Заповедник Невозможного

Часть первая. Практикант

Встречаются двое ученых,

и один рассказывает другому:

— А у нас вчера в лаборатории

Карлсона вывели!

— И что, он летает?

— Пока нет. Но варенье жре-е-ет!

Околонаучный анекдот

Глава первая,

в которой я стремительно взлетаю по карьерной лестнице

Вероятность желательного события всегда меньше половины. Зная об этом, я не ожидал, конечно, что попаду по распределению в центр Хруничева или на завод кристаллопроцессоров. Но я один из всей группы в тридцать человек получил направление в Заповедник, парк развлечений! За что? Вместо того, чтобы заниматься чем-то нужным и полезным я, выпускник Университета информационных технологий, должен буду целый год торчать среди детских игрушек и аттракционов!

Костя Пушкарев, которого распределили в Нью-Гемпшир к профессору Филхейму, похлопал меня по плечу: «Сочувствую. Держись, старик, бывает хуже».

Хуже? Шел бы ты, Костя, куда подальше со своим сочувствием! У тебя — интересное дело, перспективы, а у меня? Заржавевшие демоны, механические драконы и прочий кибер-фольклор!

В направлении было строго указано: «Явиться на место прохождения практики 12-го июля», то есть сегодня, и я поплелся в общежитие собирать вещи.

Пока со всеми прощался (грустное вышло прощание), пока добирался до вокзала, а потом два часа парился в переполненном вагоне монорельса, я немного успокоился. В конце концов, двенадцать месяцев — это не вся жизнь, говорил я себе, отработаю как-нибудь эту практику, а потом найду нормальную работу, в крайнем случае, к Жорику подамся, он давно меня зовет в «Интергейм» игрушки портировать. С моим дипломом нигде не пропадешь. Все наладится, образуется как-нибудь, придется только немного потерпеть. Будем считать, что мне просто не повезло на старте...

Глядя в окно вагона на выцветшие дачные домики и раскисшие от жары деревья, печально свесившие пыльные лохмотья листьев, я пытался настроить себя на терпение и смиренность.

А еще вчера всё было по-другому, и я знал, что такое счастье! Выпускной вечер, джамба в немереных количествах, новенький, сверкающий золотым тиснением диплом в руках и восторженно-эйфорическое: «Свобода!» Пять лет учений и мучений позади, а все лучшее — впереди.

И вот на тебе, получай подарочек криворукой Фортуны — «путевку в жизнь» — Заповедник...

В Царский Двор я приехал уже после полудня. Зажатый со всех сторон лесом, городок этот сиротливо жался к железной дороге и, несмотря на звучное название, мог служить отличной иллюстрацией к слову «глухомань».

На здании вокзала пламенел транспарант с размашистой надписью: «Добро пожаловать в Царский Двор». В углу транспаранта был пририсован человечек с кислым лицом. Он разводил руками, словно говоря: «Милости просим, гости дорогие. Раз уж приехали». Убожество, одним словом. Интуристам, наверняка, нравится.

С большой спортивной сумкой, в которой легко поместилось все мое движимое имущество, я ступил на раскаленный перрон. Над истоптанным асфальтом дрожал изнемогающий от жары пыльный воздух.

Пассажиры монорельса шумным потоком рванулись к вокзалу. Я постоял в сторонке (толкаться в толпе по такой жаре — увольте), а потом не спеша направился на поиски автобусной остановки. До Заповедника, как мне объяснили в справочной, каждый час ходил автобус.

Царский Двор жил, как я догадался, только за счет туристов. По замыслу устроителей парка развлечений, человек, приезжающий посетить Заповедник, с первых шагов должен погрузиться в атмосферу загадочности, мистики и прочей мифологической чепухи. Для этого весь город заляпали картинами и плакатами на сказочные сюжеты, натыкали по тротуарам чучела разных страшилищ, а кафе, клубы и гостиницы, коих я обнаружил в Царском Дворе просто немыслимое количество, обозвали соответствующе: «Заколдованный лес», «Гарцующий хоббит», «Эльфийский нектар», «Гномячий погребок» и так далее. А уж со словами «золотой» каких только названий не было! И «Золотой Дракон», и «Золотой Граммофон», и «Золотое Копыто» и даже «Золотой Корешок» (бар-закусочная для вегетарианцев).

Фасады многоэтажек, скучкованных в центре города, были разрисованы по мотивам приключений сказочных героев. Но неугомонные туристы, желая увековечиться, снабдили их своими надписями, проявляя при этом чудеса ловкости и наглости. Некоторые сочетания в результате получились довольно забавными, например, фюзеляж дракона, распахнувшего крылья на фоне облаков, украшало пронзительное: «Женя! Я ищо люблю тебя! Валя». А на лбу пятиэтажного Ивана-царевича, с глупым видом разглядывающего пробитую стрелой лягушку, красовалось неистребимое и вечное: «Здесь был Вася».

Все это, безусловно, навевало определенные мысли и придавало городу свой неповторимый колорит.

На автобус до Заповедника я, естественно, опоздал. И стал думать, как убить целый час свободного времени. Зашел в первое попавшееся кафе (называлось оно «Хмурый гоблин», если я правильно разобрался в сплетении завитушек на вывеске), купил стакан сока. И устроившись с ним на скамеечке в неубедительной тени искусственной пальмы, залез с коммуникатора на сайт местных новостей. Посмотреть, так сказать, чем город дышит.

Моё внимание сразу привлекла небольшая заметка с крупным заголовком «Очередная победа Закона». В ней сообщалось:

«Вчера, в результате тщательно спланированной и блестяще проведенной операции был наконец-то изловлен и помещен под стражу Снежный Человек по кличке Ой-хо-хо, месяц назад сбежавший из Заповедника. При его поимке особое мужество и настоящий героизм проявили сержант Ф.Э. Дынин и начальник районного отделения К.П. Закупырин.

Снежному Человеку инкриминируются многочисленные преступления и правонарушения, а именно: поджог мусорной урны на перекрестке улиц Достоевского и Братьев Гримм, воровство простыней, вывешенных для просушки жильцами дома № 3 по улице Малевича, в кои простыни он заворачивался с головой и бегал ночью по крышам домов, нарушая общественный порядок непристойными песнями, нецензурной бранью и прочим злостным хулиганством.

В настоящее время Снежный Человек находится под стражей и, по словам К.П. Закупырина, с утра дал признательные показания и раскаялся. Ведется следствие».

В комментариях под новостью было несколько радостных «Давно пора!», «Достал, спать не дает!», «15 суток хулигану!», а также официальное письмо, подписанное врио главного администратора Заповедника П.И. Черниговским. В своем письме он утверждал, что ни один из отделов его научного учреждения не имеет к упомянутому Снежному Человеку никакого отношения. Во-первых, потому что из Заповедника никто никогда не сбегал и сбежать не может, во-вторых, единственный Снежный Человек, находящийся в штате Заповедника, — высокоинтеллектуальная и высококультурная личность, владеет шестнадцатью языками (в число которых не входит русский), и в настоящий момент работает над кандидатской диссертацией по теме «Влияние философии дзэн-буддизма на интегрированный синтез культурных конгломератов Юго-Восточной Азии».

В конце письма П.И. Черниговский не без сарказма замечал, что по имеющейся у него информации, Снежный Человек по прозвищу Ой-хо-хо, задержанный правоохранительными органами, не кто иной, как ушедший в очередной бескомпромиссный запой Евстиграф Потапович Волконский, дворник дома № 2 по улице Метростроевцев.

Забавные у них тут дворники.

Жара донимала. Сок, который я купил в кафе, имел стойкий привкус хлорированной воды и температуру окружающего воздуха. «Приходите вечером, — посоветовал бармен. — Мы напитки к восьми морозим». Да уж, сервис просто сказочный.

«Сейчас бы в речке искупаться!» — подумал я, с мазохистским наслаждением представляя прозрачные быстрые волны, свежесть речной прохлады под нависающими над водой ивами.

И тут мне очень кстати вспомнилось, что неподалеку от Царского Двора должна быть река. Какая — не помню, но то, что должна быть — это точно.

Поймав пробегавшего мимо голопузого аборигена лет шести в розовых штанах на лямках, я узнал, к великой своей радости, что память меня не подвела. Речка действительно есть, называется Грязевка (а мне сейчас неважно, как она называется!), до пляжа — десять минут ходьбы. Расспросив аборигена о маршруте, я отправился на поиски.

Отошел от кафе всего метров на триста, и город неожиданно кончился. Тротуар под моими ногами превратился в неширокую, хорошо утоптанную тропинку, вместо многоэтажек — частные домики с палисадниками и заборами из некрашеных досок, и на заборах этих — уже не цветные картины со сказочными красавицами и чудовищами, а вполне реальная, удручающе-пошлая «живопись».

Потом кончились и заборы, уступив место длинным вереницам гаражей, кучам мусора и битого кирпича. Да уж, туристов сюда точно не водят...

Но все это было уже неважно, потому что я увидел ЕЁ. И все у нее было как надо: и прозрачные волны, и белый песок, и тенистые деревья, полощущие листья в воде. Наверное, половина населения города была здесь.

С трудом я нашел свободный кусочек берега, нетерпеливыми руками сорвал одежду и, чувствуя себя под взглядами меднокожих аборигенов со своим московским загаром, как белый медведь на экваторе, упал в прохладные объятия реки, как там ее зовут?

Ощутив прилив сил, я принялся демонстрировать свои умения, отточенные в университетском бассейне. Кроль, брасс — это мы можем без проблем, баттерфляй? — пожалуйста!

Сквозь плеск воды до меня донеслось восторженное: «Ихтиандр!» Я принял это, как комплимент и удвоил усилия. Только течение почему-то оказалось намного сильнее и коварнее, чем я рассчитывал. Подхватило, понесло и я, как лось в бурелом, вломился в прибрежные заросли камыша. Хорошо так вломился, основательно. Попытался встать, нога зацепилась за корягу, и я упал.

Мальчишки где-то вне пределов видимости ржали и улюлюкали. А тут еще совсем рядом послышался смех. Я еще раз мысленно обругал себя, потому что смех был явно женский, и даже, судя по чистоте и звонкости, я бы сказал, девичий. Не пытаясь больше встать, поднял голову и увидел в двух шагах от себя очаровательное белокурое создание с огромными зелеными глазами.

В этом месте оказался небольшой заливчик, отгороженный от реки плотной стеной камышей. Девушка в серебристом закрытом купальнике сидела тут по пояс в воде, никому не мешала, плела себе спокойно венок из лилий, пока не вломился я со всей своей молодецкой удалью.

— Привет! — сказал я. А что еще мне оставалось делать?

Девушка перестала смеяться и приложила пальчик к пухлым губкам.

Я беззастенчиво рассматривал ее хорошенькое личико и мучительно соображал, что бы ей сказать такое, чтобы и с юмором и не очень глупо. Но соображалось плохо.

А она быстро доплела венок и скользящим, плавным движением подалась ко мне — и венок из белых речных лилий оказался на моей голове. Мягкими прохладными ладошками девушка взяла меня за уши и быстро поцеловала. Вот это да! Я еще чувствовал вкус ее влажных губ, а она уже исчезла — только блеснули в прозрачной воде крупные полукруглые чешуйки на рыбьем хвосте!

Первое, что я почувствовал — растерянность. Сначала. А потом уже удивление и восхищение мастерством неведомых мне конструкторов: так запрограммировать кибера, что даже я, повидавший их сотни в самых разных видах, ни о чем не догадался! Пластика движений естественная, натуральность мимики полная. Работа просто выше всяких похвал, снимаю шляпу.

В начале века Заповедник организовали как полигон нескольких лабораторий УКСУСа (Университет Кибернетических Самопрограммирующихся Универсальных Систем) и Восточносибирской Академии Бионики и Кибернетики. Я был еще розовощеким младенцем, когда по стране ходили жуткие слухи о созданных в лабораториях УКСУСа чудовищах, драконах с двенадцатью головами, ходячих избушках на разнообразных ножках и прочих нездоровых фантазиях биоинженеров. С фольклорными персонажами они лихо придумали, конечно. Нельзя экспериментировать с людьми? Зато можно настругать троллей, гоблинов и прочих леших и без всяких ограничений экспериментировать с ними. А умные науки бионика и робототехника в этом помогут. Вот только о создании русалок я раньше не слышал почему-то.

С этой мыслью и венком на голове я выбрался наконец из камышей и побрел по мелководью туда, где оставил одежду и сумку. Хватит, накупался.

Мое появление на пляже вызвало странную реакцию аборигенов.

— Русалочий венок! — заорал один из них, показывая на меня пальцем. Я тут же был окружен толпой мальчишек. И с удивлением заметил, что почти у каждого в руках — огромный сачок с крупноячеистой металлической сеткой. Зачем, интересно? Таким сачком можно крокодила поймать.

Мальчишки кружили вокруг меня, озадаченного, галдели все разом, тянули руки к венку.

Ко мне протолкался рослый, бритый наголо паренек, судя по всему, предводитель этих охотников на крокодилов.

— Повезло же тебе! Ну, давай, хвастайся! — сказал он.

— Чем хвастаться?

— Удалось простервозить?

— Кого??

— Ну русалку, конечно!

— Зачем?

Этим вопросом я его сильно удивил.

— Как зачем? Ты что, не стервозил ее? Может, ты и желание не загадал?

— Нет, — честно ответил я.

— Ну ты и лопух!

— За лопуха я тебе сейчас...

— А кто ты после этого?! Поймал русалку и желание не загадал! Надо было стервозить ее по полной, а ты!.. — парень махнул рукой, развернулся и пошел прочь. Его команда тоже потеряла ко мне всякий интерес и разбежалась. А во мне взыграло нездоровое любопытство. Я задержал одного из мальчишек.

— Постой! Ты мне объясни, зачем русалке желание загадывать? Она же не Золотая Рыбка!

— Ну-у, ты совсем темный, — протянул мальчуган. — Золотая Рыбка, она же по мелочевке работает, ну, жвачки там или чтоб в школу не ходить.

— А русалка?

— О! Русалка, если спелая попадется, да расстервозить ее хорошенько, то она такое может, ого-го! Понял?

Ничего я не понял.

— Ты скажи, чего она может-то?

— Да ты вспомни Вовку Грымзу! Как ему повезло по-крупному! Так и то ему не очень спелая попалась!

— А кто такой Вовка Грымза?

— Ну ты даешь! Вовку Грымзу не знаешь! — мальчуган посмотрел на меня с жалостью. — Эх ты! Что с тобой вообще время терять! Грымзу не знает! Пойду лучше русалку твою поймаю!

И мальчуган бодро пошлепал в сторону камышей, помахивая крокодильим сачком...

Как все-таки современные технологии меняют нашу жизнь, думал я, уже сидя в маршрутном автобусе, везущем меня в Заповедник. Вот появился местный фольклорный персонаж — русалка, исполняющая желания. И мальчишки наверняка знают, что это всего лишь кибер. И даже не важно, действительно ли исполняет русалка желания, важно, что ребятня в нее верит. Надо будет Сашке Круглову рассказать, он уже два года пишет работу о воздействии биотехнологий на различные социальные группы.

Тут я опять загрустил, потому что Сашка сейчас летит в Омаху на практику, а я-то здесь...

Автобус был переполнен возбужденными, говорливыми туристами, и я сначала не обратил внимания, а заметив, удивился тому, как много ехало в Заповедник взрослых. Детей наблюдалось всего штук семь — восемь.

А еще больше удивили меня разговоры, которые солидные дяди вели между собой. Сидевший на одном сиденье со мной тощий носатый субъект в пятнистом защитном комбинезоне, энергично размахивая руками, что-то внушал пухлому детине с бородой, который стоял в проходе и нависал над собеседником огромным животом-рюкзаком. Я прислушался.

— Вы представляете, — говорил тощий. — В прошлый раз на «уздечке» я её почти достал перед двухсотой, а тут, как назло, курлюки косяком пошли — и ша! Только четыре громобанки осталось, да и те уже дырявые. Придется теперь опять через водопад начинать.

— Это что! — ответил ему живот-рюкзак. — Вот я в прошлый раз четыреста из девяти выбил на «двадцатке», и три титла в бонусе. А потом попрыгунчики навалились — еле отбился!

Речь шла, по-видимому, о похождениях на аттракционах Заповедника. Наверное, какие-то новые появились, что-то раньше я о «курлюках» и «попрыгунчиках» не слышал. Вот проблемы у людей — громобанки дырявые, ха! Тут у человека практика еще не началась, а он уже думает, как ее закончить побыстрее — вот это проблема. Если мне целый год придется таких вот игротуристов по маршрутам вылавливать и громобанки их дырявые штопать!.. Кстати, надо будет при случае узнать, что это.

Еще лет десять назад в предприимчивом мозгу шоу-магната Боровикова родилась идея превратить Заповедник в игровой аттракцион. В то время как раз вошли в моду виртуальные технологии, а разных монстров в Заповеднике и так было больше, чем деревьев. Боровиков провел несколько игровых маршрутов по территории Заповедника, сделал хорошую рекламу — и народ выстроился в очередь. Это не в душном офисе сидеть за экраном и злодеев нарисованных «мышкой» отщелкивать. Всё предельно реально: дикая природа, дикие (некоторые — совершенно дикие) враги на любой вкус, запах, цвет и приятная тяжесть верного оружия в руках. Плюс к этому — куча аттракционов для малышей: прогулки с феями и эльфами, разные «Построй домик для Наф-Нафа», «Найди туфельку Золушки», «Проводи Красную Шапочку» и прочая, и прочая.

Государство, как обычно, очнулось поздно, но все же успело отобрать у Боровикова Заповедник до того, как он начал распродавать драконов и Золотых Рыбок в частные коллекции. Примерно пять лет назад Заповедник вновь перешел под контроль Академии Наук. Игровые маршруты сохранили и даже расширили, но в лаборатории вернулись ученые — разбираться в том, что натворили за десять лет биоинженеры. Разбираются и по сей день.

Я побывал в Заповеднике еще в подростковом возрасте. Фанатея в то время от компьютерных игр, я ожидал незабываемых приключений. И я их получил. На одном из маршрутов, гоняясь с бластером в руке за юрким радтараканом, я споткнулся, упал, разбил коленку, а потом меня сожрал пробегавший мимо фиолетовый бегемот, и я целый час просидел в его тесном душном брюхе, проклиная Заповедник, бегемота, аттракционы по очереди и вместе взятых, пока меня не освободил спасатель в костюме викинга. С тех пор я в Заповеднике не был...

За окном автобуса быстро мелькали деревья, и с каждым километром просветов между ними становилось все меньше. В приоткрытое окно потянуло густым хвойным духом — могучие ели вытеснили легкомысленные березки и клены. Реже попадались полянки, заросшие дикой смородиной и шиповником. Эх, глухомань!

Воображение легко нарисовало кривую, вросшую в землю избушку где-нибудь в корнях черного от старости дуба-великана, дырявый забор, нет, не забор даже, а корявое, причем непременно покосившееся сооружение под названием плетень. А в самом темном углу избушки — обязательный закопченный чугунный котел для сваривания заживо глупых практикантов-неудачников. А по ночам угольно-черный змей летучий, с блестящими глазами и желтыми прокопченными клыками, облетает владенья свои и орет благим матом... Что орет-то?..

Автобус остановился, пассажиры, толкаясь, как на эскалаторе, бросились к выходу. Не дали дофантазировать.

В окно ничего, кроме всё тех же елей, не было видно, поэтому, только выйдя из автобуса, я понял, что путь еще не закончился, просто дальше нужно идти пешком. И я побрел по узкой, петляющей между деревьев тропинке.

Я никуда не спешу. Я здесь надолго, и пока могу позволить себе просто погулять, наслаждаясь чистым лесным воздухом.

От избытка кислорода приятно закружилась голова, стало легко, вот еще бы не думать о том, какую практику могут предложить здесь выпускнику Университета Информационных Технологий. Скорее всего, что-нибудь связанное с системным администрированием, а может, как «молодого кадра», бросят на разработку нового проекта, ха, с громобанками! А мог бы заняться чем-нибудь интересным и нужным...

Как всё хорошее, моя прогулка закончилась неприятно быстро, и, обойдя очередную разлапистую ель, я увидел перед собой ворота.

Это было воистину монументальное сооружение. Между огромных столбов метров пяти высотой — две массивные створки, каждая размером с футбольное поле. На правом столбе висела бронзовая табличка с крупным шрифтом: «Царскодворский Заповедник УКСУСа. Собственность РАМН. Охраняется государством».

Общий вид сильно портила размашистая, от руки, надпись ярко-рыжей краской на одной из створок: «Заповедник Невозможного». Оба слова с большой буквы.

Ворота были, конечно, закрыты, никакой калитки или дверцы не наблюдалось. Ощущал я себя весьма глупо. Шел бы вместе со всеми, так нет же, погулять ему, видите ли, захотелось, воздухом свободы в последний раз подышать.

Что тут нужно сделать, чтоб тебя впустили? Я подошел к воротам поближе, а вдруг они на фотоэлементах и откроются сами? Напрасно я так подумал. Толкнул железную створку сначала рукой, потом плечом. Бесполезно. Ну ладно, сами вынудили. Повернулся к воротам спиной и впечатал каблук в упрямое железо. Потом еще раз. Удивительной чистоты и силы звон поплыл над лесом...

При очередном ударе (звенело уже не только над лесом, но и ощутимо у меня в голове), я почувствовал, что нога попадает в пустоту и с трудом удержал равновесие. Обернувшись, увидел, что створка ворот приоткрыта и передо мной со злобным выражением на физиономии стоит человечек, метра полтора ростом в сверкающей золотым шитьем швейцарской ливрее, брюках с красными лампасами и почему-то босой — его большие ступни были покрыты слоем серой пыли.

— Ух, я сейчас кому-то постучу! — пробормотал человечек и посмотрел на меня. Для этого ему пришлось не только задрать голову, но еще загнуть пальцами вверх свои брови, которые у него были просто неприличной длины и кустистости.

— Я к вам на практику! — сообщил я ему, пока он меня рассматривал.

Лицо швейцара перебороздила радостная улыбка:

— О! Кого я вижу! Ян свет Сергеевич! А мы вас заждались уже! Проходите, скорее проходите!

Как они могли меня ждать, а тем боле заждаться? Меня с кем-то спутали? Я уже открыл рот, предвидя долгий бестолковый разговор с объяснениями и извинениями, после которого люди избегают смотреть друг другу в глаза и торопятся разбежаться в разные стороны.

Но лохматый швейцар не дал и слова сказать. Отобрал у меня сумку, несмотря на мое вялое сопротивление, «ну что вы, Ян Сергеевич, позвольте поухаживать за вами!», завел внутрь, закрыл ворота и повел меня по широкой асфальтированной дороге, при этом успевал беспрестанно пожимать мне руку с заверениями, как он чудовищно рад меня видеть, подпрыгивал, стараясь заглянуть мне в глаза и говорил, говорил, говорил. О том, как меня все ждут и «Кирилл Мефодьевич, сам, уже дважды интересовались», а в столовой сегодня вареники с вишней «откушайте обязательно, вам, безусловно, понравится» и еще что-то про маршруты, где «сегодня просто катавасия какая-то, аврал, а патронов не хватает...»

Я поддался его неудержимому напору и помалкивал, мне даже стало интересно, что будет дальше. К тому же меня действительно зовут Ян Сергеевич.

Впереди, метрах в трехстах, еще не видимый, но уже угадываемый, был вход на игровые аттракционы. Что-то там вилось в воздухе яркое и пестрое, доносилась музыка, детские визги и прочие радостные шумы. Я поймал себя на ощущении, что мне хочется туда. Там был Праздник.

Но не мой. Потому что говорливый швейцар потянул меня в другую сторону. Мы свернули на узкую дорожку, выложенную мелкими плитками. Дорожка попетляла между пышными клумбами и кустами черемухи и привела нас к массивному, серому и неприятному трехэтажному зданию. Впрочем, табличка над входом всё объясняла, на ней значилось лаконичное: «Административный корпус». Так, наверное, выглядят все административные корпуса в мире: безликие бетонные коробки, незыблемые символы бюрократии. Один взгляд на подобное сооружение — и душу заполняют тоска и махровая скука повседневщины.

Мой провожатый, вернув мне сумку со словами: «Ну вот вы и пришли», быстренько удалился, его это здание, наверное, тоже не радовало. А я направил свои стопы к бетонному крыльцу. В окне рядом с дверями светился большой плоский экран с надписью: «Сегодня Заповедник посетило», а под ней — пятизначное число, которое постоянно увеличивалось. Пока я поднимался по ступенькам, оно превратилось в шестизначное. Никогда бы не подумал, что в Заповедник приезжает столько людей.

Я подошел к большим стеклянным дверям. Я был готов ко всему: что выскочит еще один швейцар, дверь окажется запертой или заговорит со мной, но при моем приближении она просто открылась сама.

Вестибюль оказался намного больше, чем можно было ожидать, глядя на административный корпус снаружи. Звук моих шагов гулко отдавался под высоким потолком. Я насчитал четырнадцать лестниц, ведущих куда-то вверх и три, ведущие вниз. Не многовато ли? Никаких стрелок, табличек, указателей. И спросить не у кого. Где люди? Может, обеденный перерыв?

«Куда же идти-то?» — спросил я вслух сам себя и голос мой, подхваченный эхом, показался мне тонким и неуверенным.

— А это зависит от того, куда вы хотите попасть!

Из полумрака под одной из лестниц вынырнул человечек, судя по виду, брат-близнец лохматого швейцара, который встретил меня в воротах. Только у этого на рукаве синей униформы была красная повязка с надписью «Дежурный».

— А я хочу ваше начальство лицезреть! — сказал я ему, внутренне принимая решение вести себя понаглее. Дежурный подошел вплотную, поднялся на цыпочки и заглянул мне в глаза:

— А! Так это Ян Сергеевич! Наконец-то!

— Вы меня знаете?

Наверное, и этот меня с кем-то спутал.

— Мы вас хорошо знаем. Любомиров Ян Сергеевич, возраст — 21, пол мужской, холост, диплом УИТ № 4837127. Основы анализа — 10 баллов, логика, философия — 10, языки — 11, теория систем — 10, программирование — 12. Давно вас ждем, добро пожаловать, Ян Сергеевич.

У меня мелькнула глупая мысль, что он смог каким-то образом считать данные с моей электронной студенческой карты. Но мысль была действительно глупой — карта лежит в бумажнике во внутреннем кармане, считать ее без сканера невозможно. Не на лбу же у меня все это написано?! Мистика какая-то. Нет, стоп! Все может быть намного проще. Скорее всего из Университета уже успели переслать сюда мое личное дело.

— Ну и куда мне идти, по какой лестнице? — спросил я.

— Вам в лифт. Подниметесь на третий этаж. Кабинет номер 307. Заместитель Главного Администратора по кадрам — Пущин Кирилл Мефодьевич. Вам к нему.

Двери лифта были прямо передо мной, вот только раньше я их почему-то не заметил.

— Спасибо, — сказал я дежурному. Нужно же было ему что-то сказать.

В лифте я оказался не один. В углу, под двумя рядами кнопок на высоком табурете расположилось существо, состоящее, казалось, только из волос. «Да почему же они все здесь такие волосатые?» — подумал я. Спутанные лохмы существа свисали почти до пола, причем, они были синего цвета. С этого чудовища еще и вода капала, под табуретом на полу уже образовалась небольшая грязная лужица. Да и воняло оно неимоверно — тиной и болотом. Сквозь раскосмаченные волосы на меня смотрели два мутных глаза. Нехорошо так смотрели, вызывающе.

— Какой этаж? — спросило чудовище хриплым простуженным голосом.

— Третий, — и подумав, добавил. — Пожалуйста.

Оно не глядя ткнуло кнопку и продолжало сверлить меня недобрым взглядом.

Кабина лифта содрогнулась, заскрипела, застонала, чуть покачнулась, словно раздумывая, а не рухнуть ли вниз, и все-таки начала медленно подниматься, слегка покосившись набок.

Я как мог, старался сдерживать дыхание — вонь стала нестерпимой. Это чудовище не то, что в лифтеры — в сантехники нельзя брать! Оно вдруг громко икнуло, виновато пропыхтело: «Пардон», и совсем тихо, но я услышал: «Что ж меня так от этих туристов пучит!..»

Тут лифт остановился, двери открылись, и, едва сдержав радостный крик, я выбежал наружу. Пробежал несколько метров, пока не перестал слышать мерзкое хихиканье за спиной, и остановился — отдышаться и оглядеться.

Длинный узкий коридор, с желтой ковровой дорожкой на полу, был пуст. Не спеша, восстанавливая дыхание, я побрел вдоль выкрашенных в ядовито-зеленый цвет стен. Через каждые пять метров на стенах висели плоские экраны все с той же надписью: «Сегодня Заповедник посетило». Забавно, но на всех экранах были разные числа — от ста до двух миллионов. Наверное, программный сбой какой-нибудь.

А коридор все тянулся, понемногу забирая влево, и кончаться не собирался. Как они умудрились запихать такой длиннющий коридор в небольшое на вид здание? Что-то здесь неправильно.

307-й кабинет нашелся, когда коридор закончился, и я уперся в дверь. Она была здесь единственной дверью с номером.

Постучав, я вошел и оказался в приемной. Обычной приемной, стандартной, как в рекламном буклете офисного дизайна. Стол, стулья, кресла, ведерко с пластиковой пальмой. За столом восседала секретарша с вздыбленными по последней моде волосами и что-то лениво, одним пальчиком, набирала на клавиатуре компьютера. Симпатичная девушка, ее бы только причесать по-человечески, да смыть кило макияжа — и с ней вполне можно пообщаться за бокальчиком джамбы в какой-нибудь уютной кафешке и поговорить о прекрасном.

При моем появлении девушка оторвала взгляд от экрана, просканировала мою физиономию и включила холодную дежурную улыбку:

— Слушаю вас.

— Здравствуйте! Любомиров Ян, из УИТа по распределению.

— Кирилл Мефодьевич будет через несколько минут, — ответила девица и, утратив интерес к моей персоне, снова уткнулась в экран.

Я плюхнулся в кресло для посетителей и так как заняться больше было нечем, принялся рассматривать секретаршу. Девушка, нисколько не смущенная моим наблюдением, включила принтер, и пока он, негромко шурша, выдавливал из себя длинный язык бумаги, занялась маникюром.

К стыду своему, я обнаружил, что в голове моей, кроме каких-то банальностей о погоде, не оказалось ни одной фразы, которой можно было бы начать интеллигентную, культурную беседу.

— Да, действительно, сегодня жарковато, — произнесла вдруг девица, не отрываясь от полировки ногтей.

— Вы так легко прочитали мои мысли?

— Этот факт нельзя отнести к моим победам и достижениям, потому что читать ваши мысли — занятие незатруднительное, как и бессмысленное, впрочем.

Высказала она это с ленивым равнодушием женщины, смертельно уставшей от мужской назойливости. На такую наглость нужно было чем-то ответить. Лучше всего, конечно, просто рассмеяться. Искренно и весело. Но смеяться почему-то не хотелось...

В этот момент дверь распахнулась и в приемную ворвалось что-то большое, зеленое, космато-волосатое. Просвистев мимо меня, оно скрылось за дверью в кабинет заведующего кадрами К.М. Пущина.

«Ох, и порядки у них здесь!»

Секретарша оторвалась от своих ногтей и соизволила одарить меня взглядом.

— Кирилл Мефодьевич ждет вас, Ян Сергеевич.

— Вот это — Кирилл Мефодьевич?! — я показал на дверь в кабинет.

Она кивнула и улыбнулась мне как-то сочувственно. Ладно, удивляться не буду. А вдруг в Заповеднике продвижение по службе осуществляется по признаку оволосенения? А может, у них просто какая-нибудь эпидемия волосатости. Кажется, где-то я слышал или читал о подобном.

Я вошел в кабинет. За большим письменным столом сидел круглощекий лысоватый человек самой обычной человеческой наружности. Странно. Я огляделся в поисках того лохматого существа, которое вбежало в этот кабинет полминуты назад и нашел его — в углу свисала с вешалки груда лохмотьев, распространяющая резкий запах дыма. «Зачем этот маскарад, интересно?»

— Здравствуйте, меня зовут Ян Любомиров, меня направили...

— Знаю. Давайте ваши документы.

Я полез в бумажник и протянул ему студенческую карточку. Небрежно повертев в руках, Кирилл Мефодьевич бросил ее в ящик стола:

— Поздравляю вас, Ян Сергеевич, вы зачислены в штат полевых работников Заповедника стажером на должность помощника механика.

— Не понял, кем, простите, зачислен?

— Помощником механика. Что-то не так?

Меня — помощником механика?! С моей специальностью, с моим дипломом? Да он, что, издевается? Тогда бы сразу полотером назначил! Все это быстро закипало во мне огнем немыслимой обиды, вот сейчас я открою рот... и он все о себе узнает! А потом ка-а-а-к хлопну дверью!

— Ах, вот вы о чем, — голос завкадрами был полон усталой грусти. — Не надо, юноша. Вы пока не знаете нашей, так сказать, специфики, поэтому не спешите с выводами. Осмотритесь, разберитесь, а там уж посмотрим-поглядим. Вот вам ключ от комнаты в общежитии. Обустраивайтесь, так сказать, отдохните с дороги. А через пару часиков поступите в распоряжение вашего механика, Седой его зовут. Он проведет инструктаж, экскурсию по территории и всякое такое прочее. Это один из лучших наших работников, так сказать, ведущий специалист. Вот такая задача. Есть ко мне вопросы?

Вопросов у меня было много. Даже слишком много. Я стиснул зубы, чтобы ни один из них не просочился наружу и отрицательно помотал головой.

— Ну и прекрасно. Удачи. Мысленно с вами.

Очень осторожно, чтобы не расплескать наполнявшую меня до ушей злость, я вышел из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Секретарша злорадно усмехалась, глядя на меня. И что я нашел в ней симпатичного? Швабра с глазами.

Я сделал глубокий вдох и походкой раненого леопарда продефилировал мимо нее. На пороге обернулся.

— До свидания, приятно было пообщаться, — в эту простую фразу я вложил весь сарказм, отпущенный мне природой.

— Чао, Ян! — ответила девица. — Мысленно с тобой!

Как я спустился на первый этаж и выбрался из здания — помню смутно. Только на крыльце я немного пришел в себя, и в голове прояснилось.

А в небе по-прежнему светило июльское солнышко, зеленела травка, орали птицы, игнорируя все мои горести. И хоть бы кто-нибудь посочувствовал!

Поздравляю вас, Ян Сергеевич, вы добились грандиозных успехов! С прямо-таки завидной ловкостью и везением вы сделали гигантский (не надо, не скромничайте!) скачок по крутой лестнице служебной карьеры — начав простым выпускником вуза, вы в одночасье стали о-го-го кем! Помощником! Механика! Нет! Еще круче: стажером помощника механика! Какая завидная участь! Какой стремительный взлёт! Это вам не просто так! Все ваши однокурсники преклоняются перед вашими успехами, и все, как один, не в силах справиться с черной завистью, переквалифицируются в ассенизаторы!

Рот мой непроизвольно открылся и выдал миру слово, короткое, но беспредельно ёмкое в русском языке...

Постоял, слушая долгое эхо, гуляющее в ветвях деревьев. Стало немного стыдно.

Удивляясь собственной выдержке, я легко подавил трусливое желание взять ноги в руки и сбежать отсюда куда подальше. Вот вам! Не дождетесь! Мы еще побарахтаемся! Помощник механика? И шут с ним! Все равно больше года это издевательство не продлится.

— Ну и где тут это ваше общежитие? — вызывающе громко спросил я у окружающей растительности. Ответа я, конечно, не ждал, собираясь отправиться в самостоятельный поиск, но тут трава на ближайшей клумбе зашевелилась, из-под земли выпрыгнул маленький, не больше полуметра ростом, человечек. В красном остроконечном колпачке, в красной же курточке, штанишках и изящных сапожках с высоко загнутыми носами — просто гномик из сказки. Не глядя на меня, он с преунылым выражением лица одной рукой указывал куда-то влево от меня. Вот вам информаторий в клумбе! Похоже, что этот гномик здесь вместо указателя. Проверим.

— Покажи дорогу к выходу из Заповедника, — сказал я ему.

Неодобрительно посмотрев на меня, гномик повернулся и вытянул руку в другую сторону. Исчерпывающая информация. Похоже, здесь не заблудишься.

— Нет, давай все-таки в общежитие, — велел я гному-указателю.

Однако он все с тем же унылым выражением лица показал мне маленький плотный кукиш и нырнул обратно в клумбу. Ну и ладно. Без него обойдусь.

Глава вторая, в которой меня тестируют, в итоге я сильно озадачен

Общежитие оказалось в пяти минутах ходьбы от административного корпуса. Пятиэтажное здание выглядело маленьким и хрупким рядом с гигантскими мохнатыми елями, окружавшими его.

На входной двери я увидел квадратный лист бумаги, а на нем объявление, выведенное корявыми печатными буквами:

«Саабщаю, што сабрание домавых састаица сиводня в сем чисов (вечером) в комнате шесть. Приглашаю всех жилающих. Тимоша! Тибе быть обизательна!

Предсидатель домавова камитета — домавой Тихон».

Вот юмористы! Собрание домовых! Забавно.

В вестибюле за стеклянной перегородкой дремал старичок в синей униформе. Буйная косматая шевелюра, борода и запущенные бакенбарды, — я только вздохнул. Обслуживающий персонал тут явно весь из одного нестриженного племени.

При моем появлении старичок бдительно открыл один глаз, подскочил, озаряясь беззубой счастливой улыбкой:

— О! Ян Сергеевич! Добро пожаловать, голубчик! Душевно рад! Прошу вас! Заждались уже!

Он выбежал из своей стеклянной будки, цепко схватил мою руку и энергично стал ее трясти. Я, кажется, уже начал привыкать, что меня везде узнают и встречают как дорогого гостя. По-своему, это даже приятно.

— Комнатка ваша 212, принимайте в полное распоряжение, живите и радуйтесь, как говорится! Позвольте вас проводить.

Поднимаясь на второй этаж по широкой лестнице, он на каждой ступеньке извинялся, что «лифт временно не работает, очень временно, буквально через часик-два его починят, простите, не доглядел, это Вовка, безобразник, решил на лифте мамонтенка своего покатать, а в нем живого веса центнеров шесть, в смысле, в мамонтенке, не в Вовке, конечно, ну а лифт на такое не рассчитан, вот и не выдержал, а гостю теперь ножки свои бить на ступеньках». Тут же он мне пообещал, что Вовку накажет, он ему уже лимонадопровод перекрыл и не откроет теперь неделю, пусть всё общежитие в ногах у него будет валяться, упрашивать...

На пороге комнаты он долго стоял, по-прежнему крепко удерживая мою руку, и продолжал извиняться непонятно за что и лепетал что-то совсем уже бессмысленное: «...комнатка-то у вас, Ян Сергеевич, прелесть, почти новая, толком не разжитая, четыре стены, все на месте, восемнадцать отражений, после капитального ремонта, хоромы царские, хы, дворец падишаха Хазмандута, только без гарема, вот еще бы шторки новые взамен сгоревших повесить надо бы...»

Я уже не знал, как от него избавиться, ну не стоять же мне до вечера, выслушивая этот поток сознания, причем, по всем признакам, не совсем здравого сознания? Я посмотрел за спину говорливому старичку и удивленно поднял брови. Старый трюк, а подействовал. Старичок резко обернулся, ослабив хватку, и мне удалось освободить свою замученную дружескими пожатиями конечность.

Я шмыгнул в комнату, но тут же дверь приоткрылась:

— Ян Сергеич, ты уж извиняй за лифт-та. Пахомычем меня кличут, вахтер я. Если чего понадобится — только скажи.

— Всенепременно, — заверил я его. «Десять раз подумаю, прежде чем это сделать».

А комната и в самом деле была неплохой. Не роскошная, конечно, но жить вполне можно. Диван, кресло, письменный стол, два стула, шкаф, плюс кухня и санузел, как положено.

— Здравствуй, дом, — сказал я и принялся осваивать новую жилплощадь.

Диплом поставил на полочку для книг, на самое видное место. Золотые буковки красиво поблескивали, но пока, кроме красоты, в моем дипломе ничего нет. Только через год, когда в студенческой карточке появится отметка о прохождении практики, диплом мой заполнят, нашлепают печати и всё, что положено. Я потерплю, двенадцать месяцев — это немного.

Дверь распахнулась без стука. Кстати, забыл спросить у Пахомыча, почему она не закрывается изнутри. В комнате появился мальчишка лет двенадцати — светловолосый, с красными оттопыренными ушами и хмурой физиономией.

— Лимонад есть? — с порога спросил он.

— По-моему, нет, — ответил я, слегка растерявшись.

— Эх ты! — мальчуган посмотрел на меня осуждающе. И вдруг улыбнулся:

— А я думал, ты постарше выглядишь. Меня Вовка зовут.

— Ян. Будем знакомы.

— А мне Пахомыч лимонадопровод перекрыл, — пожаловался Вовка. — Инквизитор! Я Надежде пожалуюсь!

— Так это ты мамонтенка на лифте катал? — вспомнил я.

— Ты с ними заодно, да? — сразу обиделся Вовка. — Он же маленький, ему всё интересно, а они его в клетке держат! Тебя бы в клетке держали — тебе бы понравилось?

— А зачем лифт ломать? — позанудствовал я.

— Злой ты, оказывается, дядька, Ян Сергеевич, и глупый. И ты мне не нравишься: у тебя лимонада нет, — заявил мальчуган и, развернувшись, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

«Вот и славно, вот и поговорили!» Кажется, что-то я не то сказал. А жильцы какие-то странные в этом общежитии, и всё остальное тут странное. Как там Кирилл Мефодьевич говорил? «... вы пока не знаете нашей, так сказать, специфики...» Да, специфика здесь, ну очень... своеобразная.

Прервал мои размышления короткий стук в дверь. Что-то зачастили ко мне гости.

— Открыто.

В комнату вошел стройный высокий парень лет двадцати, в потертых джинсах и клетчатой рубашке навыпуск. Вот только волосы могли быть покороче. А так сразу что-то бардовское: поход, ночь, костер, гитара...

— Привет, ты Ян?

— Ага, — я вообще не сторонник появившейся недавно моды общения на «вы» между сверстниками, и то, что парень сразу легко перешел на «ты», мне понравилось. У меня почему-то никогда не получалось сделать это первым при знакомстве.

— А я Стас.

Не дожидаясь приглашения, он плюхнулся на диван, с любопытством осмотрел комнату.

— Московский УИТ? — спросил он, увидев диплом.

Я кивнул. Мой диплом явно произвел на него впечатление.

— А я два раза пытался поступить. Не дается мне вышмат. Сейчас в Питере заочно учусь, — сообщил он. — А ты на практику к нам?

— Да, помощником механика, — я пытался произнести название моей специальности как можно равнодушнее.

— Это здорово! Значит, мы с тобой коллеги.

Моя симпатия к нему еще больше укрепилась.

— А ты давно здесь?

— Почти три года. Последний год помощником механика, надоело уже, а Мефодьевич в механики не пускает, говорит, высшее образование получи сначала. А как тебе у нас вообще?

— Да я еще как-то не разобрался, да и не видел ничего толком.

— Слушай! А что же мы сидим тогда? Пойдем, я тебе наше хозяйство покажу, у меня все равно сегодня вроде как выходной, устрою тебе экскурсию!

— Да я вообще-то...

— Брось, потом порядок наведешь.

— Я не о том. Пущин сказал механика моего ждать, для инструктажа. Он придет, а меня нет.

— А кто у тебя механик?

— Седой. Так, кажется, его зовут.

— Нет, Седого ты сегодня не дождешься, он час назад какую-то делегацию на Моховую Плешь увел, до завтра его не будет. Так что пойдем, возражения не принимаются.

И мы отправились на экскурсию.

— Всё управление Заповедником находится под землей, — объяснял мне Стас, пока мы шли к административному корпусу. — Восемь подземных этажей. Наш этаж техперсонала — минус пятый, запомни. Минус первый этаж — музейный. Минус второй — этаж архива, он же библиотека. Дальше — медицинский этаж, желаю тебе попадать туда как можно реже, минус четвертый — этаж вспомогательных служб: пожарные, авральные, уборочно-стирально-сантехнические команды, у них там всегда бардак, но весело. На минус пятом, кроме нас, механиков, еще базируются проводники, спасатели и все прочие так называемые полевые агенты. На минус шестом — наше непосредственное начальство — научный отдел, всякие кабинетные сотрудники, несущие за нас тяжкое бремя великих мыслей. Одним словом, контора. Минус седьмой — этаж маршрутных операторов, к ним просто так, без пропуска, не зайдешь — и правильно, зачем людям мешать, да и скучновато у них. И последний этаж — минус восьмой — занимает экспериментальный отдел, а попросту — «кухня» Заповедника. Туда мы с тобой сегодня обязательно попадем. Ребята там работают! Гении! Просто золото, а не ребята! Я у них в отделе хотел работать, но способностей маловато оказалось. Ох, уж этот вышмат!..

Кстати, Ян, ходят слухи, что есть еще один этаж — минус девятый, где, якобы до сих пор сидят генетики с биохимиками. Но лично я этим слухам не верю и тебе не советую. Всё, что есть под минус восьмым — это энергостанция да тень Бессмертного.

— Не понял, чья тень?

— Овидия Герхардовича Бессмертного, первого директора Заповедника. Висит где-нибудь в уголочке да кандалами позвякивает. Ну ничего, ты еще не раз услышишь эту душещипательную и поучительную историю...

Когда мы оказались в кабине знакомого мне лифта, тот же самый косматый лифтер дружелюбно Стасу оскалился:

— Здрасьте.

— Привет, Мастодонтыч, опять провинился?

Чудовище стыдливо потупило глазки и горестно вздохнуло:

— Нам, водяным, нельзя без жидкости, Станислав Георгиевич.

— Да? Но не ведрами же ее хлебать и безобразия хулиганить при этом? Трезвость — норма жизни, Мастодонтыч!

— Воистину, — пропыхтело чудовище без особой убежденности.

— Давай-ка для начала, Ян, контору посетим, тебе отметиться надо, анкету заполнить, всякие печати-штампы, прибыл-убыл. Вези нас на шестой, Мастодонтыч.

— Слушаюсь! — пробулькал волосатый лифтер.

Мне показалось, что и лифт в этот раз двигался поживее, и воняло в нем поменьше.

— Стас, а кто же тогда на верхних трех этажах?

— О! Наверху, как и положено, самое высокое начальство: Горгона и три ее зама — заведующий кадрами, заведующий хозяйством, заведующий научной работой.

— Горгона? — удивился я.

— Афина Горгонтовна Траузер — Главный Администратор Заповедника.

Ну конечно, какое же прозвище может быть у директора с таким отчеством.

На минус шестом этаже располагался огромный зал с мраморными колоннами, поделенный полупрозрачными перегородками на десятки маленьких комнат. По узким проходам между ними пробегали строгие девицы с кипами бумаг в руках, и спешили по неотложным делам сосредоточенные молодые чиновнички в обязательных черных костюмах, сухие и скучные, как инструкция по пользованию одноразовыми батарейками.

— Управление стратегического планирования и контроля. Бездельники, короче, — шепнул мне Стас, подразумевая, видимо, всех здешних работников.

Он быстро повел меня по лабиринту коридоров. «Отдел статистики», «Отдел учета», «Отдел внешнеэкономической деятельности», «Отдел статуса», «Отдел имиджа» — успевал я читать таблички на прозрачных стеклянных дверях, а в помещениях видел одно и то же: стандартная мебель, аккуратные служащие, разглядывающие на мониторах загадочные таблицы и графики.

— Сюда обычно иностранных туристов водят, когда хотят показать, что Заповедник — серьезное научное учреждение, — пояснял мне на ходу Стас. — А чем они здесь на самом деле занимаются, наверное, даже Горгона не знает.

Мы зашли в кабинет, на двери которого висела табличка «Психологические исследования», а за большим столом с черной пластиковой столешницей сидел бледный и очень сосредоточенный парень.

— Владимир, привет. Вот, привел нового помощника механика, оформляй.

— Фамилия, имя, отчество? — вяло поинтересовался Владимир, не отрывая взгляда от монитора компьютера. Мы явно мешали ему заниматься очень важным для всего человечества делом. Не иначе, пасьянс раскладывал.

Я назвался. Владимир пробежался пальцами по сенсорной клавиатуре и буркнул:

— Сначала заполните анкету.

На соседнем столе стоял еще один компьютер — попроще, с обычным плоским, а не трехмерным монитором.

— Вводите имя и по порядку отвечайте на все вопросы тест-анкеты, не пропуская ни одного, — тут он впервые поднял голову и строго посмотрел на меня. — Только отвечайте честно, пожалуйста!

Хорошо, пальчиком не погрозил.

«Обязательно чего-нибудь совру!» — подумал я, усаживаясь за стол.

— Ладно, Ян, ты пока заполняй, а я к проводникам сбегаю, — сказал Стас. — Через полчасика вернусь...

И я принялся заполнять анкету. Это был воистину титанический труд! Всего анкета содержала 486 вопросов. Ее составители стремились узнать обо мне больше, чем я знаю сам.

С первой полусотней вопросов, которые оказались довольно стандартными, я справился быстро. Дал подробнейшую информацию о родителях, ближних и дальних родственниках, которых только смог вспомнить, указал не только последнее место жительства, но и все предыдущие вплоть до момента рождения, а также честно постарался вспомнить все адреса, где задерживался дольше суток.

Но уже пятьдесят второй вопрос поставил меня в тупик. Стыдно признаться, но я почти пять минут соображал, что ответить на этот совсем не каверзный на первый взгляд вопрос: «С какой целью вы обычно знакомитесь с девушками?». К тому же некстати вспомнилась «взрывоволосая» секретарша Кирилла Мефодьевича, маячила перед глазами, хихикала и мешала сосредоточиться.

Попадались в тест-анкете и довольно забавные вопросы. Например: «Чем нельзя дразнить Змея Горыныча?» — «Огнетушителем», — ответил я и тут же нарвался на вопрос: «Почему кислотные огнетушители неэффективны против огнедышащих рептилий и саламандр?»

Как человек, за свою сознательную жизнь преодолевший десятки анкетирований, я прекрасно понимал, что здесь всего несколько главных, ключевых вопросов. А всё остальное напридумали, чтобы сбить меня с толку и заставить отвечать импульсивно, не пытаясь угадывать правильные ответы. Но, должен признать, авторам тест-анкеты это удалось.

После первой сотни начались вопросы, призванные выявить мои садистские и суицидальные наклонности. «Сколько раз в день вы думаете о тщете жизни?», «Судьба — она, как рояль, только все клавиши черные, не так ли?», «Вам легче причинить боль ближнему, чем терпеть, когда ближний причиняет боль вам, согласны?» и так далее, в том же духе...

Потом начались вполне безобидные вопросы на сообразительность, но я дошел до них уже крепко взвинченным и подрастерявшим запасы иронии. «Сколько от Земли до неба?» — «Столько же, как и обратно, но быстрее», — ответил я.

Некоторые вопросы анкеты заставили меня всерьез засомневаться в душевном здоровье тех, кто её составил и тех, кто заставляет других людей её заполнять. Ну, например, что я должен думать после такого вопроса: «Десять галодревлят замуздорят куклюшку за восемь часов, за сколько часов две выхлупени перемуздорят галодревлюшку, если одна выхлупень кочумарит по три ойки-ёйки в секунду?» Или вот 289-й вопрос: «Что это: плоский шар с конусообразными отверстиями по углам и с треугольным шестом в левой нижней части, крестообразно закругленный по периметру?» — «Это — шизофрения», — ответил я и был полностью уверен, что дал правильный ответ.

Стас вернулся через полтора часа, посмотрел на монитор и похлопал меня по плечу:

— Молодец! Быстро соображаешь! Я заполнял эту анкету четыре с половиной часа, и два дня потом голова болела!

Я сразу стал намного лучше себя чувствовать. И на последнюю полусотню вопросов, которые были посвящены моим гастрономическим пристрастиям, гипотезам о возникновении жизни на Земле, дисперсным свойствам магистерия и различению химер по половому признаку, затратил всего десять минут. Ох, и не завидую я тому психологу, который будет изучать мои ответы.

— Все, закончил! — я не скрывал торжества.

— Подожди пару минут, сейчас будет результат, — посоветовал Стас.

Компьютер поскрипел процессором и вскоре выдал на монитор цифру — 372,86.

— Хм, не густо, — прокомментировал Володя за моей спиной.

— А какой рекорд?

— Восемьсот семьдесят восемь, — произнес он так, что сразу стало ясно, кто был автором этого рекорда.

— А ты сколько набрал, Стас?

— Около четырехсот, как и ты.

— Не переживайте, 370 баллов по шкале Дауна-Горшкова являются допустимым пределом для работников вашей квалификации, — снизошел до объяснения Володя. И, не меняя тона, продолжил:

— С этой минуты, Ян, вы штатный сотрудник нашего учреждения, ваш номер в реестре — 473027/45, учетная специальность — МБ — 37. С чем вас и поздравляю. Всего наилучшего.

И Володя снова с умным видом уткнулся в свой монитор.

— И вам, — сказал я.

— Не расстраивайся, Ян. Все эти тесты-шместы — чушь полная, ты же сам видел, — успокаивал меня Стас по дороге к лифту. — Заняться ребятам нечем, вот и выдумывают ерунду всякую на наши головы.

— А я и не расстраиваюсь, — неуверенно ответил я.

— Кстати, Ян, знаешь, у нас поговаривают, — Стас понизил голос до шепота, — что сама Горгонтовна наша даже ста баллов в этом тесте не набрала и чуть не разогнала всю контору к едрене-фене в порыве праведного гнева. Но потом перевела двух завотделами в ассенизаторы и успокоилась.

— Да-а, весело тут у вас.

— У нас, Ян, у нас, а не у вас! Ты теперь наш человек! Едем сейчас на минус восьмой, в экспериментальный. Я тебя с такими ребятами замечательными познакомлю! Кстати, в экспериментальном еще и самые красивые девушки работают, — он подмигнул мне. — Сам увидишь!

На минус восьмом коридоров оказалось не меньше, чем в «конторе», вот только мрамора не было, все скромно и максимально практично: стекло и пластик.

— Для начала, Ян, пойдем знакомить тебя с начальником КОТа Ахмедовым Русланом Микуловичем.

— У какого кота он начальник?

— КОТ — это комитет оборонных технологий, Ян, запомни. Есть еще несколько отделов: СОБАКа — синтезированные оружейные биотехнические атакующие комплексы, НОС — наступательные оружейные системы и другие — отделы флоры, птиц, рептилий, отделы спецоборудования.

— Ага, теперь понятно.

— Кстати, у Микуловича забавное хобби: он черепа коллекционирует, так что не удивляйся.

Стас остановился у двери, на которой висел большой плакат с размашистой надписью: «А не пройти ли вам мимо?». Шутники.

Проигнорировав вопрос, Стас без стука вошел в кабинет, я — за ним.

Стеллажи вдоль стен, несколько шкафов, огромный письменный стол — отовсюду скалились разнообразных форм и размеров черепа. Коллекция оказалась такой обширной, что бритый череп ее хозяина совершенно терялся на фоне всех этих бывших вместилищ мозга. Самый маленький был не крупнее спичечного коробка, а самый большой занимал почти треть кабинета — с десятком пустых глазниц, плюс две торчащие в разные стороны челюсти с впечатляющим количеством зубов.

— Перед вами — победы комитета оборонных технологий. Все эти черепа когда-то появились на свет в СОБАКе и в комплекте с туловищами активно перемещались по Заповеднику.

С трудом оторвавшись от созерцания черепов, черепков, черепочков и черепищ, я наконец-то рассмотрел начальника КОТа. Маленький, сухонький, восточные черты лица, на вид лет сорок — сорок пять. Он сидел в большом мягком кресле и курил трубку с длинным чубуком. На нем был шелковый синий халат, подпоясанный широким поясом, на затылке — черная тюбетейка, расшитая бисером. М-да, колоритный мужичок.

Стас представил нас друг другу, я осторожно пожал сухую узкую ладонь. Чем-то он мне сразу очень понравился.

— Приятно познакомиться, Ян, дорогой мой, — улыбнулся Ахметов. — Надеюсь на долгое взаимовыгодное сотрудничество. Чрезвычайно!

— Я тоже.

— Руслан Микулович, — вмешался Стас. — Ян еще антидот не получил.

— А у меня всё готово! — начальник КОТа полез в ящик своего богатырского письменного стола, достал небольшую коробочку и протянул мне:

— Вот вам антидот, дорогой мой, три дня назад заказ был, всё сделали в лучшем виде: подбор кода ДНК, внутричерепное давление, перистальтика, нервная возбудимость — всё учли.

В коробочке лежала большая синяя пилюля.

— Глотай, — сказал Стас. — Прививка от всех болезней.

— Так меня в Университете от всего давно привили! — ну не люблю я эти таблетки да пилюли. С детства.

