательно проверяет закутки свёртка, не забыл ли чего, счищает жидкий мусор с внешней стороны, для верности вытряхивает, освобождая карманы от возможного хлама и пыли.

Седой служитель, осторожно сворачивает вещь в рулон, прячет от глаз, самодовольно щурится на клонящееся к краю земли солнце:

- Уже скоро! Пора готовится. Мне необходимо знать, сколько и кто отправится с тобой, и все они должны присутствовать при обряде. Остальные же должны держаться подальше от нас.

- Сделаю, - отвешивает легкий поклон высокородный Ку.

Перед ним 30 гвардейцев, стоят в построение. Лица мрачные но взоры решительные, смотрят с надеждой.

- Гвардейцы, верные дети всемилостивого Тха, я высокородный Ахав-Тхи-Ку обращаюсь к Вам! Мы проделали огромный путь, пережили жестокие сечи, испытали множество лишений, познали горечь унижения. Наша законная добыча ушла в болота, к несчастью нам туда хода нет. Но есть одна возможность, крайне рискованная, но я воспользуюсь ей без сомнений. Высокородный Пакал-Яш-Ха, служитель посвященный в знание поможет в этом. Но мне одному не справится со всеми ро-со, я нуждаюсь в вашей помощи! Мне нужно десять человек, я не могу приказывать, потому прошу. Я не могу вас вести на безрассудную смерть. Это моя вина и не вам отвечать жизнями за мои ошибки!

Вперед шагает самый старший из воинов, трёт указательным пальцем верхнюю губу, расправляет плечи, прочищает резким кашлем горло:

- Ваше высокородие, мы все несем ответственность за неудачу постигшую нас, доля вины лежит и на нас. Мы не верили вам в засаде у переправы, но вы доказали, что мы ошибались. Мы верим в вас, потому все идем за вами, и пусть это будет последний наш поход, но с позором и бесчестьем возвращаться никто не желает. Мы пойдём с Вами высокородный Ку.

На глазах Ахава задрожала влага, хоть лицо не дрогнуло.

- Благодарю вас гвардейцы!!! – сказал он мягко, но с чувством.

*****

Просторно на сердце путника, задорно сшибает легкой поступью стебли травы. Радуется солнышку. Есть цель и надежда. Не изгой, помог русским людям, поверили, простили. Как не радоваться столь важному признанию, хоть не равный, но и не изгой. Домой дорога по-прежнему закрыта, но есть место, где возможно не прогонят и слово княжеской дочери с ним. Глядишь и появится возможность стать одним из всех, смыть позор клейма ненавистного в Белоградье сословья прислужней злейшего из ворогов. А это многого стоит.

Щемяще-насторожено шелестит Тросянка, мутные омуты пестрят пенными разводами. Покойна река вторит душе странника. Негромкая свирель пичуг струится над травами, шелестит с ветрами, сливается с шепотом реки, тянет грустью и надеждой. Дребезжит листва осин, пригорюнившихся на излучине реки, преграждают путь одинокому человеку. Огибает робкие деревца. Впереди разводной мост, а рядом строение с загоном. В тени одинокой осинки, рядом с мостом приметны пара человек.

Решительно направляется к ним. Один сидит на чурке, поглядывает за реку, на юг. Второй рядом, полулежит, оперившись на локоть, грызёт соломинку. Замечают гостя, с интересом следят за незнакомцем, тревоги не выказывают, лишь сидящий, водружает на колени ножны и кладет руку поближе к рукояти.

- Доброго здравия православные! – первым начинает Святослав.

- Здорово, коль не шутишь, - вынимает травинку изо рта полулежащий. – Только мы вашего брата тут не жалуем.

- Я тут по делу.

- Просим ведь по-хорошему, – прищуривает правый глаз лежащий в траве.

- Я к Пантелею Лиходольскому! – не сдаётся Святослав.

- И што, каждый оборванец будет рваться к князю, - скалится второй.

- Я по делу, от княжны Милославы Гавриловны!

Оба резко с удивлением переглядываются. Сидящий на чурбаке суёт в рот два пальца, свистит. Из строения выпрыгивает светловолосый парнишка.

- Эй Ромашка, сведи-ка псворода к Пантелею!

- Сделаю! - с готовностью отзывается светловолосый.

- Нам-то все равно, а вот Пантелей вашего брата не больно жалует, разговор у него короткий, заканчивается вёревкой, притом сразу! – предупреждают вояки.

- Благодарствую люди добрые! - кланяется Святослав игнорируя последнею фразу, уходит следом за юношей.

*****

По окну ползёт муха, отъевшаяся тварюга. Быстро перебирает лапками, делая короткие броски. Остановится, обследует местность и новый рывок. Почистит лапки, хоботок, покрутиться на месте, бежит дальше вверх по мутному стеклу.

Пантелей следя за насекомым чувствует тревогу, ест душу совесть, грызет и томит. Не может забыть четвёрку странных всадников. Ведь пропустил их. Знал, что за посольским поездом идут, из низкого чувства пропустил, желая насолить воеводе Твердовичу – это чванливому гордецу. Ладно воевода, но там же русские люди, княжна, ведь и им набедокурил. Чай дружину мог собрать и отогнать хладнодушных тварей подальше, за Сраду, перекрыть мост. Пусть бы шли кругами через Змиев Хребет... А нет пустил, велел мост опустит через Тросянку и страже уйти в сторонку. А теперь не исправить и совесть покоя не даёт.

В сенях хлопает уличная дверь, кто-то тяжко ступает, отворяет дверь в хату.

- Князь, позволь войти? – мнётся у порога Даур.

- Войди! – отзывается Пантелей не меня позы и не отрывая глаз от мухи.

- Там это, - трёт правую глазницу двумя пальцами воин. – Пришел один из охранников моста через Тросянку, привел какого-то псворода.

Хозяин вздрагивает. По спине скользит холодок. Зудят шрамы оставленные на рёбрах плетью черноградских прислужней. Вовек не забыть издевательств презренных существ. Много лет прошло, но помнит морды предателей и холуев истязавших в плену, ясно будто всё случилось час назад.

Муха взлетает, кажется, почувствовала эмоция человека, необычно медленно для их породы, тяжко, словно майский жук перелетает комнату по прямой, скрывается за печкой.

Поёжившись, хозяин хмурится, повернув голову в сторону глуповатого лица посетителя:

- Зачем привел!? На сук его и вся недолга.

- Так он это... – мнётся Даур.

- Чего, - распрямляет плечи Пантелей.

- Говорит, что от самой княжны Милославы Гавриловны!

- Хм, - князёк бросает взор за окно, трёт подбородок.

От княжны... Вспоминает русую девушку, дочь русского князя. Помнит, что сидит в Лиходолье на птичьих правах. Вот обидься князь, пришлет дружину – порубят, пожгут и ничего не сделаешь, куда деваться? Нет, князю и доченьке надо потакать, глядишь, признает державушка русский власть самозванца. Ничего не поделаешь, придётся впустить, неприятно видеть черноградского служку, хоть и бывшего.

- Ладно, веди! – протяжно вздыхает Пантелей, - поглядим, что за птица.

В хату входит светловолосый человек с открытым лицом и с чувством собственного достоинства, взгляд светлый. Если бы не одежда, и не подумаешь что бывший псовород. Уж очень не типичен сей экземпляр для прислужней черноградцев.

- Говори, - недобро начинает Пантелей.

- Я Святослав, прислан тебе на службу от княжны Милославы Гавриловны, просила принять! – речёт бывший псовород.

- А ты каким боком княжну знаешь?

- Так спас я их, увел от черноградцев.

- Как спас? - недоумевает Пантелей.

- А вот так! – разводит руками Святослав.

- А ну рассказывай все как на духу! – требует хозяин.

Святослав откровенно рассказывает всё, что знает. Князёк выслушав рассказ упирается щекой в кулак, думает.

- Значит, говоришь, по правде судили, признали не виновным!?

- Все так, - не пряча взора отвечает гость.

- Ладно, - кивает задумчиво Пантелей. – А где же воевода Твердович?

- То мне не ведомо, - пожимает плечами Святослав. – С княжной его не было.

Властитель Лиходолья улыбается, но ничего не говорит, лишь зовёт:

- Даур!

Сразу входит широкоплечий воин, ждал тут за дверью:

- Ну?

- Возьми вот этого, - хозяин указывает на бывшего псворода, - проверь на что он годен. Если толк в нём есть, возьми к себе, если нет - гони в три шеи!

- Сделаю княже, - отвечает Даур и не церемонясь выставляет гостя за дверь.

- Постой, - кричит Пантелей в не закрывшуюся дверь?

- Чего? – заглядывает Даур.

- Ты вот что, как освободишься, поднимай людей!

- Кого?

- Всех кого сможешь поднять за три дня! Поедем в долину Перуницы, посмотрим что там твориться.

*****

На одиннадцатый день пути после смерти Анчутки у них закончилась крупа и гречневая и гороховая. Теперь едят только солонину, но ее хватает всего на два дня. Проведя один день без еды Вольх делится беспокойством:

- До Медыни еще далеко, не меньше недели пути, а у нас нечего в рот положить. По такой дороге мы быстро растратим силы. Можем не дойти.

- Что ты предлагаешь? – спрашивает Борода. Он за прошедшую пару недель немного пришел в себя. Еще бывают моменты когда, погружается в мрачное настроение или прибывает в отрешенном состоянии, но в целом все больше походит на прежнего Бороду.

- Я думаю надо упросить болотника свести нас к лесу, на север, до него намного ближе. А там ягод, грибов каких наберем, все с голоду силушку не утратим. Тогда дойдем! - делится соображениями десятник.

- А вот он нас послушает? – сомневается Мазур.

- Ну не зверь же он, что бы нас голодом морить! – возражает Вольх. – Тварь разумная, хоть и не нашего поду племени.

- Нечисть это, а от нечисти нельзя ждать хорошего, он, поди и на Петрушкиных косточках попировал... – Борода смурнеет скрепя зубами.

- Нет, не успел, там и без него охочих хватало, - заступается десятник за болотника.

- А что судить, да рядить, - вставляет слово Арфения. – Придет, спросим. Откажет, сами пойдем.

- Спросим конечно же, – соглашается Мазур за всех сразу, - скоро уже!

Туман стоявший все эти дни, практически не утратил густоты, но сегодня постепенно начинает разрежаться. В какую-то минуту показалось небо затянутое серой пеленой облаков. Первый разрыв за две недели.

С заходом солнца, как обычно, вырисовывается болотник. Вольх прежде чем собираться в путь излагает общую просьбу.

- Еды нет, - переспрашивает житель болот.

- Нет, уже второй день, - подтверждает десятник.

- Что ж вы молчали, - усмехается чудо поглаживая грязные космы. – Я бы уже свел вас туда, где вы можете взять нужную вам еду.

- А что теперь нельзя? – вопрошает с надеждой Вольх.

- И теперь можно, но вот идти придется дольше!

- Сколько дольше?

- За сегодня не дойдем, придется еще один день потерпеть!

- Ну, один день это не страшно! – радуется десятник.

- Ладно, ступайте за мной, - предлагает болотник.

Вольх командует спутникам следовать за ним. Болотник ведёт в северо-восточном направлении, постепенно все больше забирая к северу. Но тропка часто петляет, попадаются участки, где приходится огибать омуты в западном или юго-западном направлении. Утром болотник выведя к суше вновь исчезает.

За ночь туман окончательно рассеивается, так что утром видят пасмурное небо. Во второй половине дня идёт дождик в виде мелкой взвеси. Голодные и холодные с нетерпением ждут вечера и прихода болотника. Болотный житель обещал что уже этой ночью получать тепло, еду и кров.

Болотник приходит как обычно – вовремя, ведёт на север. Путь в этой части болота намного легче, дорога идёт почти что посуху. Уже перед самым утром болотник останавливается:

- Все, дальше вы пойдете сами! Если идти строго на север и не поворачивать никуда, дойдете до места, трясины тут почти нет. У вас на пути точно не будет.

- А ты чего же не снами? - не понимает Вольх.

- Я не могу, - мотает головой чудо. – У них там амулеты разные, заговоры, они мне больно делают. А как готовы будете просто придите сюда вечером, свистните, я приду и поведу вас дальше.

- У кого у них? – насторожен Вольх.

Но болотник уже шлёпает в юго-восточном направлении. Дальше идут самостоятельно. Чудо болотное не обмануло, дорога и в самом деле не трудная. Уже в предрассветной мгле различают впереди себя остров, а на нем частокол. Добираются до тына, лишь с наступлением утра! Частокол высотой метра три, каждый седьмой столб выше предыдущих на аршин и на каждом длинном столбов висит какой-нибудь череп крупного животного. Не доходя саженей десять до частокола Борода встаёт как вкопанный.

- Михайло, ты чего? – удивляется вперед всех Мазур.

- Это не тот ли погост, что в народе зовется Погостом-на-топях, слывущий пристанищем черных ворожеев и знахарей? – мотает головой Борода.

- Да это тот самый погост, - подтверждает Вольх, но тут же поясняет. – Но вот только я не слышал, что бы тут жили черные ворожеи или знахари. Волхвы таких не жалуют! Вряд ли бы позволили подобным нечестивцам обитать в своих владениях. Таких гонят прочь!

- Говорят, что в этом погосте живет сама злая и богом проклятая колдунья Марга! – не унимается Борода. – По мне любо в болотах остаться, чем туда идти.

- Ты поменьше слушай, что бабки на торжище сказывают, - останавливает паникёра десятник. – Не иначе Агафоновские попы сию кривду сеют, дабы люд супротив Лесного царства настроить!

- А мне все одно кто и что глаголет, не пойду я туда и все, - упрямится Борода!

- Ты поверь моему слову, нет там Марги и прочих прислужней темных богов! – заверяет Вольх. – Марга и все темные колдуны да ворожеи живут в Песьих горах. А сама она обитает в селище под названием Скоряжец в южной части гор!

- А ты почем знаешь, - не верит Борода.

- Доверься моему слову, я ведаю что говорю!

- Ну, раз ты говоришь... пойдем.

Ворот с южной стороны нет, идут вдоль восточной стены в обход. В восточной стороне входа тоже нет. Находят вход только в северной части стены. Останавливаются перед двустворчатыми тяжелыми воротами не решаясь нарушать сон хозяев.

После некоторой заминки Вольх все же решается подойти и постучать в них, не дойдя двух шагов, врата открываются сами. За одной из створок стоит сгорбленный кряжистый мужик, одетый в темную одежду, закутанный кушаком поверх шапки. Все это производит впечатление неряшливости и неопрятности. Разглядеть лицо встречающего практически невозможно, только из-под низко сидящей шапки недобро зыркают на гостей маленькие глазки.

На приветствие привратник ничего не отвечает, только стреляет колючими глазками в ответ. Отходит в строну, давая дорогу чужакам.

За воротами небольшая деревушка в три - четыре десятка домишек. С площадью в центре, на которой возвышается группа резных истуканов перед самым большим домом в селении. Все домики без исключения мазанки с камышовыми крышами. Стоят не на земле, а на почерневших древесных сваях в среднем в двух аршинах от поверхности. Дворики около домов не ограждены, да и вообще во всей деревушке нет заборов, только внешний частокол. Странное в этом селении то, что здесь нет никакой живности, ни лошадей, ни коров, ни собак, ни кошек и даже кур, вообще никого, только люди.

Несмотря на ранний час, на улице много деревенских жителей, у каждого домика копошится хотя бы один человек. Выглядят немного странно. Все они одеты в однообразную темно-серую одежду, с длинными полами. У заросших чуть ли не до бровей мужчин шапки натянуты по самые глазницы. Немногочисленные женщины, попадающие на глаза, также наглухо замотаны в серые же платки, на виду остаются только глаза. Детей совсем не видно, возможно, они еще спят.

Селяне завидев чужаков бросают свои дела, скрестив руки на груди или спрятав в карманы одежды, исподлобья следят за чужаками. В их позах остро ощущается недоверие и неприятие пришлых.

Перед самым большим домом, с торца перед крыльцом в низком, но глубоком стуле сделанном наподобие кресла, сидит мужчина и что-то не торопясь жуёт, наблюдая за гостями. Рядом с ним стоит пара коренастых мужиков, внешне ничем не отличающихся от прочих жителей селения, разве что у каждого за поясом торчит топор. Один из них, по правую руку от сидевшего в кресле, скрестив руки на груди, подпирает спиной внешнею сторону перил крыльца. Второй стоит с другой стороны, левой рукой опирается на спинку сидения, правой держит миску перед важной персоной, судя по всему старшим в поселении.

Вольх без раздумий шагает к троице, спутники следом.

- А я все думаю, кто же это наши края баламутит, - сидящий в кресле скрипучим басом вместо приветствия обращается к десятнику. – А это оказывается ты – Вольх!

Он, в отличие от остальных, не носит шапки. Неприкрытая голова сверкает глянцем естественной лысины. От волос осталась лишь узкая полоска вдоль нижней части головы, от одного виска до другого. Зато черная борода поражает густотой и кучерявостью. Маленькие, живые глазки с лукавым блеском, скользили по лицам гостей, в глубине которых мерещится бездонная тайна. Этот человек излучает непоколебимую уверенность и основательность.

- И вам доброго здоровьица! – приветствует хозяина Вольх. – Простите, только я вас не припомню что-то.

- А мы и не знакомы, - улыбается хозяин селения. – Но я тебя знаю...

- Что же такое случилось, что про нас все знают? – любопытствует десятник, ни на волосок не уступая хозяину в чувстве собственного достоинства.

- Кто ж тебя не знает в наших краях, - усмехается сидящий. – А до того что случилось... Так топот черноградских коней слышен от Засечного камня до Большой Тросянки, от склонов Змиего хребта до наших болот. Рыщут, спешат, все входы и выходы перекрыли.

- То нас ищут, - уточняет Вольх.

- Знаю! – лыбится местный старшина. – Да тут еще Гавриил Мстиславович, как услышал, что дружину Твердовича порубали, а его единственная дочка сгинула, грозился всю дружину поднять, да в ничейные земли послать. А тут гляди-ка сама Милослава Гавриловна к нам в гости пожаловала, цела целехонька!

- Кто называет меня по имени, а своего не говорит? – с царственным видом подступает княжна.

- Борыльчун! Так звать меня, - качает головой ответчик изображая поклон. – Я местный староста.

- Вот что староста Борыльчун, - обращается княжна. – Я прошу у тебя, от своего имени, крова, хлеба и соли для себя и спутников моих!

Староста добродушно расплывается в улыбке, не спеша отвечать, берёт что-то с миски, закидывает в рот, прожевав говорит:

- Мой кров – ваш кров! Мой хлеб – ваш хлеб!

Не дожидаясь ответных любезностей, задирает голову вверх, раскатисто кричит в сторону входной двери дома у себя за спиной:

- Малуша, поди сюда! Гости у нас, попотчуй их!

- Иду-иду, - звенит в ответ голосок пожилой женщина маленького ростика.

Выбежавшая на крыльцо старушка, мило улыбается, осматривая гостей, спускается во двор. Сотворив приглашающий жест рукой просит следовать за ней. Оглядываясь на гостей, спешит к маленькому домику по соседству.

- Василий постой, - просит Берестова Борыльчун.

Василий неуверенно прекращает шаг, Вольх бросает на старосту оценивающий взгляд, кивает Воиславу. Тот встаёт рядом с Берестовым, сохраняя независимый видом. Борыльчун мерит его недовольным взглядом, глядя прямо в глаза хмурится, выказывает недовольство присутствием того, кого и не просили остаться. Воислав не досаждает старосте, упругой походкой отходит на несколько шагов в сторону, но так что бы Василий оставался в поле зрения.

- Так это ты тот чужеземец, что речи складно сказывает? – Борыльчун прячет ухмылку в бороду, загребая очередную горсть чего-то сушеного в виде мелко порезанных сухариков темного на вид.

Берестова удивляет осведомленность старосты живущего в глухих болотах, его персона становится известной. А главное кто или как распространяются подобные вести?

- Ты Василь не ломай голову! Пантелей Лиходольский уже растрезвонил про тебя на все Белоградье, наверное, о тебя еще только Песиглавцы не ведают. Вечно до них новости в последнюю очередь доходит, а все виной их задиристый характер.

Василий пожимает одним плечом, перенаправляет тему разговора:

- Чем обязан?

- Да ничем, - староста разворачивает к нему ладонь правой руки. – Просто я слышал от лесной братии, что чуждый ты нам, нестерпимо чуждый! А я вот гляжу – ну да чужой, вижу, но не так уж и сильно приметна чуждость твоя.

- Повыветрилось все, - отвечает Василий.

- Тебе же лучше, - замечает Борыльчун снисходительно улыбаясь. – Ну ладно ступай трапезничать, а то вы поди уже давно ничего не ели.

Берестов отвешивает короткий поклон и вместе с Воиславом шагают к хате, в которую Малуша завела остальных.

Вход в жилище сделан с торца хаты. Берестов подозревает, что в ней, возможно, всего одна комната. Входят в сени, видят две двери, одна слева другая справа. Левая слегка приоткрыта, и за ней слышны людские голоса. Входят налево. За столом сидят все соратники, с Вольхом во главе - княжной по правую руку, Мазуром по левую. Стол накрыт, ждут только их.

Комната внутренним убранством походит на все предыдущие виденные Василием ранее. Печь стоит справа от входа, у стены перегородки. Труба, правда, короткая, заканчивается на уровне стены. Топится изба очевидно по-черному, хотя сейчас стоит холодной, но запах гари внутри чрезвычайно стойкий. Всюду заметны следы копоти. Потолка нет, при желании можно забраться на печь и перемахнуть на другую сторону перегородки в горницу.

Малуша стоит слева от вошедших, протягивает новоприбывшим гостям пустой черпак, который принимает Воислав. Хозяйка указывает на левый угол, в котором на лавке стоит ушат, а рядом деревянное ведро с водой. Уходит, оставляя гостей одних.

Василий и Воислав, поливая друг другу, умываются.

Стол, похоже, накрыть заранее, когда они еще месили грязь на болоте. Их явно ждали. Но Берестова это теперь не удивляет.

За столом два свободных места. Одно между Бородой и Гораздом справой стороны, другое слевой, на самом конце рядом с Даниилом, напротив Макара. Воислав занимает место подле Бороды и как теперь повелось Берестову достаётся самое крайнее, и как бы сказал ранее – не престижное место.

На столе стоит нехитрая закуска. Посредине занимая много места возвышается братина, наполненная явно чем-то хмельным. В двух блюдах сделанных уточкой, наложена квашеная капуста. Перед каждым стояла дымящаяся миска наполненная, чем-то похожим на пюре. Хлеба на столе нет, хотя Василий и приметил его на одной из лавок возле печи. Лежит краюха небрежно прикрытая тряпицей.

Когда все усаживаются за стол, Борода снимает висящий на братине ковш, черпает самую малость хмельной жидкости. Его примеру следуют остальные и даже не «пьющий» Вольх. Даниил подал и Берестову ковш с напитком, которого едва хватит на три добрых глотка.

- Помянем Петра и всех тех, кто сгинул в ничейных землях, - произносит Борода.

Все как по команде, молча и не глядя по сторонам осушают ковши. Молча же приступают к трапезе.

Василий попробует волокнистое пюре в миске, на вкус походит на нечто среднее между капустой и неспелой дыней, постное и не соленое.

После пюре приступают к капусте. Не очень сытно, но и голод более не терзает. Вот и весь обед. Как только съедена последняя порция, в хату входит Малуша, убирает со стола. Арфения и Милослава в сопровождении Вольха выходят в сени, за стенкой в смежную комнату хлопает дверь. Слышится голос Вольха, ответ поленицы. Снова хлопает дверь, а через пару мгновений вошел десятник.

Буян с Даниилом выносят лишний стол. Остальные устраиваются ко сну. Берестову достаётся участок лавки около разделительной стены ближе к печке. Ложится и почти сразу засыпает. Но прежде чем окончательно провалиться в забытье улавливает разговор Бороды и Вольха.

- Ты доверяешь этому Борыльчуну? – шепчет Борода.

- Он тут хозяин, принял нас по-человечески, авось православный человек! – негромко отвечает десятник.

- Авось..., опять это авось... – в вязких мыслях прокручивает Берестов слова, погружаясь в дрему.

Просыпается во второй половине дня, последним. В хате кроме Вольха никого нет. Старшой сидит у окна, сосредоточено щурясь, чинит сапог.

Василий ищет полукафтанец который бросил накануне рядом с собой, не находит. Десятник заметив поиски, сообщает:

- Не ищи, нашу одежду Малуша забрала, завтра назад принесет чистую.

Вынимает из-под стола знакомый сверток с джентльменским набором, подарок Прохора, отдаёт Берестову.

В хату заглядывает Воислав обращается к Василию:

- Скоро баньку истопим, попаримся, но хозяевам надо с дровами подсобить, пойдем с нами.

Василий кивнув следует за Воиславом. На крыльце у выхода праздно сидит Мазур, лениво разглядывает округу, постоянно щурится. Обходят его идут в восточную сторону. Банька стоит на отшибе, на приличном расстоянии от домов. В общем-то все баньки в селении расположены на периферии, как правило рядом с частоколом. Тут ждёт Даниил, держит в руках двуручную пилу. Рядом, среди бурой щепы, завитой в спираль стружки, покоятся козлы для распилки дров, позади лежит куча старого дерева кем-то натасканная прежде.

Воислав вручает Берестову колун, с сомнением в глаз подводит к большой чурке, вокруг которой валяются свеженапиленные поленья. Даниил и Воислав внимательно наблюдают, что будет делать Василий.

Приходится вспоминать юность, когда лихо орудовал подобной штуковиной. Первый удар идёт вкось, отлетает небольшой кусок от полена, но следующий удар приходится посреди полена, чурка разлетается на половники. Дальше идет споро. Наблюдавшие одобрительно кивают, берутся за распил сушняка.

Примерно через час, когда вокруг Берестова вырастает целая гора поленьев, подтягиваются Борода с Макаром. Михайло набрав требуемой количество дров уходит топить баньку, а Макар раскладывает чурки в поленницу.

Дело ладится бодро, незаметно распилено последнее бревно, расколото финальное полено. Утомленные трудом, украшенные потными разводами по щекам, возвращаются к хате, уставив Бороду приглядывать за паром.

Немного спустя приходить весть, что банька готова. Первыми идут Арфения и Княжна. Вольх сопровождает дев по улице. Местные все еще поглядывают на гостей исподлобья.

Молодцы делятся на пары. В этот раз к Берестову пристаёт Макар:

- Пойдешь со мной в паре?

- Ты же вроде с Мазуром идешь, - почему-то Василию идея Макара кажется подозрительной.

- Да ну его, пусть с ним Воило идет, - отмахивается Макар.

- А может они против меняться?

- Ну, что Воило пойдем со мной, - Мазур вместо ответа спрашивает Воислава.

- А мне все едино с кем, пойдем с тобой, - с равнодушным видом отвечает Воислав.

- Твоя взяла, иду я с тобой, - сдаётся Василий.

Их очередь определяется за Бородой с Буяном, но перед Воиславом и Мазуром.

Уже в баньке Макар стегая Берестова веничком допытываться:

- Ты мне Василь скажи, что ты такое делал, что наши девы на тебя запали?

- Я нечего не делал, с чего ты взял что я что-то делаю?

- Ну как же, вон Арфения как перед тобой хвостом метёт, прилюдно не смущаясь, а я вот к ней то так, то эдак. Все никак, она меня к себе ближе чем на один шаг не подпускает, пробовал я к ней по-разному. Один раз, еще в Лиходолье ухватился я за ее мягкое место, так потом не помню что было, память вернулась когда Вольх ушат воды на меня вылил. Ох и тяжелая же рука у Арфении...

- Как же ты так, ведь она могла тебя и мечем!

- Могла, да вот не сдержался, уж очень она хороша, чертовка, - вздыхает Макар.

У Берестова нет никакого желания говорить на досадную тему, к тому же горячий воздух бани не располагает к беседам. Но молодой ловелас не отстаёт:

- Василь ты чего таишься, я ведь никому не скажу.

- Да не таюсь я, не чего мне тебе говорить, - немного раздраженно отзывается Берестов. – Я ведь и в самом деле ничего не делал и не говорил, даже наоборот сторонился обеих. Так что не знаю почему они ко мне так...

- Ну чем же ты их завлек? Что-то же нашли в тебе... Может потому что ты их сторонишься, оставаясь для них этакой загадкой?

- Помнишь тот сказ, которому я тебя учил - про попа и Балду?

- Помню, как же не помнить, я хоть сейчас рассказать могу!

- Не нужно, я это к тому, что тот человек, сочинивший сказ вот что сказал о женской любви: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей!»

- Ну да? Так прямо и сказал?

- Не только сказал но и написал! А он, говорят, толк в женщинах знал.

Макар затихает обдумывая услышанное, более к Берестову не престаёт. Даже после бани, по дороге домой ни о чем не спрашивает, все идёт и думал.

Войдя в хату Василий замечает, что вся мужская часть в сборе. Ведут себя немного странно, выстроились перед входом, явно ждут его, переглядываются. Как только Макар шмыгает к ним в компанию, вперед выходит Вольх, что-то держит в руках, обращается к Василию:

- Мы тут Василь, тебе подарок приготовили!

- Мене подарок? – удивляется Берестов.

- Ну да, тебе! Вот, носи на здоровье! – и десятник протягивает то, что держал в руках.

Это простая шапка с меховой оборкой, очень похожая на ту, что носит сам Вольх, только новая. По распаренной щеке Василия из уголка глаза бежит одинокая капелька. Это не просто подарок, это какое-то действо. Не совсем осознаёт значения, но для него этот не ахти какой ценный предмет, возможно, самый значимым подарок в жизни. Вспоминает Ведогору, которая, как теперь кажется, осталась уже в другой жизни. Оживляет в памяти, как она сожгла рванье бывшее одеждой до столкновения с Великим древом.

Мнёт в руках полученный подарок, не отрывая глаз от мягкого ворса, произносит:

- Я теперь знаю почему Ведогора сожгла мою прежнюю одежду!

- Почему? – побуждает Вольх к разговору. Хотя по нему видно, что знает мысли Берестова, а спрашивает, что бы удостовериться в правильности сделанных выводов.

- Когда ребенок рождается на свет он все еще связан с матерью пуповиной и для того что бы освободится и получил шанс стать человеком - ее нужно разрезать. Ведогора сожгла мои вещи, потому что старая одежда была для меня пуповиной связывающей с прежним миром, что не давала мне воли. Держа в руках свои вещи, я бы постоянно оглядывался назад и не смог бы порвать эту нить, либо это усилие стоило бы мне очень дорого. А моя прежняя жизнь здесь ничем не может помочь, он там а я тут, это все мешало, отталкивало вас и держало меня чужим. Ведогора, как та бабка повитуха принявшая роды, сделала то, что должна была сделать! Ни больше не меньше. Она позволила, помогла народиться мне в новом мире таким какой я есть, без ноши чуждой вам жизни!

- Ты прав, - добродушно улыбается десятник. – Потому-то она и зовется Ведогорой – это ее предназначение, это ее удел.

- Так значит Ведогора и не имя вовсе!? – соображает Берестов. – Как у Сома?

- Не совсем так, - качает Вольх головой. – Ведогора это то, что назначено ей Всевышним от рождения. А Сом это то что дали ему люди, это то как мы его видим.

- И что же значит ее имя?

- А это ты у нее сам спроси, когда увидишь!

- А ты разве не знаешь?

- Не мое это знание, не мне его выдавать! О предназначении человека, ты должен спрашивать его самого, кому оно назначено. И права у тебя нет, и у меня нет, раскрывать сие знание перед другими! Такие вещи должно только лично испрашивать!

Василий кивает, признавая правоту десятника, провожая взглядом последнею партию идущих в баню.

- Ладно Василь, давай готовить столы, как только Мазур с Воиславом из баньки воротятся так сразу трапезничать будем!

Буян с Макаром пристраивают столы как прошлый раз. Заходит Малуша с большим дымящимся чугунком. Вольх подскакивает к ней, принимает тяжелую ношу. Собирают миски, водружают на стол пустую братину, достают ложки. Остаётся дождаться любителей попариться. Вскоре в мужскую половину входят намытые, наряженные и ухоженные поленица с княжной.

У Берестова начинается обильное слюновыделение, а в животе что-то непроизвольно сжимается. Макар же, глядучи на них, бледнеет, глаза округляются.

К ним пришли две красы, одна – нежная, другая – бойкая. Мирослава являет собой милую, невероятно женственную по-юношески хрупкую красоту. Она как дуновение тёплого ветерка, как ласковое журчание ручейка, как глоток свежего воздуха, как запах сирени. Успокаивает, умиротворяет, заставляет думать о вечном. Арфения ее противоположность. По-мальчишески бойкая, мужественная, но при этом не утратила женственности. Она как вихрь, как потоки Перуницы, как звон мечей – завёт вперед на просторы, на волю, но как огонь может обжечь.

Девы дарят улыбки каждому, даже Макару, который начинал потеть, но только не Берестову. Его игнорируют, обе! Даже проходя мимо, обдавая ароматом свежести и полевых цветов, делают вид что не замечают.

Вольх пробираясь вслед за ними, незаметно для всех бормочет Василию на ухо:

- Это они про твою честь старались.

Берестову ударяет жар в лицо...

«Ну, прямо как пацан!» - корить себя за реакцию. Но одновременно отмечает, что меняется тут. Процесс зашел далеко и одной чертой изменений является то, что чувства выражаются естественно и не принужденно, без обмана самого себя. Даже если вырывается наружу, то никто за это не упрекал. Здесь его ценят как личность, а там это только декларировалось, по крайней мере во многих случаях все было по-другому.

Заходят последние парщики, рассаживаются по местам, начинается ужин.

В этот раз раздают щи на курином бульоне, густо приправленные луком и морковью. Хлеба опять не подают к столу, хотя хозяйка и принесла свежий каравай. Лежит у всех на виду на полке рядом с печкой.

Девы сегодня вечером щебечут как два непоседливых воробушка. Их поддерживает словоохотливый Мазур, частенько встраивается в разговор Борода, вносил слово простодушный Буян. Иногда поддакивают Горазд с Даниилом. Воислав как обычно просто молча слушает, изредка кивая в поддержку разговора. Только Вольх сидит в задумчивости, немного отстранено. Макар же почему-то сникший, ест вяло по сторонам не смотрит, изредка бросает на Василия странные взгляды.

После ужина девы уходят, так и не подарив Берестову снисхождения взором. Макар с тоской следит вслед уходящей Арфении.

Убирают со стола, зажигают лучину ибо солнышко уже зашло. Вечер. Вольх предлагает лечь пораньше, что бы получше выспаться, так как завтра предстоит ночной переход по болоту. Поддерживают, готовятся ко сну. Тут в двери заходит не высокий и даже немного смешной старичок. Деловито пробирается во главу стола, садится на место, где совсем недавно сидел Вольх. Кладёт на стол замусоленную колоду карт с предложением поиграть. Многие отнекиваться, кто-то просто игнорирует предложение. Один Буян стоит и мнётся.

Старичок примечает это, привстаёт, извлекая из кармана на свет пригоршню металлических предметов. Это рубли, видна полтина и медные деньги, монетки неправильной овальной формы не всегда с ровными краями.

Буян, сверкнув глазами, сдаётся, садится поближе к старичку:

- Играем, на что?

- На скоты!

- Нет, нету у меня скотов, ни в гривнах, ни в рублях и даже деньги нет...

- А что есть? - интересуется старичок.

Буян лезет куда-то под полу рубахи, вынимает небольшой мешочек. Раскрывая, высыпает пригоршню круглых разноцветных шариков. Старичок поспешно хватает из кучи несколько, вертит перед лучиной так и этак, но разочарованно произносит:

- Эти камешки и не самоцветы вовсе...

- А я и не говорил, что самоцветы. Играешь?

- Играю!

- Сколько ставишь?

- Две деньги против одного камушка.

- Чего...- возмущается Буян, намериваясь сгрести камешки обратно в мешочек.

- Стой, даю алтын! – останавливает старичок.

Буян чешет затылок, поморщившись машет рукой:

- А ладно, давай!

Старичок по-быстрому раздаёт карты, начинается игра.

- Ты куда витязя кладешь поверх князя, твой витязь моего князя не бьет, - вознесся возглас чуть ли не с первых же ходов. Дальше больше. Игроки спорят, ругаются, перепираются, но играют. Но всегда выигрывает старичок, после каждой партии очередной камешек исчезает у него в кармане. Когда кучка ополовинилась Буян вдруг спохватывается, собирает в мешочек оставшиеся камни заявляя:

- Все больше не играю!

- Ну, на нет и божьего суда нет! – сгребает по-быстрому карты посетитель, прячет их и деловито покидает помещение.

- Где это видано, что бы человек обыграл домового, - Вольх насмешливо спрашивает Буяна.

- Как, где!? Я обыгрывал и много раз! – с гордым видом возмущается Буян.

- Это где и когда, - раздается удивлённый возглас выглядывающего с печи Мазура.

- Я своего домового почти всегда обыгрывал! – поясняет Буян.

Со всех сторон раздаётся негромкий, но дружный смех.

- Твой домовой тебя дурака любит, ты хозяин дома, ему с тобой жить под одной крышей, вот он тебе подыгрывал, хотел угодить! – проясняет десятник причину всеобщих смешков.

Буян не отвечает, насупившись устраиваться ко сну.

Следующим утром Берестов просыпается от чувства, что на него кто-то пристально смотрит. Осязает настойчивый взгляд даже во сне.

Светает. В доме еще сумрачно, все спят. Василий моргает, сгоняет остатки сна, оглядывается. Видит сидящего в глубине красного угла Борыльчуна в расстегнутом кафтане, с не покрытой головой, смотрит непроницаемым взглядом на него. Берестов ойкает от неожиданности.

С печки высовывается не совсем проснувшийся Мазур:

- Вот так, так... – возглас сильнее ойканья Берестова, реагируют уже все остальные.

- Утро доброе, православные! - не таясь, поприветствует Борыльчун просыпающихся.

- Доброе... – за всех отвечает Вольх с подозрением поглядывает на незваного гостя. – Как же ты вошел? Мы все двери изнутри затворили!

- Меня домовой впустил, я же как ни как хозяин, - староста пытается развеять подозрения десятника. – У меня для вас весточка есть, вот я и спешил. Будить сразу не стал, решил дождаться прямо тут.

- Что за весть?

- Приказ! – удивляет всех Борыльчун.

- Приказ? – с нажимом произносит десятник.

- Да, именно!

- И от кого же? – берёт себя в руки огорошенный спросонья Вольх.

- От Мудрейших! – проясняет староста.

- Чего же им надобно?

- Хотят видеть чужака и немедля! – как приговор звучит речь Борыльчуна.

Все разом взирают на Василия, будто ранее никогда не видели.

- По какому такому праву они нам приказывают, - проявляет неудовольствие Борода.

- По такому, что вы на подвластных им землях, на которых же ищите спасение! – спокойно без каких либо интонаций превосходства, даже по обыденному произносит староста. – Они хотят видеть чужеземца, только и всего.

- Хорошо, - соглашается десятник, - мы и сами собирались к Мудрейшим наведаться, после исполнения долга. Но раз хотят видеть немедля, что ж пойдем сейчас.

- Я уже отпустил болотника, - сообщает Борыльчун. – Собирайтесь, подкрепитесь на дорожку и в путь. Я дам проводника, выведет вас к Великому лесу.

Староста встаёт по-княжески запахивает кафтан не вынимая рук из карманов, не спеша, даже как-то по-царски величественно ступая уверенно властной поступью, направляется к выходу. Открыв дверь, задерживает, с порога в пол оборота говорит:

- Вот что молодцы, ваши вещи ждут вас на лавке возле баньки, Малуша успела принести вещи только старшему и чужаку.

Выходит. Молодцы суетятся, толкаются на улицу, Мазур резво как мальчишка протискивается вперед всех. В хате остаются Берестов и Вольх. Десятник уже нашел сверток чистой одежды, облачается.

Василий оглядывается, видит у себя в головах еще один сверток. Это его одежда. Осматривая чистый и подшитый полукафтанец, выглядящий как новый, даже лучше чем когда-то получил от Ведогоры, думает о бескорыстные людей.

- Вольх скажи, что значит слово Добро?

- Дать богу радости!

- Это как так? Как ему можно радость дать?

- А что может порадовать отца нашего Вседержителя, что ему в радость от нас?

- Ну, почитание, я так думаю.

- Это не совсем так, но думаешь в правильном направлении. Радость Отцу нашему, Создателю мы доставим если будем жить по его канонам и претворять их в жизнь!!! Вот и все, не так уж много.

- Что такое канон? – сходятся брови Берестова в кучу.

- От слова кон – изначальное правило! Основа мироустройства то, что положено в начале бытия. Пренебрежение каноном означает нарушение естественного течения бытия.

Василий отмечает новое понятие, но отодвигает в сторону, не это сейчас волнует:

- Другими словами быть православным и есть Добро.

- Православный человек, творит добро, если он истинно православный, а если только зовется... ты сам знаешь.

- То есть, православным быть это еще не есть добро, но православный творит добро – живет по канонам Господа и претворяет их в жизнь, тем самым доставляет радость Создателю!? Теперь я понимаю... Поделись с ближним своим – это есть добро, это и есть радость для Создателя! Добро - ДОставить Богу РАдость.

И тут Берестова пробивает странное чувство, будто соприкоснулся с тайной, повеяло вселенской широтой:

- Вольх, а ты кто такой?

- Как кто? – вздрагивает захваченный врасплох десятник, строит мину непонимания на лице.

- Ну, ты же не десятник, ты не писарь, ты не тот кем себя называешь...

- Как это не десятник...

- Постой, да ты десятник и писарем был, я просто не так выразился. Но все это внешнее, это маска, ты прячешься за этим. Тебе ведь не то что Твердович, тебе ведь и сам князь не указ. И дело тут не только в вере и твоем православии, а в том, что ты нечто большее чем все они. Кто ты, в чем твое предназначение, что значит твое имя, и имя ли оно? – Припоминает Василий вчерашний разговор о Ведогоре.

Вольх перестаёт гримасничать, лицо серьезное, сидел и смотрел на свою левую ладонь, которую трёт большим пальцем правой руки, будто бы оттирает несуществующую грязь. Молчит какое-то время, думает, но отвечает:

- Ты увидел меня, признаю, один из всех. Из князей, бояр, попов, воевод и всех кто был вокруг меня все эти годы. Ты первый! Суть мою видят лишь посвященные люди, колдуны, ведуны, ворожеи..., но им и положено зреть, а ты чужак. Но это делает тебе честь, говорит, что ты незаурядный человек и близок к нам.

Десятник умолкает, продолжая потирать руки, оставаясь в задумчивой позе. Василий не прерывает, ждёт.

- Прости Василь, но сказать тебе кто я есть такой, пока не могу.

- Ты Волхв? – выдаёт Василий предположение ассоциирующиеся с именем десятника. – Ты один из мудрейших.

- О нет... – Вольх удивлён предположению.

- Колдун, чародей, ведун... – сыпет Берестов предположениями.

Вольх в ответ только смеётся:

- Да нет же, нет, нет, нет!!! Не пытай меня Василь, не гадай! Ты не угадаешь ибо не ведаешь этого, а сказать тебе пока не могу.

- Почему?

- Ты еще не готов к этому! Они-то, мои люди к этому не готовы, а уж ты еще дальше их отстоишь в понимании.

Василий хмурится вытянув губы трубочкой, в голове роятся разные мысли, среди них и не вполне хорошие.

- Ты вот раньше говорил, что Волхвы скрывают знания о древних. И сам же произнес фразу, что любому знанию должен быть свой срок. Ты говоришь словами Волхвов!? – припоминает Василий когда-то сказанные десятником слова.

- На то мудрейшими зовутся, не грех умные слова в уста класть.

- И ты мне не скажешь, кто ты.

- Не скажу, я ведь не знаю кто ты!

- Я могу сказать, тайны тут не вижу.

- Но проку мне с того не будет, я ведь не пойму, ибо нет у меня нужных знаний. Вот так и ты не поймешь ибо нет у тебя того же.

- Может быть ты и прав.

- Я русский человек, мое сердце за Русь болит, за нее родную радеет! Так что ты Василь не думай, я свой! Князья бывает Русь предают, а я нет. А вас уж тем более не продам. Не будет от меня подвоха, не пускай сомнения в сердце. Поверь мне!

- Верю, - кивает совершенно искренье Берестов не отрывая взора от глубоких глаз десятника, принизывающих невероятной синевой до самого сердца.

- Вот и хорошо, и давай забудем об этом, - предлагает Вольх. – Придет время, все узнаешь, может и сказывать тебе не придется. Все сам увидишь, дай только срок!

Василий хоть и отдаёт должное аргументам десятника, но внутренне не доволен – любопытство не насыщенно. Но где-то в глубине души понимает, Вольх на все сто прав, просто привык, чтобы сразу и все готовое на блюдечке выложили. Приучен торопиться жить! А это тут не к месту, они умеют жит в отличие от него. И спешат не подгоняя жизнь. Еще учиться и учится.

Все вместе сытно завтракают, собираются в путь.

Немного отдохнувшие чистые и сытые отправились ватагой к главной и единственной площади селения. Там ждёт хмурый и сгорбленный мужик с Малушей на пару. Отводят гостей к строению без окон и одной дверью. Мужичонка отворяет дверь и выносит разные припасы. Дают несколько караваев ржаного хлеба, отсыпаю проса, несколько кусков солонины и вязку лука. Для всей компании этого надолго не хватит. Но требовать большего не могут, хозяева и так обошлись с ними достаточно гостеприимно.

Потом ключник ведёт их в сторону северных ворот. Тут поджидает Борыльчун в компании невысокого старичка, щуплого на вид и мрачной внешности. Староста загораживает дорогу, широко расставив ноги заложив за спину руки, без шапки и вечно распахнутым кафтаном. Берестову он кажется похожим на красного комиссара из революционных фильмов. Это сходство в данной позе совершенное.

Староста оглядывает тощие походные мешки гостей, качает головой, поясняет:

- Я велел вам дать еды на три дня, этого должно хватить что бы добраться до Мудрейших, там уже они будут заботиться о вас и снарядят в дальнейшую дорогу если понадобиться.

- Благодарствуем за хлеб и соль, за кров! – благодарит в ответ Вольх.

- Вот вам проводник, - указывает Борыльчун на стоящего рядом старичка. – Его зовут Топтырь, он выведет вас к самому лесу. Дальше пойдете сами, сначала по дороге древних на запад. Затем справа увидите широкий просвет, там тоже когда-то была дорога древних, ведущая в Мусаиловград, теперь там лишь тропа. Пойдете по ней на север вглубь Великого леса, там вас и встретят.

- Благодарю тебя Борыльчун, - еще раз выражает благодарность десятник.

Староста кивает и продолжает не меняющейся интонацией:

- Это еще не все. Сегодня ночью болотные жители принесли вот это, - он указывает в сторону частокола, где рядом у основания лежит котел. – Возьмите вам пригодиться.

Вольх отвешивает сердечный поклон, Буян подхватывает котел. Василий сразу узнает по царапинам и вмятинам, это их вещь, бросили за ненадобностью несколько дней назад на одном из островков в болоте.

- Желаю вам, доброго пути! – напутствует староста.

Ворота отворяет вчерашний привратник. Борыльчун с непроницаемой миной, стоит и смотрит вслед. А когда гости почти выходят за ворота вдруг останавливает их:

- Постойте, следует кое-что вам поведать!

- Мы слушаем, - отвечает за всех Вольх.

- Недавно объявились на окраине Великого леса конные черноградцы там, где начинается дорога древних. В том месте они сотворили заклятие Рамар. Будьте осторожны, теперь их никто не видит и никто не знает, где они!

Сказав староста резко разворачивается в обратную сторону, уходит прочь.

Удалившись от поселения на приличное расстояние, Борода спрашивает Вольха:

- Что же это за заклятие такое, Рамар?

- Древнее заклятие, говорят, досталось Черноградцам от древних. Оно скрывает от глаз простых людей и зверей все, что пожелает заклинатель.

- Они теперь вот, что не видимы? – насторожен Мазур.

- Почему же, видимы! - ответил десятник. – Мудрейшие, и иные посвященные видят всегда, заклятие им не помеха. Но сквозь его, их не замечают простые люди. Правда, только на расстоянии, а вблизи становятся, видимы всем.

- Вот где ж они могут быть? – не перестаёт тревожиться Мазур. – На болотах?

- Нет, туда они точно не сунутся, - качает головой десятник. – И в Великий лес тоже, Волхвы сразу обнаружат.

- Ну и где же они тогда?

- А этого я не ведаю, - но всем нужно быть на стороже. – Кто знает, какие подарочки нам могут приготовить. Хоть путь им в Великий лес и заказан, но рисковать не стоит.

Топтырь, ведёт удобной тропкой, почти не петляла, на Северо-Северо-запад. Только пару раз приходится делать резкий крюк в западном направлении обходя, с первого взгляда, вполне безобидные омуты.

Во второй половине дня далеко на севере, дрожит миражом, словно дымка морёного дня, стена Великого леса. Глаза, привыкшие за две недели к болотному однообразию, мокрым безрадостным просторам, отказываются верить, что скоро они окажутся в нормальном и сухом лесу. Но день убывает быстро, а лес приближается медленно. К закату Топтырь выводит на островок, советует готовиться к ночлегу. Хотя до леса кажется рукой подать, еще немного и долгожданное волшебство зелени примет в чинные объятья, никто не перечит, ибо нет защиты волей водяного.

Проводник бросает вещи на землю, изымает из походного мешка кучу колышков, старательно соблюдая интервал, расставляет по периметру островка. Каждый колышек имеет прикрепленный к вершине амулет, каждый раз новый. Топтырь, закончив работу, рекомендует никому не выходить ночью за круг, дабы не нажить смертельных неприятностей.

Шкварчит дымный костер, обдаёт брызгами искр днище котла, где спеет запоздалый ужин. Трапеза начинается с заходом солнца, есть приходиться под аккомпанементы странных звуков доносящихся с болот, которые с каждой минутой становятся все насыщеннее и многоголоснее. Кто-нибудь сидящий у костра, нет-нет, да и оглянётся на болото. Топтырь невозмутим, всецело полагается на выставленную защиту. Да еще Вольх с Воиславом держатся ровно с непроницаемым видом. Княжна немного напугана, постоянно жмётся к поленице, которая ведёт себя сдержанно, но и в ней чувствуется некоторое напряжение, ежится при особо громком звуке за спиной.

Вольх решает не ставить дозор, как и все время, проведенное на топях. Местных чуд не боится, а врагов в болотах не ждёт.

Утром встают ещё до солнца, но горизонт на востоке уже алеет. Большая часть неба, с западной стороны затянуто густой облачной пеленой, которая всю ночь скрывала небо от взоров. Но теперь небо очищается от восточного края. Возможно, впереди ждут ясные деньки.

Топтырь встаёт, идёт к колышкам, желая один из них вынуть из земли, задерживается, выпрямляется и смотрит на болото. Подходит Даниил, осматривает местность, но ничего не примечает.

- Ты чего-то ждешь? – спрашивает он.

- Жду, конечно, солнца! – постным голосом отвечает Топтырь.

- А чего, нет же никого.

- Как это нету, а это тогда что? – проводник указывает на лежащее прямо перед ними почти вплотную к островку, нечто сферообразнное обтянутое тиной и водорослями, что там именно невозможно разобрать.

- Чего это там?

- А ты выйди за круг, узнаешь! – предлагает проводник.

Даниил испуганно мотает головой, пятится назад.

Подмигивает из-за горизонта краюшек солнца, лучи мечутся на поверхности болота. Странный пузырь плавно исчезает в трясине, оставляя ровная водная гладь. Топтырь выжидает еще минуту для верности, не оглядываясь по сторонам, собирает оставшиеся колышки. Уложив вещи в мешок, завязывает и закидывает за спину, надев шапку, обращается обо всем:

- От острова пойдете прямо на север, никуда не сворачивайте, там и выйдете на дорогу древних.

- Так ты что ж, и не разделишь с нами трапезу? – удивляется Вольх спешке проводника.

- Нет, мне нужно засветло до дома добраться, а то нынче полнолуние, вон как болотная живность беснуется. В такое время ночью на болоте лучше не бывать, - объясняет Топтырь причину поспешности.

Десятник понимающе кивает, благодарит за помощь. Проводник отвешивает глубокий поклон, поворачивает вспять, не оглядываясь, хлюпает по вязкой жиже.

Завтракают быстро, лишних разговоров не ведут, проводить следующую ночь рядом с болотами нет никакого желания. Берестова же подстегивает желание увидеться с Волхвами, не терпится узнать, возможно ли вернутся назад. С одной стороны тянет домой, сильно соскучился по семье, с другой уже крепко прирос к этим людям и необычному духу, идущему с ними. Уже не может представить своей жизни без этих простых, с какой-то стороны мудрых, необычных по-доброму и в чем-то безумно родных людей... И себя чувствует здесь как дома, а та прошлая жизнь становится необъяснимым образом чуждой, далекой и не добрым, с каждым днём, проведенным здесь, это ощущение лишь усиливается. Где-то тлеет иллюзия, что годы, проведённые там, с другой стороны врат, были годами, оставленными на не гостеприимной чужбине. Эти два противоречия рвут душу. И только семья определяет баланс.

Как не казался Великий лес близким, но до него добираются почти до полудня. Болота в этом краю так же имеет берег, но сильно подвергшийся эрозии. Он все еще отчетливо виден, но не такой эффектный как в районе Тросянки.

Выходят на длинную косу уходящею вглубь болота сажень на двести, движению мешает густой бурьяном. Но по ней, не хлюпая, можно добраться до берега, покрытого низким, но густым кустарником, а за ним уже начинается лес.

Пройдя не многим более трети пути по косе, Горазд машет рукой, командуя:

- Прячьтесь, там, на берегу в кустах кто-то есть.

Все без лишних слов залегают в бурьян. Воислав осторожно высовывается, осматривает берег. Пару минут тихо, а потом раздаётся его голос:

- Похоже, что там бродит лошадь...

- Вижу, - вторит Горазд, - и она одна. Всадника где-то не видно.

Подает голос Вольх:

- Горазд, а не твой ли это Гагавет там бродит?

Семистрелец бросает на десятника взгляд с тенью надежды в глазах:

- Сейчас проверю.

Ныряет в бурьян. Некоторое время ничего не слышно, вокруг покой и тишина, даже замеченная скотина не выдаёт себя. Наконец округу оглашает радостный возглас Горазда:

- Гагаветушка, друже верный мой! Ты нашел меня.

В ответ раздаётся короткое, но радостное ржание. Гагавет продирается сквозь прибрежные кусты, без раздумий сигает с невысокого берега навстречу хозяину.

Ватага уже не таясь пробирается к месту встречи Горазда с преданным скакуном. Дойдя до них Вольх, выражает озабоченность:

- А не привел ли Гагавет за собой кого как прошлый раз?

Горазд оглядывается на старшого с некоторой обидой, заступается за гривастого любимца:

- Это не он привел, просто враг не глупый!

- Вот то-то и оно, что не глупый и цепкий, - вздыхает Вольх. – Они верно уже приметило взнузданного жеребца рыщущего в округе. Следы наверняка видели, а читать их они умеют. Уже точно поняли, что среди нас есть его хозяин к которому он вернется. Могут просто следовать за Гагаветом.

- Ну, это мы сейчас проверим, - заверяет Горазд десятника. – Мимо нас с Гагаветом ни одна мышка не проскочит!

- Уже проскакивала! – напоминает Вольх.

- Там засада была, очень толковая, - хмурится Семистрелец.

- Здесь тоже может быть засада. Так что будь внимателен.

- Хорошо! – чеканит Горазд. Вскакивает в седло и был таков.

Продравшись сквозь кустарник, выходят на довольно широкую в полсотни саженей межу, которая отделяет лес от прибрежных зарослей и уходит, насколько можно обозреть, далеко вперед и назад. Самое странное, но ни лес, ни кустарник на межу не зарятся, возникает чувство, что все вокруг посажено ровно по линеечке и кто-то каждый раз удаляет проросший на ней молодняк. На меже растёт лишь трава.

- Какое место странное, - произнес Василий вслух осматривая округу.

- Это и есть дорога древних, - сообщил Вольх.

- Не похожа на дорогу, это поле какое-то, - сомневается Берестов.

- Да нет, здесь она под нами, - заверяет десятник. – Дорога очень древняя, многие века опадали листья с деревьев, ветры и дожди наносили землю, росла трава и умирала, утолщая из года в год это покров, вот и скрылась дорога под слоем земли.

- Странно вот, что деревья не проросли, вот же совсем рядом стоят! – замечает Мазур.

- А не растут потому, как древние наложили на каждый камень заклятие, защищающее от корней любых растений, дабы уберечь дорогу на многие века от разрушений. Вот и не растут тут деревья. А когда земли нанесет поболее и слой укрывающий дорогу станет толще, вот тогда и деревья станут расти, поверх не касаясь камней!

- Вот, первый раз я на дороге древних! – вдохновенно шепчет Мазур и даже снимает шапку желая приобщиться к памяти древних.

Некоторые следуют примеру, видимо и их впечатлило величие наследия ушедшего народа. Так и стоят несколько минут.

- Ну все братцы, пора в путь! Дорога никуда не денется, тут есть места, где она видна, - заверяет Вольх.

Двигаются в путь, по ровной и удобной дороге, подобной еще не встречали в этих краях. Идти здесь намного комфортней, чем по нижнему тракт ведущему из Горохова в Тропу. Пройдя тут пару верст, натыкаются на первые признаки существования дороги. Слева, на краю полосы отчуждения виден полуметровый столбик из белого камня. Возможно, когда-то он был выше, но теперь осталась лишь основа. А еще через треть версты достигают поворота, где резко обрывается кустарник, местность голая. И тут на глаза является дорога древних, участок длинной в пару сотен саженей.

Она представляет собой брусчатку вымощенную белым прямоугольным камнем уже знакомой фактурой по руинам городов. На каждом плотно подогнанном друг к другу бруске различима витиеватая гравировка, на каждом не похожая на другой. По краю выложен бордюр из блоков покрупнее, с округлым верхом. Дорога с учетом того что ей не менее полутора тысяч лет сохранилась в превосходном состоянии.

Берестов приседает, чтобы получше рассмотреть гравировку. На каждом камне четко проступает оригинальный символ, это какие-то растительные орнаменты, на одном нечто похожее на подсолнух, на других приметны дивные животные, а где вполне узнаваемые. Иногда видны какие-то знаки, некоторые из них довольно сильно походят на буквы, виденные прежде на Вестовом камне в Горохово, сообщавшем про заложение Истока, только они более завитые. Прямо перед глазами знак, сильно напоминающий малую латинскую h, но с добавочной перекладиной на длинной палочке и естественно с узорчатыми завитушками. Василий водит палацами по ее изгибам, пробуя на ощупь символ древней цивилизации.

- Это буква Гервь, - подсказывает Вольх.

- Как это буква? – удивляется Берестов.

- Буква из азбуки, помнишь, я тебе ее уже называл, - поясняет десятник.

- Я помню, только как так может быть, что у вас с древними одна и та же азбука. Вы что используете их Азбуку, - не может взять в толк Василий.

- Нет, наши предки и древние пользовались одной и той же азбукой, никто ни у кого нечего не брал!

- Значит наши предки и древние одного корня!

- Не обязательно, просто они тоже чтили Всевышнего, его заветы, были людьми православными и он дал им азбуку, как и нашим предкам.

- Как это дал? Спустился с небес и дал ее в руки или на земле написал? – у Берестова опять льётся из уст ядовитый скепсис.

- Вот ты опять спешишь, - упрекает Вольх. – Азбука дана нам по-другому. Был человек, может не один, не в одно время, чист помыслами и душой, был близок к Творцу, чтил его заветы и внимал его гласу. Вот ему и явил наш Отец всевышний Азбуку, как завет, что бы он или они передали ее дальше людям, дабы снизошло на них просветление грамотой и словом!

- Хорошо, пусть так, - не удовлетворенный объяснением Василий продолжает атаку на логику десятника. – Но откуда ты знаешь, что они были православными и чтили бога?

- Потому как они и мы звали Создателя нашего одни именем!

- Вашего бога! – дистанцируется Борода от речи десятника.

Но Вольх не реагировал на его, делает несколько шагов вперед, указывая на брусчатку, со словами:

- Вот читай!

Берестов отчетливо видит слово РОД. Сразу вся мозаика из хаотичного набора знаков и рисунков, превращается в осмысленную книгу древних в хранилище знаний. Где каждый знак и рисунок наполнен смыслом и расположен в надлежащем каждому месте. Тело пронзает нежданный порыв - сойти с дороги, дабы не осквернять знания оставленными древними. Смотрит на рисунки и буквы, пытаясь постичь, что здесь написано и изображено. Но смысл, запрятанный в них, ускользает от понимания, не даётся. Да и многие из букв просто не знает:

- Что же здесь написано?

- Того я не ведаю, - пожимает плечами Вольх. – Письмена я эти прочесть не могу, особым языком писаны, не тем что в их городах. Здесь какой-то иной смысл вложен в них, возможно это какие-то заклятия или тайный язык.

- Жаль, - вздыхает Василий.

- Ладно, время идет, а мы стоим, пойдемте дальше! – призывает спутников десятник.

Его слушают, снова двигаются в путь. Берестов поначалу часто оглядывается. Уличив момент, обращается с вопросом к Вольху:

- А чего же у них буквы то такие приукрашенные?

- Потому, как убеждены, были, что Слово не только разум, слух и уста услаждать должно, но и глаз, потому и украшали. Этим оказывали почтение и уважение и Слову и самим себе!

- И откуда ты все это знаешь? - удивляется Василий вольности познаний десятника.

- Часть прочел в старых грамотках, еще будучи в княжеском приказе, что в иных местах. Многое познал от ведающих людей. Знание, рожденное на земле, никуда не уходит, оно остается среди людей, нужно только правильно искать и главное слушать и слышать Слово! – отвечает десятник.

По пути еще несколько раз попадаются открытые участи дороги. Только не такие обширные, как тот первый, не производят сильного впечатления. Один раз натыкаются на участок, где овраг, идущий к болоту, подъел дорогу, на дне лежит множество брусков с дороги подмытых водой. Древние защитили дорогу от корней растений, но не смогли защитить от времени и стихий природы. Рано или поздно дорога исчезнет либо под слоем земли, либо ее куда-нибудь смоет. О ней забудут, так и не узнав, что же написали здесь древние, что за послание хранят белые камни.

В самом начале вечера достигли обещанной развилки. От главной дороги четко на север уходит не очень широкая, в двадцать саженей, открытая полоса, поросшая невысокой травой. По краям, словно гиганты часовые, стоят огромные деревья, распростёрты могучие ветви над тропой, создают густой навес из ветвей и листвы, рождая эффект туннеля в лесу.

- Все, здесь дождемся Горазда, а потом пойдем в лес! – велит Вольх.

Делают привал, опускаются прямо тут на траву. Некоторое время сидят молча, но потом княжна мечтательно произносит:

- Вот бы Волхвы пропустили нас через Лес до родной сторонушки. Идти тут одно удовольствие, никаких ворогов можно не страшиться и дома скоро будем. Я уж так по батюшке соскучилась!

- Не думаю, что они позволят идти через весь лес, - с пониманием в голосе разочаровывает десятник княжну.

- Почему? – удивляется дева.

- Чуды лесные против что бы их беспокоили люди, особливо они не любят христиан.

- Чего же они нас так невзлюбили? Чего мы им сделали? – хмурится Борода.

- Это все из-за латинцев, из-за того что с братьями их на своих землях учинили именем Христа и под сенью златого креста, а для них все христиане одним миром мазаны, – объясняет Вольх причину нелюбви.

- Вот ведь, не видят разницы, ведь каждому православному христианину известно, что латинцы не правильные христиане! – огорчается Борода.

- Да, вот только латинцы думают наоборот, что это вы неправильные христиане, что это вы предали Христа! – напоминает десятник.

- Мало ли что они там говорят, но мы чистоту нашей веры блюдем, а вот они на злато обменяли!

- Ну, то ваш спор, не мой!

Борода не развивает тему дальше, как это было раньше, смолкает, погрузившись в думки, омрачающие добрый взор не молодого ратника. Что последнее время случается с ним достаточно часто. Молчат снова.

Берестов же осматривая окрестности, невдалеке примечает белый камень, и опять стремятся мысли о дороге, проносятся образы странных письмен, предстает обвал в овраге. Вздыхает:

- Вот ведь, исчезнет дорога совсем и не узнают люди, что же на ней написано.

- Знания эти не пропадут, всё давно записано Мудрейшими, – успокаивает Вольх.

- Как это, она же под землей? – кривится Василий, а потом пускает колкость. – Может и им Всевышний нашептал...

Но тут же жалеет о сказанном, вот только слово вылетело. Вольх взирает на него с сочувствием, но отвечает:

- Нет, зачем же. Они просто записали все еще тогда, когда дорога была видна. Давно это было.

- Бумага за это время истлела уже, - с сожалением произносит Берестов.

- Так они и не на бумагу писали, - излагает десятник. – Они все надписи занесли на дощечки, их окунули в воск и хранили в особом месте. А когда проходит определенное время переписывают, но и старые не выбрасывают.

- Вот значит как, сколько же тогда живут Мудрейшие?

- Значительно дольше, чем обычные люди, но точно знаю, не более двух веков!

Василий просто кивает. Для него и два века внушительныё сроком. И вновь пауза, но длится пару минут, ее прерывает уже Вольх:

- Я Василь, по твоим словам вижу, что ты сомневаешься в своей вере - в отца нашего Вседержителя!? Не веруешь?

- Не знаю, - пожимает плечами Берестов.

- Значит, не веруешь, - заключает десятник. – Ибо тот кто верует, отвечает всегда четко – я верую! Сомнения появляется у тех, кто не имел веры или утратил ее, а в душе одни сомнения.

- Хорошо Вольх, - не отпирается Берестов. – Я сомневаюсь, не верю, что он есть. А знаешь почему?

- Почему же?

- Да потому что сколько людей возносили к нему мольбы о помощи, сколько несправедливости сотворено людьми над людьми и не только, сколько бед и несчастий, а он не разу не оказал им помощи, не разу не явился, не разу не покарал зло!

- Понятно, - снисходительно улыбается десятник. – Ты просто не понял всей Его мудрости в этом!

- Мудрости!?

- Ты не спеши, ты сначала выслушай, а потом будешь возмущаться.

- Хорошо!

- Люди относятся к Всевышнему потребительски. Требуют от него милости, а если не получают, то разочаровываются в вере! Но тем самым делают хуже только себе. Вот смотри.

Вольх берёт лежащую рядом с ним сухую ветку, ломает палочки одинаковой длинны и на ровном месте строит нечто вроде башни. Ставит четыре палочки вертикально, еще четырьмя соединил их поверху меж собой, поверх возводит второй ярус, но дальне не строит. Получилась не совсем устойчивая конструкция.

- Представь себе, что это мир людей, - указывает на башенку. – В жизни все взаимосвязано, одно держится на другом, одно связано с другим. Жизнь без существования другой жизни невозможна.

- Соглашусь...

- Теперь смотри, одна из этих палочек предположим, какой-то человек. Он взывает к Всевышнему с мольбой, что ему тяжело, он не желает нести этот груз, он хочет, что бы отец наш Вседержитель избавил от этого. Предположим, Создатель внял его мольбам и решил избавить от тяжкого груза.

При этом десятник хватается за одну из средних перекладин, дёргает из сооружения, башенка, естественно рушится.

- Вот что тогда случиться со всеми нами если вмешается Всевышний. Конец света, а христиане называют его Армагеддоном.

Берестов молчит с непроницаемым лицом.

- Отец наш Всевышний создал жизнь, он вдохнул в плоть земную свой дух - так возникла душа живая. В растения он вложил малую толику себя, в животных поболее, а в людей больше всего – столько, чтобы мы могли иметь разум, могли мыслить и осознавать Его!!! Он дал нам самое главное, дал нам Волю-вольную и свои каноны, что бы мы знали, как нужно жить. Мы автономны, мы творим, что хотим и можем, то, как разумеем, и Он не вмешивается - ибо мы Вольны. Мы не водим своих детей за ручку, когда они вырастут, так и Он не надзирает над нами, хоть и зрит все, что мы творим. Повзрослевшие дети сами вершат свою судьбу, и мы не можем в нее вмешиваться – это их жизнь это их право, это их Воля. Так и наш Создатель не вмешивается в нашу жизнь, не водит нас за ручку - мы наделены великим благом вершить свою судьбу, ибо у нас есть Воля! Но и это благо может быть обращено во зло! Но Он все равно не вмешивается, ибо знает, что его вмешательство погубит все, что Он создал, погубит жизнь!

Вот в этом таится великая мудрость, которую человек подавшийся своим страстям и думающий только о своем личном благе, не в состоянии постичь, ибо хочет что бы всегда было так как он того желает и иного не приемлет! А в гордыне своей и своем глубинном невежестве, утонув в злате и роскоши - отрицает Создателя, Отца нашего и отравляет разум иным заблудшим людям. Ибо они становятся невежественны, даже если обучены грамоте, даже если они учены – они просто не понимают главного, отрицая Вседержителя и попирая его законы - они становятся рабами тех кто наделен пороком власти и никакая свобода не сделает их свободным и не заменит главного, воли-вольной! Невежественный человек никогда не сможет постичь Воли, его удел свобода. Удел таких людей довольствоваться малым ибо на большее нет понимания!

Но вот когда наше тело умрет и душа отправится туда, откуда она пришла, вот тогда Он спросит с нас за всё и воздаст по заслугам каждому и за все дела наши!!!

Василий так и сидит безмолвным. Уж очень необычна речь десятника. Он привык к тому, что бога нет - это мракобесие. Его учительница однажды привела, как ей и ему казалось, вполне убедительный довод, в пику утверждению что бог на небе, сказав – космонавты летали в космос и никакого бога не видели. Но самым сильным доводом против, для самого Василия было то, что бог не вмешивался в дела людей, не карал зло, не помогал обиженным, не отвечал на мольбы людей.

Но вот такой доказательной логической связки не встречал в жизни. Нечего противопоставить словам Вольха, просто обезоружен, материализм пасует - тупик. Единственный аргумент, который можно противопоставить, что вера в бога - это не научно. Но сейчас, среди этих людей, фраза просто не уместна.

Десятник, видя растерянность Берестова, после нескольких минут молчания добавляет:

- Бога нельзя где-то увидеть или найти, его нельзя потрогать руками или услышать ушами. Его можно осознать, увидеть, слышать, ощутить, только душой. И только тем у кого она жива, а не поражена пороком власти, златом или иными страстями.

- Кто-то скачет, - встрепенувшись, подскакивает Воислав.

Все разом взвиваются на ноги, рефлекторно тянутся к оружию и потихоньку пятятся к лесу. По дороге на восток обзор отличным, видно достаточно далеко. Появившийся на дороге всадник находится на пределе видимости, но разглядеть толком пока не возможно. Но глазастый Макар узнаёт:

- Это же Горазд!

Напряжение спадает, руки отстают от рукоятей. Вскоре Горазд настиг их и, не слезая с коня сообщает:

- Я съездил по дороге на осемь верст, на восток. Там нет никого и не было уже давно, так что все спокойно!

- Это хорошо, - кивает Вольх. – Мы теперь пойдем на север, через лес, тут будет намного спокойней.

- Ну, береженного бог бережет, поеду-ка я вперед, посмотрю дорожку.

- Поезжай, - соглашается десятник.

Лес, растущий по краям брошенной тропки, кажется совершенно не проходимым. В первых рядах ветвится молодняк, топорщит зелёные кудри густой стеной, перемешан с ершистым кустарником, картину дополняет валежник - все это плотно обвито вьющимися растениями, внешне похожими на хмель. Путь по лесной дороге не прост, тропка то и дело прерывается сломанными ветками, поваленными стволами, иной раз трухлявыми, что крошится под ногами, будто песочные замки, то свежими к которым без топора не подступишься.