— Вот тут вы ошибаетесь, молодой человек! — возразил Руслан Микулович. — От того, что вам угрожает в Заповеднике, вас привить не могли. Слышали вы, например, что-нибудь о болотной лихоманке Финке? Инкубационный период этой опасной болезни — двенадцать минут, воспалительный процесс сопровождается рассасыванием всех костных тканей, за несколько часов человек может превратиться, простите, в кисель. А болезнь Розбабайхера? А полимелонитрацистит? А эйнафаллический юригай? Последний, чтоб вы знали, сопровождается перманентными приступами мании величия и часто приводит к осложнениям: тромбофлебиту и лунатизму. На Болоте и в его окрестностях возбудителей этих неприятных болезней не просто много, а чрезвычайно много. Чрезвычайно!

Я принял антидот, даже не дослушав рассказ Ахметова.

— Чудненько, теперь вы привиты от всех болезней, которые известны нам на сегодняшний день. Никаких побочных явлений, гарантия стопроцентная.

Побочных явлений я действительно пока не ощущал, только в горле саднило — не нужно было так быстро глотать такую здоровую пилюлю. «Болезнь Розбабайхера»! Ну надо же!

— Не волнуйтесь, Ян, дорогой, от всего, что придумает Заповедник, комитет оборонных технологий вас защитит! — высокопарно заявил Ахметов и похлопал меня по плечу.

— Если успеет! — ехидно шепнул Стас.

— Ваша ирония, Стас Георгиевич, здесь неуместна, — обиделся Руслан Микулович (все-таки услышал).

— Я перестану иронизировать, когда вы с железожорами справитесь!

— Справимся, справимся. Мы работаем в этом направлении. И если бы механики, вместо того, чтобы бегать от них, добыли мне в отдел хоть один жизнеспособный, а не раскуроченный до полной неузнаваемости экземпляр, то дело пошло бы быстрее!

Начальник КОТа, сдвинув брови, активно запыхтел трубкой, а Стас промолчал. Спор у них, видимо, был давний и принципиальный. Интересно, кто такие железожоры?

— Лучше бы хозяйство наше Яну показали, Стас Георгиевич, чем старика критиковать.

— Как раз это я и собирался сделать!

— Кстати, обязательно загляните в УХО, у них там сегодня испытание намечается интересное, как раз по вашему профилю.

— Непременно. Спасибо, Руслан Микулович.

— Пожалуйста. Мысленно с вами.

Я уже понял, что последняя фраза — это местный эквивалент «до свидания».

Мы вышли в коридор.

— Так. Куда ж нам двинуться, Ян? Столько хочется тебе показать, даже не знаю, с чего начать.

— Подожди, Стас. Объясни мне сначала одну вещь. Руслан Микулович сказал, что заказ на мой антидот пришел три дня назад.

— Ну и что?

— А то, что распределение в Университете было только сегодня утром! Значит, даже вчера вечером никто не мог знать, что я попаду в Заповедник.

Стас улыбнулся:

— Ерунда, Ян! Отдел прогнозирования у нас не зря деньги получает. Сколько человек было в твоей группе?

— Тридцать.

— Предсказать, кого именно из трех десятков выпускников отправят к нам — это же элементарная задача, такими мелочами у них в отделе стажеры занимаются! Не забивай себе голову ерундой! Я чуть не забыл: надо тебя непосредственному начальству представить — Одинцову Сергею Романовичу.

— А кто он?

— Начальник технического отдела, рулит всеми механиками, ну, и помощниками, такими, как мы с тобой.

— Так идём к нему.

Стас замялся:

— Видишь, тут такое дело... Романыч — отличный мужик и руководитель грамотный, но есть у него, м-м, так скажем, пунктик. Он терпеть не может бездельников, а такими считает всех, кто вот прямо сейчас не делает то, что он сказал делать. И если мы сейчас попадём к нему, он нам сразу занятие придумает. И ты тогда ничего не увидишь, а мне столько хочется тебе показать!

— Ну, если он мой непосредственный начальник, то я с ним еще наобщаюсь, верно?

— Верно! Одинцов отменяется, — улыбнулся Стас. — Пойдем лучше со всеми остальными знакомиться!

До вечера мы со Стасом обошли почти все отделы на этаже. Народ тут трудился преимущественно молодой и, без сомнения, талантливый. Работа кипела и спорилась. Только довольно своеобразная это была работа. Столько ползающей, летающей, бегающей жути, стреляющей пулями, иглами, колючками и прочей пакостью, я еще никогда не видел.

Зато в некоторых отделах занимались тем, что имело, на мой взгляд, весьма далекое отношение к Заповеднику вообще и к технике в частности. Мне, наверное, за год не разобраться, что у них здесь происходит и зачем это кому-то нужно.

— Стас, объясни, пожалуйста, для чего в комитете оборонных технологий выращивают цыплят? — спросил я в одной из лабораторий, где по комнатам летали пух и перья, а сотрудники в количестве семи человек пытались поймать сетью здоровенную курицу с ярко-синим оперением и черным гребнем на голове. Курица противно визжала, бегала по стенам, а в большой железной клетке в углу дружно повизгивали десятка три пушистых изумрудно-зеленых цыплят.

— Это новая, очень перспективная разработка, — с умным видом ответил Стас, но мне показалось, что он и сам не знает.

В соседней лаборатории выращивали кактусы, которые стреляли ядовитыми иглами и пахли при этом венской водой, в следующей — выводили пчел, которые не впадают в спячку, а кроме цветочной пыльцы собирают грибы, орехи, ягоды и производят аэрофотосъемку местности.

— А сейчас, Ян, ты увидишь лучших работников КОТа, — сообщил мне Стас, открывая дверь с табличкой «Отдел оптимальной нейтрализации».

Я вошел и осмотрелся. В просторной, с высоким потолком, комнате попытались совместить химическую лабораторию, салон красоты и склад оружия. Среди женских вещей, разбросанных в художественном беспорядке, можно было увидеть штативы с пробирками, автоматы, каски, микроскопы, бигуди, стреляные гильзы. На большой коробке с надписью «Made in Frans», поблескивая смазкой, стоял тяжелый ручной пулемет с заправленной патронной лентой, с полированного ствола небрежно свисал белокурый парик.

В дальнем углу комнаты я увидел нечто еще более интересное. Огромная железная клетка с толстенными прутьями, а в ней — отвратительного вида чудовище. Метра два в холке, мощные хватательные конечности, когти, шипы, хитиновый панцирь вместо кожи. Сверху приделана голова, три четверти которой занимает пасть с треугольными зубами, над пастью четыре маленьких красных глаза. А на макушке зачем-то прилеплен небольшой белобрысый чубчик, выглядевший, словно скальп бледнолицего на столбе ирокезов. И за решеткой, рядом с этим чудовищем — стройная рыжеволосая девушка в красном топике и спортивных шортах на загорелом теле. Она казалась совсем хрупкой и беззащитной на фоне двухметрового монстра. Я не раздумывая рванулся на помощь.

Стас вцепился в мой локоть и прошипел в ухо:

— Да стой ты! Не мешай девчонкам работать!

И только теперь я разглядел еще двух девушек: высокую блондинку и маленькую брюнетку. Обе в белых халатах, они стояли неподалеку от клетки и никакого беспокойства не проявляли. Блондинка что-то рассматривала на большом мониторе, а брюнетка быстро делала пометки в планшете.

— Мари, пиши, — сказала в этот момент рыжая девушка, она кружила в клетке вокруг скалящегося порыкивающего чудовища, голос её был спокоен и ровен. — На средней дистанции атакует всегда ударом правой ноги, перед ударом чуть наклоняет корпус вперед, на короткой дистанции начинает атаку правым хуком, перед этим склоняет голову налево.

— Отметила, — сказала брюнетка.

— На удар ногой, — подала голос блондинка из-за монитора, — он тратит не меньше тридцати процентов свободной энергии. Восстанавливает за секунду. Это тоже пригодится.

— Да, всё как обычно, — сказала рыжая, уклоняясь при этом от длинных когтистых рук чудовища. Промахнувшись, и видимо, не в первый раз, оно возмущенно завопило.

— Марго, заканчивай, с ним уже всё понятно.

— Ща! — ответила рыжая. — Последний тест!

Она ловко проскочила под загребущими руками, оказалась спиной к нам, зрителям, и лихо, одним движением, задрала свой красный топик вверх. Я не знаю, что увидел клыкастый, для которого и был показан этот номер, могу только догадываться: зрелище было сногсшибательное, потому как он замер на месте, отвалив челюсть, крохотные глазки сошлись в кучку, а потом с протяжным стоном рухнул на колени.

— Ах ты извращенец четырехглазый! — закричала рыжая, опустила топик, шагнула к чудовищу, пускающему слюну и ударила ребром ладони по толстой шее чуть ниже уха. Клыкастый закатил глазки и рухнул на пол, аж клетка вздрогнула. Я тоже.

— Мари, засекай время!

— Отчёт пошел! — ответила брюнетка.

— Нет, девочки, как хотите, а я не понимаю, как Борька умудряется в своих попрыгунчиков такое либидо впихивать, когда у них даже первичные половые отсутствуют! — сказала рыжая девушка, выбираясь из клетки. Тут она заметила нас:

— О! У нас гости! Привет!

Мы подошли знакомиться, и я узнал, что победителя клыкастого монстра зовут Маргарита, невысокая брюнетка — Марилена, а голубоглазая блондинка — Виолетта, руководитель отдела.

Девушки облепили датчиками потерявшее сознание чудовище, а Маргарита еще успевала между делом рассказывать:

— Перед вами, мальчики, очередное творение Борьки Груздева, по документам — КВЗ № 407, прозванный в народе попрыгунчиком. Существо злобное, агрессивное. К тому же абсолютно лишенное чувства юмора, впрочем, это у него наследственное — от Борьки. В следующем месяце должен пойти в серию и заменить поднадоевшую игрокам старую модель. Груздев говорил, что это, — она ткнула пальцем в поверженного, — чудо не имеет слабых мест, неуязвимое и непобедимое!

— И все-таки вы его уложили! — голосом мелкого подхалима вставил реплику Стас.

— Сами видели. Наш отдел, Ян, занимается нейтрализацией, причем в самом широком смысле слова. СОБАКА и НОС строгают монстров по десятку в месяц, а мы определяем их уязвимые места и разрабатываем максимально простые способы борьбы с ними. И пока, как видите, справляемся, — она улыбнулась и сдула рыжую прядь со лба.

Глядя на клыки, шипы и когти, вызывающие содрогание коленей даже когда КВЗ № 407 валялся на полу в полной бессознанке, сомневаться в словах Маргариты не приходилось.

— Извечное соревнование меча и щита, — с умным видом вставил Стас.

— Можно и так сказать, но груздевские монстры для игровых секторов — это семечки, разминка. Гораздо интереснее то, что по Заповеднику в диком виде бегает, вот с кем приходится повозиться. А вы с ними каждый день там воюете, — в словах Маргариты было уважение и зависть, как мне показалось.

— Пойдем, Ян, не будем мешать, — Стас потянул меня за рукав. И моя уже готовая произнестись фраза «Маргарита, а что вы делаете сегодня вечером?» так и не произнеслась...

— Ахметов говорил, что нас ждут в УХО, я обязательно должен его тебе показать.

— Что ж, в ухо, так в ухо. Пойдем, раз ждут.

— УХО — это самый полезный для нас, механиков, отдел, — сказал мне Стас. — Половина лабораторий там специализируется по нашему профилю. Ребята головастые, идей у них полно, но не всегда из этих идей получается что-нибудь приличное. В общем, сам увидишь...

Комната отдела универсального хозяйственного оборудования была до потолка завалена приборами, коробками, ящиками, контейнерами. На совсем небольшом пятачке, остававшемся свободным, умудрились вполне комфортно разместиться аж пятеро сотрудников отдела — все молодые, спортивного вида ребята. На научных работников они были похоже исчезающе мало, скорее на сборную по боксу в среднем и полутяжелом весе.

Нас они встретили с безудержной радостью, словно лучших друзей, с которыми лет двадцать не виделись.

— Вот они! Привет, ребята! Явились наконец-то! Мы уже вас заждались! Полчаса бездельем маемся! Тестирование по третьему кругу гоняем!.. — говорили они очень громко и все разом.

Процедура знакомства была сокращена до минимума.

— Ян! Молодец, что пришел! Ты-то нам и нужен! На новичке проверить Василька — это же находка! Вперед, механики, оцените шедевр, для вас старались!

Нас подхватили под белы рученьки и почти силой впихнули в низкую, обшитую листовым железом дверь. Когда ее закрыли за нами, я услышал, как лязгнул засов.

Мы оказались в помещении с полукруглыми стенами, больше всего похожем на огромный тоннель, оба конца которого терялись в темноте. Лампочка над дверью неуверенно освещала мокрую плесень на потолке и бетонный пол всего на несколько шагов.

— Это испытательный полигон, — пояснил Стас. Эхо его слов укатилось во тьму и завязло там.

— Я догадался.

Тянуло сырым холодом, и я быстро забыл о жаре, которая была сейчас метрах в тридцати над нами.

— Чего мы ждем, Стас?

— Сейчас, старик, потерпи. Ребята обещали кое-что по-настоящему интересное.

Ждать пришлось недолго.

Если именно это ребята считали интересным, то они очень странные люди. А может и хуже.

Сначала в нос ударила вонь — такой густой и едкой силы, что вдыхать воздух совершенно расхотелось. Запах мазута, смешанный с запахом гнилых овощей. Потом слева из темноты появилась голова с метровой ширины зубастой пастью, без сомнения способная послужить украшением коллекции Руслана Микуловича. За ней вторая, выглядевшая еще жутче первой. Затрясся бетонный пол, я увидел когтистую лапу, размером с автомобиль, потом остальные головы и еще одну лапу. Заполнив своими головами, которых я насчитал шесть штук, все видимое пространство, чудовище поперло на нас. О его длине судить было довольно сложно, но звуки, которые доносились из темноты, позволяли уверенно думать, что длина его соответствует всем остальным размерам.

Сердце мое ударно трудилось, загоняя побольше крови туда, где она очень скоро пригодиться — в ноги, которые уже напряглись и были готовы. До старта оставалось несколько мгновений, но тут Стас закричал:

— Великолепно! — и даже в ладоши захлопал. — Молодцы, ребята, отлично поработали!

— Убедительно сделано, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой прозвучал спокойно. Потому что в этот момент чудовище приблизилось к нам вплотную, самая большая голова шумно потянула ноздрями воздух, принюхиваясь к человечинке, и сразу у всех голов нехорошо заблестели маленькие желтые глазки, а одна даже слюну пустила от предвкушения. Мне это жутко не понравилось.

— Какой ты у нас красивый! — умилился Стас, протягивая к чудовищу руку. Тут же в сантиметре от его пальцев звонко клацнули челюсти.

— Ого! — обрадовался Стас. — Реакция у Василька хорошая и агрессивность на уровне — не даст себя в обиду!

С чувством юмора у ребят в УХО явно не в порядке — такое имечко придумать для этой туши! Ничего себе, полевой цветочек!

— Что же он у нас любит? Они же мне говорили... А, вспомнил!

Стас достал из кармана бумажный пакет, разорвал и высыпал на ладонь орешки:

— На, Василек, угощайся!

К арахису рванулись все головы разом, между ними возникла даже небольшая драка ушами, победителем в которой оказалась самая крупная. Раскрылись экскаваторные челюсти, длиннющий розовый язык плавно прошелся по руке Стаса, облизав её аж до плеча, и вернулся в пасть. Василек забурчал, забулькал, захрюкал от удовольствия, шесть пар глаз блаженно закатились, а самая маленькая голова нежно потерлась носом о мою коленку.

— Это что? Очередной монстр для аттракционов? — спросил я, отступая на шаг.

— Нет, Ян, аттракционы здесь ни при чем. Это бульдозер. Незаменимая, скажу тебе, для механика штука!

— Не понял...

— Пока сам не увидишь его в работе — не поймешь. Но макет ребята сделали, конечно, замечательный.

— Так это макет?

— Ага! Экспериментальная модель. Потом над ней в техотделе, поиздеваются, конечно, то есть, «модернизируют и стандартизируют», так это у них называется. Но, надеюсь, испортить окончательно не смогут. Надеюсь...

Василек нерешительно потоптался на месте, видимо, раздумывая, как бы ненавязчиво выпросить еще угощения, но ничего не придумал и уковылял в темноту. А я честно признался, что стал чувствовать себя намного лучше, когда он ушел. Правда, вслух об этом не сказал...

Вечером я донес свое тело, полное усталости и впечатлений до общежития, и совсем не думал, что меня ждет еще один сюрприз.

Я прекрасно помнил, в каком состоянии оставлял свою новую жилплощадь днем. Но пока я отсутствовал, чьи-то заботливые и умелые руки провели генеральную уборку. Мои вещи были аккуратно разложены по шкафчикам, пол вымыт до блеска, на окнах появились веселенькие занавески в синий горошек. Всё замечательно, только на письменном столе, на блестящей, без малейших следов пыли, лакированной поверхности стояла кроссовка. Одна.

Может, здесь так принято над новичками шутить? Флэш-моб? Наведут порядок, а обувь потом на стол поставят, ради смеха. Да нет, что-то не смешно.

Кроссовка была очень похожа на мою, из запасной пары. Я подошел ближе и увидел, что в ней лежит маленький мохнатый человечек и спит. Я наклонился рассмотреть получше, что это еще за чудо, и тут человечек открыл глаза:

— Предупреждаю сразу, Ян: носки я стирать не буду! — голос у него был неожиданно громкий, хриплый и совершенно не подходящий к размерам.

— Какие еще носки?

— Сам знаешь, какие! Я тебе не прачка! В комнате прибраться, ну, чайник вскипятить, дырку заштопать — это еще ладно. Но носки будешь стирать сам!

— А ты кто такой вообще?

— Я — Тимоша! — заявил человечек и выбрался из кроссовки на стол. — Прошу любить и особенно — жаловать!

Росточком он оказался чуть больше ладони. Ножки коротенькие, а вот ручки — наоборот — непропорционально длинные, и почесать пятку он мог не нагибаясь, что, кстати, тут же и продемонстрировал. А вообще Тимоша выглядел забавной плюшевой игрушкой — лохматый, с хитрой мордашкой, весь покрытый серой кучерявой шерсткой. Заметно, что немало труда и старания было вложено в дизайн этого маленького кибера. Славно потрудились бионики и конструкторы. Так и хотелось взять его в руки и потискать.

— Но-но! — погрозил Тимоша пальчиком. — Я тебе потискаю! Не маленький, понимаешь небось, что я врезать могу так, что потом не срастётся!

— Ничего не понимаю! — честно признался я.

— Да чего тут понимать!? Я — домовой, буду оберегать и защищать тебя и дом твой. То есть, наш дом. А ты меня уважать будешь за это и ценить!

Так-так. Домовой Тимоша. Что-то очень знакомое.

— Постой, а это не тебя сегодня на домовом совете...

— И ты туда же! Не был на совете и молчи! Я и так наслушался всякого, на сто лет хватит! — Тимоша вздохнул.

— Ну, извини.

— Он еще извиняется! Не за то извиняешься! Я тут кручусь-верчусь, понимаете, порядок в его свинарнике навожу, уют обеспечиваю, а он мне даже лапоть не сплел!

— Какой еще лапоть? Причем тут лапоть?

— Ох, ты и дубина, как я погляжу, прости, мама! — Тимоша вскинул руки и подпрыгнул от возмущения. — За что мне наказание такое, а? Да лучше бы у меня волосы на затылке выпали, чем такой позор терпеть! Ты что, Ян, совсем необразованный, да?

— Ага, — подтвердил я с улыбкой. Тимоша мне нравился, а смотреть, как он обижается, машет руками, морщит свое маленькое личико, было просто забавно. Из его пятиминутной речи, переполненной восклицательными знаками, я понял, что моим личным домовым его назначили сегодня на домовом совете, а точнее сказать, наказали моей персоной (дубиной бамбуковой!) с месячным испытательным сроком. За это я (бамбук дубинообразный!) обязан был ему место жительства обустроить, а не стоять теперь с неумным видом тут, как желудь с глазами. Для места жительства Тимоше нужен всего-навсего лапоть, который я сплести должен. Лыко нужно надрать в липовой роще, что за Моховой Плешью, причем обязательно на заре и росой с цветков ландыша смочить его обязательно. А после сплетения лапоть еще ровно семь дней и ночей на правой (ни в коем случае не на левой!) ноге разнашивать, чтоб помягче был. И если некоторые бамбуковые дубы думают, что Тимоша в кроссовке спать будет, то они ошибаются, потому что Тимоша обид не прощает и вообще у него на резину аллергия...

— А еще я хочу сказать тебе, Ян, что жить мы будем с тобою мирно и дружно, — совершенно неожиданно закончил свою речь домовой. — Потому как нравишься ты мне, характер у тебя, сразу видать, хороший!

— Ты мне тоже нравишься.

Тимоша скромно потупил глазки и заулыбался, да, дескать, такой вот я замечательный уродился, всем нравлюсь, куда ж деваться...

— Слушай, Тимоша, ты скажи все-таки, за что тебя на домовой совет вызывали? Чего натворил?

— Не скажу! Злые они все, не любит меня никто! Подумаешь, похулиганил чуток... — он быстро зажал себе рот ладошкой.

— Ах вот как! Повезло, значит, мне! Что за домового мне дали! Мало того, что он мне кроссовки на стол ставит, так он еще и хулиган, оказывается! Антисоциальная личность! И характер у тебя, наверное, склочный?! Да еще и храпишь, наверно, во сне?!

— Издеваешься, да? Обидеть хочешь? Так ведь я могу и обидеться, — Тимоша с головой залез в кроссовку и протянул оттуда тоненьким голоском. — Янчик, ну можно я на стуле спать буду, а? Ну не могу я на полу... там сквозняки всякие... Ян, ты же добрый, я знаю!

— Ладно, спи пока здесь, — я осторожно перенес кроссовку с Тимошей на стул. — А вот с лаптем тебе потерпеть придется. Но обещаю: как свободное время будет, сплету обязательно.

«У кого бы только узнать, как его плести?»

— А теперь спать, поздно уже, у нас подъем завтра в семь. Спокойной ночи, Тимоша.

Спать действительно хотелось жутко, подушка манила так, что все мысли и вопросы я решил оставить на завтра. Для одного дня слишком много впечатлений, знакомств и сюрпризов. Спать!

Сил хватило только на то, чтобы завести будильник и добраться до дивана. Лучшее лекарство от переизбытка эмоций — здоровый сон.

Глава третья, в которой я лишний раз убеждаюсь, что любопытство бывает опасно

Начало своего первого рабочего дня в Заповеднике я безответственно проспал.

Открыв глаза, еще несколько минут полежал-понежился, пока не вспомнил, что нахожусь не в своей комнате в университетском общежитии, а в совсем другой комнате совсем другого общежития.

За окном ярко светило солнце, надрывались птицы (вот кто меня разбудил!). Я посмотрел на будильник. Девять часов! Проспал! Домовой Тимоша, свернувшись клубочком, беззастенчиво дрых в кроссовке, только нос наружу торчал. И он действительно храпел во сне, правда, совсем негромко, осторожненько так.

— Тимоша! Подъем! Мы проспали!

Домовой проснулся мгновенно.

— Как проспали? Не может быть! — подскочил он. — Который час?

Что-то в его голосе мне не понравилось. Я еще раз взглянул на будильник. Так и есть!

— Ты зачем будильник выключил?!

Тимоша еще быстрее, чем вылез, юркнул обратно в кроссовку.

— Чего орать-то? Ну выключил. Знаешь, как он у тебя звенит противно!

— Ах, ты мелкий пакостник! Да я тебе..., — что же мне с ним сделать такое? Интересно, как этих домовых наказывают?

— Я тебя на месяц без сладкого оставлю! — брякнул я первое, что пришло в голову и побежал в ванную умываться. Вчерашние невнятные слова Тимоши о его хулиганстве приобрели теперь вполне понятный смысл. Вредитель!

Когда через три минуты я выбежал из ванной, полный самых низких и черных планов возмездия лохматому хулигану, он снова меня удивил.

На кухонном столе стояла большая кружка горячего кофе и сковородка с яичницей из трех яиц, а Тимоша сооружал многоэтажный бутерброд с маслом, сыром и колбасой, умудряясь ловко орудовать ножом, который был больше его самого.

— Завтрак готов, прошу к столу!

И когда это он успел всё приготовить? Ночью? Заранее постарался? Но задавать вопросы было некогда.

— Чтобы к будильнику больше не прикасался, понял? — бурчал я, на предельной скорости поглощая завтрак. — Что я начальству скажу? Проспал из-за тебя первый рабочий день!

— Ты кушай, Ян, кушай на здоровье, — ласково приговаривал Тимоша. Никаких признаков стыда и раскаяния не было в его хитрющих глазках.— У тебя денек трудный сегодня, запасайся калориями.

— Ладно, я с тобой вечером еще разберусь, хулиган!

До административного корпуса я добежал за две минуты. Перед лифтом сбавил шаг, отдышался и сделал вид, что никуда я не опаздываю, а просто спешу по важному делу. Мохнатый лифтер, однако, не очень поверил моему виду. Пока лифт медленно сползал на минус пятый, он понимающе косился на меня и нагло ухмылялся своей волосатой физиономией.

Ровно в 9.30 я был на минус пятом. Вчера мы со Стасом так сюда и не добрались. Выйдя из лифта, остановился. На выбор мне предлагалось три коридора, покрашенные в один светло-розовый цвет, выстланные одинаковыми зелеными ковровыми дорожками, абсолютно одинаково освещенные яркими лампами. Могли бы указатель поставить или камень какой-нибудь путеводный. Ничего. И спросить не у кого.

Ну и что мне делать? Все, конечно, уже работают в поте лица, хорош я буду, когда начну расхаживать по кабинетам и приставать к людям: «Не подскажете, где найти старшего механика Седого, я его практикант, потерялся тут маленько...»! Ну, Тимоша! Два месяца у меня без сладкого будешь! И тут я очень к месту вспомнил, что когда десять минут назад убегал из своей комнаты, Тимоша сидел на большой коробке с конфетами и с задумчивым видом почесывал пятку: «Не беспокойся, Ян, со стола я сам уберу и посуду вымою...» И улыбочка такая чистая, детская, мечтательная... Ох, и устрою я тебе вечером, Тимоша! Я тебе лапоть из крапивы сплету! Вот тогда повеселимся-потешимся...

От мстительных мыслей меня отвлекло тихое шебуршание на полу. Я посмотрел под ноги: что-то маленькое и очень косматое пробегало мимо. Кучка шерсти на двух ножках.

— На месте стой, раз-два! — скомандовал я, надеясь на каплю разума в этом создании. Оно остановилось.

— Ты кто?

— А ты слепой? Собака я! — пропищало создание. — Ингус меня зовут.

Я присмотрелся. Нет, не похоже это существо на собаку. Если только на половину собаки. На заднюю половину, но с глазами.

— А почему у тебя только две лапы? — поинтересовался я.

— А почему это я, интересно, должен выглядеть так, как тебе хочется? Что за антропоцентризм! — заверещал Ингус. — С какой стати каждый безволосый сапиенс воображает, что действительность должна соответствовать его субъективным представлениям? А что если эти представления неверны? Кто дал тебе право судить, похож я на собаку или нет? Как тебе понравится, если я поделюсь с тобой глубокой убежденностью в том, что ты абсолютно не соответствуешь моим представлениям о носителе разума?! Позволь же мне выглядеть так, как я считаю нужным!

Сколько обиды в таком маленьком комочке шерсти! Долго копил, наверное.

— Ингус, извини, если обидел. Ты не поможешь мне найти Седого, старшего механика?

— Седой уже часа полтора в девятом секторе, да и почти все механики тоже там. У Харибды опять несварение желудка, так что долго еще провозятся. У тебя допуск в метро есть?

— Нет, наверное, — я же действительно не знал, какие полномочия у помощника механика, и есть ли у меня этот допуск.

— Тогда жди. Если Седой действительно тебе нужен, он сам тебя найдет!

Выдав эту фразу, Ингус свернулся клубочком, как ежик, и укатился куда-то по своим собачьим делам.

Совсем хорошо! Мало того, что проспал, так еще и рано пришел, оказывается!

Я решил время зря не терять и осмотреть этаж, на котором мне предстоит работать.

Недолго думая, я выбрал левый коридор и с безмятежным видом человека, у которого в запасе все время мира, оправился на прогулку.

Через каждые десять шагов на стенах коридора располагались двери. Совершенно одинаковые, можно сказать, стандартные, выкрашенные скучной белой краской, без всяких надписей и табличек. И как они их тут различают?

А через каждые двадцать шагов на стенах висели мониторы с уже знакомой мне надписью: «Сегодня Заповедник посетило...» На мониторах по-прежнему светились разные цифры, на одном даже почему-то «минус двадцать».

Постепенно у меня сложилось впечатление, что на всем этаже, кроме меня никого нет, ни одного человека я не встретил, только изредка на большой скорости мимо прокатывались собаки. На мой вежливый стук в двери никто не отзывался и не открывал, но чуть позже я нашел несколько незапертых дверей и, естественно, засунул в них свой любопытный нос.

Сначала я обнаружил комнату, которая была костюмерной — складом спецодежды ее назвать язык не поворачивался. Меня поразило разнообразие нарядов — здесь было, наверное, всё, что человек когда-либо надевал или мог бы надеть — от набедренной повязки, украшенной стеклянными бусами до парадного платья английской королевы. С короной.

Минут десять я блуждал среди стеллажей, полок, шкафов, ящиков, вешалок и просто сложенных в большие штабеля вещей.

Поразил меня и склад оружия, открывшийся за одной из следующих за костюмерной дверей. Начинался он с богатейшей коллекции колюще-режущих железяк, все — в приличном и весьма заточенном состоянии. Огнестрельный арсенал открывали ручные мортиры и аркебузы с серебряной гравировкой на стволах.

Я не поленился пройти сорок метров до конца стеллажа мимо разнообразнейших стрелялок века двадцатого и был вознагражден: в большой застекленной витрине увидел несколько штуковин крайне неприятного вида, которые оценил, как вероятное оружие будущего. Под каждым образцом приклеена этикетка с названием. «Напалмовый пульсатор ГХ — 9200 ПРО. Десантный вариант», «Плазмомет пехотный с автонаведением „Сахара“ — 006», «Ручной аннигилятор „Миротворец“ М-500 с глушителем темпоральных волн», «Веерный деструктор прямого боя „Звездопад“ — С-77», — прочитал я. На стекле витрины белой краской от руки было написано: «Осторожно! Заряжено! Не активировать!»

Активировать эти штуки не хотелось. Вид они имели неприятный, хищный какой-то.

«Стоит ли удивляться этому арсеналу, — подумал я, — если они здесь чудовищ для игровых секторов создают, то уж всякие аннигиляторы-шмаляторы должны просто пачками стругать!»

А вот следующая дверь после оружейной отличалась от других. На белой поверхности был нацарапан большой косой крест. Из-за двери доносились невнятные голоса.

Я стоял перед дверью, раздумывая, входить или нет, когда она вдруг резко распахнулась. На пороге стоял высокий парень в боевом облачении русского дружинника XII века и с сухим берёзовым веником в левой руке. Кольчуга до колен, набранная из мелких металлических колец, остроконечный шлем с тонкой стрелкой над переносьем, кожаный пояс в ладонь шириной, на нем — меч в красных ножнах и широкий нож. Под шлемом — мощный подбородок, нос сизого нездорового цвета и маленькие мутные глазки, которые их владелец безуспешно пытался сфокусировать на моем лице. Кое-что в богатыре, конечно, нарушало образ русского витязя: под кольчугой была видна выцветшая тельняшка, на левом запястье красовались здоровенные часы на золотом браслете, а на правом — татуировка — кинжал с крылышками и надпись: «17 бригада ВДВ». Все это я успел разглядеть в одну секунду, пока соображал, что делать и как себя вести.

— О! Ян! Привет! — богатырь наконец-то разобрался с глазами и раскинул руки в стороны для дружеских объятий. После каждого слова он делал долгие паузы. Не пойму: мое имя у меня на лбу написано? Почему его все знают?

Я быстро шагнул назад, уклоняясь от могучих ручищ.

— Давай с нами, Ян! Не стесняйся, мы тут с ребятами релаксируем маненько, после Харибды только так и отойдешь, если не хочешь неделю в изоляторе валяться, — чуть запинаясь поведал богатырь. Я осторожно принюхался. Нет, спиртным от него не пахло. Пахло дымом, железом и еще чем-то — неприятный какой-то, медицинский запах. Нашатырь?

— Да нет, спасибо, не беспокойтесь, я как-нибудь потом, — снова увернувшись от обнимающих рук богатыря, я сделал еще один шаг назад.

— Ну, как хочешь, — вздохнул богатырь. — Иди, если торопишься. Удачи тебе!

— Мысленно с вами!

Богатырь повернулся ко мне спиной, шагнул к следующей двери, рывком распахнул, выпустив в коридор плотное облако пара, криков: «Поддай еще! Шибче! Эх, хорошо!» и шлепков веников по распаренным телам.

Искать незапертые двери мне совсем расхотелось. Тем более, что скоро я понял: все три коридора, пронзая этаж, встречаются в одной точке — возле широких дверей с большой буквой «М», рядом с которыми ярко светилась зеленая кнопка. Я почему-то сразу понял, что это местное метро. И задумался.

Как мне говорил вчера Стас, основная работа механиков, следовательно, и помощников механиков тоже, проходит на территории самого Заповедника, а не здесь, глубоко под землей. Стас упоминал, что метро снимает массу проблем с передвижением по территории.

А что если я сейчас нагряну в этот их девятый сектор, найду Седого и скажу: «Вот он я, явился для прохождения инструктажа!» — «А что если практикантам нельзя проявлять подобную самостоятельность?» — спросил мой осторожный внутренний голос. «А оставлять практиканта наедине с релаксирующими богатырями можно?» — ответил я ему и решительно нажал на зеленую кнопку. За дверями послышался приближающийся гул, потом раздался мелодичный звонок, и двери открылись.

На полу небольшой, три на три метра, комнаты стояла плоская металлическая платформа с высоким кожаным креслом посередине. Перед креслом был установлен прозрачный пластиковый обтекатель. В стене напротив — круглый туннель, на его полу — один-единственный рельс. Вот такое метро. Никаких излишеств, все просто и скромно.

Я зачем-то огляделся по сторонам и убедившись, что меня никто не видит, зашел в комнатку и сел в кресло. Ощущал я себя в этот момент подростком, берущим без спроса отцовский автомобиль.

Кресло оказалось довольно удобным, с широкими ремнями безопасности.

Теперь разберемся, как этой штукой управлять. Под правым подлокотником кресла обнаружилась выдвижная панель с маленьким экранчиком и клавиатурой. Кнопок — меньше, чем на калькуляторе. Чтобы выпускник Университета информационных технологий и не разобрался?

Ага, десять кнопок с цифрами, клавиша «сброс», еще одна -с маленьким значком в виде двух стрелок, указывающих в противоположные стороны, кнопка с буквой «П» и еще одна, самая большая, с надписью «старт». Что ж тут голову ломать? Код места назначения вводится цифрами, «сброс» для сброса задания, естественно. Назначение кнопки с обратными стрелками пока не совсем понятно, но она, уверен, неглавная, так что обойдемся без нее. А вот по поводу кнопки «П» что-то мне подсказывает, что это или банальный рестарт, то есть повтор предыдущего задания или же «память» последнего места назначения. С нее и начнем.

После нажатия на кнопку «П» на экранчик выпрыгнули цифры «9.09». Что ж, вряд ли эта машинка показывает нам время соседнего часового пояса (потому что здесь и сейчас — уже десять минут одиннадцатого), значит, разумным будет предположить, что это адрес её последней поездки. А почему бы мне это не проверить, так сказать, опытным путем?

Я смело шлепнул по клавише «старт» и откинулся в кресле. Последнее, что я увидел, была надпись на экранчике: «Поехали!». А потом тугим батутом в лицо ударил ветер и засвистело в ушах. Раздавленный бешеным ускорением, я даже вздохнуть не мог и только чувствовал, как завтрак, приготовленный Тимошей, пытается влезть мне в голову. Почему меня никто не предупредил, что метро здесь — сверхзвуковое?! Или сверхсветовое?

Когда платформа затормозила и остановилась, я попытался отдышаться и понять, весь я доехал или что-то все-таки потерял по пути. На экране подмигивала надпись: «Приехали!» Спасибо, я уже понял. Только вот куда приехали? Огляделся. Платформа стояла все в том же туннеле с одиноким рельсом на полу, но впереди сверху падал яркий свет, намекая на выход.

Со стоном и скрипом я выполз из кресла, немало при этом себе удивляясь. Теперь понятно, зачем на кресле ремни безопасности — с такими космическими перегрузками без них никак. Сильная штука — это их метро. Возможно, потом мне даже понравится на нем кататься. Но очень потом...

Свет падал из небольшого прозрачного люка в метрах трех над головой. Я поднялся к нему по вбитым в стену железным скобам. Под люком торчала массивная рукоятка. Все было просто: повернул рукоятку — люк открылся. А вот что я буду делать, если приехал не в девятый сектор, и Седого здесь нет?

Выбравшись из люка, я попал в заросли чрезвычайно колючего кустарника. Сотни шипов атаковали меня со всех сторон, впиваясь в одежду и руки. Они, что, специальную породу кустарника вывели — повышенной колючести?

Минут через пять, вдоль и поперек исцарапанный, я одолел зловредный кустарник и выдергивая из ладоней самые цепкие колючки, осмотрелся.

Я был в лесу. Высоченные сосны, под ногами толстый ковёр желтой хвои. В общем, лес как лес, на первый взгляд.

На второй взгляд обнаружились странности. Деревья росли слишком правильно — строгими рядами, не по-лесному, к тому же все были одинаковой высоты — ни тебе подлеска, ни упавших стволов замшелых. А где птицы, где всякие жужжащие насекомые, комары, например? Не то, чтобы я расстроился из-за отсутствия комаров. Но как-то подозрительно это.

Еще больше мне не понравился низкий гул, доносящийся издалека. Потому что слишком похож он был на артиллерийскую канонаду. Не хотелось сейчас попасть в какую-нибудь местную игровую перестрелку.

Но раз я сюда приехал, то должен разузнать, где оказался. Что ж, придется разбираться на месте, решил я и направился в ту сторону, где просветы меж деревьями казались пошире.

По мягкому хвойному ковру идти было легко, и я шел посвистывая, дышал полной грудью лесным воздухом. В общем, гулял.

Пока не догулял до большой поляны и здесь невольно остановился. Поляна была живописнейшая, по-другому не скажешь. Деревья зеленым полукругом разбегались в стороны, открывая нежно-изумрудную травку, которая просто манила покататься-поваляться на ней и поскулить тихонечко от восторга, подставив солнцу животик. А лютики-цветочки всякие из травки подмигивают: сорви-понюхай, а бабочки порхают, а стрекозки серебристые... идиллия, одним словом.

Вот только что-то мне в этой полянке активно не нравилось, и я пока не мог понять, что именно. То ли слишком красиво здесь и оттого выглядит нереальным настолько, что я не верю такой красоте и подвоха жду. Опять же бабочки-стрекозки. В лесу завалящего комара не нашлось, а здесь вон они, насекомые, разлетались. Подозрительно. Цветочки и бабочки — это, конечно, хорошо, но гул канонады стал значительно громче, уже даже слышны отдельные взрывы и выстрелы. А кто мне объяснит, почему на этой идиллической поляне такой сильный запах горелой резины?..

И тут я увидел девушку. На ней был зеленый маскировочный комбинезон, поэтому я не сразу ее заметил. Что-то неладное творилось с девушкой — понял я. Не отдохнуть она прилегла, совсем нет. Я поспешил к ней.

Девушка лежала, откинув голову, расплескав по траве волну великолепных черных волос. Штанина на её правом бедре распорота и залита кровью, а рядом валялись каска и большой автомат без обоймы.

Я не дошел до девушки несколько шагов. Уже ясно видел черты ее лица (симпатичная!) и даже тонкую травинку, прилипшую к розовой щеке... и тут поляна встала на дыбы, сжала меня со всех сторон и резко рванула вверх! Я почувствовал, что лечу, потом меня несколько раз перевернуло в воздухе. Я повис вниз головой, а подо мной уже не было никакой девушки, да и никакой поляны тоже. Огромная, метров тридцати в поперечнике, пасть открылась прямо в земле. А зачем столько зубов?! В три ряда! А еще были длинные зеленые щупальца, которые удерживали меня в воздухе. Встряхнули разок и потянули ближе к зубам. «Вот это влип!» — успел подумать я.

И вдруг: бах! бух! хрясь! События ускоряются так, что соображать уже не успеваю. Зубастая пасть взрывается и загорается. Щупальца разжимаются и роняют меня на землю. Слегка оглушенный падением, поднимаю голову и вижу двух человек в серебристых комбинезонах. Они бегут ко мне, лихо шмаляя в сторону горящей пасти из страшных таких штуковин, очень похожих на те, которые я видел в оружейной. «Плазмомет с автонаведением» или что-то вроде этого.

Ну, молодцы, вовремя подоспели, думаю я с облегчением и тут замечаю, что одно из отрезанных щупалец обвилось вокруг моей ноги и, пытаясь завершить начатое дело, с упорством, достойным лучшего применения, тянет меня к зубастой пасти, уже превратившейся в этот момент в столб огня. Но мне туда не надо! Вступаю в неравный бой с упрямым щупальцем. Понеся серьезные потери — правым кроссовком пришлось пожертвовать, я побеждаю в этом неравном бою — то есть, отбегаю подальше.

Спасатели уже совсем рядом. Я вижу их закопченные мужественные лица, но почему-то кажется, что их не двое, а четверо. Или это у меня глаза слезятся от дыма? А почему так голова кружится?..

Очнулся я от нестерпимой рези в носу. С детства ненавижу запах нашатыря. Содрогнувшись от омерзения, я оглушительно-звонко чихнул и открыл глаза.

— Будь здоров!

Надо мной склонилась круглая бородатая физиономия:

— Живой? Говорить можешь?

Я попробовал:

— Да.

Говорилось с трудом, в горле першило, язык казался твердым. Зато в голове начало проясняться — метро, поляна, раненая девушка, зубы, щупальца, спасатели. А сейчас я, по всей видимости, в больнице.

— Что это было?

— Ничего особенного, обычное виртуальное отравление, — ответил бородач.

— Какое-какое отравление? — я попытался встать, но стены вдруг поменялись местами, я упал обратно на кровать.

— Виртуальное. Нечего без шлема и костюма по игровому сектору бегать. Ты лежи пока, я тебе пару уколов вкатил. Так что минут через десять почувствуешь себя человеком.

Я все-таки решил попробовать сесть и со второй попытки мне это удалось. Я находился в стандартной больничной палате: две кровати, капельницы, шкафчики да медицинские приборы в углу. Рассмотрел своего собеседника. Здоровенный детина двух метров ростом, белый халат трещал на нем по швам. Но если убрать бородищу веником, больше двадцати пяти ему не дашь.

— Михайло меня зовут, — протянул он мне лопатообразную ладонь. — Лекарь я тут, значит.

«Почему нельзя было просто сказать — врач?»

— Очень приятно. А поведай-ка ты мне, Михайло, что это за виртуальное отравление такое, что-то я о нем не слышал ничего раньше.

Михайло присел рядом со мной на кровать:

— Ха, вот чудак! А когда по лесу бродил, тебе ничего странным не показалось?

— Показалось. Неправильный у вас лес. Вернее, наоборот, слишком правильный, как на картинке.

— Так это и есть картинка! Но не совсем. На самом деле лес есть, но на него наводится визуальный контур, и операторы через виртуальный проектор создают то, что им нужно.

— Ну а чудовище это зубастое, его тоже не было?

Я посмотрел на свои ноги и увидел на джинсах явные следы боя, стирать придется, если только эта зеленая пакость отстирывается. А вот кроссовки оба были на месте — на полу у кровати. Только правый, который стащило с ноги упрямое щупальце, был прожжен в нескольких местах. Ну и где здесь виртуальность?

— Нет, Ян, это новичку так просто не объяснишь, — вздохнул Михайло. — Ты лучше попроси операторов показать, как твои похождения на самом деле выглядели, там и увидишь, что было настоящим, а что нет. А живоглота с щупальцами отдел флористики подбросил, насколько я знаю, они там росянку скрестили с осьминогом или еще с кем-то, не помню. И вообще, Ян, ты поменьше голову ломай, что правда, а что не очень, так и свихнуться недолго. Это я тебе как специалист говорю — два года в психушке санитаром подрабатывал. У нас тут странно, конечно, поначалу. Но потом привыкнешь и разберешься...

— Спасибо за совет. Я вот думаю, а если бы те ребятки с огнеметами своими припоздали на пару минут? Кстати, кто они? Поблагодарю при случае...

В этот момент дверь распахнулась, и в палату влетел запыхавшийся Стас:

— Здорово, Ян! Решил познакомиться с нашими костоправами? Как самочувствие?

— Нормально, — я уже действительно чувствовал себя лучше, наверное, уколы подействовали.

— Ну и нечего тогда прохлаждаться, пойдем, тебя Седой уже с собаками ищет! Как, эскулап, отпускаешь пациента?

— Пациент годен к употреблению, рекомендуется свежий воздух, солнечные ванны и положительные эмоции, — отрапортовал Михайло. — Иди, Ян, вечерком еще зайдешь, доложишь о самочувствии, — и он напутственно хлопнул меня по плечу.

Этот удар богатырской ладони мое плечо выдержало. Значит, действительно здоров, подумал я и вместе со Стасом отправился на минус пятый этаж. В лифте посмотрел на часы. Было без пятнадцати двенадцать. Лихо начался мой первый рабочий день, ничего не скажешь!

Седой ждал меня около лифта на развилке коридоров. Примерно таким я его себе и представлял. Невысокий худой старичок в длинном, изрядно потрепанном, грязно-серого цвета плаще с капюшоном. Из-под капюшона недобро щурились колючие глаза. Борода по пояс, кустистые брови — все белого, но с налетом серой пыли цвета. На плече Седого висела брезентовая сумка, даже скорее сума — очень уж вместительной она выглядела. Еще посох у него был примечательный: здоровенная, отполированная до блеска узловатая коряга. И предназначалась исключительно для воспитания нерадивых практикантов, я так думаю. Получишь такой штуковиной по шее — и уже никогда на работу не будешь опаздывать ...

— Надеюсь, молодой человек, первое ваше злоключение в Заповеднике маленько добавило вам умишка, — выдал Седой в ответ на мое робкое «здрасьте». Голосок у него оказался под стать засушенной внешности — тонкий и скрипучий. — Излечило от приступов любопытства? Потому что на такую роскошь, как любопытство, никаких прав вы пока не имеете!

Я промолчал, но не из-за того, что мне было нечего сказать. Ох, и зануда, ты, старший механик Седой, как я погляжу! Даже Стас в присутствии этого старичка-лесовичка как-то увял, пожух, вдруг вспомнил о каких-то срочных делах и исчез не попрощавшись.

— Следуйте за мной, молодой человек, нас работа давно ждет! — ударение было сделано на слове «давно».

Удивительно шустро перебирая ногами и безжалостно втыкая посох в ковровое покрытие, Седой двинулся по коридору. По левому.

Обнаружилось, что на этаже в это время довольно многолюдно. Мы встретили несколько человек в зеленых костюмах лесных стрелков а-ля Робин Гуд, парочку автоматчиков в десантной униформе и даже десяток американских индейцев в перьевом облачении, цветной акварелью по всему телу и томагавками в руках.

Все встреченные нами участники маскарада здоровались с Седым, но делали это сухо, подчеркнуто официально, из чего я заключил, что мой старший механик популярностью здесь не пользуется. Но боятся или уважают.

Мы пришли в костюмерную, где я уже побывал сегодня утром.

— А щас мы из вас добра молодца делать будем! — Седой хитро улыбнулся мне и нырнул в бескрайнее море стеллажей и вешалок. Выплыл минуты через три с большим свертком в руках.

— Вот вам одёжа. Переодевайтесь.

Сначала я рассмотрел, что он мне принес. Расшитая причудливыми узорами белая рубаха, немыслимой ширины шаровары, метров трех длиной и тоже вышитый пояс (кушак, по-моему, называется). И шапка была красивая — большая, теплая, обернутая серебристым мехом, в ней был только один, но весьма существенный недостаток — весила она пару килограмм. И я ее отверг. Вот сапоги мне понравились — из мягкой красной кожи, невысокие, почти без каблуков. Конечно, не такие удобные, как кроссовки, но по лесу ходить в сапогах, безусловно, сподручней. Или сподножней?

А от кафтана, или как там правильно называлось это чудачество портных, по виду - то ли утепленное женское платье, то ли долгополый пиджак с огромными пуговицами, набитый ватой, я отказался наотрез. Как представил себя в нём на ласковом июльском солнышке, так мне сразу домой захотелось.

Седой долго бурчал что-то о неблагодарности, молодой наивности, глупости и пижонстве, щурил то один глаз, то другой, рассматривая меня со всех сторон, но потом все-таки милостиво позволил кафтан не надевать, а оставить при себе на случай внезапного похолодания мою черную джинсовую курточку — она у меня простецкая, без всяких вышивок и бирюлек.

Видимо, в целом удовлетворившись моим новым видом, Седой подвел меня к зеркалу. И напрасно. Лучше бы он этого не делал. Вся эта старославянская «одёжа» отдельно от меня выглядела еще ничего, но с моей коротко стриженой макушкой, впалощекой физиономией и гордо торчащими ушами не сочеталась настолько, что удержаться от смеха было невозможно. И я не удержался.

— Что смешного-то? — удивился Седой.

— Я в цирке буду выступать? Так меня не на клоуна, меня на инженера учили!

Седой нахмурился:

— Да, вьюноша, рожу-то вам придется подправить. Ну-кась, стойте на месте и не шевелитесь.

Он полез в свою суму и достал большой белый платок. Набросив его мне на голову, начал что-то быстро неразборчиво шептать. По коже на лице словно мурашки побежали, защекотали. Чихнуть захотелось.

— Не боись, не ярись, молодцом обернись! — громко сказал Седой и сдернул платочек. — Ну, вот. Совсем другое дело, молодой человек! Теперь вы у нас Иван-царевич почти! Хоть сейчас Яге в котел!

Я посмотрел в зеркало. Из него удивленно глазел кто-то смутно знакомый. Перемены в моей внешности произошли разительные. Узнать меня, конечно, можно было, но не без труда. Я обзавелся рыжими вьющимися кудряшками, на щеках заиграл молодецкий румянец. Вместо легкой небритости (ну не успел я утром побриться и понятно, из-за кого) светлый юношеский пушок. И даже ямочка на подбородке, которая всегда придавала моему лицу немного детский вид, стала глубже и заметнее.

Что-то я слышал недавно о новых способах коррекции внешности — то ли наведенные голограммы, то ли какие-то светомодуляции, то ли еще что-то высокотехнологическое и жутко дорогое. Но чтобы вот так: пошептал, поколдовал, «молодцом обернись» — и готово! Силен старичок. Не так он прост, оказывается.

— Ну, ладно. Хватит собой любоваться, к вечеру рассосётся. В метро бегом марш!

Я не удержался: ощупал свое (свое?) лицо, волосы. Все казалось настоящим и на ощупь. Но откуда же взялись эти кудри, да еще рыжие, если с рождения я был стопроцентным брюнетом?! Чудеса.

У знакомых мне дверей метро Седой остановился и дважды нажал зеленую кнопку. Повторились и гул, и звонок. Но когда двери распахнулись, я узнал, что платформы бывают и двухместными.

— Запоминайте, молодой человек, — начал поучать меня Седой, когда мы расселись по креслам и пристегнулись — я впереди, а он — сзади. — В метро тринадцать линий, на каждой из них от одной до десяти станций, то есть, точек остановки. Каждая линия соответствует номеру игрового сектора. Вас по какому адресу угораздило, помните?

— 9.09, — ответил я.

— Значит, вы попали в девятый игровой сектор на девятую станцию. Можно сказать, повезло, что именно туда.

— А если бы не повезло?

— На весь период вашей практики у вас будет только один адрес: 13.01, — Седой проигнорировал мой вопрос. — Попрошу запомнить, это не очень сложно.

— А что это за сектор — тринадцатый, игровых секторов всего двенадцать?

— 13.01 — это адрес Заповедника.

После этих непонятных слов платформа стартовала, и мой новый вопрос вместе с моим недоумением выдул ударивший в лицо ветер. А я-то сразу не сообразил, почему Седой меня впереди посадил — с заднего сиденья наверняка не так сильно сдувает!

Но жаловаться не буду — вторую поездку на метро я перенес немного легче, чем первую. Наверное, уже начал привыкать. К тому же мне показалось, что на этот раз поездка длилась меньше, чем мой утренний полет по туннелю.

Когда платформа остановилась, и я смог открыть глаза, то обнаружил, что находимся мы в большом круглом колодце, а рельс в метре от платформы упирается в кирпичную стену. Тупик.

— Вылезаем, конечная! — объявил Седой.

Одинокая лампочка тускло и печально освещала прислоненную к стене лестницу из толстых деревянных брусьев и несколько квадратных метров пыльного пола. Больше здесь освещать было нечего.

— Поднимайтесь, молодой человек.

Лестница оказалась весьма шаткой, деревянные перекладины нехорошо поскрипывали под ногами. Колодец кверху заметно сузился, а потом кирпичная кладка закончилась, и я понял, что нахожусь в стволе дерева, а прямо надо мной — большое, почти идеально круглое дупло. Я добрался до него и высунул любопытную голову наружу. Впрочем, ничего интересного не увидел — ветви, листья...

— Вы почему остановились, молодой человек? Шевелите конечностями.

— Ждал указаний, — пробурчал я. Вылез из дупла, как белка-переросток, на широкую удобную ветку метрах в двух от земли. Спрыгнул вниз и помог спуститься сопящему и кряхтящему Седому.

— Ну, вот мы и в Заповеднике, — сообщил он, оказавшись на земле. Старичок буквально расцвел. Стоял, раскинув руки, словно пытался обнять всё вокруг, улыбка до ушей, даже зажмурился.

Картинка перед нами была действительно живописная, спору нет, вот только слегка мрачноватая на мой вкус. Никаких сосен, выстроенных по линеечке — полная дремучесть, деревья сплошной стеной, переплетенные ветки, буйно разросшиеся кусты — такая, короче, дикость необузданной природы.

— Эх, Ян, молоды вы еще! Разве может быть где-то лучше, чем здесь! — пробормотал Седой, продолжая жмуриться от удовольствия. Да уж, проняло старичка, сразу видно: даже по имени меня первый раз назвал.

Седой открыл глаза и посмотрел на меня так, будто я ему на ногу наступил. На любимую. Шипованным ботинком.

— Ориентироваться в лесу умеете? — неожиданно спросил он.

— Ну... теоретически.

— Что ж, — вздохнул он, снова хмурясь и съёживая свои морщины. — Тогда придется начинать с азов. Покажите мне, где юг.

Я напряг извилины, посмотрел на Солнце, затем попытался увидеть, с какой стороны на местных деревьях мох погуще. Сначала показалось, что мох покрывал их с одинаковой плотностью со всех сторон...

— Юг там, — уверенно сказал я и махнул рукой вдаль.

Седой неодобрительно покачал головой.

— Юноша, если вы хотите выжить в Заповеднике, то старайтесь поменьше вспоминать о том, что вы знали раньше и чему вас учили. Лучше доверяйте интуиции и тем знаниям, которые получите на личном опыте. А там, куда вы так уверенно показываете — запад!

Руку пришлось опустить.

— Урок второй, молодой человек. Подскажите, который час.

— Пять минут одинадцатого, — ответил я, взглянув на коммуникатор.

— А если подумать? — ехидно спросил Седой.

— О чем подумать?

Только тут до меня дошло: когда мы со Стасом в лифте спускались на минус пятый, было без пятнадцати двенадцать! Я еще раз посмотрел: 10.05. Так явно уже за полдень! Неужели мой пыле-влаго-ударо-магнито-и так далее-стойкий коммуникатор сломался? Он еще полгода на гарантии!

— Устройство ваше не виновато, Ян, — ухмылялся Седой. — Это Заповедник. Поверьте, вне Заповедника коммуникатор будет работать как обычно.

— Но почему?

— В Заповеднике мы не можем пользоваться ни одним электронным или механическим прибором.

— Совсем? — тупо спросил я. Мой коммуникатор — это же не только связь, это и камера, и компас, и навигатор, и много еще полезного, как же так?

— Ну, если экранировать, то можно. В качестве экрана обычно применяется полутораметровый слой монолитного бетона с арматурной сеткой из серебра. Не переживайте, Ян, довольно скоро вы научитесь определять время без часов и направление без компаса.

— Вот это в каменный век я попал! — не хотел, фраза сама вырвалась, когда я попытался представить, как они здесь работают без приборов и инструментов.

Седой поморщился, словно добрая мамаша, затюканная тупоголовым сынком:

— Пойдемте, Ян, по дороге я постараюсь всё вам объяснить.

И он уверенно зашагал прямо в лесную чащу. Вернее, это сначала мне показалось, что в чащу. А через несколько шагов обнаружилась узкая, извилистая, хорошо утоптанная тропинка. Не бульвар, конечно, но пройти можно. А то, что иногда приходилось перебираться через поваленные стволы или протискиваться под ветками деревьев, провисшими до земли, можно считать мелкими неудобствами.

Из рассказа Седого я узнал столько нового, что просто не хотелось верить.

Оказывается, то, что я всегда считал Заповедником, на самом деле — только малая его часть, примерно одна десятая. Игровые сектора — это всё, что пока людям удалось отвоевать и освоить. Остальная территория изучена плохо и до сих пор официально именуется «Особо охраняемой». Но именно ее действительно стоит называть Заповедником, изучать и стремиться понять. А непонятного хватает.

Начать с того, что в Заповеднике капризничают, если можно так выразиться, законы физики. Особенно те, что связаны с электромагнитными полями. Сбоит любая электроаппаратура, если она не защищена экраном или не встроена в живой организм. «Если бы вы проглотили свой коммуникатор, Ян, он бы продолжал работать как обычно», — пояснил Седой.

Всеми неприятными сюрпризами (или большинству их) Заповедник обязан Болоту — именно Болоту, с большой буквы и не иначе. Несколько лет назад оно было вполне себе обычным болотом, неподалеку от него располагались лаборатории УКСУСа. Работали там ученые и работали, ставили эксперименты во славу науки, наплодили не одну сотню разнообразнейших организмов, причем вдохновение конструкторы и биологи черпали, в основном, из фольклора всех времен и народов, и кого теперь в Заповеднике только нет: гоблины, водяные, лешие, драконов пяток. Некоторых удалось использовать в игровых секторах, но немалая часть их до сих пор бродит по Заповеднику, так сказать, в неизученном и неприрученном состоянии.

А потом провели ученые какой-то совсем уж грандиозный эксперимент, прямым результатом которого стало то, что научные лаборатории выгорели до фундамента вместе со всеми хозпостройками, а болото получило такую дозу химии, что с тех пор стало чудить. А уж сколько разной нечисти из него повылезало!

— Понимаете, самое печальное в том, что механизм воздействия Болота на живые организмы толком не изучен, и никто сегодня не может сказать, с чем мы в Заповеднике сталкиваемся на каждом шагу — то ли с одичавшим продуктом УКСУСа, то ли со стихийным порождением Болота. Кое-какая ясность есть только с теми, кого СОБАКА, КОТ или УХО выпустили в Заповедник недавно и не забыли нам об этом сообщить, — Седой вздохнул, наверное, вспомнил что-то свое, грустное. — Поэтому должен вас предупредить: крайне внимательно и осторожно относитесь к здешним обитателям. Работа у нас такая, что кому-то из них мы должны техосмотр провести, а от других бежать без оглядки, через левое плечо поплевывая. И отличить с первого взгляда одних от других бывает очень сложно.

— И как быть? Документы у них требовать?

— Обычно интуиция помогает, а если нет, то действуйте по обстановке. В конце концов вы же в образе — Иван-царевич почти, вот и ведите себя соответственно. И вам останется только отличить запрограммированное поведение от естественно-агрессивного и вы поймете, кто перед вами: нечисть болотная, создания УКСУСА или подопечные Руслана Микуловича и Бориса Груздева.

— Да, интересная, наверное, у вас работа, — я постарался, чтобы в мой голос не прокралась ирония. Ни в коем случае.

— Сегодня более двух тысяч специалистов в пяти НИИ изучают Заповедник, Болото и все феномены, с ними связанные. А без механиков широкого профиля, которые могут найти, классифицировать, если надо — починить или раскурочить любое создание в Заповеднике, им не обойтись. Ученые в кабинетах и лабораториях сидят, а мы здесь, так сказать, ножками своими протаптываем дорогу большой науке! Красиво я сказал?

— Угу, — я пытался уложить в голове эти новые факты, но места для них пока не хватало. Ясно было одно: практика моя будет совсем не такой, какой я представлял сегодня утром.

— Наша с вами, Ян, прямая обязанность — поддерживать в рабочем состоянии все киберорганизмы Заповедника, ну и, по мере наших скромных сил, помогать ученым в их изысканиях.

Мне показалось, что последние слова Седого прозвучали с легким сарказмом. Наверное, не слишком он ладит с учеными, которые «в кабинетах и лабораториях».

— Можете считать, помощник механика Ян Сергеевич Любомиров, что вводный инструктаж вами получен. Кстати, на сегодня запланировано и практическое занятие. Наша задача — отыскать бульдозер, не вернувшийся вчера в ангар. Что такое бульдозер, вы знаете?

— Да, вчера познакомился с тем, что здесь называют этим словом.

— Хорошо, значит, дополнительных объяснений не нужно. Ну, а перед трудовыми подвигами предлагаю перекусить. Вы не против?

— Я только «за»!

— Вот и прекрасно. Здесь неподалеку наша полевая база. Там нас напоят и накормят, может, и о бульдозере что-то узнаем.

Глава четвертая, в которой я попадаю сначала в сказку, а потом в детектив с погоней

Тропинка, вдоволь покружив по зарослям, наконец вывела на небольшую поляну. На ней с трудом поместились небольшая избушка да прилепившееся сбоку нелепое сооружение в виде сарая с трубой.

Избушка была, конечно, примечательная: сложенная из толстых бревен, почерневших от старости, низкая, кривобокая, с двумя узкими мутными окошками. На покатой крыше мирно разрослась травка и, как флагшток, гордо торчал подсолнух.

— Разве сейчас умеют так строить! Уже больше двухсот лет стоит! — с гордостью объявил Седой, будто сам её строил.

«Она так в землю вросла, что еще лет триста простоит!»

— Вы, Ян, не смотрите, что она с виду неказистая. У Капитоновны тут уютно, душевно, я бы сказал. И чаёк она готовит замечательный! — с улыбкой предвкушения Седой поднялся по скрипучему, в три ступени, крыльцу и постучал посохом в дверь.

— Никого дома нету! — донеслось из избушки. — Проваливайте лучше по-хорошему!

Седой буркнул под нос что-то неразборчивое и с неожиданной силой пнул ни в чем не виноватую дверь так, что она с визгом раскрылась, едва не слетев с петель.

— Хорошо ты гостей встречаешь! — прорычал старший механик и, перехватив посох двумя руками, влетел в избушку. Через секунду послышались звон и лязг, что-то упало и с грохотом покатилось. Моя помощь ему вряд ли сейчас требуется, здраво рассудил я, не хочется случайно под горячий посох попасть. И я сначала дождался, пока в избушке стихнут звуки боевых действий, а потом уже осторожно перешагнул высокий порог.

За ним оказалась большая комната с закопченным потолком и полом, жестоко скучающим по метле и швабре. В нос ударил горький травяной запах от связок засушенной флоры, развешанных по стенам. А в углу комнаты — выглядящая одиноко на фоне пыли и грязи — огромная снежно-белая печь. Стол с табуретками, сундук, шкаф с посудой — вот и вся немудреная меблировка.

Посередине комнаты в позе боевого петуха застыл Седой, нависнув над маленькой сморщенной старушкой. Одета она была явно не по сезону — на ногах — валенки, на тщедушном тельце —кофточка, перетянутая пуховой шалью, а поверх — ватная оранжевая фуфайка без рукавов, на которой я с удивлением прочитал: «Дорстроймонтаж СУ-128».

— Уж простите, простите, Трофим свет Матвеич, не признала, глупая, гостя дорогого, ой, не признала, — причитала старушка.

— Что значит «не признала»? А кого ты ждала, что такими словами ласковыми встречаешь?! — возмутился Седой. — И почему на базе опять бардак?! Хоть бы постороннего человека постеснялась!

Тут старушка, перестав кланяться, заметила меня и ее морщинистое личико с длинным (мягко сказано!) носом, свисающим почти до нижней губы, осветилось стокиловаттной улыбкой:

— Здравствуй, голубчик, здравствуй, свет мой ясный!

Она вмиг оказалась рядом со мной и ухватила за руку:

— Что ж ты на пороге-то стоишь, проходи, соколик, гостем будешь, а я щас баньку быстренько...

— Полина Капитоновна!

От грозного рыка Седого старушка вся сжалась, ссохлась и отбежала в уголок.

— Это — мой новый помощник, звать его Ян, а не то, что ты подумала! Ясно?

Старушка быстро покивала головой, но по-прежнему смотрела на меня ласковыми глазами.

Седой брезгливо смахнул с табуретки какой-то мусор и уселся.

— Вот такой, у нас, Ян, дом отдыха, по официальному каталогу «База № 5». Сюда в любое время можно зайти, отдохнуть, попить-поесть по-человечески. Вот только бардак здесь! — опять повысил он голос.

Капитоновна, правильно восприняв это, как руководство к действию, проявила завидную активность. Со стола исчезли мусор и грязная посуда, зашуршала метла, белый платочек так и мелькал туда-сюда. И в комнате сразу посветлело.

Седой позыркал сурово на старушку, посмурил брови.

— Посиди здесь пока, Ян, а я отлучусь ненадолго, — сказал он негромко и вышел из избушки.

— Ты уж, соколик, не серчай на наш беспорядок, — ни на секунду не прерывая уборку, извинялась Капитоновна. — Топтари давеча заходили, они ребята хорошие, только шебутные, как водится, ну, и насорили малость. Им же тоже отдохнуть надо от трудов праведных. Я уж Трофиму Матвеичу говорить не стала, шибко суров он нонеча, так и ты не говори. Провинилась бабушка, так что ж. Я вам баньку сейчас соображу, утомились поди в дороге...

«Что она пристала с этой банькой?»

— А вам как тут одной, бабушка, не страшно? — спросил я. Просто, чтобы разговор поддержать.

— А чего мне старой страшиться-та? Чай не одни звери кругом. Топтари заходят, Трофим Матвеич проведывает, а то Иван-царевич какой-нибудь забредёт на огонёк.

Скрипнула дверь, я повернулся и ... застыл. Потому что в избушку вошел не Седой, как я подумал, а высокая стройная девушка в белом платье. Красивая!.. Я сразу вспомнил, насколько нелепо выгляжу в своем наряде с овечьими кудряшками на голове. Неудержимо захотелось встать.

— Здравствуйте, — выдавил я.

Девушка посмотрела на меня без интереса:

— Привет, Ян.

— Откуда вы меня знаете?

— Здравствуй, Полина Капитоновна! Поздорову ли, бабушка?

Старушка низко поклонилась гостье:

— Здравствуй, хозяйка!

Я жадно рассматривал невесть откуда появившуюся в этой глухомани красавицу — прямые светлые волосы, зеленые глаза, тонкие черты лица, никакой косметики, никаких украшений, она прекрасно обходилась без них. А осанка! Гордый разворот плеч: «Вот я какая! Нравится?» Было в этой девушке что-то такое...

— Капитоновна, скажи-ка: не заходил ли к тебе кто вчера?

— Ну дак... Славушка был.

Я не мог оторвать взгляда от прекрасной незнакомки (да что с тобой, Ян, это по меньшей мере неприлично, так пялиться!), но всё же заметил, как напряглась Капитоновна, словно боялась гостью свою.

— А когда ушел?

— Так утречком еще, он торопился вроде..., — до меня вдруг дошло, что старушка изо всех сил пытается что-то скрыть, язык откусить готова.

— Ладно, мне тоже некогда, пойду я, — она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Пока, Ян. Увидимся.

— Очень надеюсь, — выдохнул я.

Когда дверь за ней закрылась, я обнаружил, что все это время не дышал и стою, вытянувшись, и нервно мну руками края своей куртки.

«Что это с тобой, Ян Сергеевич? Никогда красивых девушек не видел?»

— Полина Капитоновна, а кто это был? — спросил я, отдышавшись.

— О! Да ты разве не знаешь? Это хозяйка здешняя, Надежда свет Васильевна, — протянула она уважительно.

«Имя-то какое чудесное — Надежда!»

— Редкой силы она человек, — шепотом сообщила мне старушка. — Всякое зверье лесное, даже камни и деревья ее слушаются, а нечисть болотная — так вообще боится!

— И даже вы боитесь! — в тон ей добавил я.

— Чего ты сказал?! — старушка вдруг преобразилась — глаза нехорошо заблестели, она даже ростом выше стала. — Это кого я боюсь? Да ты кто такой, вообще, сокол? И чего это всё выспрашиваешь? — мелкими шажками Капитоновна приближалась ко мне, крепко сжимая в руках метлу.

— Да так, просто интересуюсь...

— А я вот сейчас как врежу промеж глаз, чтоб не интересовался! Ишь-ты, любопытный выискался! — старушка была уже на дистанции ближнего боя. Свистнула метла. Мимо — я успел пригнуться.

— Успокойтесь, пожалуйста, не буду больше спрашивать, — я кружил вокруг стола, пытаясь держаться подальше от опасной старушки. Следующий раз она может и не промахнуться.

В этот момент дверь открылась, и в избушку шагнул Седой. Мгновенно оценил обстановку и крикнул:

— Капитоновна, у тебя пироги горят!

Старушка переменилась в лице и отбросив метлу, бросилась к печи:

— Батюшки! Пироги горят! Как же так...

Мягким кошачьим движением Седой переместился за спину старушки, и когда та заглянула в печь в поисках несуществующих пирогов, сделал то, что я ну никак не ожидал — размахнулся своим посохом и ... я успел зажмуриться.

Раздался звук, какой бывает, когда толстой палкой с хорошего маха стукнешь по твёрдой деревяшке.

— Ой! — услышал я и открыл глаза. Капитоновна с удивленным выражением на лице осела на пол, Седой подхватил ее за локти:

— Что стоишь, помогай!

Удивляться было некогда, я поспешил на помощь. Общими усилиями мы подняли старушку, которая оказалась неожиданно тяжелой, и уложили на стол, почему-то лицом вниз.

— Сейчас посмотрим, что тут творится, — пробормотал Седой, сунул руку под узел белого платочка, и на спине старушки, прямо в телогрейке с надписью: «Дорстроймонтаж» открылась крышка. А под ней оказалось всё то, чему положено быть в системной плате кибернетического модуля третьего поколения.

— Так это кибер!

— Еще какой! — подтвердил Седой. Все схемы и узлы были мне знакомы, вот только компоновка их немного отличалась от стандартной. Впервые за последние два дня я видел то, что хорошо знал, что десятки раз было собрано и разобрано на практических занятиях.

— Ну вот, Ян, перед нами — засбоивший кибер, что будем делать?

Я улыбнулся — это же элементарно:

— Сначала тест системы, проверка параметров напряжения, диагностика памяти и центрального процессора. Нужен обычный нейро-тестер с частотой до пяти тысяч герц и пара манипуляторов. Пять минут работы!

— Это вы хорошо придумали, молодой человек. Но, кажется, забыли, что в Заповеднике электроника не работает, даже тестер. И тем более электронные манипуляторы. Или у вас эти приборы вживлены в тело?

— Как же без тестера? — я растерялся.

Седой полез в свою вместительную сумку, долго там что-то искал, а потом вынул и показал мне серый шерстистый комочек — натурального, по-моему, мышонка — маленького, с хвостиком.

— Вот, знакомьтесь, первый и главный прибор механика! Заменяет тестер, майзель и собеседника! — Седой аккуратно опустил в раскрытые внутренности кибера своего мышонка, где тот начал бегать по проводам, бойко попискивая.

— Ага, я так и думал, кто-то здесь хорошо потрудился, — Седой снова полез в сумку. — Будем разбираться.

В руках у него появилась тонкая серебристая спица и скрученный из нескольких проводов крючок. Этими «инструментами» он полез в нутро кибера. Как же так?! Это же не утюг, не пылесос, там же биочипы с молекулярной настройкой, жидкие кристаллы, пьезодиоды!.. Да неандерталец, пытающийся каменным топором починить электронные часы, не выглядел бы так дико и нелепо. Я даже зажмурился на секунду... Если он своей спицей замкнет блок питания — никому мало не покажется! А всё, что останется от избушки и нас вместе с ней — в ладошку поместится!..

Седой деловито ковырял что-то своими железяками, даже стал напевать под нос бодрый мотивчик, в такт ему попискивал мышонок. Работа спорилась. Вот дела! Если ребятам про такое рассказать, они даже смеяться не будут!

— Я, конечно, понимаю: тот, кто над Капитоновной нашей поиздевался, наверняка торопился, да и здесь далеко не лабораторные условия. Но зачем же так топорно работать? — бурчал Седой, ни на секунду не прекращая ковырять материнскую плату. — Да, процессор он разогнал и ограничитель, мною самолично поставленный, красиво обошел, стервец. Но питание-то под новую нагрузку почему не оптимизировал? Ну-ка посмотрите, Ян, какие нарушения заметны сразу?

Без тестера, «на глазок» определить неполадку?! Он, что, смеется надо мной? Но все же я попробовал.

— На эмоциональных контурах рабочие клеммы потемнели, это может быть признаком того, что они работают с перегрузкой, — осторожно предположил я.

— Точно! Попросту говоря, старушка наша из-за перегрева впала в немотивированное поведение и маразм. Еще бы пара дней, и она бы тут натворила дел!

— Немотивированное поведение как раз заметно было. То с метлой на людей бросается, а то «пойдем, соколик, в баньку».

— Самогонный аппарат у нее в баньке, — нахмурился Седой. — Топтари научили, а я никак отучить не могу. «Не для себя, Трофим Матвеевич, для людёв же стараюси», — передразнил он интонации Капитоновны. — Ну ничего, закрою её на капремонт, отформатирую в ноль, чтоб даже следа от таких мыслей не осталось! Меня сейчас, Ян, только один вопрос тревожит.

— Один? — у меня-то вопросов побольше было.

— Да. Где мне найти того умельца, который здесь отметился? Руки ему поотрываю по самые ноги!

— А может, у Капитоновны спросить? Вряд ли он память ей успел почистить.

— Так и сделаем, — Седой выманил кусочком сыра мышонка, погладил ласково по шерстке «молодец, умница» и спрятал его в сумку.

— Ну что, Ян, теперь сможете самостоятельно с такой проблемой справиться?

— Да как вам сказать... Теоретически всё знакомо, мы и на практике подобные случаи отрабатывали, но вот такие «инструменты» мы не проходили, — я указал на спицу и крючок в его руках.

— Ничего страшного, — улыбнулся Седой. — Научитесь!

Да, видел бы это безобразие наш преподаватель по «Ремонту и обслуживанию кибер-систем» незабвенный Олег Олимпович Арбузов!

Капитоновна, восстановив функциональность, изменилась в лучшую сторону, оказалась добрейшим существом и прекрасной хозяйкой к тому же. Прошло каких-то полчаса, а мы уже были накормлены борщом и горячими пирогами с капустой и картошкой, напоены чаем с ежевичным вареньем, а еще старушка взялась в дорогу нам блинов напечь.

Сыто отдуваясь, с уже третьей чашкой чая в руке Седой зорко следил за хозяйкой и выбрал момент, чтобы учинить допрос:

— А скажи-ка нам, Капитоновна, кого это Славушка к тебе приводил?

Старушка аж подпрыгнула от неожиданности, чуть не уронила сковородку, схватила блин голыми руками, сделала вид, что обожглась, все-таки уронила и блин, и сковородку на пол и долго причитала. Седой терпеливо ждал. Капитоновна поняла, что не отвертеться, низко склонила повинную голову и начала каяться.

— Ох, батюшка Трофим Матвеич, ничего-то от тебя не утаишь — не скроешь. Ох, взяла я грех на душу, признаюсь, бес попутал дуру старую!..

— Ты, Капитоновна, зубы мне не заговаривай, а докладывай толково и точно, какой такой бес тебя попутал.

— Ну, значитца, как дело-то было? Вчерась, как стемнело, пришел ко мне Славушка, а с ним еще двое, незнакомые. Один — будто не человек вовсе: не ест — не пьет, молчит и спросишь — не ответит. А внутри него словно колесики какие-то крутятся, слышу: то скрипнет что-то, то скрежетать начнет. Другой с виду, вроде, нормальный — весь гладкий, круглый и голова лысая, что твое колено, жрет за четверых и болтает всё время без умолку, соловьем разливается. А только глаз нехороший у него, лысого, черный глаз, обманчивый. И Славушка сам не свой, пришибленный какой-то. Он и так-то чудной парень, жалко мне его горемычного, а вчерась он совсем бледный был, как немочь болотная. И еще показалось мне, что боится он шибко тех двоих, а почему показалось так — и сама не знаю.

— Ты рассказывай, что дальше было, без комментариев.

— А что было? Накормила, напоила я их, хотела спать уложить. А тут лысый этот мне и говорит, да ласково так говорит, знаю, мол, Капитоновна, мечту твою заветную, знаю и жалко мне тебя. Но могу, грит, пособить, сбудется мечта. Вот как, значитца. Сама не ведаю, что со мной случилось, а поверила я, что он и вправду сможет. Ты уж прости, Трофим Матвеич...

— Эх, сколько раз тебе объяснял... — вздохнул Седой.

— Ну, вот слабая я женщина! Поддалась на уговоры его, уж больно хотелось...

Седой молчал и хмурился, а Капитоновна, еще ниже склонив голову, продолжала:

— И говорит он мне, что сам он колдун знатный, и есть у него вещица шибко волшебная, даст он ее мне, и смогу я, значит, после этого... ну... как мечтала, в общем. А взамен, говорит, попрошу тебя, Капитоновна, о малой малости, безделице незатруднительной...

— Что он просил?

— Ваську, кота моего, — совсем тихо ответила старушка.

— И ты отдала?! — подскочил Седой. — Отдала Ваську первому встречному?

— Ну а что случится-то, Трофим Матвеич? Ну сводит их Васька, куда надо, и назад вернется. Он же всегда возвращается.

— Куда он их повел, знаешь?

— Знаю. В Сад им нужно зачем-то...

Седой упал на табуретку и аж позеленел весь. Пытался что-то сказать, но не мог — только сипел, будто его душили.

Капитоновна метнулась к шкафу, налила кружку молока. Седой одним глотком осушил ее и глубоко вздохнул.

— Эх, ты! «В Сад им нужно зачем-то...». Да не зачем-то, а к Единорогу им надо! —прошипел он в самое лицо старушки. — И ты, ты! Будешь виновата, если они его найдут, а они найдут. С Васькой точно найдут. Всех погубила и себя заодно!

— Да что ж... да я ж разве знала?.. Ну, подумаешь, сходят они к Единорогу. Так они ж зла ему не сделают...- Капитоновна растерянно бормотала что-то еще в свое оправдание, но, видно уже сообразила, что произошло что-то страшное, пусть и не понимала пока, что именно. Я, кстати, тоже ничего не понимал.

Глядя на застывшего механика, старушка опустилась на пол и обхватила руками голову. Кажется, собралась заголосить. Я растерялся. Как помочь им? Что делать?

Но тут Седой очнулся. Секунду назад он неподвижно сидел на табуретке, потерянный и словно выключенный из розетки, и вот уже, вскочив, с дикой силой трясет Капитоновну, которая успела начать причитания: «Ой, горюшко горькое! Ой! Что будет-та!...»

— Ты тут нюни не распускай, а слушай меня внимательно: я их догоню и перехвачу. Во сколько они ушли?

— Так это... утречком, светло уже было.

— Нужно их догнать. Быстренько, Капитоновна, вспомни молодость, сотвори клубочек и на след наведи!

— На чей след-то?

— На Васькин след, бестолковая! И побыстрее!

— Всё, всё, поняла, Трофим Матвеич, мигом сделаю. Не гневайся, батюшка...

Капитоновна подбежала к сундуку в углу, одной рукой откинула неподъемную на вид крышку, обшитую железными полосами и залезла внутрь по пояс.

Седой, трясясь от возбуждения, бегал кругами по комнате, сквозь зубы бормоча: «Скорей! Скорей!»

Капитоновна вылезла из сундука и не глядя, через левое плечо, швырнула что-то на стол. «Что-то» больше всего напоминало серый комок паутины. Он мягко шлепнулся на стол и завертелся на месте. В сторону от него потянулась тонкая нить. Капитоновна, неразборчиво шепча, бегала по избе, заглядывала во все углы и щели на полу. Нить, все больше вытягиваясь, следовала за ней, словно тоже что-то искала.

— Ой, нашла! — вскрикнула старушка, показывая нам пучок ярко-рыжей шерсти. Зачем-то понюхав и поплевав на него, она радостно улыбнулась и подбросила пучок в воздух. Нить на лету подхватила все шерстинки и стала втягиваться обратно.

Капитоновна схватила крынку с молоком и плеснула немного на стол. Клубок замедлил вращение, прошелся по лужице молока, впитав её, и увеличившись до размеров крупного яблока, замер.

— Готово!

— Ян, бегом за мной, — Седой схватил клубок и вылетел за дверь. Я — за ним, успев еще услышать напутствие Капитоновны: «Скатертью дорога!»

Сбежав с крыльца, мой старший механик остановился:

— На, подержи, — и протянул мне клубок.

На ощупь он был мягким и теплым. И шевелился беспокойно, щекоча ладонь, пока Седой отматывал от него длинную нить.

— Катись, не ленись, за Васькой гонись, — пробормотал Седой и привязал конец нити к столбику у крыльца.

— Бросай клубок, — крикнул он мне.

Я разжал пальцы, клубочек мягко шмякнулся на землю, покрутился на месте, раздумывая, а потом уверенно, будто гончая, взявшая след, рванул к лесу. И сразу исчез в высокой траве.

— Вперед! — скомандовал Седой и бодро пошагал за ним.

Клубочек выбрал широкую, хорошо утоптанную тропинку и, оставляя за собой тонкую нить, укатился уже далеко.

Седой сразу взял хороший темп, посох так и мелькал. Догнав механика, я засеменил рядом, подстраиваясь под его шаг. Интересно, надолго ли нашего старичка хватит на такой скорости? Упрямо нахмурив брови, тот шагал молча и, видимо, не собирался мне ничего объяснять. Но меня это совсем не устраивало.

— Трофим Матвеевич, боюсь, я кое-что не понял, позвольте вопрос.

Седой промолчал, но я все же решил спросить:

— Почему и за кем мы, собственно говоря, гонимся? И что такое Сад? Я могу это узнать?

— Можете, — неласково буркнул Седой, не замедляя шаг. — Мы должны как можно скорее найти тех людей, которые ищут Сад Желаний.

— Ну и название! — не удержался я. — Там желания на ветках растут?

— Юноша! Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть на самом деле!

Ох, и разозлился-то! Но я действительно ощущаю себя страшно глупо, когда меня вынуждают делать то, чего я не понимаю!

— Объяснить всё я вам не смогу, молодой человек. Расскажу то, что знаю. Сад Желаний — это место обитания мифического Белого Единорога. Мифического, потому что никаких документальных подтверждений нет. Но по рассказам и байкам, человек, попавший в Сад, может получить то, в чем действительно сильно нуждается.

— А где этот Сад находится?

— Я не знаю. Да и никто не знает, кроме кота Васьки, наверное. Немногочисленные очевидцы попадали туда случайно и указывали совершенно разные места. Поэтому многие до сих пор считают Сад фантомом, призраком, бредом, пьяной галлюцинацией — на выбор.

— Но вы так не считаете?

— Я знаю, что Сад Желаний существует. Я его видел, — просто ответил Седой.

— И что, он действительно исполняет желания?

— Да, — сказал Седой так, что я сразу понял: спрашивать его об этом не стоит, можно и посохом получить за назойливость. Что-то связано у него с этим Садом — вон как сморщился.

Любопытство мое кипело сотней вопросов. Ничего, потихоньку я все из него вытяну!

Мы долго шли молча по вихляющей меж деревьев тропинке, клубочек по-прежнему исправно снабжал нас путеводной нитью и вел в Сад Желаний, вероятно.

Почему-то у меня не возникало никаких толковых ассоциаций с этими двумя словами — воображение рисовало то чахлые яблоньки с общипанными листьями, как те, что росли за нашим институтским общежитием, то роскошные восточные дворцы с золотыми куполами и бассейнами в тени стройных пальм. А еще там должен бродить Единорог — лошадь-мутант с витым рогом во лбу... А какое желание я бы загадал?..

— Наши желания порой удивляют нас самих, — неожиданно подал голос Седой, словно подслушав мои мысли. — Единорог — не Золотая Рыбка, он сам выбирает те желания, которые исполнятся, и кого тогда винить?..

Были в его голосе давняя боль и обида. Как же захотелось узнать, чем этот Единорог осчастливил моего старшего механика! Но спросил я о другом.

— Трофим Матвеевич, вы не сказали, за кем мы гонимся.

— Я даже боюсь представить, что случится с Заповедником, если этот человек встретится с Единорогом. Если это, конечно, именно тот человек, о котором я думаю. Но если это все-таки он, то я обязан его остановить!

Вот так объяснил! Не слишком ли много «если»?

— А кто все-таки этот «он»?

— Его имя, боюсь, вам ни о чем не скажет.

— Но если этот человек так опасен, как вы говорите, и мы рискуем его не догнать, почему же вы никого не позовете на помощь? Других механиков...

— Как? По телефону им позвонить? К тому же может оказаться, что мы гонимся просто за каким-нибудь туристом, который идет просить у Единорога тонну золота и средство от потения ног.

«А может, мой мудрый старший механик просто боится выглядеть смешным перед коллегами, если поднимет ложную тревогу?..» — эту мыслишку я быстренько запихал поглубже и даже додумывать не стал.

— Трофим Матвеевич, я так и не понял, какая мечта у Капитоновны? На что она Ваську своего променяла?

— Какая может быть мечта у Бабы-Яги? Летать она хочет. Стереотипы поведения у нее в матрицу вшиты.

— Летать? В смысле, в ступе, с метлой? А почему не может?

— Это отдельная история, расскажу в другой раз. А пока помолчите, мне надо подумать.

Мне и самому не мешало подумать. С одной стороны, все эти единороги-сады-желания казались чушью несусветной. Я еще не успел толком осознать то, что мне Седой нарассказывал про Заповедник и мою работу здесь.

Но сегодня я увидел уже столько всего, выходящего за рамки понимания, что не мешало бы расширить эти рамки. Почему-то верю я Седому, и глазам своим тоже верю. А Единорог? Ну что же, если кому-то в голову пришла мысль построить такого кибера, то почему нельзя этот сказочный персонаж наделить кое-какими вполне реальными возможностями из арсенала современных технологий? Голограммы, трехмерная анимация, психосканирование и так далее. Что может быть проще: создавать локальные коконы виртуального пространства, в которых всё будет зависеть от находящегося внутри человека — чем не исполнение желаний? Залезай в виртуалку, запрограммированную по твоему сценарию, и становись Навуходоносором или царицей Савской или обоими сразу! Даже чемпионом галактики по прыжкам в ширину — дело твоё. И живи, наслаждайся в полный рост, пока не помрешь от истощения, а грамотно сработанную виртуальность с нелинейным сюжетом и прямым подключением, находясь внутри нее, отличить от реальной жизни не каждый специалист сможет.

Так что идею существования Единорога и его «сказочных» возможностей я вполне могу понять и принять. Правда, если подсчитать, сколько понадобится энергии для создания и поддержки виртуального кокона хотя бы в течение суток, то цифра получится просто сказочная, без всяких кавычек!

А вот что я совершенно не могу понять, так это почему мой старший механик, замшелый старичок Седой не устает?! Уже больше часа, наверное, ковыляем по тропинке, а он даже не запыхался! На вид ему лет шестьдесят, не меньше, а скачет по кочкам, как молодой кенгуру! Да и вообще, если задуматься и начать перечислять все странности и непонятности Заповедника, увиденные мною за последние два дня, то начать нужно с него — очень уж странный тип! Он даже разговаривает странно: то как люмпен какой-нибудь полуграмотный коверкает слова, врет ударения, гласные растягивает, а то вдруг разольется соловьем, как наш профессор философии Воздвиженский на лекции, и сразу становится понятно, что у него три высших образования и «Справочник полифункциональных дискретных кристаллопроцессоров» за пазухой! А это занудство его нечеловеческое! А все его комментарии в тот момент, когда я еще и вопрос-то не успел задать?! Мне начинает казаться, что он мои мысли читает!

Я устал гнаться за Седым, отчего начал злиться. К тому же тропинка потеряла свою пешеходопригодность: всё чаще на пути стали попадаться мелкие овражки, кочки и ямы, ветки деревьев свисали ниже, норовя зацепиться за одежду, смазать по лицу или насыпать за шиворот колючей хвои. Потом тропинка повиляла-повиляла да вообще исчезла в густых зарослях шиповника.

Седой остановился:

— Все, Ян, привал.

Я рухнул на зеленую мягкую травку и стал слушать, как возмущенно гудят мои ноги.

Седой наклонился, поднял нить клубка путеводного и резко дернул:

— Стой-постой, зарасти травой.

Через несколько секунд клубочек прикатился и замер у его ног. Только после этого Седой присел рядом со мной.

— Впереди тропинок нет, идти будет труднее. Но они прошли здесь, так что и мы должны справиться. Кстати, Ян, забавно, но факт: если верить карте, то мы с вами за полтора часа прошли всего два километра.

— У вас есть карта?

— Карта есть, но толку от нее мало.

Я приподнял голову. На коленях Седого действительно лежала большая, затертая на сгибах карта.

Я заинтересовался и придвинулся поближе. Любопытно, все-таки.

Сразу нашел обозначения административного корпуса, общежития, столовой и еще каких-то мелких построек. Вплотную к ним прилегали игровые сектора, выделенные фиолетовыми полосами и утыканные мелкими обозначениями, по всей видимости, на местном сленге: «Гадская сковородка», «Хроновёртыш», «Фиолетовый огурец», «Чертова мельница» и другими. Тонкие красные линии перечеркивали игровые сектора радиально, и я без подсказок сообразил, что это ветки метро.

Территория самого Заповедника на карте была щедро залита зеленой краской, а значков и надписей было значительно меньше.

— Вот дом Капитоновны, — ткнул пальцем Седой в черный квадратик, внутри которого стояло «База № 5». Еще я увидел: «База № 9», «База № 13» и, но обе — намного севернее.

— А мы сейчас здесь, где заканчивается тропинка, по которой мы шли.

Я увидел. Тропинки на карте обозначались тонкими пунктирными линиями, как же их было мало! К северу от того места, на которое указывал Седой не было никаких обозначений, просто большое зеленое пятно и малосодержательная подпись «Лес». А еще севернее — коричневая клякса и подпись «Болото».

— На востоке, километрах в трех от нас, река Грязевка, — палец Седого пополз по карте. — Если Василий поведет их вдоль русла, плавать-то он не умеет, тогда мы быстро их догоним, там лодочная станция есть, ребята помогут. Но скорее всего, Василий ведет их к Болоту, и это плохо. Если только нам попытаться срезать путь через Моховую Плешь...

— Почему в этом районе так мало обозначений? — возмутился я. — Терра инкогнита какая-то!

— Скажите спасибо топтарям, что такая карта есть, без них мы бы вообще наугад ходили.

Не первый раз я сегодня слышу про топтарей.

— А кто они такие вообще? Они тут роль картографов играют?

— И многие другие роли тоже, — ответил Седой. — Например, почти все тропинки в Заповеднике — это их рук, вернее, их ног дело.

— Ага! Так поэтому их топтарями зовут!

Воображение сразу нарисовало картинку: сквозь лесную чащу ломятся здоровенные бородатые мужики и с молодецким уханьем, весело и упрямо, топчут траву, кусты, деревья, пробивая дорогу. Забавные должно быть люди!

— Вы скоро поймете, молодой человек, что в Заповеднике прямой путь — не самый короткий и безопасный, — Седой почему-то нахмурился и посуровел, словно я его обидел. — И топтари, всегда находящие верную дорогу, самые полезные люди в Заповеднике! Все, юноша, привал окончен, — он быстро свернул карту и спрятал в свою бездонную сумку. Но перед этим я успел увидеть на карте недалеко от отметки «База № 9» красную звездочку и подпись: «Богатырская Застава». А рядом — значок, похожий на лежащую на боку восьмерку, обозначающий в математике символ бесконечности. Что бы это значило, интересно?

— Катись, не ленись, за Васькой гонись! — скомандовал Седой, и клубочек, сорвавшись с места, резво укатился.

Идти стало трудно — деревья всё теснее смыкали ряды и, казалось, росли одно на другом. Чаще попадались поваленные стволы, обросшие мхом, и надо было карабкаться на них, оступаясь и падая, цепляясь за сухие ветки. К тому же сросшиеся кроны деревьев перекрывали солнечный свет, с каждым шагом становилось темнее. Пришлось одной рукой взяться за нить клубка, чтобы не потерять ее и не заблудиться в буреломе.

«Еще полчаса такой ходьбы — и я просто свалюсь под ближайший куст, потом меня бульдозером не поднимешь!» — думал я, продираясь вслед за Седым сквозь дикую чащу.

Постарался сосредоточиться только на одном: не переломать себе конечности. А Седой все дальше отрывался от меня, демонстрируя просто нечеловеческую ловкость в преодолении этой полосы лесных препятствий. Даже колючие кусты к нему, как будто не цеплялись, отыгрываясь на мне.

А тут еще вопросы разные в голове вертятся, и чем больше я думал о том, что мне Седой наговорил, тем больше этих вопросов под темечком чесалось. А как разговаривать, если спотыкаешься на каждом шагу, и уже язык на плече?

Я посмотрел, как легко Седой перемахнул через очередное поваленное дерево с торчащими в разные стороны сучьями. Но когда попытался повторить его маневр, один из сучков, совершенно сухой на вид, ожил и обернулся вокруг моей лодыжки. Не удержав равновесие, я с размаху сел на ствол.

— Хорррошие сапожки! Дай потаскккать!

Я задергался, пытаясь освободиться.

— Ах, ты еще и дрррыгаешься! Может, тебя сожрррать тогда вместе с сапожками, а? — голос был рычащий и какой-то скрипящий одновременно и доносился, по-моему, из того самого ствола, на котором я сидел.

— Не надо его жрать, Герберт, — подоспел на выручку Седой. — Ты не Ивана-царевича поймал, а помощника моего, Ян его зовут.

— Кккакая досада! Что же вы мне сразу не сккказали-то?

Ногу мою освободили, я вскочил и отбежал подальше.

— Не бойтесь, Ян, это всего лишь старина Герберт, прыгающее дерево. Он так шутит.

— Что значит «всего лишь»?! Ты хочешь обидеть меня?

— И в мыслях такого не было! — Седой полез в свою сумку и вытащил после недолгих поисков пластиковую коробку с компакт-диском.

— На, держи, Герберт, специально для тебя берег! — он сунул диск куда-то внутрь этого говорящего бревна.

— О! Битлы! Акккустика! Ррраритет! Уважаю! Спасибо!

— Наслаждайся.

— Тебе, может, помочь чем-нибудь? Подвезти?

— Если сможешь — не откажусь. Василия видел?

— Это рррыжего-то? Кккапитоновны кккота? Видел. Часа тррри назад.

— С ним кто был?

— Не знаю, не ррразглядел толккком. Люди ккаккие-то, а вроде и Славушккка с ними.

— Понимаешь, Герберт, догнать нам их надо. Очень надо. Поможешь?

— Для тебя, Тррофим Матвеич, без пррроблем.

Я сразу понял, почему Седой назвал его «прыгающим деревом». Оно действительно прыгало! Да еще как! Короткий разбег — и прыжок через кустарники и поваленные стволы метра на четыре в высоту, к самым кронам деревьев. Прыжки сменялись недолгими периодами, когда Герберт семенил по земле мелкой шаткой рысью, как сороконожка-переросток. И снова прыжок, и земля вместе с моими внутренностями остаются далеко внизу. Гибкие ветки прыгающего дерева крепко прижимали меня к жесткой коре, не давая упасть. Я зажмурился, но стало еще страшнее, и пришлось открыть глаза.

А Герберт на ходу даже пытался бодрый мотивчик напевать, а потом рассказал абсолютно не смешной анекдот про лесорубов...

Когда ветки Герберта вдруг перестали меня удерживать, и я по инерции головой вперед полетел дальше, то успел подумать: всё, абзац, сейчас воткнусь темечком в осину и «не жди, мама». Но упал я на траву, довольно густую и мягкую. И выжил.

Оказалось: приехали, Герберт дальше не прыгает.

— Извините, ррребята, здесь уже террриторрия Леопольда, а я с ним уже месяц не дррружу.

— Спасибо, Герберт, ты нам очень помог, — сказал Седой. А я сдержался и промолчал.

Глава пятая, в которой я стараюсь думать тихо, думать хорошо и вообще не думать

Я с трудом поднял голову и начал проверять, сколько и чего осталось от меня после этой скачки на необъезженном бревне. К удивлению, все оказалось на месте, весь комплект конечностей, вместе с туловищем. Странно.

Вставать я не спешил, сначала я хотел высказаться.

— Это в какую похмельную, бредовую, плоскошиферную головёшку пришла идея бревно прыгающее учудить, а?! Да чтоб он сам на нем всю жизнь катался!

Вот, сказал. Только после этого, кряхтя, постанывая, и потирая ушибленные места (а их было много), я начал вставать.

— Это еще что, молодой человек! Это еще цветочки! — улыбнулся Седой. Кажется, ему доставляло удовольствие видеть мои мученические телодвижения. — Герберта давным-давно смастерили, значит, — он опять заговорил в своей полуграмотной манере и даже шепелявить слегка стал. Может, он, когда на Герберте скакал, язык себе прикусил? — Тута у нас, вьюноша, такие эхземляры попадаются — кирпичом не отмашешься! Волкозмей, например, или овцекрот лапчатый! Прямо остров доктора, как его... Монро, понимаешь. Уж чего стервецы энти, конструкторы, только не навытворяли! Лет эдак пятнадцать назад, то ли больше смастерили чудо чудное — не слыхал ли часом? — с виду — ящик, только на ножках и с рожками, чтобы он, значит, картинки забавные ребятишкам показывал да байки всяческие травил без продыху. Так вот теперича ящичек энтот одичал, совсем от рук отбился. И если поймает кого в лесу, так и мучает его рассказами своими с картинками, пока у человека мозги не размягчатся и не утекут совсем. Во как! Жуткое дело! Так что Герберт наш — существо полезное сугубо и паки. Он, между прочим, комаров и других неприятных насекомых ест пачками. Понял, вьюноша?

И добавил уже совсем другим голосом:

— И хватит стонать, ноги в руки — и вперед! Клубочек уже далеко укатился.

Наш поход по жёстко пересеченной местности продолжился. Но уж лучше пешком, спотыкаясь и падая, чем на диком мустанге Герберте!

На ходу я пытался соображать. Хотел понять: то ли Седой во время скачки на бревне не только язык прикусил, но еще и головой о твердое основательно приложился, то ли он мне своей байкой про «ящичек с ножками и рожками» намекнуть на что-то хотел. В иносказательной как бы форме?

Но оказалось, Седой рассказ свой не закончил. Он не стал уходить вперед, а пошел рядом со мной, держа нить клубка в руке, и даже иногда подсказывал, как ловчее преодолеть очередной бурелом.

— Два года назад дело было. Топтари нашли у Болота новую нечисть, — начал он рассказывать уже совершенно нормально, не коверкая слова. — Размером с двухэтажный дом, интеллекта ноль, на контакт не идет, только органику потребляет в невообразимых количествах. Они любят подобным созданиям звучные имена давать, назвали его Сожри-Гора. Собрали мы группу механиков, спасателей, ученых парочку прихватили и отправились на поиски. Четыре дня по Болоту кружили, бульдозер чуть не угробили, но нашли. И, знаете, что выяснилось, юноша?

Седой сделал паузу. Я не стал мешать её делать, а начал медленно считать про себя. Успел досчитать до двадцати.

— Оказалось, все очень просто! — выдал Седой и снова замолчал.

Считать мне надоело, поэтому я спросил:

— Узнали, кто его сделал?

— Конечно, узнали. А по маркировке кристаллопроцессора даже точный возраст определили. Десять лет назад одна из лабораторий УКСУСа получила заказ — создать транспорт, который не нуждался бы в дорогах, рельсах, бензине и электричестве. Заказ серьезный, правительственный.

Ну, конструкторы подумали, в темечке почесали, прикинули — родилась идея. А у нас от рождения идеи до ее практической реализации много времени не проходит, любую сказку страшным кошмаром сделаем, особенно, если финансирование позволяет. Сразу начали экспериментировать, даже математическую модель не просчитали. Герберт, кстати, результат одного из первых экспериментов, позже от побочного эффекта прыганья удалось избавиться.

Работа кипела днем и ночью, в Заповеднике, как известно, для человека с фантазией и биомодулятором в руках нет ничего невозможного, уже через полгода создали наши конструкторы то, что им заказали и даже лучше. Представьте себе это: две тонны живого веса, шестнадцать конечностей, половина из них — с ластами, чтобы и бегать, и плавать, двадцать посадочных мест, две грузовые платформы для багажа. Ест всё, что растет, а при желании может даже землей питаться. И скорость приличную развивает — до 60 километров в час по ровной местности и пять узлов по воде. С мозгами решили не заморачиваться — вживили ему стогерцовый кристалл, чтоб, значит, мог яму от кочки отличить и маршрут не забыть.

Разработка приемной комиссией была признана удачной и перспективной, уже собирались в серию запускать.

— Подождите, я не совсем понял. Если у этого кибера такие параметры, на какой же матрице его смонтировали? — тут я действительно заинтересовался.

— Скомбинировали: кое-что от индийского слона, что-то от тюленя, фрагмент от пятнистой свиньи — для всеядности.

— Но комбинированные матрицы нестабильны, это даже школьники знают!

— А разве об этом кто-нибудь думал? Вот когда проблемы начались, тогда поняли, что натворили. Этот горе-трамвай то на сезонную миграцию потянется, а то в грязь залезет по уши и спит сутками! Нужен был целый комплекс ограничительных контуров, многоступенчатые программы контроля, стабилизаторы поведенческие. Но все проблемы могли бы, конечно, решить постепенно. Однако во время очередных полевых испытаний единственный экспериментальный образец утонул в болоте. В то время оно еще не было, как сейчас, Гиблым, но и тогда в нём не трамвай — звездолет можно было утопить запросто! Сразу его из болота вытащить не удалось, а потом — пожар в лабораториях, закрытие филиала генного конструирования, не до него стало. Думали, что так и сгинул. А он вылез назло всем.

— Веселенькие дела тут у вас творятся, как я погляжу.

— Да уж, не соскучишься, — подтвердил Седой.

«Не понимаю! Ну, совершили генетики с электронщиками подвиг во славу самой прогрессивной науки бионики, наплодили монстров тьму. Но теперь-то поняли, что перестарались. Прислали бы в Заповедник десяток головастых ребят, да вон, группу нашу попросили, мы за месяц бы эти авгиевы конюшни разгребли! Все лишнее поразобрали бы на запчасти, а если чего полезное найдется — ученым в клетке, стреноженное, с инвентарным номером. И всех делов!»

За мыслями и разговорами я не сразу заметил, что лес вокруг изменился. Только когда понял, что стало легче идти, поднял голову и осмотрелся. Березки и ёлки здесь росли пониже и потоньше, уже не лезли друг на друга, сквозь поредевший навес ветвей наконец-то смогли пробиться лучи солнца.

Воздух стал заметно тяжелее, потянуло сыростью. Судя по всему, мы приближались к Болоту. И это мне активно не нравилось. Под ногами еще не хлюпало, но уже появился, слабый и неуверенный, но с каждым шагом крепчавший запах гнили.

Мха на земле и деревьях стало больше. Поначалу даже приятно было шагать по мягкому зеленому ковру, но потом ноги начали проваливаться в податливые моховые кочки, и мои нарядные красные сапоги быстро перестали быть нарядными. Да и красными тоже.

— И сколько нам еще до близкого знакомства с вашим Гиблым Болотом? — поинтересовался я у Седого.

— Болото севернее, мы пока идем по его краю, — ответил он. — Будем надеяться, что Болото мы обойдем и все-таки выйдем к реке. Там будет легче.

Спасибо, утешил.

Через полчаса (примерно так я определил этот промежуток времени) мы сделали еще один привал. В бездонной сумке Седого нашлось несколько бутербродов и маленький термос с чаем. Чай был почти горячий. Эх, жаль, Капитоновна так и не успела нам блинов в дорогу напечь!

— Кстати, Ян, пока не поздно, вот, разотрите на всех открытых участках кожи, — он протянул мне несколько листьев, которые сорвал тут же, на ближайшей кочке. — Вечером комары съедят и как звать не спросят, а на Болоте еще и мошкара свирепствует.

— Что это? — подозрительно спросил я, разглядывая невзрачные листочки.

— Мухобойка крестоцветная. В КОТе вывели по многочисленным просьбам туристов. Хоть какая-то польза от Ахметова, — и он сам продемонстрировал процесс втирания в кожу этого «котовского» репеллента. Отчего руки и лицо Седого заметно позеленели. Я последовал его примеру. Отказываться смысла не было — уже несколько раз я подвергался пока робким, так сказать, разведывательным атакам передовых отрядов местного комарья.

— Крутись, торопись, за Васькой гонись! — второй наш привал был не намного дольше первого. Бедные мои ноги!

Неутомимый старший механик по-прежнему ковылял резво, а я снова начал отставать. Меня, жителя городского, привыкшего к лифтам и доступности общественного транспорта, наш поход уже утомил до невозможности. Что там медики пишут и говорят о благотворном воздействии пеших прогулок? Вот их бы сюда! Напрогуливались бы до отвращения.

Бег с препятствиями по пересеченной местности, прыгающий Герберт, неудачные попытки угнаться за моим старшим механиком. В чем здесь оздоровительный эффект? Тут бы последнее здоровье не растерять! Я подумал, что за один сегодняшний день впечатлений уже на год вперед набрался. И уже, по-моему, свой лимит удивления давно исчерпал, и вот если, например, ближайшее дерево меня по плечу веткой похлопает и предложит в шахматы сыграть, или из-за во-о-он той опушки паровоз выедет, то я ну нисколько не удивлюсь!

И тут я ткнулся носом в капюшон Седого. Оказывается, я его догнал. А нет, это Седой остановился и дождался меня.

— Полюбуйтесь-ка на это, молодой человек!

Я поднял голову и сразу увидел ЭТО. Шагах в тридцати от нас из земли торчал огромный бетонный купол, на фоне моховых кочек и жидких деревьев выглядевший дико и неуместно, как пальма на футбольном поле. Местная растительность, возмущенная таким вторжением, пыталась скрыть это бетонное недоразумение, но напрасно — гордый купол возвышался одиноким неприступным айсбергом. На его гладкой поверхности не удалось зацепиться ни клочку мха, ни пятнышку плесени.

Заинтересованный, я подошел поближе и разглядел надпись, навечно впечатанную в бетон: «Опасно! Не приближаться! Военный объект! Собственность Министерства обороны!»

— Ну и что это за памятник милитаризму? — спросил я.

— Это, Ян, лучшая в мире система противовоздушной обороны — ЗРК «Гроза—700» с двадцатью самонаводящимися ракетами класса «земля-воздух». Система полностью автоматизирована, все ракеты на боевом взводе.

— Ничего не понимаю! — честно признался я. Оказывается, меня еще можно удивить. Да еще как! Все-таки «Гроза» — это вам не какое-нибудь бревно говорящее!

— Зачем она здесь?

— Ясно зачем. Для противовоздушной обороны.

— От кого обороны-то?

Может, мне всё это снится?

— Да был тут один случай. Из игрового сектора птичка вылетела за пределы Заповедника — что-то в системе ориентировки забарахлило. А вылетела она прямиком из джангл-уровня «Ориона-17», слышали, наверное, про такую игру? Птичка плюется огнем и кислотой, размах крыльев у нее — шесть метров, в общем, крайне неприятное создание. Пока наши диспетчеры разобрались и сбили ее, птичка успела похулиганить. В соседнем селе пару сараев подпалила, стадо коров вместе с пастухом в речку загнала, а местного охотника, который пытался её из двустволки подстрелить, потом за счет Заповедника пришлось долго лечить — мужик убедил себя с перепугу, что у него белая горячка началась. Весь ущерб, конечно, возместили, но история дошла до высокого начальства и началось..., — Седой тяжело вздохнул.

— Проект «Орион» закрыли, несмотря на то, что всем игровым модулям вшили программу самоуничтожения в случае их выхода за пределы игрового сектора, да и систему контроля за уровнями ужесточили. Но военные для подстраховки (куда же без нее!) «Грозу» здесь поставили. Она собьет любой летящий на высоте от семи до полутора тысяч метров объект крупнее вороны. Поэтому мы в Заповеднике вертолетами не пользуемся. И по этой же причине Капитоновна может только мечтать о полетах...

Я долго чесал затылок, а потом вернул на место отвисшую челюсть:

— Да, странный у вас Заповедник...

Мы пошагали дальше, но я не мог удержаться и на каждом шагу оглядывался на бетонный купол, пока он совсем не скрылся из вида.

Этот новый штрих, который добавился в картину Заповедника, только всё усложнил. Я понял, что понимаю еще меньше, чем раньше, и, наверное, никто здесь не понимает столько, сколько не понимаю я. Кибер-ведьмы, говорящие бревна, клубки путеводные и весь прочий фольклор, а рядом с ними — ЗРК «Гроза»! Нет! На запчасти все это хозяйство! А лучше — сразу в металлолом! Недрогнувшей рукой! Я готов пойти в первых рядах с кувалдой наперевес!

— Боюсь, молодой человек, что так просто проблемы решить не получится! — негромко произнес Седой. — Заповедник отнюдь не беззащитен и уничтожить себя не даст.

Я что, начал вслух думать?

— И почему же?

— Не получится так же, как не получается последние десять лет. Заповедник давно доказал, что прекрасно может за себя постоять. И кувалда вам не поможет!

— Так надо же...

— Прежде, чем что-то делать, молодой человек, следует крепко подумать, к каким последствиям это приведет. А вам думать логично тем более сложно, что в силу нежелания отказываться от заученных стереотипов, шаблонов и стандартных оценок, ваше восприятие окружающего неадекватно! А это может, в свою очередь, привести к неадекватным действиям с непредсказуемыми последствиями!

Вот это загнул! Ну ладно, мы тоже словами поиграться могём:

— Глубокоуважаемый Трофим Матвеевич! Ваша оценка моих логических способностей абсолютно не верна, так как основана преимущественно на абстрактных представлениях об уровне моего восприятия и умения делать выводы, учитывая дифференцированность логико-потенциальных и эмоционально-коммуникабельных факторов в перманентно развивающейся среде! К тому же, со своей стороны, вы делали и продолжаете делать все возможное, чтобы ввести в материал, предлагаемый для усвоения, наибольшее количество алогичных переменных, усложняя задачу адекватного анализа данных непредсказуемой, не поддающейся объективному номинированию деструктивной психосоматической нагрузкой!

Ах, как здорово! Сразу вспомнились наши вечерние посиделки в общежитии, диспуты с Юркой Фроловым и Костей Пушкаревым ... словесные витиеватости до полной потери смысла... развесившие уши первокурсницы...

Седой в ответ на мои старания нехорошо усмехнулся и выдал:

— И все же, тестирование ваших, как вы изволили громко их назвать, логических способностей, проведенное мною в течение последних пяти часов, убедило меня, что получение вами новых данных вызывает спонтанную реакцию отторжения, что свидетельствует о низкой способности сознательного управления обработкой получаемых сведений, проявляющейся в отказе объективно осмысливать и логически интегрировать любую информацию, не отвечающую вашим, замечу, довольно низким интеллектуальным возможностям. В связи с чем я был вынужден принять решение максимально оградить вас от получения, а, следовательно, искажения или отторжения любой значимой информации о Заповеднике с целью подавления спонтанно проявляемой агрессии, которая в создавшейся, по независящим от меня причинам, сложной обстановке угрожает как физическому, так и моральному здоровью нас обоих. А может, и безопасности всего Заповедника! И мое «деструктивное» чувство юмора тут совсем не при чем!

Прозвучало малопонятно, но очень обидно.

— А может, не надо из меня несмышленыша желторотого делать? Объясните по-человечески, я пойму.

— Не вижу смысла. Вы всё поймете сами, когда захотите понимать, молодой человек!

Приехали! Оказывается, даже объяснять мне что-то бессмысленно! Спасибо! За кого он меня принимает?!

— Злость ваша совсем неуместна, юноша. И ваше стремление уничтожить Заповедник вместе со всеми обитателями вызвано нежеланием понимать то, что здесь на самом деле происходит. По меньшей мере глупо отказывать кому-то в праве на существование, если вы не можете осознать и принять смысла этого существования.

— Всё-то вы про меня знаете! Может, вы еще и мысли мои читаете?

— Да, приходится, — просто ответил Седой. — Но не скажу, что я этому рад.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил?! — крикнул я и закрыл рот. Потому что с ужасом понял, что я ему верю. Конечно! Это многое объясняет. Объясняет почти всё: странное поведение тех, с кем я встречался в Заповеднике вчера и сегодня, эти фразочки, недомолвки, сочувственные взгляды. Я давно уже догадывался! Мне казалось, что посторонние читают в моей голове, как на заборе. Но не верил, гнал такие мысли...

— И не стыдно, а? — голос мой почему-то дрожал. — И даже не сказали ничего!

— Говорить вам об этом прямо я не мог, знал, что не поверите, а намеков было достаточно, могли бы и сами сообразить...

Мне показалось, или я на самом деле услышал в его голосе нотку сочувствия?

— И что? Вы слышите всю ерунду, которую я думаю?

— Нет, конечно, я бы тогда с ума сошел, — буркнул Седой. — Я чувствую ваши эмоции, связанные со словом, человеком, образом и поэтому понимаю, о чем вы думаете. А вы, молодой человек, думаете очень уж громко, просто оглушаете меня своими эмоциями!