В самом конце вечера, когда до захода солнца, невидимого в толщи дубравы, остаётся не боле часа. Путники достигают обширной лощины, здесь лес широко расступается, образуя обширныё луг. По дну бежит сереброголосый ручеёк.

На другой стороне появляется Горазд, не спеша едет на встречу. Поравнялись на их стороне, на полпути к ручью.

- Все спокойно, - сообщает Горазд с ленцой в голосе. - Там на той стороне есть неплохое место для ночлега, ступайте туда.

- Ладно, - принимает Вольх совет. - А ты что же?

- А я еще раз съезжу по нашим следам, проверю, что бы не было неожиданностей.

Неспешной рысью удаляются в обратном направлении. Через пару минут, после того как Горазд исчезает за южным гребнем лощины, он возникает вновь, мчится во весь опор, при этом отчаянно машет рукой.

- Черноградцы! - вопит следопыт.

Следом за ним, будто сквозь пелену пространства, прорывается в явь черный всадник. Метает дротик в Горазда. Попал. Гагавет спотыкается, заваливается набок, а верховой слетает кубарем, катится впереди лошади. Но Горазд мгновенно ориентируется, вскакивает на ноги, бросает короткий, полный скорби на верного, но поверженного друга чешет до своих что есть сил.

- Бежим, - приходит в себя от неожиданности Даниил.

- Стойте, - тут же обрывает Вольх. – Поздно, нужно держаться всем вместе.

На гребень высыпает десятка три черноградских всадников, но не спешат. Тут своих нагоняет Горазд.

- Встанем за ручьем, нам будет легче, - приказывает десятник.

Черноградцы же едут медленно, разматывают сети, готовятся ловить добычу объезжая по флангам, зажимают в полукольцо.

- Они вот все же решились, сунулись в лес, - удивлён Мазур.

- Значит, добыча эта им важнее, чем все страхи перед Великим лесом, - замечает Арфения.

- Эх-хех, что же ты Горазд, куда смотрел!? – бросает упрек Борода.

- Он тут не причем! – заступается Вольх. – Это все заклятье Рамар!

Василий оглядывается и отмечает правоту десятника, бежать не следует. До ближайших деревьев далеко, а тягаться с конными в скорости бесполезно, переловят как зайцев без труда. А вот тут стоя на берегу ручья плечом к плечу они не легка добыча и черноградцам придется попотеть, что бы взять живьем!

Воислав толкает Василия себе за спину, но при этом суёт один из двух своих топориков. Берестов оказывает во втором ряду вместе с княжной.

- Как завяжется сеча, убегайте в лес вместе с княжной, мы попробуем их удержать, что бы дать вам возможность уйти, - шепчет ему Воислав, вытягивая меч из ножен.

Василий не протестует, толку от него в бою почти никакого, самострела нет, а вот один раз княжну от ворогов увел, и теперь доверяют заботу о ней.

- А, ну давайте-ка сюда, бесовское отродье!!! – рычит Борода, потрясая оружием. – Сейчас я вам воздам по заслугам, за все сполна...

- Успокойся Михайло! – взывает к нему Вольх. – Тут думать надо как княжну от них уберечь.

- Прошло время думать, пришло время убивать! – шипит в ответ Борода, продолжает кричать. – Сюда, вот он я, давайте идите, сегодня я буду мстить!!!

- Михайло! – десятник безнадежно стучится к его рассудку.

Борода входит в раж - гневный и безрассудный. Уже ничего не слушает, жаждет крови, совсем не думая о том, что эта жажда будет последним, что испытает в этом мире.

Черноградцы между тем не торопятся, медленно и осторожно приближались к обреченным людям, продолжая разматывать сети. Особые сети, созданные только для того, что бы ловить рыбу лишь одного вида – рекомую человек. По выверенным и отточенным действиям, чувствуется, что в этом деле они профи. Вылавливание человекообразных на убой, своему кровавому богу, доведено до совершенства.

Горазд натягивает тетиву, выбирает воина, что посредине, стреляет. Всадник просто пригибает голову и стрела, скользнув по шлему, не причинив никакого вреда, отлетает поодаль в траву.

- Оставь, - бросает Вольх стрелку. – Видишь сколь на них железа, без толку это.

Горазд подчиняется, вынув меч, готовится к рукопашной. Черноградцы закончив приготовления на миг замирают, изготавливаются к решительному броску.

- Как вы посмели нечестивцы явиться в наш лес! – рокочет над лугом стальной глас, идущий с западной стороны, от леса.

От голоса у Берестова бежит по спине холодок. А черноградцы тут же бросают сети, хватаются за оружие, вмиг забыв кого так долго преследовали. Жмутся друг к другу, сбившись в кучу, готовятся к круговой обороне.

В западной стороне, на другом берегу ручья не спеша, но величаво шагает белый старец. Одет в длинные белые одежды, поверх которой рассыпаны белые волосы - головы и длинной бороды. В правой руке держит белый резной посох, которым помогает при ходьбе. Светлый образ старца и простота одеяния, резко контрастируют с чернотой и роскошью черноградцев.

- Вы пришли без спросу как воры, с собой принесли смород вашего мерзкого бога, несёте зло в наш лес, - продолжает старец речь. – Вашему племени путь сюда закрыть, но вы явились нарушив сей запрет. Так отбросьте же оружие, падите ниц и просите прощение, тогда вам будет позволено уползти в ваши вонючие норы в горах.

Один из черноградцев, видимо старший среди всех, ударяет клинком о щит, подчиненные вторят ему. Получилось эффектно. Но сие действо значит отказ.

В это время из леса за спиной у старца появляется десятка два странных воина. Одеты в темно-серые одежды, поверх накинута волчья шкура, а голова шкуры образовывает капюшон, который скрывает лица. В руках ничего нет, но у каждого на поясе висит огромный тесак. С противоположной восточной стороны объявляется еще десятка полтора таких же воинов, а еще полтора со спины у черноградцев, беря их в кольцо.

- Что ж, вы сами выбрали свою судьбу, и за это вам придется заплатить, - ни на минуту не останавливая поступь, продолжает говорить старец.

Затем обращается к странным людям, пришедшим следом, с приказом:

- Убейте их всех!

Люди в шкурах мгновенно с шага переходят на бег, развив максимальную скорость, вдруг пригибаются, опускаются на четвереньки, продолжая стремительное движение вперед все ускоряясь и ускоряясь. Но в тот момент, когда они пригнулись, Берестову привиделось, что они и не люди вовсе, а огромные волки, атакующие врага.

Черноградцы не пасуют, решительны, пригибают пики, ожидая летящих на них человековолков. Мгновение и волки стремительно, разом прыгают на черноградцев, но некоторые из них успевают вздеть отдельных атакующих на острие пик. Но все же воины из леса в прыжках сшибают всадников наземь, где продолжается возня боя. Кони дико ржут, дергаются, пытаются шарахаться от нападающих, а те кто лишился седока в диком галопе разбегаются в стороны.

*****

Вьется вокруг кровавая пелена, скручивается в купол. Дрожит пространство за приделами словно мутно-багровый океан. Искажена перспектива, размыты очертания предметов, нет четкого образа за пределами магической завесы. И только оранжевые сполохи на багровом фоне, словно лица жертвы изломаны в муках, будоражат воображение извлекая из памяти вопли терзаемой жертвы искусными руками старого служителя. Агония умирающего запечатлена в мираже завесы, не скрыться не забыться, только терпеть и двигаться к цели. Небо угольно-багровый свод, солнце черная дыра и выйти за пределы нельзя, падёт защита.

День идет за днём образы замученной жертвы единственное явление сопровождающее путников сутками. От этого можно сойти с ума и только четкая цель и мужество не дают раскиснуть. И вот в один из дней труды и терпение вознаграждено. Найден след всадника в землях где этого быть не должно. Появилась надежда, но превратилась почти в уверенность, когда удалось разглядеть след подковы с семью перекрещенными стрелами. А несколько часов спустя отпечатки копыт смешались с людскими. Число отпечатков совпадает с количеством беглецом виденных последний раз уходящими в болото. На лицах гвардейцев улыбки, решительность и упорство достославного Ку вновь привела к заветной добычи, остаётся схватить и крепко держать. Фора у ро-со несколько часов, но они пешие и похоже не подозревают о преследовании, искусство посвященного Яш-Ха сделало свое дело.

Вперед рвётся уставшая конница, но труден путь, повернули беглецы на север, много препятствий, но ничто и ничто не может остановить решительных и самоотверженных людей. День близится к закату, следы все свежее и свежее, совсем скоро, свершится разрядка. И вот навстречу движется силуэт, всадник, размытая фигура в багровых тонах, с каждой секундой ближе и четче, наконец всадник видим почти без искажений, резко остановился, его глаза охвачены ужасом, увидел, реагирует мгновенно, даёт стрекача. Завеса лопается словно мыльный пузырь. Вновь над головой синее небо а вокруг зелень и древесные цвета, многие теряются мешая тем кто не теряет самообладания. Лишь один успевает начать погоню.

- Вперед, за ним! – рычит Ахав-Тхи-Ку, побуждая подчиненных к действию.

Гвардейцы вспоминают что и зачем, рвутся вперед. Вот пройдена возвышенность, перед глазами беглецы с принцессой. Всё, ликует Ахав, им не уйти, остаётся лишь правильно рассчитать действия. Подготовить сеть, занять позиции, выверить линию и...

Рокочет голос на языке ро-со. Ахав понимает, отец заставлял учить. Вот и все, появление одного из властителей леса, значит смерть для сынов Тха. Когда нет удачи – остаётся честь!!!

- К бою, - глухо командует высокородный Ку.

Летят сети наземь, приминают цветы, травы, готовят смертное ложе. Брызнет кровь, напоит землю изольётся цветным хмелем, накормит пчел, станет сладким мёдом. Уйдут души дорогой Тха к его престолу в ряды доблестных воинов древности. В руках лишь честь и сталь.

В ответ на требование белого старца отвечает ударом клинка о щит, гвардейцы как один вторят разом. Не струсили, доблестные воины достойные носимого звания, встречают с гордостью грядущую судьбу. Великой Тха примет сынов верных с радостью.

Со всех сторон выходят серые воины, легендарная лесная рать, неистребимый ужас дебрей. Властитель леса выносит приговор, командует атаку.

Вот уже на ощетинившихся пиками гвардейцев несется серая масса воинов. Падают на четвереньки и... это уже не люди, стая разъяренных волков, клацают клыкастыми мордами, в стремительном броске, невозможном для человека. Вот в чем их тайна и ужас, вот она сила таинственной гвардии лесных владык. Ни один боец не дрогнул, но нервничают кони, трудно держать строй. В прыжке щелкают белозубые пасти. Тхи-Ку вздевает одну отвратную тварь на копье, но их много и кони шарахаются – трусливые твари. Удар, брызги крови, дикая боль, падение в никуда, вечное падение...

*****

Менее чем за минуту, всё кончено. На земле лежат поверженные черноградцы все до единого, и несколько атакующих, остальные стоят на ногах осматривают результаты своих трудов. Все вполне человеческого облика. Василий приходит к заключению, что волкообразность ему почудилась.

- Ну вот, нам даже железом позвенеть не пришлось, - наиграно вздыхает Мазур.

- Загонщики стали добычей, - констатирует Даниил.

Вольх не бросаясь словами, перепрыгивает через ручей на другую сторону. Остальные следуют его примеру. Берестов помогая княжне срывается в воду, мал ручеёк да глубок, замочил ноги.

Тут-то с ними равняется белый старец. Вольх, а следом почти все спутники отвешивают сердечный поклон. Но Арфения склоняется лишь в полкорпуса, а княжна слегка кивает. Василий не забывая легенду о знатности, подражает поленице, кланяется в полкорпуса.

Старец останавливается напротив Берестова, обводит ватагу взглядом, на какое-то время задерживается на Василии, затем упирается взором в Вольха:

- Ах, это ты Вольность хранящий. Приветствую тебя в нашем лесу!

- Приветствую тебя о мудрейший Светорад! – в свою очередь поприветствует десятник.

- Я вижу мы поспели вовремя, - замечает Светорад, не дожидаясь ответной реакции разворачивается будто бы и не было разговора, уходит к месту недавнего боя, к поверженным черноградцам.

Старец небрежно окинул взором мертвые тела, осмотрел раны у тяжелораненых воинов лесной дружины, попутно замечая пытающегося подняться Гагавета. Старец даёт команду двум воинам помочь раненному животному. Они без сомнений повинуются. Горазд порывается за ними, но Вольх знаком останавливает. Гагавету помогают встать, дротик попал в правую заднюю ногу, поджав ее, пытается ковылять на трех здоровых.

- Почему он назвал тебя волю хранящим? – не громко спрашивает у десятника зудимый любопытством Берестов.

- Потому как это и есть мое имя! – отвечает Вольх не поворачивая головы.

- Но ты же Вольх!

- Верно, я Вольх! Воль э от слова Воля, а буква Хиерь от слова ховать, что сейчас зовется как оберегать, хранить. Вот и получилось – Вольх!

- А я думал, что твое имя произошло от слова Волхв или что-то вроде этого...

- Нет, слово Волхв несколько другое. Вол – он и есть вол или корова, две буквы хв опять же для слова ховать. Так что Волхв это хранитель коров, или просто пастух.

- А по-латински вот пастор, – вякает Мазур.

- Ну да, оба слова одной сути! – соглашается с дополнением десятник.

Василий выпучив глаза переводит взгляд то на Вольха то на Мазура. Как-то не укладывалось в голове, что слово волхв и пастор одно и то же. Для него это почти то же самое, что есть перец с сахаром.

Возвращается Светорад и обращаясь к Горазду говорит:

- Не беспокойся, мы позаботимся о твоем друге, с ним все будет в порядке, а когда поправиться он сам тебя найдет, как это было прежде.

Без паузы не слушая слов благодарности от Горазда, велит:

- Ступайте за мной, и не отставайте иначе заблудитесь в лесу!

Оборачивается к западу, откуда пришел, быстрым, но в тоже время величавым шагом направляется к лесу. Темп старец задаёт довольно резвый и что бы за ним поспеть по незнакомой местности, да еще в наступающих сумерках, приходится основательно потеть. Светорад не сбавляя скорости входит в кажущийся непроходимым лес. Он как кошка видит в темноте, которая уже полноправно царствует в лесу. И если бы не белые одежды старца и слегка светящийся посох, можно в два счета сбиться с пути.

Тропка петляет узкой лентой, но ровная и хорошо натоптана, указание на то, что ей часто пользуются. Можно не бояться угодить во что-нибудь, на подобии колдобины или торчащей ветки. Дорожка постепенно забирает к северу и к концу пути двигаются уже на северо-восток.

Час пути, впереди в просвете меж деревьев маячит слабый белый свет. Покидая дебри леса, протискиваются по узкому проходу сквозь стену густого кустарника, оказываются на неярко освещенной, но обширной поляне.

Зрелище ошеломляющее. Вся поляна освещена неярким светом, сочащийся из каплеобразных шариков величиной с куриное яйцо. Весят во множестве словно елочные игрушки на ветках редёнько растущих здесь деревьев. Шарики испускают белый матовый загадочно нежный свет, превращая округу в серебристое царство грёз. Лишь одно самое высокое дерево растущее посреди местности, имело более крупные шарики, которые лучатся светом желтоватого оттенка, но не нарушая общего фона.

Сами деревья немного странной формы, ствол ниже кроны необыкновенно утолщены, бочкообразные сажень пяти - шести в диаметре. Кое-где растут непонятные растения в плотных группах, но на довольно большом расстоянии друг от друга. Местам виднеются замысловатые коряги, не известно зачем поставленные. Столь редкое однообразие дополняется короткой травкой, в сказочном свете кажущаяся мягкой словно бабушкина перина.

- Как красиво! - заворожено молвит княжна. – Ничего подобного в жизни своей не видела.

- Красиво, вот не то слово! – поддерживает Мазур.

- Вы еще Мусаиловград не видели ночью, вот где красота! – улыбается им Вольх. – Остров, на котором он стоит, так и зовется – Серебряный.

- А ты что там бывал, - оживает Берестов.

- Доводилось, - без особого энтузиазма отвечает десятник и тут же указывает в просвет меж деревьями. – Смотрите-ка Индирик-зверь.

- А вон еще два, - тыкает Макар в правую от них сторону.

- Значит Мудрейших трое! – констатирует Вольх.

- А ты почем знаешь, - интересуется Борода.

- Знаю, потому как каждого Волхва в путешествии непременно сопровождает один Индирик-зверь. А здесь их трое, значит и Мудрейших трое.

Наконец Василию удаётся разглядел одного из зверей, внешне походит на лошадь пегой масти с огненно-рыжей гривой и... одним рогом.

- Единорог! - вскрикивает пораженный Берестов.

- Ну да, есть у них рог, все Индирики имеют, - будничным голосом подтверждает десятник и тут же поворачивается к приближающемуся человеку.

Светорад ушел сразу, не дожидаясь пока гости налюбуются красотами местности, а теперь видимо кого-то прислал вместо себя. Подошедший мужчина достаточно высок, чуточку выше Берестова, совершенно лыс, на голове и лице нет вообще никакой растительности, не считая бровей и ресниц. Одет он во что-то наподобие жилетки на голое тело, так что их взору предстают мускулистые руки.

- Меня зовут Барма. Пройдемте со мной, - учтиво зовёт посланец старца, ведёт налево к одному из ближайших деревьев.

Проходя рядом с одним из светящихся шаров, Василий не сдерживается, подходит вплотную. Шар висит на довольно толстой прозрачной нити или паутине, что это не возможным определить на глаз. Оболочной шара прозрачная мембрана органического происхождения, наполнена маслянистой жидкостью без воздушных пузырей. Внутри копошатся какие-то насекомые отдаленно напоминающие бескрылого мотылька с прозрачным и постоянно испускающим свет брюшком.

Спутники не ждут, удаляются.

Провожатый подводит к основанию ствола, где, как оказалось, имеется овальная дверь, провожатый открывает её внутрь, впуская мужскую часть ватаги. Внутри дерева сфераобразное помещение сажени четыре в диаметре. В центре покоится деревянная тренога, над ней глубокая глиняная чаша с темной жидкостью горящая ровным бело-голубым огнем не дающим тепла. Вдоль стен узкие переносные скамьи это все убранство. Обращает внимание, что пол, стены и потолок имеют фактуру древесной коры. Получается будто дерево росло вовнутрь внешней стороной. Это не дупло а такая природная особенность данного вида деревьев, создавать внутри себя полость. Если конечно это природная особенность...

Рассаживаются по скамьям, ждут. Мазур первым же делом выражает тревогу:

- Вольх, а ты вот им доверяешь, а то княжна ведь там, а мы вот здесь!?

- Доверяю, так же как и каждому их вас, - отвечает десятник совершенно уверено.

Мазур одобрительно кивает полностью полагаясь на старшего.

- А кормить нас будут, - тревожится Буян.

- Не похоже, - бурчит чем-то недовольный Борода. – Это похоже на заточение, не в полон ли они нас взяли...

- Не-еее, мы вольны уйти отсюда когда пожелаем и нам никто чинить препятствия не станет, - Вольх пытается развеять опасения товарища.

- Ага, а ты попробуй, уйди отсюда, поди на каждую тропку заклятие наложено для отвода глаз, - не унимается Борода.

- То правду глаголешь, - они и в самом деле от тропок чужой глаз отводят, - подтверждает десятник последние предположение.

- А зачем они это делают? - теперь уже интересуется Берестов. – Зачем тропки прячут?

- От всякого дурного люда, от беспутных, от алчных и просто всех тех кто может принести Великому лесу вред.

- А что таких много? – не отстаёт Василий.

- Да ты посмотри какие здесь деревья – огромные, стройные, знаешь сколько на них можно сторговать.

- Не уж-то так много охочих до него?

- Тот же Великий магистр глава Торговой лиги спать по ночам не может как подумает какой лес не в его руках находиться, каких из него кораблей настроить можно, сколько злата заработать! Тут такое великое богатство таится, что не один алчный человек не в состоянии остаться безучастным к нему, всем хочется приложить руку.

- Понимаю, - качает головой Берестов.

Разговор прерывается, так как в дверях объявляется Барма. Окидывает сидящих спокойным непроницаемым взором, потом обращается к десятнику со словами:

- Волю хранящий, тебя желают видеть Мудрейшие.

Вольх встаёт, со словами «веди» следует за провожатым. Они остаются одни. Мазур не сидит сложа руки, достаёт кусок солонины, режет малыми ломтиками, ломает хлеба, приветливо улыбаясь раздаёт товарищам со словами:

- Вот будут нас потчевать не будут ли, но мы вот должны немного поесть.

Разделив, встал прихватив мешок с солониной и хлебом направляется к выходу сообщая товарищам:

- Я вот сейчас с нашими девами поделюсь, а то вот у них совсем ничего нет.

Уходит, но минут через пять возвращается с легкой ухмылкой на лице:

- Наших дев виноградом потчуют, да дарами леса, с медом и сладостями Адильскими, а мы тут яду вкушаем.

- А ты что хотел, Милославна княжна, а мы кто? Простые рубаки, – хмыкает Борода.

- Ты Мазур сказал яда, ты оговорился – это ведь еда, - с настороженностью поправляет Берестов Мазура, подозревая, что сказано слово не безосновательно.

- Какая же это вот еда, - потрясая куском солонины улыбается возмутился Мазур. – Самая вот, что не наесть яда. Ничего вот я не оговорился...

- Я признаться не пойму твоей речи, - разводит руками Василий.

Но Мазур и сам в растерянности, не знает как разъяснить различие между обычными и понятными для него вещами, как еда и яда. Но вместо него отвечает Воислав, который в отличие от них всех солонину не ест, а просто жуёт хлеб:

- А что тут не понимать-то. Вот в этой солонине имеется яд, чем старее мясо тем больше в нем яда. Мы един солонину ибо другой еды нет, она хоть и дает нам силы и утоляет голод, но и наполняет тело ядом.

- Рыбу и птицу есть надо, нет в ней яда! – замечает Борода.

- Это пока она свежая, а потом из еды становятся так же ядой, - поправляет Воислав. - Ибо в ней яд смерти копиться. Мясо многих тварей можно есть, пока оно свежее, но мясо некоторых ядой являются сразу.

- Это чье же, - любопытствует Берестов.

- Мясо свиней, коров изначально несет в себе яд, - отвечает Воислав. – И лучше его не есть вовсе, токмо когда ничего иного нет, когда нужда голодная терзает. Потому как яд смерти копится и в нас, попадая в наше тело с ядой, а потом обращается в разные хвори, иные из них к смерти ведут скорой, иссушают человека награждая болями страшными, другие мучают тело и душу всю жизнь до самой смерти. Так что когда мы вернемся обратно в Новоград, мы недели две поститься будем, что бы тело наше избавилось от яда накопленного нами в походе, а потом будем вкушать еду!

Василий вертит в руках не доеденный кусок солонины, почему-то пропал аппетит.

- Ну так и зачем же вы тогда солонину делаете? – непонимающе хлопает глазами.

- Как зачем!? – улыбается Воислав. – Для походов, для дней голодных. А еще она в стужу лютую нам быстро силы дает для защиты от холода. Яд из тела можно выгнать, а вот с голодом управится не так просто. Во всем есть свой смысл и своя нужда. Так-то Василь.

Берестову больше нечего спрашивать, вертит недоеденный кусок в руках. Все имеет свою надобность, и солонину и прочие продукты длительного хранения, предки готовили не удовольствия ради, а в пику нужде. Вспоминает как сам практически каждый день ел мясо, да и не раз, очень часто по три четыре, а то и боле раз на дню. А потом ведь спрашивается и чего всякие болячки появляются. Попутно пытается угадать, от чего произошло слова яда и яд, яд ли от слова яда или яда от слова яд. Что первично? Жаль что со временем слово яда забылось, стали люди думать, что все то, что можно съесть и есть еда.

Вольх отсутствует почти три четверти часа. А вернувшись, не говоря ни слова, садится на прежнее место как ни в чем не бывало. Следом входит провожатый в безрукавной одежде, обращает взор на Василия, говорит:

- А теперь ты чужеземец, пойдем со мной! Я отведу тебя к Мудрейшим, они с тобой говорить хотят.

Берестов бросает взгляд на десятника. Тот едва приметно кивает давая знать, что нужно идти. Василий встал и следует за провожатым, оставляя немногочисленные вещи на скамье в доме-дупле. Барма ведёт к самому высокому дереву, на котором шарики испускают свет с желтоватым оттенком. Провожатый отворяет дверь открывая вход вовнутрь, жестом предлагает войти. Василий не медля ныряет внутрь.

Убранство дупла-жилища ничем не отличается в котором разместили их, все та же жаровня посреди помещения и узкие скамейки вдоль стен. Прямо по центру с другой стороны от входа на одной скамье сидят трое старцев, все в одинаковых белых одеждах в руках словно императорские скипетры резные посохи, белые будто слоновая кость, не выпускают из рук даже сидя. Левый по отношению к Берестову уже знакомый Светорад, остальные не известны. Сидящий справа выглядит старше всех, и борода у него самая длинная, выглядит высохшим от времени. В центре восседает старец с пронзительным взглядом в тоже время глубокомысленным.

- Здравствуй чужеземец! – поприветствует тот что в центре, видимо старший по рангу. – Если желаешь, присаживайся.

- Доброй ночи, - здоровается Берестов, но предложением не пользуется, стоит во власти чувства легкой неуверенности. – А меня зовут Василий...

- Мы ведаем, кто ты! – прерывает все тот же волхв.

- Вы хотели говорить со мной?

Но старцы молчат, разглядывают гостя во все глаза и безмолвствуют. Пауза затягивается. Но Василий не нарушает ее, знает этот трюк, настроен не прерывать тишины, даже если старцы заснут, но тогда просто уйдет отсюда. Волхвы молчат еще пару минут а затем спрашивает Светорад:

- Как ты попал в наш мир?

Василий рассказывает, но не шибко вдаваясь в подробности. Старцы слушают молча и внимательно, а по окончанию рассказа по-новой спрашивает Светорад:

- Как ты попал в наш мир?

Это на мгновение вводит Берестова в ступор, не понимает, чего от него хотят, все же рассказал, попробует еще раз ту же песню:

- Я же говорю, ехал на мотоцикле, убегал, налетел на пенёк влетел в это ваше древо. А когда очнулся, то был уже здесь!

- Хорошо, - средний берёт инициативу в свои руки, переформулирует вопрос. – Кто открыл тебе врата миров?

- Ну, здрасти..., - удивляется Василий, - вы же их сами открывали.

- Да мы открывали врата в ваш мир, - теперь уже говорит Светорад, - но мы их сразу же закрыли и никто не мог пройти не открыв снова.

- А зачем вы их открывали? - набравшись наглости вопрошает Берестов.

- А то не след тебе знать, - отвечает старший ровным голосом. – Не про твою честь отворено и тебя не касаемо!

Василий и сам знает, согласен с ответом, это он ввалился сюда, а теперь еще претензии предъявляет.

- Итак, кто же тебе помог, - гнёт всё ту же линию средний старец.

- Я того не ведаю, - жмёт плечами Берестов с кислой полуулыбкой на устах. – Вы должно быть лучше меня о том ведаете!

- Хм, что ж давай подумаем вместе, - предлагает старший. – Способных открыть врата в нашем мире не так уж и много. Мы, да еще колдунья Марга и чародей Ходун, даже среди ченоградский знающих нет таких. За Маргой и Ходуном мы приглядываем, как и они за нами если мы покидаем приделы Великого леса. Но оба в те дни даже близко не показывались у Древа врат. Что думаешь ты?

- А может это кто-то из нашего мира открыл эти ваши врата?

- Исключено, в вашем мире нужных для этого знаний уже давно нет, но даже если бы и были, то в вашем мире уже давно нет Великих древ. Последние выкорчевали многие века тому назад. Теперь врата в ваш мир можно открыть только с нашей стороны!

- Тогда я не знаю, - корчит Василий усталую гримасу.

- Может ты знал кого из нашего мира, прежде чем попасть к нам? – продолжает допрос Светорад.

- Откуда, я даже не подозревал о его существовании, а знать кого я тем более не мог!

- Пусть так, - соглашается главный старец. – Может ты видел кого-нибудь когда попал в наш мир?

- Ну да, видел! Этих ваших лесавок...

- Про то мы ведаем! Мы хотим знать, что ты видел раньше, до того как они тебя нашли!?

- Ну это... дерево видел, небо, облака... солнце!

- Все не то, что еще!?

- Дайте-ка подумать, - Василий занимает позу «титана» мысли, разговор похожий на допрос начинает надоедать. Подумав с десяток секунд отвечает. – Ну да, вспомнил...

Тут же берёт паузу наблюдая за реакцией старцев, но они не реагируют, сидят как мраморные статуи. Разочарованный уравновешенностью старцев продолжает:

- Мухи летали, все норовили на мои болячки присесть, вот!

Волхвы, видимо, для приличия изображают на лицах легкое подобие улыбки, похоже поняли, что чужак ничем не поможет.

- Да вот еще что, - вспоминает кое-что дельное Берестов. – Вы, скорее всего, уже знаете, что за мной охотится четвёрка странных всадников.

- И то нам ведомо!

Может это они как-то причастны...

- Исключено!

- Почему?

- Они чьи-то слуги, подвластны чужой воле, да и близко не подходили к окрестностям Горохова.

- Чьи слуги?

- Не ведаем, самим бы хотелось узнать.

- А-ааа, - разочаровано тянет Василий.

- Но есть один верный способ узнать! – говорит самый старший.

- И какой? - с надеждой в голосе подается вперед Берестов.

- Отдать им тебя и посмотреть, кому свезут.

- Вы пошутили, - натянуто улыбается гость считая, что это ответных ход за шутку про мух.

Но старцы сидят с непроницаемыми лицами, в глазах бездонные просторы говорящие о вечном. Но чувство такое, что не шутка. Василий смущается, тему развивать не хочется, понимает, мудрецов не переиграть, слабоват против них, положили на обе лопатки. Ждёт их хода.

- Жаль, что ты не можешь нам помочь, - вздыхает Светорад.

- А что, все так плохо? – спрашивает Берестов.

- Плохо не то, что ты попал в наш мир! – поясняет сидящий посредине. – Плохо то что мы не знаем кто открыл для тебя врата!?

- А может это Отец наш Всевышний? – памятуя разговор с Вольхом о происхождении Азбуки выдвигает предположение Берестов, хотя во фразе больше сарказма чем серьезных слов.

Волхвы замирают минуты на три, молчат. А потом старший речёт:

- На то может быть Его воля, но сам не вмешивается в дела мирские. Создатель проявил свою волю через кого-то! Через человека просветленного, того кто близок к нему душой!

- Может это был Вольх, - ни с того не сего стреляет фразой Василий, хотя сам в это не верит.

- Вольх просветленный человек, но к нашей всеобщей досаде находился в одном дне северней Горохова и потому не мог открыть врат.

- Тогда я пас, я ведь и в самом деле никого ранее не знал и даже не видел из вашего мира, и никто не был со мной поблизости когда я очутился тут, первыми были лесавки.

- Мы благодарим тебя чужеземец, но загадка так и осталась не разгаданной, и она оставляет тревогу в наших душах! – произносит Светорад.

- В ответ на твою услугу мы можем исполнить одно любое твое пожелание! – делает предложение старший из волхвов.

У Василия вспыхивает фейерверк образов и мыслей. Хочется спросить про древних, про надписи и вообще про другие тайны и загадки повстречавшиеся по пути. Но все это не то, не так важно:

- Я хочу, что бы вы вернули меня домой, в мой мир!

- Это хорошо, что ты сам желаешь вернуться в свой мир! – замечает самый старший из троицы.

Почему-то эта фраза Берестову не нравится, не как произнесена, а суть сказанного. Естественно крадётся мысль, что Волхвы этакие властители самодуры, в ответ прорывается:

- А то что, силой выставите назад!?

- Хорошо, что ты сам желаешь вернуться в свой мир! – с нажимом повторяет средний волхв.

И тут до Василия доходит! В их словах нет двойного дна или скрытого смысла, они говорят только то, что говорят. Это он привыкший в прежней жизни подвоха ждать в каждом слове, видеть в речи двойное, тройное дно. Переигрывать в уме каждую фразу на иной лад, дабы допытаться до скрытого смысла упрятанной в речи. Или просто видеть какую-то угрозу, нажим. Точно так же повел и здесь. Но Мудрейшие просто выказывают удовлетворение совпадением их интересов и желаний Берестова, и вовсе не пытаются на него давить, угрожать или предостерегать.

Становится стыдно и неудобно перед сидящими напротив людьми. Видимо эмоции как-то проявляются внешне, потому что у всех старцев проступает на лице нечто вроде полуулыбки.

- Так ты желаешь вернуться в свой мир, - еще раз переспрашивает Светорад.

- Да конечно, я желаю вернуться назад, домой к семье, - подтверждает Василий совершенной уверенно. – Но я и не скрываю, что мне больше по душе остаться здесь, чем возвращаться назад. Более того, я бы хотел остаться тут, но там моя семья, там мой маленький сын которому я нужен. Поэтому я хочу вернуться туда как можно скорее.

- Хорошо, - одобрительно кивает старший из волхвов. – Но ты должен понимать, что врата миров это не двери в избу которые можно открывать когда нужда имеется...

- Я понимаю!

- Это очень хрупкое и тонкое действо которое возможно в строго определенное время. И открываем мы их только тогда, когда совершенно уверены, что наши действия не нарушать равновесия обоих миров.

- Что тут требуется от меня?

- Только одно – терпение! Но я думаю, что мы сможем тебя отправить уже этой осенью, в Венич месяц. А сейчас, ты вернешься к своим друзьям и поможешь им завершит нелегкую, но важную миссию. А мы совсем скоро найдем тебя, пришлем нарочитым весть и ты узнаешь точный срок, время - возвращения домой!

- Благодарю, - кланяется в полкорпуса Берестов.

- А теперь ступай! – просит Светорад.

Тут же за спиной Берестова отворяется входная дверь за которой ждал Барма.

По возращению к месту постоя обнаруживает, что все скамейки сдвинуты в левую сторону, туда же сдвинута и жаровня, а ватага уже спит прямо на полу. Одно место имеется с краю в правой стороне, рядом с Вольхом. Видимо хочется десятнику пошептаться с Василием о беседе с волхвами.

Многие уже спят, потому Берестов пробирается крайне осторожно, ложится рядом с десятником. Но тот молчит, делая вид или в самом деле спит. Возможно десятник оставил место с краю, рядом с собой что бы другие не мучили расспросами. Самому же Василию не терпится, спрашивает шепотом:

- Вольх скажи, а когда этот месяц Венич наступит.

- Ты попал к нам в Лютич, весь Белояр мы были в пути, на болоте наступило Ладо, оно и сейчас на дворе. Следующий месяц - это Купало, за тем Сенич, за ним Житнич, а вот потом наступит Венич!

- Сентябрь значить!

- Что?

- Это Венич у нас так зовется.

- Понятно, - несколько безразлично произносит десятник, - А тебе зачем этот Венич?

- Волхвы думают, что смогут меня в Венич назад отправить.

- Жаль вот, что ты нас покинешь, - бурчит Мазур лежащий за спиной у Вольха.

- Ну, мне с вами еще четыре месяца побыть придётся.

Но реплика Мазура трогает за душу. Это знак, что не безразличен этим людям. Не только они стали для него чем-то значимым, но и он для них. Понимание греет сердце, но и рвёт душу. Еще один повод, что бы не желать возращения. Эти люди, не смотря на чуждость, ценят его, а это дорогого стоит. Ценят за то что он человек, вот такой какой есть, а не за то что на нем можно «поездить» или поиметь какую иную выгоду!

Утром Василий просыпается последним, в помещении только Мазур, что-то искал в своих вещах. От него узнаёт, что остальные где-то снаружи. Выходит.

Местность по всем признаком является своеобразным поселением лесных жителей, при свете дня выглядит не так сказочно как во тьме ночной. Оно окружено высокой стеной густого кустарника, выполняющего функцию ограды. Явно выращен что бы преградить путь не разумным лесным тварям или иному скоту, дабы не попортили газона или еще чего. Светящиеся шарики, при свете утреннего солнца не светят, их оболочка молочно-матового цвета сейчас непрозрачна. Дома-деревья без учета утолщенного основания выглядят как обычные деревья. Каждое такое жилище соединено с другими сетью многочисленных тропок. В целом все походит на один экзотический, ухоженный парк, с короткой но не стриженой травкой раскрашенной радужными фейерверком дикорастущих цветов.

Слева от входа в их жилище стоит старая деревянная колода, а на ней покоится деревянное ведро с водой. Василий умывается справедливо пологая, что стоит оно именно для этого.

В селении не очень много людей, хотя все ли они люд, это вопрос. Но в пределах видимости заметно от силы с десяток. С места, где он стоит, вся местность не просматривается. Отсюда можно видеть южную и восточную часть ограждения из кустарника, граница селения. Берестов же, осмотрев окрестности, решает поискать вчерашних странных животных, названых Индирик-зверь. Первым делом идёт к дереву, где накануне состоялась беседа с волхвами. Но подходить совсем близко не решается, а обходит с правой стороны. Никаких зверей нет, зато видит идущего в его сторону Вольха. Идёт не спеша и о чем-то думает на ходу.

- Я вот все хочу поглядеть на этих, которые с одним рогом! – лопочет Василий почеиуто чувствую неловкость, когда их взгляды встречаются. – Помниться вы их назвали Индирик-зверь!?

- Их здесь уже нет, - не теряя озабоченной гримасы отвечает десятник. – Ушли вместе с Мудрейшими, еще до восхода солнца.

- Спешат волхвы, - понимающе кивает Берестов. – Несут тревожные вести.

- Ты это о чем? – настораживается Вольх.

- Так мы почти все время гадали, о том как я попал в этот мир! –делится Василий. – Они ведь врата закрыли за собой, а кто-то взял и без их ведома открыл, куда я и попал.

- Они тоже со мной об этом говорили, - открывается в свою очередь десятник. –Подозревает, что впустили тебя по злому умыслу.

- Да ну! – эта версия его появления неприятно удивляет Берестова.

- Они думают, что ты можешь нарушить равновесие нашего мира, привести его к боли и страданиям!

- Почему?

- Потому что они не знают кто открыл врата! А раз им не ведом «ключник», то предполагают, что это кто-то наделенный недоброй волей! А такие люди, хороших дел не вершат!

- А ты сам, что думаешь? – интересно Василию мнение десятника.

- Я-то остался при своем мнении, о нем я тебе уже сказывал ранее!

- Что это замысел Всевышнего, - вспоминает Берестов.

- Помнишь, - улыбается десятник. – О том я им поведал тоже.

- Но они считают, что сделано это чьими-то руками, человеческими руками!

- Пусть так, но это указывает, что человек сей православный и просветленный иначе бы не услышал глас Создателя. А раз так, то и нечего беспокоится, ибо злого умысла тут нет, добрый человека сие действо вершил!

- Но тем ни менее, загадка эта осталась неразрешенной, и Волхвов беспокоит, по-видимому, не сам факт открытия врат, а то, что кто-то делает подобное у них под боком и без их ведома. А главное, этот кто-то владеет тайными знаниями о которых сторонним знать не положено.

- Это страшное знание, в неправедных руках, много зла с ним можно сотворить, я понимаю озабоченность Мудрейших.

- Но они не разделяют твоего мнения о том, что это был праведный человек.

- Именно, и переубедить мне их не удалось.

- А может ты Вольх знаешь что-то такое, что ни мне ни им не ведомо, - эта фраза родилась у Василия от воспоминаний разговора с Вольхом в хате Погоста-на-топях.

Десятник посмотрел на него как на дурочка, отвечает с нажимом на последнее слово:

- Я знаю тебя!

Разворачивается, идет к их дереву не желая продолжать разговор. Берестов бредёт по пятам со смешенным чувством, потеряв интерес к поселению. У входа их встречает Мазур, оглядываясь по сторонам начинает разговор:

- Послушай Вольх, вот что-то не нравится мне последнее время Михайло!

- Чего так, - хмурится десятник, понимает о чем говорит Мазур.

- Сдается вот мне, что он смерти ищет!

- Петрушка ему был, что сын родной, тяжела для него утрата.

- То-то вот и оно, а еще вот чую я, что он веру утратил. Вот! Сомневается.

- Это плохо! – мрачнеет Вольх.

- А я еще кое-что от него слышал, - не совсем уверенно встряёт Берестов.

- Говори!

Василий рассказывает какие клятвы приносил Борода над телом умершего Анчутки. Мазур с Вольхом переглядываются и десятник обращается с просьбой:

- Вот что Мазур, пригляди-ка ты за Михаилом, а то на мне дитя княжеское.

- Это вот я завсегда! Вот только в драке за ним не уследишь!

- Драк более не будет, нас сейчас до Манеи проводят, а там мы по ней спустимся до Медыни, а уж по ней до самого Славутича. Там дождемся какой лодьи купеческой и поплывем. А дома пока в новый поход соберемся, глядишь Михайло и отойдет.

- Куда поплывем-то? – любопытствует Василий.

- А куда княжна скажет! – вздыхает десятник пряча глаза. – Ладно, хватит языками трепаться, надо в дорогу собираться, время не ждет!

Заходит внутрь. Мазур же расплывается в улыбке подмигивает Василию, делится мнением:

- Ну вот, раз такое дело, вот мы Василий Федорович поплывем домой, в Новоград.

Не дожидаясь ответа, исчезает внутри жилища следом за десятником. Василий же остаётся наедине с думками. Не совсем понятно зачем старый хитрец назвал его полным именем? В этом какой-то знак. К тому же утверждение что они поплывут домой содержало в себе прямой намек на симпатию княжны к Василию, о которой, очевидно, уже все знают. С одной стороны это лучший вариант для окончания несчастливого похода, наконец-то перестанут убегать и скитаться. Но в целом жаль что не попадут в Магурию, очень хочется посмотреть на Царство «амазонок».

Со стороны большого дерева слышатся голоса, это возвращаются остальные члены ватаги. идут с полными мешками, видать нагружены припасами для дальнейшего похода. Начинаются сборы в дальнюю дорогу.

За этим занятием их застаёт Барма. Он учтиво сообщает, что пришел за ними, что бы сопроводить к берегам Манеи.

Сборы в спешном порядке завершают, покидают всем составом необычное пристанище. Первым делом подходят к соседнему дереву растущему к западу от их недавнего жилища. Вольх стучит в дверь и оттуда раздаётся голос Арфении, заверяет что они с княжной уже готовы и сейчас выйдут. Она не обманула, выходят через пару минут.

Первой идёт княжна в новой, но простой одежде, взамен ее более богатой, но уже изрядно излохмаченной. Потом выныривает из глубин древа поленица во всем своем. Обе не смотрят на Берестова.

Василий понимает, что девицы сговорились. Радует что они помирились, нашли общий язык. Это важно в столь трудном и полном опасностей походе, а то что сговор направлен против него, Василия волнует меньше всего. Хотя сам себе признаётся, что задевает за живое.

- Сговорились, - бурчит себе под нос, не думая, что кто-то услышит.

- Ага, - поддакивает везде сующий нос Мазур. – Ох и чует вот мое сердце, удумали наши девы что-то, вот ей богу удумали. Надобно вот Вольху сказать.

- Шепни при случае! – советует Берестов.

- Шепну, - соглашается Мазур. – Только вот он и без нашего шептания все видит и понимает, вот!

Наконец все в сборе и маленький отряд всё, что осталось от когда-то не малой посольской процессии, выступает в дорогу, в западном направлении, вслед за новым проводником.

Путешествие длится весь день, и только к середине вечера выходят к неширокой относительно спокойной реке. В том месте, где выходят к берегу, Манея делает резкий поворот с севера на запад. Берег пологий и в одном из просветов находят два добротных плота. Явно сделанных недавно, на что указывают свежие срубы на дереве, но сам стройматериал не нов, очевидно, при его постройке использован валежник.

Проводник прежде чем их оставить, советует переночевать на берегу и только утром спускаться на воду. Мотивирует тем, что на реке много низко склоненных веток деревьев, имеются топляки и коряги, могут принести массу неприятностей.

Вольх внимает совету, велит располагаться на ночлег. Костра не жгут, предупредил Барма прежде чем уйти, сказав, что если не хотите накликать гостей, то жечь огня на берегу не стоит.

Ужинают всухомятку: хлебом странного вида, сделанного в виде батона не хлебного цвета, больше похожего на халву. Но странное дело этот хлеб не ломают, как делали прежде, а режут ножом. В дополнение к нестандартному хлебному куску идёт сыр, да еще какой-то сверток из капустного листа свернутого в виде пирожка.

- Вот возьми, это ореховый хлеб! – десятник протягивает Василию добротный ломоть.

- Только хлеба там совсем нет, - хихикает Мазур.

- Но зато дюже сытный! – подбадривает Вольх.

Берестов кусает сыр, по вкусу похож на козий, раньше при употреблении подобного сыра казалось, что жует и козью шерсть, так как её привкус всегда ощущает в подобном продукте, так казалось. Поэтому никогда не спутает, козий сыр с иным. Угощение на удивление вкусное, ест с аппетитом, не смотря на вкусовой мираж козьей шерсти. Следующим в рот отправляется ореховый хлеб, который в самом деле не похож на хлеб по вкусу. Больше всего напоминает какой-то ореховый десерт, с насыщенным ореховым вкусом. Наступает очередь капустного свертка. В самом деле капуста с творожноподобной начинкой и легким привкусом грибов с луком.

По окончанию трапезы возникает чувство, будто бы употребил целого кабана, но в то же время не ощущает тяжести в животе и вообще какого-либо дискомфорта. Вкусно, сытно и без последствий:

- Вот такую еду надо брать в поход, а не горох, - благодушно мурчит насытившийся Василий.

- Хорошая еда, спору нет, - отзывается десятник. – Да вот имеется один недостаток у орехового хлеба - приедается намного быстрее гороха!

- Ну да!? - не верит Василий.

- Сам испытал, - улыбается Вольх. – Пару дней еще ничего, на третий еле-еле влезает в рот, на пятый только через силу, а на шестой день желудок только при одном виде или запахе выворачивается наизнанку. Вот так!

- Будем чередовать, - делает вывод Борода. – Оно глядишь, не так скоро приестся. У нас еще на раз просо имеется, что в Погосте получили. Ядрицы лесные жители подсыпали, да и горохом поделились. Так что, есть чем поживиться, хуже чем Возжа нас нигде еще не снаряжали.

- Ох и зря ты его вспомнил, - кривится все еще жующий Даниил. – Весь обед мне испортил!

Реплика пробуждает приступ смеха, даже у княжны, но только не у Берестова. Смысл полу-шутки, полу-были ускользал от понимания. Что бы проникнуться ситуацией, похоже, придется с этим Возжой познакомиться, если конечно достанет времени. А пока радуется веселости товарищей!

Ко сну готовятся до захода солнца, недалеко от плотов. К счастью волхвы распорядились, им выдали новые одеяла, так что спать предстоит почти с комфортом.

Утром Василий просыпается вместе со всеми. Завтракают тем же, что и накануне вечером. Закончив, сталкивают плоты на воду. К ним прилагается по четыре длинных шеста, приблизительно в сажень и аршин длинной!

На первый плот Вольх берёт с собой обеих дев, Мазура, Бороду и Буяна. Понятное дело, что Берестову там делать нечего, поэтому плывёт на втором плоту вместе с Воиславом, Даниилом, Гораздом и Макаром. Походный котел и дрова для костра грузят на первый, отчаливает от берега. И только потом загружают второй плот, отплывают с некоторой задержкой.

Вода в Манеи невероятно прозрачная, сквозь водную толщу можно разглядеть самые мелкие камушки на дне, не говоря о плавающей рыбе. Из-за кристальной ясности водоёма дно кажется таким близким, что возникает ощущение, что плот вот-вот начнет скрести днищем о грунт. Но чувство обманчиво в некоторых местах шесты уходят в воду чуть ли не полностью. Речка достаточно глубока.

Но шестами работают не часто. Спокойное течение несет плоты с удовлетворительной скоростью. Отталкиваться приходится только у редких поворотов, иногда от топляков или редких отмелей. Пару раз, еще на первом часу плаванья, пришлось пластаться на плоту, над рекой опасно низко нависают толстенные ветки полу свалившихся лесных гигантов. Тут-то Василий оценил дельность совета данного Бармой.

После долгих скитаний появилось много относительно свободного времени. Передряги позади, в радость побездельничать. Василий сидит на самом краю плота, наблюдая за снующими рыбками в толще вод, то бросает взор в толщу зелени лесной. Тут привлекает внимание нечто странное на берегу:

- Смотрите что это там?

Спутники разом забывает о делах, машинально тянутся к рукоятям с оружия, пристально вглядываясь в явление на берегу.

- Леший! – выдыхает Макар.

- Ага, - чуть ли не шепотом подтверждает Горазд.

- На запах дыма пришел, хозяин леса, - замечает Воислав. – Не любят они дыма!

Василий пристально вглядываться в то что назвали лешим. Очков еще не носил, но стал замечать, что острота зрения не та что в юности, да и окулист при последнем медосмотре намекал, что зрение на грани, еще немного и придется носить очки по близорукости.

Наконец различает пару темных глаз на том, что должно быть головой существа. Но леший смотрит не на них, его внимание сосредоточено на первом плоту, там где дымит костер.

- Что теперь? – спрашивает Берестов, догадываясь, что костер доставляет беспокойство лесным жителям.

- Да ничего, мы же на воде, огонь не угрожает лесу! – успокаивает Воислав.

Вольх, сидящий на корточках перед костром, встаёт, подходит к краю плота, что бы оказаться лицом к лицу с лесным жителем. Отвешивает сердечный поклон лешему со словами:

- Прости нас хозяин леса, за беспокойство доставленное тебе, за то что огонь горит! Но я клянусь тебе, вреда огнем не причиним, на берег его не пустим. Пусть покойна будет твоя душа. Но то слово мое крепкое!!!

Леший никак не реагирует на слова десятника, стоит не движимо продолжая следить за проплывающим мимо плотом, пылающий огонь отражаясь в темных глазах существа.

Случается поворот, река забирает в северо-западном направлении, леший скрывается деревьями растущими на излучине реки.

Василий сидит на краю плота и наблюдает за снующими рыбками в толще вод, осознаёт, что тут нет ни одного комара и прочего гнуса. В целом насекомых не много, а ведь погода вполне для них подходящая. Это кажется странным, что-то должны есть рыбы, лягушки и прочие твари от гнуса зависящие, которые, как заметил, тут водятся.

- А что у вас тут комаров нет совсем? – задаёт вопрос всем.

- Как это нет, все у нас есть! – хмыкает Даниил.

- А где же они, сколько бродим по лесам и болотом, не одного и не видел!?

- Не время им еще!

- Как не время, погода вроде бы уже устоялась, тепло. Самый что не наесть подходящий срок.

- Они никогда раньше морозов не выходят, - сообщает Воислав.

- А когда они наступят? – не унимает любопытства Берестов.

Воислав смотрит на солнце, которое едва проглядывает сквозь ветви и листву и только потом отвечает:

- Скоро уж совсем!

- А что если морозов не будет?

- Они всегда бывают и в одно и то же время, на Ладо - испокон веков так!

- Да ну! – недоверчиво улыбается Василий.

- Скоро сам все увидишь, - заверяет Воислав.

Но Берестов скептически настроен. Полагая, даже если имеются какие-то сезонные заморозки, то могут быть в одно и то же время, и вполне может случиться, что в какие-то годы вовсе не наступают. Это природа, она непредсказуема и капризна, управлять ей невозможно. Но делиться сомнениями не считает уместным, решая обождать развития событий.

Время идет, плот плывёт вперёд. После полудня дневной свет постепенно тускнеет. Василий думается, что из-за облачности. Но в одном из просветов замечает, небо абсолютно чистое, нет даже намека на облачко. С каждым часом яркость уменьшается по не понятным причинам. Возможно, что-то происходит в атмосфере, но небо остается как прежде чистым. В одной из прорех, среди деревьев, достаточно обширном, что бы иметь хороший обзор неба вместе с главным небесным светилом, Берестов открывает, что на солнце можно спокойно смотреть, не испытывать боли и не боясь испортить зрение. Небо чистое, а солнце тусклое – это не укладывалось в голове.

- Началось! – сообщает Воислав, бросая взгляд на светило.

- Что Это!!! – сникая, вопрошает Василий немного испуганно.

- Космы Мораны! – без энтузиазма произносит Воислав.

- Какие еще космы? – совсем тихо переспрашивает Берестов.

- Космы Мораны, - повторяет Воислав, – богини смерти, жены Чернобога, властителя Пекельного царства. Каждый год на Ладо, она распускает волосы и пытается скрыть живительное благо испускаемое на землю Даждьбогом, в тщетной надежде продлить зимнюю стужу. Но хранитель солнца отсекает своими огненными лучами ее локоны и лишает Морану силы на долгое лето. И проливаются срубленные волосы Мораны смертно-хладным даждем на землю, и только потом вступает в свои права лето жаркое. А Морана прячется в стране полуночной и только к следующему Ладо отращивает свои космы, что бы вновь и вновь попытаться заслонить ими свет Солнечный.

- И где же это Пекельное царство, - с несерьезной улыбкой уточняет Василий, думая, что почиют очередной сказкой.

- Как где удивляется Горазд, - там где положено быть, под землей, а вход в него в самом сердце Железных гор. Оттуда-то и течет река Смородина, а на страже входа стоят черноградцы и их град Черноград преграждает путь всякому кто пожелает пройти к входу.

Сказка на сказке, чего тут только не услышишь. Вот только сказки сказками, а ветерок, дующий вдоль реки, продирает до костей.

- Э-эх! Тулуп бы сейчас сюда! – мечтает Макар, запахивая кафтан и натягивая шапку поглубже.

- Ничего, это лишь на несколько дней, - подбадривает Даниил.

- Ага, потом даждь холодный, спасу от него нет, - ворчит Макар. – У меня дед попал под даждь Мораны, так захворал, от того помер скоро.

- Странное дело, а вот мороза и даждя в окресте Горохова отродясь не было, там хоть и прохладно с появлением Косм Мораны, но у самой земли тепло! Хотя мужики гороховские к этому дню снимает первый урожай от греха подальше! – уводит от холодной темы Даниил.

- Да, слышал я об этом чуде, - вступает в разговор Горазд, откладывая шест при помощи которого отпихнул очередную корягу.

- Чудо не чудо, а Господь хранит сею землю! – немного возвышенно молвит Даниил. – Ибо с нее пошла святая Русь!

- С Тропы она пошла, - без напора перечит Макар.

- Из Тропы все вышли, а Русь пошла с Истока!!! – поправляет Даниил.

- Пусть так, - не упирается Макар.

Разговор утихает, так как внимание Даниила привлекает мощный хребет плывшего параллельно сома. Рыбина огромна, длиной почти с плот, лет ей не мало и весу сотни килограмм. Товарищи наблюдают за хозяином реки с уважением, молча, пока гигант не меняет курса уходя в глубину.

Наступает вечер, а с его приходом холодает еще сильней, солнце же продолжает тускнеть, по неясной причине. На него можно смотреть как на луну в самом начале утра, оно даже не режит глаз. Что-то мешает пробиться к земле солнечному теплу, но не свету.

Когда сварилась каша, костер потушили и Вольх даёт команду приставать к берегу, хотя до захода того, что осталось от видимого диска солнца осталось не менее двух часов.

Сойдя на берег, Вольх смотрит на Солнце и с поучительной ноткой в голосе произносит:

- Скрыла Морана лик Ра от детей его, украла божью благодать! Одно солнце осталось, и свет бесплодный его! А зимой придёт её Длань.

- Какая еще Длань? – острит ушки чужак.

- Похожее явление, что и Космы, - начинает пояснять десятник. – Сейчас похоже на космы, а зимой на длань. Придёт время – увидишь.

К ужину приступают на берегу. Прежде чем ложиться спать, каждый заготавливает толстенную лежанку из старой листвы и сухой травы. И только когда все готово, основательно укутавшись, ложатся спать. Василий же старательно подражает, но вот от помощи в сборе материала для «матраца» княжне отстраняют.

Укладываются до заката, чувство такое, что солнце уже зашло, меж деревьями властвует сумрак, да и необычно холодно. На прикидку Василия, температура стремится к нулю.

Утром проснувшись, оглядывает округу, всё бело, а изо рта идет пар. Теперь точно за минус градусов. Сначала кажется, что это снег, но на поверку всего лишь иней. В небольших прибрежных впадинах и лужицах вода покрылась тонкой корочкой льда.

Завтракать не стали, первым делом переносят листву и сухую траву на плавсредства, не тратя времени отчаливают. Только потом Вольх собственноручно разводит костер на первом плоту, над ним приспосабливают походный котел. Завтрак не отменяется, лишь задерживается.

В этот раз лешие не показываются что бы посмотреть кто балует огнем, похоже все предупреждены о том, что деется на Манеи. Встаёт тусклый диск некогда бывшее благодатным солнцем, теперь больше походит на лампу дневного света, не дающей тепло. Не смотря на то, что солнце подымается все выше, все вокруг выглядит так, будто высечено искусственным светом, напоминающий рентгеновский снимок. В голове чужака бродят ассоциации с ядерным взрывом, думается, а не баловались ли местные Древние чем-то подобным, а чуды живущие здесь, лишь наследие их беспредела. Побаловавшись немного отбрасывает фантазию как фантик, в котором и конфетки то не было.

Когда поспела каша, на первом плоту раздают миски и только потом сближаются со вторым плотом. Буян передаёт принимающему Даниилу их половину завтрака. Горячая каша, во властвующем холоде, является сущим спасением.

Чем выше встаёт солнце тем холоднее воздух, это беспокоит Василия, больше чем фантазии отыгравшие в уме испорченном излишествами прошлой жизни. Холод наступает, это реальней и ощутимей чем возможные страхи прошлого.

Сегодня пристают к берегу на целый час раньше чем накануне. Горячий ужин подобен спасению. На берег не сходят, закрепляют плоты у берега, что бы ночью ненароком не унесло, под дуновением ледяного ветерка, устраиваются спать на тех же импровизированных постелях, что и прошлой ночью.

Посреди ночи Василий встаёт по малым делам, холод собачий, градусов минус пять. Но это мелочи, воображение поражает Луна. Полная царица небосвода, сейчас насыщенного красного цвета, кажется, что ее полили кровью. Округа подернута красноватым оттенком, местность окована жутковатым светом. Сама Луна, кажется, стала ближе, можно разглядеть рельеф спутника в подробностях, на столько четок и контрастен, что возникает чувство будто бы она искусственная. Звезды настолько четкие и ясные как будто бы алмазные кристаллики. Но чистота и холодность небесных скитальцев лишь усиливает эффект зловещности. Они подобны глазам хищных тварей взирают на окровавленную плоть земли, остывающей под их алчными взглядами, ждущими когда истерзанный мир испустит последний вздох, тогда они набросятся на еще не закоченевшее тело.

Атмосферра необыкновенно чиста, в воздухе нет ничего ни облачка, ни дымки, даже влага осела на землю в виде инея. Все это указывает, что феномен Космы Мораны имеет под собой астрономическое или по-иному космическое происхождение, и с атмосферой никак не связан. Возможно между Солнцем и Землей, как минимум за орбитой луны, находиться загадочный феномен преграждающий путь солнечному излучению. Возможно, там было нечто подобное поясу астероидов между Землей и Марсом в его Мире. Видимо, сейчас плоскость орбиты пояса пересекало невидимую прямую между Солнцем и Землей. Но явление не может быть астероидами, иначе бы через них не проходил солнечный свет. Опять насквозь проникает только свет, чисто белый без каких либо примесей и ничего более кроме света. Похоже на остаточный выхлоп кометы или даже остатки самой кометы не имевшей в своем составе твердых частиц, только летучие вещества. Или это ледовый астероид разрушенный солнечным светом и оставивший после себя облако ледяных кристалликов кружащих по орбите.

Гадать можно бесконечности, а холод пронимает даже сквозь полукафтанецю Василий сделав дела ныряет спешно на место, продолжая прокручивать в голове версии происхождения Косм Мораны.

Утром все без изменений, так же холодно, иней лежит кругом. Только вот плот примерз к прибрежным камышам. Приходится немного попотеть что бы избавится от ледовой хватки. Отчалив от берега на первом плоту разводят костер и Берестов, поглядывая на кажущиеся божественными язычки пламени, искренне завидует плывущим на нём.

После полудня теплеет, свет обретает некоторую жизненность, проявляются различные цветовые оттенки. Вольх даёт команду причалить к берегу. На на замершей земле, осмотрев заросли, распоряжается начать постройку шалашей на плотах, а сам уходит вглубь леса.

Ватага делится. Одна часть заготавливает жерди для постройки, другая сооружает каркас. Василий на пару с Макаром таскают стройматериал от одной команды к другой.

Вольх возвращается через полчаса. Несёт огромную охапку сухих но гибких листьев похожих на лопухи, каждый из которых достигает до двух аршин в длину и полтора в ширину. Бросив кучу к ногам носильщиков, уходит снова.

Заканчивают строительство первого укрытия, листвы в аккурат хватает чтобы накрыть конструкцию. Когда Вольх оборачивается во второй раз с очередной охапкой листьев, товарищи приступили к сооружению укрытия на втором плоту.

Как только оба шалаша готовы, каждому плоту приделывают что-то наподобие рулевого весла, так что им можно рулить не покидая шалаша. Но само весло пока откладывают. Отчаливают помогая себе как и раньше, шестами. К концу дня становится еще теплее и солнышко начинает светить веселее. Исчез иней, перекликаются, иногда перелетая с места на место, прятавшиеся все это время птицы. Природа потихоньку оживает, освобождалась от оков наложенных Космами Мораны.

На третий день, впереди сквозь склоненные ветки, проступает устье Манеи. Приближаются к Медыни, на обоих плотах достают и прилаживают рулевые весла, убирают шесты, нужды в них больше нет. Медыня – широкая река с типичным для равнинных водоёмов спокойным течением, с кристально чистой водой. Скорость в Медыни спадает, плывут с ускорением не спешного пешехода. Всё лучше чем продираться пешим через лесные дебри.

Теперь ночевать остаются на плотах не останавливая движения, просто кто-то дежурит у руля следя, что бы оставались посреди реки и не подплывали близко к берегу. Лунной ночью это не трудно, но Берестова к управлению плавсредством не допускают.

Следующее утро встречает радостным солнышком в ясно-голубом небе. Но во время завтрака Василий замечает, что с севера наползает темный облачный фронт.

- Будет буря?

- Нет, ветра не будет, только даждь, - отвечает Воислав.

Плывут дальше, солнце припекает, но после обеда тучи накрывают его, а еще через четверть часа реку и путников накрывает стена ливня. Благо на плоту имеется навес, прячутся дружно радуясь небесной влаге.

К счастью ветра нет и дождь бомбардирует округу прямым струями, под навес не задувает. Дождь часто обрывается, но через несколько минут ударяет с прежней силой. Во время пауз на первом плоту Мазур умудряется кашеварить.

Ужинают в тесноте шалашика, спать ложатся тут же свернувшись калачиком, прижимаясь друг к другу. Не совсем удобно, но по-другому нельзя. Берестову для ночлега достаётся участок рядом с рулевым, каждый раз просыпается при смене дежурного.

Весь следующий день дождь не прекращается, хотя к вечеру паузы между сериями с каждым разом все длиннее и длиннее. Эту ночь спят по новой свернувшись калачиками. Зато следующее утро встречает ясным солнцем на небе ни одной тучки, за ночь все сдуло. День обещает быть теплым, если не жарким.

Где-то часа через полтора после завтрака, впереди открывается обширное водное пространство, близится устье Медыни. Василий увидев водные просторы, привстаёт:

- Это что, море?

- Нет, это река! Там несет свои воды отец Славутич! – с легкой торжественностью в голосе сообщает Даниил.

- Река? – удивляется Берестов. – А у нее что берегов не видно?

- Почему же не видно, - отзывается Горазд. – Видно, просто отсюда еще далеко.

Рулевые на обоих плотах постепенно выруливают к правому северному берегу. А незадолго до устья Медыни и вовсе пристают к нему. Василий замечает, что берег усыпан фрагментами строений разрушенного белого града древних. К тому же посреди Медыни напротив руин, возвышается светлый риф. Приглядевшись к нему, понимает что риф этот не риф вовсе, а фрагмент чего-то построенного древними все из того же белого камня.

- Интересно, - задумчиво произносит он, - что там было?

- Опора для моста, тут заканчивалась дорога древних ведущая вот в этот город, - отвечает Вольх, указывая на едва приметные руины на их берегу.

- Так что, получается, что болото тут совсем рядом? – Василий пытается сориентироваться в местной географии.

- Да вот тут оно недалече, - машет Мазур рукой в южную сторону, - меньше полверсты до него, вот.

Разглядывать местность некогда, много работы, плоты разгружают. Затем всей мужской половиной каждый плот втаскивают по очереди не берег.

- Здесь деревенька рыбацкая должна быть, - Вольх указывает на север, через небольшую возвышенность густо усеянную обломками белого камня. - Там будем ждать какую-нибудь лодью.

- Хорошо, - торопится Горазд, - сейчас пойду, проверю.

Бежит вперед и при первой же возможности скрывается в густой, высокой траве, что наросла тут в изобилии.

Они же прежде чем отправиться следом собираются вместе, десятник повернувшись к княжне задаёт вопрос:

- Приказывай Милослава Гавриловна, куда нам путь держать, на юг к поленицам или на север, домой к батюшке?

Княжна вспыхивают, глаза блещут задорным огнем, решение давно созрело, но прежде чем открыть рот, бросает короткий взгляд на Берестова. Василий же напустил на лицо как можно более реалистичную гримасу безразличия. Милославна видя это угасают, взор меркнет, отворачивает от него глаза и с четверть минуты молчит. Вздев подбородок, глядя прямо и решительно оглашает решение:

- Поплывем туда, куда поплывет первая лодья, которая встретиться нам!

Княжна вверяет будущее превратностям судьбы, не встретив поддержки у понравившегося ей человека.

- Да будет так! – соглашается Вольх. – В путь!

Вольх выбирает прямую дорогу, через возвышенность, шагает не таясь и даже не озираясь. Остальные следом, в разных чувствах, но легким шагом.

- Ну и зря! – с укором и осуждением бросает Арфения, проходя мимо Берестова.

Василий не отвечает, прекрасно понимает, о чем говорит поленица, нечего сказать в ответ. Ответить, что через три с небольшим месяца вернется домой!? Оправдываться!? Слова тут бесполезны, потому как... Что-то ноет в грудине, скребет в глубине под левой лопаткой, нет больше мочи, вынужден признаться самому себе, – Милослава тревожит сердце...

На самом верху открывается вид на Славутич. Действительно великая река, от одного берега до другого верст десять. Дугой берег едва заметен ибо над Славутичем вьётся туманная дымка, скрадывает западный - левый берег.

- Что же это за озеро такое, породившее такую реку? – восклицает Берестов под впечатлением от увиденного.

- Это вот озеро целое море-океан - Коломорье! – хмыкает Мазур. – А вот там, - указал на левый берег, - земли Эмыра Адильского.

Василий пытается вообразить карту на которой можно представить местную географию, но только вот, никак не мог соотнести масштабы.

- А там вот, - продолжает Мазур. – Серебряные горы!

И действительно, на северо-западе едва угадываются контуры далеких пиков. Но Вольх не даёт любоваться красотами и вести дискуссии, торопит.

Внизу у подножья возвышенности у самого берега Славутича стоит деревенька в десяток домишек. На берегу лежат вытащенные из воды рыбацкие лодочки. Вокруг них на бесчисленных столбиках сушатся растянутые сети. Людей немного, почти все находятся среди развешенных сетей, чинят, поправляют, проверяют. Неводы-кормилцы требуют внимания и ухода.

Горазд посреди селения о чем-то говорит с группкой из трех пожилых мужчин. Завидев спутников призывно машет рукой. Спутники не таясь спускаются к беседующим людям.

Горазд успел ввести в курс дела местных старейшин. Те в свою очередь поведали, что за сегодняшнее утро, еще на рассвете, мимо проплыло только две лодьи – одна Адильская другая русская, обе плыли на север.

Вольх испрашивает у старцев дозволения встать на постой в их селении пока не появится следующая лодья, на что хозяева дают радушное согласие.

Устроились на одной из лужаек рядом с развешенными сетями. Завидев гостей из домов вываливает многочисленная ребятня. Совершенно не боятся чужаков, толкутся вокруг, беззастенчиво разглядывают путников. Не наглеют, держат дистанцию хоть и короткую. Буян принялся было угощать ребятню ореховым хлебом, но одна женщина из ближайшего дома, замечает потуги молодца, кричит на детвору. Ребятня, щебеча как стайка воробьев, ретируется из под носа здоровяка, курносый мальчуган лет семи походя выхватывает угощение из рук дружинника. Убегают недалеко, рассаживаются рядочками на краю лужайки, жуют добытое угощение, иногда перешептываясь следят за гостями.

Время идет ни шатко не валко, кто-то успевает вздремнуть. Неожиданно один из молодых рыбаков зовет их, указывает на север, где плывет лодья. На реке, еще достаточно далеко и вправду виднеется парус. Вольх подходит к одному из рыбаков, перекидываются парой слов, вместе сталкиваю обшарпанную лодочку на воду, отчаливают.

Василию почему-то охватывает грусть. Кораблик плывёт с севера на юг, а это значит дорога ведёт в Магурию, как того пожелала княжна. Она все же встретится с женихом, выйдет за него замуж. Ищет глазами Милославу, желает узнать ее реакцию, но его кислый взгляд перехватывает Арфения. Увидев выражения лица Берестова она злорадно хмыкает, заливаясь едкой улыбкой! Он тут же отворачивается, встаёт, идёт к берегу, поднимает палочку, небрежно бросает в воду.

Палочка едва заметно движется в северном направлении, течение в реке крайне слабое. Стоящий не вдалеке Воислав замечает эксперименты:

- Когда в Студеном море прилив, вода в Славутиче почти не движется!

- Ясно, - кивает Василий, бросает взгляд на приближающееся судно. – Ты не знаешь чья это лодья?

Воислав на пару минут замирает, пытаясь разглядеть далекое суденышко, а потом совершенно уверенно заявляет:

- Латинцы плывут!

- Это хорошо или плохо? – непроизвольно напрягается Берестов.

- Трудно сказать, - в задумчивости гладит подбородок Воислав. – Среди латинцев всякие бывают. Некоторые честные торговцы, хоть и жадные до злата, есть такие кто при случае и повряжничать не прочь, а есть те кто ничем не интересуется, кроме своего дохода – проплывут мимо...

- И как их различать?

- Это не просто, одна надежда, что Вольх умудренный опытом, увидит душу кормчего прежде чем станет поздно!

Вскоре кораблик можно разглядеть в деталях. Это двухмачтовое суденышко чем-то похожее на когг с высокой кормой. На самой высокой мачте развивалось синие полотнище. На нем поверх скрещенных серебристых мечей, красуется золотые весы покоящиеся на какой-то книге.

Судно держится ближе к их берегу, на расстоянии одной версты. Вольх машет чем-то белым проплывающему мимо судну, там замечают сигнал, меняют курс. Когда латинский кораблик и рыбацкая лодка сближаются, десятника поднимают наверх по веревочной лестнице. Кораблик встаёт на якорь.

Вольха не видно минут десять, возвращается, плывут к берегу.

На земле Вольх встаёт перед спутниками, говорит:

- Кормчего лодьи зовут Варас, он латинский торговец из Копивалле. Плывет в Китеж-град за зеркалами, согласен и нас собой взять до самого Китежа. Лодья новая, сам купец больно слащавый, имя мне его не слышалось ранее, по крайнем мере ничего худого за его именем не припомню. Причин ему не доверять нет, но я все же не плыл бы с ним, а подождал следующей лодьи. Но не мне решать. Твое слово княжна!

Милослава искоса взирает на Берестова, он же опустив голову смотрит в землю, пинает носком сапога прибрежный мусор. Не хочет брать ответственость на свои плечи, помнит предостережения Вольха. Кто он такой, что бы вмешиваться в судьбу великих держав и сотен тысяч людей.