— Как мне жить-то теперь, а? Как с людьми общаться... Если каждый будет слышать мои мысли...

— Вы ошибаетесь. Не каждый, кто живет в Заповеднике, может уловить и понять ваши эмоции, если вы не настроены агрессивно против него. Так что не нужно о ком-то думать плохо.

— Значит так, да?.. Не думать громко, не думать плохо..., — я вспомнил Стаса, лифтера мохнатого, Тимошу, Кирилла Мефодьевича, секретаршу его и девушек из КОТа... Я представил, как буду теперь разговаривать с ними, зная, что они... Хуже, чем голый в метро! Намного хуже. Хотелось завыть...

Я не спросил, Седой, конечно, без труда сам прочитал вопрос в моих кипящих мозгах и ответил:

— До сих пор никто не может понять, Ян, почему мы начинаем слышать мысли и воспринимать эмоции других людей. Заповедник есть Заповедник...

Ситуация бредовая. Если бы не полное безумие двух дней, проведенных здесь, поверил бы я в такое? Ни-ког-да! Нашел бы другое объяснение. Легко. Придумал бы что-нибудь. Но вот сейчас стою, как пыльным мешком стукнутый, хлопаю глазами и верю. Потому что выбора у меня нет. Когда привычные логические объяснения отпадают, как несостоятельные, правильным становится самое фантастическое.

Я вдруг ощутил, насколько устал — до дрожи в коленях, до полного отупения. Нельзя же так издеваться над человеком! Что от меня еще хотят? Если так дело пойдет, через пять минут я поверю во всё, что угодно — в зеленых человечков, в то, что Земля плоская...

Стоп! Хватит безумия. Да, понять и поверить в реальность чтения мыслей непросто. Но теперь, когда я поверил, нужно только приспособиться к новым условиям. Другие смогли, чем я хуже? Не буду думать громко, не буду думать плохо. А лучше попробую совсем не думать! Во мне стало просыпаться, как частенько бывало в сложных жизненных ситуациях, веселое упрямство. Прорвемся! Главное — завалить, а потом затопчем, — как любят говорить маленькие охотники на слонов — муравьи.

Я быстренько попытался вспомнить то, что надумал за день о своем старшем механике. Так, пару раз (или больше?) занудой обозвал, «странным типом» и еще как-то в том же духе. Ну что ж, Трофим Матвеевич, если чем обидел по глупости — не серчайте, исправлюсь. Буду думать хорошо! Бодрость духа, любовь к ближнему и здоровый оптимизм!

— Кстати, Трофим Матвеевич, а почему мы стоим? Нам уже не нужно торопиться?

— А вы готовы идти дальше?

— А то вы сами не знаете!

Он молча отвернулся, подобрал с земли нить клубочка и пошел вперед. А до меня дошло, что это не я сегодня отставал от него в нашей гонке с препятствиями, а он все время старался уйти подальше от меня, «громко думающего». Ну конечно! «Вы просто оглушаете меня своими эмоциями»!

Я подождал, пока он отойдет шагов на десять, а потом поплелся за ним, начав усиленную борьбу с мыслями.

Хватило меня ненадолго. Когда понял, что совсем не думать у меня не получается, начал пробовать другие методы. Я и песенки всякие орал молча и уравнения пытался решать в уме, но потом просто сосредоточился на своих ногах, которые, кстати, уже почти отказывались двигаться, и начал с ними беседовать.

«Ну, давай, правая нога, бодрее, не халтурь, шаг должен быть шагом, а не топтанием на месте. Тяни носок! А теперь поставим наш красивый, но очень грязный сапог вот на эту симпатичную кочку. Ох, тут лужа, осторожнее, пожалуйста! А вот этот пенек трухлявый мы на всякий случай обойдем подальше, подозрительный он какой-то...»

Из посторонних эмоций было тихое злорадство по поводу того, что Седой вынужден, наверное, слушать мой донельзя содержательный разговор с ногами.

Шагали, может, полчаса, может, больше. А потом вокруг что-то изменилось. Я остановился и огляделся. На первый взгляд, всё было по-прежнему: кочки, кусты, чахлые деревья, но что-то тревожило. То ли запах какой-то другой... И тут я сообразил: тишина меня насторожила. Только что пели, чирикали, свистели на все голоса птицы, звенела мошкара и вдруг, как отрезало. Что это с ними случилось? Спать легли? Все сразу причем. Или я оглох? Нет, прекрасно слышу, как чавкает грязь под сапогами Седого. Надо его догнать, спросить, что происходит.

И тут произошло непонятное. На пути я увидел корягу с острыми кривыми сучьями, с которых свисали зеленоватые лохмотья тины. Коряга и коряга, полно их здесь, я уже собрался через нее переступить, как вдруг нога моя зацепилась за эту корягу, и я упал. Не успел выставить перед собой руки и рухнул, как мешок с песком, лицом прямо в черную, маслянисто поблескивающую лужу! А сверху на меня упало что-то большое и ощутимо тяжелое. Судя по невнятному крику, это был Седой. Вдавленный в лужу, я отчаянно забулькал и попытался встать, отталкивая костлявое тело старшего механика. Он опять что-то завопил. Встать не удалось, нога моя крепко застряла меж сучков коварной коряги, а какая-то мокрая, холодная и склизкая гадость заползла за шиворот и заскребла коготками по спине! Я содрогнулся от омерзения. Кое-как поднял голову из лужи, чтобы вдохнуть, и тут в ноздри ударил страшной силы запах лука! Из глаз хлынул целый водопад слез, вне себя от боли я заорал так, что, наверное, в Царском Дворе было слышно!

А Седой все никак не мог слезть с меня, придавливал к земле, копошился, его сумка больно толкала меня в бок. Да что же это такое!? Одним сумасшедшим рывком я поднялся на ноги, Седой откатился в сторону, а я полез обеими руками под рубашку искать ту маленькую склизкую тварь. И вдруг она укусила меня в живот! Я поймал её и растер в порошок, в мелкую пыль, на молекулы, и только после этого заметил, что острый сучок злополучной коряги вонзился мне в пятку сквозь подошву сапога, и я сам еще глубже его вдавливаю. Я выдрал сучок из ноги, а потом, в бешенстве, схватил корягу и швырнул её со всей дури в Седого, который в нескольких шагах от меня стоял на коленях, весь перемазанный в жидкой грязи, и торопливо что-то искал в своей сумке. В последний момент он заметил опасность и отклонился, коряга пролетела мимо. Я огляделся в поисках еще чего-нибудь, что можно было зашвырнуть в него, но в этот момент луковая вонь ударила еще раз, дышать стало нечем, я хватанул воздух открытым ртом и обжег горло. Это был луковый океан, луковый космос. Меня скрутило и вывернуло, я тонул в этом луковом беспределе, растворяясь в жгучих слезах...

И вдруг стало немного легче. Я попытался что-нибудь увидеть сквозь безостановочно текущие слезы, понял, что лежу на земле, а надо мной склонилось грязнющее лицо Седого.

— Да возьми же ты себя в руки, наконец! — услышал я его настойчивый голос. Он поднес к моему лицу горящую дымным пламенем ветку. Я вдохнул этот дым... и понял, что нет на свете ничего лучше и приятнее. Вцепился в ветку, вырвал ее из рук Седого и глубоко вдохнул, не заметив, что опалил ресницы и брови.

— Делай вот так, — Седой размахивал такой же веткой пред своим лицом. — И вставай, нужно уходить отсюда!

Я с трудом поднялся на ноги, сразу закружилась голова, опять заслезились глаза. Седой взял меня за руку, как ребенка, и потащил куда-то.

А я безвольно шагал за ним, сознание затуманилось, я чувствовал приятную легкость во всем теле... Эх, сбросить бы сейчас сапоги и все грязные тряпки, да вспорхнуть в небо, нырнуть в объятия облаков, взлететь повыше и парить, парить, парить, наслаждаясь объятиями ветра, простором и покоем...

— Хватит, а то заснешь, — услышал я в облаках, почувствовал, что ветка исчезла из моих расслабленных пальцев, и со всего маха рухнул с небес на грязную землю! Ноги меня не держали, я упал.

— Зачем забрал, отдай, — захныкал я.

Но Седой отбросил ветку подальше, а потом в его руках появилась фляжка, из которой он щедро плеснул мне в лицо. А какая холодная вода!

— Успокойся, Ян. Всё уже кончилось.

Я вдруг словно со стороны увидел себя — всклоченного, грязного, с безумными глазами, размазывающего воду и слезы по щекам... Что же это со мной творится?!

— Не волнуйся, Ян, все хорошо, — Седой присел передо мной на корточки и взял за руки. — Посиди, отдохни, подыши глубоко. Давай вместе подышим и успокоимся. Раз, два, три — вдох, выдох. Давай еще раз. Вот молодец.

В горле хрипело и булькало, я с трудом выдавил:

— Что это было?

Вспомнил луковый океан, корягу, свое безумие. Стало очень стыдно.

— Это я, старый дурак, виноват. Поздно заметил, — покаялся Седой. — Но мы уже далеко, здесь оно нас не достанет. Горло болит?

— Угу.

— Ничего, скоро пройдет, потерпи.

— Что за газовая атака? — просипел я. — Горчичный газ? Иприт? Фосген?

— Можно сказать, что все вместе и еще хуже. Так что мы с тобой еще легко отделались. Но почему же я его сразу не почувствовал?

— Кого его?

— Его. Горе Луковое. Топтари так прозвали. Очень подходяще, как мне кажется. Но оно никогда так далеко из Болота не выходило.

— И что это за горе такое?

— Да кто его знает! Сколько лет бьемся, понять не можем. Его и не видел толком никто. Пока научились кое-как защищаться от отравления. Ветки можжевельника вымачиваем в соке бессмертника, только их дым и спасает. Правда, дурманит он крепко, не все переносят.

— Ага, я почувствовал.

Только сейчас я заметил, какой нелепый у Седого вид. Длинная, расчесанная волосок к волоску борода его торчала грязным веником, плащ и даже капюшон в грязи и тине, на чумазом с прозеленью лице — две светлые дорожки от слез. Я смотрел-смотрел на него и не выдержал. Улыбнулся и уже не смог сдержать рвущийся на волю истеричный смех.

— Что с тобой, Ян?

— Ох... не могу! Видели бы вы себя!.. — кое-как выдавил я между приступами хохота.

— Да ты на себя посмотри, красавец! — и он подсунул мне под нос неизвестно откуда взявшееся маленькое зеркальце. Я упал, зажимая живот руками, от смеха аж в голове загудело. Седой, глядя на меня, тоже не выдержал. Мы смеялись так, что с соседнего дерева взлетела стая испуганных воронов. Это еще больше нас развеселило...

Когда мы отсмеялись, отдышались и вытерли слезы, Седой решительно сказал:

— Придется делать привал. Нужно срочно помыться и привести одежду в порядок. Здесь рядом есть пруд.

Он подхватил с земли вертящийся под ногами клубочек и сунул его в карман.

Пруд действительно оказался неподалеку — почти идеально круглый, с прозрачной водой и пологими бережками, только слегка подзаросший камышом и травой. Надрывно орали лягухи.

— Русалок здесь нет, случайно?

— Нет, наши русалки речки любят, а здесь только кикиморы могут жить.

При виде чистой воды у меня зачесалось всё тело. И прямо в одежде, скинув лишь куртку и сапоги, я с разбега бухнулся в зеркальные отражения кривых елок. Это было так хорошо — не рассказать...

Когда наплававшись, чистый, освеженный, я вышел на берег, Седой уже сидел возле небольшого костерка. Плащ на нем был почти чистый (впрочем, с его цветом степень чистоты определить сложно), борода вымыта, высушена и даже расчесана. И когда успел?

Я развесил одежду на просушку и присел у костра погреться.

— Хотел сказать тебе, Ян, что держался ты очень хорошо, — Седой сказал это, не поднимая на меня взгляда, видно, хвалить меня ему было нелегко. — Я не раз видел, как действует Горе Луковое на людей, имеющих подготовку и солидный опыт работы в Заповеднике. Ты, по сравнению с ними, просто молодец.

— Ага, молодец. Чуть корягой вас не зашиб..., — пробурчал я. На самом деле, конечно, услышать похвалу от старшего механика было даже приятнее, чем в пруду искупаться.

— Да что там коряга! И не такое бывало, — Седой замолчал и нахмурился — вспоминал, наверное.

— Трофим Матвеевич, давно хотел вас спросить...

— Зови меня просто Седой и можно на «ты», — перебил он.

Ну, конечно, после таких приключений! Он-то уже стал звать меня на «ты» и по имени, без всяких этих «юноша» и «молодой человек».

— Я хотел спросить, поняли вы... ты, за кем мы гонимся? Просто обидно будет узнать, что все эти мучения зря.

— Нет, Ян, не зря. Уже тот факт, что Горе Луковое ушло так далеко от Болота, о многом говорит. К тому же несколько раз нам попадались следы других, не менее опасных созданий. Эта активность необычная меня пугает.

— Но кто они? Вы мне скажете?

— Нет, Ян, давай сначала догоним, посмотрим, а потом уже знакомиться будешь. Дело в том, что имя этого человека тебе вряд ли о чем-то скажет, к тому же я не уверен, с какой именно версией мы имеем дело. Может, нас просто за нос водят и специально заманили сюда, по ложному следу.

— Вот кого тут точно водят за нос, я и так знаю, — пробурчал я.

— Ладно, Ян, обсушились, отдохнули, вперед. Надо торопиться, уже темнеет. Посмотри! — он достал из кармана и показал мне клубочек, который был сейчас размером не больше теннисного мячика. — Они где-то рядом.

Он бросил клубочек на землю. Но тот, вместо того, чтобы как раньше, резво покатиться вперед, покружился на месте, а потом замер у сапог Седого. Тот грустно посмотрел на него и вздохнул:

— Всё, след потерял.

— А может, ему Горе Луковое нюх отшибло? — предположил я.

— Может быть. Но теперь мы их и без клубочка найдем. — Седой в раздумье почесал бровь. — Все время они шли на северо-восток. И сменить направление уже не смогут — на север их не пустит Болото, а с востока — Грязевка. Так что никуда они не денутся. Вперед, Ян...

Почему-то идти после купания и отдыха стало совсем тяжело. Наверное, я бы вообще не смог двигать ногами, если не видел, как бодро и уверенно ковыляет Седой, словно и не прошли мы с ним сегодня невесть сколько километров. Железный старичок! Скрипя зубами, я шел за ним: «Когда-нибудь это должно закончится!»

Темнело очень быстро, еще полчаса-час, и наступит ночь. Под деревьями уже залегли черные тени, жадно тянувшие длинные руки во все стороны. Бодрый ор дневных птиц смолк, сменившись монотонным гудением мошкары, да со стороны Болота доносились какие-то стоны, вздохи, скрипы. От этих звуков начинало шалить воображение, населяя ближайшие кусты толпами неприятных созданий... Ночевать в этом лесу рядом с Болотом мне совсем не улыбалось.

Я старался не отставать от своего старшего механика, уже не боясь, что он прочитает мои мысли. Пусть читает! Почему-то это стало уже не важно. Да и ему, видимо, было не до моих мыслей.

Я шел рядом с ним, кое-как подстроившись под его семенящий шаг, но первым все равно их увидел Седой. Схватил меня за рукав и прошипел:

— Тихо. Вот они!

На небольшой поляне метрах в тридцати от нас. Я очень хорошо их разглядел. Один, с копной соломенных волос, одетый в красную безразмерную рубаху, ярко синие штаны и огромные лапти, сидел на корточках вполоборота к нам и баюкал на руках, как малое дитя, огромного рыжего кота. Надо понимать, это Славушка и Василий. С котом явно что-то было не в порядке — лапы его безвольно свешивались, длинный хвост с белой кисточкой лежал на земле. Рядом со Славушкой стоял крепкий широкоплечий мужичок в армейской куртке, зеленые брюки заправлены в голенища высоких ботинок, на плече висела двустволка. Лысина его ярко поблескивала, ловя последние лучи заходящего солнца. И тут я его узнал — такое брюхо курткой не скроешь — это был тот самый толстяк, которого я видел в автобусе, когда ехал в Заповедник! Вот как мир тесен. Только вчера у него была борода и не было двустволки.

В кустах неподалеку от этих двоих я увидел робота. Да, только Капитоновна могла принять его за человека. Биопластиковая маска, корпус спрятан под грубым комбинезоном. Насколько я мог определить, это модель «Сириус» четвертого, а может, и пятого поколения.

— Что будем делать? — шепотом спросил я.

Седой не ответил, он неотрывно смотрел на эту троицу с котом и кусал губы.

И вдруг со стороны Болота донесся дикий вой — я впервые слышал что-то подобное. Высокий, режущий уши звук, у меня от него аж зубы заныли.

Толстяк, услышав этот вой, забеспокоился, начал махать руками и что-то втолковывать Славушке.

Седой, не сказав мне ни слова, рванулся к ним сквозь кусты, только ветки затрещали. На бегу он перехватил свой посох за нижний конец, как дубину. Ну дела! Сейчас что-то будет. Я побежал за ним.

Толстяк, увидев нас, сложил руки на груди. Улыбка у него была гаденькая.

— Ну, здравствуйте-здравствуйте, я вас заждался! — поприветствовал он нас еще издали.

Седой размахнувшись посохом, молча атаковал. Выпад был прекрасный! Но толстяк с удивительной для его комплекции ловкостью отпрыгнул в сторону.

— О! Да вы, кажется, подраться решили! — он будто обрадовался этому. — Но проявлять агрессию я вам активно не советую!

А после этих слов случилось такое, что на несколько секунд я вообще отключился от происходящего. Седой как-то резко махнул руками вверх, и его затертый плащ вместе с бородой отлетели в сторону! А на месте Седого, моего старшего механика-зануды, старичка-моховичка, оказалась Надежда — та самая фея, которую я увидел в доме Капитоновны! Вот это фокус!

Пока я смотрел на это перевоплощение, а потом долго тер глаза, вернув их со лба на положенное место, толстяк куда-то исчез из поля моего зрения. А когда я вновь стал немного соображать, то первое, что увидел: на меня неудержимо и неотвратимо прёт робот. И это было проблемой. Я сразу понял свою ошибку — это был не «Сириус», а так называемый «дикий робот» во всей красе — продукт легкой доступности электронных схем и учебников по конструированию. В принципе, любой школьник может смастерить такого, накупив запчастей, вооружившись паяльником и воображением. А биоматрицу, которая позволит управлять роботом и даже немного поговорить с ним на отвлеченные темы, можно просто выковырнуть из кухонного комбайна.

Но здесь явно руку приложил не школьник. Над роботом кто-то серьезно поработал. У всех «Сириусов» верхние конечности — трехсуставные, они проектировались как универсальные грузчики с объемом мозга чуть больше, чем у переносимой ими мебели. У этого же полисуставные манипуляторы с двумя степенями свободы и даже пальцев шесть штук наблюдается, и двигается он не как грузчик, а... ну в общем, слишком ловко он двигается на своих двух ногах (а «Сириусам» вообще-то положено четыре!) и это учитывая, что у серийной модели масса около двухсот пятидесяти кило! За программирование таких опасных игрушек можно долго на небо в клеточку любоваться, а мастерить только чернильницы из хлебного мякиша разрешат!

Дикий робот, прущий на нас, судя по всему, настолько дикий, что с законами робототехники не знаком и не знает, по наивности, что вред человеку причинять нельзя. Кстати, что такое «вред» он тоже не знает. Он просто выполняет поставленную задачу. Как умеет.

Пока я отвлекался подобными мыслями, разглядывая робота, Надежда, бывший Седой, действовала. В руках у нее оказалась длинная, уже знакомая мне спица, и она с силой воткнула её лже-«Сириусу» в шею под резиновый подбородок. Запахло озоном. Робот остановился. А Надежда, не теряя времени, побежала туда, где между деревьев мелькала зеленая куртка толстяка.

Я хотел рвануть за ней, но робот вдруг ожил и шагнул ко мне. Со спицы, торчащей из его шеи, слетали искры, но он двигался, пусть и медленнее, чем раньше. Я отклонился и огромный железный кулачище просвистел мимо моей головы.

Я знал, как успокоить этого робота: вогнать что-нибудь тонкое и острое в порт внешнего питания, ту же спицу, к примеру, но у меня даже зубочистки не было.

«Пора бежать!» — решил я, но меня отвлекли. Тот самый зубодробительный вой раздался совсем рядом. А перед роботом появился Славушка и замахал на него руками:

— Беги, беги отсюда! Это железожоры!

Я повернул голову туда, откуда доносился вой, а теперь еще и новые звуки — глухой топот и скрежет. Лучше бы я этого не видел, конечно. Спал бы потом намного спокойнее. Я не люблю фильмы ужасов, моя психика не подготовлена к встрече с такими созданиями. Мелькали отливающие металлом тела, гибкие суставчатые конечности, хищные клювы... Таких людей, как те программисты, что создали эту жуть, надо изолировать от общества. В комнатах с мягкими стенами.

Зря я посмотрел в ту сторону и совсем зря забыл про робота. Он-то обо мне не забыл и убегать по совету Славушки не собирался. Я краем глаза успел заметить стальной блеск, а потом в лоб мне на полной скорости врезался локомотив, сильно заискрило, и выключили свет...

Глава шестая, в которой я праздную победу разума

Когда очнулся, было темно. Жутко болела голова. Я пошарил рукой в поисках выключателя, где-то здесь должен стоять торшер. Но в траве, которую я нащупал рукой, торшера не нашлось. Пришлось быстро вспоминать, где я и как здесь оказался.

Выяснилось, что лежу я на небольшом мягком холмике, в небе поблескивают звезды, над головой шумит листва. Судя по всему, нахожусь там, где меня сразил кулак «дикого робота». Странно и непонятно. Я не удивился, если бы снова очнулся в здешнем лазарете в компании с бородатым Михаилом.

Это что же получается? Меня все забыли и бросили!? Одного, ночью, в лесу! От возмущения я даже нашел силы и сел, голова отозвалась на это мощным гулом. Я осторожно потрогал её и обнаружил солидную шишку, стрельнувшую острой болью. Да уж, кепки и шляпы я долго не смогу носить... С другой стороны, теперь я имею полное право больше уважать свой лоб — он оказался довольно крепким.

А у меня теперь, наверное, и механика-то нет: Седой превратился в Надежду. Или она тоже мой старший механик? Ничего не понимаю! Вроде понемногу всё стало проясняться, с Седым отношения более или мене наладил, на «ты» перешел, и на тебе! Стоп! Седой, а вернее, Надежда погналась за толстяком, вдруг с ней что-то случилось, и она не смогла вернуться за мной?! Что если ей сейчас нужна моя помощь? Куда теперь бежать, где её искать? И что делать-то вообще?

— Простите великодушно за то, что вмешиваюсь, но я нечаянно услышал ваш вопрос и хочу дать один совет, который, надеюсь, будет вам полезен в сложившейся ситуации, — голос у сказавшего это был низкий и глухой, словно из-под земли. Я заозирался по сторонам, но никого не увидел.

— Кто говорит?

— Это я, холмик, на котором вы сидите, меня зовут Полиевкт.

Я вскочил.

— Очень вам признателен за то, что вы встали, — услышал я. — Дело в том, что вы своей... хм, простите, своими штанами придавили мне молодую поросль на макушке, а я ее исключительно ценю, потому что много труда и заботы в неё вложил!

Несколько долгих секунд я сомневался, ни слуховые ли у меня начались галлюцинации, но потом решил, что и не такое сегодня видел. Говорящий холмик, подумаешь!

— Простите, пожалуйста, я это сделал ненарочно, — сказал я.

— Понимаете, я очень забочусь о своей внешности, — продолжал Полиевкт. — Потому что в холмике, я позволю себе перефразировать классика, всё должно быть прекрасно: и мысли, и душа, и травяной покров! Согласитесь, в лысом, неухоженном холмике нет никакой эстетики, вид его неприятен и вызывает исключительно негативные эмоции.

— Еще раз извините, — я постарался подстроиться под его манеру разговора. — Только крайне неблагоприятные обстоятельства заставили меня упасть на вас. Скажите, чем я могу загладить свою вину?

— Не извольте беспокоиться, травка сама к утру выправится. Извинения приняты. И я всё же напомню о своем предложении дать вам совет.

— Конечно, слушаю очень внимательно.

— Спасибо. Так вот, я считаю своим долгом предупредить, что дальнейшее пребывание в этой части леса исключительно небезопасно для вашего здоровья, как для физического, так и для душевного тоже. Я прошу извинить вмешательство в ваши дела, вы, как существо, наделенное свободой воли, конечно, имеете право находиться в любом месте и столько времени, сколько вам заблагорассудится, в том числе, исходя из сознательного стремления нанести себе ущерб. Возможно, именно это стремление сейчас вами и руководит...

— Нет-нет! То есть, прошу прощения за то, что перебиваю вас, но я только хотел сказать, что суицидных мыслей и стремлений у меня нет. Я очень ценю свое здоровье. Как душевное, так и физическое.

— Вот и замечательно! Тогда мой совет будет небесполезен. Мне стыдно говорить об этом, но я все-таки должен признаться, что мной движет не только забота о вашем здоровье. Видите ли, дело в том, что я не переношу крови, она на меня очень плохо действует, от нее закупориваются капилляры, и молодые побеги, которые, как я вам уже говорил, исключительно ценю, не выдерживают этого, жухнут и вянут. А если вы останетесь, кровь здесь обязательно прольется.

Меня передернуло.

— Примите мою искреннюю благодарность за ваш совет. Я ему обязательно последую. Но прежде я бы хотел спросить, не сочтите это назойливостью. Я буду вам бесконечно признателен, если вы расскажете мне о том, что произошло здесь после того, как я потерял сознание, — вот завернул-то! Не хуже Полиевкта.

Холмик помолчал, словно обдумывал ответ.

— Понимаете, молодой человек, дело в том, что мои зрительные рецепторы весьма несовершенны по природе своей, к моему великому сожалению. Органы слуха, а их у меня несколько, — вот, практически, и всё, чем я располагаю. Так что я очень немногое могу вам рассказать.

— Буду рад любой информации.

— Хорошо, попытаюсь воссоздать то, что здесь произошло после того, как вы перестали воспринимать происходящее. Буквально через несколько секунд появились мусорщики, вам они должно быть известны под именем «железожоры». Людей они не тронули, а вот большому, жутко скрипучему роботу не повезло — то, что осталось от него (а осталось очень немного) должно лежать за тем кустиком черемухи, чуть правее от вас. Затем железожоры ушли обратно на Болото.

— А люди? Что делали люди?

— Кроме вас здесь находились еще три человека. По голосам я их узнал: проводник Славушка и Надежда Васильевна. Как я понял, сюда вы пришли вместе с ней.

— Да. А кто был третьим?

— Понимаете, молодой человек, — задумчиво протянул холмик, — я бы очень не хотел произносить такое имя вслух. Все-таки сейчас ночь, к тому же на Болоте неспокойно.

«Что за человек такой, если даже имя его назвать боятся?»

— Исключительно не советую вам встречаться с этим человеком, если вы, как говорите, на самом деле цените свое здоровье.

— А как же Надежда? Она же погналась за ним, я помню! Что с ней будет?

— Могу вам со всей ответственностью заявить, что ваши опасения за судьбу Надежды Васильевны полностью безосновательны. Пока она в Заповеднике, ничего плохого с ней не случится!

— Откуда у вас такая уверенность?

— Уж поверьте мне, молодой человек, так оно и есть. Человек, который справился с Сожри-Горой и Ягодной Обманкой, может за себя постоять!

Я вспомнил: когда толстяк увидел перевоплощение моего старшего механика, он испугался и побежал, даже ружьё свой бросил. Крута Надежда Васильевна, крута.

Все равно неспокойно мне было.

— Ну а этот Славушка, он куда делся?

— Славушка вел себя, как и подобает разумному человеку. Он подошел к вам, проверил ваше состояние, понял, что медицинская помощь не требуется и ушел в юго-западном направлении.

— Что же они меня все бросили-то? — пробормотал я. Полиевкт подумал, что вопрос адресован ему:

— Простите, не совсем понял, что означает в данном контексте слово «бросили», но из общей логики нашего разговора могу предположить, что вы имели в виду. Вы, вероятно, недоумеваете по поводу того, что вас оставили здесь одного.

— Недоумеваю — это еще слабо сказано!

— Я вам помочь в разрешении этой загадки, к сожалению, не могу. Однако, не сомневаюсь, что вы сможете найти ответ, если переживете сегодняшнюю ночь. Как сделать первый шаг для этого, я вам уже сказал — уйти подальше от Болота.

Да, тут он прав. Сначала нужно убраться отсюда, а потом уже вопросы задавать.

— Очень вам благодарен, за помощь, Полиевкт. У меня еще одна просьба перед тем, как я покину вас. Не могли бы вы помочь мне определиться со сторонами света, а то я в этой темноте не знаю, куда идти.

— Пожалуйста, это меня нисколько не затруднит. Лицом вы сейчас обращены на север, если вы отправитесь туда, то через час попадете в самое сердце трясины, что я вам исключительно не советую. А если вы повернетесь на юг и будете идти прямо, никуда не сворачивая, то обязательно найдете какую-нибудь тропинку, которая выведет вас к более обжитым и безопасным местам.

— Хочу выразить вам свою глубочайшую признательность, уж и не знаю, что бы я без вас делал!

— Ну что вы, молодой человек! Не стоит благодарности, — мне показалось, что голос холмика прозвучал немного смущенно. — Был рад помочь такому воспитанному и обходительному юноше. Желаю вам с честью выдержать это испытание, всего доброго!

— До свидания, — попрощался я и повернул, как он мне советовал, на юг. И уже отойдя на несколько шагов, услышал еще одно напутствие:

— Опасайтесь пыхтунов, молодой человек!

— Спасибо, Полиевкт! — крикнул я в ответ. Возвращаться и спрашивать, кто такие пыхтуны, не стал. На месте разберусь.

В лесу было не так темно, как мне показалось вначале. В свете почти полной Луны я вполне угадывал очертания кустов и деревьев.

И не буду я сейчас мучить себя вопросами, на которые всё равно нет ответов. Пока задача у меня одна: найти людей. Я признался, что маленький гадкий страх успел пустить во мне свои корешки.

«Ситуацию можно представить по-другому, — внушал я себе. — Просто слегка заблудился в лесу, но точно знаю, что где-то неподалеку есть люди, много людей, которые, наверняка, меня уже ищут. Они не могут не искать, правда? Мне выпала уникальная возможность самому, без всяких провожатых, без старших механиков занудных, познакомиться с Заповедником. Без посредников, так сказать. А то напридумывали, понимаешь, запретов каких-то, правил непонятных. Сам как-нибудь разберусь, что мне делать можно, а что нельзя».

От таких мыслей я почувствовал себя бодрее. Хорошая все-таки штука — позитивное мышление.

Я смело зашагал вперед. Дойду до ближайших кустов, выломаю себе палку какую-нибудь, чтобы не спотыкаться на каждой кочке.

Тут я вспомнил, что в лесу можно часами ходить по кругу, если не знать четкого направления, кажется, это из-за того, что шаг правой ноги у человека шире, чем левой. Из мха на деревьях в Заповеднике компас никакой, да и разгляди его сейчас, этот мох, остаются звезды.

Я остановился и задрал голову вверх. Уж в созвездиях-то я разбираюсь — доводилось упражняться, прогуливая девушек по ночным бульварам и заливая им про Кассиопею и Андромеду. Сейчас можно и без Кассиопеи, Полярная звезда нужнее.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что я ничего не понимаю! Ни одного знакомого созвездия! Звезд на небе полно, но где «ковшик» Медведицы, где Полярная? Это просто невозможно, потому что не может быть никогда!

Не веря глазам, я полез на ближайшую высокую березу, царапая руки и раздирая одежду об острые сучья. Залез почти на самую макушку — вот они, звезды, от края и до края вызвездились. А вон те, в форме буквы «М» — не Кассиопея ли? Да нет, не она. Словно кто-то специально перемешал все звезды в кучу, разбросав их по небу, я не мог найти ни одного знакомого с детства рисунка созвездий! Что за ерунда! Так не бывает! А это что еще такое? Я вообще в северном полушарии нахожусь или та штука, которую я не раз в атласах видел, — и на самом деле Южный Крест?! Ничего не понимаю! Устроили тут Заповедник Невозможного! Ну ладно, монстров разных наплодили, но с небом-то что сделали? Мистика какая-то!

Обхватив ногами шелушащийся березовый ствол и постаравшись как-нибудь сносно устроиться на толстой ветке, я крепко задумался. Направление, в котором шел изначально, теперь я потерял, конечно. По звездам, как выяснилось, ориентироваться не могу, другим способом — тоже. Может, мне прямо на этой ветке заночевать, подождать до рассвета? Где-то я читал, что в лесу спать на деревьях безопаснее, чем на земле. И сразу представил: усну я и отправлюсь в свободный полет, срывая листья и птичьи гнезда, вниз, к жесткой земле... Руки мои сами собой крепко вцепились в ствол. Ничего не поделаешь, ночевать на дереве мне не светит. «Исключительно небезопасно для здоровья», — как сказал бы холмик Полиевкт.

Что же делать? Найти бы прочную веревку, привязать себя к дереву... А почему так скромненько? Если уж найти, то сразу гамак попросторнее и пуховое одеяло с подушкой! Иди, ищи, они здесь, наверняка, под каждым кустом пачками лежат!

И вдруг... Что это? Вдали за деревьями я увидел теплый, живой огонёк! Так может светиться костер, разведенный усталыми путниками, которые уже разбили палатки и уселись в кружок у огня в ожидании, пока в большом походном котелке закипит вода... Я всматривался до боли в глазах. Есть огонёк, он даже стал ярче. И он звал меня к себе... Протянуть к нему озябшие руки, глядя на веселые язычки пламени, чувствуя, как отогреваются тело и душа. А потом зачерпнуть деревянной, огромной, на полтарелки, ложкой из котелка... Чего бы зачерпнуть такого? А вот это скоро узнаю.

Я не сомневался, что там действительно люди, там костер и уютные палатки с теплыми спальниками.

Направление я запомнил и быстро пошел через лес. В попавшемся на пути буреломе выломал себе палку, которой мог теперь смело тыкать перед собой, если сомневался, куда поставить ногу. Как оружие ближнего боя ее тоже можно использовать. Понятно теперь, почему Седой не расставался со своим посохом. Днем он иногда и мешает, зато ночью в лесу просто незаменим.

«А все-таки, почему Седой был со мной именно Седым, а не Надеждой?» — вдруг подумал я. Только один раз в доме Капитоновны сбросила Надежда свою маскировку под старичка-лесовичка, да и то, как я теперь понимаю, чтобы эмоциональные реакции Капитоновны проверить. Причем интересно: кибер-Баба-Яга воспринимала Седого и Надежду, как двух разных людей. Неужели в Заповеднике никто не знает, что это один человек?

Да, теперь многое стало понятным. И эта странная манера Седого разговаривать, и его поразительная выносливость, и все недоговорки, и капризы. Так могла вести себя молодая девушка, но не старший механик Седой. Это я теперь понимаю. Не понимаю только одного: зачем был нужен маскарад?

Шел я быстро, но недолго. А потом споткнулся, упал и въехал лбом в толстый ствол дерева. Бедная моя голова! На миг стало просто ослепительно светло! В ушах зашумело, на лбу очень быстро налилась полыхающей болью крепкая шишка рядом с первой.

Нет, лучше я буду разбираться с дуализмом своего старшего механика потом, когда-нибудь. А сейчас не мешало бы понять, куда меня занесло. Я огляделся. Деревья, кусты. Только стало намного темнее. Или я стал хуже видеть? Неудивительно после таких ударов головой и по голове.

Я мог сейчас находиться в двух шагах от тропинки, а мог и снова к Болоту вернуться. Вообще-то у Болота деревьев, кажется, было поменьше...

На земле у моих ног зашуршало. В темноте не разобрать. Наверное, ёжик или еще кто-нибудь. И тут этот «кто-нибудь» нагло и беспардонно цапнул меня за ногу! Я заорал, пнул его другой ногой, и он тут же вцепился в нее прямо в полете. Нет, это точно не ёжик! Какая наглость! Я заорал еще громче, инстинкты сработали раньше, чем соображалка — умудрился взбрыкнуть обеими ногами сразу, стряхнув кусачую гадость, и вскарабкался на дерево. Дерево оказалось сосной, и я весь испачкался в смоле, лицо расцарапал. Да чтоб вас перевернуло и вывернуло! Тот, кто меня надкусил, за мной не полез и обиженно шуршал внизу. Так тебе и надо!

На ощупь я изучил свои повреждения. Сапоги прокушены насквозь вместе с моей кожей, но кровь не текла. Было очень больно. И обидно: шел человек, никого не трогал...

— Ох и разозлили вы меня! — заорал я этому негостеприимному лесу. — Сильно разозлили! Сколько можно человеку нервы мотать!

Прооравшись, я почувствовал себя лучше. Да и ноги болеть стали меньше — подействовало, как наркоз. Я представил, как сейчас выгляжу: в растрепанной одежде, весь поцарапанный, перемазанный смолой, сидящий на ветке где-то посередине леса, и даже смог улыбнуться. Вид у меня действительно должен быть комичным. Со стороны. А вот изнутри не очень.

Надо соображать, как отсюда выбираться. Похоже, что я забрел в самую дремучесть. Вокруг, насколько я мог видеть — только верхушки деревьев, без просветов, в небе — всё те же непонятные звезды. И огоньков никаких не видно.

Налетевший порыв ветра холодной волной прошелся по телу, и я сразу почувствовал, что на мне — рубаха, рваная джинсовая курточка да тонкие шаровары. На дереве не отсидеться — окоченею и рухну на землю, прямо на зубок кусачему созданию. Кстати, там оно еще? Я прислушался. Нет, шебуршания не слышно, обычные звуки — шорох листвы, звон мошкары, звуки еще каких-то полуночников. Будем надеяться, что оно разочаровалось во мне, как в ужине, и отправилось куда-нибудь в другое место кусаться.

Я осторожно спустился на землю, постоял, прислушиваясь, и побрел себе потихоньку. Стоять на месте бессмысленно, уж лучше идти. Да, я без понятия, куда идти, и знаю, что шансов в темноте, петляя по лесу, случайно найти тропинку так же мало, как увидеть вон за тем деревом нашего преподавателя по логике. То есть шанс, конечно, есть, но просчитывать его смысла нет: слишком маленькая величина получится. Ну и что с того? Стоять на месте, паниковать и тихо сходить с ума от беспомощности лучше?

Нет уж, пойду, никуда не сворачивая, авось, куда-нибудь и приду.

От поваленного дерева, об которое споткнулся в темноте, я отломил толстую ветку (прежнюю я потерял даже не помню, где и когда) и, крепко сжав ее в руке, снова почувствовал себя увереннее.

Интересно, как быстро просыпаются инстинкты наших только что отбросивших хвост предков. Стоит попасть в нестандартную ситуацию, где главное — выжить, так мы сразу непроизвольно ищем оружие, потому что высшее образование вряд ли поможет выжить в этом лесу, а вот охотничьи навыки какого-нибудь пещерного предка помогут. Сколько мне, интересно, понадобится времени, чтобы совсем одичать и забыть, например, технические характеристики кристаллопроцессора пятого поколения?

Пользуясь своей дубинкой как посохом, я не спеша брел вперед. Идти было непросто — болели прокушенные ноги, да и в лесу светлее не становилось.

«Ничего, не на таковских напали, — бормотал я сквозь зубы. — Думали, я сяду под кустиком и плакать начну: „Спасите-помогите“? Не дождетесь! Я выберусь отсюда, обязательно выберусь, я еще всем покажу!»

Что конкретно покажу и кому, об этом я не думал, просто так было легче идти. Злость не давала мне остановиться, не давала начать себя жалеть. Не меньше часа, наверное, я брел, ругался, спотыкался, набил третью шишку, но потом устал и шагать, и ругаться.

Присел у ближайшего дерева, прислонился спиной к теплой коре и вытянул гудящие ноги.

Вокруг меня шумела ночная жизнь: перекрикивались птицы, кто-то громко шуршал в траве неподалеку (полезет кусаться — получит палкой!), парочка робких комаров, позвенев, уселась мне на щеку, я лениво отогнал их. Они, не возражая, улетели. Наверное, мухобойка еще действует.

Никогда бы не подумал, что в ночном лесу столько звуков. Уханье, визг, далекий вой, шорох листьев, скрежет, сопенье, пыхтенье...

Пыхтенье?! Я услышал его и почему-то сразу понял, что это именно оно, то самое пыхтенье. Оно набрало силу, перекрыло все звуки, а потом ощутимо дрогнула земля, стонущая от непомерной тяжести ступившей на нее ноги. Раз, другой, третий. Мимо меня пробежал какой-то плохо различимый в темноте крупный зверь, потом еще один. Шелест травы, быстрый топоток. Все, кто мог ходить и бегать, улепетывали отсюда со всех ног. «Опасайтесь пыхтунов!» — предупреждал холмик Полиевкт. Яснее ясного, что как раз пыхтун сейчас и заявится сюда. Так почему же я сижу до сих пор?

Но я не мог пошевелиться. Страх внутри меня визжал и требовал: «Бежать, бежать скорее!» А я сидел и слушал пыхтенье — солидное такое, мощное пыхтенье, уверенное в себе. Слушал шаги, от которых прогибалась земля — всё ближе и ближе. Наверное, это паровоз, большой паровоз, каким-то образом отрастивший себе чугунные ноги, пробирается по лесу, на ходу сшибая деревья.

Пыхтенье стихло, отчаянный вскрик, потом чавканье, бульканье — и пыхтенье возобновилось.

Палка в руках показалась мне соломинкой, а сам я — муравьишкой, пыхтун сожрет и не заметит. В том, что он идет сожрать именно меня, я не сомневался. И понял, что бежать поздно — пыхтенье доносилось уже со всех сторон, оно вдавливало меня в землю, а шаги — совсем рядом. Сейчас он остановится, поднимет меня, как мышонка, огромной волосатой ручищей и закинет в жадную глотку...

Я изо всех сил вжался в дерево, замер, перестал дышать. Может, не заметит, я буду сидеть тихо-тихо. Стоп! А вдруг он мысли читает? Они в Заповеднике все кому не лень мысли читают. Почему бы и пыхтуну их не читать? И если так, то я сейчас все равно, что ору на весь лес: «Здесь я, здесь! Иди сюда, кушай, дорогой!» Значит, всё? Пропал, конец? Прощай, мама, сожрал меня пыхтун в цвете лет...

И мне стало стыдно, так стыдно за себя, чуть слезы из глаз не брызнули! Да что я — юнец желторотый?! Что я — червяк склизлый?! Я человек всё-таки! Царь зверей, понимаешь! Даже пот на лбу мгновенно высох — так мозги закипели.

Это что же получается? Мы, люди, своими руками создаем этих гомункулусов неблагодарных, а они нас жрать? Да я сам сожру кого хочешь! Ты у нас, значит, мысли читаешь, да, пыхтун? Ну тогда, на! Читай!

Я начал быстро расти, я раздувался, увеличиваясь во все стороны и наращивая себе гору мяса и броню толщиной в кирпич. Этого мне показалось мало — на ногах и руках появились стальные когти в полметра, а из моей пасти, такой огромной, что в ней бы и Луна поместилась, полезли клыки, да нет, не клыки, клычищи по метру длиной, чуть изогнутые и светящиеся в темноте. Я дорос до макушек самых высоких деревьев и задрал голову к звездам. Хорошо! Эх, сейчас бы сожрать кого-нибудь, желательно побольше и пожирнее, мамонта, например, а еще лучше — двух мамонтов. Мои кулаки, каждый размером с экскаваторный ковш, с гулом рассекали воздух. Эх, подраться охота! Вцепиться в косматую шкуру да порвать в клочья! Я отрастил себе еще одну пару рук, чуть пониже первой и стал колотить нижними кулаками по пластинам брони на груди. Эге-гей! Нагнувшись, одной нижней рукой выдрал с корнями из земли какое-то дерево и зашвырнул его в ночное небо, к звездам. Лети! Может, все деревья повыдергивать, пусть полетают? Нет, потом, я чую: здесь мясом запахло. Хорошим куском теплого мяса!

Я услышал короткий отчаянный писк, словно поросенку хвостик прищемили, и своим внезапно обострившимся зрением увидел неподалеку огромную (но все-таки меньше меня!) лохматую тушу, улепетывающую без оглядки. Вот ты какой, пыхтун! Ну куда же ты убегаешь? Вернись, давай порезвимся! И как это он умудряется так быстро бегать на одной ноге?!

От удивления, наверное, я вернулся в свой нормальный человеческий вид.

Вокруг — тишина полная, только робкий шелест листвы. Всю живность мы с пыхтуном разогнали, даже комары исчезли.

Болела правая рука. «Видимо, потянул мышцы, когда дерево из земли выдернул», — подумал я и улыбнулся. Вот так вам всем! Получили? А то распустились тут, понимаешь. Будете знать, как хомо сапиенсов злить! Какой я молодец, а? Не растерялся, сообразил, что делать. Похвастаться, жаль, некому.

Продолжая восхищаться собой, я бодро зашагал по притихшему лесу, откуда и силы взялись! Никто не шуршал в траве, никто не ухал в ветвях над головой. Тишина и спокойствие. И если бы стало немного светлее, чтобы не натыкаться в темноте на коряги и поваленные стволы, то мне, возможно, даже понравилась бы эта прогулка.

Правда, была еще одна неприятность, кроме темноты. Вполне успешно я старался не думать об этом с тех пор, как очнулся на холмике Полиевкте, но пришло время честно признаться себе: я хотел есть. И уже ни о чем другом думать не мог. Голодные рези в желудке, которые я мужественно терпел, давно утихли, и теперь я чувствовал, что еды уже не просит, а нагло требует весь мой организм.

Последний раз я ел вместе с Седым (или нужно говорить — Надеждой?) после скачек на Герберте. Я помнил каждый кусочек того сыра, каждую хлебную корочку, а я тогда поел и просто стряхнул крошки с колен на землю. Как я мог!

Всё, хватит! Так можно невесть до чего додуматься. Крошек ему захотелось! Тоже мне, воробей нашелся! Стыдись, Ян! Ты, прошедший суровую школу студенческой жизни! Вспомни: утром, второпях, горбушку хлеба с тонким до полупрозрачности кусочком масла, стыдливо присыпанным щепоткой сахара — и на занятия. Завтрак и обед заменял гранит науки, он же — на полдник. О, чудный вкус духовной пищи! И много больше, чем запросы желудка, волновало: дадут ли сегодня лишний час в лаборатории повозиться, всего пару контуров осталось оптимизировать...

И только вечером, а чаще — уже ночером, вернувшись в общежитие, вспоминал, что существуют еще и кулинарные радости. Начистим с ребятами ведро картошки на всю голодную братию, а сковородка, размером со спутниковую антенну, уже на огне с кусочком сала, присланного кому-то родственниками из деревни и ради такого дела вынутого из заначки. Лучок золотой, мелко нарубленный, шкворчит и подрагивает мелкой дрожью, ух! Даже здесь луком запахло!.. Луком запахло?! Только не это! Я тут же споткнулся о невидимую кочку и уже падая заорал. Нет!! Как же я проворонил, шляпа, размечтался, раскис. Лук! Не поднимаясь с земли, я выдохнул все, что было в легких, зажал рукой нос и побежал. Ох, как я побежал! Никогда в жизни так не бегал! Любой кенгуру сдох бы от зависти: огромными прыжками, на лету огибая деревья и кусты, ломая то, что не успевал обогнуть, только чудом не разбившись, я бежал столько, сколько мог, и еще немножко. Второй раз луковое безумие я не переживу, тем более нет рядом Седого с его можжевеловыми веточками. Легкие горели огнем, сердце, разрываясь, кувалдой било по ребрам, а я бежал. Схватил ртом глоток воздуха и побежал дальше.

Не знаю, сколько я пробежал, мне показалось, что километра два, но когда, запутавшись в колючих зарослях, я упал и вдохнул с мыслью: «Пусть будет, что будет», — то понял, что дышу свежим, чистым лесным воздухом! Какое это счастье, оказывается, просто дышать!

Я валялся в траве, дышал и смеялся. Вот так цари зверей, хомо сапиенсы хитромудрые, бегают от запаха лука! И даже не стыдно почему-то.

Отдышавшись, проверил функционирование частей тела, обнаружил множество новых царапин и ссадин. А вот дубинку на этот раз не потерял. Молодец, рефлекс выработал.

Хуже всего было то, что я опять захотел есть. А еще — пить. Сумасшедший бег выжал из меня всю влагу. Значит, задача номер один: найти воду. Желательно чистую. Из лужи я пить не буду. И тут же поймал себя на мысли, что думаю о болотной лужице с зеленой стоячей водой как-то без отвращения и брезгливости. Как будто с предвкушением даже думаю. Ну нет, не дождетесь! Где-то недалеко Грязевка должна быть, найду ее, или пруд какой-нибудь, озеро. И попью по-человечески. Целое ведро, не меньше — пообещал я себе. Вот полежу еще минутку и пойду искать воду. Но полежать мне не дали.

Я услышал совсем рядом треск сучка под чьей-то ногой и вскочил, крепко сжимая дубинку. Отступил спиной к ближайшей сосне. Так просто меня не возьмете.

Послышался звук шагов, обозначилось тяжелое дыхание, которое мое неуёмное воображение сразу обозначило хищным и зловонным. Ха, да я сейчас, потный и грязный, в траве извалявшийся, по зловонию любому хищнику сто очков форы дам!

Из кустов появилась высокая, не меньше двух метров, фигура. Две ноги, две руки, голова, другие подробности в темноте не просматривались. Вот только глаза у этого существа светились красным. Смотрели на меня и светились. Больше ничего не происходило.

— Ты кто? — осмелел я и спросил. Надо узнать, прежде, чем дубинкой заехать, может, оно разумное и доброе.

— Гоблины мы, — ответили мне хриплым басом, и я почувствовал ядрёный запах сивухи.

— Ну и? — продолжил я учтивую беседу, перехватывая дубинку поудобнее. Высоковат бродяга, но по тыковке я ему достану.

— Плохо мне, дядя, — прохрипел гоблин. — Закурить не найдется?

— Не курю, — ответил я.

Гоблин постоял, чуть пошатываясь, поморгал красными глазками.

— А жаль, — пробурчал он, развернулся и побрел прочь, шумно ломая кусты.

Я подождал, слушая удаляющиеся шаги, а потом быстро пошел в противоположную сторону. Заповедник гоблинов, блин! Только гоблинов и не хватало для полного счастья, да. Сколько разнообразных существ я встретил всего за сутки! В воображении биоконструкторам не откажешь. И каждый экземпляр смог выжить здесь и приспособиться...

Уставший, мучимый попеременно голодом, жаждой и неспокойными мыслями, я брел по лесу, в который вернулись звуки: звон комаров, уханье сов и другие шумовые эффекты. Видимо, я уже далеко ушел от тех мест, где мы с пыхтуном порезвились.

Чтобы как-то избавиться от сухости во рту, я на ходу сорвал большой лист какой-то травы и попробовал разжевать. Язык сразу онемел, в носу защипало, и я выбросил лопушок подальше. Кто его знает, что это за гадость. Белладонна какая-нибудь.

А потом я услышал странный шум и невнятные визги. Благоразумие призывало меня обойти источник шума подальше, но проснувшееся любопытство, разбудив мое природное упрямство, вместе толкали вперед. Хватит уже надо мной издеваться, то кусается, кто ни попадя, то пыхтуны нагло пыхтят, то гоблины пугают! Хватит, надоело.

Держа дубинку наготове, легкой тенью Чингачгука я скользил меж деревьев. Повизгивание и раздраженное бормотание стали громче, а потом я увидел, как в густых зарослях ворочается какое-то существо. И сразу понял, что оно мирное и безопасное — уж слишком неуклюжее. Я подошел ближе.

Больше всего оно походило на маленького, чрезвычайно лохматого медвежонка с огромными ушами. Медвежонок беспомощно копошился в зарослях, пытаясь выбраться и обиженно бурчал.

Я был уверен, что это детеныш, если допустить, что в Заповеднике вывели зачем-то породу ушастых медведей. А почему бы и нет? И тут он заметил меня.

— Could you help me, please! — услышал я. Слова звучали глуховато, но вполне членораздельно. — What are you waiting for? It seems my leg’s broken... [1]

Я не мог, конечно, проигнорировать этот призыв о помощи. Кусты, в которых барахтался англоговорящий медвежонок состояли из длинных сухих веток, росли очень плотно, да еще оказались просто безобразно колючими. Короткие лапки медвежонка застряли прочно, сначала пришлось ломать ветки, а потом на руках вытаскивать из кустов мохнатого зверя.

— Be careful! [2]

На ощупь он был приятно мягким и теплым, но оказался довольно тяжелым для своих размеров — килограмм сорок он весил минимум. Когда мы выбрались, он благодарно лизнул меня в нос мягким, как тряпочка, языком.

— Thank you, kind young man! [3]

Я поставил его на землю, и он, смешно переваливаясь на двух лапах, доковылял до ближайшего высокого дуба, подпрыгнул и ловко вскарабкался по стволу вверх.

— Who are you, by the way? [4]

— Winnie the Pooh! [5], — донеслось из ветвей.

Вот всегда так. Кажется, что все лимиты удивления давно исчерпаны — и раз! — встречаешь такое чудо лопоухое! Надо же, Винни Пух! Скажите тогда, кого нет в этом Заповеднике?! Или умудрились собрать весь фольклор вместе со всеми литературными персонажами, да еще от себя кого-нибудь придумали, вроде собак на двух лапах?!

Я крепко почесал тыковку и впервые, пожалуй, подумал о том, как интересно было работать тем, кто создавал обитателей Заповедника! Это вам не роботов-грузчиков мастерить! Это настоящая работа, на грани искусства. Если бы мне поставили задачу интегрировать матрицу для того же Винни Пуха, или для Герберта, к примеру, то пришлось бы немало извилинами пошевелить! Тут стандартным набором геномов не обойдешься. А если комбинировать — то из чего? Надо создавать что-то принципиально новое, эксклюзивное, так сказать, это работа не на один месяц и не для одного человека! Зато как интересно!

Стоял я, почесывая тыковку (а чесалось там не слабо!), разглядывал свои ноги и только минут через пять до меня дошло, что я их вижу! И довольно хорошо. Да и всё остальное вокруг. Почти как днем. Вон то дерево, например, ель, я четко различаю хвою и ветки, а дерево, на которое залез Вини Пух — это, без сомнения, дуб — резные листья, маленькие желуди и круглое дупло метрах в трех от земли. Я различал стебли травы у моих ног, а на руках видел все сегодняшние порезы, синяки и ссадины, тоскующие по йоду.

И, как ни странно, никаких признаков рассвета — звезды по-прежнему яркие и крупные, небо такое же, как положено ночью, и светлеть не собирается. Почему же я стал так хорошо видеть?

Перебрал в памяти недавние события. Ну не от частых ударов головой о твердые предметы я стал никталопом!? Постой-ка, а лопушок, который я пытался жевать? Не мог он повлиять? А что? Если есть травка, которая комаров и мошкару отпугивает, то почему бы и для ночного зрения траву не вывести? В этом Заповеднике и не такое возможно, как я уже убедился. Почему же я не запомнил, как она выглядела? Я её даже не рассмотрел толком. Эх, как же мало я знаю о Заповеднике! Вдруг я сейчас ногами топчу траву, которая, к примеру, могла бы меня накормить или избавить от жажды?

Сорвал первый попавший под руку зеленый стебель и зажевал. Продрало до слёз! Во рту разорвалась граната, щеки обожгло огнем, даже зубы заболели. Я не мог вздохнуть — язык распух, раздулся и пытался вылезти наружу. Надо же быть таким идиотом! На ощупь я содрал пучок хвои с еловой ветки и забросил в кипящий во рту вулкан. Как ни странно, это помогло. Я смог вздохнуть и дать себе обещание не проводить больше никаких экспериментов с местной флорой. И хорошенько запомнил, как выглядел коварный стебелек.

__________________________________________

[1] — Не мог бы ты мне помочь, пожалуйста! Ну что ты стоишь? Я, кажется, ногу сломал...

[2] — Осторожно!

[3] — Спасибо, добрый юноша!

[4] — Ты кто вообще?

[5] — Винни Пух!

Глава седьмая, в которой я нахожу потерянное и вижу странные сны

Через полчаса я нашел дорогу, а искал, в общем-то, всего лишь тропинку.

Я долго ее рассматривал.

Дорога была не асфальтированная и даже не грунтовая, но, безусловно, проложена для людей. При взгляде на нее из глубин памяти всплывало слово «гать» — плотно уложенные один к одному древесные стволы были обтесаны так, что вместе составляли почти идеально ровную поверхность.

Ветер и животные не способны так уложить деревья, срубить ветки и аккуратными кучками разложить их вдоль дороги. Все это я видел четко — мое ночное зрение по-прежнему работало. Я стоял на дороге и думал.

Оказывается, просто идти по лесу намного проще: шагай себе и шагай. А здесь надо сначала выбрать, в какую сторону направиться, а спросить не у кого, и указателей не наблюдается.