- Плывем! – решительно заявляет она.

- Значит плывем, - соглашается десятник.

Не затягивая грузиться в рыбацкие лодки. Рыбаки переправляют на латинское судно, где матросы помогают забраться русичам на борт. Якорь тут же понимают и судно отправиляется в дальнейшее плаванье.

- Я капитан Варас, фладелец судна, - раскланивается перед княжной латинский франт. – Очень рат приветстфофать столь знатный особа на майн скромной корабль.

- Ты это, про какую особу глаголиш? – закидывает дурочка Вольх.

- Боже прафый, фы что думать, что я дерефенщина не отегсанна, - изображает огорчение Варас, нарочито кривляясь. – Не уж-то фы думаеть, что я не узнать княжну Милославу Гафриловну, единстфенный ребёнак вегикий князя всей Русь Гафриила Мстислафича. Фы майн право обишаеть.

И латинец исполняет замысловатый реверанс перед княжной. Вольху не нравится такая осведомленность латинца, что читается на лице, украдкой стреляет глазами по зауглам, будто выискивает что-то. Варас же сладенько улыбается, заискивающе заглядывает в глаза княжне, суетился вокруг нее. Говорил с легким, но неприятным акцентом:

- Майн корабль – фаш корабль! Чуфствуйте себя как дом! Для фашего удобствы я предостафлять фам майн каюта!

В изящном па, на легкой ноге, поворачивается к одному из своих людей, отдаёт приказание:

- Приготофти майн каюта для принцесса, а кают майн помощник для фельможная дама провождающ..., кхм, княжна, - разворачивается к Вольху. – А нам с фами придется разделять один кров с майн экипаж.

- Ничего, бывало и хуже, - небрежно отвечает десятник.

Но Варас не слушает ответ Вольха, уже отдаёт очередные распоряжения подчиненным.

- Гивель, принеси фруктоф наши гости и принеси майн любимый фина, да жифей.

Матрос названый Гивелем скачет по палубе как горный козлик, куда-то вниз исполнять приказания господина.

С левого борта будоражат свежие воспоминания о безрадостных неделях, в сырости и лишениях Гиблые топи.

- Пока фам, фаше фысочестфо готовят каюта, я предлогать скрасит минуты ожидание небольшой угощение.

Несколько матросов уже сооружают на палубе, нечто вроде стола, подкатывают к бочки в качестве стульев, только во главу стола ставят резной деревянный стул притащенный откуда-то снизу. На него-то Варас усаживает Милославну, сам пристраивается справа, а Арфении предлогает сесть слева. Остальным он ничего не предлагает, старается вообще не замечать. Вольх же не церемонится, садится на место Арфении, напротив капитана, перебивая его слащавый треп вопрошает:

- Во сколько нам обойдется эта поездка?

- О, о чем фы говорить, - расплывается в благодушной улыбке капитан. – Я не фозьму с фас ни один флорен!

- Странно это и очень подозрительно! – на полном серьезе заявляет Вольх.

- Помилуйте, фы сомниваеться в майн добрый намерение? – Варас корчит лицо в удивлённой гримасе. – Конечно же о майн добрый дел услышит фас отец и я надеятся, что если я подать прошение на разрешение торгофать в Новоград, фаш отец фсе же берёт внимание майн прошлый заслуга.

- А говорил бесплатно, - хмыкает Вольх.

Тут наконец возвращается Гивель и еще два сопровождающих матроса, несут фрукты и напитки. Вино в большом бутыле из темного стекла, с ним же всего лишь три кубка. Из фруктов на стол ставят яблоки, груши, виноград, порезанную дыню и ананас. В одно глубокой миске лежит что-то с фиолетовым оттенком обильно посыпанное сахаром.

Варас на последнею реплику десятника разводит руками, лицо расцветает слащавой улыбочкой:

- Такафа жизнь!

- Ваша жизнь, - поправляет его Вольх и не церемонясь выхватывает с подноса яблоко. Вертит с разных сторон подозрительно разглядывая поверхность, нюхает и все же решается укусить.

- Фы боитесь, что оно отравлено? - вкрадчиво интересуется капитан замечая осторожность десятника.

- Нет, я боюсь, что оно протухло, - опять же на полном серьезе отвечает Вольх.

Капитан заходится в благодушном смехе. Просмеявшись легонько хлопает ладонью по столу, заявляет:

- Фы, мне определенно нрафитесь!!!

- А фы мне нет, - передразнивает Вольх Вараса.

- О, - я дафно не фстречать такой остроумный собеседникоф!

Варас тут же оборачивается к Гивелю, приказывает:

- Принеси нам еще один кубок, я хотеть фыпить с этот интересный человек!

Василий теряет интерес к словесной дуэли десятника и латинского купца, намного интересней облазить судно на котором плывут. Никогда не бывал на парусниках, тем более на таких. Может случиться так, что более и не доведется, как минимум в этом мире. Бродя по палубе подходит к спуску во внутренности корабля, замечает в глубине крадущегося Горазда.

- Ты чего? – шепотом обращает внимание Берестов.

- Тщщщ, - шикает Горазд в ответ и машет рукой зазывая внутрь.

Василий осторожно спускается:

- Ну?

- Тихо! Меня Вольх просил корабль проверить, не нравится ему этот Варас! – отвечает Горазд. – Больно он липкий!

- Понятно! – Берестов оглядывается, что бы их ненароком не заметили за столь неблаговидным делом.

Горазд поднимает крышку какого-то люка, просит Василия подержать, прыгает внутрь. Через минуту высовывается оттуда держа в руках колодку и цепь с приделанным к ней ошейником.

- Видал!!! - трясёт находкой перед Василием!

- И что это значит? – не понимает Берестов.

- А то, что этот Варас лжец, никакой не он купец! Он работорговец! – Горазд возвращает находку на место. - Бежать нам надо отсюда и как можно быстрее.

Выбирается наверх, настороженно оглядываясь по сторонам, боясь теней в сумрачных углах, аккуратно закрывает крышку схрона. Заглядывает наверх, не видя опасности, осторожно подымается по ступеням, предупредив Берестова:

- Пойду дам знать Вольху, выходить будем по одному, что бы не привлекать лишнего внимания. Сначала я, потом немного попозже вылезай и ты.

Василий кивает оставаясь на месте ожидая пока Горазд выберется. Тот немного мешкает у входа, осторожно высовывается наружу, отступает назад, выжидает еще немного, высовывается по новой и только потом выныривает наружу. Но почти сразу же слышатся крики, топот, грохот какая-то возня. Василий сначала теряется, но быстро собирается, порывается ринуться наружу, но тут что-то прилетает по затылку и мир погружается во тьму.

*****

Пара сотен измученных воинов, понура бродят по лагерю. Давит неудача. В долину Грозовой реки въезжали как грозное войско, полные решимости, а спустя пару недель бежали как трусливые зайцы. С севера прибыл большой отряд конных воинов, не ахти каких, но было их более восьми сотен, да с юга подтянулось вдвое большее войско воительниц. Чуть-чуть не прищучили хвост на переправе через Грозовую реку, отстреливались, пришлось бросать все лишнее, но вырвались, ели унесли ноги, промедли у болот еще один день и теперь бы тела верных сынов Тха терзали падальщики. Но к счастью преследовать не стали, остались у мостов.

Позади каменный лабиринт, впереди перевалы, а лагерь в чахлом сосновом бору у подножья гор, припасов почти не осталось, палаток не хватает, многие воины ютятся в ненадежных шалашах. Стоят уже несколько дней, и неизвестно чего ждать.

На краю зарослей, недалеко от дозорного поста, высится одинокая фигура пожилого служителя, взирает на запад. Дион-Эс-Тхи решает составить компанию высокородному Ха.

- Пакал?

- Да Дион, - отзывается без эмоциональным голосом Яш-Ха.

- Чего мы ждём?

- Не знаю, - отвечает пожилой человек, не отрываясь от горизонта.

- У нас мало припасов, да и моральное состояние воинов мягко говоря нестабильное, дисциплины почти никакой.

- Еще один день Дион, только один день!

- Мы уже три дня здесь, мне кажется это в пустую потраченные дни! Даже если Ахав повернёт назад, в чем я сомневаюсь, ему не прорваться через мосты! – мрачен лик генерала.

- Я все понимаю, но что-то подсказывает мне, какое-то странное чувство – мы должны еще подождать, - все также не отрывает служитель взор от горизонта.

- Пакал, один день, только один, иначе нам нечем будет кормить людей, а впереди не самый простой отрезок пути, там холодные перевалы.

Но служитель молчит, сутулится, не отрывает взора от грани схождения неба и земли, взгляд не подвижен.

Стоят молча, не думают о будущем, что-то случилось с ними в этом походе. Может фанатичная преданность долгу, проявленная высокородным Ку, может бесплодные скитания по опустошенной земле – что-то вынуло часть души, держит не пускает.

Спустя много времени из-за валуна впереди, возникает странное существо, похожее на мшистый пень. Идет навстречу стоящим подле покорёженных сосен высокородных. Пара дозорных заступает дорогу, непрошеному гостю, готовятся взять на клинки.

- Не троньте, - решительным голосом командует Пакал-Яш-Ха. – Пусть идет!

Воины замирают, но оружия не убирают, зорко следят за действиями странного гостя. Мшистая сущность приближается шагов на десять к заступившим дорогу людям, из-за спины бросает наземь грязный мешок, который лязгает с характерным металлическим звуком. Уходит, будто растворяется на просторе.

Один из воинов пробует ногой подозрительный дар. Все тот же звук металла.

- Несите сюда, - велит Эс-Тхи.

Дозорный подхватывает мешок, спешит к начальству.

- Вытрясай, - командует служитель.

Рекрут вспарывает мешок, грохоча, будто медная посуда, валятся на землю составные части доспеха. Искрятся драгоценные камни, инкрустированные в броню, а поверх всего лежит, пустым забралом смотрит на людей - шлем с обрубленным плюмажем, топорщатся остовы черных и белых перьев. Все несет на себе следы почерневшей крови.

- Это доспехи высокородного Ку, - шарахается воин назад.

- Вот так бесславно закончен легендарный род, прославленный в веках, - глухо бормочет генерал, не отрывая глаз от пустой глубины забрала.

Пожилой служитель отворачивает голову, в глазах дрожит названная сырость.

- Никогда бы не подумал, что буду жалеть о ком-то из рода Ку, дожился! – натужно сглатывает высокородный Ха. – Еще лет десять назад, я страстно желал гибели всему роду, а теперь щемит сердце.

- Окончена легенда, Тхэ-Та-Дан добился своего! – смотрит в небо высокородный Тхи, в глазах печаль. – Славный был род – славный!!!

- Уходим! – твердо заявляет Пакал-Яш-Ха. – Делать нам здесь больше нечего.

- Что с доспехами? – не двигается с места генерал.

- Надо взять с собой, - отвечает высокородный Ха приложив ладонь к щеке.

Взоры вельмож встречаются, в глазах грусть и скорбь, чем-то пленил их молодой дворянин, врос в сердца, хоть и знались недолго.

- Это не правильно, так не должно быть! – прорываются чувства высокородного Тхи.

- Идём Дион, идём мой друг!

Глава 8

*****

Берестов приходит в себя лежа на палубе лицом на раздавленном винограде, голова гудит словно чугунный котел. Первое что попадает на глаза – это лежащий на спине Даниил, с неестественно завернутой шеей, глаза застекленевшие, а на лице застывшая гримаса удивления – он мертв. Кто-то замечает, что он пришел в себя, тут же грубо вздергивают на ноги, прижимают спиной к стене кормовой надстройки, к шее приткнуто острие ножа. Вынимают из-за его пояса нож, снимают ремень с фляжкой, стягивают сапоги, шапку, полукафтанец, бросили все на бочку, на которой еще совсем недавно сидел Вольх вкушая яблочко.

Здесь, у стены, бросается в глаза лежащий ничком Борода в луже растекающейся по палубе крови. А над ним стоит капитан Варас, брезгливо вытирая платочком кровь со своего клинка. Чуть поодаль справа лицом вниз лежит Буян, рядом валяется переломанное пополам весло. Остальные стоят у стены как и Берестов. Подле него слева, находится Воислав, вся правая сторона лица залита кровью, правая же рука безвольно весит вдоль тела, а левой держался за рану на правом плече. Остальных Василий не может разглядеть, мешает лезвие у горла.

Капитан закончив обтирать оружия, осторожно переступает через лужу крови и с досадой ворчит:

- Ну кто же вас просил лезть в трюм. Вы только все испортили. А так бы мы вас накормили, напоили и уложили спать, а ночью бы повязали, и все были бы живы и больно бы не было, а так, вон товар весь попортили.

Варас указывает на поверженных русичей лежащих на палубе.

- Куда же это твой акцент подевался, - с призрением в голосе произносит Вольх.

- Если бы у меня не было акцента, то у вас было бы еще больше подозрений, и кто знает, может вы раньше времени повыпрыгивали за борт, а это не входило в мои планы, - улыбается капитан.

- Какие вот могут быть плану у тебя червя навозного, - шипит Мазур.

- Я не червь, - сверкает белыми зубами капитан, - я в своих землях уважаемый торговец.

- Ты лжец и работорговец! – вставляет Горазд язвительное слово.

- Я не лжец - я деловой человек, - парирует с снисхождением Варас. – А что до рабов, так что делать, раз Черноградцы за живой товар больше платят чем Магистр в Копивалле за зеркала. Это выгодное предприятие, почему я должен от него отказываться.

- Что теперь будет с нами? - вмешивается в разговор княжна. – Будешь требовать выкуп с моего батюшки?

- Помилуй бог меня просит что-либо у вашего отца, - карикатурно изображает Варас испуг на лице. – Ваш батюшка как не крути все еще очень могущественный человек! Опасно его злить, беды не оберешься.

- Когда мой отец узнает, что нас приняла латинская лодья, он на ваших городах камня на камне не оставит, - грозит Милослава.

- Это несомненно так, сил у него достанет, - насмешливо кланяется капитан. – Но он не узнает, если вы надеетесь на деревню рыбаков, так их уже того...

Варас проводит указательным пальцем по шее, изображая перерезание горла.

- Ну и падаль же ты, - шипит Вольх.

- Поберегите силы милейший, - усмехается латинский торговец. – Я за двадцать лет, что торгую живым товаром, такого наслушался... Меня этим не проймешь и не старайтесь.

- Что будет с нами? – вновь повторяет вопрос княжна.

- Ох, простите меня Милослава Гавриловна, что я такой не учтивый, - еще раз кланяется ей Варас игриво. – Удовлетворю ваше любопытство! Я продам вас тем от кого вы бежали, денег выручу не малые, да и хлопот намного меньше.

- А от кого мы бежали, - опять загибает Вольх под дурочка.

- Полноте! – цветёт капитан. – Вы что думаете я ничего не знаю!? О том как Борис Белокаменнский захворал, о том как вы в Горохово подобрали этого странного чужеземца, о том как в Лиходолье на вас разбойники напали, о том как вы не захотели с Пантелеем Лиходолским биться и как сладкой речью чужеземец его умаслил, о том как на вас упыри напали и о шутке с глупцом и козлом, и о засаде черноградцев в долине Перуницы - я все знаю!

В самом деле очень много знает, особенно удивляет знание о шутке из-за которой Твердович так сильно невзлюбил Берестова. О ней знали только они и более никто не мог ибо остальные пали либо оказались в плену у Черноградцев.

- Откуда ты все это ведаешь, - не может скрыть своего изумления Вольх.

- Из первых рук милейший, из первых рук!!! – Варас от важности выпячивает грудь вперед.

И как бы в подтверждение его слов у них со спины с кормовой площадки, раздаётся до боли знакомый голос:

- Я вижу мой друг Антонио, у тебя сегодня прекрасный улов!

Говоривший человек медленно спускается на палубу, степенным шагом подходит к Варасу и дружески хлопает по плечу.

- Да друг мой Юрий, сегодня просто отличный, невероятно удачный день, возможно самый удачный в моей жизни! - отзывается капитан благосклонно принимая панибратский жест человека названным Юрием.

Новоприбывший резко поворачивается к пленникам лицом – это Твердович!!!

Шок – слабо сказано, если бы разверзлось пространство и миры соединились в один, это бы не вызвала такого удивления, как «воскрешение» Юрия Твердовича, да еще в новом качестве.

- Ты... Твердович... – хрипит Мазур, и тут же заходится в кашле, но прочистив горло с призрением произносит. – Предатель!!!

- Но-но! Осторожней бросайся словами, - возмущается Твердович. – Я не предатель, я верно служу моему господину! Верой и правдой!

- Продался за злато латинское, - поддевает Вольх. – Твой господин, Верховный магистр латинский.

- Нечего ты не понимаешь, все мимо, - благодушно улыбается Твердович. – Злата я от латинцев не брал, а служу я истинному князю – Сергию Мстиславичу!

- Это какому такому Сергию? – с пренебрежением в голосе требует уточнения Вольх.

- Сергию Озерскому! - поясняет Твердович пропуская неуважение мимо ушей. – Я у него старший воевода над всеми воеводами!

Тут подбегает какой-то матрос, обращается к Варасу с вопросом:

- Капитан четверо уже ни на что не годны!

- За борт их! – с безразличием в голосе приказывает Варас, и тут же указав на поверженных русичей добавляет. – И этих тоже!

- Постой, - вмешивается Твердович и указывая на сломанное весло усмехается. – Ты что хотел Буяна этой соломинкой зашибить!

- Ну так зашибли же, - удивляется капитан реакции друга.

- Тю-ю, Буяна, вот этим... – смеётся Твердович. – Да в нем сила немереная, он одним кулаком быка насмерть забивает, а вы его веслом хотели...

- Да-а, видел я его в деле, - качает Варас головой. – В двоих попал и оба насмерть!

- Подымите его, пока не пришел в себя, - советует Твердович. – Если проглядите беды не оберетесь, мало вам не покажется.

Капитан машет рукой матросам, они повинуются, с трудом поднимают Буяна, прислоняют к стене, один из них окатывает здоровяка водой. Буян реагирует, открывает глаза, мотает головой. Тут же трое латинцев притыкают к нему свои клинки, двое к груди, один к горлу. К здоровяку подходит Твердович, по-отечески треплет за холку.

- Ну, Буяша, оклемался, живой!

Буян непонимающе оглядывается, хмурится, недоумённо спрашивает стоящего передним:

- Ты что здесь?

- Я, господину своему служу, Сергию Озерскому!

Буян хмурится сильнее, мысли в его голове ворочаются с трудом, но видимо приходит к правильному заключению. Лицо наливается краской, подаётся вперед намереваясь схватить воеводу, но латинцы налегают на клинки, так что кровь выступает в местах, где они упираются в тело здоровяка.

- Предал значит, продажная шкура, - рычит Буян, плюёт.

Но видимо с фокусировкой зрения еще не все в порядке, попадает воеводе в плече.

- Дурак ты, - с досадой в голосе отвечает Твердович, вытирая рукавом плевок. – Сдохнешь ведь на алтаре Чернобоговом под ножами черноградскими.

- Не твоя забота!

- Одного тебя мне жаль из всей дружины, а ты плюешься!

- Жаль! – злой улыбкой одаривает Буян Твердовича. – А кто меня чуть упырям не скормил. Я теперь понял, ты специально внешний дозор поставил, хотел что бы нас упыри сожрали.

- Твоя правда, это я с умыслом, что бы в дружине народу поменьше было, - признаётся воевода с явным самодовольством. – А тебя нет, не хотел. Знал, что тебя дурака, Вольх любит, знал, что убережет. А если бы тебя не послал, то меня бы начали подозревать. Так что Буяша, не злись за дозор, я все по уму делал. Не в обиде я на тебя, айда ко мне в дружину. Будем у Сергия как у бога за пазухой, и сыты, и обуты и при злате и у власти!!!

- Чтоб я с тобой, с тварью продажной, куда-то шел, - рычит утробно Буян. – Да я ж тебя, как только доберусь голыми руками на клочья разорву.

- Верю, ты можешь, - грустит Твердович. – Потому и поедешь с остальными в Черноград, на утеху Чернобогу. А что до продажности, так кто ко мне под бок пристроился, кто у меня то гривну, то полтину клянчил?

Но Буян не отвечает, в приступе злости порывается дотянуться до воеводы, но латинцы наваливаются гурьбой, держат. Твердович пятится от греха подальше.

- А я ведь сразу узнала твой голос – ты посеял панику когда напали черноградцы!!! – бросает обвинение Арфения.

- Верно, я! – не без гордости признаётся Твердович. – А то бы вы еще сопротивляться вздумали, глядишь бы и отбились, а это не входило в мои замыслы.

- Но твои планы не удались! – усмехается Вольх.

- Признаться вы меня сильно огорчили, когда отбили, княжну обратно, - при этом он бросает злобный взгляд на Берестова. – Вот уж ни за что бы не подумал, что этот ни на что не годный, полунемощный и бесполезный чужак провернет такое дело – уведёт княжну. Что вы выберетесь из тупика Перуницы и уйдете в болото. До сего времени я был лучшего мнения о черноградцах, а они упустили такую добычу!

- И зелье хворное ты подсыпал Борису Белокаменскому! – бросает еще один упрек Берестов.

- Ты и про это ведаешь!? – удивляется Твердович, делает несколько шагов навстречу и с напряжением в голосе восклицает. – Из какой же такой приисподни ты явился, что за бес тебя хранит и выдает все тайны!?

Но Берестов молчит уже жалея что не сдержался, но и воевода не ждёт, продолжает речь:

- Да это я подсыпал смертное зелье Борису, но насыпал не много, мне хотелось что бы он помучился, умирал долго и медленно, но планы моей мести разрушила эта Гороховская ведьма Ведогора...

Осекается на имени ведуньи, поворачивается к Василию и грозя пальцем выдаёт:

- Аааа, - про зелье тебе эта ведьма окаянная сказала, ты же ее прикормыш. Это она специально тебя на мою голову привезла в Горохово, что бы путался у меня под ногами, мешал мне. Ведала твою судьбу Ведогора, потому и подсунула мне.

Резко оборачивается к Варасу, требует:

- Отдай его мне!!!

- Нет! - категорически отказывает капитан. – У нас же с тобой уговор, все люди - это мой товар!

- Тогда продай! – не отступает Твердович.

- Продать!? Да у тебя никаких денег не хватит, - хмыкает Варас. – Если это тот чужак, про которого ты сказывал, что убил служителя черноградского, тогда он огромных денег стоит.

- Это он, - сдаётся воевода.

Возвращается к Берестову, со злорадством молвит:

- Мне в утешение то, что когда попадешь в лапы черноградские они тебя таким пыткам подвергнут, что мне трудно их представить, настолько изощренные и ужасные, что даже латинцам не постижимы тайны их пыточного искусства. Они будут мучить тебя долго и основательно, к концу истязаний ты уже не будешь человеком. А потом они перережут глотку и выпустят твою кровь на алтарь Чернобога, ему в радость себе в отмщение!!!

- Чего ты добиваешься, - встряет Вольх поперек желчи воеводы. – Ну сгинет княжна, но князь еще не стар и сил у него много, и завещать престол может своей родне по линии Белокаменнских, что толку с этого твоему быстрюку-самозванцу Сергию.

- Что толку..., - победно скалится Твердович. – А я тебе скажу.

- Не стоит этого делать, Юрий! – Варас пытается вразумить вошедшего в раж воеводу.

Твердович подступает к капитану, нос к носу, почти вплотную, подчеркнуто удивленный вопрошает:

- Что мой друг Антонио боишься, что не удержишь в руках столь крупную добычу?

- Ну уж нет, - обнажает Варас ровный жемчуг зубов. – То что мне попало в руки никогда из них не вырывалось и не вырвется, я своей выгоды из своих рук не выпускал, хватка у меня железная! Не родился еще на свете тот кто разорвёт мой захват.

- Но вот видишь, тогда нечего боятся, я скажу им, пусть вспоминают о моей удаче, триумфе - когда их головы нагнут под нож служителя на алтаре Чернобога.

Твердович победным шагом подходит к Вольху, окидывает обездвиженного ратника самодовольным взглядом, подбоченивается, рассказывает смакуя:

- Княжна сгинет, останется князь без наследника, а мы уже подготовили ему подарочек. Недолго осталось Гавриле ходить по белу свету, может быть отправиться раньше дочки к пращурам своим. Вот тогда Сергий предъявит права на престол и никто не сможет их оспорит. Сядет на княжеский стол в Новограде без войны и крови, без лишних хлопот и сомнительных дел. А Патриархом посадим митрополита Агафона, а того безмозглого старика, что владыкой зовется, отправим в Китеж иконы рисовать аль настоятелем в монастырь чтоб не путался под ногами. Вся Русь будет наша! Вот тогда мы всю эту нечисть бесовскую, что Русь заполонила – огнем и мечём вычистим. Всех язычников в правильную веру обратим, а кто не согласиться - в огонь еретиков! Очистим Русь от скверны и наши друзья латинцы помогут в этом! А затем мы и Лесным царством займемся, вычистим его от прислужников Сатаны, и Чудь белоглазую – эту насмешку над родом человеческим в прах превратим, а там и до Черноградцев дойдет очередь!

- А не надорветесь, - презрительно бросает Вольх.

Но воевода смеётся в ответ, упивается триумфом!

- Вот еще один революционер, благодетель всего человечества, святой агнец! – ерничает Берестов поперёк веселью Твердовича.

Воевода затыкается, будто подавился, смурнеет, делает шаг к обидчику выговаривает:

- Когда ты будешь в черноградских пыточных визжать от боли и ужаса, я буду возносить хвалу твоим палачам и каждый день выпивать кубок вина за их здоровье! Это я тебе обещаю!!!

- Сопьешься! - парирует Василий.

- Ну все, хватит! Мне это уже надоело! – теряет Варас терпение. – Слишком много чести для скота, это - товар и он должны знать свое место.

Поворачивает к одному из матросов, уточняет:

- Каюты готовы?

- Да капитан, давно. Пташки не выпорхнут, - услужливо тараторит матрос.

- Итак, княжну заприте в моей каюте, а поленицу сначала крепко свяжите и закройте в каюте помощника. А этих, - Варас указывает на пленных мужчин, - в колодки и в трюм.

Подступает к Берестову, возносит руку на уровень груди с выставленным пальцем, резко выбрасывает впёред, упираясь невольнику указательным пальцем в грудь:

- Этого пока оставьте здесь, уж очень он мне интересен!

Вслед за княжной мимо проводят Арфению, Варас цепляется взглядом, забывая о полоненным. Окидывает деву плотоядным взором, вздыхает:

- Эх, а я бы ее взял к себе – больно она хороша!

- Ты что из ума выжил, брать к себе поленицу. Тебе, видимо, жить надоело, - удивляется Твердович.

- Твоя правда Юрий, - с прокисшим лицом соглашается капитан. – Сколько не корми не ласкай не люби, все равно она тебя пырнет. Это, что гадюку за пазухой держать, рано или поздно ужалит. А ведь ужалит, всегда эти поленицы так поступают, всегда!!!

- Да Антонио, таковы они есть и ничего с этим не поделаешь, не любят они когда их против воли берут!

- И чего им надо, с такой красотой можно всех мужчин мира у ног держать!

- Воля и Честь для них превыше всего!

- Фанатики, безмозглые фанатики!!! – качает головой Варас. – Ну какой толк от этой их Воли и Чести, никакого прибытку. Глупцы! Я этого не понимаю.

Твердович не отвечает, просто пожимает плечами. Перечит взором, кое-что в этом смыслит, но свое мнение держит при себе.

Капитан вспоминает о Василии и только открыл рот что бы что-то сказать, как его опережает сам Берестов. Пытается сыграть на опережение - нападает, стремится перехватить инициативу. Но затея рискованная, ведь можно и промазать, но тем не менее решается, бьёт в слепую:

- Я слушаю вас Антонио Рефини, о чем вы желаете со мной говорить!

У Вараса ползут брови на лоб, глаза округляются вот-вот выскочат из глазниц, рот зависает в полуоткрытом состоянии. Василий про себя хихикает, на сердце радостно, выстрел угодил в цель, догадка верна.

- Ты знаешь мое имя? – капитан насторожен.

- Кто не знает, известного работорговца Антонио Рефини, привольно разгуливающего по черноградским землям и городам. Свободно посещающим Черноград и творящим свои темные делишки даже за спиной у дружков черноградцев.

- О, мне это льстит, право! Моя известность опередила меня, я польщен, - прячет за улыбко истинные чувства Варас-Рефини. – А ваша осведомленность делает вам честь!

- Я вижу, лодья совсем новая, - продолжает атаку Василий. – Ты купил ее совсем недавно на вырученные самоцветы за вывоз из черноградского плена Любавы из Ведичьева. Но где же остальные самоцветы? Их должно хватить еще на две такие лодьи!

Капитан бледнеет, губы собираются в пучек, левое века легонько вздрагивает.

- Ты слишком много знаешь чужеземец! – с тревогой в голосе бросает Варас-Рефини, краем глаза косится на воеводу.

- О чем это он, - Твердович вострит ушки при слове самоцветы.

- Не важно, - отмахивается капитан, обращается к Берестову. – О точной сумме выкупа знали только двое – я и тот черноградский псвород, что платил за нее! Откуда у тебя эти сведенья!?

Но Василий лишь усмехается в ответ, цель достигнута – торгаш заарканен. Молчание не нравится Варасу-Рефини.

- Молчишь, ну ладно! – глаза капитана суживаются, а ноздри раздуваются. – Придется мне теперь повременить с твоей продажей черноградцам! Свезу-ка тебя для начала к себе в Копивалле, в моём замке, в подземелье, есть множество полезных инструментов и истинных мастеров пыточных дел. Они-то тебе быстро язык развяжут. Ты, я вижу, решил продлить удовольствие.

- Осторожней Антонио, больно он хлипкий, как бы не помер раньше времени. Живой он стоит целого состояния! – волнуется Твердович.

- Ничего Юрий у меня опытные и умелые мастера, они знают как и с кем обращаться, ни разу не подвели, - успокаивает Варас-Рефини подельника. – Да и не такой уж он хлипкий как ты думаешь, тебе кажется, что он слаб. Посмотри на него внимательно!

Василий не шибко прислушивается к разговору, все пытался оценить, прав ли он, что выложил такой козырь как знание о Рефини, о сделке со Святославом. С другой стороны этим ходом изменил намерения латинца в отношении себя, вероятно, выиграл время, а значит и шансов что-то предпринят для спасения стало больше, возможно, от этого будет какая-то польза и для спутников. А вот угрозы пыток почему-то не пугают, кажутся пустопорожним средством давления. Конечно же осознает, что это ужасно, но только вот не чувствует, не воспринимает сердцем, потому и ведёт себя так храбро.

- Что ж, он твой, - между тем продолжает воевода. – Поступай как знаешь.

- Ты не расстраивайся друг мой, - Рефини утешает Твердовича. – Если хочешь, можешь приехать ко мне в гости и понаблюдать как мои умельцы будут с ним работать! Я приглашаю.

- С превеликим удовольствием, - хищно лыбится воевода. – Такого я не пропущу! Это будет мне компенсацией за все, что я натерпелся от этого выродка.

Но Берестов не отвечает, не реагирует, стоит с постным выражением лица. Сказал достаточно, что изменить ситуацию, и теперь остаётся ждать подходящего момента, что бы переломить ее в свою пользу.

- Смотри-ка, многие на его месте уже дрожали бы от страха, исходили холодным потом, бледнели или даже скулили прося милости, - восхищается капитан мнимой выдержкой Берестова. – А ты говоришь хлипкий, дух в нем крепкий. Ох и не прост этот чужак!

- Может в него бес какой вселился? – морщит лоб воевода.

- Ох Юрий, я не верю во всю это сверхъестественную чушь, ни бога ни в дьявола, все это сказки для дураков, грязных крестьян, вонючих рыбаков - всех кто живет милостью господ!

На лице воеводы выступает неодобрение, но виду не подаёт, молчит.

- Этот чужеземец меня интригует, - хватается за подбородок Рефини, стоя в задумчивой позе. – Теперь мне хочется посмотреть, из какого теста он сделан, на что способен!?

- Ты что хочешь поединок устроить? – любопытствует Твердович.

- О, а это не плохая идея! - оживает капитан поднимая указательный палец вверх. – Ты говорил, что он не на что не годен, никаким оружием не владеет!?

- Ну он неплохо стреляет из самострела, сам видел как служителя Чернобога уложил с первого же выстрела, - поясняет воевода. - А вот с мечём или каким иным оружием поединщика обращаться не способен, самая распоследняя портовая девка может сделать клинком больше чем этот неумеха.

- Зря ты так о портовых девках, есть среди них очень даже неплохо орудующие некоторыми приспособлениями для убийства, сам не раз прибегал к их помощи.

- Может и так, но только вот меча он в руках не удержит – это точно!

- Хм, тогда я знаю, что мы сейчас сделаем, - улыбается Рефини. – Гивель!

Матрос тут как тут, тянется перед капитаном как струна, подобострастно гримасничает, пытается натянуть улыбку, ждёт распоряжений.

- Приведи-ка сюда моего сына, - приказывает Рефини. – Да пусть прихватит меч!

Гивель ретируется исполнять указание, а капитан цепляет ближнего матроса приказом:

- Дайте этому какую-нибудь железяку, пусть мой сын потренируется на нем.

- Это опасно, - сомневается матрос в целесообразности предложения.

- Делай, что тебе говорят! - капитан метает «молнию» гнева в нерадивого подчиненного.

Матрос заглатывает язык, втягивает голову в плечи, будто ожидая удара по затылку, куда-то испаряется. Через пару минут на рядом с владельцем корабля встаёт паренек лет пятнадцати, слегка пухловат, среднего роста с чистыми белыми ручками и напудренным лицом - более молодая копия Антонио Рефини. Капитан тепло улыбается надутому юноше, кладёт руку на плечо, мягко говорит:

- Николо, сынок, прости, что заставил тебя прятаться, но того требовали обстоятельства дела.

Но юноша не отвечает, смотрит в сторону от отца, сплетя руки на груди. Рефини старший между тем продолжает:

- Зато у меня есть для тебя подарок в качестве компенсации за неудобства и ожидание, – капитан указывает на Берестова. - Вот этот рус наш враг, можешь с ним сразиться по-настоящему, ты давно мечтал о поединке с настоящим врагом!

Рефини младший забывает обиду, сияет от счастья, глазки искрятся, а на щеках рдеет от возбуждения румянец, с радостью заявляет:

- Я готов, папа!

Тут возвращается матрос посланный за мечом, Рефини старший даёт знак подождать.

- Но ты не должен его убивать, - напутствует капитан сыночка, - он неважнецкий боец, но очень дорогой товар! За деньги вырученные от его продажи ты в будущем сможешь купить место магистра Копивалле или даже сан Кардинала, да еще останется на много лет безбедной жизни.

- Хорошо папа, я все понял, он враг, но ценный товар! – И я его не убью! Это мое будущее!

- Все верно Николо! Ты должен постараться повергнуть его, не бойся задеть, главное он должен остаться жив!

Рефини старший разворачивается к Берестову, придвигает лицо к лицу, берет за грудки притягивая еще ближе, с угрозой в голосе приговаривает:

- А ты не вздумай даже царапнуть моего сына иначе я, не сходя с этого места, тебе ноги переломаю! И поверь – это не пустая угроза, черноградцы тебя и без ног купят за ту же цену!

Выпускает из рук пленника, распрямляется и звучным голосов объявляет:

- Поединок, сделаем круг!

Матросы суетятся, радуются предстоящему зрелищу, все свободные от дел высыпают на палубу, образуя круг - в центре юноша и Василий. Многие матросы держат оружие наизготовку, видимо, что бы пресечь возможные несанкционированные действия вооруженного пленника. Когда круг из людей замыкается, лишая чужака возможности к побегу, капитан отдал команду к началу поединка. Матрос, принесший меч, кидает клинок под ноги Берестову.

Рефини старший внимательно следит, как чужак возьмет в руки оружие. Василий поднимает меч, а капитан расплылся в улыбке. Видимо заметил, что пленник не умеет держать в руках оружие.