Понятно, что любая дорога, теоретически, ведет из одного места человеческого обитания в другое. Вот узнать бы, какое из этих мест ближе ко мне. И это действительно важный вопрос, потому что мой первый рабочий день в Заповеднике вместе с ночью вымотали меня уже до предела. Сколько я еще выдержу? Скорее всего, недолго. Человек должен отдыхать. Спать. Причем на кровати, на диване или, в крайнем случае, на раскладушке, а не на говорящем холмике в лесу, по голове диким роботом стукнутый...

Как я не всматривался, видел только, что в обе стороны от меня дорога шла совершенно прямо, к тому же совершенно одинаково прямо. На что положиться? На удачу? Где бы ее еще взять? На интуицию? Но она стыдливо молчит, не отвечая на настойчивые запросы рассудка. Спит, наверное. Может, подбросить монету? Так нет у меня монеты!

Ладно, надо выбирать. Итак: налево или направо? Туда или в противоположную сторону? Или вообще проигнорировать дорогу и пойти, как и раньше, напрямик через лес? Значит всего три варианта, три дороги. Прямо как в сказке. Или как утром на минус пятом этаже, когда у меня было три коридора на выбор. Ага, тогда я выбрал левый коридор, значит, теперь, для разнообразия пойду направо! Вот и всё, и думать нечего! Я повернулся спиной к левой от меня стороне дороги и пошагал вперед.

Насколько легче стало идти! Не надо тыкать палкой перед собой, сапоги не проваливаются в мох и скрытые травой ямы, а ветки не цепляются за одежду и лицо.

И все-таки дорога была, мягко говоря, странная. Я повнимательнее рассмотрел поверхность деревьев, из которых она состояла. Даже присел и руками потрогал. Сначала мне показалось, что стволы просто обструганы, но потом различил идущие попрек каждого канавки, больше всего похожие на следы зубов! Я присмотрелся к комлям стволов. Так и есть: их не спилили пилой и не срубили топором. Выглядело все так, будто стадо трудолюбивых бобров поотгрызало деревья, обглодало по половине от каждого и уложило дорогу. Это сколько же бобров надо было сюда пригнать!?

Я прошел всего метров пятьсот и остановился. Потому что дорога кончилась. Больше всего это было похоже на взрыв. Исковерканные, переломанные, раскрошенные деревья разлетелись в разные стороны, обнажая землю. А в земле чернела глубокая, воронкообразная ямища метров пяти диаметром. Как будто кто-то очень большой и очень злой, над чьей берлогой случайно уложили эту дорогу, проснулся, выбрался наружу, а потом покромсал и разбросал ни в чем не повинные стволы. Я прислушался. Тихо. Никаких тревожных звуков. Будем надеяться, что хозяин этой берлоги ушел по своим делам. И далеко.

Яму я аккуратно обогнул по краю. Все-таки сколько в этом Заповеднике непонятного. Гоблины, холмики говорящие, бревна прыгающие, Винни Пух откуда-то и зачем-то взялся. А когда твой старший механик старичок-зануда Седой вдруг превращается в прекрасную девушку — это разве можно понять?! А больше всего меня раздражает, откуда и зачем здесь столько непонятного? Кому это нужно?

Загнали бы сюда десяток-другой лесоповальных машин, проредили бы этот дремучий лес, дорожки проложили, поразбирали на запчасти всех монстров недоделанных — пыхтунов разных да железожоров вместе со всеми прочими! Как-то окультурили бы местный беспредел: указатели, информаторий, приятный голос экскурсовода: «Посмотрите направо — перед вами макет избушки Бабы-Яги, масштаб 1:1. Баба-Яга — эксклюзивный фольклорный персонаж экспериментальной лаборатории УКСУСа, основное занятие — мелкие, а также средние по калибру гадости, хобби — гадание по кошачьей шерсти и самогоноварение. Постер Бабы-Яги вместе с берестяной брошюрой „Народные суеверия как следствие низкого уровня компьютерной грамотности“ можно получить после экскурсии...»

Тут я остановил себя. Потому что все это уже было много раз. Заказники, дома-музеи, заповедники, куда нас в плановом порядке вывозили еще в средней школе, с причесанной травкой, подстриженными деревьями, выстроенными по линеечке; дурацкие объявления: «По газонам не ходить», «Лебедей не кормить», «Цветы не нюхать», замшелые камни с табличками: «Памятник архитектуры кывырнадцатого века. Руками не трогать!» И тогда единственным нашим желанием было сбежать от нудной тетки-экскурсовода, набулькаться газировкой под завязку, искупаться в пруду, начихав на плакат «Купаться запрещено». А теперь я хочу такого же «окультуривания» здесь? Почему, если эту казенную, прилизанную «заповеднистость» с пыльными экспонатами под стеклом я с детства не переношу?!

Вот, посмотри, вокруг тебя — не «уголок дикой природы», причесанный и асфальтированный, а самая настоящая, без дураков, природа. И ты здесь один на один с ней, без экскурсовода. А она смотрит на тебя и думает, на что ты способен: сможешь понять или захочешь асфальтом закатать...

Я стоял, удивленный этой простой мыслью и слушал лес. Вот он: столетние деревья в кипении листвы, кустарники, травы, цветы. Переговариваются тихим шепотом листья, а птицы и звери заняты своими обычными делами и не спрашивают моего разрешения. Я им совершенно не нужен, я не заслужил ни любви их, ни ненависти, они и заметят-то меня только, если я встану у них на пути. Лес просто живет своей жизнью, не вмешиваясь в чужую. Так же как жил по правилам, установленным древним и справедливым законом равновесия. А все эти гоблины, железожоры, холмики говорящие и прочие достижения конструкторов, они давно стали частью этого леса, частью его жизни, приняв главное правило: живи и не мешай жить другим.

И я вдруг тоже ощутил себя частью этого леса, у меня здесь дело, я могу быть здесь кому-то полезен, я часть этого единого живого организма...

Додумать мысль мне не дали. Отвлекли самым наглым образом! Я заорал и со всей силы хлопнул себя по щеке! Да как ты мог! Я тут, может быть, первый раз в жизни серьезно задумался о чем-то действительно важном, я, наконец, что-то начал понимать... я же хотел..., а ты, крылатый ночной вампир, с длинным жалом, ненасытной утробой и полным отсутствием совести, кусаться вздумал! Ты не знаешь, и даже представить никогда не сможешь, какие мысли рождались только что в голове, на которую ты нагло покусился! Одно слово — насекомое!

Щека моя онемела от удара, но по коже тонкими лапками побежало предчувствие того зуда, от которого скоро начнется безостановочное чесанье и распухнет пол-лица. Ненавижу комаров!

Впрочем, комар тут и не виноват, в принципе. Я невесело засмеялся. Как я могу в чем-то обвинять этого кровососа? Он продолжил мою мысль, проиллюстрировал, так сказать. Почувствовал себя частицей Заповедника, так, на, получи комаров и прочие радости. Вот оно, единение с природой, блин...

Когда на мой лоб спикировал следующий (или тот же самый, кто их там разберет?) любитель теплой крови, я его шлепнул легонько, почти ласково, и этот огромный, с полпальца, ночной разбойник, по-моему, отделался только нокдауном. К сожалению, он оказался далеко не последним желающим приобщить меня к местной экосистеме. Видимо, сок мухобойки крестоцветной, втертый в мои щеки, совсем перестал действовать. Да, я, конечно, часть природы и этого леса в частности, но добровольным донором для жужжащих вампиров быть не намерен. Я отломил ветку с ближайшего дерева и стал отмахивать комарам всякое желание попить нахаляву моей кровушки.

Увлекаясь этим процессом, я все же заметил, что дорога пошла немного под уклон. Идти стало легче, но я не знал, радоваться этому или не очень. Я даже остановился и задумался: дорога, судя по всему, ведет в низину, не на Болото ли я иду? Конечно, было бы обидно вернуться туда, откуда хотел выбраться.

Но, с другой стороны, есть ли смысл разворачиваться и идти в обратную сторону? Нет, мои ноги этого не выдержат. Ну и ладно, пусть. Мне уже все равно. Пойду, куда шел. Должно быть на этой дороге какое-нибудь обиталище человеческое, избушка лесника, шалаш охотничий, не могли же дорогу просто в пустоту, наугад прокладывать? А мне много не надо — крышу над головой, да место, где можно лечь. То, что я еще до сих пор не свалился от усталости и не заснул под кустом, это только потому, что иду. Если остановлюсь и сяду... нет, не буду останавливаться, комары сожрут.

Еще я заметил, что стал хуже видеть — звезд как будто стало меньше, темнота сгустилась и подобралась ко мне со всех сторон. Заканчивается моя никталопия, чем бы она ни была вызвана. Жаль, конечно, что так недолго, я уже к ней привык. Впрочем, здесь и смотреть-то особо не на что...

А через какое-то время я, кажется, даже думать перестал. Ноги шагали сами по себе, рука автоматически помахивала веткой, а в голове сквозняк шелестел обрывками слов и мыслей. Сознание будто отошло в сторонку и с легким любопытством наблюдало за шагающим на автопилоте телом.

Поэтому я чуть было не прошел мимо человека. Если бы он не бормотал что-то себе под нос, я бы его вообще не заметил. Человек! Не гоблин, не Винни Пух! Абсолютно человекоподобный человек! Не видя меня, он стоял у края дороги и копался в большой сумке, висевшей у него на животе, точь-в-точь такой, как была у Седого. Одет он был странновато, насколько я смог рассмотреть, — кожаные штаны, кожаная куртка, на ногах — высокие сапоги, на голове — бандана, по-моему, тоже кожаная, не хватало только мотоцикла с высоким рулем. Но вот что байкеру делать в лесу да еще ночью? Лица его я не видел, но понял, что это парень, причем довольно молодой. А может это местный фольклорный персонаж — Джон-Кожаные-Штаны какой-нибудь?

Пересохшее горло плохо слушалось, и когда я проскрипел «Здравствуйте», то сам не узнал свой голос.

Парень резко повернулся и заметил меня.

— А это что еще за чудо? — спросил он. Мог бы поздоровался для начала. И вдруг улыбнулся — в темноте блеснули зубы:

— Ну, надо же! Какая встреча! А я и забыл уже!

Наверное, он меня с кем-то спутал.

— Что, Ян, заблудился? — утвердительно спросил он. — Ну ничего, ничего, так тебе и надо. Может, чему-нибудь, дурачок, научишься!

— Я не совсем понимаю, почему вы...

— Потом поймешь! Дай-ка я на тебя посмотрю, — он подошел поближе, и в лицо мне ударил луч мощного фонаря, пробежался сверху вниз и погас. Человек рассмеялся и произнес:

— Ну и ну! А я-то думал, это получше выглядит.

Смеялся он странно — почти беззвучно, с тихим присвистыванием. Неприятный такой смех, можно сказать, издевательский. И зачем я свою дубинку выбросил?

— Да ты кто такой? — не выдержал я. А чего он мне тыкает?

— Кто я? Хороший вопрос! — он снова засмеялся. — А вот не скажу! Подожди, как же там было? О! Вспомнил: «...получение вами новой информации вызывает спонтанную реакцию отторжения...» и что-то еще в этом духе. Про тебя?

Я сжал кулаки. Ну, сейчас ты у меня посмеешься!

— Пить не хочешь? На, глотни.

В его руках появилась фляжка, одним движением он свернул с нее крышку:

— Пей. Давай, прям из горлышка, я не брезгливый.

Даже это я ему простил. У меня так затряслись руки, что я чуть не выронил фляжку. Махнул всё разом и даже не успел понять, что это было — не кислое, не сладкое, похоже на фруктовый компот...

— Извини, я кажется увлекся, — сказал я, возвращая пустую фляжку.

— Ничего, не комплексуй, я себе еще надавлю. Полегчало тебе?

Я кивнул.

— Вот и хорошо. Тогда шагай дальше, некогда мне тут с тобой болтать.

— Подожди, я заблудился. Куда мне идти?

— А с какой стати я должен тебе помогать? — наигранно удивился он. — Ты что, младенец беспомощный? Турист сопливый? Ты помощник механика! Ты же хозяин здесь!

— Но я же новичок, я ничего не знаю! — закричал я.

— Вот как раз и узнаешь! Тебе, может, персональная нянька нужна, чтоб за ручку водила? Пока! Не скучай!

Он шагнул с дороги и скрылся в кустах. Нет, так не пойдет! Я бросился за ним остановить, догнать, заставить...

Но этого наглеца, этого Джона-Кожаные-Штаны хамоватого не было. Еще качались ветви кустов в том месте, где он вошел в лес и растворился. Я прислушался, но звука шагов не услышал. Да что же он, по воздуху летает?

Я побежал наугад, злой и глупый, я что-то кричал, и вполне возможно, что это были не очень приличные слова. Но меня можно понять. Бросили одного в лесу — выбирайся, как хочешь! Что за люди такие! Как же так?! Холмик Полиевкт и то отнесся ко мне по-человечески, а этот...

Я побоялся в темноте заблудиться и потерять дорогу, поэтому вернулся. Чихать я на вас всех хотел! Не помогаете — и ладно. Обойдусь без вашей помощи! И крепкую увесистую палку я себе в лесу выломал. Посмотрим, кто тут еще хамить мне вздумает!

А все же, интересно, с кем я сейчас встретился? Может, это мой старший механик в новом, так сказать, облике? Похоже, но вряд ли. Не думаю, что Седой, а уж тем более Надежда отказали бы в помощи. Не верю. Надежда, она...

И разговаривал он со мной как-то странно. Как будто знал меня раньше, а сейчас, встретив, сначала не узнал. Непонятно. Спасибо, от жажды не дал умереть. Пить мне теперь совершенно не хотелось. Я даже почувствовал бодрость и прилив сил (откуда им прилить, интересно?). Только опять со страшной силой захотелось есть.

Июльские ночи коротки, и по всем расчетам давно могло бы посветлеть небо на востоке, но нет, я шел и шел, а ночь по-прежнему оставалась непроглядно темной. В свете Луны лишь смутно белели под ногами стволы обгрызенных деревьев. Сколько эта ночь может длиться? Я потерял ощущение времени, и мне стало казаться, что я уже сутки, никак не меньше, хожу по ночному лесу. А уж с того момента, когда проснулся в общежитии и начал свой первый рабочий день, вообще прошла, наверное, неделя. Все-таки неправильный у них Заповедник. Чем больше думаешь, тем больше непонятного. Я не чувствовал системы во всем, что видел здесь, не понимал логики, да и разнообразие местных персонажей еще больше усложняет картину. Как старший механик Седой может быть еще и Надеждой, девушкой, о которой не могу забыть с той минуты, как впервые увидел?

Нет, должна быть логика и четкая связь между всеми этими гоблинами, русалками, пыхтунами, говорящими холмиками, Бабами-Ягами нелетающими, котами-следопытами и прочими!

Но сначала я должен узнать, что там — в конце дороги...

Видимость ухудшилась, а я думал, что хуже уже некуда. Заметно похолодало, воздух стал сырым и плотным, и я догадался, что попал в туман. Скоро и звезды в небе потускнели, утонули в клубах серой мути. «Точно! На Болото иду!» — подумал, не останавливаясь. Погляжу, чем меня пугали на этом Болоте. Как там, в «Собаке Баскервиллей» «...остерегайтесь выходить на болото в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно...» Что ж, узнаю, стоит этих страхов бояться или нет. Мысль была не совсем, так скажем, здравая, но в тот момент она меня позабавила.

А потом на очередном шаге нога ушла вниз по колено, попав между двух бревен. Я с трудом удержал равновесие, и наклонился посмотреть, что случилось. Сомнений не было: монолитное и непрерывное полотно дороги рассыпалось. Я перешагнул несколько отдельно лежащих бревен. Под ногами зачавкало и захлюпало, я наткнулся на заросли невысокого кустарника и остановился. В плотном сыром тумане с трудом угадывались очертания низкорослых скрюченных деревьев. Плюс запах, который трудно не узнать. Теперь можно быть совершенно уверенным: я пришел туда, куда мне очень не советовали ходить. Я на Болоте.

Впереди смутно проступал силуэт большого холма. Но это был не холм. Я знал, что это такое. Давно догадался. Еще тогда, когда разглядел на стволах, из которых состояла дорога, следы зубов. Он был немного не таким, какой показали мне вчера на испытательном полигоне. Наверное, старая модель. Да, передо мной бульдозер. Бронированное чудовище с мощными лапами, гигантским телом, дюжиной голов и хвостом, которым так удобно утрамбовывать обгрызенные стволы, превращая их в ровную дорогу...

Я вцепился в этот хвост, покрытый шершавыми роговыми пластинами, и залез по нему наверх, на спину зверя-бульдозера. Высотой его лежащая на брюхе туша была метров пять, я запыхался, пока взобрался. По гладкой и широкой, как тротуар, спине дошел до неохватной, разделенной на дюжину отростков, шеи. У бульдозера осталась только одна голова. Вывернутая под невозможным углом, она лежала на спине. Из разбитого черепа торчали лохмотья проводов.

Кто же его так раскурочил, интересно? Пыхтун? Или кто-нибудь пострашнее? Я почувствовал жалость. Отличная машина, придуманная, собранная, отлаженная десятками людей, предназначенная для нужного и полезного дела. И вот она лежит на Болоте, разбитая неизвестно кем, просто груда застывшего биомяса. Почему? Потому что не вписалась в систему этого Заповедника, нарушила какие-то правила, и Заповедник уничтожил её? Или просто оказалась в неподходящее время в неподходящем месте?

Утром Седой говорил, что наша задача — найти пропавший бульдозер, так это, наверняка, он и есть.

Что мне теперь делать? Идти обратно? Сил уже нет. Вымотала меня эта бесконечная ночь, до предела вымотала. Никуда я не пойду, буду сидеть здесь и ждать, когда меня найдут. А когда придут за мной, скажу: «Вот, я вам бульдозер нашел».

И я повалился на твердую спину киберчудовища, с наслаждением вытянув свои разбитые ходьбой ноги. Хорошо-то как! Я даже, наверное, посплю здесь. Тело мое наконец-то получило то, что хотело так давно: покой и неподвижность. Вот поесть еще чего-нибудь, и я был бы вполне доволен жизнью.

Положив ладони под голову, я просто лежал, ждал сон и слушал звуки копошащейся во тьме болотной жизни. Раньше я не обращал внимания, а теперь, закрыв глаза, хорошо слышал бульканье, чавканье, сопенье, шипенье, тихий свист, но все это было где-то далеко внизу и меня не волновало. Пусть себе копошатся. Даже слитный гул комариных стай над головой не беспокоил. Я почему-то перестал ощущать их укусы. Где-то я читал, что такое бывает.

Сознание лениво плавало по волнам покоя. Не помню, о чем я думал, помню, что мне было хорошо.

И когда увидел Стаса, вышедшего из зарослей камыша, то не удивился и даже не сильно обрадовался, только привстал на локте и вяло помахал ему рукой: «Привет, Стас!». Он как-то странно, искоса, посмотрел на меня и вдруг, согнувшись и скрючившись, превратился в Капитоновну. Старушка подошла ближе, в руках у нее была кружка молока. Я еще успел удивиться: опять стал хорошо видеть в темноте — и Капитоновну, и даже молоко в кружке с пышной желтой пенкой, а когда подумал, что это, наверное, сон, фигура кибер-Яги закачалась, поплыла и исчезла.

А я балансировал на тонкой грани между сном и явью и наслаждался этим — всё казалось возможным и легким, понятным и достижимым, мысли парили белыми пушистыми облачками, я прыгал, забавляясь, по этим облачкам, чувствуя, как они мягко пружинят под ногами.

А потом пришла она. Я знал, что именно она, а не зануда Седой найдет меня, но всё равно обрадовался. Легко, как по лестнице, она поднялась по хвосту бульдозера и, подойдя ко мне, присела рядом.

— Ты ждал, и я пришла, — сказала она.

Я сидел напротив нее и молчал. Молчал и любовался. Рассматривал ее глаза, ресницы, губы, пытался понять, как получилось это лицо, на которое я не могу не смотреть, кроме которого мне ничего сейчас почти ничего не нужно.

А она сначала подняла брови, удивляясь моему молчанию, но, конечно, все поняла — для этого даже мысли не нужно было читать, — улыбнулась и вскинув голову так, что светлые пряди мягко взлетели, чуть откинулась назад, словно говоря: что ж, смотри, если хочется. И я смотрел. Не знаю, сколько времени прошло... Ах, мне б тобой налюбоваться, мне на тебя бы насмотреться! Еще бы смелости набраться и рассказать, как плачет сердце...

— Почему? — спросил я.

Она вздохнула.

— Ян, ты же сам прекрасно знаешь ответ. Зачем объяснять очевидные вещи?

— И все-таки.

— Хорошо. Просто представь, что бы ты делал и о чем думал, если узнал, что твой старший механик, твой инструктор и экскурсовод в Заповеднике — не замшелый старичок Седой, а молодая девица?

Я представил. И аж передернуло — до того неприятная получилась картина. Достаточно вспомнить, как я вел себя, когда увидел ее в первый раз в избушке Капитоновны. Уж я-то себя знаю. Дико глупею, общаясь с симпатичными представительницами рода человеческого, а если еще и настолько симпатичными!..

Она улыбнулась, видимо, прочитала мои мысли:

— Вот видишь, ты сам всё понимаешь. Что бы ты делал? Смотрел бы на мои ноги, выпрашивал телефончик, предложил культпоход в кино?

Я опустил голову. Она была права. Стопроцентно права. Если бы она была рядом, то кроме нее в Заповеднике я бы ничего не увидел.

— Поэтому лучшим вариантом для нас обоих стал Седой, старичок с бородой, занудный, чудаковатый и абсолютно не сексуальный. Не обижайся, я хотела, как лучше.

Я еще ниже опустил голову.

— Наше путешествие ты бы рассматривал как романтическую прогулку с привлекательной девушкой. А Седой заставил тебя шевелить не гормонами, а мозгами.

— Ты не привлекательная, — буркнул я. — Ты лучше!

— Это комплимент? Спасибо, — она засмеялась.

— Но неужели ты думаешь, что я сам бы не справился со своими гормонами? — мне было стыдно. — Что же я, по-твоему, ходячее либидо?

Она посмотрела мне в глаза. Я замер, боясь пошевелиться, казалось, ее взгляд прошил насквозь мой бедный глупый череп и дошел до затылка. Не знаю, что она там увидела, но, вздохнув, сказала:

— Наверное, справился бы. Даже наверняка справился. Но не сразу. Сначала пришлось бы пару раз дать тебе по рукам. В переносном смысле.

— А может, и по ушам. В конкретном смысле.

— Может быть, — сказала она. — Тем не менее, все получилось, как нельзя лучше. Ты был достаточно внимательным и вполне озадачился увиденным, чтобы начать думать.

— Это и было твоей задачей?

— Да. Выбить тебя из колеи привычных мыслей, заставить посмотреть на Заповедник непредвзято, избавиться от шаблонов, научиться видеть то, что есть, а не то, что тебе хочется видеть.

— И зачем все это?

— Ну, это элементарно, Ян, — протянула она. — Самая банальная проверка на профпригодность. Работник Заповедника должен обладать гибким мышлением, фантазией, умением приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам и не бояться неизвестного.

— Ах, вот как! Да, мог бы и сам догадаться.

— Ты и догадался. Давно уже. Только боялся себе в этом признаться. Почему-то тебе кажется, что это тебя унижает.

— Значит, вся наша погоня за неизвестными злодеями — ненастоящая, все было запланировано, так?

— Нет, Ян. Все было по-настоящему. И опасность Заповеднику грозила нешуточная, если бы мы с тобой не догнали того человека.

— Ну и как я? Прошел тест на профпригодность?

— В принципе, больше да, чем нет. Тут все зависит от тебя.

— То есть, если правильно сформулировать, захочу ли я работать в Заповеднике или сбегу?

— Можно и так сказать.

— Но подожди, ты же легко читаешь мои мысли и должна знать ответ.

— О твоих идеях заняться «свободным программированием» или компьютерными играми? Ты же сам не веришь в эти идеи, признайся. Такая работа не для тебя. Иначе ты бы еще вчера сбежал.

Я промолчал. Об этом она тоже знает? Неужели я действительно так «громко» думаю?! Как же все-таки неприятно, когда собеседник читает твои мысли! Чувствуешь себя абсолютно беззащитным и жалким...

— Как же мне это надоело!

— Поверь, мне не доставляет удовольствия слышать твои мысли. Не потому, что они плохие или злые, а просто потому, что знаю, насколько для тебя это неприятно. Но я не могу не делать этого — ты слишком сильно эмоционируешь!

— Странное слово.

— Зато точное.

— Ладно, если ты так хорошо знаешь меня и мои мысли, скажи тогда, чего я хочу на самом деле? Я, например, этого не знаю.

Мне не понравилось, как это прозвучало. Хотел сказать с вызовом, а получилось робко и беспомощно.

— Это как раз довольно легко, Ян. Ну, во-первых, ты хочешь меня поцеловать, думаешь, что мои губы созданы для поцелуев, а не для того, чтобы всякие гадости про тебя рассказывать.

Я почувствовал, что краснею. Дурак, сам же попросил!

— Ну, я не о том, я про другое. Зачем издеваться?

— Хорошо, я поняла, — она стала серьезной, — не будем про подавляемые силой воли желания. Ты хочешь, чтобы я разобралась в сумбуре твоих мыслей и чувств и сказала, что тебе нужно от жизни и как тебе нужно жить, чтобы быть счастливым, правильно?

Формулировка у неё, конечно, глобальная, я как-то мельче перед собой задачи ставил.

— Каждый человек хочет немного счастья. И я в том числе.

— Эх, Ян, ты сам всё о себе знаешь, почему боишься признаться и решить раз и навсегда?

— Не люблю слово «навсегда».

— Хорошо, я попробую, но запомни: ты сам просил. Итак, ты хочешь жить интересно, пусть без стабильности и уверенности в завтрашнем дне, главное, чтобы не было скучно. Работа тоже должна быть интересная, если она не популярная и не престижная, то нужная лично тебе и самое главное — о, тщеславие! — чтобы эта работа была нужна всему человечеству, на меньшее ты не согласен! Причем материальная сторона тебя интересует мало. Конечно, совсем без денег нельзя, это ты прекрасно понимаешь, но работать только ради того, чтобы заработать их побольше — скучно и пошло, ты в этом уверен. Но почему ты думаешь, что если узнают об этой твоей точке зрения, тебя не поймут?

— Это не современно, — буркнул я.

— Ну да. Наверное, поэтому ты хочешь славы и известности. Нет, не сенсации, не минутной популярности. Лучшей наградой для тебя будет признание твоих заслуг мудрыми, уважаемыми людьми.... И в то же время, тщеславию в тебе противоречит твоя скромность, порой излишняя и переходящая в неуверенность. Ты мечтаешь добиться многого: свернуть горы, сделать что-то полезное и нужное всем и постоянно боишься, что у тебя не хватит сил и способностей, что другие сделают это лучше. А что касается твоего отношения к другим людям... Невероятно, Ян! Как ты можешь в наше время оставаться таким романтиком?..

— Хватит!

— Но ты же сам просил!..

Теперь я представляю, что может ощущать лягушка под скальпелем чрезмерно любознательного студента!

— Хватит.

Она поняла, замолчала. И только тихое:

— Извини...

Мы молчали. Что мне было делать? Обидеться? Но обижаться сейчас просто глупо. В чем она виновата? Если обижаться, то на себя. А это глупо вдвойне. Я был смят и раздавлен — меня вывернули наизнанку и размазали тонким слоем по лабораторному стеклу вместе со всей моей глупостью и наивностью.

— Ты, наверное, в детстве любила кошек мучить, — выдавил я.

Она засмеялась. Легко и весело.

— Молодец! Я знала, что ты справишься!

— Спасибо за доверие. Медаль мне не полагается, как пострадавшему от глубокого ментального сканирования?

— Не злись, я понимаю, как тебе плохо. Правда. Очень хорошо понимаю, мы все когда-то через это прошли. И кстати, ты очень высокого мнения о моих способностях. А на самом деле я просто хорошо изучила твое личное дело. Слушай, Ян, а хочешь мои мысли прочитать? Хочешь?

— Конечно! — ответил я, не задумываясь

— Хорошо. Тогда сядь свободно, попытайся расслабиться. Дыши глубоко и ровно. Смотри мне прямо в глаза.

— С удовольствием!

Она придвинулась ко мне, кончиками пальцев слегка помассировала себе виски. А я сначала только смотрел и удивлялся, какие у нее красивые глаза и даже не мог понять, какого они цвета, было в них тепло ясного летнего утра, словно тонкие лучики солнца попали в них и застыли, светясь. А потом я перестал их видеть — в голове моей взорвался фейерверк образов, картин, красок, они закружили, растворили меня в себе. Я с трудом мог различить что-то знакомое — слишком ярко, необычно и красочно. Цвета эмоций переполняли меня, я ощущал её мысли теплыми оттенками розового, голубого, желтого и зеленого, я всматривался в них, пытался понять, осмыслить, запомнить, но они уже сменялись новыми. И вдруг я увидел себя её глазами, догадался, что это именно я — бледного вида существо с глупым грустным взглядом, но в этот момент я знал ее чувства лучше своих — я ощутил ее симпатию к этому существу... удивился... И всё кончилось.

Я снова увидел ее напротив: лицо напряжено, губы плотно сжаты, глаза закрыты. Было ли правдой то, что я почувствовал? А могут ли чувства обманывать?

Она чуть вздрогнула, словно проснулась, открыла глаза и посмотрела на меня. Как-то робко улыбнулась:

— Ну как? Много увидел?

А я смотрел на нее и, наверное, крайне глупо выглядел.

— Что с тобой, Ян?

— Это правда? — спросил я.

— Что правда? О чем ты? Что ты такое увидел? — она казалась искренне удивленной.

Я был осторожен. Предельно осторожен. Я не думал об этом и даже тени мысли не допускал в сознание. И очень надеялся, что она не услышит, о чем я сейчас чуть не подумал. Она не поняла, нет, она не могла это услышать. Но сразу почувствовала, как изменилось мое настроение.

— Это становится забавным. И что же ты сумел обо мне такое узнать? — она улыбалась, но я без всякого чтения мыслей уловил ее неуверенность.

— Пусть это будет моей маленькой тайной! — ответил я, не в силах сдержать самодовольной улыбки.

Она внимательно и очень серьезно посмотрела на меня:

— Да ладно, Ян, ничего ты не узнал, показалось что-то, а теперь какие-то тайны выдумываешь! Я старалась думать о самом хорошем и добром и передать это тебе. Да гляжу, перестаралась...

Ну уж нет, меня таким простым трюком не проведешь. Я просто физически чувствовал, как она сейчас пытается прочитать мои мысли, у меня аж в затылке зачесалось. Не могу отказать такой прекрасной девушке в этом маленьком желании! Нахально улыбаясь, посмотрел ей в глаза и стал думать очень живо и ярко, с подробностями.

Она не выдержала и трех секунд.

— Какой же ты хам, Ян, и наглец к тому же! — у нее даже губы задрожали от возмущения. — Не ожидала от тебя такого!

— Извини, это ты меня с ума сводишь! — без малейшего раскаяния ответил я, непроизвольно облизываясь — я вдруг почувствовал вкус её губ — слишком яркую картинку представил, наверное. Даже сам поверил. И она могла обидеться теперь, вообще встать и уйти... Но она вдруг рассмеялась. Звонко и весело. И совершенно искренне.

— Молодец, Ян! Ты быстро учишься.

— Я способный.

— Да, я заметила. Всё, постараюсь больше не слышать твои мысли.

— Конечно, ты больше не будешь этого делать. Ты теперь знаешь, о чем я буду думать!

— Не дождешься! А еще раз так нагло полезешь целоваться, даже мысленно — укушу! Понял?

— Хорошо, я буду об этом помнить, — ответил я.

— Ну вот и договорились. Мир?

— Конечно, мир. Слушай, а что мы тут вообще делаем до сих пор? Сидим в темноте, в сырости и тумане, будто поговорить больше негде! Пора нам выбираться из этого Болота. Пойдем отсюда!

— Пойдем, — сказала она и протянула мне руку.

Я поднял свою и прикоснулся к ее маленькой ладошке. Нет, прикосновения я не почувствовал. Потому что проснулся. Сначала я этого даже не понял. Просто ощутил себя лежащим на чем-то твердом в неудобной позе.

Я вскочил. Да, я был там же, где и раньше — на Болоте, на спине бульдозера и вокруг холодный туман. Но её не было рядом...

Неужели всё мне приснилось? Да нет же, я видел её так ясно, я помню каждое слово, каждый взгляд! Она была здесь! Мне казалось, что я до сих пор чувствую запах ее духов — тонкий аромат жасмина. Неужели сон?! Слишком реальна она была... скорее поверю, что это Болото вокруг меня сон! Как мое подсознание, или кому я там еще обязан, могло приснить мне такое? И зачем?

Лучше бы не просыпался!

Я долго бегал по спине бульдозера, возмущался и ругался, но успокоившись, почувствовал, что больше всего хочу спать, а не разбираться в причудах подсознания и толковании сновидений.

«Может, она опять мне приснится?» — подумал я и заснул.

Глава восьмая, в которой я спорю и пью кофе

Сквозь сон услышал голоса. Незнакомые. Разговаривали двое. Они пытались говорить тихо, наверное, не хотели меня разбудить. Первый чуть повизгивал, срывался на фальцет, второй басил, к тому же слегка шепелявил.

Я не открывал глаза и не шевелился, пусть думают, что я еще сплю. А я полежу-послушаю, кто это здесь меня нашел.

— Когда же ты, наконец, наешься, а? Ты посмотри на себя — раздулся так, что ног уже не видно! И опять тебе жрать! — это было сказано визгливым голосом.

— А почему бы и не пожрать? — прогудел второй.

— Пожрать, пожрать, — прошипел первый. — Ты просто желудок с глазами! Знаешь, мне в последнее время кажется, что если бы не я, ты бы давно уже сам себя жрать начал, прорва ты ненасытная!

— А чего ты обзываешься, а? «Прорва» какую-то придумал, как скажешь, не поймешь тебя! — обиженно пробурчал «желудок с глазами».

— Не надо тебе это понимать, ты пойми другое: интеллигентное мыслящее существо жрать нельзя!

— А чего с ним делать?

— Разговаривать с ним, общаться. Нет ничего прекрасней беседы с культурным, воспитанным человеком!

— А кто тебе сказал, что этот — культурный? — недоверчивый бас.

— Да ты посмотри на него, какой же он еще? Одухотворенное лицо, высокая линия лба, выдающая незаурядный ум и способности. Не обращай внимания на его одежду — видимо, на его долю выпали нелегкие испытания. Но, я уверен, он достойно их выдержал!

Так. Говорят они, конечно, обо мне. Кто там хочет меня сожрать, интересно? Встану сейчас и как дам по лбу! Мне, «интеллигентному, мыслящему существу», это без проблем! Моя верная дубинка лежала рядом — оказывается, я спал не выпуская ее из рук. Еще посмотрим, кто кого съест!

Я собирался вскочить и броситься в атаку, но решил еще немного послушать.

— Пойми ты, пустая голова, — продолжал между тем тот, который разглядел мой высокий лоб, — если сожрать всех умных культурных людей, то загнемся от скуки здесь. Ни поговорить не с кем, ни поспорить!

— А пожрать?

— Не дам я тебе его жрать, так и запомни! Не дам и всё тут!

Что ж, меня это обнадеживает.

— А я хочу!

— Сходи себе пару крокодилов найди, перекуси. А если сожрешь мне собеседника, как в прошлый раз, то буду я тебе враг номер один! Никогда тебе этого не прощу!

— Ну и разговаривай с ним, сколько влезет, а потом я его съем!

— Да?! А завтра я с кем буду разговаривать?

Я разыграл маленькую сценку пробуждения. Хуже всего было то, что, открыв глаза, я никого не увидел — в пелене тумана даже окрестные деревья не просматривались.

— Кто здесь? — спросил я.

— Добрый вечер, молодой человек, вернее, доброй ночи! — прозвучал визгливый голос того, кто хотел со мной разговаривать. — Мы, наверное, разбудили вас своей болтовней, прошу прощения.

— Но где вы? Я вас не вижу!

— Ах, да, извините, вы, наверное, не видите в темноте так хорошо, как мы. Сейчас что-нибудь придумаем.

Метрах в двух слева от меня во тьме что-то начало светиться, как разгорающиеся угольки. Свечение становилось ярче, я не мог сообразить, что это, но вот тлеющие огоньки приблизились, и я увидел глаза. Три жутких нечеловеческих глаза: в красных светящихся кругах — узкие прорези вертикальных зрачков.

— Елки-палки! Что это такое?!

Наверное, мой голос прозвучал испуганно.

— Ой, простите, совсем забыл, какое впечатление это может произвести на неподготовленного человека, — глаза погасли. — Сейчас, сейчас. Подождите секундочку, пожалуйста, я соображу что-нибудь более привычное.

Послышалось шуршание, скрип, потом шлеп-шлеп, словно кто-то в ластах пробежал по болоту, и вдруг там, где ветвились многочисленные шеи бульдозера, вспыхнул яркий свет. Я зажмурился, а когда приоткрыл глаза, то разглядел, что свет шел от большой лампочки — самой обыкновенной лампочки ватт на сорок, а необычным было только то, что лампочка, насколько я видел, просто висела в воздухе и светилась — без всяких проводов, источников тока и прочей чепухи! Не слабо! На Болоте, ночью, в сыром тумане, висит на высоте метров семи от земли лампочка и светит себе!

И никого это, кроме меня, не удивляло. Ладно, я даже бровью не повел, сделал вид, что так и должно быть. И мелькнула успокаивающая мысль, что вижу сон.

— Ну, теперь лучше? — поинтересовался творец этого издевательства над электричеством.

— Да, спасибо, так намного лучше. Светло и ... уютно!

Я смог рассмотреть тех, кто меня разбудил. Не скажу, что это было приятное зрелище. Я увидел две головы — одну слева и одну справа — на неестественно длинных шеях. Их тела, руки, лапы или что там у них еще, скрывал туман, но насколько я мог судить, тела их были громадными, уж никак не меньше бульдозера, на котором я стоял, потому что головы этих созданий находились на одном уровне с моей. А это больше шести метров от земли!

Голова справа от меня выглядела ожившим ночным кошмаром — с пастью такой большой, что чудовище даже закрыть ее полностью не могло. Из-под приподнятой верхней губы торчали саблеобразные, мокрые от постоянно текущей слюны, желтые клыки. Над круглой мордой, заросшей густой черной шерстью, торчали два повернутых в разные стороны кривых рога. Глазки чудовища — маленькие красные бусинки возле расплющенного в пятак носа. Нехорошо они смотрели на меня. Облизывающим взглядом смотрели, с предвкушением, так сказать.

Голова второго чудовища выглядела получше. Она была меньше, чем у первого, зато у неё был лоб, что позволяло надеяться на какое-то содержимое. А вообще, голова напоминала карикатурную, увеличенную голову лягушки — широкий безгубый рот, отсутствие ушей, большие глаза с вертикальными зрачками, только их было три, а не два. Третий, полуприкрытый морщинистым веком, прорезался меж складок кожи на лбу. Значит, именно эти светящиеся глаза я видел минуту назад. Голова чудовища, так же как его длинная шея, были ярко-зеленого цвета с бурыми пятнами то ли мха, то ли плесени. Именно эта голова, как я понял, хотела со мной общаться.

— Я рад, что вам понравилась наша подсветка, — произнесла она, растягивая в улыбке рот. Ого! А зубов, зубов-то сколько! — Со своей стороны рады были оказать вам столь ничтожную услугу.

— Еще раз спасибо.

Чудовище справа что-то буркнуло, как мне показалось, весьма неодобрительно.

— Если вы позволите, я присяду, — я решил вести себя спокойно и раскованно. — А то очень неудобно разговаривать стоя.

— Какой привередливый! — на этот раз я услышал, что бормотал рогатый. Но я не успел ответить, вмешался трехглазый:

— Молодой человек совершенно прав и не ворчи, пожалуйста, неуч! Сейчас, — обратился он ко мне. — Я найду что-нибудь подходящее.

— Ну что вы! Не стоит утруждать себя!

Но трехглазая голова уже опустилась вниз и скрылась в тумане.

А я стал с вызовом пялиться на рогатого, и несколько минут мы с ним одинаково неодобрительно пялились друг друга (скорее, враг врага). Я увидел на его морде каких-то мелких насекомых, деловито шнырявших в зарослях шерсти, и содрогнулся от омерзения. До чего же отвратительное создание! Хотел бы я посмотреть на того извращенца, который создал такое безобразие и вдохнул в него жизнь! Человек этот явно с большими отклонениями!

Рогатый продолжал сверлить меня глазками с нескрываемой плотоядностью. Тьфу, гадость какая! Кунсткамера по тебе плачет!

Я отвернулся, смотреть на эту ошибку биопрограммирования не было сил. Но свою верную дубинку из рук не выпускал, делая вид, что это такая оригинальная трость, и мне просто удобно с ней стоять. Пусть только попробует сунуться — сразу по рогам получит!

— А вот и то, на чем можно посидеть, — трехглазая голова появилась в круге света. Вслед за ней из темноты медленно поднялось большое кресло. Длинная и очень тонкая рука, покрытая такой же зеленой кожей, как лицо и шея, легко удерживала кресло за одну ножку. Когда она поставила кресло рядом со мной, я успел заметить, что на зеленой руке было всего три пальца.

— Присаживайтесь, молодой человек.

Кресло самое обычное, на гнутых коротких ножках, обтянутое давно потерявшим вид и цвет, дерматином. Хотел бы я знать, как оно на Болоте оказалось. Спинка кресла была слегка влажной, словно с неё только что мокрой тряпкой вытерли пыль, но я не стал, конечно, привередничать из-за такой мелочи.

— Вам удобно?

— Да, всё на высшем уровне, спасибо, — похвалил я чудовище. Все-таки старалось.

— Весьма рад, — ответил трехглазый.

— Ну, тогда для начала давайте познакомимся. Здесь, к сожалению, некому представить нас друг другу, поэтому формальности придется опустить. Меня зовут Ян.

Трехглазый поморгал всеми своими глазами по очереди. Выглядело это забавно.

— А меня зовут... мм... как же вам лучше сказать, Ян?.. Видите ли, я оказался в неловком положении. Дело в том, что имен у меня несколько, и я в сомнении, какое из них назвать вам.

— Да не переживайте вы так. Назовите любое, какое вам нравится. Мне кажется, что нам с вами здесь и сейчас не стоит придавать значения именам. Они — просто номинативная форма для удобства общения.

Трехглазый расплылся в улыбке. Учитывая ширину его рта, я прикинул, что улыбка сходиться должна где-то на затылке. В этот момент я подумал, что вижу очередной сон, яркий и подробный. И мне стало легко и весело.

— В чем-то, Ян, вы, безусловно, правы. Хорошо, зовите меня просто — Дуософий.

— Как, извините? Не расслышал.

— Дуософий. Мне кажется, что это имя наиболее точно передает мою сущность.

Что он имеет в виду, интересно? «София» — мудрость, «дио» — скорее всего греческое «два», так он, получается, «двоемудрый»? Да уж, мания величия явно соответствует размерам тела!

— Отлично, Дуософий. Прекрасное имя. А вас как зовут? — обратился я к рогатой голове.

Она растерянно захлопала глазками и зарычала.

— Какой ты у меня невоспитанный! — посетовал Дуософий. — Бьюсь я с тобой и всё без толку. За это, Ян, называйте его не именем — не заслужил — а номером: Второй. Просто Второй!

— Вы не против? — с иронией поинтересовался я у рогатого. Он не ответил, по-моему, чихать он на это хотел. Значит, будет Второй.

— Итак, Дуософий, о чем побеседуем? Вы что-то хотели у меня узнать?

— Ну, зачем же так сразу, в лоб, что называется..., — растерялся трехглазый.

— А к чему нам долгие вступления и прелюдии? По-настоящему культурным, воспитанным собеседникам, уважающим друг друга, они не нужны. Мы, конечно, могли бы с вами, Дуософий, полчаса обмениваться скучными фразами о погоде, о том, что «туман сегодня сыроват не в меру», и «нынешний сезон не сравнить с прошлым», сделать глубокомысленный вывод, что «климат меняется, причем, как и всё прочее в этом мире, далеко не в лучшую сторону»! — я говорил и чувствовал с веселой бесшабашностью, что меня несет, язык мой, словно сам по себе болтался. Так и подмывало ляпнуть что-нибудь такое, чтобы этот «двоемудрый» глазами захлопал. — Мы, конечно, могли бы поговорить о напряженном международном положении, о политической нестабильности, о воспитании молодежи, о ценах на энергоносители, но нужно ли это нам, интересно? Мне — абсолютно нет, да и вам, думаю, тоже.

— Я в вас не ошибся, Ян. И безмерно рад, что обстоятельства свели нас сегодня вместе, и у меня появился такой собеседник!

— Так давайте сразу определим круг тем и решим, о чем будем разговаривать.

Обращался я, конечно, только к трехглазому, но не забывал поглядывать и на рогатого справа, я ждал от него любой гадости. И дубинку свою положил на подлокотник кресла, чтобы схватить в любую секунду. На всякий случай.

— Боюсь, Ян, что не смогу сейчас внятно сформулировать тематику беседы. Давайте говорить о чём угодно, о том, что в голову придет!

— Тогда, разрешите, я вас спрошу?

— Конечно!

— Почему вы не читаете мои мысли? Я уверен, что вы можете это делать, но почему-то не делаете.

Дуософий сморщился:

— Не разочаровывайте меня, Ян. Подумать даже не мог, что вы зададите такой вопрос!

— И все-таки?

— Но это ужасно скучно. Если бы я читал ваши мысли, разве получилась бы беседа? Притом, я знаю, что вы мои мысли прочитать не можете. Зачем ставить вас в заведомо невыгодное положение? Настоящее общение, согласитесь, возможно, если собеседники находятся в равных условиях.

— Полностью согласен с вами! — воскликнул я. Знаю одного человека, которому я бы с удовольствием эти слова повторил. — Я рад, Дуософий, что вы так думаете. Понимаете, я в Заповеднике недавно и меня очень раздражает, что каждый встречный не упускает возможности подслушать мои мысли.

— Понимаю вас, Ян, и сочувствую. Надеюсь, что со временем вы научитесь закрывать свое сознание от любопытствующих.

— Я тоже на это надеюсь.

— Так вы сказали, что в Заповеднике недавно?

— Да, — я не стал уточнять, насколько именно недавно.

— Это любопытно! Впечатления неофита! Всегда хотел увидеть наше сообщество свежим взглядом. Расскажите, как вам у нас понравилось?

— Ну, если одним словом, — я даже не задумался. — Странно тут у вас.

— Ну зачем одним словом? Это безумно интересно! Времени у нас достаточно, расскажите подробно!

— Что именно вас интересует?

— Всё! — заявил Дуософий.

«А почему бы и нет?» — подумал я и рассказал ему о тех существах, которых встретил сегодня, опустив, естественно, самые интимные и болезненные подробности. Дуософий оказался очень внимательным слушателем, хмурился и хихикал в нужных местах, понимающе кивал головой и сочувственно улыбался.

— Что ж, Ян, — сказал он, когда я замолчал. — Вам, безусловно, повезло: меньше, чем за сутки, вы увидели и узнали столько, сколько не удалось бы в других местах Заповедника за месяц. И вас смущает то, что не всё из увиденного вы поняли. Но я могу помочь.

— Буду весьма признателен.

— Ну, во-первых, с чего необходимо начать, ваш наставник Седой, то есть, хи-хи, Наденька, конечно, слегка неверно вас проинформировала о составе обитателей Заповедника. В частности, не упомянула, что в лесах и на Болоте можно встретить не только существ, созданных в УКСУСе. В свое время еще два учреждения: Восточносибирский Университет и НИИ Автоматики Министерства обороны проводили на территории Заповедника свои эксперименты. И теперь еще немало бродит здесь этих «экспериментов». Прибавьте сюда немалую группу так называемых модифицированных животных, которых наградили множеством функций, но они не киберы в привычном понимании этого слова. Модифицировать тоже можно по-разному, согласитесь. Когда от собаки остаются только две лапы и хвост — это еще собака или уже нечто другое? Ох, и жаркие были сражения, когда каждый свежевылупившийся экземпляр пытался найти свое место под солнцем. При желании и определенном везении вы можете найти в архивах записи того периода — очень поучительно, доложу я вам. Так вот, сегодня все, кого мы видим в Заповеднике, — результат жесточайшей борьбы за выживание, в которой победили самые приспособленные, самые сильные и умные особи. Они, безусловно, доказали свое право доминировать здесь!

«Явно же о себе, любимом, распинается!» — подумал я.

— Поэтому, Ян, не думайте, что может существовать какое-то деление искусственно созданных существ на классы и виды. Они все — дети Заповедника, влияние Болота и суровые законы природы изменили их и уравняли.

— А что тут делало НИИ Автоматики?

— А что умеют делать военные, кроме оружия? Но можно сказать, что время боевых роботов, выращенных на деньги Министерства обороны, закончилось, они оказались тупиковой ветвью в создании искусственных систем, даже в игровых секторах востребованы сегодня очень немногие. А от всех прочих даже следов не осталось, потому что Второй Отдел запустил в лес мусорщиков, дабы избавиться от металлолома, в который превратились неудачники. Мусорщиков иногда еще называют железожоры.

— А что это за второй отдел?

— Вы не могли о нём слышать, в Заповеднике не любят вспоминать о Втором отделе. По разным причинам. Но я вам расскажу, хотите?

— Конечно!

— Дело в том, что в УКСУСе было несколько отделов, занимавшихся бионикой и биоконструированием, как сейчас модно говорить. Самым продуктивным из них оказался работавший с различными фольклорными персонажами.

— Да и неудивительно — такие возможности для конструкторской фантазии! Это вам не кухонный комбайн программировать!

— Это лишь одна из причин. Но, кстати, вполне возможно, что именно из-за неё такие создания оказались весьма живучими. Они смогли вытеснить большинство конкурентов и прочно занять в Заповедник свою нишу.

— Судя по вашему голосу, вы этому не рады, — заметил я.

— Да, не рад. Слишком много было сделано ошибок, а сегодня, к сожалению, многие на этих ошибках настаивают. Консерватизм и стереотипное мышление в научных кругах — явление довольно распространенное. Но это тема для отдельного разговора, мы к ней еще вернемся. Второй отдел занимался сначала чисто прикладными вопросами и только потом, накопив достаточно опыта, начал самостоятельные проекты. Энтузиасты, работавшие там, не стали повторять природные схемы, нет, они создавали принципиально новые модели и матрицы. Изобретали то, что природа не смогла или не захотела сделать сама. Вспомните холмика Полиевкта, с которым вы познакомились сегодня. Он только внешне выглядит, как обычный холмик, болотная кочка, на самом деле это удивительное существо легко может заменить целую биохимическую лабораторию, изучая и выращивая десятки уникальных, ценнейших видов растений, к тому же обладает тонким чувством прекрасного, большой эстет, я вам скажу. И кроме всего прочего, он пишет замечательные стихи в стиле куртуазного маньеризма, могу почитать, если хотите.

Но меня интересовало другое.

— Значит, железожоров создали во Втором отделе?

— Да, это одна из самых жизнеспособных разработок. Согласитесь, конструкторы справились блестяще! И не вина отдела, что у этих созданий обнаружились недокументированные возможности. Слишком торопило руководство — и в серию пошла модель, не прошедшая полный цикл испытаний. Мусорщики научились размножаться, перешли на новую ступень развития, и теперь в Заповеднике не осталось ни грамма железа, ну, кроме серебра, конечно.

— А почему серебро осталось?

— Ну что вы, Ян, это же элементарно!

— Ах, да, конечно, что-то я стал туго соображать, — я не хотел выглядеть глупо и не признавался, что не понял, почему серебро не съели.

— Понимаю ваше состояние, — Дуософий сочувственно закивал. — Усталость, недостаток сна, переизбыток эмоций. Но через пять минут я смогу угостить вас чашечкой кофе, и вам сразу полегчает.

— Вы шутите?

— Нет, конечно! Сахар? Сливки?

— Если можно, черный и без сахара.

Где, интересно, он на Болоте найдет кофе? Но после лампочки, автономно светящейся в воздухе, стоит ли чему-то удивляться? А если я сплю, то и вообще ничего странного.

— Руководил Вторым отделом профессор Филипп Эдуардович Кнут, — Дуософий понизил голос и произнес эту фамилию почти шепотом, с театральным придыханием. — Выдающийся, гениальный человек! Да, многие считали его сумасшедшим, но могу вам сказать, что это был самый здравомыслящий человек из всех, кого знал Заповедник. Именно под его руководством создавались уникальные существа, не нарушавшие законы природы, идеально приспособленные для выполнения своих функций. Только их, я считаю, можно назвать настоящим результатом работы УКСУСа...

Вот знакомая же фамилия! Где я ее слышал? Что-то было в прессе, кто-то еще посмаковал, поиграл словами «кнутом-пряником».

— Подождите, Дуософий, мне кажется, я вспомнил, где слышал эту фамилию. Лет пять назад, кажется, был большой скандал. По-моему, ваш профессор какие-то запрещенные эксперименты с генами проводил.

— Да, Ян, вы могли это слышать. Но информация поступала в прессу в очень искаженном виде. А профессор Кнут — автор первого в мире практического опыта по биокоррекции человека.

— Жуть какая. Чего он хотел добиться?

— Того же, что и все светлые умы науки — счастья для всего человечества!

— И не слишком успешно, как я понимаю.

— Ему не дали завершить работы! Завистники и инквизиторы от науки подняли такой шум, исказив факты, что вмешались ЮНЕСКО и ООН, лабораторию закрыли, профессора лишили званий и наград, запретили работать, а все результаты многолетнего труда безжалостно уничтожили!

Дуософий был действительно расстроен. Я это видел. Казалось, еще немного — и он заплачет.

— Да, жизнь — жестокая штука, — поддакнул я ему.

— Только одно обстоятельство рождает надежду, Ян. Не все клоны профессора обнаружены и взяты под контроль. Несколько экземпляров остались на свободе, они наделены разными способностями, но все уникальны. Последние несколько лет я занят их поиском.

— Успешно?

Дуософий опять заговорил шепотом, воровато оглядевшись, словно нас кто-то мог подслушать:

— Пока я выяснил, что они на свободе и действуют. А еще я уверен: один из них находится сейчас здесь, в Заповеднике! И скоро я его найду!

— И что тогда?

— О! Тогда всё будет по-другому! Для Сада Желаний нет ничего невозможного, мы заставим Заповедник вспомнить о своем предназначении!

Не понравились мне торжествующие нотки в его голосе. Очень не понравились.

Рассказывая ему о своих приключениях, я не стал упоминать, что мы с Седым гонялись за толстяком и его роботом. Наверное, я сделал очень правильно. Не за профессором Кнутом вел нас путеводный клубочек?

— Так значит, Сад Желаний — не выдумка и существует на самом деле? — спросил я. Информации пока маловато, надо бы вытянуть из трехглазого побольше.

— Конечно, он существует, Ян. Вы же сами видели, что он сделал с Надеждой.

— Не понял, причем здесь Надежда?

Дуософий ехидно улыбнулся, отчего кожа на морде вся собралась в складки, как у шарпея.

— Да, Ян, давайте побеседуем о Наденьке, она, безусловно, этого заслуживает. Вы не находите? Прелестная девушка.

«На кого ты облизываешься, лягушонок декомпенсированный?!» Я испытал жгучее желание засветить Дуософию в глаз. В любой из трех. И не важно, в какой.

— Наденька — просто исключительный, замечательный человек, — продолжал Дуософий, не замечая моей реакции. — Я даже в чем-то ей завидую и в то же время сочувствую. Завидую силе воли и характера, потому что далеко не каждая девушка в ее ситуации пришла бы в Сад и попросила превратить ее в Седого. Поступок, согласитесь, достойный уважения. Но стала ли она счастливей, имея возможность теперь, когда захочет, надеть свою маску? Очень сомневаюсь...

Я больше не мог слушать рассуждения трехглазого о Надежде, и постарался сменить тему:

— Кстати, Дуософий, вы обещали мне рассказать об ошибках УКСУСа.

— Ну, это долгий разговор и не очень приятный.

— А если вкратце? Мне крайне интересно ваше мнение.

Мне действительно было интересно, что именно такое чудовище считает ошибкой ученых.

— Хорошо, я расскажу, раз вы просите, — Дуософий тяжело вздохнул и наморщил лоб так, что третий глаз совсем утонул в складках кожи. — Главная ошибка всех биоконструкторов УКСУСа в том, что они нарушили закон равновесия. А теперь усиленно борются с результатами своей ошибки. Возьмем хорошо знакомый вам пример — Бабу-Ягу. Типичный образец фольклорного персонажа, в меру простой для программирования. Но Баба-Яга должна жить по определенным законам, подчиняться правилам, заметьте, не вчера придуманным, а установленным древней фольклорной традицией, иначе она уже будет не тем, кого мы хотели получить. Она должна делать гадости людям, мелкие и большие. И лишь в редких случаях, путем хитрости, обмана, шантажа, её можно склонить к сотрудничеству, к выполнению какого-либо полезного дела. Если она будет просто сидеть в своей избушке, печь блины и указывать прохожим дорогу, то это уже не Баба-Яга!