Берестов взвешивает в руке выданный булат, не знает как правильно держать, не подучили. Помнит, как меч свободно порхал в руках у Сома во время поединка с Дауром, как легко ими двигал, а у него как будто все закостенелое. При внимательном разглядывании меча замечает, что оружие чем-то знакомо. Присматривается тщательней к рукояти, признаёт - это меч погибшего Бороды. Доброе оружие умелого воина, надежное и аккуратно хранимое, заботливо справленное, но не успевшие сослужить в нужный последний момент. Рука хозяина не успела коснуться верной рукояти.

Василий мысленно обращается к оружию погибшего товарища, просит сослужить службу за своего хозяина, помочь в последний раз в добром деле.

Как только Берестов завладел оружием, юноша вынимает своё, встал в боевую позу. Все делает умело и эффектно, нельзя сказать, что паренек не опытный боец. Видимо проводит много времени в тренировках.

Василий окидывает взглядом круг из матросов, примечает одну возможность, но для этого нужно занять место Рефини младшего. Берестов неумело но резко нападет, паренёк едва уворачивается, явно не ожидал такого маневра из неподходящей стойки столбом. Василий идёт по кругу, как это делал Даур желая обойти с фланга Сома, старается подражать как умеет. Видимо что-то получается, так как юноша, пятится поворачиваясь вслед за ним, верит, что рус хочет зайти во фланг. На самом же деле Берестов стремится совершено к другой цели, нужно оттеснит юнца с важного места только и всего. Делал еще один резкий выпад, но юнец отбивает меч, ждал атаки. У Василия немеет рука, теперь точно знает - делает что-то не так, еще один такой удар и меч сам вывалиться из рук.

Но с каждым шагом все ближе и ближе к намеченной цели, ускоряется имитируя быстрый проход во фланг. Работает, юнец отскакивает еще дальше. Шаг и Берестов на месте. Перекидывает меч в левую руку, чем смущает зрителей и Рефини младшего. Юноша напрягается, пытаясь угадать, что задумал противник. Василий пережидает несколько секунд, резко хватается правой рукой за лезвие и со всего размаху швыряет в юнца. Не дожидаясь результата броска, в тот же миг сигает на двоих щупленьких матросов стоящих совсем рядом с левым бортом. Прыжок удачный, одного сшибает с ног, долетает до борта, переваливается через него, но второй держится на ногах, реагирует –хватает Берестова за штанину. Василий повисает к верх ногами, не теряется, извернувшись, пинает держащего латинца прямо в нос. Матрос разжимает руки, падает на палубу под ноги спешащим на помощь товарищам, Василий плюхается в воду. Выныривает, к счастью, лицом к берегу, отстоящим в несколько сот саженей, не мешкая ни секунды гребет, к спасительной суше.

- Убейте его!!! – по-звериному рычит во всю мощь легких Рефини старший.

Тут же что-то звякает, булькает рядом с ухом, почти в тоже мгновение слышит вопль Твердовича:

- Стойте, что ж вы делаете, он целого состояния стоит! Это кусок злата, а не кусок мяса!

Его слушают, в Берестова больше не стреляют. А беглец гребёт себе и гребёт, в студенческое время недаром занимался плаваньем, хоть и не сдал на разряд, но навыки сохранились, быстро входит в ритм, вспоминает, чему учили. Конечно не в той форме, что прежде, но и расстояние не очень большое - есть шанс!

- Разворачивай, - орёт очнувшийся капитан на матросов. – Живее-живее лягушачьи потроха!

- Что ж ты дубина не отесанная выпустил его на поединок, - воевода на повышенных тонах упрекает капитана.

- Кто ж знал, что он играет не по правилам? – рычит в ответ капитан.

- Весь в вас, в латинцев! – почему-то ржёт Твердович. – Точно такой же!

Но Рефини не отвечает, ругается на матросов подгоняет их.

- Быстрее-быстрее, - злится он. – Уйдет же, уйдет!

А Василий греб в ритме, некогда оглядываться, замешкайся на секунду и она может стать роковой. Только бы доплыть до берега, а там знакомое болото, там спрячется от преследования, уверен.

- Прямо по курсу мель! – кричит один из матросов.

- Шлюпки на воду, - горланит капитан. – Да живее, уйдет же выродок песиглавский.

Через пол минуты раздаётся плеск спущенной на воду лодки, следом второй. Грохочут сапогами прыгающие матросы по деревянному дну лодки.

- Ты куда Антонио, - слышится насмешливый голос Твердовича, - оставь не догоните.

- Я его достану, - взвывает Рефини старший.

- И раз, - следует чья-то команда и весла дружно скрипнули, плюхаются в воду. – И два...

- Смотри как ловко плывет, никогда не видел такого! Шустро! Ай да Василь, ай да молодец. Ушел, ушел! Ах-ха-ха!!! - Твердович веселится, но не понятно почему, ему явно нравится, что не один такой страдалец, теперь его участь разделит Рефини, станет еще одной «жертвой» Василя. – А ты говорил, от меня никто не уйдет, держи карман шире!

Рефини молчит, он сам тяготится просчетом, а воевода продолжал зудеть:

- А как он тебя поддел на сказочку про самоцветы, а ты как сопливый пацан попался на крючок, заглотил наживку до кишок. Провел и тебя, ушлого торгаша, самого изворотливого из всех латинцев - провел!!! Ах-ха-ха! Ох Василь, ай да молодчина!

Рефини молчит. Твердович отводит душу, похоже, испытывает неосознанную солидарность с ушлым русичем – наши «на коне».

Наконец Василий кончиками пальцев касается донного ила, хотя до береговой черты еще не менее двадцати саженей. Вскакивает на ноги, воды чуть выше пояса. Оглядывается, первая шлюпка, в которой плывёт капитан, на полпути между ним и кораблем. Им до него по меньшей мере шестьдесят саженей.

Берестов не теряет преимущество, разбрызгивая ногами воду, вскачь прыгает к берегу, ныряет в стену камышей, пробивается насквозь, влетает в болотную жижу. Повезло, местность изобилует разнообразными корягами, камышовыми островками, мутная вода скрывает следы беглеца. Бежит только по воде, что бы не было видно следов, а по мути и пузырькам не найти, так как этого кругом предостаточно. Двигается наискось, в северо-восточном направлении. Вскоре жижа становится глубже и гуще, начинает вязнуть, а за спиной слышны голоса выпрыгивающих из лодок преследователей. Еще четверть часа, стараясь не шуметь, продирается в выбранном направлении. Спотыкается об отросток большой коряги, валится снопом с головой в грязь, выныривает. Понимает, сил больше нет. Забивается под эту же корягу, старается что бы не поместившиеся части тела скрылись в грязи.

Почему-то вспоминается виденный в юности фильм «Хищник», где главный герой, как и он, точно также испачканный в грязи, прятался в корягах. Только вот его преследуют не какой-то инопланетный уродец, здесь хищники пострашнее – люди с сутью монстров, еще более извращенные в искусстве истязать себе подобных, не то что киношное чудище.

Вечереет. Латинцы шныряют по болоту - ругаются, кричат, проклинают его и всех кого могут вспомнить не добрым словом. Больше всех надрывается Рефини старший, бранится почти без умолку, так что вскоре теряет голос, хрипит. Уже в конце вечера Берестова чуть не находят. Двое морячков объявляются рядом с корягой, топчатся в пяти шагах от укрытия. Осматриваются, даже корягу разглядывают, но не замечают беглеца. О чем-то ворчат на своем языке, смутно похожем на что-то знакомое, слышанное в прежней жизни. Василий затаив дыхание вжимается в корягу, с тревогой следя за латинцами сквозь хитросплетение мертвых, но все еще торчащих в разные стороны веток и корней.

- Все назад, - кричит кто-то издали. – Солнце садиться, скоро повылазит болотная нечисть.

Моряки, стоящие перед Берестовым, вздрагивают будто их ударило нечто невидимое, чуть ли не вприпрыжку хлюпают обратно, не смотря на вязкую грязь. Василий выдыхает, расслабляется закрыв глаза, переводит дух, восстанавливает дыхание. Ждёт еще минут пять, осторожно выбирается наружу. Озирается – никого, только в юго-восточной стороне слышна далекая перекличка между латинцами. Смотрит на солнце, но через камыши нельзя что-либо разглядеть, трудно понять сколько осталось времени до захода. Понимает, времени осталось мало, нужно как можно скорее убраться отсюда, воспоминание о зове мавок холодит душу! Ужас вскрывает резервы сил. Оставаться на болоте нельзя, единственное, что приходит дельного в голову в этой ситуации - это вернуться к реке, а когда солнце зайдет и над рекой установится мрак, зайти как можно дальше в воду. Учитывая что мель тянется достаточно далеко, то можно удалиться от болота саженей на двадцать-тридцать. Вряд ли болотные чуды из категории не дружественных к людям полезут в реку. В самой реке конечно могут водиться свои чуды, но они уже не раз сплавлялись по рекам и не боялись. Надеется, что удастся отсидеться в воде до утра.

Наползает туман, возможно, это та самая дымка, что висела весь день над Славутичем и теперь превратилась в белую пелену, а может наползает с болота.

Берестов спешит убраться с болота, бредёт в северо-западном направлении, желает выйти к берегу как можно дальше от места, где у берега стоит латинкое судно. Раздетый, босой без оружия и каких либо припасов, прорывается вперёд, падает, подымается, но Солнце не ждёт. Наконец пробивается к небольшой возвышенности за которой имеется водная протока шириной около пяти саженей. Продирается к ней сквозь камыши, к самой воде. Тут замечает какое-то строение в полусотне саженей вниз по протоке на другой ее стороне.

Василий приседает, пятится, с тревогой оглядываясь по сторонам. Солнце, похоже, зашло, сумерки быстро наступают вместе с густеющим туманом, нужно спешить, еще чуть-чуть и повылазит местная живность. Подаётся к воде намереваясь переплыть протоку и попытать счастья у виднеющегося не то домика не то какого сарая. Намерение прерывает, доносящийся справа вверх по протоке всплеск. Сердце сжимается, а по телу ломятся мурашки слоновьим табуном, предвкушает худшее. Но вглядевшись в клубы еще не совсем густого тумана, различает посреди протоки человеческий силуэт. Кто-то плывёт на узком плотике в три бревна шириной отталкиваясь о дно шестом. Первый порыв Берестова убежать, но сдерживается, полагает - вряд ли это латинец, а на болоте поджидают гораздо худшие существа.

- Доброй ночи! - рискует обозначиться Василий.

Человек на плоту не отзывается, но замечет его, разворачивает плавучее средство к берегу. Еще два толчка и связанные воедино брёвна упираются в берег прямо у ног Берестова. На нем стоит мужчина не определенного возраста, ему с одинаковым успехом можно дать и тридцать и шестьдесят лет. Бороды и усов не носит, зато у него имеются длинные светлые волосы подвязанные тесемкой на лбу. Под повязкой через весь лоб от вершины левой брови разрывает кожу тонкий рваный шрам, четкой светлой полосой, прячется верхним концом в волосах правой половины головы. На нижней челюсти с левой стороны красуется почти правильной округлой формы еще один шрам явно ожогового происхождения. Одет мужчина в нечто очень похожее на то, что носят жители Погоста-на-топях. За спиной висит тощий мешок, а на поясе какая-то толстая связка амулетов. Какого-либо оружия или даже ножа неприметно.

- Доброй ночи, коль не шутишь! – только теперь отзывается неизвестный. – Полезай на плот, а то скоро гости нагрянут, уже наступило их время.

Василий чувствует как на загривке шевелятся волосы, ощущает чей-то недобрый взор, торопится, забирается на неустойчивое плавсредство. Ступает на качающуюся опору, заметно притапливает бревна, едва выглядывают из воды. Беловласый спешит, отталкивается от суши едва гость переносит вес на плотик, сдёргивает с пояса связку с амулетами, трясёт ей в воздухе в сторону размытого силуэта на болота. Нечеткая фигура безмолвно прячется в глубине туманный мглы. Мужчина цепляет связку обратно, теперь не спеша правит плотик по узкой протоке. Через пяток минут равняются со строением. Это не большая хижина стоящая на деревянных сваях в двух аршинах от земли. Причаливают, сходят на влажную твердь, Беловласый уверенно направляется к хижине. Берестов ковыляет следом, шмякая босыми ногами по влажной тропке похожей на ручеёк, а не на путь к дому.

Хозяин поднимается по лесенке до крылечка, отворяет дверь, приглашает попутчика:

- Проходи, гостем будешь!

Василий входит, оставляя грязные разводы на сухих досках. Хозяин скидывает сапоги, входит следом, зажигает лучину, в помещении становится относительно светло.

В жилище нет печки, её роль выполняет крытый очаг, обложенный камнем и обмазанный глиной, напоминает большой муравейник с окошечком. Вдоль стен встроено множество полок по всему периметру помещения. На них покоится бессчетное количество разнообразных посудин и сосудов - глиняные, деревянные, берестяные. Кое-где видны плетеные коробы. Потолка нет, над головой, будучи полностью доступная для обозрения внутренняя сторона камышовой крыши сходится конусом практически над серединой жилища. Под крышей набросано десятка полтора жердей через относительно равные интервалы, положены поперек относительно входа. На них сушится невообразимое количество разнообразных трав, обычно связанных в пучки. Кое-где среди них попадаются на глаза связки грибов, сушеных насекомых и прочих странных атрибутов. В красном углу стоит маленький столик заставленный мисками с травами и разновеликими ступками. На полу лежат распотрошенные связки свежих трав, видимо недавно собранных и еще не обработанных. Рядом со столом расположена единственная в жилище скамья. В углу напротив прямо на полу лежит тюфяк накрытый большим куском неизвестного происхождения шкуры. Более тут ничего нет.

- Проходи и садись, - предлагает хозяин указывая гостю на единственную скамью.

Василий подчиняется, пробирается к скамье стараясь ненароком на что-либо не наступить. Хозяин жилища, подступает к очагу, собирается развести огонь.

Берестов осматривается, не может удержаться что бы не спросить:

- А вы колдун?

- Что ты! - отмахивается хозяин. – Нет, не колдун я, да и куда мне!?

Берестова только сильнее жжёт любопытство. Решает зайти с вопросами с другой стороны:

- Меня зовут Василий! А вас?

- А тебе Василь, какое имя сказать? – не торопится с ответом белоголовый. – То что при рождении дадено, аль то что при крещении или то которым меня сейчас кличут.

- Лучше то что при рождении дали! – решает Василий.

- Веселин я! – отвечает хозяин!

- А каким при крещении нарекли? - все равно прорывается любопытство наружу.

Веселин улыбается, но отвечает:

- При крещении дали имя Кирилл, а сейчас меня кличут Бирюком.

От последнего имени веет чем-то знакомым из классики. Но Василий продолжает расспросы в ином ключе.

- Так вы крещенный?

- Да было дело!

- Почему было?

- А все, не вхож я больше в церкву.

- Почему?

- Отлучили меня от нее.

- За что?

- Вот за это! – вздыхает хозяин хижины, обводит рукой вокруг указывая на полки и вязанки.

- А теперь чего же? – с сочувствием в голосе спрашивает Берестов.

- А меня Мудрейшие на путь истинный наставили! – расплывается Веселин в лучезарной ухмылке.

- Ага, теперь ты ведаешь Рода!?

- Ведаю! – не отпускает светлую радость хозяин, радуясь догадливости гостя. – С тех пор тут и живу, отшельничаю.

- А это зачем, - теперь Василий обводит рукой вокруг.

- Ну еще я лекарским делом подсобляю всем страждущим!

- Это каким же страждущим, тут же кругом болото, кроме тебя никого наверное нет!? – удивляется Берестов.

- Зря ты так думаешь, - качает головой отшельник. – Тут знаешь сколько чудов разных на болотах живет, а еще в водах местных, в Славутиче. Тут Великий лес совсем рядом, полдня пути. А рыбаки в устье Медыни! И всем помощь нужна. Иной раз аж из самого Адиля тамошние знатные вельможи приплывают, за помощью, да и просто проплывающие мимо нет-нет да обратятся с просьбой какой!

- Ты и болотных тварей лечишь!?

- Всем кому моя помощь надобна - я помогаю, даже если они и не рода человеческого!!! В этом моя жизнь, в этом заключается мой путь! – не без гордости заявляет Веселин.

- Да ты прям, как доктор Айболит, - вырвалось из уст Василия.

- Что болит, - непонимающе глядит отшельник на гостя.

- Ой, это я так, о своем, - спохватился Берестов. – Я вроде как здоров, все вроде в порядке.

- А чего же ты тогда к нам на болото забрел, да еще на ночь глядя?

- Да я это не специально, я от латинцев убёг, от торговца живым товаром!

- О, да тебя можно поздравить со счастливым избавлением от лихой доли!

- Меня-то можно, да вот друзья мои там остались, вызволить их надобно.

- Что хорошие друзья?

- Лучше не было во всей моей жизни! – с чувством выпаливает Василий.

- И что, на смерть ради них пойдешь!? – Веселин испытующе упирается взором на гостя.

- Пойду! - не задумываясь отвечает Берестов почему-то видя перед мысленным взором Милославу.

- А я тебе могу помочь, - речёт отшельник. – Раз такое дело!

- Как? - не доверчиво зрит на хозяина Василий.

- У меня есть порошок из сон-травы!

- И?

- Вот мы его развеем над лодьей латинской, они все и уснут. Тогда мы освободим твоих друзей!

- Ну так и они уснут, мы что их по одному перетаскивать на берег будем?

- Зачем же, у меня есть зелье из крикун-травы, она хоть кого от любого сна на ноги подымет. Дадим твоим друзьям, они сами и пойдут!

- Хорошо, а как мы развеем твой порошок. И где искать в таком тумане лодью латинскую. И главное на чем плыть?

- А то уже моя забота. Есть у меня одна задумка!

- Какая? – загорается Берестов.

- Пошли, сейчас все увидишь! – подмигивает отшельник.

- Идем, - соглашается оживший Берестов.

Веселин встаёт, с тоской смотрит на горящий в очаге огонь:

- Эх, не придется нам Василь трапезничать... дело надо делать!

Василий сглатывает, но молчит признаёт правоту отшельника. Хозяин пододвигает скамью на которой сидел гость к одной и стен, взбирается на нее, роется на самой верхней полке. Находит небольшую берестяную коробочку, вынимает из нее туго завязанный кожаный мешочек, суёт в котомку, а ее вешает на плечо. На самой нижней полке рядом с входом достаёт маленький горшочек величиной с кулак туго обвязанный сверху плотном и укладывает в котомку.

- А вот теперь Василь идем!

Выходят, и о чудо, клубы тумана полощутся всполохами серебристо-золотистого света, обдавая местность мягким светом. Это мириады светящихся точек струятся вместе с дымкой. Свечение сродни тому, что светил в лесном поселении, из гирлянд шаров. Если бы не туман, было бы светло как тогда под сенью великого леса. Берестов столбенеет с открытым ртом, безотрывно пожирая взглядом дымчатые миражи всполохов и танцами живых звездочек.

Уста отшельника растягиваются, обнажают зубы, уголки рта взлетают вверх, светится сдержано весёлым соучастием. Поощряет непосредственность гостя, поясняет:

- Это светличники свадьбы играют, у них после сейчас самая пора, на убывающую Луну!

Василий усиленно кивает, способность двигать челюстью утрачена. Придя в себя спешит за идущим впереди Веселином. Идут к протоке, входят на плотик, отчаливают. Плывут по плавным изгибам водоёма около четверть часа, впереди истончается туман, мерцают едва различимые просторы Славутича. Отшельник пристаёт к берегу протоки, но остаётся на плоту. Шарится в котомке, что-то находит, вынимает продолговатый объект, приставляет к губам, дуёт. Раздаётся не громкий, тонкий свист, настолько тонкий, что кажется вот-вот уйдёт в ультразвуковой диапазон. Веселин выпустив через свисток весь запас воздуха из легких, убирает вещицу обратно в котомку, ждёт наблюдая за водами протоки.

Проходит около трех минут, совершенно бесшумно из воды прямо перед отшельником выныривает нечто. Это женская голова и плечи восстающие из воды по самую грудь. Тело Берестова холодеет, объявившееся создание походи на утопленницу. Бледная кожа, холодный взгляд бескровные губы и волосы с мертвенно-серым отливом или что у них растёт на голове.

- Здравствуй Ровенюшка, - обращается к ней отшельник, кланяясь в пояс. – Прости, что побеспокоил, но на то есть веская причина.

- Не извиняйся и не кланяйся, - отзывается водная дева тонким, на удивление жизненным и нежным голосом. – Ты много раз помогал нам, но сам не о чем не просил нас. А теперь ты пришел за помощью, для нас это счастливый момент, мы рады, что можем сослужить службу.

Тут же из воды материализуются еще две девичьи головы, но выныривают наружу лишь до носа, пристально и не моргая глядят на Берестова.

- Здесь недалеко, стоит латинская лодья, - начинает Веселин.

- Мы ведаем о том!

- Мне нужен добрый плот, что бы добраться до него, с той стороны откуда ветер дует. Плот должен быть годным переправить кроме нас двоих еще... – отшельник оборачивается к Берестову. – Сколько там еще душ?

- Еще де..., э, восемь человек.

- Твоя просьба нам в радость и дело сиё не в тягость! – отзывается дева, троица разом уходит под воду, без шума и всплеска только легкая рябь тревожит поверхности воды.

- Кто это был? - шепотом спросил Берестов.

- Бродницы, - вполне нормальным голосом ответил отшельник. – Вот они нам и помогут добраться до лодьи латинской, и обратно к берегу доставят.

Время идёт, они ждут, вокруг тишина и покой. Василий начинает замерзать, осознаёт, насколько глупой была идея отсидеться в реке. Даже сейчас стоя босым в воде всего лишь по щиколотку продрог как мышь на леднике. Несказанно повезло, что довелось встретить отшельника.

Объявляются Бродницы через три четверти часа в Славутиче толкая перед собой плавучее сооружение из кучи палок. Конструкция больше походит на огромное гнездо чем на плот. Отшельник отчаливает от берега, плывут на встречу странному плавсредству. Утыкаются в плавучие «гнездо», Веселин не мешкая запрыгивает на него, плотик на котором стоит Берестов качается, вздымается роняя пассажира в воду головой вниз. Но почти тут же, две пары девичьих рук, подхватывают пострадавшего, возносят на поверхность. Уже на поверхности отшельник хватает за шиворот, втаскивает одной рукой на плот. Все случилось так быстро, что Василий не успевает даже сообразить, что же с ним произошло.

- Эх, не доглядел я, моя вина, - качает головой отшельник. – Не учел, что ты хлипкий, должен был за тобой присмотреть.

- Зато на мне теперь грязи меньше, - склабится в ответ Василий!

- Молодец, что не киснешь! – одобряет Веселин.

Берестов оглядывается, а плотика на котором приплыли уже нет. Да и туман пронизанный танцами светличников далеко позади. Плывут, но не по течению, а наискось - поперек.

Василий подбирается к краю нового плавсредства, видит под поверхностью воды тело бродницы ловко работающей хвостом, держится рукой за плот. Василий обходит по периметру, насчитывает шесть бродниц. Неплохой двигатель, плывут довольно быстро.

- Скоро уже, - Веселин принимает за нетерпение любопытство Василия.

- А дальше что? – любопытствует Берестов. – Как распылять твой порошок будем? Как усыпим латинцев?

- Увидишь!

Минут через десять скорость движения спадает, а еще через минуту вырисовываются слабо освещенные контуры носовой части латинского корабля. На палубе горит несколько слабосветящихся фонарей, но все тихо. Плот останавливается. Отшельник прислушивается, стоит не двигаясь пару минут, затем вынимает из котомки уже знакомый мешочек, обращается к Берестову:

- Вот Василь, возьми! – передаёт мешочек с порошком. – Когда скажу, развяжешь и высыпись мне в руки содержимое, но прежде чем развязать, ты должен затаить дыхание и не вдыхать воздуха покуда я тебе не разрешу!

- Понял, - кивает Василий.

- Давай, - выставляет Веселин вперед ладони сложенные в виде чаши.

Берестов вдыхает полную грудь воздуха как перед погружением воду, задерживает дыхание, быстрыми, но уверенными движениями сдергивает вязку. Высыпает содержимое мешочка в подставленные руки. Внутри розоватая пыль мелкая как взвесь, руки тут же объяли клубы розового тумана. Отшельник поворачивается к кораблю лицом, поднесит руки к лицу, дует всей мощью легких. В воздух взвивается розоватое облако густое и насыщенное, в движении разрастается в объеме медленно перетекая на палубу судна. Отшельник отбирает мешочек, бросает в воду, но сам не дышит не смотря на то, что из его легких вышел весь воздух. Проходит минута, но они все еще ждут. Берестов чувствует дискомфорт, не хватает воздуха, а знахарь все стоит не дышит. Проходит еще десять секунд, двадцать и на тридцатой, когда Василий готов уже самовольно открыть рот для вдоха, отшельник вдыхает, на выдохе говоря:

- Дыши!

- Что теперь? – переведя дыхания интересуется Берестов.

- Будем ждать!

Проходит еще пару минут, вязкую тишину пробивает ясный всплеск, что-то упало в воду. Веселин сразу реагирует:

- Вот теперь пора!!!

И плот как будто по команде плывёт, заруливает с правого противоположного берегу борта. Тут свисает канат до самой воды, другого способа забраться не видно.

- Полезай, - велит отшельник. – А то я староват для таких дел.

Василий хватается за канат, взбирается наверх. Карабканье даётся на удивление легко. На палубе никого нет, только рядом с кормой через планширь, головой и одной рукой над водой висит один из матросов, видимо это он засыпая обронил что-то в воду. Рядом с Берестовым, у борта лежит веревочная лестница. Не раздумывая хватает ее, разматывает за борт для Веселина, но не ждёт пока тот заберется. Пробираясь к входу во внутренности корабля, замечает все еще стоящею на прежнем месте бочку служившей сидением для Вольха, на ней что-то лежит. Подходит и с радостью узнаёт свои вещи. В суматохе царившей на корабле латинцы, на счастье, просто забыли о них. Первым делом поднимает сапоги, а потом нож подаренный Вольхом, остальное оставляет до поры до времени. Все еще босой добегает до входа, ступая на цыпочках, дабы лишний раз не шуметь, спускается по лестнице вниз, тут все еще горит тусклый фонарь. На последней ступеньке садится, заворачивает портянки, крутит довольно быстро и не глядя, недели проведенные тренировок поспособствовали в оттачивание сего ненужного цивилизации мастерства. Обувает сапоги.

Первым делом идёт к двери, ведущей в кормовой отсек, открывает, тут освещенный двумя фонарями коридорчик. На полу похрапывают двое моряков, сложились крест-накрест поперек коридора. В конце еще одна дверь и по одной вправо и влево. Василий решает, что каюта капитана та, что в центре, подходит к ней. Дергает дверь за ручку без особой надежды, но она легко отворяется. Входит. В помещении по центру, занимая много места, громоздится резной стол цвета забуревшей крови, цепляется взор за вычурные узоры резьбы в оформлении мебели. Во главе стола, сидя в кресле, спит Рефини-старший. Рядом с лицом лежит перевернутая чернильница, а ее содержимое затекло под голову капитана. Чуть дальше стоит подсвешница с тремя горящими свечами, справа от него лежит открытый сундучок с бумагами внутри. На петле висит замок, в котором торчит позолоченный ключик. Справа от стола еще одно кресло, там посапывает Рефини-младший, завалившись набок целый и невредимый, поперек коленей держит ножны с мечом. Вдоль стен сплошными рядами высятся шкафы в тон столу с позолоченными ручками, прерываются на окнах. Это не каюта капитана.

Василий не задерживается, хотя в голове уже мелькает пара пакостей которых можно оставить на память алчному торгашу. Выходит. Пытается вломиться в правую дверь - безуспешно, в левую - то же самое. Оглядывается по сторонам, соображает чем бы взломать дверь, ничего стоящего нет, опускает взор на спящих морячков, примечает связку ключей у одного из них. Пробует открыть правую дверь, получается со второй попытки. Отворяет дверь, на кровати спит княжна. Сияя от радости, бережно подхватывает деву на руки, выносит наверх.

На палубе рядом с заснувшим моряком стоит Веселин, завидев Берестова отрывается от разглядывания спящего, поднимается легко, будто пруженный, кошачьим шагом подступает к ним, говоря:

- Надо поторапливаться, они скоро проснуться.

Берестов укладывает Милославу на пол. Отшельник протягивает вскрытый горшочек со словами:

- Вот намажь у носа!

Василий черпает указательным пальцем темную мазь, легкими мазками наносит княжне немного около ноздрей. Через пять секунд она чихает, приходит в сознание, оглядывается по сторонам, видя спасителя, вскакивает на ноги, блеснув влажными очами, со всего размаху залепляет Берестову звонкую пощечину. Отворачивается, отходит к борту с поникшими плечами, опирается руками о планширь свесив голову.

Василий стоял огорошенный, часто-часто моргает с алеющей щекой, не понимая, за что она так. Веселин немного пригнувшись, вздрагивает рядом зажав рот, старается сдержать готовый прорваться наружу смех. Василию не приятна ситуация, сдвигая брови на переносице, напоминает напарнику:

- У нас мало времени!

Боязливо бросая косой взгляд на девичью фигуру, спешит к спуску. Отшельник следует за ним, спускаясь по лесенке не громко бормочет:

- Милые ссорятся, только тешатся!

- Это какие такие милые, - не понимает Берестов.

- Ты с княжной! – широко улыбается Веселин.

- Мы не милые! - огрызается Василий обозлённый своевольным вмешательством отшельника, но проявляет любопытство. - А ты почем ведаешь, что она княжна?

- Так стать, ее лик, да и украшения просто как открытая книга для меня!

Тут внизу натыкаются на спящего в цепях Макара. Отшельник суёт молодцу под нос горшочек, дожидается пока тот чихнет.

- Ты!!! – удивляется Макар. – А чего здесь?

- Вас вызволяю!

- А эти где?

- Спят, - раздраженно бросает Василий, пытаясь вызволить Макара из цепей, но ничего не выходило.

Пока возится с кандалами, отшельник будит остальных.

- Где латинцы? – это голос Вольха.

- Спят, - кряхтя, повторяет Берестов.

- Как это спять? – удивляется десятник.

- Сон-трава в правильных руках творит чудеса, - осторожно подаёт голос Веселин.

- Вона как! – удовлетворенно крякает Вольх, тревожится. – А княжна, где?

- Наверху уже, нас дожидается! – пыхтит в ответ Василий.

Наконец удаётся вскрыть одну из оков.

- А ты кто, - шарахаясь от отшельника очнувшийся Мазур.

- Это Веселин, – представляет своего помощника Берестов, - он со мной!

- Вот как, так вы нас вызволяете!!! – радуется Мазур.

- А я уж думал, все, ждет нас Черноград и кровавый алтарь Чернобога, - дрожащим от счастья голосом речёт Горазд.

- Что ж мы еще повоюем, - поддерживает Воислав.

Отшельник всех разбудил, а Берестов все никак не может справиться со вторым наручником Макара.

- Дай-ка я, - деликатно просит Макар.

Василий отстраняется, и Макар одним ловким движением скидывает вторую окову. Подходит освобожденный Горазд, помогает с колодками на ногах.

- Горазд, - обращается десятник к семистрельцу. – Найди-ка нам в дорогу что поесть и поищи Твердовича, этого всенепременно надо взять с собой.

- Понял! – следопыт исчезает.

Берестов оглядывается, дела по освобождению продвигаются лихо и без его помощи. Спешит к каютам, бросая товарищам:

- Я за Арфенией!

В коридорчике поднимает ключи, разглядывает скважину пытаясь понят формат подходящего ключа, но отверстие стандартное, не даёт подсказки. Перебирает ключи в попытке подыскать нужный, пробует отворить дверь - один, второй... десятый, все не то. Еще с десяток на кольце, решает взять последний в связке. Примеряет, клацает открываемый замок, ключик подошел. В каюте на кровати со связанными руками и ногами лежа на животе спит поленица. Василий разрезает путы, поднимает на руки, удивляясь её легкости, невольно разглядывает, так близко она еще не была. Но тут на выходе сталкивается с Вольхом, не долго думая вручил ему Арфению.

- На вот, неси!

- А ты куда? – спрашивает Вольх.

- Я сейчас вернусь, - отмахивается Берестов.

- Надо поторапливаться, - раздаётся призыв Веселина.

Василий ныряет в каюту-канцелярию и первым делом суётся к сундучку. Бумаг в нем не много, всего четыре, но все писаны латинским шрифтом. Не разбирается, что там, видит это не английский, а других языков на основе латиницы не учил. Тащить с собой сундучок накладно, но и бумаги не должны намокнуть - дилемма. Жарится вокруг, что-то шуршит под ногами за столом, наклоняется, видит кожаный мешочек. Прекрасной выделки вещь, выложена внутри бархатом с шелковой вязкой у горловины, пустой, зато вполне годился что бы прятать в нем бумажки.

Проходя мимо Николо Рефини задерживается, берёт с колен спящего меч. Гарда полностью покрыта странной вязью, немного похожей на кельтскую, но с плавными и частыми изгибами, в то же время напоминающее что-то арабское своей правильной и сложной растительной геометрией рисунка. Выдвигает из ножен лезвие, но только наполовину. Желобок лезвия имел сходную по структуре гравировку. Однозначно дорогой меч.

- Я возьму его себе, - сказал Берестов вслух обращаясь к спящим. – В качестве компенсации за доставленное мне неудобство, не нужные хлопоты ну и моральный ущерб! Я думаю вы не против.

Можно идти, но хочется сделать напоследок какую-нибудь гадость, досадить Рефини лично. Открывает первый же шкаф и перед глазами прошитый золотом сюртук, с белыми кружевами, украшенный жемчугом и самоцветами – дорогая одежда, возможно парадная. Василий сдергивает и бросает на пол, развязывает штаны, облегчает мочевой пузырь, ухмыляясь образам огорченного лица торговца – вот-то порадуется Рефини.

Рефини младший шевелит рукой. Времени почти нет. Василий завязывая вязки штанов думает о том, что Вольх этого бы не одобрил, но уж очень ему хочется, нагадить...

- Василь, ты где, время ушло, быстрей! – это Вольх зовёт.

- Уже бегу, - отзывается Берестов, пряча на ходу за пазуху мешочек с бумагами.

Один из спящих в коридоре пытается поднять голову, не получается, он похож на пропойцу напившегося до последней стадии вменяемости, голова бесконтрольно падает на мягкое тело товарища. Еще пару минут и они придут в себя.

Перед самым носом Василия прошмыгивает Горазд с двумя заплечными мешками в руках, первым взбегает по лесенке ведущей наверх. Поднявшись на палубу видят, что никого нет и только голова Вольха выглядывает с другой стороны борта. Горазд подбегает к старшему, сетует:

- Еды взял, а Твердовича не нашел, сейчас в другом конце еще посмотрю.

- Оставь, бог с ним с Твердовичем, княжну уводить надо, - хмурится десятник, приказывает. – Слезай, давай!

Горазд скидывает вниз оба мешка, сигает в воду, раздаётся плеск. Василий первым делом надевает, не застегивая полукафтанец, суёт шапку в карман, обматывает ремень с фляжкой вокруг ножен. Зажимает трофей под мышкой, поправляя одежду, бежит к краю борта. Вольх спускается по веревочной лестнице, а Горазд, разбрызгивая воду взбирается на плот, где ждут остальные. Висевший на планшире матрос наконец-то сползает вниз, встаёт на карачки мотая головой. Время вышло! Берестов не ждёт пока десятник освободит лестницу, хватается за канат по которому взбирался, соскальзывает на плот. Одновременно с Вольхом опускается на плот, плавсредство набирает обороты против течения, на юг!

- Как это вот? - удивляется Мазур?

- Это бродницы, - успокаивает Веселин, осматривая рану на плече Воислава.

- Ты и с ними нашел общий язык! - восхищается десятник.

- Ну да, - скромно подпрыгивает уголки рта отшельника. - Я помогаю всем, кто нуждается в моей помощи. Вот и вам помог!

- На наше счастье! – кланяется ему Вольх. – Благодарствую!

- Не меня благодарите, а вот его, он за вас свою жизнь положить собирался! – указывает Веселин на Берестова.