— И что же, по-вашему, ее маленькими детьми надо кормить?

— Каннибализм, как и другие примеры чисто формального подхода к фольклору, вовсе не обязателен. Главное — не нарушать сам принцип существования Бабы-Яги, иначе создается противоречие, которое она самостоятельно преодолеть не в силах и тихо сходит с ума. Что мы и видим в действительности, как ни жаль.

Я задумался. Определенная логика в его словах была...

— То же самое происходит с русалками. Они — наказание мужской половине человечества за похоть и сладострастие. Выбирая их прелести, мужчина оказывался на дне в прямом и переносном смысле. И это по всем законам, фольклорным и человеческим, было правильно. А что же мы видим в Заповеднике? Русалки, которых лишили их определяющего, я бы даже сказал, системообразующего, качества, запретив соблазнять и карать тех, кто поддался соблазну, теперь в определенных условиях становятся исполнительницами мелких человеческих желаний. Я лично хорошо знаком со многими из них и, поверьте, это глубоко несчастные создания! Как им жить? Потерявшим смысл существования и лишенным своего предназначенья?! Очень серьезная ошибка конструкторов.

По той же причине, кстати, гоблины, эти нелепые создания, одного из которых вы сегодня встретили в лесу — вырождающаяся в Заповеднике формация. Всё природное стремление этих существ к анархии и энтропии, выливается у них в условиях Заповедника в банальное пьянство и антисоциальное поведение: пыхтуна из клетки выпустить, Винни Пуха в терновый куст забросить или еще как-нибудь похулиганить.

— Вас послушаешь, Дуософий, так в Заповеднике — одни несчастные создания...

— Я говорю вам правду, Ян. Не так уж и много вы здесь встретите тех, кто достаточно умен и честен, чтобы признать эту правду. Не скрою: в Заповеднике есть и более счастливые, более гармоничные создания, их немного, но они есть.

— Вы подтвердили сейчас мысль, которая пришла мне в голову, когда попытался осмыслить здешние странности.

— И что за мысль? — все три глаза, не мигая смотрели на меня.

— Заповедник не воспринимается частью реальной жизни, несмотря на то, что я уже начинаю понимать его логику, представляю структуру. Да еще эти постоянные вопросы, когда встречаешь какое-нибудь чудище лесное: запрограммировал тебя конструктор на агрессию или ты только на лицо ужасное, но доброе внутри? Неправильно это...

— То есть, Ян, вы отказываете обитателям Заповедника в праве на жизнь просто по той причине, что они созданы искусственно?

— Да нет, не совсем. Вернее, совсем нет. Я не отказываю им в праве на жизнь... но, все же... как мне сформулировать-то правильно?.. В общем, я не могу избавиться от ощущения, что их жизнь ненастоящая...

— Хм, прелестно! А вы не задумывались, что обитателям Заповедника как раз ваша жизнь, полная запретов, гласных и негласных табу, ограничений и непонятных правил, кажется ненастоящей?! И они, кстати, во многом правы.

— Не понял...

— Начнем с того, что существует масса теорий, в том числе и теологических, признающих человека созданием искусственным. Вспомним глину, из которой «по образу и подобию» слепили Адама, можно сказать, первый эксперимент по биопрограммированию. Так чем хуже вас те, кого вы встретили в Заповеднике?

Мне не понравилась ирония в его голосе. Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Дуософий опередил меня:

— Извините, я еще не закончил свою мысль. Разве может один разум быть хуже другого только по причине разных способов своего формирования? Любой современный киберинтеллект знает и умеет на несколько порядков больше, чем вы, Ян, согласитесь.

— Допустим, — буркнул я, уже понимая, куда он клонит.

— И на этом основании вы не будете считать, что ваш разум хуже, чем созданный на базе кристаллопроцессора?!

— Конечно нет, потому что...

— Да, да, я знаю, — перебил меня Дуософий. — Вы сейчас скажете, что компьютер — не человек, а искусственный интеллект — понятие вообще спорное. Еще один распространенный довод в подобных дискуссиях — это то, что искусственное создание ограничено теми рамками, которые установил человек. Но и сам человек бьется в рамках, которые установлены природой, воспитанием, моралью, законами социума, наконец, то есть, проще говоря, он тоже запрограммирован. Пусть и немного другим способом, чем дети Заповедника!

Мне стало совсем не интересно. Наш разговор напоминал мне сцену в каком-то давно читаном романе о свихнувшемся роботе, возомнившем себя венцом природы. Сейчас этот двоемудрый скажет, что человек — лишь переходное звено от обезьяны к компьютеру.

— Вас подводит ваш антропоцентризм, Ян. Он чудовищно искажает ваш взгляд на мир и мешает понять истинную суть вещей... А вот и ваш кофе!

Зеленая рука появилась из темноты, на трехпалой ладони стояло блюдце с белой фарфоровой чашкой и маленькой серебряной ложечкой.

— Вот за это спасибо! — от души поблагодарил я. Кофе был великолепен: ароматный, крепкий — именно то, что нужно.

— Давайте продолжим нашу беседу.

— Напомните, пожалуйста, на чем мы остановились, — попросил я, аромат кофе выбил из меня все мысли.

— Я справедливо упрекнул вас в антропоцентризме, который мешает вам понять значение Заповедника.

— Ах, да, вспомнил!

Ну-ну, знакомая песня. Кто-то недавно упрекал меня в антропоцентризме примерно в тех же выражениях. Я продолжал рассеянно слушать Дуософия, но больше внимания уделял кофе, который был действительно достоин моего внимания.

— Человек считает себя вершиной эволюции, венцом природы, он может смотреть только назад и, оглядываясь, видит ступени, по которым он, хомо сапиенс, поднялся к своей вершине, чтобы теперь любоваться собой и чувствовать себя центром мироздания.

— И пока никто не смог доказать ему, что он не прав, — ловко вставил я. Но Дуософий даже не заметил моего выпада и продолжал:

— А если бы человек мог смотреть вперед и правильно понимать происходящее вокруг него, то осознал, что представляет собой лишь ступень, очередную ступень бесконечного развития Разума. Причем, даже не очень высокую, замечу вам, ступень!

Он замолчал, переводя дыхание и выжидательно поглядывая на меня.

— Не хочу вас обидеть, Дуософий, — сказал я спокойно, — но подобные безответственные и провокационные заявления я слышал уже не раз.

— Я уловил ваш сарказм, Ян. И он абсолютно неуместен. Вы видите факты и умудряетесь делать на их основе неправильные выводы. Но очень скоро, уверяю, вам придется изменить свое, я подчеркиваю, ошибочное мнение. Когда вы поближе познакомитесь с обитателями Заповедника.

— Может быть, может быть, — легко сдался я. Мне надоел этот спор. Кофе я уже выпил и не мог придумать, как бы мне еще чашечку попросить.

— Кстати, Ян, вспомните свою встречу с человеком, который отказался подсказать вам дорогу и скрылся в лесу.

— Я подумал, что это был так называемый топтарь.

— Нет, что вы! Во-первых, топтари практически никогда не ходят поодиночке, тем более ночью, а во-вторых, помочь заблудившемуся путнику они не откажутся. Могу сказать вам практически со стопроцентной гарантией, что вы встретили двойника.

— Кого??

— На Болоте так бывает, особенно ночью. Можно удивляться, что вам попался только один, обычно люди встречают их десятками.

— Ничего не понимаю! Откуда двойники берутся? Да и не похож он был на меня!

Дуософий расцвел радостной улыбкой. Он торжествовал, он смог меня озадачить.

— Двойник в данном случае — это не совсем вы, скорее такой, каким вы могли бы стать, но не в нашем мире, а в одной из параллельных временных ветвей. Я, конечно, мог бы вам рассказать, Ян, теорию Кушнерского о параметрах вероятностного поля, которое проецируется на отдельные участки Болота, создавая тем самым различные интересные эффекты, необъяснимые с точки зрения классических представлений о структуре пространственно-временного континуума. С другой стороны, в этих эффектах нет ничего парадоксального, если использовать при их анализе «правило Штауфенгеймера», но оно применимо только для модели двенадцатимерной компрессивной Вселенной... К тому же, боюсь, что даже теория Кушнерского с поправками Айвазяна и Геллера не сможет достаточно просто объяснить появление двойников. Поэтому будет лучше, если вы просто запомните, что ночью на Болоте бывают встречи с двойниками. И не так уж важно, почему и как это происходит!

«Вот спасибо, объяснил!»

Всё время, пока он разглагольствовал, мне хотелось поинтересоваться: «А вас в каком отделе, такого умного, сконструировали?» Бестактный, конечно, я бы даже сказал, неприличный вопрос.

Но можно его сформулировать и по-другому. Посмотрим, что получится:

— Дуософий, хотел спросить, надеюсь, вас не обидит мой вопрос.

— Пожалуйста, Ян, спрашивайте!

— Скажите, кем вы себя считаете, кем осознаете?

— Что за наивный вопрос, Ян! Человеком!

Вот это новость! Бедное человечество!

— Да, я чувствую себя человеком, неразрывно связанным со всеми остальными людьми. Я воспитывался людьми, впитал культуру, язык, постиг искусство, науку, все достижения человеческой мысли, кем же еще после этого я могу себя ощущать? Но я человек, который шагнул дальше, я поднялся выше ступеньки человечества по эволюционной лестнице! — в его словах звучали торжество и гордость.

— Я вижу на вашем лице недоверие, Ян. Абсолютно напрасно! Сейчас вы убедитесь, насколько я совершеннее любого человека. Ну, во-первых, мое тело. Я добился полного контроля над ним. Я могу заставить его расшириться почти на километр и так же легко могу сжаться до размеров футбольного мяча. Вы так можете?

— Вы же знаете, что нет.

— К тому же я одинаково хорошо вижу ночью и днем, слышу ультразвук, могу жить на земле, в воде и под землей, переношу температуру окружающей среды от плюс ста градусов до минус восьмидесяти. Могу питаться любой формой органической материи. Но если ее нет — не пропаду — могу усваивать электрическую энергию или энергию солнца. Продолжать? Мои мыслительные способности несопоставимы с обычными: скорость обработки информации — на уровне трехразрядного кристаллопроцессора, память — абсолютная, с практически неограниченным объемом. Разговаривая сейчас с вами, Ян, при всем уважении, я использую лишь около двух процентов своего мозга. Одновременно с нашей беседой я занят решением нескольких довольно занимательных проблем, связанных с ошибками в теории звездного газа и конвергенцией пульсаров, а также по просьбе одного знакомого перевожу на Фортран «Книгу Грядущего»...

Я слушал молча, в голове вертелась фраза: «А я ещё на машинке вышивать умею...» Даже если только половина из сказанного им — правда, то... нет, этого просто не может быть!

А Дуософий разошелся:

— Я способен ощущать всю гамму чувств, доступных человеку и еще множество чувств и эмоций, ему неизвестных! Живу полной, яркой жизнью, на своем уровне развития могу позволить себе делать то, что мне хочется. У меня есть все, что мне нужно. Вернее, почти все, потому что я сам взращиваю в себе желания и стремления, чтобы потом их реализовать. Согласитесь, мыслящему существу всегда нужна цель, чтобы жить не только «почему», но и «для чего». Вы меня понимаете? Единственный мой враг — это отсутствие достойных решения задач, попросту — скука. Но нельзя же совсем не иметь врагов, это, согласитесь, было бы еще скучнее. А в борьбе с врагами, в преодолении недостатков на пути к совершенству — прелесть жизни, не так ли?

Я нашел в себе силы закрыть рот. Мысли вдруг стали четкими и ясными. Трехглазый соврет — недорого возьмет, к тому же не краснеет, судя по всему. Но если допустить на мгновенье, что он говорит правду, то почему он здесь, на Болоте, с его-то способностями? Значит, есть какой-то фактор, который не дает ему резвиться в полный рост. Ограничитель, уязвимое место. Любой нормальный конструктор, создавая такое чудовище, обязан был заложить ключ управления, даже для собственной безопасности. А кто сказал, что его создал нормальный конструктор? Может, Дуософий — вообще не кибер, а как его? — модифицированное животное — помесь слона с динозавром?! Но не может он быть неуязвимым! Думай, Ян, думай!..

И тут совершенно забытый мной Второй попытался совершить то, что я с самого начала от него ожидал. Я услышал рев:

— Надоела твоя болтовня, жрать хочу!

Огромная клыкастая пасть оказалась передо мной. То, что я сделал, я сделал рефлекторно — на сознательные действия времени не оставалось. Схватив дубинку, которая лежала на коленях, я резко выбросил руку вперед. И еще я успел зажмуриться...

Руку рвануло так, что я вылетел из кресла и разжал пальцы, оставшись безоружным. Впрочем, оружие уже не требовалось — дело было сделано. Я услышал жуткий, полный обиды и боли рев, осознал, что до сих пор не перекушен и не разжеван, и осторожно открыл глаза.

Рогатый крутил головой и дико ревел. Своей дубинкой я махнул удивительно удачно — просто повезло — нижний ее конец застрял между треугольными зубами чудовища, а верхний воткнулся в верхнюю десну — ни закрыть пасть, ни вытащить дубинку Второй не мог.

— Получил? Так тебе и надо, — прозвучал равнодушный голос Дуософия. — Приношу вам свои извинения, Ян, уверен, подобное больше не повторится. Вы только что имели возможность увидеть один из моих недостатков в действии, так сказать. И я вынужден терпеть в себе эту вторую сущность, потому что она компенсирует мою идеальность. Да, чем хуже и безобразнее он, тем чище и возвышеннее я — закон равновесия никто не отменял. Но теперь, когда моя ненасытная половина получила по заслугам, мы можем продолжить наш разговор.

Только сейчас я сообразил, а должен был понять с самого начала: передо мной не два чудовища, а одно! И вполне можно поверить его словам о расширении на километр. Я попытался представить его нынешние размеры — если одна голова слева от бульдозера, а вторая справа, а высота бульдозера — метров пять и длина с хвостом — не меньше тридцати. И только присвистнул — размеры получались более чем внушительные. Теперь я просто обязан разговорить его и вызнать, где, как и кто сконструировал уникума такого, двухголового.

— Хорошо, давайте продолжим наш разговор.

Мне не ответили, я поднял голову. Дуософия не было. Ни трехглазой головы, ни рогатой.

Странно. Почему он сбежал? Сам же предлагал еще поговорить. Ничего не понимаю.

Лампочка стала тускнеть, словно в проводке, которой у нее не было, упало напряжение, а потом и вовсе погасла. Я остался в темноте и недоумении. Думай теперь, что хочешь.

Глава девятая, в которой исполняются желания

А подумать было о чем. В первую очередь, о том, что делать дальше. Спать не хотелось, организм, усвоив кофеин, взбодрился и просил движения.

Я заметил, что вокруг уже не так темно, как раньше. Ночь, казавшаяся бесконечной, все-таки заканчивается. К тому же ощутимо похолодало, как всегда бывает перед рассветом.

А пойду-ка я обратно по той дороге, по которой пришел сюда. Лучше идти, чем сидеть — может, мерзнуть не буду. К тому же этот Хитромудрый вдруг передумает и вернётся, и кто знает, удастся ли ему сдержать людоедские порывы своей дикой половины?

Покинув кресло, в котором провел не самые худшие минуты этой ночи (все-таки кресло несравнимо удобнее ветки дерева), я спустился с бульдозера и, показав ему спину, зашагал в ту сторону, где была дорога, выложенная из древесных стволов. Над землей туман был намного плотнее, и я никак не мог её найти, а прошел уже метров триста. В Болото она провалилась, что ли?

Ну и ладно. Обойдусь без нее. Пойду туда, куда не раз ходил этой ночью: прямо, куда глаза глядят.

Я шел навстречу утру. Туман над головой поредел, и стали видны звезды — уже бледные, размытые. А прямо впереди ночь сворачивала свое покрывало, открывая дорогу рассвету. «И птицы играют на струнах зари гимн восходящему Солнцу...» — вспомнилось мне вдруг. Да, стихи — чужие или свои — понимаешь по-настоящему тогда, когда приходит время их понимать...

Я слушал отчаянно-звонкие крики птиц, которые проснулись и спешили сообщить всему миру о своей радости по этому поводу. Я глупо улыбался. Сам я сейчас, как эти утренние птицы. Встает Солнце, и уходят, растворяются ночные страхи: «потеряешься, заблудишься, пропадешь». Наступило утро, а значит, никак не пропаду.

Я не спешил, не ломился сквозь заросли, света хватало, чтобы отвести от лица колючие ветви деревьев или обойти шипастый куст.

Куда я шел, было уже не важно, главное: настало утро, а ночь, Болото и неизвестность позади. Впереди что-то радостное и светлое. Я чувствовал это. И почти не ошибся.

Сад возник предо мной неожиданно. Я, наклонившись, пробрался под ветвями могучей ели, поднял голову, и увидел его. И сразу понял, что это именно он. Сад Желаний, в который так стремился профессор Кнут со своей двустволкой; тот самый Сад, в котором Надежда научилась превращаться в Седого, чтобы дурить головы наивным практикантам.

Два высоких клена срослись кронами, создавая ворота с аркой, я прошел между ними... и всё исчезло. Остались только деревья в белом кипении цветов. И запах! Им было невозможно надышаться, и сразу закружилась голова...

Надо же: скоро середина июля, а у них тут деревья цветут. Как так? Яблоки-груши уже должны созревать. Стоп! О чем я думаю? Какие яблоки?! Желания надо загадывать!

Чего же мне пожелать-то? Чего хочу я? Пить? Или поесть наконец чего-нибудь? Да что-то и не хочется совсем. Вот если бы минералки, а то после кофе во рту пересохло...

Не, ты олух, Ян! Попал в Сад желаний, который все самые-самые желания и мечты может исполнить и о какой-то минералке думает! Нужно срочно что-то серьезное, что-то глобальное пожелать! Как там говорил Седой: «...в чем действительно сильно нуждаешься». Чего же я хочу? Странно... Ничего достойного реализации, ничего, что я хотел бы осуществить прямо сейчас! Неужели я так отупел, что и желание загадать не могу?

Ладно, не будем заниматься мазохизмом, сделаем проще. Раз этот Сад такой всемогущий, то сам должен прекрасно знать всё, чего я хочу. Вот пусть и выполнит, если сможет.

Решив так, я побрел по мягкой зеленой травке. Любовался деревьями, наслаждался цветочным ароматом. И ни о чем не думал, кроме того, что я гуляю и дышу свежим воздухом.

И когда я увидел под одним из деревьев круглый мраморный столик, на котором стоял высокий бокал с водой, брызгающей веселыми бодрыми пузырьками, то даже разочаровался. Неужели это все, на что способен Сад — бокал минеральной воды? Мелковато.

С другой стороны, я сам думал о минералке и хотел пить. Какие могут быть претензии?

Поэтому воду я все-таки выпил и, поставив бокал обратно на столик, заметил блюдце, которого там не было раньше — белое с голубой каемочкой. На блюдце лежало вызывающе огромное, ярко-красное яблоко, вкусное даже на вид. Ну вот, думал о яблоках — получи. Интересно, а груши у них здесь растут или персики какие-нибудь? Я взял яблоко и сунул в карман. Может, еще и блюдце с собой прихватить как сувенир? Тьфу ты, какие мелкие у меня желания, оказывается. Стыдно...

Но с другой стороны, нельзя не отметить, что определенный прогресс в исполнении моих желаний наметился. Я убедился, что Сад действует и желания исполняет. Подожду, вдруг Сад еще какое-нибудь желание у меня найдет. Постоял, подождал.

Но больше ничего не происходило.

Ну, нет так нет. Наверное, Сад не может в моих мыслях и желаниях найти ничего определенного. Что неудивительно, у меня та же самая проблема. И я пошел дальше.

Не думаю, что добрые заботливые руки садовников растили эту красоту. Я не сомневался, что передо мной — образец компьютерного дизайна, причем столь совершенной работы мне видеть еще не приходилось. Я даже испытал острый приступ профессиональной зависти. Программистам удалось почти невозможное — воплотить здесь ощущение чистоты, свежести, все выглядит лучше настоящего и в тоже время реальнее, чем можно представить. Замечательное место. Здесь не хочется думать о плохом, злиться. Меня наполняла тихая сладкая грусть, так бывает, когда думаешь о чем-то приятном, но прошедшем, зная, что в будущем ждет надежда...

Вот как меня растопило-то. Прямо какое-то «благорастворение мыслей в аэре счастья». Точно, благорастворение и есть. Лучше не скажешь. Поброжу еще полчасика, вспомню юность лирическую, стихи начну сочинять...

Тут я споткнулся. С трудом сохранил равновесие, обернулся посмотреть, что там под ногу подвернулось, и увидел Книгу. Да, это была действительно Книга, не книга и не книжка. И бросить ее в траву было настоящим кощунством.

Тяжелый том, страниц на 800, не меньше, в мягком кожаном переплете, на котором золотом блестело только одно слово. Название у Книги нестандартное, мягко говоря. Многие ли читали Книгу с таким названием? А я держал ее в руках, и называлась она «Ответы». И почему-то я был уверен, что эта Книга существует в единственном экземпляре.

Чего я жду? Вот они — ответы на все мои вопросы. Сад, видимо, решил, что знать ответы — и есть мое самое главное желание. Что ж, я с ним согласен.

Интересно, как тут расположены эти ответы, по алфавиту или степени важности? Я вытер рукавом мелкие капельки росы с обложки и раскрыл Книгу. Вот сейчас я все и узнаю.

Ответы начались сразу, без предисловий, вступлений, прологов всяких и титульных листов. Даже о заглавной букве не позаботились, текст на первой странице начинался сразу со строчной:

"...нашел его где-то в лесу, пригрел, откормил, вылечил от болезней, что обязательно цепляют подобные животные. Кнут назвал его Фосген. Другие имена — Кабыздох, Двуглавец, Дуософий (самоназвание). Щенок подрос, привязался к профессору, и стал для него, пожалуй, единственным другом. Впрочем, это не помешало Кнуту использовать Фосгена как материал для целой серии рискованных экспериментов. Как именно он его трансформировал, какие опыты ставил, как удалось приживить Фосгену еще одну голову — знает только Кнут, все документальные данные о том периоде работы лаборатории безвозвратно утеряны. Однако в итоге Фосген получил необычные, удивительные способности, которые далеко не полностью изучены. Достоверно известно о том, что Кнут, как человек, любящий комфорт, натренировал Фосгена на выполнение различных бытовых поручений. Так, Фосген может добывать электрическую энергию из своего тела, не пользуясь не одним известным типом генератора.

У Фосгена довольно интересный случай дуализма — два самостоятельных сознания в одном теле, с очень сложной системой дублированного управления мышцами.

Однако по причине скверного характера (это единственная сходная черта у обеих сознаний Фосгена) и гипертрофированной мании величия провести серьезное его изучение не представляется возможным. К тому же все его уникальные способности могут проявляться только в непосредственной близости от Болота. Вне Заповедника Фосген в лучшем случае будет тем же, кем был до встречи с Кнутом — беспородной бродячей собакой.

После исчезновения профессора из Заповедника Фосген ведет замкнутый образ жизни, за пределы Болота не выходит, и, по косвенным данным, занимается своими обычными делами — самолюбованием, медитацией и мелким вредительством.

Изоляция или утилизация не представляются необходимыми, так как Фосген хорошо выполняет команды, отданные с помощью ультразвукового свистка. При достаточно жестком императиве опытный оператор может использовать Фосгена в качестве виртуального голографического проектора".

Вот это да! Оказывается, вон оно как! Я поскрипел мозгами, переваривая прочитанное. Теперь многое становится понятным. «...с помощью ультразвукового свистка»! Я же там, на Болоте, присвистнул от удивления, когда размеры двухголового попытался вообразить. Так вот чего испугался Дуософий, вернее, Фосген, и сбежал. Видно, побоялся, что я начну его использовать в качестве чего? Ах, да...проектора. Знать бы еще, как.

Ладно, в следующий раз я с этим Хитромудрым по-другому поговорю, совсем по-другому! Свисток только надо раздобыть.

Дрожащей от нетерпения рукой я перевернул страницу. Ответы на все загадки Заповедника передо мной, и если остальные ответы такие же содержательные, как этот...

То, что я увидел на следующей странице Книги, меня удивило и разочаровало, причем, больше, конечно, разочаровало. Надпись мелким шрифтом в центре страницы: «Ответ загружается. Ждите» и многоточие в конце, не слишком обнадеживающее.

Я подождал. Ничего не изменилось. Закрыл Книгу, снова открыл. «Ждите...» Вот тебе и ответы на все загадки! И вообще, почему в Книге терминология операционной системы? Может, там зависло все, к едрене-фене? И откуда Книга знает, какие именно ответы мне нужны? Она тоже мысли читает? Но тогда должна знать, на какой именно вопрос мне больше всего хочется знать ответ! Про Дуософия — Фосгена мне, конечно, было интересно, но...

Всё-таки есть в ситуации элемент комизма и абсурда: держать в руках Книгу с ответами и не иметь возможности эти ответы узнать! Здорово этот Сад желаний пошутил!

Я захлопнул Книгу и сунул под мышку. Подожду.

Достал из кармана яблоко. Но откусить не успел — оно просто выпало у меня из рук — потому что я услышал ЕЕ голос! Я бы узнал его из тысячи других. Это она. Где-то рядом, здесь, в Саду, наверное, ищет меня и зовет!

Не разбирая дороги, безжалостно сбивая цвет с яблонь, я побежал ...

Разбросав в стороны тугое переплетение ветвей, я увидел её. И просто застыл на месте. То, что увидел, я вряд ли когда-то еще увижу, а то, что услышал — тем более! И точно никогда не забуду! Что это было за зрелище! Что за слова! Причем, все слова — в мой адрес.

— Здравствуй..., — сказал я обалдело.

— ...! — ответила она.

— Ну, зачем так, разве я это заслужил?

— Никогда тебе не прощу! — заявила она.

— Чем я виноват? — удивился я, и тут до меня дошло, что это я, и только я, виноват! Сад исполнил мое желание, но не помню, чтобы я такое желал.

— ...уничтожать безжалостно, наплевав на все нормы гуманизма... в колыбели... чтобы неповадно другим... таких как ты... топить в Мертвом море... на Луну без скафандра... чтоб и воспоминаний не осталось!...

Давненько никто меня так не обласкивал.

— И не стыдно тебе, а? — спросил я с укором. — Взрослый человек, шутка сказать, старший механик! А ругаешься, как восьмиклассница!

От возмущения она даже кричать перестала. А я не выдержал и рассмеялся. Это не было истерикой. Картина, которую я наблюдал, стала логическим апофеозом сегодняшней ночи. И выбор был небогатым — или смеяться или сходить с ума.

От моего хохота, кажется, с деревьев цвет начал осыпаться. И действительно было, над чем посмеяться. Никогда бы не поверил, если не видел собственными глазами, как старший механик Заповедника, неприступная Надежда свет Васильевна, она же глубоко законспирированный старичок-лесовичок, зануда, каких свет не видывал, по прозвищу Седой, стоит передо мной на зеленой полянке в сердце мистического Сада Желаний. И ладно бы просто стоит. Но что на ней надето! Последний писк моды урбаминимализма! Высокие сапожки с такими длинными и тонкими шпильками, что совершенно непонятно, как на них вообще можно стоять, а тем более ходить. Черные, с блеском, чулки, на коленях почему-то свисающие художественными лохмотьями, мини-юбка на три пальца ниже пояса (стоп, а может, это и есть пояс?), облегающая грудь маечка пронзительно желтого цвета с разрезами в самых неожиданных местах, зато пышно сбитая кружевами на локтях и кистях рук. А прическа! Сама природа, с ее извечным стремлением к хаосу не смогла бы навести больший беспорядок в этой прическе. А цветов, в которые были окрашены ее волосы, в природе вовсе не существует — по-моему, эти ядовитые оттенки зеленого, фиолетового и красного могли им подарить только новейшие достижения химической промышленности...

Неужели я мог представить Надежду такой — модерновой девицей из армии далеко продвинутой молодежи?! В каких же темных глубинах моего невыспавшегося сознания Сад выкопал эту мысль?

Когда я отсмеял свое удивление и смог говорить, то, в первую очередь, решил извиниться.

— Прости, Надежда Васильевна, если сможешь. Я сам не ожидал, что так получится. Честное слово, я о таком даже не думал. Как-то само, наверное, или Сад что-то напутал...

— Ну и что? Ты так и будешь стоять и смотреть?! Тебе, может, это нравится?

— Да!.. То есть, нет!

— Ах, вот как!

— Ты неправильно поняла! Нравится, потому что ты мне в любом виде нравишься, оказывается. Но я понимаю, тебе не нравится то, что мне это может нравиться, но ты не думай..., — я запутался.

— Комплименты у тебя получаются еще хуже, чем всё остальное! Долго ты будешь надо мной издеваться?

— Что я должен сделать?

— Подойди ко мне и прикоснись.

Получилось как ночью, на Болоте. Моя рука вместо ее ладони встретила пустоту. Девушка исчезла. Сразу и вся. И только тонкий аромат духов...

Я просто хотел прикоснуться к ней, согреть нежные пальцы в своих руках, заглянуть в её глаза... и, наверно, больше ничего не нужно было бы. Можно было умереть прямо здесь: на зеленой травке, под цветущими яблонями... Нет, если подумать, после такого как раз и стоит жить. Что есть в этой девушке, чего не было в других, которых я встречал раньше? Почему я уверен в том, что мне нужна только она? Смотришь на нее и понимаешь, что да, это её я искал так долго....

Было грустно.... Что еще расскажет Сад обо мне, чего я не знаю?..

Я куда-то шел, не разбирая дороги, и вдруг остановился, почувствовал его взгляд. Поднял голову. Он стоял в трех шагах от меня. Огромный, белый. Я понял сразу, и никто не смог бы убедить меня в обратном: он не был создан искусственно. Не программировал его великий конструктор, не отрабатывал на компьютере бесчисленные модели, просчитывая эти идеальные линии, выплавляя совершенство фигуры. Нет на Земле такого конструктора и не будет никогда. Он появился сам, материализовался из облаков или из чистого белого кипения весенних цветов.

Он стоял и смотрел на меня, как мне казалось, с любопытством и жалостью. Я заглянул в его глаза, большие, голубые, и там, в глубине этих глаз, увидел себя: каждую царапину на руках и небритой физиономии, каждый шрам на душе, каждый цветок мечты, согреваемый верой и любовью... все страхи и обиды, надежды и сомнения, — маленький человек в огромном мире.

Он что-то сказал мне, я не услышал ни слова, но как-то сразу вдруг стало легче дышать. Ну да, глуп, порой излишне наивен, впрочем, еще не поздно думать, понимать, мечтать и смотреть вперед, верить в себя и в Чудо...

Он кивнул, прикрыл глаза, словно остался доволен тем, что я его правильно услышал.

Я не смотрел под ноги, не смотрел по сторонам, я видел мягкий шелковистый пух на его округлых боках, золотистый кончик витого рога. И молча шёл. И было совсем не важно, куда он меня ведет...

Вдруг он остановился. Повернул голову, и я опять утонул в его глазах, мудрых и грустных. Хотел сказать ему что-нибудь доброе и теплое, нежность и благодарность переполняли меня. Он кивнул мне, словно прощаясь, отвернулся, напряглись жгуты мышц под атласной кожей — один прыжок, и он исчез.

«До свидания, буду рад встретиться с тобой еще раз!»

Я осмотрелся. Куда же он меня привел? Вокруг сосны и ели, лес как лес, я его всякого насмотрелся. Только здесь он какой-то ухоженный. Во все стороны меж деревьями вьются тропинки, да и сами деревья растут пореже. Да, сомнений нет — цивилизация рядом.

Я выбрал самую широкую и утоптанную тропинку и побрел не спеша. Уж здесь-то я вряд ли смогу заблудиться.

А они меня, наверное, ждали, потому что появились все сразу, толпой. И набросились с криками и объятиями. Стас полез целоваться, Ахметов крепко держал за одну руку, Михайло — еще крепче — за вторую. Словно боялись, что я убегу. Только Надежда стояла в стороне.

Меня смяли и затискали, меня забросали вопросами:

— Ты где был?! Признавайся!

— Ян, дорогой мой, вы нас изрядно напугали!

— Куда исчез утром? Почему не дождался нас на Болоте?

— Я из Кабыздоха обе его души чуть не вытряс!

— Мы уже собирались общий поиск объявлять!

— Как ты смог от локатора спрятаться?

— И как ты вообще здесь оказался, до Болота пятнадцать километров!?

Я с трудом освободился от цепких рук и крепких объятий:

— Что-то я не понял. Вы следили за мной всё это время?!

— А ты будто не догадывался! Неужели ты думал, что мы могли тебя одного в лесу бросить? — возмутился Стас.

— Вы, Ян, проходили стандартную испытательную программу, — пояснил Руслан Микулович. — Правда, кроме обычных этапов, вам пришлось пройти еще несколько нестандартных ситуаций, но это просто стечение неблагоприятных обстоятельств, дорогой мой.

— Ах, стандартную программу, значит, вот как это называется...

— Ты, Ян, не обижайся, программа обязательна для всех новых работников. Мы все через это прошли, — Стас будто оправдывался.

— Ну и как? Я прошел испытание?

— Конечно! Восемьдесят баллов из ста возможных при норме шестьдесят пять! Так что все в порядке.

В порядке?! Значит, когда я прыгал по деревьям, как неполовозрелый самец африканского шимпанзе, мне за это еще и баллы начисляли?!

— Ты лучше скажи, куда ушел с Болота? И как здесь оказался? Когда локаторы тебя потеряли, мы чуть с ума не сошли, пол-Заповедника на уши поставили!

— Меня Единорог привел, — ответил я.

Сначала они не поверили, думали: шучу. Но я спокойно и честно смотрел им в глаза, пока они не поняли, что это правда.

— Какого он был размера?

— Белый или красный?

— Что он тебе сказал?

— Где Сад? — наконец спросили все в один голос.

— Там, — ответил я и махнул рукой вдаль.

А потом развернулся и пошел куда-то, не разбирая дороги, не глядя под ноги. В лес, в Болото, только бы подальше, только бы никого не видеть и не слышать...

Это было всего лишь испытание, и ребятки от души, наверное, веселились, наблюдая за моими приключениями, попивали чаек, когда мне прокусывали ноги, когда я задыхался после встречи с Горем Луковым и траву жевал с голодухи! Ставили плюсы-минусы, графики рисовали: «Да, здесь он хорошо прошел, в эту яму не упал, как ни странно, а здесь придется понизить оценку — запаниковал и штаны чуть не потерял!..» На душе было горько и стыдно, гадостно, в общем, было.

И черт с ним, с дипломом! Пусть катится! Сегодня же уеду куда-нибудь подальше, в глушь, в деревню, к чертовой бабушке! И тудыть-растудыть все амбиции и планы! Не надо! Все забуду, не было ничего! Уеду...

Когда в голове и глазах немного посветлело, я обнаружил себя сидящим в лесу на упавшем стволе, под нависающим пологом тяжелых еловых ветвей. Что-то мелкое, радостно звеня и трепеща крылышками, стайками кружилось вокруг, где-то над головой бойко чирикала беззаботная пичуга. Запах цветов, хвои...

«Красиво здесь все-таки», — вдруг подумал я, и сам удивился этой мысли. Я же хотел бежать отсюда, хотел все это ненавидеть, порвать в клочья и забыть. Странный я какой-то человек. И чего мне надо?

Я взял в руки Книгу и открыл. «Ответы». Есть здесь ответ на самый главный вопрос?

«На сегодняшний день на территории Заповедника проживают более ста домовых, однако нет никакой информации, подтвержденной документами или свидетельствами очевидцев, о том, что какая-либо лаборатория УКСУСА, Новосибирского Университета и НИИ Автоматики Министерства обороны проводила эксперименты по созданию этих существ или подобных, наделенных теми же способностями», — прочитал я.

И что это значит? Какой смысл в Книге, если ответы рождают еще больше вопросов?!

Она подошла почти неслышно и присела рядом со мной на пенёк. На ней был темно-синий, скрывающий фигуру комбинезон и кроссовки, а я вспомнил желтую маечку, сиреневые сапоги и невольно улыбнулся.

Мы посидели молча. Говорить не хотелось.

— Странно, — через несколько минут сказала она. — Я не могу прочитать твои мысли. Раньше они сами лезли в голову, а сейчас пытаюсь их услышать — и не могу. Ты ни о чем не думаешь?

— Наверное.

— А ты не просил Единорога научиться скрывать свои мысли?

— Не помню.

Я действительно этого не помнил. По-моему, я вообще ни о чем Единорога не просил. Если только он сам решил подарок мне сделать. А пусть бы и так? Какая разница.

— А может, ты и сам научился мысли читать?

— Не знаю.

— А ты попробуй. Там, на Болоте, у тебя получилось.

Я посмотрел ей в глаза. Сначала все было так же, как в первый раз — я утонул, пропал в её глазах, сердце заколотилось. А потом услышал её тихий голос у себя в голове.

«Я не хочу, чтобы ты уезжал».

Она робко улыбнулась:

— Ну как? Услышал что-нибудь? О чем я думаю?

— Ты думаешь неправду. Только не знаю, зачем тебе это нужно, — ответил я и отвернулся.

На ветку стоящей неподалеку сосны запрыгнула белка, нагло-рыжая, пушистая. Я очень внимательно её разглядывал. Так внимательно, что понял: белка хочет прыгнуть к Надежде на колени, но боится меня. Почему-то стало неприятно, уже и белки меня боятся.

— Нет, наверное, знаю. Ты считаешь себя виноватой в том, что мне сейчас так мерзко. Напрасно. Не вини себя, ты не при чем. Просто у меня нервная система недостаточно гибкая — не успеваю реагировать адекватно при резкой смене обстоятельств... Ты была права — у меня довольно низкие интеллектуальные способности...

— Прости, я лезу не в свое дело, ты, конечно, сам должен все решить, если уже не решил. Но я просто обязана тебе рассказать, — она вздохнула. — Ты нужен нам, очень нужен всем нам и Заповеднику. Тебя выбрали, когда ты еще на третьем курсе учился — ты уже тогда проявил способности, необходимые для нашей работы. Нам очень не хватает специалистов. Сегодня на весь Заповедник — всего четыре старших механика и трое помощников, ты — четвертый. Знал бы ты, как тебя ждали! Стас перепрограммировал всех дежурных, чтобы встретили тебя, как родного, Пахомычу уровень доброжелательности подняли, он до сих пор в общежитии каждого до дверей провожает. Может, конечно, зря мы так.... По-другому как-то нужно было, — она опустила голову, задумалась, — Но из тебя может получиться отличный механик, Ян, все задатки для этого есть. За твоей учебой в Университете следили очень внимательно, не понадобилось никакой коррекции, чтобы ты специализировался именно по нашему направлению, это тебе самому было интересно. Правда, один раз мы в твою судьбу все-таки вмешались, мне пришлось съездить в Москву и ... ну, в общем, помочь немного вашему ректорату, чтобы ты попал на практику именно к нам. Мне стыдно за это, поверь, но Заповеднику очень нужны механики.

Она помолчала. Вздохнула:

— У меня было шесть практикантов. Не остался ни один, все сбежали — кто на второй день, кто через неделю... Вот так. Не знаю, может, и зря тебе все рассказала. Извини, — она встала, собираясь уходить.

— Подожди, — я протянул руку и поймал ее ладошку. Она была такая маленькая, но очень теплая и сильная, и её не нужно было согревать своими ладонями...

— Ты что-то хотел спросить?

— Нет, — я отпустил её руку. Не хватит у меня смелости, чтобы спросить. Ну и ладно. Ну и пусть.

Она ушла.

А я сидел и удивлялся: почему сижу здесь, усталый и опустошенный, смотрю на деревья, цветы и небо, слушаю птиц и глупо улыбаюсь.

Я должен решить, определиться сейчас, пока есть силы и желание что-то изменить и исправить. Только после этого я смогу позволить себе заснуть. И роскошь не видеть снов.

Но я уже всё решил, хватит себя обманывать! Решил еще тогда, когда первый раз утонул в глазах самой лучшей девушки в мире, еще тогда, когда первый раз открыл от удивления рот и долго чесал в затылке, озадаченный тем, что увидел в этом непонятном, необъяснимом, неправильном Заповеднике!..

И сейчас я не вспоминаю расписание монорельса из Царского Двора, а сижу и пытаюсь сообразить, как мне отключить маячок, электронного шпиона, которого заботливый Ахметов под видом лекарства от всех болезней заставил меня проглотить! А еще я думаю, что мне надо научиться плести лапти. Не дело домовому жить в кроссовке!

И я крикнул небу, деревьям, птицам, белкам, всем, кто мог услышать, крикнул так, что у самого в ушах зазвенело:

— Мне здесь нравится!

Подождал, прислушиваясь к эху, которое вернул мне лес. А потом встал и пошел. И теперь я знал, куда иду. И знал, что меня там ждут.

Конец первой части.

Часть вторая. Стажёр

— Вы кто? — Добрая фея! — А почему с топором?! — Настроение что-то не очень...

Бенедикт Орфейский

«Старое недоброе фэнтези»

Глава первая,

в которой всё не так, как планировалось

Просыпаться не хотелось совершенно. Засиделся допоздна со Стасом и его старшим механиком Игорем Ромашкиным над картой шестого сектора, много раз прогоняя всевозможные сценарии похода, и ребята отпустили меня спать, только когда я, ни разу не запнувшись, смог перечислить все двадцать пять ловушек, семьдесят шесть видов опасных растений и тридцать неприятных созданий, которые могли встретиться на маршруте.

Тимоша, конечно, обиделся: я опоздал на вечернее чаепитие, давно ставшее у нас традиционным, и отомстил. Как всегда, по-своему, по-хулигански. Подогнул край ковра, и я, зайдя в комнату и не включив свет, чтобы не беспокоить обидчивого домовёнка, споткнулся и рухнул на диван под протестующий визг пружин.

Белым мутным шаром засветился ночник (я, конечно, не догадался его включить, а всего-то нужно было пальцами щелкнуть. И зачем три дня тренировался?), Тимоша сделал вид, что проснулся и не стал себе ни в чем отказывать!

— Во-о-от! Полюбуйтесь на него! Явился, работничек! Молодой, можно сказать, подающий кой-какие надежды специалист! И при этом редкий дуб, между прочим! А как он себя ведет? Шляется допоздна неизвестно с кем и где! Приходит домой и мебель казенную ломает! О, да что я вижу! Он в одежде спать завалился! Совсем совесть потерял! Как вещи постирать и постель застелить — тебя нет, а вот помять и запачкать — ты первый! Да уж, послала нелегкая соседа — ни днем ни ночью покоя от него нет! Придется мне, Янчик, все-таки в Домовой Комитет на тебя жаловаться. Так ведь скоро с водяными станешь алкогольные напитки употреблять да русалок в дом приводить! Совсем от тебя житья не стало ... ой!

Последнее восклицание совпало с броском подушки в его сторону — я наконец-то смог выпутаться из спеленавшей меня простыни и освободить руки. Она, как я понял, хитрым образом была закреплена на книжной полке и после моего падения на диван спланировала сверху парашютом, а вместе с ней на макушку прилетело чучело книсмодис вульгарис, или попросту, ежастика.

— Ну, Тимоша! Ну, вредитель! Ежастика-то зачем?!

— Ничего-ничего! — подушка, к сожалению, разминулась со зловредным созданием. — Неповадно будет по ночам шуметь, когда приличные люди спят давно!

— Тимоша! Ты прекрасно знаешь: у меня завтра очень сложный и важный экзамен, Игорь и Стас помогали мне готовиться, — сам не знаю, зачем я оправдывался.

— Да? — удивился Тимоша очень неискренно. — А мне вот послышалось, что Игорь и Стас еще час назад кого-то до нашей двери проводили и «Спокойной ночи, Ян» сказали. Или это мне приснилось?

— Приснилось, — буркнул я, пытаясь вытащить маленькие, но чрезвычайно острые иголки ежастика из шевелюры.

— А еще мне приснилось, что у Надежды Васильевны свет почему-то долго в окошке горел. Наверное, забыла выключить.

— Тимофей Ерофеевич! А вот это вас абсолютно не касается! Ясно?

— Всё, всё, молчу, — Тимоша зажал себе рот ладошкой. — Приснится же небывальщина такая!

— А то я могу вспомнить, что позавчера мне приснилось, как один примерный и послушный домовой, у которого, между прочим, уже два выговора от Домового комитета, по водосточной трубе, ночью...

— Нет-нет-нет! — домовёнок тут же оказался у меня на плече и старательно, к тому же весьма эффективно начал выбирать из моей головы иголки. — Неправильные какие-то сны тебе, Янчик, снятся! Видно, нервная система переутомилась у тебя, загонял ты её своими экзаменами. Тебе бы чайку на ночь попить успокаивающего, с пустырником и начихалкой. Я заварю, хочешь?

— Нет уж, сам пей начихалку свою, кислятину. Лучше помоги иголки с постели собрать.

— Так мы на пол сейчас всё стряхнем, я замету потом, не бойся, — Тимоша быстро и сноровисто, несмотря на свой рост, навел порядок. — А чайку, может, все-таки того? Сообразим? Могу добросон заварить со зверобойчиком, как ты любишь.

— Спасибо, конечно, Тимоша, но я спать, глаза слипаются.

— Ну, ладно, раз не хочешь... — вздохнул Тимоша. — Сам выпью, — и побрел на кухню.

Я уже не слышал, как он там чаевничает (у него это процедура неспешная и длительная), уткнулся в подушку и отключился.

Почти сразу после этого звякнул будильник и мгновенно замолчал. Как Тимоша умудряется выключать его на расстоянии — не могу понять.

Проснулся, но так не хотелось продолжать этот процесс. «Сейчас, пять минуточек еще полежу», и начал проваливаться, уплывать в сладкую дрёму.

Нет! Подскочил, отбросив покрывало в сторону. «Вставайте, граф, вас ждут великие дела»! Опаздывать сегодня никак нельзя. У меня экзамен!

Тимоша спал в своём лапте или делал вид. Но сопел очень натурально.

Две недели доставал он меня, да так изобретательно и настойчиво, что я все-таки сплел ему лапоть. Хорошо, ребята помогли, сам я и представить не могу, что означает даже на слух звучащая дико операция «надрать лыка». Стас откопал где-то брошюрку «Народные промыслы» 1952 года издания, не иначе музей Царскодворский ограбил. Игорь притащил целую охапку «материала». «Только плести надо сразу, — предупредил, — пока не высохло».

Увидев результат моего первого опыта (два с половиной часа мучений, между прочим) — скособоченное, заметно горбатое подобие домашнего шлепанца с торчащими во все стороны острыми углами, — Тимоша долго орал, плевался и заявил, что некое криворукое дубиноголовое создание не в Университет надо было отправлять за государственные денежки, а в тундру оленей пасти.

Результат его устроил только с третьей попытки, когда я, во-первых, разозлившись, во-вторых, приобретя уже определенный навык, просто оплел снаружи лыком свою кроссовку, в которой Тимоша спал с первого моего дня в Заповеднике. И неплохо, кстати, спал, по моим наблюдениям. Домовенок, конечно, поворчал еще пару дней, что «попадешь к вам в дом — научишься спать во всякой гадости», «от тебя, безрукого, разве дождешься чего-нибудь хорошего», но при этом физиономия у него была вполне довольная. Как я понял, ему совсем не хотелось расставаться с обжитым спальным местом.

Ладно, не буду его будить, пусть выспится, решил я великодушно, но тут Тимоша открыл один глаз:

— А, проснулся, лежебока! Завтрак на столе. Да, и там, Янчик, узелок захвати с собой, не забудь, я тебе пожевать в дорогу собрал, — зевнул сладко и перевернулся на другой бок. — Сам знаешь, на свежем воздухе оно лишним-то не будет...

В 7.55 я стоял в вестибюле Административного корпуса, причем в полном одиночестве.

За полтора месяца в Заповеднике я так и не разобрался, как с местными порядками вообще соотносится такое понятие, как «рабочий день». Бывает, что с утра до обеда можно по всем этажам пройти и никого не встретить (кроме минус третьего, естественно, где контора наша расположена, там-то как раз все по правилам, не отходя ни на букву от норм трудового законодательства — с 8.00 до 17.00 и обеденный перерыв по расписанию). Зато иногда часов в десять вечера в коридорах не протолкнешься и лифта не дождешься — все бурно трудятся: чего-то испытывают, тестируют или просто активно обсуждают и спорят, пытаясь сообразить: «И что мы сотворили только что?»

В общем, интересно здесь, но порой странно. И скучать не приходится. Ни одного дня еще здесь не скучал — некогда было.

Я направился к лифту, сопровождаемый эхом собственных шагов, и тут заметил дежурного. Лохматый хоббит бежал ко мне из самого темного угла, громко шлепая босыми пятками по мрамору пола. Какой-то совсем мелкий дежурный сегодня, сутулится, голову в плечи втягивает, лицо испуганное.

— Ян Сергеевич, одну секундочку, пожалуйста!

Я остановился. Хоббит с красной повязкой на рукаве форменного комбинезона подбежал, задрал голову (росту в нем и полутора метров не наберется), пальцами загнул вверх свои кустистые брови и только после этого сообщил:

— Вас Главный администратор вызывает. Срочно!

— Горго... то есть, кхм, Афина Горгонтовна?

Он кивнул.

— Хорошо. Спасибо.

Странно, зачем это я понадобился Главному Администратору Заповедника, да еще срочно? Может, инструктаж хочет провести перед экзаменом? Ага, ни пуха ни пера пожелать и на подвиг благословить! Не её это уровень — переживать за какого-то там младшего механика.

Но что ей тогда нужно? Логика не помогала, сетуя на недостаток исходных данных, а интуиция пессимистично и уверенно предупреждала, что ничего хорошего меня в кабинете Горгоны не ждет.

И права была, как оказалось...

Задумавшись, я даже не сразу заметил, войдя в кабину лифта, что табуретка лифтера пустует. Интересно. А мне казалось, что лифтеры здесь дежурят круглосуточно. Днем — водяные и гномы — у них это наказание: у себя набедокурят, их за мелкое хулиганство или распитие алкогольных и нагружают общественно-полезной работой, а по ночам на лифтерской табуретке обычно сидит хоббит с книжкой в руках.

А тут вдруг нет никого, странно, неужели хулиганы закончились? Не верится что-то.

Кабина лифта двинулась медленно и неохотно, как обычно. А я вспомнил, что по пути к Административному корпусу не видел ни одного садовника, которые обычно в количестве десяти-пятнадцати душ трудятся на многочисленных клумбах и газонах. Они-то куда подевались?

На третьем этаже было тихо и прохладно. Тут всегда так.

Приемная Афины Горгонтовны Траузер — неслабая комнатка площадью метров пятидесяти — встретила меня канцелярским уютом, запахом цветов и суровым взглядом секретаря. Не получалось назвать секретаршей эту женщину неопределенного возраста (от сорока до ста сорока примерно), с закрученными на затылке в тугую «дулю» волосами, в коричневом шерстяном (и это летом!) платье и совершенно бронебойным взглядом серых глаз. Как её зовут я забыл, помнил только фамилию — Сухова.

— Здрасьте..., — сказал я, робко переступив порог ее владений, — Мне сказали, что ... э-э... Афина Горгонтовна вызывала...

Вопросительный изгиб редких белесых бровей, оценивающий прищур поверх очков в толстой оправе:

— А вы кто, собственно?

Я понял, что пропал и погиб, если не расстрел на месте, то понижение в должности мне обеспечено. Это надо уметь ТАК спрашивать! Захотелось сразу признаться и покаяться во всех проступках и прегрешениях, вплоть до шестилетнего возраста, когда целовался тайком с Машкой Филипповой, сбежав с ней с «тихого часа», а за три дня до того Полинке Девятской обещал жениться. Бр-р, страшная женщина! Не даром ее за глаза ребята Торквемадой называют, с такими способностями только в Инквизиции работать.

— Я... Любомиров я. Да, помощник механика, Технический Отдел.

— Ждите, — длинный сухой палец указал на кресло в углу.

Но это оказалось не кресло, а орудие пытки на ножках, в котором никак не получалось устроиться удобно (попробуй, когда снизу постоянно что-то колет, а колени почти на уровне лица находятся).

«Седой меня уже, наверное, обыскался», — думал я, наблюдая за стрелками на больших антикварных часах, медленно (слишком медленно!) ползущими по циферблату.

Торквемада поливала цветы, потом не спеша перекладывала какие-то бумажки на своем столе. Завязать с ней разговор у меня и в мыслях не было, пусть лучше вообще меня не замечает и в мою сторону не смотрит, так почему-то спокойнее.

Чтобы не представлять, как именно прокомментируют Седой и Ахметов мое опоздание, я стал думать об экзамене, который ждал меня примерно через двадцать минут. Бояться — не боялся, конечно, но точно знал, что легким он не будет. Особенно, теоретическая часть. Только учебников и справочников нужно было изучить девять томов: «Хищная флора Заповедника», «Общая классификация охраняемых существ», а к ним еще «Краткая история Заповедника», «Теория вербального управления кибернетическими организмами», «Основы бионики и модификации» — двухкилограммовый труд академика Пузенко с комментариями профессора Черниговского и еще несколько монументальных томов по робототехнике и биопрограммированию. Все-таки полтора месяца, на мой взгляд, маловато, чтобы все это усвоить.

Вот за практическую часть экзамена я почти не переживал, всего-то требовалось продиагностировать на стенде какого-нибудь монстра из КОТовского зверинца и устранить выявленную неисправность, используя так называемый «малый инструментальный набор» — а это серебряная спица, кусок сверхпроводимой смолы-липучки, да еще пара приспособлений из того, что под руку случайно попадется. В этом я, спасибо Седому, поднаторел за последние недели и давно избавился от нервного тремора конечностей, ковыряя совершенно неподходящими для того предметами в электронной начинке кибернетических обитателей Заповедника.

Полевой этап экзамена тоже не должен стать проблемой. Мне придётся вместе с группой туристов пройти маршрут в игровом секторе. Причем выступая даже не проводником (кто же мне, стажеру, доверит?), а в роли «казачка», как это называлось на местном сленге. То есть, я должен был, выдавая себя за игротуриста, во-первых, обеспечить группе веселые приключения, к примеру, крокозавра с лёжки поднять или кого-нибудь «нечаянно» в ловчую яму тычинщика спихнуть, а во-вторых, следить, чтобы никто из туристов вредной для здоровья травки не пожевал или случайно не обидел кого-нибудь действительно опасного.

Проводником в нашей группе пойдет Стас, и я не сомневался, что все закончится хорошо, получат туристы полные штаны впечатлений, а я получу зачет. Но все мои наставники дружно предупреждали: не расслабляться и настраиваться на маршрут очень серьезно, потому что невозможно предсказать заранее, что отчудят игротуристы, существа дикие и неорганизованные.

К физическим нагрузкам в процессе подготовки я привык быстро — ежедневные марш-броски по лесам и болотам, занятия в тренажерном зале, но после втискивания в мою, совсем не безразмерную, голову знаний о флоре и фауне Заповедника хотелось биться об стену. Потому как в Заповеднике росло, бегало, ползало и питалось при этом невнимательными и зазевавшимися несколько сотен представителей животного и растительного мира. А я должен знать все основные виды, уметь отличать опасные от умеренно агрессивных, знать, как их можно использовать или как защищаться от них.

Нет, думать сейчас о том, что именно не доучил и какой билет попадется — бессмысленно и даже вредно. Проверено. Справлюсь как-нибудь, не в первый раз на экзамене. И даже не «как-нибудь», а хорошо справлюсь, иначе как потом ребятам в глаза смотреть, они столько времени и сил на меня потратили. Подумаю лучше о чем-нибудь приятном, о Надежде, например...

Я чуть не подпрыгнул, когда Сухова вдруг сообщила:

— Любомиров, заходите, вас ждут.

Сказано было так, словно я опоздал минимум на час, и все это время Главный администратор, забросив дела, ждала меня, раздолбая непунктуального, все глазки проплакала.

В кабинете Горгоны один раз мне уже довелось побывать. Его хозяйка изъявила желание лично взглянуть на стажера, который сумел не только набрать рекордное количество баллов на тесте профпригодности, но и умудрился скрыться от наблюдавшей за его приключениями комиссии, поставив тем самым на уши половину персонала. Аудиенция продлилась не больше трех минут, а вся моя речь ограничилась двумя фразами: «Здравствуйте» и «До свидания».

— Радуйся, — сказал мне Седой, когда мы с ним покинули начальственный этаж. — Ты ей не понравился.

— А почему радоваться? — удивился я тогда.

— Загоняла бы, — буркнул известный любитель туманных ответов. И мы направились в столовую запивать ежевичным морсом неприятный осадок от встречи на высшем уровне ...