Десятник на полном серьезе отвешивает Василию поклон в пояс. Берестов порывается выразить протест, но Вольх опережает вопросом:

- Ты чего там делал?

- Да вот, трофей добыл! – протягивает Василий вперед руку с зажатым в ней мечем.

- Чего ты добыл? – кучкует десятник на переносице брови.

- Да вот меч на память взял, - перефразирует Берестов ответ.

- Добыча твоя значит! Дай-ка посмотреть!?

Василий подаёт Вольху трофей. Десятник вертит в руках, разглядывая вязь, немного выдвигает меч из ножен, смотрит на лезвие:

- Добрый меч! Дорогой, такой в пору только князю носить! Береги его Василь, он тебе служить будет!

- Какой странный меч! – замечает Макар.

- Ну-ка дай и мне посмотреть, - просит Веселин.

Василий и ему подаёт. Отшельник бросает взгляд на выгравированную вязь гарды, из ножен не вынимает, возвращает обратно.

- Этот меч ковали Дивьи люди! – сообщает он, возвращаясь к ране Воислава на голове. – Это их знаки на мече! Умелые у них мастера в деле ковки добрых клинков!

- А ты вот почем ведаешь, - интересуется подозрительный Мазур.

- Я много лет странствовал по чужим краям, посещал и их! – отвечает отшельник.

- А какие они эти Дивьи люди? – опять взыграло любопытство Берестова.

- А такие же, что и их родичи – Чудь белоглазая, одного с ними роду племени, один у них порадитель – Дый! Вот только волосы огненно-красные не в пример Чуди белоглазой, и глаза темнее. А так все тоже!

Василий бесшумно вздыхает, сожалея, что за оставшееся время, до Венича так и не успеет столько всего узнать и посмотреть.

- А куда мы плывем? – возвращается поленица к насущным делам, потирая вески.

- Туда, где нас искать не будут! – поясняет Веселин.

- К тебе домой? - не уверенно высказывает предположение Берестов.

- Нет, этот плот не пройдет по протоке, а по тропе через болото не пройти. Тропа там проходит мимо логова Жатки. Днем-то она в логово забивается подальше от солнечного света, а ночью прямо у тропы лежит. Сама Жатва к нам не подойдет, амулетов не любит. Но если мы к ней приблизимся, никакие амулеты нас не спасут.

- Так куда теперь? – теребит Василий.

- Тут недалеко островок есть сухой возле берега, - решает открыть намеренья отшельник. – Латинцы вовек не додумаются нас там искать. Отсидимся, пока не уплывут, а уж потом и до моего жилища доберемся.

- Я думаю, они будут искать в северном направлении ближе к Медыни, - делятся предположениями Вольх.

- Ну вот, если будем сидеть тихо, никто нас не найдет, - подбадривает Веселин.

Плывут еще с полчаса. Но странное дело, латинский корабль безмолвствует, будто там все еще спят. Но с другой стороны и шуметь им не с руки, сделать нечего не могут, на болото в темноте не сунутся, потому что бояться его как огня. Вот и сидят молча кусая локти и дожидаясь рассвета.

- Так что ж это вот получается? Твердович насыпал яду Борису Белокаменскому!? – переспрашивает Мазур после недолгой паузы.

- Получается, - отзывается с неохотой Василий.

- А ты вот Василь, все это время знал и молчал! – укоряет Мазур.

- Я знал только о том, что Бориса хотели отравить, а кто - того мне не сказывали!

- Это не его тайна, - заступается за Берестова десятник. – Не мог он сказать. Да и если бы сказал, на кого бы мы стали думать? А если Твердович прознал по это, кто знает что бы тогда сотворил, как бы повел себя!? Василь все сделал правильно и не за что его упрекать!!!

- Может вот оно и так... – вздыхает Мазур отворачивая взор на восток, туда где отставили жизни многие русичи, туда где растаяли надежды.

*****

Антонио Рефини с трудом отрывает голову от стола, она больше походит на чугунный шар, тяжелая неповоротливая и жутко не подвластная воли хозяина. Мысли ворочаются с трудом, сквозь тумак неосознанности, чувствует что-то произошло. С подбородка что-то капает, половина лица влажная, с трудам обхватывает щеку едва послушной бессильной рукой. Мокро. Отрывает ладонь от лица, не понятно, что-то темное. Но зрение не хочет фокусироваться на предметах, в глазах постоянно двоится. Наконец волевым усилием удаётся обуздать тело. Видит в желтых отблесках свечи руку покрашенную чем-то темным. Что это откуда, сквозь пальцы видит стол, на нем опрокинутую чернильницу. Перефокусирует взор, убирает длань. Содержимое чернильницы вытекло на стол, в луже четко попечатаны контуры части лица. Все испачкано манжеты, сюртук – все пришло в негодность. Как же такое могло произойти?

Подсознание тревожным звоночком пробивается в сознание, чего-то не хватает. Глаза замирают на пустом хранилище секретной переписки – бумаги пропали. Сердце превращается в кусок льда, горло зажимает стальная хватка ужаса.

- Отец, ты чего? – тревожится очнувшийся сын, созерцая искорёженное эмоциями лицо родителя, белое под стать снега.

- Бумаги!!! – прорывается хрип сквозь не разжимающиеся челюсти Рефини старшего.

- Мой меч? – испугано верещит отпрыск.

Разом оба кидаются под стол. Тщетно, там пусто. Антонио Рефини с другой стороны у шкафа замечает знакомые блёстки сюртука, стоившего немалых денег. Вскакивает, обегает стол. В нос ударяет подлый запах мочи, его ни с чем не перепутать. Пропала вещь.

- А-ааа-гр, - издавая нечеловеческий вопль, Рефини старший, что есть силы, пинает дверку шкафа, разлетается щепа, ударяя прикрывшегося руками Рефини младшего.

Стонет капитан, зажмурившись, долбит кулаком остатки мебели. Замирает, будто что-то вспоминая. Резким скачком достигает двери, рывком отворяет. В проходе то жмурясь, то раздвигая веки на всю ширину, ухватившись за вески, сидят на полу прислонившись к стенке пара матросов. Двери в каюты отворены. Антонио Рефини кидается к своей, пусто. К другой каюте, на полу лишь разрезанные веревки. Не медля выбегает наружу. Пол закидан взломанными колодками и кандалами. Пленники бежали.

Крупная дрожь сотрясает тело капитана, сжатые кулаки белеют на костяшках, топорщатся жилы, припечатываясь сквозь натянутую кожу, глаза навыкате, а челюсть беззвучно вздрагивает, будто на ней сосредоточен эпилептический удар.

- Антонио ты чего?

Рефини старший разворачивается с яростным намерением порвать в клочья потревожившего недотепу. Перед ним стоит белый с ног до головы человек, различимы глаз, две дырки ноздрей и контур рта. Сдерживается, ибо узнает в наглеце подельника Твердовича. Наконец удаётся взять себя в руки, голос воеводы выводит из транса гнева.

- А ты чего, - вырывается первая осмысленная фраза из уст капитана.

- Да вот в короб с мукой упал! – на белом фоне разверзается пропасть уст Твердовича.

- Чего ж ты там забыл, - с агрессивной поддёвкой бросает Рефини.

- Да вот, - показывает воевода с ухмылкой, зажатый между большим и указательным пальцем богатый перстень, сверкнувший бирюзовой искрой. - Любовался подарком Сергия Озерского, да по неосторожности обронил в короб. Полез за ним, а тут...

Твердович морщится, напрягая тугие мысли в не до конца проясненной голове.

- Что-то случилось... Очнулся, лежу в коробе, крышка закрыта, а рот и нос забиты мукой, чуть не задохнулся, - тут его внимание переключается на разбросанные кандалы. – А где они?

- А нету Юрий... – разводит руками капитан, замирает на мгновение, резкий поворот, бежит к выходу на палубу.

Следом, оставляя позади туманное облако белой пыли, вращающееся в завихрениях, стучит сапогами воевода.

На палубе тишина, очнувшиеся матросы шкерятся по зауглам, боятся попасть под раздачу капитана, нет ни души. Владелец судна с насупленным видом придирчиво оглядывает палубу, взор цепляется за бочонок, помнит, еще недавно на нем что-то было. Подходит и видит отпечаток следа в виде контура грязи, слабый, подсохший, но явный след ноги.

- Это он!!! Юрий это он! – рычит Рефини. - Этот твой мягкотелый, никчемный иноземчишка.

- Васька, - почему-то радуется воевода. – Наш пострел везде успел!

- Не-еет, я его не продам, - скрежещет капитан. – Теперь нет! Вот этими руками душу выну, с живого шкуру драть буду.

- Ай да шельмец, ай да ловкач! – хихикает Твердович. – Ой, наплачемся мы еще от него!

- А ты чего радуешься, - негодует Рефини. – Он ведь все наши тайны князю доложит, плакали все замыслы и злато в них вложенное.

- А радуюсь я тому что русич он, нашего роду племени, – выпячивает отважности грудь воевода. - Утер вам латинцам продажным, а главное тебе самому хитрому, изворотливому, легендарно удачливому Антонио Рефини. Тебе незнавшего доселе поражения!!! Нашлася силушка супротив твоей! Наши вашим нечета!

Капитан взрывается с перекошенным лицом, обнаженными зубами подпрыгивает к Твердовичу, хватает за грудки и что есть силы, начинает трясти. Обоих обволакивает белое облако.

- Да ты понимаешь, что он унес мои бумаги. Он взял меня за жабры...

- Но-но полегче, - грубо отпихивает воевода забывшегося латинца, - я тебе не твоя матросня!

- Ты понимаешь!!! – визжит Рефини, в бессилии потрясая кулаками в воздухе.

- Ту самую? – кривит брови Твердович, поправляя кафтан.

- Да и все остальные!

- Ха-ха-ха, - заходится в добродушном смехе воевода.

- Юрий, ты что рассудка лишился? - озабочен капитан.

- Нет, я в полном порядке, - уже спокойно речёт Твердович. – Просто нас взяли рылом и в дерьмо окунули, да так повазюкали, что смердеть до конца жизни будем.

- Не пойму я твоей радости? – киснет Рефини.

- Да просто я русский человек!!! – пыжится от гордости воевода. – Дали в харю, не лежи не пускай пузыри. Вставай, утрись и иди дальше. Давно мне так не прилетало! Рад, что встретил достойного соперника, да никакого-то торгаша с вонючих островов, а нашего русича!!!

- Тебя же Сергий по головке не погладит!

- Верно, не погладит, но это не повод распускать нюни!

- Ты прав Юрий, - морщит лоб Рефини. – Ой, как прав, спасибо тебе. Мы еще живы и в силе. Мы еще многое можем. Сильный в тебе дух, уважаю!

- Эх, жаль нас с чужаком судьбинушка по сторонам развела. А князю Гавриле она подсобила. Ладно, чего делать то будем?

- Не знаю, не знаю... – капитан хватается за подбородок.

- Я вот что скажу, - упирает Твердович руки в боки. – Васька это сделал не Васька, но без колдовства здесь не обошлось!

- Опять ты за свое, - морщится Рефини. – Ерунда все это...

- Ты постой, что я скажу! – напирает воевода. – Каким бы ушлым не был чужеземец, но всех нас сразу не свалил бы без сторонней помощи. Слышал я, что прямо где-то в этих местах один колдун живет. Не иначе он помог!

- Ах, да, что-то подобное припоминаю! – оживляется капитан. – Не то травник, не то лекарь, довольно способный. Бесплатно всех лечит...

- Ну и? – не дает Твердович ерничать сотоварищу.

- Поищим-ка мы этого колдуна-лекаря, да вытрясем как следует!

*****

Громоздкая конструкция названая по недоразумению плот, пристаёт к берегу, где густой кустарник подступает вплотную к воде непролазной стеной. Сходят на берег, ломая сучья, иначе не встать, бродницы толкают плот в обратном направлении и более не возвращаются.

На берегу, продравшись сквозь дебри ивняка, на свободном месте, Воислав с подвязанной рукой поворачивается к Берестову, задвигает речь:

- Ну, Василь, в неоплатном долгу мы все перед тобой, а я уже дважды. Кабы не ты, давно бы мы все сгинули, еще там на берегах Перуницы. На доброе дело, пришел ты в наш мир! Сам Всевышний ниспослал нам тебя!

- Да Василь, без тебя вот все пошло бы прахом, - поддерживает товарища Мазур.

Бесшумно с кошачьей текучесть подходит Арфения, замирает с правого бока, левой рукой обхватывая его за левое плечо, прижимается всем телом обжигая даханием шею. Правую руку кладет поверх его руки обхватив сверху кисть, как бы сжимая меч который он так и не выпустил из объятий. Приподнимает их руки с зажатым мечем, смотрит внимательно на рукоять, молвит будто ручеёк перекатывается:

- Ты даже меч в руках держать не умеешь, не владеешь ими и ничем другим. Ты не обучен ратному делу, бесполезен в бою, многого не умеешь, многого не знаешь, часто беспомощен и даже беззащитен, совсем как ребенок! Но ты один стоишь больше чем все мы, умудренные ратным умением, изощренные в убийстве. Ибо у тебя есть оружие пострашнее меча, острее и могущественней! Им ты разишь нещадно, точно и во благо наше общее! И тут уж мы перед тобой словно дети малые!

На последнем слове отодвигается от Василия, не тая будоражащей женственности, уходит в дальний край пяточка, на котором устроили привал.

- Ты это о чем? – растерян Берестов не сколько от речи сколько от близости обольстительницы.

- Я о твоем уме и твоей смекалке! – не глядя на него отвечает Арфения.

Василий смущается как красная девица, немного неудобно перед всеми, но приятно. В груди вздымается желание поцеловать непредсказуемую поленицу. Но не успевает даже подумать как шею обвивает Милослава, нежно чмокает в щечку.

- Спасибо Василёк! – благодарит она, отодвигаясь прочь, отступая на шаг в сторону.

И вновь не успевает ничего сделать, как попадает в захват могучих лап Буяна сгребшего его в охапку и сдавливающего как прокатный пресс:

- Мы с тобой Василь, еще не один бочонок меда выпьем!

У Берестова в компании искр проносится перед глазами похмельное утро в Лиходолском селении, становится тошно, толи от воспоминаний, толи от нещадных объятий Буяна. Когда же, наконец, освобождается из медвежьих лап, Берестов первым делом глубоко вдыхает чтобы сплющенные легкие, распрямились.

- Что вы в самом деле... – прорывается смущение Василия наружу. – Я ничего такого и не делал, да и без вас я без всех ничегошеньки и не смог бы!

- Не преуменьшай творенье дел своих! – одергивает десятник с улыбкой на устах. – Знай себе цену! Мы ведаем в чем наш вклад, и в чем твой. Мы все многое сделали, но ты из нас больше всех. Да! Без нас ты не свершил бы того что свершил, но мы все не сделали и десятой доли из всего этого, без тебя все пошло бы прахом.

- Значит, мы дружина! - выдаёт Берестов, так как не сможет найти подходящею замену слову – команда, ибо не знал местного эквивалента сему слову.

- Верно глаголешь! – соглашается Вольх. – В единстве наша сила!

- Один за всех, и все за одного! - прорывается из глубин памяти заезженная киношная фраза мушкетеров из прошлого бытия.

- Ишь ты, вот как ловко слово сложил! – хмыкает Мазур.

- Суть оно верно! – соглашается десятник.

- Надо бы поспать, - замечает Веселин. – Завтра может статься будет не легкий день и силы нам понадобятся!

- Да, нужно, твоя правда! – поддерживает идею Вольх. – Всем спать! Завтра будем разговоры рядить!

Да утра еще много времени, устраиваться на ночлег. Как только Василий находит подходящее местечко, что бы прилечь, бухается на него и почти мгновенно засыпает, счастливый и довольный!

Проснулся поздним утром, солнце стоит высоко. Над рекой стелется легкая дымка, туман никуда и не уходил. Все уже на ногах, сидят тихо как мышки, в поле зрения нет только Вольха и Веселина. Остальные молча, что-то жуют всухомятку.

- Чего так тихо? – негромко обращается Берестов к сидящему рядом Макару.

- Латинцы нас ищут! – также тихо отвечает тот.

- А где Вольх с Веселином? – продолжает Василий.

- Там, - указывает Макар на север сквозь кусты, - за ними наблюдают.

Берестов поддается главной слабости – любопытству, ползёт через заросли искать наблюдателей. Находит быстро, но только вот шумит изрядно.

- Ты чего шумишь!? – машет на него рукой Вольх. – Ступай тише!

- Ну чего там? – любопытствует Василий подобравшись к месту засады.

Сквозь просвет в кустах видит латинский корабль в верстах трех вниз по течению. У берега напротив уткнувшись в прибрежный ил, стоят две пустые лодки. Но вокруг тихо.

- Как только рассвело, - рассказывает десятник, – латинцы сошли на берег. Они все еще где-то там.

- Тут они нас искать не будут! – добавляет отшельник.

- И что теперь? – интересуется Берестов.

- Будем ждать! – пожимает одним плёчом Веселин.

- Долго?

- Не думаю, им стоять тут проку нет, болото большое, а они его боятся, задержатся не надолго.

- Ладно идемте назад, - просит Вольх. - Смотреть не на что потому смысла здесь оставаться нет.

Втроем возвращаются к месту стоянки, но десятник все же посылает Горазда присматривать за латинцами.

Спутники делятся припасами, едят.

- А здорово ты этих Рефини провел, - заводит разговор Макар, показывая на солнечное сплетение продолжает. – Швырнул меч рукоятью прямо в источник жизни. Сбил сыночка капитана!

- А ты почем знаешь? – удивляется Берестов.

- Так, слышали мы, как латинцы ваш поединок обсуждали, злорадствовали над своими господами, не жалуют их, - рассказывает Макар.

- Так что меч ты вот по праву взял! – добавляет Мазур.

- Это почему же? – удивляется Василий.

- Ты же победил, сшиб капитанского сыночка, долго лежал и корчился, - объясняет Макар. – Если бы поединок был честным, ты мог просто взять и придушить голыми руками, без всякого оружия.

- Мне просто повезло! – отмахивается Берестов.

- Как бы вот там ни было, - добавляет Мазур, - ты его победил и по праву победителя мог забрать не то оружие, но даже жизнь!

- Мне бы латинцы не дали, - усмехается Василий. – Рефини старший прибил бы на месте, задержись я на секунду дольше.

- А как ты узнал что этот Варас и есть Рефини о котором нам Святослав сказывал, - спрашивает Вольх.

- А никак, - блестит жемчугом зубов Берестов. – Я просто других латинцев с именем Антонио не знаю, вот и решил рискнуть, просто повезло.

- Хм, - усмехается десятник. – Думаю, что дело здесь не в везении, я считаю, ты увидел душу капитана, чего не смог сделать я.

- Вот что делать будем дальше? – Мазур возвращает всех к делам насущным.

- Домой нам надо, назад! – отвечает Вольх. – Тут дело такое, князь в опасности! Если с ним что случиться, все тяготы и заботы, падут на хрупкие плечи княжны!

Милослава вскидывает на десятника тревожный взор, дрожит влага на ясных очах, мутный отблеск тоски дрожит в глубине:

- Ты прав Вольх, спешить надобно, тревожно мне за батюшку. Беда над ним весит!

- Как пойдем? – подаёт голос Воислав.

Болтуны разом вываливают имеющиеся идеи. Строят разные варианты возможного возвращения. Василий спорщиков почти не слушает, ибо разговор крутился вокруг одного и того же. В конце концов, сходятся на том, что надо дождаться действий латинцев, и только на основе их действий решать, что делать самим.

После полудня, Макар неожиданно подскакивает, показывает поверх зарослей в сторону, где должны быть латинцы с возгласом:

- Смотрите, горит что-то!

Все разом подскакивают, со смешанными чувствами следят за угрожающими клубами черного дыма, взвивающегося столбом к небу.

- Вот и нет больше у меня жилья, - огорчается виду дыма Веселин!

- С чего ты решил, что это именно оно? – переспрашивает с недоверием Берестов.

- А там гореть больше нечему, - грустнеет отшельник.

Спутники смотрят на него с сочувствием, ничего не говорят, все сочувствие передают взглядами. Успокоившись садятся, почти час не о чем не говорят, пока не возвращается Горазд. Докладывает:

- Латинцы вернулись на лодью, плывут вниз по течению, на север, держаться ближе к берегу. Похоже уходят!

- Хорошо, - кивает в ответ десятник, - обождем пока не уплывут совсем, тогда будем решать, что дальше делать!

- Интересно, что это они там сожгли? – чешет затылок Горазд.

- Мое жилье, - жалуется Веселин.

- Так ты у нас теперь бездомный?

- Эх, Жатки на них нет!!! – безэмоционально ругается отшельник.

- А что это за жатка такая? – ставит вопрос Берестов осторожно.

- Болотная тварь, - небрежно бросает Веселин. – Довольно большая, на лягушку похожа, только пасть полная зубов. Да еще она на целый сажень липкий язык выстреливает. Человек сразу прилипает и избавится от него не возможно. Если заловит языком кого, тогда все, сожрет целиком.

- Да каких только вот чудес на свете не бывает, - задумчиво ранет Мазур и, видимо, не желая, говорить о монстрах, предаётся воспоминаниям об ином. – Вот был я по молодости у латинцев в этом их Копивалле. Так вот там у них через город река течет, даже в лютый мороз она вот не замерзает и все время от нее вот пар идет, а вода в ней теплая вот как парное молоко. Люд местный в ней посреди зимы вот в мороз купается.

- А я как-то был у племени Хмуров в гостях, вот где чудеса, так чудеса, - погружаясь в себя вздыхает отшельник, не отпускают душу прошлые странствия.

- Что за племя, - всколыхнулось любопытство у Василия.

- Хмуры, что живут на восток от Панов, - поясняет знахарь.

Берестову это не о чем не говорит:

- А где Паны живут и кто они такие?

- О-ооо, друже! Да ты я вижу и в самом деле чужак, а я-то думал - почудилось мне! – изображает отшельник на лице гримасу удивления.

- Так и есть! – разводит Берестов руками совсем по театральному. – Потому многого не ведаю.

- Что ж расскажу, - Веселин радует Василия. - Паны живут в холмах у южных отрогов Железных гор. Сами они немного похожи на людей. Да вот только ноги как у козлов, лохматые и с копытами, их так и называют – козлоногие паны. Еще у них есть хвост, а нос похож на свиной и уши на лошадиные. Еще бы им рожки, то получились бы вылитые черти!

- А вот попы и некоторые из числа твердолобых, из христиан, вот их прямо так вот и зовут – черти, - вставляет слово Мазур.

- На восток от них там, где кончаются холмы и Железные горы, есть долина, служит границей между панами и хмурами, - продолжает рассказ отшельник. – А за долиной начинаются Алатырские горы! Вот в них, или вернее под ними живет племя хмуров.

- А почему их так зовут – хмуры? – желает уточнить Берестов возникшую мысленную связку с их образом жизни.

- Иные думают, что имя народа произошло от того, что когда они выходят из своих городов упрятанных в тверди горной и взирают на свет божий, то хмурятся ибо не привычны к яркому свету солнца. То верно, они и вправду хмурятся на ярком солнце, да только имя пошло совсем от другого. В основе имени лежит слово древнего народа строившего белые грады в наших краях и от которого, если верить преданиям хмуров, они сами пошли. Имя же их пишется с буквы Г(h)ервь и слово изначальное давшее имя народу можно прочесть как Г(h)мура, что значит на языке древних – те кто распахнул душу солнцу! Но все зовут их Хмуры!

- Как же они распахнули душу солнцу, если они под землей живут? – с недоверием в голосе прерывает Василий рассказчика.

- Не под землей, а в тверди горной! – поправил Веселин, продолжает. – Образ жизни не лишает их общности с ликом Рода! Все у них посвящено солнцу, во всем есть его след. А главное подгорные грады всегда освещены солнцем!

- Стоп, - возмущается Берестов. – Как же так, грады их в толщи гор и на них светит солнце?

- Ты Василь вначале выслушай, а потом, когда я закончу, спрашивай если что не ясно! – беззлобно упрекает отшельник не терпеливого чужака. – Грады их и в правду вырублены в тверди гор, но они делают большое окно в стене обращенной к солнцу. Так чтобы снаружи никто не смог к нему подобраться. Обычно прорубают ход над ущельем или просто над непреступной кручей. Само окно закрывают прозрачным стеклом какое только могут сделать мастера. А их мастера в этом деле, уж поверти моему слову, самые лучшие. Стекла ставят что бы холод, дажди и снега не попадали в города. Перед окном снаружи ставят огромное зеркало, которое всегда поворачивается за солнцем, да так, что бы свет отражался внутрь города, где его принимают множество других зеркал развешанных под потолком города, а они рассылают солнечный свет не только по всему городу, но и по всем жилищам хмуров. Свет солнца всегда доходит даже до самой дальней комнатки в городе!

Веселин умолкает, Берестов решает, что это пауза, можно задавать вопросы и тут же выдаёт:

- Ты говоришь, что зеркало движется за солнцем!? Как же так?

Отшельник с некоторым неодобрением смотрит на Василия, не торопясь открывает фляжку, напивается вдоволь. Пауза как раз и была взята что бы смочить горло. Продолжает:

- Зеркало соединено с вращающимся постаментом, который в свою очередь подсоединен к хитроумному устройству. Оно висит над пропастью, куда свисает длинная цеп с грузом на конце, цепь накручена на широкий барабан, к нему приделан большой маятник, качающийся над пропастью. Когда солнце выходит из-за горизонта, один из хмуров отпускает защелку барабана, цепь с грузом медленно опускается в пропасть вращая механизм, приводя в движение Маятник. Он качаясь, порождает движение заставляет вращаться огромное колесо, которое поворачивает зеркало вслед движению солнцу. Как только солнце заходит механизм останавливается и следящий за его работой хмур поднимает груз обратно как ведро с водой из колодца. После чего устанавливает длину цепи для следующего дня, удлиняя ее или укорачивая, в зависимости от того нарастает последующий день или убывает. Просто фиксирует определенное звено на барабане как последние, тем самый отмеряя длину на следующий день опустится груз. Каждое звено что календарь, соответствуют определенным дням и следящий за работой механизма житель города всегда видит, где нужно фиксировать цепь, дабы зеркало бесперебойно посылало солнце в город.

Веселин вновь отпивает из фляжки, в этот раз не прерывают, а затем продолжает:

- Хмуры умелые мастера в создании брони, думаю лучшие, их броня самая добротная в известном мне мире, превосходит брони черноградцев которая считается лучшей во всем Белоградье. Кольчуги выкованные хмурами невероятно легки и прочны, держат удар стрелы выпущенной с пол перестрела. Куют их подгорные мастера из звездных камней, что падают с неба, скупают эти камни, где только можно. Но стоят такие кольчужки невозможно дорого – за одну дают десять добрых скакунов.

Хмуры так же самые лучшие мастера, что работают с камнем, средин них живут не имеющие себе равных - златари. У них много дорогих украшение и прочих ценных вещей. Многие хотели бы разжиться за их счет. По преданиям даже черноградцы наведывались к ним не раз, что бы поживиться сокровищами. Но взять приступом ни одного града не сумели, разграбили лишь торговые караваны и наружные селения. Больше всех преуспели в деле грабежа Хмуров только Паны. Им удалось разорить и обезлюдить не один град. Но хмуры нашли и на них управу. Они владеют секретом изготовления порошка из сон-травы. Если панам удается прорваться в город, то защитники развеивают сей порошок перед ними, а когда паны засыпают, то скидывают их в пропасть!

- А чего же они не побьют этих панов, раз они такие мастера и владеют удивительными секретами, - не может удержаться от вопроса Василий.

- Потому как не многочисленное это племя, сами хмуры говорили мне, что их народ насчитывает сто сотен по сто душ! А паны напротив многочисленное племя, на одного хмура приходится не меньше семи панов. Берет их козлоногое племя числом! – объясняет отшельник.

- Вот значит откуда ты знаешь секрет приготовления сонного порошка, - заключает Вольх. – Ведь Мудрейшие хоть и владеют этим умением, но никому не открывают знаний. Я все гадал как же ты до него дознался, а ты секрет у хмуров прознал.

- Да, это так, - мне доверили сей секрет ибо я заслужил их доверие. – Я участвовал в изготовлении и даже принимал участие в битве с его применением. Однажды на город, где меня приютили хмуры, напала многочисленная рать панов. Они прорвались в город, но мы усыпили их, и только собрались выбросить спящих в пропасть, как в город вошла вторая часть армии. Паны знали о том, что мы применим порошок, потому послали не всех. А мы по самоуверенности потратили все запасы разом. Но защитники ценою огромных потерь потеснили панов, победа была близка, как тут стали просыпаться те кого мы усыпили, нападали со всех сторон. Медленно отступая к дальнему краю города, мы прикрывали отступления по тайным ходам женщин и детей, но гибли. Я сам был изранен в бою, меня вынесли из боя две юные девы. А их властитель, правитель града Джаравала брат царя всех хмуров и наследник престола Раджа Аргар с горской уцелевших воинов прикрывали наш отход. Когда все кто мог покинули город, он поджег склад с бочками наполненными гремучим порошком. Громыхнуло так, что затряслись горы, так что обрушились стены и потолок, погребая их и всех алчных панов в толще гор. Не стало могучего града Джаравала, но и его сокровища не достались никому!

Веселин умолкает, переживая еще раз давнюю трагедию. Берестов выжидает немного, осторожно, с виноватым лицом спрашивает:

- А что же это за порошок такой гремучий?

- Секрет изготовления гремучего порошка хмуры держат в самой строгой тайне, ибо в недобрых руках это страшная сила разрушения и погибели. Секретом владеют только некоторые правители городов те, что получившие дозволение от совета мудрейших. Они никого даже близко не подпускают к этой тайне, даже меня – тому, кому они доверили многие иные тайны!

- Но ты дознался до этого секрета сам! – категорично рубит словом Берестов.

Отшельник грустнеет, виновато опускает глаза, на щеках мерцает тень румянца. Поднимает на Василия взор с отблеском вины в очах, отвечает:

- Ты проницателен, Василь – удивил! Я должен признаться, я украл секрет, в хаосе битвы, а потом изучил его. Но за то, что я свершил не было мне долгие годы покоя. Пока я не принес покаяние перед Мудрейшими. Но тогда я поклялся самому себе, что никогда никому не поведаю сей секрет, ни за злато, не под пыткой не под страхом смерти и сам никогда не сотворю адского зелья!!!

Воцаряет затишье, никто не хотел прерывать воспоминания Веселина. Но и тема завернула на довольно грустную колеею, идти дальше печальной дорожкой желания ни у кого нет. У самих ситуация не самая лучшая, грусти и тревог хватает всем.

Василий клубится в голове куча вопросов, но задать отшельнику не может, а любопытство изъедает. Что бы хоть что-то прояснить наклоняется к уху Макара, справляется:

- Что такое перестрел?

- Это расстояние с которого пешие лучники начинают перестреливаться, - просвещает Макар.

- И как велико это расстояние?

- Сто двенадцать сажений! Но имей в виду - у Семистрельцев перестрел почти двести сажений!

- И вот когда ты Веселин только все успел? – больше просто из-за нежелания слышать тишину рушит безмолвие Мазур.

- Я двадцать лет провел в скитаниях по южным землям, - отзывается отшельник, - пять лет вражничал уже в наших морях и шесть лет живу тут!

- Куда ты теперь? – с участием в голосе молвит Вольх.

- Не знаю, - пожимает плечами Веселин. – Жилье и вещи мои сожгли, может в лес вернусь, моя помощь и там понадобиться.

- Пойдем с нами, вон Воислава с Буяном полечишь! – предлагает Берестов.

- Они то и без меня не плохо справляются, им уже не надобна моя помощь, - мотает головой отшельник.

- Ну, тогда меня полечи, - не сдаётся Василий, определенно желая видеть в их рядах выдавшего виды лекаря.

- Тебя!!! – Веселин внимательно разглядывает Берестова, основательно примеряя на глаз, одновременно о чем-то размышляя. Отвечает несколько минут спустя. – Тебя мне не вылечить, себе только ты сам помочь можешь и более никто!

- А как, подскажи? – взывает Василий. – Научи!

- Тебе Слово слушать надо, переливы речи, ее музыку, оно тебе поможет. А еще лучше Азбуку сказывай! Она, что молитва, ее музыка, ее живительная сила лучше любого снадобья и душу, и тело лечит! С нее начни, а дальше и иные слова услышишь.

- Так я уже!!!

- Ну вот, зачем я вам...

- И все же пойдем с нами, сердцем чую – нужен ты нам!!!

Отшельник сдвигает брови, морща лоб, внимательно глядит куда-то в сторону правого плеча Берестова, потирает костяшками пальцев подбородок.

- Ну что ж, пойду раз нужен, как же тогда не пойти – пойду!

Трещат кусты, возвращается дозорный, не заботясь о скрытности, глаза смешливые. Брякается довольный Горазд рядом с Вольхом на землю, докладывает:

- Латинцы уплыли на север, их больше не видно. Так что теперь можно перебираться на берег.

Тут завязывается неоконченный спор о том куда идти. Мазур настаивает, что бы дождаться какой-нибудь проходящей лодьи и попытаться уплыть на ней. Аргументирует тем, что им нужно поторопиться, потому как над князем висит беда. Вольх же после неудачи с латнцами не желает вновь пытать счастья с другим судном, предлагает вернуться к устью Медыни через болото и испросить дозволения у Волхвов пройти через Лесное царство на север. Аргумент у него весомый, через Великий лес дойдут до самой Руси в покое и безопасности. Стороны Мазура держится и Макар, но активно в спор не встряёт. Веселин же не явно поддерживает Вольха. А вот Горазд предлогает иной выход, идти берегом на юг, и уже там вдали от опасных мест попытаться высмотреть в тиши и покое подходящею лодью, не рискуя понапрасну. Его как не странно поддерживает Воислав. Буян же лишь увлеченно следил за спором товарищей, с полуоткрытым ртом. Спор затягивается, а Вольх не спешить применять авторитет старшего, снова и снова пытается убедить спорщиков в правильности его идей!

Берестову надоедает этот балаган и когда возникает пауза спрашивает поленицу, ее мнение по поводу дальнейшего пути:

- Арфения, скажи, что мы должны сделать по твоему разумению?

На устах поленицы играет полуулыбка, слегка щурится развернув не прекрытое одеждой запястье в сторону Берестова и с ноткой вызова в голосе отвечает:

- Я привыкла смотреть опасности в лицо, не люблю бегать как заяц по кустам, но в данной ситуации думаю, что предложение Вольха самое верное.

Закончив фразу дева срывает травинку, медленно поводит ей по нижней губке, встречает кончик влажным языком, плавно закусывает зелёный росток, не отводя глаз от Василия ждёт реакции. Но Берестов не играет в ее игру, по ее правилам, переводит взгляд на княжну:

- А вы Милослава Гавриловна что скажете?

- На ты Василёк, на ты!!! – упрекает княжна с теплой улыбкой на губах. – Мы же договаривались, или ты забыл!?

Это первое напоминание о их особых отношениях, с тех пор как ночевали у ручья в лесу в долине Перуницы, ели не считать, вчерашний чмок.

- Хорошо, - соглашается Василий. – А ты как думаешь, Мила, что нам делать?

- Я думаю точно так же как и ты, - делает неожиданный ход княжна. – Я вижу, что ты Василёк, знаешь правильное решение!

Берестову нравится, не сам факт акцентирования на его сообразительности, а тот факт что Милослава объединяла их в одно целое, она говорит мы! И он метающийся в сомнениях о том чью занять сторону в споре, вдруг понимает, что нужно делать, решение приходит само собой.

Спутники сидят притихшие, внимательно наблюдают за странным поведением Василия. Он же не отрывая глаз от взгляда княжны решительно поднимается на ноги.

- Ты чего это Василь? – тревожится Вольх.

Но Берестов молчит, разворачивается на запад, идет как танк, ломая ветки не обращая внимание на шум, продирается сквозь кусты к берегу острова обращенного к главному руслу Славутича.

- Василь, ты чего удумал??? – подскакивает удивленный Вольх.

Но видя, что странно ведущий себя Берестов и не собирается отвечать поспешает за ним. Горазд решает поучаствовать спешит следом.