С моего первого визита в кабинете ничего не изменилось. Массивный, до блеска отполированный стол (мечта бюрократа), вызывающе пустой, если не считать хрустального шара, висящего без видимой опоры сантиметрах в пяти над его поверхностью. Шар светился багровым и медленно вращался. Вдоль стен, скрывая вместительные шкафы, и на полу, а частично и на потолке — цветы, цветы, цветы, тяжелые вьющиеся плети с мясистыми листьями, просто дендрарий какой-то. Причем некоторые из них (заученные сведения всплыли в памяти) довольно редкие и экзотические, а часть вообще из категории «умеренно опасные». К примеру, вон та виргилла pinnata, то есть перистая, что со скромным видом домашней бегонии торчит в желтеньком горшочке на подоконнике, в период созревания семян выстреливает их на расстояние до тридцати метров. А семена у неё — та еще радость — твердые, в палец длиной, и заостренные. Такая «семечка» прошивает кожаную куртку насквозь. Ничего себе комнатные растения у нашего руководителя!

Ну и, конечно, на месте осталась карта, так поразившая меня в прошлый визит, что я, можно сказать, только на нее и смотрел, даже почти не запомнил, как Главный администратор выглядит. На эту карту стоило посмотреть. Огромный, от пола до потолка и шириной метра два, стереографический экран, на котором хорошо видны и корпуса жилого сектора, и все игровые маршруты, темно-зелеными кронами щетинится лес, поблескивает вода в бочагах Гнилого Болота. Казалось, если присмотреться, можно увидеть туристов, развлекающихся на аттракционах или механиков с проводниками, шныряющих между деревьями.

«Какой тебе еще экран стереографический! — разочаровал меня Седой, когда я поделился с ним своими восторгами. — Так, видимость одна. Гостям пыль в глаза пускать!» Однако «пыль» эта выглядела очень масштабно и впечатляюще.

Я всё же смог оторвать взгляд от карты на стене, не без труда, признаюсь, переведя его на хозяйку кабинета.

Афина Горгонтовна Траузер сидела в высоком кресле за столом. Черное строгое платье, никаких украшений, лицо бледное, слегка запавшие щеки, острый подбородок, глаза... А вот в глаза Главному администратору смотреть не получалось, да и не хотелось, если честно. Это шар дурацкий виноват, наверное, с его кровавой подсветкой. В общем, человек я впечатлительный, поэтому в глаза Афине Горгонтовне смотреть не стал. Вместо этого рассматривал ее оригинальную прическу — черные короткие волосы с тонкой паутинкой седины подняты вверх, но не производят впечатления торчащих дыбом, впечатление короны они производят, вот как.

Да уж, что-то я слишком, как всегда, навпечатлялся...

— Присаживайтесь, Любомиров, — в ответ на мое робкое «здрасте» распорядилась Афина Горгонтовна. — Слушайте внимательно и запоминайте, — тонкие длинные пальцы с пурпурным (конечно же!) лаком на ногтях отбили короткую дробь по столу.

Хорошее начало. Оглядевшись, я обнаружил только низкий стул с прямой спинкой у двери. Осторожно присел на краешек. Осторожно — не потому, что вид у стула был дряхлый и шаткий, нет, просто рядом с ним, в небезопасной, замечу, близости раскинул свои длинные гибкие плети задушист bistorta (змеиный), весьма неприятное растение, и, кстати, плотоядное, что общеизвестно. Если его красивыми розовыми соцветьями по глупости заинтересуется небольшая птица или мышь полевая, например, то выбраться из цепких объятий им уже не светит. Один из побегов качнулся в мою сторону как-то заинтересованно. Врешь, не прожуешь, гадость крестоцветная!

— В одиннадцать ноль-ноль в Заповедник прибывают трое ученых. Ваша задача: проводить их до базы № 9, а затем до Моховой Плеши, обеспечив сохранность ценного, я подчеркиваю, крайне ценного оборудования, которое им доверено использовать. Про обеспечение безопасности людей, думаю, напоминать не стоит, это приоритет. На подготовку у вас три часа. Оборудование получите в Комитете оборонной техники, я распоряжусь, — все это она произнесла на одной интонации скучным голосом, словно наряды на уборку территории распределяла. — Вопросы есть?

Сидеть перед начальством с отвисшей челюстью не очень красиво, подумал я, надо попытаться рот-то закрыть. Какие ученые? Какая Моховая Плешь? Это что, шутка? Проверка на чувство юмора? Сейчас Горгона ехидно улыбнется и закричит: «Ага! Попался! Розыгрыш!»

Но Главный администратор Заповедника молчала. А я почему молчу? Если это не шутка, то нужно что-то сказать!

— Но как же так? У меня это... экзамен у меня сегодня. Квалификационный.

— Экзамен переносится, если вы еще не поняли.

— А... но это, я готовился... — нет, не так. — То есть, наоборот, я же не готовился на Моховую Плешь идти, я там был-то всего один раз.

— Это хорошо, значит, дорогу знаете.

Да, что-то я не то плету. Надо срочно с мыслями собраться.

— Афина Горгонтовна! Это самое... как его... я же стажер еще. Только месяц здесь. А тут сразу трое ученых, оборудование ценное... как же я их поведу? Да я не могу без наставника в Заповедник... В Правилах так написано! — тут голос мой окреп. Терпеть не могу эти Правила, еще когда расписывался в ведомости: «Изучил, обязуюсь соблюдать» долго удивлялся, что же это за Правила такие — одни запреты да ограничения. Причем некоторые совершенно нелепые. Такое, к примеру: «На территории Заповедника всем работникам строго запрещается носить носки разного цвета».

В общем, Правила эти вызывали только недоумение и здоровый смех, но сейчас они показались мне спасительной соломинкой, да нет, целым бревном, надувной лодкой с мотором, потому что там действительно был прописан запрет стажерам «покидать территорию жилого сектора без сопровождения закрепленного за ним наставника или непосредственного руководителя».

Горгона даже не поморщилась:

— Правила для Заповедника устанавливаю я, если вы забыли, и я поручаю выполнение этого задания именно вам, Любомиров.

«Но я не смогу! Я не справлюсь!» — закричал я. Только почему-то молча.

— Спасибо за доверие, конечно... — промямлил я.

— Вы справитесь даже лучше, чем сами думаете, — сказала Горгона с уверенностью. — Всё, Любомиров, если вопросов по существу нет, я вас больше не задерживаю. Путевой лист получите у секретаря.

Рот я успел открыть, уж чего-чего, а вопросов у меня хватало, но вот закрыл я его уже в приемной. Как я тут оказался так быстро? Смутно помню, как взял путевой лист — это такой документ, где подробно расписан маршрут и указано, где и что нужно получить для похода.

В кресле, в котором я мучился несколько минут назад, скрючился Ахметов Руслан Микулович собственной персоной. Впрочем, я его не сразу узнал — впервые я видел начальника КОТа не в халате, а в костюме-тройке и без любимой трубки. Хотел подойти поздороваться, сказать, какой у него роскошный галстук, но меня неудержимо повлекло мимо, мимо, прямо к двери, будто в спину батутом толкали. Успел лишь кивнуть Ахметову и вылетел в коридор.

Пока лифт не спеша сползал под землю, я крепко думал.

Заданьице я себе отхватил, конечно, веселое. Но, с другой стороны, Горгонтовна заявила, что справлюсь, значит, там ничего сверхъестественного не ожидается, наверное. Подумаешь, на Моховую Плешь сгонять, места там более или менее изученные и прирученные, так сказать. До Болота далеко, железожоры появляются редко. Наши научники частенько туда мотаются опыты ставить. Так что свожу этих ученых — огурцов моченых, а к ночи, глядишь, и вернусь. Зато какой будет повод для гордости: стажер Любомиров сам, в одиночку, сводил в Заповедник целую группу. Полевой экзамен мне после этого точно зачтут!

Вот такими бодрыми мыслями пытался я прогнать то нехорошее предчувствие, которое мерзко хихикая, подрезало крылышки моему оптимизму.

Но оно почему-то не прогонялось.

Глава вторая, в которой советы бестолковы

Для начала я направился в столовую, где, как в путевом листе было указано, должен получить сухой паек на четверых — консервы, галеты и прочие продукты, список прилагался.

В огромном зале столовой, в котором обычно питался и наш Технический отдел, и Хозяйственный, и Операторский, ажиотажа не наблюдалось. Несколько столиков было занято компанией богатырей, вяло ковырявших утреннюю кашку. По всему видно: только что с маршрута — закопченные кольчуги, бороды в пыли, глаза мутные — нелегкое, видать, дежурство выдалось. Впрочем, у них легких и не бывает.

За широкими спинами богатырей я не сразу заметил еще одну компанию, весьма примечательную. Стас, Игорь, Сергей Романович Одинцов, начальник Технического отдела, и Седова Надежда свет Васильевна, мой наставник, она же старший механик по прозвищу Седой. Судя по раскрасневшимся лицам, они что-то горячо и активно обсуждали. Я был тут же пойман и усажен за стол:

— Рассказывай!

Небрежно обмахиваясь путевым листом, я поведал о своей встрече с Горгоной и полученном задании.

— Да-а, — протянул Сергей Романович. — Я, конечно, все понимаю — Заповедник Невозможного — и удивляться, казалось бы, не стоит ничему. Но когда такое!

Под колючим взглядом Одинцова мне стало неуютно, словно я в чем-то провинился.

— Я же говорил, что всё это весьма подозрительно, — подал реплику Стас, видимо, пытаясь вернуться к разговору, прерванному моим появлением.

— И ежу ясно, что подозрительно! — взвился Игорь. — Но только никто понять не может, что происходит!

У него была привычка во время спора или мозгового штурма какой-нибудь проблемы дергать шевелюру, словно пытаясь таким образом вытянуть из головы нужную мысль. Сейчас его волосы торчали во все стороны, как иголки у ежастика.

— А еще Горгона с утра отдел предсказаний закрыла, в курсе? — спросил Стас. Он выглядел самым спокойным. — И даже двери опечатала. Кто-нибудь помнит что-то подобное?

— Если я не ошибаюсь, — нахмурился Одинцов. — В последний раз отдел предсказаний и пророчеств закрывали пять лет назад, перед нейтрализацией профессора Кнута.

— Очень неприятная аналогия! — воскликнул Игорь.

— А чем бы нам предсказатели помогли? — спросила Надежда. — С такими неконкретными данными они поле вероятности только в общих чертах могут просчитать. Может, их потому и закрыли. Чтобы панику не разводили.

— А что вообще творится? Чем вы так озадачились? — решил и я поучаствовать в разговоре.

— А ты не замечаешь, что происходит?! — возмутился Игорь. — У тебя глаз нет? У тебя носа нет?

— Причем тут нос?

— Притом! Я носом чую большие неприятности! — и в подтверждение не волосы многострадальные подергал, а свой чуткий нос.

— Что за неприятности? От кого? От ученых, которых на Плешь вести? — ну, хоть на один вопрос мне ответят, надеюсь.

— А ты, Ян, действительно ничего странного не заметил сегодня? — теперь и Стас подключился к игре «ответь вопросом на вопрос».

— И что я, по-вашему, должен был заметить?

— Ребята, он всего полтора месяца здесь...

Люблю я Надежду за то, что она чаще меня защищает, чем критикует. Седой бы уже целую лекцию прочитал о моей невнимательности и бестолковости. Впрочем, нет, не за это я её люблю, конечно.

— А ты его не оправдывай, Надя! Не маленький, должен уже сам головой работать! — Одинцов наставил на меня палец. — А ну-ка, стажер Любомиров, отвечайте нам: что вы сегодня с утра заметили странного и необычного в Заповеднике?

Остальные уставились на меня. Экзамен решили устроить. Ну ладно.

— Если не считать странным вызов к начальству и задание это...

— О нём позже. Что еще?

— Ну, не знаю даже... Лифтера почему-то нет на месте, вроде, раньше такого не бывало...

— Вот, уже теплее, — подбодрил меня Игорь. — Еще!

— Дворников не было утром, и вообще хоббитов сегодня не видел ни одного, кроме дежурного, — я вспомнил испуганный вид того босонога, который передал мне распоряжение явиться к Горгоне. — Не знаю, странно это? Или так, дело житейское?

— Ну, дежурному-то как раз деваться некуда, он существо подневольное, пока на нем повязка — захочет — не сдернет. В общем, Ян, наблюдательность твоя ниже нормы, но в целом ты небезнадежен, — подвел итог Одинцов. — А теперь слушай внимательно и соображай. Сегодня утром все, понимаешь, все, кто мог, а это несколько сот душ — хоббиты, водяные, гномы и прочие — рванули кто куда. В отделе нейтрализации сразу десять экземпляров из клеток сбежали, а там, сам знаешь, пугливых не держат. Это раз, — Сергей Романович положил передо мной мельхиоровую чайную ложку. — Отдел предсказаний закрыт и опечатан, ты слышал. Это два, — он забрал ложку у Игоря и положил рядом с первой. Нашел, тоже мне, счетные палочки. — С утра механики и проводники, короче, все полевые приказом Главного Администратора отправлены по разным маршрутам куда, как думаешь? Правильно, к Моховой Плеши. А все плановые выходы отменены, — Стас протянул ему свою ложку, Одинцов кивнул и сделал из нее третью счетную палочку. — А теперь четыре: стажера, который без году неделя в Заповеднике, посылают в полевой выход с тремя московскими учеными! Одного! — Надежда ему свою ложку отдавать не спешила, и Одинцов вместо ложки положил на стол свой крепкий кулак. — И как прикажешь все это понимать?

Да, ситуация действительно странная и непонятная, мягко говоря. Если уж мои многоопытные коллеги в растерянности...

— Ох, и намаешься ты с москвичами, — вздохнул Стас. — С ними всегда ходят группой из расчета один проводник — один ученый. Это не местные, которые без разрешения вздохнуть лишний раз боятся. Москвичи приезжают дикие совсем, думают, что тут прогулка с пикником на обочине — погладить зверушку, понюхать цветочек. А вот когда милая симпатичная зверушка полпальца оттяпает, кто будет виноват? Проводник виноват, не предупредил, не уследил. Так что я тебе, Ян, очень не завидую, хлебнешь ты с ними лиха!

— Не поминай, — буркнул Одинцов. — Накаркаешь.

— Да я нечаянно, — Стас побледнел. — Само как-то вырвалось. Тьфу-тьфу три раза!

В столовой появился Ахметов, подошел, молча подсел за наш столик.

— Говори, Микулыч, не томи, — нетерпеливо подпрыгнул Одинцов.

Но Ахметов сначала внимательно посмотрел на каждого из нас, особенно пристально на меня, потом достал свою трубку. Пальцы его слегка дрожали. Начальник КОТа тяжело вздохнул и положил трубку на стол.

— Заповедник Невозможного. Вот так, дорогие мои, — произнес он таким тоном, словно поделился главным ответом на все вопросы.

— Это мы и без тебя знаем, что Невозможного, не томи, давай по существу, — сказал нетактичный Сергей Романович.

Ахметов пристально и с осуждением посмотрел на свои пальцы. Поднял трубку, погрыз мундштук. Уже вторую неделю не курит, бросает. Но сейчас хорошо видно, как жалеет об этом.

— Ничего хорошего, дорогие мои, рассказать вам не могу, — сказал тихо и спокойно. — Только что получил приказ готовить осликов к выходу на маршрут с нашим стажером, — ткнул своей трубкой в меня, будто тут другие стажеры были. — На сборы час. Печать, подпись.

— А разве они уже все испытания прошли? — удивился Игорь.

— В том-то и дело, что нет, — Ахметов резко дернул, ослабляя, узел своего красивого галстука. — Я планировал еще недельку минимум их тестировать. Никак не получается пока систему взаимодействия синхронизировать при пиковых нагрузках...

— Но ты ей сказал? Их же нельзя в таком состоянии в Заповедник выпускать! — занервничал Одинцов.

— Сказал и не раз. А толку-то? «Значит, окончательные испытания пройдут в рабочих условиях, что более ценно», — ответил Руслан Микулович, подражая интонациям понятно кого.

Я знал, кто такие ослики. В Заповеднике, стоит шагнуть за пределы жилого сектора, начинают сбоить, а то и вовсе отключаться любые механические и электрические приборы. Исключение составляют только устройства, вживленные в биологические организмы или экранированные тремя метрами железобетона. Комитет оборонной техники несколько лет бился над этой проблемой, имелись и кое-какие успехи, например, научились выращивать мышей со встроенным чип-сканером. Но лишь недавно удалось создать животных, в которых смогли вживить целый комплект незаменимых для механика инструментов, фото-видеотехнику и прочее.

Из-за того, что оборудования хотелось установить побольше, а ослики не резиновые, в каждого вживили лишь часть устройств. Поэтому эффективно работать они могли только объединившись. И все механики Заповедника ждали окончания тестирования осликов — это же ходячая ремонтная база. Можно провести на месте полную диагностику любого кибернетического создания, на винтики его разобрать при необходимости.

— А что хуже всего — с осликами пойдёт один Ян, никого из моих техников не берут. А я сам хотел орликам нашим полевые испытания провести, — сказал Ахметов.

— В общем, чем дальше, тем странней и страньше, — подвел итог Игорь.

— А вот вам еще одна странность, — подал голос Стас, который уже несколько минут внимательно изучал мой путевой лист. — На маршрут кто-нибудь внимание обратил?

— Что там еще?! — это получилось общим хором.

— Смотрите: конечная точка маршрута — «район Моховой Плеши». Что значит «район»? Плешь — больше пяти квадратных километров площадью! Куда они идут? Это может быть и Синяя Роща или вообще Одинокий Зуб. К тому же добираться туда они должны через станцию 7.17...

— Это еще почему? — подскочил Игорь. — 7.17 — игровой сектор, это же предпоследняя станция «Нашего Среднемирья»!

— Я о том и говорю, — кивнул Игорь. — Смотрим дальше: после станции 7.17 следующий пункт маршрута — Пятая Застава, потом «База № 9» и только после нее — «район Моховой Плеши», — Стас положил лист в центр стола, чтобы все могли убедиться и удивиться. — Не находите, что это весьма странный маршрут?

— В принципе, если чисто теоретически, — протянул задумчиво Одинцов, — то до Плеши таким макаром добраться-то можно...

— Но практически — нереально. Посмотрите, там же Веселый ручей на пути!

— Ой, — сказал эмоциональный Игорь. Остальные промолчали, но по лицам было видно, что сказать им хочется кое-что посильнее.

Так, представим карту, для наглядности ту, что в кабинете Горгоны. Ага, значит, игровая линия «Среднемирья» по лесам и полям тянется на север, потом отклоняется на северо-запад. Вот где-то там располагается станция 7.17. На востоке от неё и будет Пятая Застава, граница Заповедника, и богатыри, которые охраняют, во-первых, оную границу от излишне любопытных игротуристов, а во-вторых, туристов в игровых секторах от голодных обитателей Заповедника. До Базы № 9 оттуда по прямой километров пять, может, чуть больше, а там уже и до Моховой Плеши рукой подать. А что? Нормальный, по-моему, маршрут.

— Да уж, Веселый ручей, — скривился Игорь и посмотрел на меня сочувственно. — Как же он там пройдет с москвичами, да еще с осликами?

— А ослики в тягость ему не будут, а наоборот, помогут и выручат! — сказал Ахметов.

— И помощь эта не будет лишней, — подхватил Стас. — Потому как топтари там второй год ни одной приличной тропинки пробить не могут. Это о чем-то говорит!

— Эй, служивые! — обратился Сергей Романович к сидящим за соседним столиком богатырям. — Как сейчас у Веселого ручья обстановка?

— А ты, Сергей, неужто искупаться там собрался? — спросил могучий, с седыми усами богатырь. Звали его Сидор Аскольдович (как я такое запомнил?) и был он, кажется, десятником на Пятой Заставе.

— Нет, Сидор, просто у нас одному товарищу очень нужно туда прогуляться.

— Так в чем дело? Завещание напишет, долги раздаст всем, у кого занимал, да пусть идет, — под одобрительные смешки коллег ответствовал десятник. То ли шутит он так, то ли серьезно предупреждает.

— Что, так все запущено?

— Не то слово, Сергей. А последние дни вообще нечисть шалит — не успеваем отмахиваться. Так что не пускай туда своего товарища, не советую.

— Вот вам и оперативная обстановка, — вздохнул Одинцов. — И чем только Афина думала?

— И все же выбор именно такого маршрута можно понять, — подал реплику Стас, и все повернулись к нему. — Через станцию 13.13 им пути нет, с твоими орликами, Микулыч.

Действительно, выход из станции 13.13 на поверхность оборудован в дупле старого дерева, там с одним рюкзаком запаришься по лестнице карабкаться, а с животными и правда, никак.

— А если двинуть отсюда без метро, своими ножками, то, — Игорь прикинул что-то в уме, — на Моховой Плеши они будут к утру, не раньше.

— Получается, кому-то очень нужно, чтобы москвичи попали на Плешь именно сегодня, — логичный вывод из наших размышлений и догадок озвучила Надежда. — К вечеру. А если учитывать, что на подготовку дали целых два часа, то скорее ночью.

— А что у нас сегодня ночью? Что-то особенное? — полюбопытствовал я.

— Полнолуние сегодня, — упавшим голосом ответил Ахметов. И все снова замолчали и задумались.

А что такого в этом полнолунии? Наоборот, хорошо — ночью светлее будет. Чего бояться? Оборотней? Если они вдруг и остались в Заповеднике, что я с оборотнем не справлюсь? Известно, что у них психомоторная матрица, как любая комбинированная, настолько нестабильна, что любой громкий звук, хлопок в ладони, например, запускает процесс трансформации. Еще хлопок — и обратный процесс начинается. Кому же охота по двадцать раз перекидываться туда-сюда, тут уж никакого здоровья не хватит — ни волчьего ни человечьего! Вот и прячутся оборотни, где потише и побезлюднее. Давно, говорят, их никто не видел.

Чего тогда приуныли все? Лица печальные, глазки потухшие. Смотреть на них больно. Только на Надежду одну могу смотреть, она так хороша в этом джинсовом костюмчике, подтянутая, стройная... Жаль, очень редко мне приходится своего старшего механика видеть в его настоящем облике. Эх, Тимоша, не смог я тебе признаться, что свет вчера до двух ночи горел не в окне у Надежды Васильевны, а у зануды Седого, гонявшего меня нещадно по справочнику «Хищной флоры Заповедника», под редакцией академика Головина, Специздат, 865 стр., тираж 550 экз.

— Нет, а может, мы зря драматизируем, а? — затянувшееся молчание прервал Игорь. — Может, утрясется как-нибудь? — почувствовав, как неуверенно это прозвучало, принялся сам себя убеждать:

— Ну, мало ли от чего хоббиты и гномы разбежались, мы же не знаем точно. А москвичам этим действительно какой-нибудь важный эксперимент приспичило забабахать. Сами знаете, им же всегда надо «еще вчера». Потому и маршрут такой из-за спешки...

— Ага, — перебил его Одинцов. — Потому и посылают с ними не группу опытных, подготовленных механиков и проводников, а стажера нашего, который только и умеет, что от наблюдения скрываться!

Ох, не простил мне Сергей Романович июльского приключения, когда пришлось им всем отделом по лесу побегать, жирок растрясти. Но зачем на меня-то злиться? Я не виноват, что к Единорогу забрел! Случайно получилось.

— И не успокаивать себя нужно сейчас, а думать, что конкретно мы можем предпринять, как подготовиться к возможным проблемам!

Да, Сергей Романович, вам бы попредпринимать что-нибудь, неважно что, ложку в узел завязать, например, а не сидеть просто так...

— Случится — не случится, утрясется — не утрясется, — пробурчал Ахметов, неодобрительно посмотрев на изувеченную ложку. — Какой смысл гадать, если информации нет? Мало ли, что там Траузер навыдумывала, над ней тоже начальство есть, не забывайте. А я бы сейчас прогнозистов наших послушал, в такой ситуации даже просто вероятностное поле наметить — и то хорошо. А выдумывать гипотезы на пустом месте, Сергей, дорогой, просто глупо. Чрезвычайно! Сам заниматься этим не хочу и никому не советую.

Все покивали согласно, да, мол, прав Ахметов, но где их взять сейчас, прогнозистов, и пригорюнились.

И тут Стас негромко, будто сомневаясь, спросил:

— А если у Ипполита спросить?

Что тут началось! Все так обрадовались, словно он только что секрет вечной молодости открыл.

— Стас Георгиевич! Да ты гений! Как же мы сразу не сообразили? — Игорь полез к нему обниматься.

— Выпишу премию, заслужил! — это Одинцов.

— Стасик! Дай я тебя поцелую! — и Надежда не осталась в стороне от общего всплеска радостных эмоций. А я тоже хочу! Ну, не Стаса поцеловать, конечно, наоборот, то есть, чтобы она меня, а не его.

— Молодец, дорогой! Нашел самое простое и верное решение! А мы тут глупостями занимаемся и время теряем! — Ахметов, как обычно, точен в оценках.

— А кто такой Ипполит? — спросил я. Пусть объяснят, глядишь, я и пойму, чего все так обрадовались.

Но, видимо, реплика моя была весьма неудачной, потому что коллеги враз перестали веселиться и хлопать Стаса по плечам, и осуждающе посмотрели на Надежду.

— А что я? Ну, не успела, не до того было. И так по ускоренной программе занимались...

— Да, Наденька, — нахмурился Одинцов, — это серьезное упущение с твоей стороны. Потому что идти к Ипполиту придется именно Яну, все нити событий на него завязаны. А как твой стажер сможет правильные вопросы Ипполиту задать, если даже не знает, кто он такой?

— Он справится, он же способный, — уверенности в голосе моего наставника было исчезающее мало. — Ты сможешь, Ян?

Грустно мне стало и обидно. Неужели она до сих пор не поняла? Неужели она думает, что ради её улыбки я не справлюсь с чем-то или кем-то там, чем бы оно ни было?

— Не вопрос, — сказал я. — Справлюсь, конечно. Одной левой!

— Вот и чудненько! — обрадовался Одинцов как-то уж очень наигранно. По-моему, он мне не поверил. — А мы тогда тоже кое-что предпримем.

Всё, Сергей Романович попал в свою стихию.

— Значит, делаем так. Ты, Стас, веди Яна к Ипполиту и без ответа не возвращайтесь. Микулыч, ты готовь своих орликов, час-полтора у тебя есть, успеешь еще протестировать на дорожку. И не забудь Яну объяснить, что там как включается, где нажимать. Дальше. Наденька, бери путевой лист, собери все, что нужно и может пригодиться, твой стажер — тебе и позаботиться. Игорек, на тебе, друг мой, информация. Крутись как хочешь, но узнай всё про этих ученых — чем дышат, чем думают, что на завтрак ели, а главное — зачем к нам пожаловали. А я пока ребят соберу и проинструктирую. Ты, Ян, не переживай, в обиду не дадим. Сегодня вечером все, кроме больных и немощных, будут на Плеши, так что подстрахуем. Да, и зайди ко мне перед уходом, дам один сувенирец занятный, глядишь, в дороге пригодится. Всё! Чего сидим? Дружно встали и вперед!

Глава третья, в которой предсказания туманны

Мы так и сделали. Каждый знал: когда Одинцов закипает деятельностью, сопротивляться — все равно, что с бульдозером бодаться.

В дверях столовой меня остановил один из богатырей. Я уже успел познакомиться с несколькими пограничниками Пятой Заставы, но этого не знал. Поэтому слегка удивился, когда тяжелая ладонь в пропахшей дымом кожаной перчатке легла на плечо:

— Ты, отрок, главное спокойней там, у Веселого ручья. Те, кто шибко нервничают, назад уже не возвращаются. А страшно будет — кричи, поможем. Если услышим, конечно, — и радостно улыбнулся, показывая, что это мы шутить изволим. Вот такой он, добрый и незатейливый богатырский юмор.

— Не слушай ты его, — десятник Сидор Аскольдович широким плечом оттеснил шутника в сторону. — Леса у ручья дикие, конечно, и опасные, но мы там ходим регулярно, сторожко и внимательно. Так что и ты пройдешь, если захочешь. И переправиться через ручей не проблема, мы там в узком месте пару лодок держим. Спроси на Заставе, тебе на карте покажут.

Я поблагодарил десятника за совет и подумал, что бы он сказал, узнав, с кем я туда иду...

— Стас, ты мне собираешься рассказать, что это за таинственный Ипполит-предсказатель, которого я не знаю, а знать обязан, как выяснилось? — спросил я, когда мы зашли в лифт.

— Собираюсь, конечно. Но не могу придумать, как бы объяснить подоходчивей, не всё так просто.

— А ты два раза объясни, глядишь, и соображу!..

— Не обижайся, Ян! Тут дело такое: если он почувствует, что ты не всерьёз его воспринимаешь, не веришь ему, то он тебе такого наплетет, что лучше и не спрашивать. Потому и обращаются к нему редко, несмотря на то, что он никогда не ошибается, не то что наш отдел предсказаний. Капризный он, гад, и требовательный очень. А впридачу чувство юмора у него весьма своеобразное.

— И безобразное! — вставил я. — Как у наших богатырей!

— Не без этого, — Стас хмурился и покусывал губу. — Ладно, шутки кончились, постарайся серьезно ко всему отнестись. Пушкина еще помнишь?

— Конечно.

— Вспоминай: «Златая цепь на дубе том: и днем и ночью...»

— «Кот ученый все ходит по цепи кругом», — продолжил я. — Но мне лично всегда больше нравилось про няню и кружку.

— Посерьезнее, я же просил! Дальше, про кота!

— Ладно, ладно, не нервничай! «Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит. Там чудеса: там леший бродит...»

— Достаточно, чудес нам и без того хватает.

— Стас! К чему этот экзамен по литературе третьего класса?

— К тому, — он внимательно и без намека на улыбку смотрел мне в глаза. — Кот ученый — это наш Ипполит! И всё у него, как классик описал: и цепь, и дуб. Вот только не стал бы Александр Сергеевич своему коту такой характер придумывать, как у нашего предсказателя!

— Ты это серьезно?..

— Нет, шутки шуткую! Запоминай: когда он направо идет, это значит, по часовой стрелке вокруг дуба, он поет. И если ему в этот момент задавать вопрос, то песней. У тебя как со стихосложением вообще?

— Ну-у, баловался когда-то, — не сразу ответил я, продолжая обалдевать до уровня другого, не менее известного, пушкинского персонажа. Вот же, блин, Заповедник Невозможного, только котов ученых тут не хватало!

— А с пением как? — продолжался допрос.

— С этим хуже, — признался я. — Слух, вроде, есть, а вот голос...

Мы вышли из лифта на первом этаже в прохладу безлюдного вестибюля.

— Да, это проблема. У Ипполита диапазон четыре октавы и слух абсолютный. Как же быть? — он задумался и совсем по-игоревски подергал волосы на макушке. Видимо, помогло:

— Ладно, сделаешь так: пока он направо ходит и поет — ты молчи, жди. А как налево пойдет со сказочкой, тут можно и без пения обойтись — говори стихами. Лучше рифмованными, но иногда годится и верлибр. Главное, чтобы складно получалось. Сможешь?

— Попробую, — уверенности в моем голосе, наверное, не хватало, потому что Стас недовольно сморщился:

— Поответственнее, Ян, соберись. Предсказание Ипполита очень нужно сейчас, мы должны понять, что происходит, откуда пакостей ждать. Да, и вот еще: Пушкина не вздумай цитировать. Никаких нянь, а тем более кружек, он этого терпеть не может. И будешь рифмовать — не повторяйся, а то заладишь «галка-палка», посвежее как-нибудь старайся, пооригинальнее. Всё, пошли.

Стас повернулся к одной из пятнадцати ведущих из вестибюля наверх лестниц и потянул меня за собой.

— А откуда он вообще взялся, этот кот? Я его что-то ни в одном справочнике не встречал.

— Честно говоря, без понятия, никогда не интересовался, — ответил Стас, быстро поднимаясь по ступеням, я едва поспевал за ним. — Может, какие-нибудь фанаты Пушкина потрудились, а, может, сам откуда-нибудь пришел, бывает. Но кот — это еще цветочки, от него, несмотря на характер, польза иногда есть, ты еще других не видел...

Мы остановились перед массивной дверью из широких крепких досок. Судя по ее виду, она прошла длинный и весьма тернистый путь: следы от навешенных, а потом «с мясом» вырванных засовов, вмятины и трещины от ударов чем-то тяжелым и даже копоть — с одного края доски обгорели, но огню не сдались.

— Я с тобой не пойду, он не любит делегаций, так что давай сам. Удачи! — Стас ободряюще сжал мое плечо и быстро скатился по лестнице.

Я постоял минуту перед многострадальной дверью, пытаясь уложить в голове всё, что сейчас услышал и сообразить, как себя вести. «Без ответа не возвращайтесь!» — вспомнил напутствие Одинцова и взгляд Надежды, и ее робкое «ты же справишься, Ян?..»

Решительно толкнул дверь, которая легко и бесшумно открылась, шагнул и ... замер. Было от чего. Лес начинался сразу за порогом. Ели, сосны и дремучие заросли дикой малины оставляли маленький (только и хватит руки в стороны развести) пятачок, заросший травой. А в нескольких метрах впереди, отбивая желание рассматривать да и вообще замечать прочую растительность, стоял дуб. Нет, даже не так, а вот так: стоял Дуб. Только человек пять-шесть, не меньше, взявшись за руки, смогли бы его обхватить. И цепь в несколько рядов с блестящими звеньями ему вполне соответствовала — массивная и на вид неподъемно тяжелая. Но почему Стас не предупредил меня, что кот ученый к такому инвентарю прилагается соответствующий? Одно дело ожидать встречи с обычным котом, пусть даже говорящим и поющим, и совсем другое — увидеть этого монстра! Да он же выше меня ростом будет, когда на задние лапы встанет! На кота он вообще походил мало, на мой взгляд. Огромная голова, длинные конечности, будто человек, шутки ради напялил черный мохнатый карнавальный костюм. Кэтмен, блин!

Он сидел на самом нижнем ряду цепи, примерно в метре от земли, в совершенно человеческой позе — закинув ногу, то есть, лапу на лапу, а парой передних (или все-таки верхних?) конечностей держал гитару.

«Не знаю, как он лапами своими лады зажимает, но вот ногтевой удар по струнам у него должен получаться великолепно,» — подумал я.

Кот поднял голову, заметил меня и показал зубы. Улыбнулся? Бр-р, пусть он так больше не делает! Страшно.

— Ну и чего застыли? Милости просим, заходите, — голос у него был сильный, низкий, но при таких габаритах вряд ли стоило ожидать фальцета.

Я заметил, что до сих пор стою на пороге, быстро шагнул вперед и закрыл за собой дверь. Не удержался, оглянулся. Высокая, без единого окна бревенчатая стена какого-то здания, даже отдаленно не напоминающая наш административный корпус. Или это не должно меня удивлять? Дверь в Лукоморье — и что такого?

— Здравствуй, Ипполит! Как дела, ничего не болит? — выдал я фразу, которую придумал, топчась перед дверью. Надо же с чего-то начинать!

Кот покачал головой, от чего на кончиках ушей взметнулись белые кисточки:

— Ай-яй-яй! Что за нахал! Посмотрите на него: еще термопаста на руках не обсохла, а уже хамить выучился! Никакого представления о культуре поведения! С каких это пор мы на «ты», Ян Сергеевич, а?

— Извиняюсь, конечно, не знаю... само вырвалось, — забормотал я пристыженный, мучительно соображая, как теперь этот лепет свой зарифмовать и только тут дошло: кот безо всяких рифм разговаривает, голой, можно сказать, прозой. И не сдержался:

— А почему вы это... так вот, запросто говорите, а как же «песнь заводит», сказки там и прочая поэзия?

Кот тяжело и очень наигранно вздохнул, облокотился на гитару и с печалью в голосе выдал:

— Ну, мы все, конечно «учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», но чтобы настолько «как-нибудь»! Меня начинают обуревать тягостные сомнения как в широте вашей эрудиции, Ян Сергеевич, так и в наличии элементарной наблюдательности. Сдается мне, что когда ваши сверстники терпеливо и методично изучали строки великого поэта, вы злостно прогуливали, предпочитая учебникам велосипед и верную рогатку!

Я промолчал и опустил голову. Не так уж он был и неправ, собственно. Зубрил я всегда неохотно. Потом пришлось наверстывать.

— А классику-то надо знать, — продолжал вредный кот, делая ударение на слове «надо». — И не просто тупо заучивать гениальные строки, а понимать смысл заученного. Тогда меньше глупых вопросов задавать придется. В первоисточнике что сказано? «И ДНЕМ и НОЧЬЮ кот ученый все ходит по цепи...» А сейчас у нас что? Правильно, утро. Или вы считаете, что я, вопреки канону, должен тут круглые сутки круги нарезать? Может, вы мне еще спать на ходу прикажете?

— Нет, нет, что вы. Это я не подумав брякнул, глупо получилось, извините.

— Ладно, на первый раз забудем, — снизошел Ипполит. — Так с какой целью явились? Или просто мимо проходили?

— Нет, не просто, — вздохнул я. — Тут, в общем, как сказать-то получше? Что-то происходит с утра непонятное и странное, меня в Заповедник посылают, неизвестно почему... Вот мы и решили у вас, значит, спросить...

— Э, нет, нет! Так не пойдет! — замахал лапами Ипполит. — Раз пришли официально спрашивать, то всё должно быть, как положено.

Кот одним плавным движением поднялся на задние лапы и взял аккорд. Да уж, ногтевой (или когтевой, что более верно) удар у него отличный.

— Устал я жить в родном краю

В тоске по гречневым просторам,

Покину хижину мою,

Уйду бродягою и вором...[1]

Хорошо поставленный голос зазвучал громко и мощно, аж листва затрепетала. Проза больше не приветствуется, понятно, теперь придется общаться с Ипполитом по его правилам.

Как и советовал Стас, я молчал. Слушал хорошую песню (я-то ожидал фольклорное что-нибудь), пытался шевелить мозгами. Получалось неважно, да и забойные гитарные аккорды мешали сосредоточиться.

Допев песню, Ипполит как раз сделал несколько оборотов вокруг дуба и оказался на том же месте, откуда начал. Остановился, глянул вопросительно. А меня будто за язык дернули:

— Репертуар у вас своеобразный...

(Елки-палки! Теперь же это как-то зарифмовать надо!)

А это по канону разве?

(Уф! Выкрутился!)

Ипполит скривился и выдал:

— Надежду я имел, что творчество Сергея

Заставит, Ян, вас думать поскорее,

Настроит мыслей ход, вопросу подобающих.

А вам нужны хиты паяцев лающих,

Почти уже народные,

Блатные, новомодные?

Не успел я возразить, как гитара жалобно дзенькнула и выдала такое, что меня передернуло. Так подросток, впервые взявший в руки инструмент, на трех подсмотренных у друзей аккордах жарит по струнам, неумело, зато громко и старательно. Ипполит забасил, захрипел простуженной глоткой:

— С детских лет я по тюрьмам мотался

Не ходил ни в балет, ни в кино.

В воровской я семье воспитался

И нормальным я был пацаном...

Кот при этом еще и фальшивил, не попадая даже в то подобие мелодии, что выдавала сейчас его гитара.

И как, скажите, в этом немузыкальном шуме приличный вопрос сформулировать? Предупреждал Стас о его чувстве юмора. Мне сразу показалось, а теперь ясно вижу, что этот наглый котяра просто издевается надо мной, матрац волосатый! И не со зла, а так, скуку разогнать. Иначе зачем он так ехидно ухмыляется? А улыбка точно как у Тимоши моего, когда он очередную мелкую пакость учинит: «Что, Янчик, споткнулся, упал? Ой, коленку, наверное, ушиб? Бедненький! Так тебе и надо, дубинушка, может, перестанешь обувь свою разбрасывать по всему дому!» Вот и этот певун лесной издевается.

С трудом я дождался, когда Ипполит завершит повествование о веселой, пусть и недолгой, жизни воспеваемого им лирического героя и, обойдя дуб, остановится.

— От таких, в кавычках, песен, Ипполит,

Голова у дятла заболит!

(Ой, я это уже рифмовал! Или «болит» и «заболит» не повторение?)

Мне, конечно же, милей и интересней

Нормальной душу успокоить песней.

А, впрочем, в вашем исполнении блестящем

Готов я слушать что угодно и почаще!

Чтобы артист, певец, творческая личность и был равнодушен к лести, пусть даже такой неуклюжей и наглой? Должен проникнуться!

Ипполит скривился и раздраженно фыркнул:

— Да уж, лестью вы рот не порвете.

Я говорил: настоящий нахал.

Давайте вопрос, чего же вы ждете,

Избавьте меня от ваших похвал...

И кот, повесив гитару за спину, не спеша отправился в обход своего дуба, теперь уже в другую сторону. И затянул напевно:

— Дошло до меня, о шиш-кебаб моего сердца, что жил в стародавние времена в благословенном городе Багдаде юноша по имени Али-Баба. Но имя его было слишком длинным для простолюдина, потому звали его проще: одни — Али, другие — Бабой...

От усилий придумать что-нибудь путное в глазах потемнело, и, как нарочно, ни одной приличной строки. А время уходит.

— Привела меня к вам, Ипполит.

Проблема жуткая, аж голова...

(Стоп! Опять «голова болит», что за наказание, нельзя же повторяться!)

...гудит!

С утра творится что-то непонятное,

Мозги ломаем все, а разобраться

Не в силах мы! Ситуация совсем неадекватная

Решили за советом к вам мы обращаться!

«Ох и бред! Это стихи у тебя, Ян неадекватные, а не ситуация! Неужели стерпит? Вроде, не реагирует, дальше сказку свою бубнит. Ладно, надо ближе к теме, пока он такой добрый...»

— Меня послать в далекий путь начальство собирается,

(Что значит «собирается»? Уже послало, неслабо причем.)

А что конкретно ждет меня — вопрос.

Все почему-то суетятся, в страхе разбегаются

А что случится? Знать бы мне прогноз.

Ну вот, худо-бедно что-то получилось наконец. Учитывая сквозняк в голове, можно сказать, справился. Главное, что вопрос задал!

Ипполит замолчал и остановился, не завершив круг. Все, что он думал о моих виршах, ясно читалось на его кислой морде. Но от комментариев он, конечно, не удержался:

— Как скажет — дыбом волоса!

Нельзя талант ваш зарывать,

Вперед, Ян, шлягеры кропать!

И ждут вас слава и попса!

Ох, как стыдно. И обидно до невозможности. Как мне теперь ребятам в глаза смотреть? Подвел всех, и Надежду... Слабак!

Кот, посмотрев на меня, поникшего, кажется, посочувствовал и даже оправдываться начал:

— А мне легко такое слушать?

К тому же, кстати, натощак.

Вы б лучше принесли покушать,

Чем разрифмовываться так!

Вот же обалдуй, вот раззява! Не додумался из столовой захватить что-нибудь! А товарищи мои многоопытные подсказать не могли! И не успеть уже — пока добегу до столовой, пока что-нибудь принесу... А мне еще к Одинцову надо попасть и к Ахметову на инструктаж! Не успею! Опять же, чем этого любимца муз кормить? Может, ему только селедочные головы подавай, да молоко с отрубями, вон, какой здоровый вымахал!

И тут я вспомнил: Тимоша утром какой-то еды собрал в узелок, я и не посмотрел даже, просто в карман засунул и пошел. Вдруг там найдется, чем этого сказочника шерстистого накормить. Достал узелок, развернул. Да, негусто.

— Вот пирожки, один, второй,

Их мне испек мой домовой!

И протянул немудреную снедь Ипполиту. В ту же секунду кот оказался рядом и сцапал угощение.

— И чем же, Ян, заслужен сей почет,

Что домовой вам пироги печет?

Ого, оказывается, кулинарные усилия Тимоши еще и заслужить надо, не знал.

— Он как-то, в общем, сам, я не прошу, — дошло, что скатился в прозу и попытался как-то исправить положение. — Печет, а я с собой ношу...

— Зачем же такую вкуснятину с собой носить? Есть ее надо, а не носить! — первый пирожок Ипполит целиком заглотил, а вторым помахал у меня перед носом. — Вы только посмотрите: это же прелесть, а не пирожки!

И зачем я мучился? Кот не по цепи ходит, а на земле стоит, значит, можно прозой обойтись и не выдавливать из себя рифмы. Ипполит блаженствовал и причмокивал, жмурясь от удовольствия. Как мало, оказывается, некоторым нужно для счастья.

— Ну как, Ипполит, будет ответ на мой вопрос, а? — надо ковать железо, пока молот не отобрали.

Кот приоткрыл один глаз:

— Наглец вы, юноша! Хоть бы два слова срифмовали! Нет уж, спрашивайте, как положено, одними пирожками не отделаетесь. Но за пирожки, конечно, спасибо, — с сожалением поглядев на оставшийся совсем маленький кусочек, Ипполит вздохнул, облизнулся и не спеша побрел к своему дубу, при этом мурлыкая под нос: «Эх, пирожки от Тимошки, услада для кота и кошки!» Забравшись на цепь, он взял гитару:

— Смелее, я подыграю.

Умелые когти пробежали по струнам, и под негромкий мелодичный перебор непослушные слова как-то поровнее стали складываться:

— Хочу спросить, что ждет меня в походе?

Хочу узнать, что мне грозит в пути?

И ясности хочу во всем, что происходит,

А больше в том, что может вдруг произойти.

Ипполит кивнул, и я понял, что вопрос принят. Кот закрыл глаза, продолжая играть, но теперь гитара звучала по-другому — басовыми тяжелыми аккордами, звенящими тревогой, с рваным, ускоряющимся ритмом. Я слушал и чувствовал, как покалывает кончики пальцев, а по спине вдоль позвоночника словно ежастик прокатился. Кот играл все быстрее, звук нарастал, гремел и вдруг резко оборвался. Когда Ипполит заговорил, голос его был другим — глухим и низким.

— Темна вода, и лики будущего вновь непостоянны.

Хранитель долго ждал под каменным замком.

И правы те, кто ждет беды — с завесою туманной

В зеленой маске прошлое вернется в старый дом.

Но сердцем чистый, помнящий о главном,

Пройдет и там, где нет давно пути,

Где правда спрятана под пеленой обмана,

Где слабый будет вынужден уйти....

И злу забытому недолго спать во мраке,

Его разбудят алчность, жадность, лень.

Трусливый не поможет в драке,

Когда во мгле ночной взорвется день.

Проникнет страх в распахнутые двери,

Которые собою не закрыть,

Чтобы спасти — всего лишь надо верить,

Надеяться, бороться и любить!

Когда Ипполит через пару минут открыл глаза, он увидел стажера на должности младшего механика в сильно ошалелом состоянии. Понятно, что предсказания — дело мутное, но тут явный перебор. «Лики будущего непостоянны» у него, вот же нагородил! Оракул с хвостом!

— Ну и? Получилось? — хриплым голосом спросил кот.

— После таких прогнозов, Ипполит, не поможет даже Айболит.

— Что? Совсем все плохо?

Сначала напредсказывает, навешает «завес туманных», а потом еще сочувствие проявляет, гад такой.

— То, что будет плохо, я и так догадывался, а теперь вообще непонятно, насколько плохо. Даже думать страшно.

— Извиняйте, Ян Сергеевич, я старался, а что в итоге получается — не от меня зависит, из предсказания, как говорится, слова не выкинешь.

— Ладно, чего уж там, сам напросился, — махнул я рукой. — Посмотрим, может, не всё так трагично.

— Да, конечно! Предсказание — это не догма, а лишь вероятность, и всегда есть шанс, что на самом деле все будет намного лучше!

— Или не будет! — пробурчал я. Миссия выполнена, вот только можно ли достигнутый результат считать успехом?

— До свиданья, Ипполит, пусть у вас ничего по утрам не болит! — мгновенно сморщившаяся физиономия кота меня слегка утешила. — Нострадамусу привет передавайте!

— Передам, — серьезно ответил он. — Мысленно с вами!

Уже открывая дверь из этого Лукоморья в наш родной Административный корпус, я услышал, как Ипполит бодро вдарил по струнам и затянул «на дорожку» оптимистичную:

— Мы его провожали в последний поход —

В костер на крутом берегу.

Мы его схоронили, такой молодой,

Так жалко, ой, я не могу!

Вот же вредное животное, а мне еще показалось, что оно на сочувствие способно! Впрочем, меня предупреждали.

Спускаясь в лифте на минус седьмой, где Одинцов и Ахметов заждались уже, наверное, я почему-то думал не о коте с его жуткими предсказаниями, а о том, с какой это радости Тимоша напек мне пирожков с печенью, если знает, что я их терпеть не могу?

[1] — в тексте использованы строки из стихотворения Сергея Есенина "Устал я жить в родном краю".

Глава четвертая, в которой долгие проводы

Уже через час я стоял у дверей метро на минус седьмом, поджидая тех, с кем все, без исключения, связывали проблемы Заповедника и мою головную боль на ближайшие сутки.

Одет я был по-походному, то есть, а-ля Иван-дурак (он же — царевич, по обстоятельствам) — удобные сапоги, белая рубашка с вышивкой, брюки из прочной «охотничьей» ткани, теплая куртка с капюшоном. А еще в оружейной мне выдали меч: «так надо, на игровом маршруте оружие должно быть обязательно». Надо так надо, но штука эта довольно тяжелая и неудобная, а при ходьбе ощутимо хлопает по ноге.

Рядом со мной, провоцируя веселые улыбки и беззлобные шутки проходивших мимо, стояли три ослика неброской серой масти. Но только двое стояли спокойно и прилично, а третий, с большим черным пятном на лбу, спокойно не мог, уже несколько раз пытался отжевать крепкими зубами рукав моей куртки, за что даже успел разок по ушам получить, егоза.

Настроение давно опустилось за ноль и продолжало стремительно падать. И поводов для радости ни одного не находилось. Надежда... Зачем она так? Я-то думал, она придет меня проводить, скажет что-нибудь, да что угодно, «я верю в тебя», «ты обязательно справишься», чтобы у меня крылья за спиной выросли. А что получилось? Пришлепал Седой, злой как гоблин с похмелья, сгрузил на меня сумки с полевым набором, долго желтым сухим кулачком грозил: «Смотри у меня!» Спасибо, посохом не приласкал, а по глазам было видно: очень хотелось. Но за что? Совершенно непонятно. А еще эти переводчики с «ипполитовского» на человеческий...

Как же удивился и обрадовался Сергей Романович, когда с гордым видом я ввалился в его кабинет и доложил:

— Уважаемый начальник Технического отдела! Ваше распоряжение выполнено!

— Кота разговорил! Ай, молодец! Силён, силён! С первого раза ни у кого не получилось! Предсказание хорошо запомнил?

— Конечно! Воспроизвести? — эх, лучше бы я его сразу забыл напрочь.

— Погоди, дай запишу, — засуетился Одинцов в поисках наладонника. — На слух я не очень такие вещи, надо глазами.

Я диктовал, он записывал и с каждой строчкой хмурился все сильнее.

— Да уж, все намного хуже, чем я думал, — таким был его первый вывод.

А затем состоялся малый военный совет, на котором Седой, Одинцов и Стас с Игорем проявили всеобъемлющие и глобальные познания в области гаданий вообще и невнятных предсказаний оракула с хвостом в частности.

Первые строки раскусили легко: «ну не может Ипполит тумана не напустить», а вот о «забытом зле» начали спорить: какое такое зло? В какой мгле спит? Игорь ответственно заявил, что все кочки на Моховой Плеши собственным пузом изучил и может спорить с кем угодно: нет там ничего забытого, всё давно научники на запчасти разобрали и по лабораториям растащили.

Стас предложил версию «эха войны»:

— Может, там под землей бомба какая-нибудь лежит?

Обсуждение свернуло в новое русло, но в итоге спорщики пришли к выводу, что во время войны могли забыть в этих краях максимум учебную гранату, да и ту давно железожоры бы съели.

Зато по поводу «чистого сердцем, помнящего о главном» мнение было единым, и все дружно посмотрели на меня с разной степенью сомнения в глазах. Я догадался, что возложенная на мои хрупкие плечи ответственность за судьбу Заповедника никого не радует. Потому как нет теперь у этой судьбы никаких шансов. И строчка «...слабый будет вынужден уйти» тоже почему-то не вызвала споров и разночтений.

Хорошо, что Ахметов меня забрал от них и повел знакомить с «орликами». Нормальные ослы оказались. Только один чересчур активный.

— Это от того, — пояснил Ахметов, — что в него дополнительный аккумулятор встроен на всякий аварийный случай, вот эмоциональные контуры и шалят. А отладить, извини, дорогой, не успели.

Пользоваться «ослиным» вычислительным центром оказалось несложно. Всё, конечно, очень портативно, голоэкранчики маленькие, сенсорная клавиатура обрезана до минимума, но в полевых условиях, когда под рукой обычно и самых элементарных приборов нет, ослики были спасением.

— В каждого встроена видеокамера с передатчиком, так что будем на связи.

А вот это очень хорошо — знать, что всё под контролем и, в случае чего, коллеги подскажут, посоветуют. Первая за сегодня позитивная новость.

— Давно хотел спросить, Руслан Микулович, как вы умудряетесь из Заповедника сигнал посылать? Что-то я там ни антенн, ни трансляторов не замечал.

— Э, дорогой! Зачем удивляешься? У нас несколько отделов над этой задачей работают — и флористы, и орнитологи. Так что, если тебе покажется, что ворон на ближайшем дереве как-то подозрительно на тебя смотрит — не спеши его палкой сбивать, не надо. Возможно, это наш передатчик. У меня почти две трети Заповедника под наблюдением, правда, каждый квадрат всего на пару часов в сутки. На Болоте, конечно, совсем со связью плохо — помехи сильные, да и птичек наших жрут там вместе с перьями и передатчиками. Но ты, Ян, от Болота далеко будешь, за тобой я присмотрю! — и самого шустрого ослика за ухом почесал.

Ага, это за «орликами» своими Ахметов будет присматривать, а за мной уж так, попутно...

Толкователи «ипполитовщины» увлеклись спором, и когда я вошел в кабинет Одинцова, меня даже не заметили.

— ... а чтобы никто им помешать не мог, Горгона и посылает с ними этого недотепу, а не нормального проводника! — Сергей Романович, как всегда, эмоционален и прям, как рельс.

— Зачем вы так? Ян вполне может справиться, — попытался возразить Стас.

— Ага, если заведет их куда-нибудь на Болото!..

Выйти из кабинета мне тоже удалось незамеченным.

Но я ошибся. Через минуту меня догнал Игорь и схватил за рукав.

— Ты это... Ян, в общем... не обращай внимания, все на нервах с утра. Романыч, он же давно на всяких пророчествах сдвинутый, а тут Ипполит такой ерунды нагородил...

Я молча кивнул.

— Ты же прекрасно понимаешь: когда человек не знает, чего бояться, тогда оно страшнее всего становится, — говорил Игорь, дергая мой рукав одной рукой, а другой — свои многострадальные вихры. — Маршрут очень сложный у тебя будет, там в ловушку попасть — раз плюнуть, места нехоженые.

— Ну, это и последнему недотепе ясно.

— Да брось ты, Ян, не обижайся! — и как он с этой своей привычкой до сих пор лысым не стал?

— Одинцов отличный мужик, не со зла он так. И ты не забывай: если что вдруг пойдет не так, виноват-то он будет, как начальник техотдела. С тебя спрос какой? Ты стажер, вся ответственность на нём!

С этой точки зрения я положение Сергея Романовича не рассматривал. Действительно, когда начальству понадобится стрелочник, то его кандидатура — первая на эту незавидную должность.

— Ты лучше послушай, что мне удалось про этих ученых московских узнать.

— Рассказывай.

— Давай присядем где-нибудь, нечего в коридоре торчать.

Мы нашли небольшую комнатку, почти полностью заставленную деревянными ящиками. На одном из них я разглядел надпись: «Флогистон высококонцентрированный! Огнеопасно! Не кантовать!» На эти ящики мы и уселись, остальное свободное место заняли ослики.

— Слушай внимательно, — Игорь пригладил свою торчащую дыбом шевелюру и начал рассказывать. — Из этой троицы только один настоящий ученый — профессор Артур Каземирович Пилярский, завкафедрой бионики в УИТе. Ты его не знаешь?

— Слышать — слышал, но нашей группе он не преподавал, так что лично не общался.

— Теперь пообщаешься. Говорят, человек неплохой, грамотный, и многие разработки наших научников через его кафедру проходят. Но сам он здесь никогда не был, потому что Артур Каземирович — чистый теоретик, кабинетный работник, практического опыта — ноль. То есть, понимаешь, да, он тебе может про какого-нибудь ядозубого поползня сутки рассказывать, нарисовать трехмерную модель, рассчитать все возможные проблемы при эксплуатации, связанные с особенностями климата, амортизации и биологического старения, а если встретит его в лесу, даже не узнает, мимо пройдет. Поэтому, мыслю, проблем у тебя с профессором будет выше крыши. Так что ты с ним пожестче, для его же пользы. Он вполне способен без лестницы на пальму взобраться, если на ней зверушку какую-нибудь редкую углядит. А снимать тебе!

— Что снимать? — упустил я стремительный зигзаг игоревой мысли.

— Профессора с пальмы снимать тебе, говорю, придется!

— Нет у нас пальм, не прижились, сам знаешь. С профессором мне всё ясно, будем воспитывать, — как отучить человека от проявления в Заповеднике излишнего любопытства, я знаю. Опыта в этом вопросе хватает. Как говорится, проверено на себе. — Кто еще с ним?