Василий продирается к берегу, но кустарники закрывают обзор на Славутич. Тогда входит в воду преодолевая последнее препятствие заграждающее свободный обзор местности. Тут же видит плывущий по реке кораблик, немного знакомый и не знакомый. Суденышко походит чем-то на киношные русские лодьи, что видел ранее, и в то же время и не походят, есть в них особенность, отдаленно похоже на латинское судно Антонио Рефини. Но на главном парусе кораблика нарисовано улыбающееся солнышко, что по мнению Берестова является доказательством русского происхождения!

- Стой, - пытается его остановит Вольх. – Ты что делаешь!?

Но Василий не реагирует, продолжил идти вперед. Когда вода уже достигает середины бедер, а до берега дюжина саженей, останавливается ожидая когда примеченная лодья подплывет поближе. По расчетам, русский кораблик должен пройти примерно в трехстах саженях от островка.

Когда до лодьи остаётся около пол версты, Берестов снимает полукафтанец, машет призывна крича. Минут через пять лодья изменяет курс повернув в его сторону, заметили! Приближается, так что можно слышать тех кто на палубе, на правой стороне ее носовой части держась за борт появляется Мужчина в распахнутом кафтане и шапкой сдвинутой на затылок. Берестов не дожидаясь пока лодейные начнут разговор, кричит:

- Кто вы люди добрые, куда путь держите!?

Стоящий у борта оценивающе окидывает взглядом кричащего, отвечает:

- Мы Валагрские торговые люди, плывем из Адильских земель, домой с торга! А вы кто?

После слова Валагра за спиной у Василия трещат кусты, за него уже отвечает Вольх:

- Мы дружинники князя нашего Гавриила Мстиславича, прячемся тут от алчных Вряжников!

- Да уж, - машет рукой стоящий на палубе, - развелось их нынче тут, что-то больно много, никогда такого не было. Плавают никого, что странно не трогают, как будто ждут чего!

Тут у борта объявляется еще один человек беловолосый с усами, так же в расстегнутом кафтане, но без шапки, заткнута она за пояс. Видя десятника возглашает:

- Вольх, да никак это ты!

- Это я Доброслав! – радуется Вольх.

- А ты чего здесь, - удивляется названый Доброславом. – Ты же должен быть в Магурии, в Мирограде!?

- Да вот злая судьбинушка занесла нас на болота! – сетует десятник.

- Так это значит правда, - хмурится Доброслав, - что на базарах адильских люд сказывает?

- Что они сказывают?

- Они говорят, что черноградцы у Вас княжну отняли и увезли в Черноград!

- Брешут людишки, слабо черноградцам с нами тягаться, - бравурничает Вольх, - здесь княжна, с нами на острове.

- Да ну, - хором ахают оба стоящих на лодье.

- Горазд, - зовёт десятник.

Горазд свистит оставаясь в кустах призывая остальных. Совсем скоро через кусты продираются остальные. Буян берёт княжну на руки, осторожно, что бы ее не обрызгать идет в сторону судна.

- Во-о дела, - охает тот что в шапке, видимо владелец кораблика, не веря своим глазам, но не теряется, суетится. – А ну ребяты, живо, давай рули ближе.

На палубе суетится люд. Кораблик подплывает насколько возможно ближе к берегу, путники по грудь в воде подбираются к нему.

- Пожалуйте к нам, - призывает владелец лодьи.

Княжну принимают на борт, взяв из рук Буяна, помогают взобраться остальным, втягивая за руки. На борту торговые людишки, а их двенадцать человек, выстраиваются перед Милославой полукругом, кланяются в пояс.

- Добро пожаловать о всемилостивая княжна Милослава Гавриловна, на нашу скромную лодью!

- И я желаю вам здравия люди добрые! – княжна совершает легкий поклон.

- Окажите нам честь, милостивая госпожа, пройти в ваши покои бывшие моим жильем. Я с превеликой радостью уступлю их Вам.

- Я приму с удовольствием ваше предложение! – отвечает княжна, распрямляет плечи вскидывает подбородок с маской неприступности, следует за старшим над торговым людом. За ней, блеснув надменой полуулыбкой, следует Арфения. Владелец ведёт их в надстройку в центре палубы расположенную сразу за мачтой с невысокой покатой крышей.

В кормовой части, чуть ли не до половины судна перевязанные веревками, наставлены продолговатые кувшины почти два аршина высотой.

Вольх разглядывая груз обращается с вопросом к знакомцу Доброславу:

- Чего везете?

- Масло деревянное Адильское, что из оливен отжато, - безразлично отвечает светловолосый, - оно хорошо покупается имущим людом.

- Добрый товар, - кивает десятник. – В Видель ходили?

- Нет в Бораджир!

- Так далеко?

- А там дешевле! В Виделе за меру масла берут гривну, а в Бораджире всего полтину и четыре рубля!

- Тогда ясно, - сплетает десятник руки на груди. – А как вашего старшого звать?

- Афанасий Переплутович! – извещает Доброслав.

Возвращается владелец кораблика и без лишних предисловий уточняет:

- Ну, куда путь держим?

- Тут дело не простое, - хватается за подбородок десятник поглаживая указательным пальцем щеку. – Вниз по течению, на север плывет латинская лодья, нас ищут. Там владелец ее некий Антонио Рефини, работорговец.

- Наслышаны мы о нем, - скалит зубы в язвительной ухмылке Афанасий Переплутович, - скользкий и изворотливы человечишка!

- Вот! Кабы он нам не преградил путь! – вздымает Вольх указательный палец.

- Если дело за этим, то предоставьте сию заботу мне! – приосанивается Переплутович. – У меня хоть и торговая лодья, да вот плавает скоро, редкий латинский когг может потягаться со мной в скорости!

- А может, лучше к Адильцам, - предлагает Веселин, - они тут совсем рядом!

- Не желательно бы плыть княжне к Адильцам! – поджимает губы Доброслав.

- Чего так, - вострит ушки десятник.

- А вы что не знаете? – удивляется владелец судна.

- Чего не знаем!? – Вольх крайне обеспокоен.

- Так Адилцы в обиде на нас, торговый люд еще пускают, а остальным может и не поздоровиться! – отвечает Афанасий.

- Что случилось, - хмурится десятник, - сказываете!

- Так в Лебяжьем наследника эмыра Адильского убили, - информирует Доброслав. – Убивца не словили, но видели, что он русич! Давно это случилось месяц назад, еще на Белояр!

Вольх хохлится, сжимает веки будто от зубной боли, трясет головой, оборачивается к Берестову, молвит:

- Понимаешь Василь, что они удумали?

- Сергеевцы любой ценой стремятся не допустить заключения союза между Гавриилом и эмыром Адиля. Потому они не только продали княжну черноградцам, но и послали убивца, что бы лишить жизни претендента на трон Адильский. Если одно не сработает, то другое может получиться и союзу в любом случае не быть!

- Вот так, Василь, мы с самого начала ехали в западню, - яростно, до хруста костяшек, сжимает десятник рукоять меча. – Может это кто из приспешников Озерского нашептал князю сей план.

- Эта затея с Адильцами с самого начала была провальной! - заявляет Василий.

- Это все продажная тварь Твердович виноват, - десятник трясёт головой, словно отгоняет надоедливый гнус.

- А при чем тут воевода Твердович? – удивляется Афанасий.

- Предал он нас, - открывает горькую истину Вольх, - переметнулся к Сергию Озерскому.

Да ну! – не верит Доброслав. – Славный воевода Твердович и предатель... Такого быть не может...

- Он и не считает себя предателем, - отвечает на сомнения торговцев Берестов. – Он уверен, что служит настоящему господину! Сам так сказал. Верно Буян!?

Здоровяк мрачнеет, вздымает руки и верша вращательные движения обеими кулачинами друг над другом, со всей страстью широкой души выдаёт:

- Вот только попадись он мне - руки и ноги повыдергиваю, шкуре продажной!

Торговцы тушуются, прячут виноваты взоры. Нависает странная и неловкая пауза. Предательство известного и удалого воеводы производит угнетающее действие. Но не решенным остаётся главный вопрос, лодья по воле волн плывёт по течению вниз.

Кормчий спохватывается, повторяет вопрос:

- Ну, так куда нам плыть? Куда княжну доставить?

- В Новоград!!! – выносит решение Вольх. – Больше плыть некуда!

Афанасий Переплутович принимается за дело, раздаёт команды людям. Мужская часть ватаги занимается поиском удобных мест для отдыха на ставшем уже тесноватым суденышке. Берестов уличив момент когда из торговой братии никого рядом нет, обращается к десятнику:

- Ты этим купчикам доверяешь? И кто этот Доброслав?

- После того подарочка, что нам Твердович преподнес я не могу доверять людям не пришедшим со мной! Да и не забываю я, что торговый люд чаще других падок до злата. Так что держим ухо востро, пока княжна не окажется в полной безопасности.

- Понятное дело! - соглашается Василий.

- А что до Доброслава, - продолжает десятник. – Так я его хорошо знаю. Он младший брат мужа моей сестры, что в Лодьеве живет. Род их не правыми делами не отмечен, да и сам Доброслав носит добрую славу за собой, достойный человек! Не станет имя своего Рода марать.

- Так у тебя и сестра есть? – удивляется Берестов сей вести. Ему почему-то казалось, что Вольх круглый сиротинушка.

- Есть, - тепло улыбается десятник. – И не одна, а целых пять! Только вот другие четыре на левой стороне живут. Одна в самом Златограде, другие же где-то в окресте Воскова.

Новые названия городов и мест Василию ни о чем не говорят, только возбуждают любопытство. хочется засыпать Вольха вопросами, но тот опережает:

- Пойду, проверю как там княжна!

Берестов остаётся один, остальные заняты своими делами. Шныряет по палубе, но ничего интересного не находит. Останавливается около Веселина осматривающего раны Воислава.

- Ты Воило не беспокойся, - говорил отшельник подопечному. – Кости целы, а мясо срастется. Только вот руку побереги, тогда она, после того как заживет, будет служить как прежде, а если тревожить будешь, можешь утратить ее верность!

- Как же тут ее беречь, когда кругом такое твориться! – вздыхает Воислав.

- И все же старайся если думаешь, в ней и дальше меч держать, - советует Веселин накладывая свежую повязку на зашитое плечо.

- Ты ведь не столько отшельник сколько лекарь, верно!? – подступает Василий. – Наблюдая за его действиями.

- Верно, тем и занимаюсь последнее время! – отзывается Веселин.

- Ты, поди и Ведогору знаешь? – продолжает расспросы Берестов.

- Кто ж ее не знает из нашей лекарской братии, - хмыкает отшельник. – Сам я не видел, но много слышал о ней! Сказывают, что она может любую хворь излечить!

- Так уж и любую! – скептически бросает Василий.

- Любую! – категорично подтверждает Веселин, но добавляет. – Если хворый человек сам того желает!

Перевязанный Воислав встаёт, кривя лицом как обезьяна перед зеркалом, пристраивает раненую конечность поудобней, уходит куда-то оставив их одних.

- Не уж-то есть такие? – с недоверием изрекает Берестов. – Что-то мне не верится, что бы измученный хворью человек не хотел от нее избавиться.

- Есть такие и их очень много чем тебе может показаться, - хмуро бурчит лекарь.

- И как же их определить? – переиначивает разговор Василий. – Тот что не вылечивается значит не желает, а тот кто вылечивается – значит желал!

- Я понимаю истоки твоего недоверия, сам долгое время был наподобие тебя, - немного тоскливо усмехается Веселин. – Но определить их довольно просто – порочные люди не желают излечения ибо что бы избавиться от хвори им нужно отказаться от своих пороков, а они не хотят!

- А причем тут человеческие пороки? – теряется Берестов от неожиданного хода отшельника.

- Потому как болезнь всегда спутник порока или множества их. А зачастую и причина! – уточняет Веселин. – Возьмем один, из казалось бы безобидных пороков человеческих – чревоугодие! Очень распространенная причина хворей среди люда живущего в излишествах.

Лекарь почти всегда советует в таких случаях умерить свой пыл в поглощении различных яств. Одни соглашаются, другие нет, а иные делают вид, что подчиняются, но на самом деле продолжают чревоугодие, а в неспособности помочь выздороветь винят...

- Лекарей, - досказывает фразу Берестов.

- Все верно, - ибо порочные и алчные люди не привыкли отказывать себе в том, что по их мнению принадлежит им. Они не привыкли отдавать - только брать. Не в состоянии понять простой вещи, что стремление грести все под себя разрушает человека. Не могут помыслить, что для излечения нужно отказаться, от того что могут загрести себе. Не могут постичь, почему они должны отказывать в чем-то если могут себе все позволить лишь только потому, что просто желают и способны исполнить это желание.

- А как же снадобья, они ведь лечат!?

- Снадобье как и сам лекарь лишь помогают хворому избавиться от недуга, а не сделать это за него. Иной раз снадобье может полностью избавить человека от какой-то хвори, но оно не способно устранить ее причины. И тогда хворь вернется обратно либо первопричина породит иной недуг. Иной раз и снадобий никаких не нужно, стоить лишь устранить первопричину появления хвори, устранить порок проникший в душу и недуг уходит сам!

- Люди слабы, - вспоминает Василий затёртую отмазку.

- Это не люди слабы, сколько слаб их разум, - критикует отговорку Веселин. – В основе лежит понимание, осознание проблемы и желание избавится от нее, искреннее желание, а не показное – как это часто бывает! Когда есть истинное желание тогда появляются силы и стремление. Когда все это есть то остальное уже не важно, человек достигнет цели – излечится!

- То есть болезнь это не случайное явление, - кривится Василий от неприятной для него мысли, всегда легче думать, что болезнь возникла случайно, стечение обстоятельств и ты не в чем не виноват – это злая судьба!

- Хворь это предупреждение нам, что ведем неправедную жизнь, либо даже наказание за порочность!

- Кажется, я понял почему некоторых лекарей называют врачами! – светлеет Берестов.

- Сказывай, мне любопытно проведать о твоих мыслях! – просит Веселин.

- Это те лекари, кто утверждает, что могут лечить хвори не требуя избавления от пороков, – выдаёт Василий. – А это значит, что они врут! Из-за этого и зовут их врачами. Потому как не избавившись от порока породившего хворь не избавишься и от самой хвори! Ибо таково положение вещей в природе, у любого действа есть последствия. Камень брошенный в воду оставляет после себя круги, а порок, проникший в душу, оставляет хвори на теле человека, как тот камень оставляющий круги на поверхности воды.

- Ты Василь, действительно умен! Не зря тебя хвалят. Теперь и я это вижу!

- Они просто обманывают человека, - взведён Берестов, - пользуясь слабостью, наживаясь сами на его пороках, но все что они умеют, так это спрятать хворь глубоко в теле, загнать как можно глубже, так что бы не ощущал сам человек и верил, что здоров! Но не избавившись от порока, не избавишься от хвори!!! А врачи творят зло – обман есть обман! Вот потому-то врачи не любят лекарей, так как те отнимают у них источник наживы, их цель держать человека в пороке и тем самым содержать его в хвори и от этого обогащаться. Я теперь догадываюсь, что твое отлучение от церкви не обошлось без лекарей-врачей.

- Мне нечего добавить Василь! – разводит руками отшельник. – Ты все видишь и понимаешь без слов, ты проницателен!

Берестов, пораженный собственными догадками, отходит к краю лодьи, повисает на краю глядя в водное пространство, предаётся измышлениям текущим по новым руслам понимания!

Его никто не тревожит. Наступает вечер, над водой ползёт легкая дымка с болота крадётся туман. Василий выбирается из раздумий лишь только тогда, когда рядом с ним кто-то встаёт, так же как и он оперевшись о край. Поворачивает голову, видит княжну стоящею совсем рядом, смотрит вдаль реки.

- Алсан погиб, - начинает Милослава для того что бы завязать разговор.

- Этому союзу не суждено было сбыться с самого начала, - поддерживает разговор Берестов.

- Все это было напрасно с самого первого дня! – она делится пониманием ситуации.

- Что бессмысленно? Сама поездка?

- Все, сватовство, эти посольства, поездка, битвы, смерти и лишения!

- Еще бы месяц назад, я бы тоже так подумал. Но теперь я точно знаю, что не смотря на все невзгоды и потери мы обрели нечто иное светлое, значимое!

Княжна глядит на него с надеждой, Василию становится ясно о чем думает юная дева. Только вот сам имел ввиду совсем другое, но не разочаровывает деву, просто улыбается.

Подходит Вольх, на них не глядит, указывает вперед на берег, говорит:

- Подходим к устью Медыни!

Из-за камышовой стены предстаёт русло лесной реки. Возвышенный берег Медыни господствует над округой, сдобрен грудой белых камней, развалин древнего града. Уже близко злополучное место, где по не осторожности доверились проходимцу Рефини.

Десятник не задерживается, так же не глядя на молодых людей, тактично удаляется. Это неожиданность для Берестова. Десятник так бережно и настойчиво оберегавший их от сближения теперь сам в этом содействует. Что-то новое, Василий чувствует дискомфорт. Нет больше удобного Вольха, стоявшего между ними стеной блюдя честь княжеской дочери. Теперь самому придется решать проблему взаимоотношений с юной девой. Не за кого больше спрятаться в надежде пересидеть, переждать до осени и не нести ответственности за поступки. Смерть Адильского принца кардинально изменила ситуацию, теперь княжа свободна от обязательств и вольна для будущего! Он же связан обязательствами и несвободен, а главное не желает отказываться от взятых обязательств. Ситуацию можно разрешить достаточно легко, просто рассказать о намерениях, но все усугубляется тем, что княжна ему нравиться, не хочется обижать ее или причинять боль.

Подходит Арфения, встаёт по другую сторону от Василия. Милослава никак не реагирует на ее появление, стоит и нежной улыбкой наблюдает за береговой линией. Похоже, девы сговорились предоставить выбор ему. Но он не может выбирать. Остаётся все-таки одно - сообщить о своих истинных намерениях. И только пытается открыть рот и поведать девам горькую правду, как лодья проходит мимо мыса загораживающего вид на рыбацкую деревню.

Берестов так и остаётся стоять с открытым ртом. Деревни больше нет. Когда-то тихое уютное селище с добрыми и спокойными людьми, кучей ребятни более не существует. Все что могло гореть – сгорело! На месте домов только пепелище с возвышающимися остовами закопченных печей. Столбики, на которых когда-то сушились сети, повалены, а снасти изодраны, частью сожжены. Рыбацкие лодки скиданные в кучу топорщатся недогоревшими останками остовов. Вокруг погоревших хат то там, то тут приметны туши мертвого скота.

Тот кто это сделал - старался основательно, стремясь уничтожить все что только можно. Радует лишь одно, трупов людей не наблюдается. Хотя это может значить, что людей не убили, а взяли рабство для продажи черноградцам, так что участь их не завидна.

- Бесовское отродие этот вот Рефини! – скрежещет Мазур глядя на пепелище.

- Это не мог быть Рефини, - замечает Горазд, - деревню сожгли вчера поздно вечером, а он лазил по болоту пытаясь изловить Василия.

- Он вот не он, все это сделано вот по его указке! – возражает Мазур.

- Это плохо, - озабочен Вольх.

- Что такое? – тревожится Афанасий Переплутович.

- Это значит, что Рефини тут не один, у него где-то здесь подельники имеются, а мы их не знаем – кто это, сколько и где.

- Что делать будем?

- Плывем до Новограда, нигде не причаливая, ни с кем не сближаясь и тем более никого не беря на борт!

- А если беда у кого какая! - с некоторым недоверием произносит владелец лодьи.

- Тем более! – обрезает десятник. - Латинцы горазды на такие уловки, пока княжну не сдадим на руки Гаврилу Мстиславичу никаких посторонних людей брать на борт нельзя!

- Нехорошо это, - насупившись качает головой Афанасий. – Не по православному! Если человек в беде, мы помочь должны!

- Вон лодочка, - Вольх тыкает пальцем в приспособленное на корме плавсредство. – Кто желает, поплывет на ней и поможет нуждающимся, а мы продолжим путь. Мы слишком долго кормились милостью удачи, в следующий раз нам может не повезти, тогда несчастье и беды придут на русскую землю, поселятся в каждом доме!

Купец не перечить, кивает, отдавая должное доводам десятника.

Останки деревни скрываются из вида, Солнце клонится к горизонту, предвещая конец дня. Зовут трапезничать.

После ужина, девы уходят вниз, в помещения предоставленные владельцем суденышка для их нужд. Команда лодьи и дружинники пристраиваются к ночлегу на палубе, мало кому хочется спать в темном трюме.

Рядом с Берестовым пристраивается Мазур. Василий оглядывается вокруг, убеждается, что их никто не слушает, в полголоса обращается к соседу:

- Мазур, есть у меня один вопрос, касательно денег.

- Скоты нужны, - буднично спрашивает тот.

- Нет, я не об этом, - мнётся Берестов, почему-то неловко раскрывать невежество в данном вопросе. – Я не совсем разбираюсь к чему все эти рубли, полтины, алтыны...

- А ты вона про что, - едва заметно кивает Мазур. – Вот самая большая мера это гривна – это вот целый слиток серебра с княжеской печатью. Вот если ее разрубить пополам, то это вот полтина. Каждую вот полтину можно порубить на пять частей – вот это уже рубли, итого вот в гривне две полтины или десять рублей. Еще вот есть медные монеты которые зовутся деньги, делают их вот как и рубли - круглыми. Десять денег – это вот целый рубль. Пять денег это вот пятак, три деньги – это вот алтын, а вот одна так и зовется – деньга! Есть еще вот золотые гривны, но они вот размером меньше рубля, вот круглые. Бывают вот еще золотые полтины, они вот еще меньше. Вот других монет из золота не делают, золотых рублей вот уже нет. Но делают вот это все на княжеской монетной кузне, вот там и печати ставят. Если вот кто другой начнет самоуправство чинить – угодит в поруб!

Вот и все других денег на Руси не водятся. Бывает вот, что в больших торговых городах можно увидеть вот латинские флорены, ромейские бизанты, еще вот Адильцы с Чудью белоглазой свои деньги имеют Козаре вот тоже, но на Руси они все большого хода в народе вот не имеют. Зато вот наши монеты берут везде ими даже Черноградцы не брезгуют. А вот поленицы своих денег не держат у них вот в ходу наши монеты – гривны, рубли, деньги! Вот так!

- Спасибо тебе друже! – благодарит Берестов.

- Да не за что! Вот если что – спрашивай, что вот знаю отвечу! – подмигивает Мазур, прячась до усов под одеяло, устраивается спать.

Василий следует его примеру.

Утром следующего дня Берестов встаёт вровень со всеми. Над рекой властвует туман, тяжелым полотно молочной плоти запирает реку, прижимается к земле и воде, лениво ворочается над палубой, не желает подыматься к небу. Рвется верхний слой под прессом лучей, в просветы видно утреннее небо, радующее чистой голубизной. Рывками треплет бежевую мглу легкий ветерок, наседает с запада, еще сильнее прижимает клубы тумана к низу. Проседают вязкие клубы открывая взору огромные скальные кручи нависающие над Славутичем. Величественные и холодные взирают горделиво на просыпающуюся округу. Великой реке горы служат берегом. Над водой, под опасным углом нависают огромные скалы, кажется, вот-вот оторвутся от горного массива и рухнут в пучину Славутича.

- Что это? – не произвольно срывается с уст Берестова.

- Это вот Серебряные горы! – отвечает находящийся рядом Мазур.

Туман гонимый ветерком сдаёт позиции над рекой, и как только местность более менее становится доступной для обзора, так один из членов купеческой команды призывно голосит:

- Вряжники!

Параллельно в нескольких верстах к западу, посреди реки дрейфует три небольших суденышка. Вряжники замечают их тоже, видно по суете людей на корабликах, поднимают паруса, разворачиваются в сторону русской лодьи.

- Чего это они? – удивляется Афанасий Переплутович. – Раньше смирные были, плавали себе никого не трогали...

- Это они по нашу душу, - раздувает ноздри Вольх.

- Догонят ведь, - беспокоится Доброслав.

- Догонят, - подтверждает владелец судна, - у них лодьи больно шустрые.

- Значит боя нам не миновать!? – десятник не то спрашивает не то утверждает.

- Их на каждой лодьи человек сорок - пятьдесят! – тревожится Афанасий.

- Вооружай людей, без боя мы им не дадимся! – распоряжается Вольх.

Старшой торговой компании отдаёт соответствующие приказания. На судне имеется самострелы, один вручают Берестову. Два десятка вооруженных людей против более чем целой сотни морских разбойников!

От тумана нет и следа, прогнал бродяга зефир белобрысого лежебоку, выдавил в дебри великого леса, курятся всполохи средь ветвей жалкая тень былого гиганта. Ветер весело треплет паруса, кормчий Афанасий Переплутович уверенной рукой правит лодью вниз по течению. Но и суда Вряжников уверенно режут волну, под небольшим углом относительно движению торгового судна, медленно, но верно сближаясь.

- К полудню настигнут, - оценивает возможности преследователей Доброслав.

Но реплику никто не отзывается, просто ждут. Очень обидно после стольких трудностей и опасностей, после всего пережитого, почитай у самого конца всех злоключений стать добычей морских разбойников. Василий сидит у борта с которого должны будут атаковать враги, осматривает новый самострел, думает, что не уж-то их оставила удача в самый последний момент, как того боялся Вольх. Надеется, что вот-вот что-то случится. Что вряжникам надоест гоняться и они отстанут, что у них отваляться мачты, что всплывет какое-то чудо из пучин реки и сожрет преследователей. Или вдруг попадется навстречу какое-нибудь русское судно нагруженное ратными людьми или даже несколько, которые если не отпугнут алчных мореходов, то уж точно помогут отбиться. Гадает и надеется, но ничего не происходит.

Наконец первая лодья Вряжников приближается на расстояние в семистрельский перестрел. Горазд с позволения Вольха берётся за лук, целится с невозмутимым лицом и изяществом ювелира спускает тетиву. С ближайшей лодьи в воду валится тело. В ответ летят угрожающие крики вперемешку с боевым кличем вряжников. С их стороны кто-то отвечает выстрелом, но стрела преодолевает лишь две третьих расстояния, благополучно уходит в воду. Горазд делает еще выстрел, но в этот раз нельзя понять попал или нет, за то в ответ снова летит ругань и угрозы. Семистрелец с хладнокровием айсберга продолжает стрелять совершенно безнаказанно. Наконец, после седьмой стрелы Горазд опускает лук, хмыкает:

- Попрятались псы шелудивые, теперь до самого сближения не высунутся! Долго же соображали что делать...

Лодьи неумолимо сходятся. В один момент из-за борта ближайшего суденышка выныривает лучник преследователей, стреляет, но древко не долетает каких-то пару саженей. Зато стрела Горазда повергает стрелка обратно на палубу. Вскакивает еще несколько стрелков разом, дают залп, но стрелы не долетают каких-то пару аршин. Горазд в очередной на высоте отправляет одного из стрелявших на дно реки.

Все так увлечены перестрелкой и ожиданием боя, что не обращают внимания на далекие раскатистые звуки. Даже Василий не замечает поначалу странный рокот, который непонятным, тревожащим эхом блуждает по Серебряным горам. Понимает что то-то происходит, шарит глазами по склонам. Видит как огромный кусок скалы откланяется от основной скальной гряды в сторону реки.

Берестов подпрыгивает к кормчему, чье внимание полностью сосредоточенно на управлении и преследователях.

- Смотри! – дергает Василий владельца лодьи за рукав.

Громада горы угрожающе нависает над речной гладью готовая вот-вот свалиться вниз.

- Все в трюм!!! – орёт кормчий надрывая связки. – Вяжитесь веревками кто на палубе.

Люди реагируют рефлекторно, не задавая вопросов, не оглядываясь по сторонам, спешат исполнят приказ отданный истошным криком. Афанасий Переплутович разворачивает лодью навстречу проседающей громаде.

О чем вдруг подумали Вряжники остаётся только догадываться, с их стороны гремят воодушевленные крики, призывный рев и боевые кличь готовых к атаке воинов. Но тут их крики перекрывает грохот рушащегося утёса!

Гигантский фрагмент горы с бьющим по ушам всплеском срывается в Славутич, взметает в небеса огромные массы воды, порождает цунами на реке. Волна набегает стремительно. Вряжники реагируют достаточно шустро, слаженно разворачивают судёнышки навстречу водному валу. Но все тщетно, слишком поздно морские бродяги обратили внимание на угрозу. Волна ударяет по левым борта, опрокидывает три кораблика, накрывает все и всех.

И вот их очередь. Торговую лодью задирает почти перпендикулярно вверх, обдаёт водой срывая с палубы все, что не закреплено, в том числе и двух торговцев не успевших скрыться в трюме. Но кораблик держится, устояли, ныряют на обратную сторону волны, где подхватывает очередная волна, но она несоизмеримо слабее первой, дальше следуют еще волны, но все идут с угасающей силой. Наконец река утихает, но люди не шевелятся ожидая чего-то еще, не могут придти в себя.

Кормчий выпускает рулевой рычаг, растерянно разглядывает свои дрожащие руки, будто видит их в первый раз. Мокрый Берестов встаёт на ноги, сбрасывает веревку которой был привязан и только тут замечает, что у него дрожат ноги. Усмехается своей реакции. Смотрит в другую сторону на восточный берег, где высился непоколебимый Великий лес. Деревья великаны устояли, выдержали напор, обломаны многие ветки, смят молодняк, но замшелые старцы непоколебимы.

Поднимается Мазур, отжимая мокрую шапку комментирует происшедшее:

- Никак вот Юша поворотился!?

- А Юша то тут причем? – вопрошает Макар с все еще выпученными от пережитого глазами.

- Потому как, если вот Юша поворотиться земля трясется.

- Так просто кусок горы отвалился, - машет Макар на кручи Серебряных гор.

- Так вот, видимо потому и отвалилась, что земля тряслась, - поясняет Мазур. – Говорят вот на воде не чувствуется когда Юша шевелиться.

- Хватит языки чесать, - одергивает озабоченный Вольх. – Где вряжники?

- Смыло всех, - отвечает кормчий. – Нет никого.

- У нас тоже двоих смыло, - приносит грустную весть Доброслав.

- Кого?

- Илью с Борисом!

- Вот беда! – качает головой Афанасий Переплутович. – У Ильи мамка старая, теперь совсем одна осталась, нет у нее более никого. Как я ей сиротинушке скажу о гибели сына???

Никто не отвечает, стоят понуро потупив взгляды. Тут на палубе появляется Милослава с рассеченной бровью, пытается зажать кровотечение, спрашивает:

- Что случилось?

- Юша поворотился, вот горы и посыпались в Славутич, - отвечает Мазур.

Княжна посмотрела настороженно в сторону Серебряных гор, тут к ней подошел Веселин и занялся ее ранкой.

- И часто тут такое случается, - любопытствует Василий.

- Не часто, - молвит кормчий. – Но случается!

- Теперь я, кажется, понимаю почему вы держитесь ближе к левому берегу.

- Верно мыслишь, что бы камни на голову не падали, что бы было время среагировать, а если все же не справился и лодья утопла, а ты живой, то до берега плыть не далече.

Люди постепенно приходят в себя, приступают к наведением порядка на палубе. Вольх, отряхнув одежду и проверив амуницию, оборачивается к Берестову:

- Ну, Василь, любит тебя удача! Ох и любит, на наше счастье!

- Почему это меня? – удивляется Василий.

- Как ты у нас объявился, так Доля принялась щедро вплетать свои нити в пряжу судьбы.

- Нет, это не я ее любимиц, может кто другой...

- Да ладно вот тебе Василь, - вмешивается Мазур, - как ты у нас появился, то вот не смотря на все невзгоды, злые замыслы, ловушки, предательство, удача вот нас не оставляла – укрывала вот крыльями от лихой доли, от смертушки лютой, вот!

- Ладно, а чего же это она раньше, меня не любила, особенно в до того как я вас встретил? - вопрошает Берестов. – А она мне раньше ох как нужна была!!!

- А беспутов Доля не любит, - подаёт своеобразное пояснение десятник. – А удача ее подруга.

- Зато вот Недоля холит беспутов и лелеет! – хихикает Мазур. – Ох, как жирно пряжей опутывает, вся нить судьбы вот ею пронизана, все вот беспутов к злату повернуть норовит, а они и бегут и радуются, мнят вот, что Доля благоденствует.

- А кто же эти беспуты? Слышу у вас часто, но вот до сей поры не могу постичь, что же такое?

- Те кто не ведают своего пути в жизни, – начинает объяснять Вольх, - кто не ведает своего предназначения. А такие люди хуже всего. Злого человека видно, что злой и с ним можно бороться, а беспутов не видно. Они вроде и люди хорошие, добрые и веруют, а вот же беспутством своим злу потакают, от этого оно сильнее становиться и справиться с ним сложнее!

- Так что ж получается я уже обрел свой путь? – с тенью недоверия восклицает Василий.

- Посему видно, что вот обрел, - констатирует Мазур.

- Только я этого что-то не ощущаю, не чувствую этого самого предназначения, не вижу! – хмурится Берестов пытаясь прислушиваться к внутренним ощущению.

- Твое сердце и душа уже идут по тому пути, по той дороге, что начертана тебе Всевышним. А вот твой разум цепляется за привычное беспутство ставшее родным, а главное удобным!!!

Василий и без поучений Вольха знает о причинах собственной беспутности, но слышать со стороны ох как неприятно. Говорить на эту тему более не желает и к счастью находится занятие способное отвлечь от не радостных мыслей. Один из торговых сообщает, что в трюме полно воды, ее нужно побыстрее вычерпать и Василий подключается к процессу осушения кораблика.

Привели судёнышко в порядок, дальнейшее плаванье проходит спокойно. Один раз встречным курсом, почти в полуверсте к западу, проплывает русская лодья. Не сближаются, каждый плывёт по своим делам, ограничиваются приветственным помахиванием с обеих сторон.

Василий рассматривает левый, восточный берег, рядом с которым плывут. Низкий берег, но поросший могучими деревьями. Великий лес растёт у самого края, окунает уды в безмятежные воды. Правый берег далеко, да и Серебреные горы нависают не так грозно как раньше, постепенно день за днем становятся все меньше и меньше, постепенно удаляются от берега, оставляя вместо себя высокий обрывистый берег.

Последующие несколько дней проходят спокойно и однообразно, время от времени встречным курсом попадаются разнообразные лодьи, чаще русские, не редко адильские, даже ромейские, частенько шмыгают суденышки вольных городов с берегов студеного моря, но ни разу на глаза не попалось ни одного латинского судна или вряжников.

Василий эти дни больше торчит в кормовой части, старается не появляться на носу, где обычно объявляются княжна и поленица. Старательно избегал их, когда понял, что Вольх более не помощник в разрешении дел сердечных. Но никто из дев не ищет встречи, оставили одного в сомнениях.

Утром одного из дня Берестов застаёт праздно стоящего в одиночестве Вольха, решает допросить на предмет недосказанных букв азбуки.

- Вольх, я вот опять с кучей вопросов к тебе! – начинает он.

- Говори! - добродушно откликается десятник.

- Помнишь, там на Малой Тросянке, когда плыли в лодке, - продолжает Василий, - ты мне Азбуку сказывал, да вот все не было случая доспрошать всю.

- Помню, - кивает Вольх становясь вполуоборот. – На чем я тогда закончил?

- Ра Слово Твердо – на этом остановились.

Вольх продолжает изложение без предисловий, начинает с двух буквы сказанных последними:

- Слово Твердо Укъ Оук Ферть Хиерь Оть Ци Червел Ша Шта Еръ Еры Ерь Ять Юнь Арь Эдо Омь Ень Одь Ёта Ота Кси Пси Фита Ижица Ижа.

- Ижа? – цепляется Василий за последнею букву.

- Ижа значит – мера времени, - толкует десятник. – В азбуке имеется ввиду время отведенное нам, каждому человеку, в мире Яви. Но если ее использовать в разных словах то она обретает иной смысл. Вот к примеру, если в слове Мирь вместо обычной «И» поставить Ижу то получится самая короткая мера времени которую способен осознать человек, в просторечье это миг!

- И как же она пишется эта Ижа?