— Второй — это ассистент профессора — Чернобуров Эдуард Евгеньевич. В Университете он всего два месяца, поэтому о нем известно мало. Официально ведет тему, связанную с невербальной кибернетикой. Говорят, быстро втерся в доверие к Пилярскому, тот его и на кафедру к себе взял, и, вообще, теперь без него ни шагу. Темная личность этот Эдуард Евгеньевич, откуда появился, где раньше работал — никто не знает. Мне почему-то кажется, что именно он сподвиг нашего кабинетного профессора на прогулку по Заповеднику. Но самая интересная тема — это третий участник похода, — Игорь выдержал паузу и, понизив голос, выдохнул: — Лариса Альбертовна Хексель!

— Женщина?

— Догадливый! — улыбнулся он. — Ты услышишь, что мне про нее рассказали — упадешь. Она, оказывается, ни к Заповеднику, ни к УИТу вообще никаким боком, а последние несколько лет даже в нашей стране не жила! Знаешь, откуда приехала три дня назад?

— Ну и откуда?

— Из Женевы, прямиком из Международного Центра Кнойпфека! — громким шепотом выдал Игорь с таким видом, словно после его слов я должен подпрыгнуть до потолка и закричать: «Ну ничего себе!»

— Что за центр? — спросил я.

От этого простого вопроса подпрыгнул Игорь и снова запустил пятерню в шевелюру:

— Эх, темнота! Да Центр Кнойпфека — это крупнейшее в Европе, если не в мире, заведение, где профессионально занимаются исследованием и развитием паранормальных способностей человека!

Не понимал я, почему Игорь так разволновался. Ну, Центр и пусть себе центр, мало ли чем занимается и чего исследует. Я слышал, в Америке целый институт есть, который изучает, как нужно правильно шнурки завязывать.

— Знаешь, Игорь, я бы, да в Швейцарии, да с их фондами и оборудованием, тоже поисследовал чего-нибудь с моим удовольствием. Ты лучше скажи, что эта Лариса Альбертовна у нас забыла?

— Так это, в общем, её профессор специально вызвал, говорят. Они общаются давно, на симпозиуме каком-то познакомились.

Я поневоле улыбнулся воспоминаниям. У нас в Университете о студенте, который решил вдруг, проигнорировав опыт всех студенческих поколений, вступить в поединок с зеленым змием, лелея напрасную уверенность победить, обычно говорили «уехал на симпозиум».

— Ты чего ухмыляешься? — возмутился Игорь. — Ситуация всё хуже, уже не знаешь, что и думать, а он веселится!

— А тут и думать нечего!

— Ну ты даешь, Ян! Непонятно кто, непонятно зачем направляется в Заповедник будить забытое зло, а тебе и задуматься не о чем?

— От думанья у меня уже полный бурелом в голове, — вздохнул я. — Вот ты мне скажи, Игорь, я могу НЕ пойти с этими туристами, которых, кстати, через пять минут я должен встретить у метро? Могу НЕ вести их на Моховую Плешь?

— Не-а, не получится, — до него, кажется, стало доходить. — Там с такого высокого верха указания пришли...

— Ну вот. Поэтому я сейчас лучше подумаю, как мне группу по Заповеднику вести, а с забытым злом буду разбираться, когда пойму, что это такое. Пойду я, спасибо за информацию. Кстати, как ты умудрился так быстро всё разузнать?

— У меня знакомая в секретариате Университета работает, неисчерпаемый источник полезных сведений, — признался Игорь. — Подожди, чуть не забыл. На, возьми, Романыч велел передать «сувенирец», сказал, что давно испытать его хотел.

Он протянул мне какую-то штуковину, похожую на крупную улитку. Тяжелую, будто из чугуна.

— И что это?

— Не знаю, он сказал, сам разберешься.

Вот спасибо! Инструкцию Одинцов приложить, конечно, не мог. С чем тут разбираться — ни кнопок, ни надписей. Для чего эта штуковина вообще предназначена? Может, это топливо для костра или, к примеру, фильтр для воды, а может, вообще оружие массового поражения! Причем, зная Сергея Романовича, я склоняюсь к последнему варианту. А если не соображу, зачем эта штука и как ей пользоваться, то упаду в Одинцовском табеле о рангах от просто «недотепы», до «раздолбая руконогого». Ладно, всегда могу сказать, что забыл про неё. Сунул улитку в карман и действительно забыл.

Мои туристы опоздали на десять минут. И это лишнее ожидание, конечно, не добавило мне радости. Профессора я сразу узнал, доводилось встречаться в университетских коридорах — невысокий толстячок с розовым румянцем на щёчках. Улыбается, вертит головой, интересно ему.

Хмурый парень с длинными темными волосами, собранными в хвост, тонкими усиками и большим рюкзаком за плечами — это, конечно, ассистент Чернобуров.

А вот и Лариса Альбертовна. Ох, и разрез у нее! Специалист по паранормальным способностям, впрочем, судя по её виду — не только по ним. Волна черных прямых волос, падающая на одну сторону, черное же платье, больше подчеркивающее, нежели скрывающее что-то от любопытных взглядов. Интересного цвета глаза: карие, почти черные, из-за чего взгляд женщины притягивал и завораживал. Но цвет глаз удалось определить не без труда, было там на что и кроме глаз посмотреть. Вид у нее, как бы правильно сказать? О! Холеный вид, точно! От природы, то есть, немало дано, но природное долго подвергалось воздействию солярия, шейпинга и прочего маникюра до стадии журнального глянца. Хороша Лариса Альбертовна, слов нет, на неё, по-моему, даже ослики ахметовские засмотрелись. Смотрел и я, конечно. С детства люблю красивые картинки.

— Здравствуйте-здравствуйте, юноша! — протянул мне пухлую ладошку Пилярский. — Вы, я так понимаю, и есть наш проводник?

— Ян Любомиров, — представился я, отвечая на вялое профессорское рукопожатие.

— Знакомьтесь, юноша: это мои друзья и помощники, — а он вообще мое имя услышал? — Это Эдик, моя правая рука, можно сказать, а это — Лариса Альбертовна, наше чудо, муза наша и красавица, при этом доктор медицинских наук, между прочим!

Чернобуров руки не подал, ограничившись едва заметным кивком. А Лариса ударила по глазам вспышкой своей модельной улыбки и голосом, от которого у меня кровообращение ускорилось в несколько раз, проворковала:

— Приятно познакомиться, Ян.

— О! Наш транспорт и по совместительству экспериментальный полевой стенд! Какие занятные! — восхитился профессор, протягивая руку к осликам, которые дружно тянули морды, тоже знакомиться хотели.

— Да, это Ниф-Ниф, Наф-Наф, а тот, который вас чуть не укусил — Нуф-Нуф.

По поводу столь необычных имен имелась версия, что обязаны ими ослики нашим феям из отдела нейтрализации, которые впервые увидев «орликов», резвящихся в загоне, расчувствовались и восхитились: «Ой, какие хорошенькие! Как три поросенка!» Но лично мне более вероятной кажется версия, озвученная одним из техников, который занимался наладкой встроенного в осликов оборудования: «А характер-то у них не ослиный, нет, свинский, самый настоящий!»

— Ну, ничего, ничего, — профессор спрятал едва не пострадавшую конечность за спину. — Я уверен: мы подружимся! Эдик, перегружайте багаж на осликов и в путь! Время не ждет!

— Какой путь? Вы что? — возмутился я. — Да вы ста метров не пройдете по Заповеднику в таком виде!

Их одежда действительно мало соответствовала предстоящему походу. Один Чернобуров был одет слегка подходящее: серая майка, джинсовые брюки и куртка, вот только в кроссовках своих модных он не дойдет и до Пятой Заставы, извините, тротуарная плитка там в большом дефиците, зато камней и острых сучков хватает. Профессорский вельветовый костюмчик вряд ли выдержит близкое знакомство с ветками деревьев и кустов. А его галстук, конечно, может пригодиться, ну, там жгут наложить, или пару бревен для плота связать, к примеру, но как деталь одежды, способствующая удушению, абсолютно неприемлем. А уж платье Ларисы Альбертовны с туфлями на высоком каблуке для передвижения по лесу подходят так же, как купальник и лыжи. То есть, никак.

Всё это я, как мог доходчиво, объяснил моим подопечным. Потом еще раз уже с дословным цитированием «Правил ношения верхней одежды и обуви на территории игровых маршрутов и особо охраняемых районов Заповедника». Они сдались когда поняли, что я не уступлю.

— Нет уж, господа, хотите попасть в Заповедник — будете всё делать, как положено. По крайней мере до тех пор, пока я за вас отвечаю!

Прав был, Стас, ох, прав, не соскучишься с ними.

Если переодеть профессора с ассистентом в более подходящую для Заповедника одежду удалось довольно быстро, то на доктора медицинских наук Светлана, наш художник по костюмам и пластическим псевдофактурам, потратила минут тридцать.

Пилярский и Чернобуров успели вдоволь повертеться перед зеркалом, изучая свои подправленные мастерской рукой Светланы лица. Профессору еще больше надули и без того пухлые щечки, добавили кучерявую бородку для солидности. По легенде для игрового маршрута он теперь купец, путешествующий в компании дочери, приказчика и телохранителя (у кого меч — тот и телохранитель). Чернобурову его неаккуратную щетину на подбородке превратили в ухоженную эспаньолку, а тонкие усики, наоборот, удалили напрочь, а то «слишком на пирата смахивает». И ассистент профессора теперь поминутно трогает оголенную верхнюю губу и морщится так, словно ему что-то нужное ампутировали.

Светлана вышла из примерочной, где в неведомо который раз переодевалась Лариса Альбертовна, с ворохом забракованной одежды.

— Такое я не надену НИКОГДА! Лучше убейте! — донеслось из-за двери. По лицу Светланы ясно читалось, какой вариант она бы предпочла. Нашему костюмеру приходилось со всякими капризулями справляться, достаточно сказать, что именно она одевает и гримирует псевдофактурами для редких выходов в Заповедник всех обитателей третьего этажа, включая Горгону.

— Опаздываем, Артур Каземирович, — заметил я Пилярскому, который крутился перед зеркалом, ему казалось, что темно-зеленого сукна кафтан с серебряным шитьем его полнит. Как будто пузо профессорское его совершенно не полнит.

С тяжелым вздохом Пилярский оторвался от зеркала, подошел к двери в примерочную и деликатно постучал:

— Ларисочка, мы вас уже заждались, милая, нам нужно спешить.

— Вы бы видели, во что меня пытаются вырядить! Я лучше голой пойду, чем в этом тряпье!

Только через десять минут уговоров и упрашиваний Лариса Альбертовна соизволила выбрать наряд. В костюме для верховой езды кремового цвета, черных сапогах и винтажном берете выглядеть, на мой взгляд, она хуже не стала. Такие формы и под паранджой не спрячешь. Но доктор медицинских наук не сдвинулась с места, пока не собрала комплименты всех присутствующих мужчин. Что-то насчет «прекрасно выглядите» пришлось буркнуть и мне.

Когда недружная компания наша выдвинулась к метро, от графика, расписанного в путевом листе, мы отставали почти на час. Если так дальше пойдет — на Пятой Заставе к ночи будем, подумал я.

Поездку на метро Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф, в отличие от туристов, перенесли на удивление спокойно (вот она — ахметовская выучка!), Лариса Альбертовна визжала так, что мы с осликами, ехавшие на передней, грузовой, платформе, её слышали, несмотря на дикий свист ветра в ушах.

Когда наш двухвагонный мини-поезд остановился (а до станции 7.17 перегон длинный — больше пяти минут), я первым делом занялся не осликами, а туристами. Пилярский широко открытым ртом хватал воздух и, судя по всему, еще продолжал ехать. Я похлопал его по руке: «глаза уже можно открыть» и помог отстегнуть страховочные ремни. Чернобуров, молодец, даже без моей помощи снял страховку и вылез из кресла с видом «да мы и не такое видали!» Только покрасневшие щеки и быстрое дыхание выдавали, что он тоже под впечатлением.

А вот лицо Ларисы Альбертовны было красным не только от ветра. Да и воздуха ей хватало вполне, а его нужно немало, чтобы на одном дыхании выдать фразу, содержащую слов тридцать, наверное. Половину из них я раньше даже не слышал и перевести не смог, надо бы запомнить и с Игорьком поделиться, он у нас коллекционирует необычные примеры бранной лексики.

— Ты что..., не мог... предупредить... заранее...?! — со второй попытки у кандидата медицинских наук получилась уже более понятная фраза, содержащая меньше лексически окрашенных оборотов.

— Я предупреждал, что поедем очень быстро и нужно крепко держаться за что-нибудь.

Я действительно это говорил. А что я должен был сказать? Что нам предстоит пять минут провести под работающей самолетной турбиной? Бессмысленно. Поездки на нашем метро просто сравнить не с чем. Пока сам не попробуешь — не поймешь, что это такое.

Две недели назад любопытства ради мной был проведен опрос среди попавших под руку сотрудников Технического отдела. Я спрашивал, помнят ли они свою первую поездку на метро, и если помнят, то что сказали после остановки, какие слова? Успел опросить двадцать человек. Все, без исключения, ответили, что знакомство с метро очень хорошо помнят, потому что такое не забудешь никогда.

На вторую часть вопроса ответы были поразнообразнее. Свои первые слова все помнят накрепко, но большинство опрошенных повторить их отказались — неудобно. Лишь несколько респондентов, менее щепетильных или хуже воспитанных, процитировали свои фразы, состоящие из смеси междометий, редких идиом, а также упоминаний разных мифических персонажей и противоестественных связей между ними. Также респонденты помнили свои обещания и пожелания в адрес проектировщиков и конструкторов метро, отмечая такие детали, как неудобство кресел, отсутствие амортизаторов, а особо — ветровые щитки, которые лицо от потока встречного воздуха почему-то совершенно не защищают.

И только один ответ на мой вопрос кардинально отличался от остальных. Я услышал его от Сергея Романовича Одинцова, который ответил так:

— Ничего я не сказал, точно помню. Молча вернулся, поймал начальника отдела эксплуатации, привязал его к креслу и запустил на часок по всем станциям покататься. Самое обидное, что этот раздолбай руконогий ничего не исправил, потому как уволился в тот же день без выходного пособия. До сих пор на его место желающего найти не могут. А я строгий выговор за это дело заработал. Вот такая у меня была первая поездочка, Ян. А вообще хватит уже ерундой заниматься, людей от дела отвлекать. Возьми-ка лучше вот эту штуковину и объясни мне, почему она работать не хочет. С утра с ней мучаюсь...

Как нетрудно догадаться, Сергей Романович был последним респондентом моего опроса.

На то, чтобы отдышаться и справиться с яркими впечатлениями от поездки, я дал туристам пять минут — пока отвязывал и выводил с платформы осликов, проверял крепление седел и всю ту хитрую систему ремешков и пряжек, что называют словом сбруя. Меня, городского жителя, только в кино видевшего все эти приспособления, даже учить не стали, как тут что снимать-надевать. Показали, где надо ремни подтягивать время от времени, и все.

Пилярский на удивление быстро пришел в себя и даже смог восхититься полученными от поездки ощущениями, не использовав при этом ни одного непечатного или непереводимого выражения. Вот что значит воспитанный интеллигентный человек! Чернобуров держался бодрячком, а Лариса Альбертовна продолжала злиться и ворчать, безуспешно пытаясь спасти свою прическу.

Станция 7.17, как и всякая, по которой водят туристов, была обустроена намного лучше той, где устроен прямой выход в Заповедник. Здесь и свет поярче — два десятка галогенных ламп — и помещение просторнее, и даже несколько диванчиков имеются. К выходу на поверхность вела удобная лестница, по ее низким широким ступеням ослики взобрались без проблем.

Массивная двустворчатая дверь, украшенная затейливой резьбой, была заперта. Замок на ней стоял биомеханический и открывался мысленной командой. Очень не люблю я такие замки — постоянно опасаюсь, что подумаю в нужный момент что-нибудь не то. Но не показывать же слабость перед туристами! Я приложил ладонь к мягкому и теплому на ощупь наросту рядом с дверной ручкой, похожему на шляпку боровика. А может, когда-то это и был боровик? «Именем Сигизмунда Аристаховича откройся!» — медленно и внятно произнес я про себя, стараясь ни о чем постороннем не думать. Раздался звонкий щелчок, и дверь открылась, немало меня этим обрадовав. Сигизмундом Аристарховичем звали того начальника отдела эксплуатации, который сбежал из Заповедника, прокатившись с помощью Одинцова по тридцати пяти станциям метро сразу. Ребята, установившие этот пароль, были довольны: если не знаешь — никогда не подберешь случайно, а если такое имя-отчество запомнишь, то уже на всю жизнь!

Я толкнул створки и вышел в солнечный августовский день.

— Добро пожаловать в Заповедник! — обернулся я к туристам, морщившимся от яркого света. Вдохнул полной грудью. После душных и пыльных кабинетов Административного корпуса, после сырости метро с его неистребимым запахом мазута, дышать здесь было удовольствием. Ветерок чуть качает листву, вон большой толстый мух — то ли овод, то ли шершень — прогудел мимо по своим делам, а вон в траве кто-то маленький, невидимый шуршит, остановился, заметив нас, любопытный, изучил, оценил, как не заслуживающих внимания, и пошуршал дальше.

Странные чувства я испытывал. Мне казалось, Заповедник тысячью глаз смотрит на меня и раздумывает «что с ним сделать на этот раз, как встретить, чем удивить и порадовать», и вдруг почувствовал желание просто побродить здесь, без надоевших наставников, объясняющих, поучающих и контролирующих, надышаться этим воздухом, этим лесом, этим небом...

Ага, размечтался! У тебя на шее три осла, которые на самом деле — ценное экспериментальное оборудование и три туриста впридачу, неизвестно зачем притопавшие сюда, плюс невнятное предсказание ехидного кота о «забытом зле» и прочих неприятностях. Так что не до прогулок.

Вперед, стажер!

Глава пятая, в которой гоблины злобствуют, а богатыри - не мы

— И куда идти? — отвлек меня от раздумий голос Пилярского.

Ну да, для него впереди только сплошная стена деревьев, я же, истоптавший по лесу уже две пары сапог, обнаружил по чуть примятой траве, по аккуратно срезанным ветвям кустов целых три тропинки. Вспомнил инструкцию Седого: «От метро — на северо-восток, через триста метров выйдешь к дороге. По ней три километра на север до перекрестка. Там указатель, так что даже ты не заблудишься».

Так, где тут у нас север-юг? Осмотрелся, стороны света я теперь и в темноте определю. А вот и местный компас под ногами — бередика лекарственная (beredica officinalis), её неяркие желтые цветы всегда распускаются с южной стороны стебля. Кстати, листья бередики к порезам рекомендуют прикладывать — хорошо останавливают кровотечение.

— Нам туда, — уверенно указал я направление. — Там дорога к Пятой Заставе. Предлагаю всем прогуляться немного пешком, здесь очень густые заросли, так что верхом не получится.

Не стал я им объяснять, что здесь специально так плотно насадили растительность, защищая вход в метро от любопытных глаз и прожорливых хищников. А то выйдешь из метро — а тебя голодный вилохвост ждёт!

— Отлично! — не стал спорить профессор. — Я тоже думаю, что нам полезно будет пешочком пройтись, ножки размять.

Поводьями от седла к седлу я связал осликов в цепочку, первым поставив бодрого Нуфа, пусть под рукой будет. Ведя осликов за собой, пошел вперед, туристы пристроились следом. Конечно, решение было не самое удачное: надолго выпускать моих подопечных из вида не стоит — схватятся за что-нибудь ядовитое или лопушок какой агрессивный обидят — откачивай их потом. Но здесь, в игровом секторе, успокаивал я себя, обычно вся потенциально опасная флора с фауной кучкуются в заранее определенных местах, уж дойдут как-нибудь, всего триста метров.

Но всё равно оглядывался постоянно, проверяя, так сказать, наличие и сохранность подопечных.

До дороги прошли без приключений, если не считать таковыми то, что туристы нацепляли на одежду целые гроздья репея, а профессор подвернул ногу и захромал (слишком напоказ, чересчур старательно, на мой взгляд. А уж причитал при этом!)

Дорога была неширокой, но хорошо утоптанной, с многочисленными следами ног и копыт, глубокими колеями от повозок (автомобили здесь, конечно, не ездят, но любителей гужевого транспорта хватает).

Туристы радостно взгромоздились на осликов. И если Ниф и Наф своих седоков восприняли спокойно, то Нуфу оседлавший его Чернобуров явно не понравился. Строптивый ослик попытался, вывернув морду, укусить его за колено, а получив по ушам за это, сдвинулся с места только после долгих уговоров и понуканий. В общем, показал характер. Мне пришлось тянуть упрямца за повод, но я был с ним, в принципе, солидарен — Чернобуров мне тоже не нравился. Так мы и двинули: я, с Нуфом на буксире, рядом семенил Ниф с профессором на борту, Наф с Ларисой Игоревной немного отстал.

На дороге не было ни попутчиков, ни встречных, игровые приключения не планировались, и я решил, что настало время разговорить моих туристов, глядишь, удастся что-нибудь вызнать.

— Артур Каземирович, разрешите спросить?

— Конечно, юноша, спрашивайте! — освоившись с несложным управлением своим транспортным средством, профессор повеселел, и нога у него сразу перестала болеть. — С чем связан ваш вопрос?

— Мне хотелось бы узнать о цели нашего похода.

— О! Цель наша, безусловно, высока и благородна, вряд ли найдется сопоставимая с ней по важности и нужности!

«Эх, вам бы мой рюкзак на плечи с сухпайком, инструментами и аптечкой да упрямого осла на поводу вести, а еще чтоб меч тяжеленный по ноге хлопал на каждом шагу, посмотрел я, как бы вы словоблудствовали, уважаемый профессор!»

— Потому что цель наша, — вещал Пилярский, будто с кафедры, — к достижению которой собираемся мы приложить свои скромные усилия, это — счастье всего человечества!

Куда забрался, в какие выси. А может, поскромнее надо быть?

— Вообще-то я имел в виду конкретные задачи сегодняшнего путешествия, а то как-то странно все получается...

— И что же тебе кажется странным? — заинтересовался Чернобуров. И с каких это пор мы на «ты», интересно? И, вообще, я не с ним разговаривал.

— Во-первых, в путевом листе, что мне выдали, — сказал я, подчеркнуто обращаясь только к Пилярскому, — конечный пункт нашего похода обозначен очень расплывчато — «район Моховой Плеши». Так обычно не делается. Все точки маршрута указываются четко и ясно, мало ли что случится, а спасатели будут знать, где нас искать. Во-вторых, на Моховой Плеши, если все сложится удачно, мы будем примерно к полуночи. Заповедник и днем-то не самое безопасное место для тур..., то есть для новичков, а уж ночью особенно. Честно говоря, не представляю, что можно делать ночью на Моховой Плеши.

— О! Да я легко и просто развею все ваши сомнения, юноша!

Как же он достал меня своим «юношей»! Седой, когда злится на мою бестолковость или неспособность запомнить название травки какой-нибудь, точно так же противно тянет: «мо-ло-дой чело-ве-е-ек»! Такой же зануда.

— Дело в том, что мы собираемся провести очень серьезный и важный научный эксперимент, но сначала нужно отыскать площадку, которая подойдет для этого оптимально. Поэтому конечная точка нашего маршрута и не могла быть, разумеется, четко определена заранее, её придется определять на месте. К тому же именно сегодня ночью совпадают все факторы, благоприятствующие успешному проведению нашего эксперимента. Такое бывает раз в четыре года, представляете? Согласен, нам бы стоило к такому ответственному делу подготовиться более основательно, без суеты и спешки. Заранее подыскать нужное место, всё продумать и просчитать все варианты. Но вы знаете, эта бюрократическая волокита..., — тут он сделал паузу и тяжело вздохнул. — Да, к великому сожалению, ни Университет, ни Заповедник не миновала сия беда. Страшно вспомнить, сколько времени, сил и нервов стоило мне получить необходимые разрешения, справки и согласования в различных инстанциях! Но теперь всё позади, и мы на пути к нашей цели! Что же касается возможных опасностей, то мы надеемся на вас, юноша, вас очень хорошо рекомендовали, думаю, вы сумеете оградить двух ученых и прекрасную даму от всяких чудовищ! — Пилярский не поленился, дотянулся до меня, чтобы ободряюще похлопать по плечу. Эта улыбка, доверительные интонации в голосе, логичные и понятные объяснения — так хотелось поверить и успокоиться. Но почему я уверен, что профессор мне нагло врет?!

— А ты еще сам в эксперименте поучаствуешь! — добавил Чернобуров.

— Каким это образом? — удивился я, даже забыв его «тыканье». — Вместо подопытного кролика?

— Что вы, молодой человек! Полно вам! — замахал руками профессор. — Мы надеялись привлечь вас как независимого, так сказать, стороннего наблюдателя и только с вашего согласия. К тому же вам наверняка самому будет интересно посмотреть!

— Очень интересно! — ответил я, остановившись, чтобы внимательно посмотреть на Чернобурова. Ох, и не нравятся мне его намеки, да еще улыбка эта гаденькая...

— Вот и чудненько! — обрадовался профессор. — Хорошо, что вы согласились принять участие в нашем эксперименте!

Когда это я успел согласиться, что-то не припомню. Уже открыл рот, чтобы возразить, но мне помешали.

Почему-то внушив себе уверенность в полной безопасности этого отрезка нашего маршрута, я совсем перестал следить за обстановкой вокруг. И поплатился. Будь я повнимательнее, мог бы заметить подозрительный шум в кустах, словно кто-то пробирается там. В общем, когда дорогу преградили трое гоблинов с нехорошими улыбками на рожах, а сзади зашли еще двое, это стало для меня неприятным сюрпризом.

По некрупным клыкам и светло-зеленому пуху на ушах я определил, что перед нами не взрослые особи, а подростки лет тринадцати, и совсем приуныл. Этих не запугаешь и какой-нибудь ерундой не откупишься. Этим подавай приключений и подвигов, переходный возраст у них, вот и самоутверждаются, как могут. Здесь же их поселок недалеко, чуть не хлопнул я себя по лбу. Видимо, малолетки просочились через границу на игровой маршрут похулиганить. А тут мы.

Вообще-то гоблинов, до того, как попал в Заповедник, по соответствующей литературе я представлял иначе — в виде низкорослых злобных созданий, прячущихся по болотам и обожающих мелкие пакости. Местные же гоблины нередко вырастали за два метра, даже те пятеро подростков, что окружили нас, почти не уступали мне в росте. Не совсем понятно, почему так вышло, но в отделе Борьки Груздева еще и не такие накладки случались. У них там, в НОСе, объяснили мне старшие товарищи, своё видение биосферы Заповедника всегда было.

Жили гоблины одной большой недружной трибой в поселке, который получил название Гоблинские Дворики, по аналогии понятно с чем. Километров семь до него от игрового сектора. Взрослых гоблинов наш хозотдел привлекал на различные работы, не требующие умений и квалификации. Попытки использовать их на игровых маршрутах, а также для съемок кинофильмов в жанре фэнтези, оказались неудачными — экономия на гриме и костюмах аннулировалась тем, что понятие «трудовая дисциплина» у гоблинов отсутствовало напрочь. Они работали лишь до первой зарплаты, потом нужно было отлавливать в лесу новых. Для гоблинской молодежи, не совсем пока испорченной запретными плодами цивилизации и «огненной водой», действовала какая-то специальная программа по адаптации с целью привлечь к чему-нибудь общественно-полезному. Впрочем, как я вижу, не слишком успешно. Вся эта информация всплыла в памяти, но едва ли могла помочь найти выход из ситуации банального дорожного разбоя, в которой мы оказались.

— Здрасьте, господа хорошие, вас приветствует банда социальной справедливости «Шервудские ухорезы», — заводилой и «говорилой» в этой компании был самый мелкий гоблин с белым пером за ухом. Остальные пока молчали, демонстративно помахивая толстыми палками, которые наверняка только что выломали в соседней роще. — Железо на землю, руки в гору быстро! А то мы рассердимся, и всем будет плохо! — подросток старательно добавлял в голос хрипотцы для солидности.

— Шли бы вы мимо, орлы, зачем вам лишние проблемы? — спокойствие, главное не показать страх. Может, еще разойдемся по-хорошему.

— Дядя не понял! — наигранно удивился заводила, обращаясь к дружкам. — Дядя так испугался, что всё перепутал! Это не у нас проблемы, а у вас!

Нет, похоже, не разойдемся...

— Ну-ка быстро, я сказал, ценные вещи, спирт, еду, сигареты складываем в кучку и отходим в сторонку. Тогда, может быть, никто не пострадает, — наглецы чувствовали себя уверенно — впятером против женщины и троих мужчин, из которых один со своей купеческо-профессорской статью не выглядел бойцом даже для близорукого. Легкая добыча.

— Это что, молодой человек, инсценировка такая, да? — негромко спросил Пилярский. — Хорошо играют, молодцы, только вы им скажите, что мы торопимся, не надо нас задерживать.

— Ага, инсценировка, — буркнул я. — Только у нас в ней роли пострадавших.

Делать нечего, когда не получается по-хорошему, надо по-другому пробовать. Я шагнул вперед и показным неспешным движением вытянул из ножен меч. Гоблины попятились. Еще бы: метр заточенной блестящей стали выглядит очень солидно и убедительно. Это вам не текстолитовые палки, с которыми бегают по лесам игротуристы.

— Говорил я тебе, Шмыгун, других поищем, — громко прошептал один, самый рослый, своему командиру. Однако тот отступать не собирался.

— Ага! — обрадовался он. — Потрепыхаться решили! Значит, будет драка! Вперед, ребята, бей городских! — с воинственным кличем гоблин взмахнул дубиной и бросился на нас.

Эх, успел подумать я с огорчением, лучше бы вместо меча дали баллончик с газом или электрошокер. Потому что с мечом обращаться надо уметь, мало только его наличия. А инструктор по фехтованию (такая дисциплина тоже входит в программу подготовки механиков в Заповеднике), посмотрев на мои попытки освоить простейшие удары и блоки, удрученно заметил, что если вдруг после месяца тренировок у меня получится «бой с тенью» провести, не нанеся при этом самому себе никаких серьезных увечий, то он, инструктор, будет смело претендовать не только на общенациональную награду «Учитель года», но и на золотую медаль «Лучший наставник столетия». Жаль, не светит ему...

Боевой клич главаря банды послужил началом жуткого действа, беспощадного в своей бессмысленности, позже вошедшего в устные гоблинские легенды, передающиеся из поколения в поколение, под названием «Побоище у Глухой Балки». Знаем мы эти устные легенды, в них и половины правды не найдешь. А на самом деле, было так.

Первым в начавшейся жестокой битве мы потеряли Чернобурова. Слушал он мою беседу с гоблинами, играя легкой брезгливой улыбочкой, и продолжал расценивать происходящее, как сценку из жизни толкинистов, а себя, как зрителя, скучающего во время этой театрализации в первом ряду. За что и поплатился. Увесистая дубинка в крепких руках сработала не хуже «Ап!» дрессировщика в цирке, заставляющего даже царя зверей прыгать в кольца и совершать прочие зрелищные трюки. От доброго удара ассистент профессора Пилярского вылетел из седла, пытаясь выполнить кувырок назад, прогнувшись. Завершить этот акробатический этюд ему помешала некстати выросшая на траектории полета береза. Приложившись об неё, он сполз по стволу на землю лицом вниз, очень достоверно изобразив потерю сознания.

Взвизгнула Лариса Альбертовна, которую один из гоблинов попытался схватить за руку. Но тут же раздался ответный вой, когда малолетний лесной гангстер получил по мордасам наманикюренными ногтями, а ногой в высоком сапожке туда, куда меньше всего хотел бы.

Пилярский бегал вокруг своего ослика, отмахиваясь от напавшего на него той же веточкой, которой минуту назад отгонял комаров. Бегали они друг за другом до тех пор, пока Наф, которому, видимо, надоела эта веселая бестолковая карусель, не лягнул копытцем остановившегося перевести дух зеленокожего. Тот улетел в придорожные кусты и в дальнейшем безобразии уже не участвовал. А профессор, не заметивший, к сожалению, что его преследователь уже не хочет бегать, а из кустов жалобно зовет маму, продолжал нарезать круги вокруг ослика, пока не споткнулся о дубинку, оброненную гоблином. Одним из печальных последствий отнюдь не мягкого приземления успевшего сказать «Ой!» профессора в дорожную пыль была потеря им зрения. И всё оставшееся время битвы он провел, ползая по дороге в безрезультатных поисках своих контактных линз.

У меня оказалось сразу трое противников. В том числе и главарь, не забывающий подбадривать себя и подельников громкими криками: «Вперед! Вперед! Бей его!»

Но тут отличился Нуф. Бесславно потеряв седока, этот отважный скакун длинноухий боевого задора отнюдь не утратил и решил поучаствовать в битве уже самостоятельно. И, замечу, весьма эффективно. Подкравшись сзади к одному из гоблинов, он выждал момент и сильно боднул его широким лбом в спину, отчего тот, чтобы не упасть, шагнул вперед, подставив буйную головушку под широкий замах дубины своего главаря. Крепкое дерево и гоблинский лоб столкнулись с глухим звуком и предсказуемым результатом. Неудачливый лесной грабитель рухнул прямо на Нуфа, а ослик, не растерявшись, оттащил оглушенное, слабо шевелящееся тело в сторонку, где с удовольствием потоптал копытцами и чуть не отжевал ему уши.

Против меня осталось двое. Отступая понемногу от них, энергично и довольно бестолково размахивающих дубинками, я уперся спиной в широкий ствол какого-то дерева и здесь решил дать свой последний бой.

Больше всего я боялся неосторожно задеть и поранить расшалившихся подростков. Еще не хватало. Но и самому получить дубинкой не хотелось. Голова у меня одна, беречь надо. А у этих малолеток дури-то много — вон как разошлись, адреналин бурлит глазки сверкают. В целом, можно сказать, патовая сложилась ситуация. Несмотря на свою дурь и лихость, напороться на стальное жало, после чего «все желуди с бестолковки осыпятся», как говаривал Тимоша, юным балбесам совсем не улыбалось.

Краем глаза я не забывал поглядывать на Ларису Альбертовну. Но у нее всё было в порядке. Её противник давно потерял и свою дубинку и желание продолжать бой, хватало его только на то, чтобы уворачиваться от новых ударов, на которые доктор наук была весьма щедра. Чем это она его? Ого! Зонтиком! Откуда он взялся, что-то я не видел у нее в багаже никакого зонтика. При этом Лариса Альбертовна без пауз выдавала пронзительные крики, по громкости и степени эмоциональности перекрывавшие и боевые кличи племени индейцев, выходящих на бой в соотношении пять к одному, и визги десятка первокурсниц, неожиданно обнаруживших на праздничном столе мышь. Не давая противнику ни сбежать ни опомниться, Лариса Альбертовна дубасила его зонтиком, успевая иногда и попинывать изящным сапожком. У ошалевшего от всего этого (а в большей степени — от криков, я думаю) гоблина не была шансов выйти из боестолкновения с доктором медицинских наук без серьезных потерь.

Меж тем мои противники неприятно меня удивили. Вместо того, чтобы и дальше беспорядочно размахивать дубинами, угрожая травмами больше друг другу, чем мне, они предприняли хитрый маневр. В то время, пока предводитель шайки оторванцев продолжал махательные движения дубинкой по системе «коси коса», второй присел на корточки и своей корявой деревяшкой стал тыкать мне в ноги. С шестой или седьмой попытки он попал точно в колено. Ну больно же, гад! Я не сдержался (а кто бы тут смог?) и так огрел его мечом плашмя по макушке, что рука загудела. Гоблин похлопал удивленно глазками и прилег на бочок уже без сознания.

Потеряв товарища, главарь «Шервудских ухорезов» растерялся. Он вдруг понял, что остался один на один со мной, дубинкой тыкнутым, разозленным, да с острым мечом к тому же. В его глазах появилась глубокая задумчивость, от которой оставался совсем маленький шажок до принятия единственно верного в данной ситуации решения «пора убегать». Надеясь подтолкнуть ход его мыслей в нужном направлении, я изловчился и перерубил ему дубинку пополам. Признаюсь честно, заслуга этого эффектного удара целиком на отлично заточенном мече. У меня и задачи такой не было, хотел просто выбить дубинку из рук.

Гоблин обиженно посмотрел на оставшийся от его оружия огрызок. И вот тут, когда ему ничего не оставалось, кроме как перейти от агрессивных действий к переговорам и извинениям, раздался громкий язвительный голос:

— Развлекаемся, ребята?

Можно сказать, на этом великое побоище у Глухой Балки закончилось и, обрастая нереальными подробностями, ушло в мифологию.

Я увидел сидящую на дороге собаку и по косице, подвязанной маленьким синим бантиком, узнал своего знакомца Ингуса.

— Их, значит, мамки дома ждут, прутьев уже мешок запасли для их задниц, а они тут дурью маются, значит? — вопросил Ингус. — Предупреждал я вас, хулиганье, допрыгаетесь!

Раздвинув ветви длинными копьями, из леса к месту затихающих событий выехали два всадника. Кони, такие рослые, что наши ослики смогли бы пробежать у них под брюхом не прижимая ушей, легко несли закованных в броню широкоплечих богатырей.

— Дядя Веня, дядя Веня, это не я, это все они — Гмырь и Мохря! — главарь банды первым, как и положено зачинщику, побежал каяться. — Они меня заставили! Пойдем, говорят, пошалим, все равно у туристов на маршруте приключений мало, они потом еще спасибо скажут!

— А я тебе сразу сказал, Данила, что мимо Глухой Балки они не пройдут, — не обращая внимания на причитающего гоблина, пробасил тот, кого назвали дядей Веней. — А ты мне не верил: «к Замку пойдут, к Замку». Чуть не опоздали из-за тебя, — и снял шлем с забралом, открыв молодое румяное лицо.

— Ну не опоздали же! — весело ответил Данила и тоже снял шлем. — Привет, Ян, хорошо повеселились?

— Просто замечательно! — улыбнулся я, спрятал меч в ножны и пошел здороваться с богатырями Пятой Заставы. Данилу я знал, забегал он на минус пятый с Виолеттой проблемы нейтрализации обсудить. А скорее всего, не только их.

Второй богатырь представился Вениамином.

— А мы как раз поехали вас встречать, — начал рассказывать Данила, спрыгнув с коня и крепко пожав мою ладонь. — А тут, понимаешь, сигнал поступает — несанкционированный переход границы именно в этом районе. Ингус пошел по следу за этими гавриками. И сразу мы, видишь, два дела справили — и гостей встретили, и нарушителей поймали!

В это время Вениамин пальцами в железной перчатке выкручивал большое волосатое ухо главарю гоблинской банды, приговаривая:

— Ты, Шмыгун, теперь не отвертишься, тудыть твою через колено! Тебя, обалдуй, сколько раз предупреждали, а? Правильно, много раз. Отпускали на поруки, под честное гоблинское, а ты опять за свое. Так что сам виноват! Получишь теперь по полной, без всяких снисхождений!

— Вы не имеете права, я несовершеннолетний! — пискнул Шмыгун.

— Да что ты говоришь! По законам рода ты уже полгода как воин, а значит, и отвечать будешь по-взрослому!

Осмотр пострадавших, лечение синяков и мелких повреждений много времени не заняли. Лариса Альбертовна, раскрасневшаяся, с непогасшим боевым огнем в глазах выглядела лучше всех, но первым делом занялась восстановлением растрепавшейся прически, используя вместо зеркала начищенный до блеска богатырский щит. Остальное ее мало интересовало. Чернобуров, вполне себе бодрый, обиженно потирал ушибленную дубиной грудь, а пропахавшее землю лицо Вениамин смазал ему зеленкой. Ничего там серьезно не повредилось — спасибо наложенным псевдофактурам — нос только поцарапал. Вот, правда, зеленки богатырь не пожалел, и вид ассистент профессора имел теперь весьма колоритный. Ну вылитый гоблин! Сам профессор, можно сказать, вообще не пострадал. Подвигался немного на свежем воздухе, так ему только на пользу. А потерянные линзы Ингус нашел ему в два счета и даже разрешил себя погладить за это.

Гоблинам досталось посерьезнее. Пострадавший от зонтика и когтей, то есть ногтей, долго не мог прийти в себя и поверить, что всё закончилось. Трогал распухший нос и багровые щеки, горестно вздыхал. «Ничего, будешь всем говорить, что тигр поцарапал, — подсказал ему Данила. — А боевые шрамы только украшают мужчину!» После чего гоблин перестал ныть и крепко задумался.

Юный разбойник, которого Наф угостил копытом, недельку теперь походит с большим синяком оригинальной формы на животе. Фиолетовую, быстро набухающую гулю на лбу получил тот, кому прилетело от Шмыгуна при ассистенции нашего ослика. Одной рукой гоблин прижимал к голове подкову, выданную ему для лечения Вениамином, другой бережно растирал пожеванные уши и с опаской косился на Нуфа. А гоблина, которого я треснул мечом, можно было вообще не записывать в пострадавшие, крепок головой оказался — даже шишка не вскочила.

Подлечив раненых, своих и чужих, мы тронулись в путь. Впереди, охая и постанывая, но делая это очень ненатурально, брели несостоявшиеся лесные грабители. За ними богатыри и я, а в арьергарде — ослики с туристами. Ингус выполнял роль флангового боевого охранения, прочесывал придорожные кусты, пугая птиц.

Меня заставили ехать верхом. Данила, осмотрев мое колено, растер его какой-то жгучей мазью, в ответ на вопрос о названии лекарства сообщив: «народное богатырское средство от всех болезней — слеза дракона», туго забинтовал и не слушая моих отнекиваний, усадил на своего коня: «тебе еще топать немало сегодня, так что не спорь. А то на себе потащу!»

Я сидел в высоком седле Ганнибала, так звали коня, Данила шел рядом и развлекал меня разговорами. А я расслаблялся и отдыхал — безопаснее, чем сейчас, наше путешествие могло быть только в том случае, если весь полевой персонал Технического отдела во главе с начальником (тридцать душ), да еще все проводники (двадцать пять человек) были бы сейчас рядом. Эх, вот так бы с богатырями до самой Моховой Плеши дойти, тогда бы я рассматривал свой поход как легкую прогулку, словно из общежития до столовой пройтись за булочками.

— И сколько сил, нервов и средств, понимаешь, тратят на этих оболтусов, а толку нет, — жаловался мне Данила. — В Гоблинских Двориках целый институт открыли, куча профессоров старается, понимаешь, в бестолковки им знаний напихать побольше. А они, видишь, все туда же, обормоты.

— Так что, не в коня корм? Не идет им на пользу наука? — спросил я.

— Да как сказать? Не то, чтобы совсем нет. Идет, но как-то неправильно. Эй, Шмыгун! — крикнул он отставшему от подельников бывшему главарю банды. — Ну-ка, скажи, чему равняется квадратный корень из двухсот пятидесяти шести?

— Я вам не калькулятор! — буркнул Шмыгун не оборачиваясь.

— Будешь хамить — получишь наряд вне очереди!

— Шестнадцать, — ответил гоблин через секунду.

— А сколько валентность у цинка? — продолжил опрос Данила.

— Два.

— Видишь, знает! А я такое уже не помню, — прокомментировал богатырь. — Правильно хоть ответил?

— Правильно, — удивленно подтвердил я.

— Вот и получается, что знаний-то, самых разных, у них в головах достаточно. А они, понимаешь, с этими знаниями, дубину в руки и в лес! Слышал, наверное, что в прошлом месяце друзья вот этих оболтусов отчебучили? Нет? Слушай тогда. Ночью пробрались на соседний маршрут, «Легенды Земноморья» называется, и сцепились с бригадой светлых эльфов, что как раз на ночевке, понимаешь, в лесу стояла. Мы гоблинов повязали быстро, никто особо не пострадал, так, синяки да шишки, игротуристы и ходят на маршруты за приключениями. Но случилась маленькая неприятность. У светлого лорда Эльтандрила, что вел ту бригаду, от неожиданности и всей, понимаешь, суматохи приступ медвежьей болезни случился. А лорд этот не просто так по лесу шастал, а направлялся свататься к прекрасной Лирадриэли, владычице Озерного Замка и окрестностей. А та, как прознала о конфузе с женихом (сами же гоблины и растрезвонили всем!), так сразу ему от ворот поворот, дескать, с засранцами всякими под венец еще не ходила! Ну, лорд, вестимо, на дыбы, общий сбор войска трубит. Все заранее разработанные и утвержденные сценарии летят к лешему, союз против гномов распался, короче, бардак полный. До сих пор конфликт разрулить не могут. А все из-за таких вот недорослей, шибко образованных!

— Так зачем же их знаниями мучить, раз такие дела? Придумали бы им другое какое-нибудь занятие.

— Ну, как говорят те, кто гоблинским просвещением занимаются и гранты немалые под это дело выбивают, они ждут. Ждут, что скоро, по не раз проверенной, ну, просто железной, понимаешь, закономерности перехода «количества в качество» знания в гоблинских бестолковках сконцентрируются и обеспечат эволюционный скачок от сегодняшнего «гоблинуса хулигануса» до «гоблинуса сапиенса». А пока они ждут скачка этого, который совсем скоро, вот буквально на днях произойдет, мы, понимаешь, недоученных оболтусов по лесам отлавливаем.

— А что вы с ними делаете потом? В угол ставите? — полюбопытствовал я.

— Дык, еще в прошлом веке для таких, как они, личностей с антисоциальным уклоном, всё придумали. Лечить их будем, причем самым научным методом!

— Это как?

— Трудотерапия! Вот для них лучшее лекарство! — улыбнулся Данила. — Поработают пятнадцать суток на свежем воздухе, потом, глядишь, пару месяцев дома будут сидеть, эволюционировать на радость мамкам. А у нас и культурно-просветительская работа, хорошо, понимаешь, поставлена: каждый вечер лекции о вреде табакокурения и бражничества. Проводит их лично воевода наш, Федор Терентьевич. Очень, доложу, внушает!

Последние слова он произнес громче, чтобы слышали вяло бредущие гоблины. А те на глазах начали скукоживаться и вянуть, наверняка хорошо знают воеводу Пятой Заставы.

Я согласно кивнул, лекции такого человека действительно должны быть весьма убедительными. Федора Терентьевича мне доводилось несколько раз видеть. За два метра ростом, почти метр в ширину, слегка диковатый вид: густая черная борода, сросшиеся брови над неоднократно ломаным носом, яростный блеск глаз. Ребята говорили, что у него за плечами два высших образования, четыре горячих точки в разных странах мира и шесть лет преподавания в Оксфорде, а еще степень доктора философии, куча ученых званий и наград, а также черный пояс по окинавскому каратэ. Честно признаюсь, в эти рассказы верилось только по частям.

— О, смотри, пришли уже! Видишь, как разговор дорогу сокращает! — Данила указал рукой. — Вон и Застава наша.

Лес широко разбежался в стороны, открывая взгляду большую поляну, а на ней — высокий частокол заостренных бревен.

— Погоди-ка, Данила! — Вениамин, ехавший чуть впереди, приподнялся на стременах. — Что-то неладное там творится. Глянь-ка, у тебя глаза поострее.

Данила из-под ладони всмотрелся в кипение людской толпы у широких ворот Заставы, смутно видимое с такого расстояния:

— Ян! Слезай быстрей, похоже, это нападение. Присмотри за гоблинами, пожалуйста.

Вскочив на Ганнибала в освобожденное мной седло, он с бодрым криком «Эге-гей, славяне!» понесся догонять Вениамина, который, пришпорив коня, уже летел на выручку осажденной врагами Заставе.

Глава шестая, в которой про кентавров и футбол

А меня схватили за руку, да так крепко, что я сморщился. Где же раньше ваши силы были, профессор?

— Молодой человек! — прошипел мне в ухо Пилярский. — Вы, я уверен, не помчитесь сейчас туда и не оставите хрупкую женщину без защиты, а этих зеленых разбойников — без охраны?!

Он не угадал, именно так я и собирался поступить. Но посмотрел на Чернобурова, даже под слоем зеленки побледневшего, на Ларису Альбертовну, в руках которой опять волшебным образом возник зонтик, на пятерых гоблинов, сбившихся в кучу и тянувших шеи в попытках разглядеть, что творится у частокола, и вздохнул. Потом посчитал до десяти и мысленно процитировал параграф номер один «Правил сопровождения научно-исследовательских и туристических групп по территории Заповедника», который меня заставили выучить наизусть: «Приоритетом в любых возникающих опасных обстоятельствах является безусловное сохранение жизни, физического и душевного здоровья сопровождаемых, а также целостность груза и (или) оборудования».

— Да, профессор, вы правы, не помчусь, — и снова вздохнул...

И все-таки угрозами, шантажом и уговорами я сумел робких своих туристов подвести ближе к Заставе. Они осмелели, когда увидели, что внимания на нас никто не обращает, а десятков шесть людей, а также не совсем людей и даже совсем не людей плотно заняты единственной задачей — нанесением окружающим максимального физического ущерба. Однако побоище длилось недолго — ровно до тех пор, пока в машущей руками, ногами и различными предметами толпе вдруг не появился воевода Пятой Заставы.

— А НУ СТОЯТЬ ВСЕМ СМИРНО!

Не знаю, может, он какими-то усилителями пользовался, не видел, но после его зычного гласа у многих заложило уши. Не только все двуногие, но и кони, и даже наши ослики на некоторое время потеряли желание и способность двигаться. Конфликт был исчерпан.

Да, силён поорать воевода!

О причинах же и подробностях имевшего место нелепого инцидента нам рассказали чуть позже.

Богатыри, проводившие нас до Заставы, видимо, решили шефство над нами взять. Данила забрал осликов и повел на конюшню, а Вениамин предложил отвести нас в столовую. Возражений не последовало. Время за полдень, и в желудке от завтрака ничего не осталось. В лесу-то обычно за двоих есть хочется.

На Пятой Заставе я был впервые и с интересом осматривался. Зданий увидел немного: десяток, не больше, но все основательные, крепкие, сложенные из толстенных бревен. Окна радовали разнообразием и вычурностью резьбы на наличниках и ставнях, казалось, местные умельцы старались перещеголять один другого и договорились не повторять сюжеты своих творений. Здорово получилось — не насмотришься. Улицы широкие, мощенные плоским камнем, и никаких деревьев, и клумб, все-таки Застава, а не приусадебный участок.

Здание столовой было большое и просторное, а за длинными столами на деревянных скамьях могли свободно расположиться человек сто — сто двадцать, и это немного странно, потому что, насколько я помню, на Заставе служат всего пятьдесят богатырей.

Усадив нас за стол с белой скатертью, к тарелкам, расточающим такие ароматы, что в радостном предвкушении сжался желудок, Вениамин начал рассказывать. Но сначала посетовал на скудность угощения:

— За меню извиняйте, заморских деликатесов нет у нас. Что лес и река дадут — тем и питаемся. Уж не побрезгуйте...

Лес и река на скудный богатырский стол дали: по тарелке ухи каждому, в которой я непрофессиональным взглядом смог опознать только два вида рыбы, остальные остались безвестными; отбивные в две ладони размером, со сложным гарниром; поленницу блинов с творогом, морошкой и черной икрой; ну и по мелочи — тазик с зеленью: укропом, петрушкой, луком и салатом нескольких сортов, среди них мой любимый — спаржевый, тарелка брусники, каравай хлеба, размером с колесо от трактора. К этому прилагался вместительный котел дурманящего букетом лесных трав горячего сбитня.

Вениамин разделить с нами «скудную» трапезу отказался и начал рассказывать о событиях, произошедших у ворот Заставы.

— У нас тут, значит, раз в две недели собираются группы с нескольких соседних маршрутов, можно сказать, ярмарку устраивают — торгуют, меняются, новостями делятся. Опять же всем похвастать хочется, кто сколько драконов на завтрак съел. Обычно все тихо-мирно, без эксцессов, значит, проходит, на время ярмарки объявляется перемирие, да и мы за порядком следим. А сегодня, надо ж такому совпадению случиться, кентавры решили заглянуть...

— Постойте, это какие еще кентавры? —профессор поднял голову от тарелки. Какая у него сила любознательности, я от такой ухи оторваться не смог бы, даже пробовать не стал. — Что-то я не припомню, чтобы какой-то отдел занимался их изучением!

— Так их не изучает никто! — усмехнулся богатырь. — Да и как их изучишь? Туда, где они живут, ни одного научника, то бишь, ученого Нобелевской премией не заманишь. Так что это скорее они нас... того, изучают.

— Весьма интересно! — профессор уже доставал электронный блокнот со стилусом и диктофон. — А к вам, на Заставу, они вот просто так заходят, да?

— Ну почему просто так, — ответил Вениамин. — Дела есть какие-то, значит. Но лично я думаю, что скучно им там, у себя, за Костяными Холмами, охота с людьми иногда пообщаться. Вот и приходят к нам.

— А скажите-ка, любезный, кентавры эти, они... — Пилярский с огоньком первооткрывателя в глазах уже раздвигал тарелки на столе, освобождая место для блокнота.

— Нет, профессор, — перебил богатырь, мягко отбирая у него блокнот с диктофоном и вручая вместо них ложку, — о кентаврах вы меня не пытайте — немного мне ведомо. Вы на эту тему потом лучше с Данилой поговорите, он с ними больше общается. — Так вот на чем я остановился? Да, значит, два кентавра, Ксарон и Хармон их зовут, как раз на ярмарку пришагали. А народец, как на грех, собрался зеленый, в основном, многие первый раз на маршруте, вести себя толком не умеют. Хуже гоблинов! И вот один эльфинёнок желторотый, тудыть его через колено, в кентавров пальцем тычет и орет на всю ярмарку: «Глядите, кони в пальто!»

— А они что, правда, в пальто? — подала реплику Лариса Альбертовна, делая краткую паузу между ухой и отбивной.

— Да что вы, дамочка, какое пальто? Август месяц, чай, на дворе. Курточки на них были, хорошие курточки, кожаные. Не голыми же им расхаживать.

— А, понятно, — кивнула Лариса Альбертовна и добавила задумчиво: — Не голыми, значит, ходят...

— Кентавры это услышали, конечно, — продолжил рассказ богатырь. — Жуть как не любят они хамство и не прощают никому. Один из них, уже неважно, кто именно, горлопана этого, нет, не в полную силу, а так, слегка, по загривку приласкал. Да только ладошка у него чуть не вдвое больше моей, — он продемонстрировал богатырскую пятерню с добрую сковородку размером. — И от такой ласки сей юноша неблагоразумный в воздух перышком поднялся и полетел. Да полетел он не куда-нибудь, а по несчастливой случайности угодил прямо в компанию гномов. А тем только повод дай, они завсегда не дураки подраться, а уж эльфам зубы пересчитать для них вообще любимое дело. В общем, гномы, а их там больше дюжины собралось, с криком: «Они первые начали!» принимаются месить крутым замесом эльфов, ну и всех остальных, значит, кто под руку попадется. Но это еще полбеды, — Вениамин вздохнул и налил себе кружку сбитня. — Гномов бы ребята утихомирили быстро, их же не сотня там была. Но тут степняки нарисовались. Как чувствовали. Мы их к вечеру ждали с данью, а они, нате, в обед прискакали. Как драку увидали — коней в галоп: «Хурра! Абайхан алга!» И, кстати, не совсем понятно: то ли они на выручку к нам так резво кинулись, то ли наоборот, задумали под шумок поквитаться за старые обиды и плюх богатырям навешать. В общем, большая куча-мала получилась, погуляла ярмарка, что говорить. Хорошо, воевода появился вовремя, пока народ за мечи да копья не схватился. Ну, воеводу вы и сами, наверняка, слышали.

— Что-то я не совсем понял, милейший, — Чернобуров решил показать, что кроме чревоугодия не чужд и другим порокам, в частности, любопытству. — А степняки что тут делают? Отсюда до их Заставы километров двадцать пять!

— Двадцать семь, — поправил ассистента богатырь. — Но это по карте. Если же на местности считать, по всем тропинкам и оврагам — километров сорок выйдет. А к нам они, разве я не сказал, дань привезли.

— Дань? Степняки? — Пилярский так удивился, что даже очередной блин до рта не донес. Так и застыл с блином. Я, кстати, тоже удивился, про подобные отношения между Пятой и Степной Заставами слышать не доводилось.

— Да это шутка, — отмахнулся богатырь. — Степняки сами так назвали, вот и прижилось словечко. Не дань то вовсе, а трофей спортивный. Они в прошлом месяце опять проиграли, вот и делятся, по договору, тем, чего у них в степи много: птицей, мясом вяленым, сыром да войлоком. А просто так, на интерес, они играть отказываются.

— А что за соревнования у вас? — поинтересовался я. Действительно любопытно, в чем богатыри оказались сильнее — в толкании ядра, копьеметании или в конкурсе «кто больше съест».

— Ты не в курсе? Странно, я думал, все слышали про наши славные баталии, — удивился Вениамин. — Раз в месяц, на большой поляне у Высокого Замка молодцы-удальцы от каждой Заставы меряются силушкой богатырской, умением, духом командным и волей, значит, к победе в одной хитрой потехе аглицкой, может, знаете про такую? — оглядел наши заинтересованно вытянувшиеся лица. — Футбол называется!

И тут я вспомнил. Недели три назад, пробегая уже не помню за какой надобностью по территории жилого сектора, поразился царившему повсеместно безлюдью, даже дворников не было и поваров в столовой. А когда поинтересовался у Седого о причинах, он равнодушно пожал плечами: «На футбол сбежали». Так вот, значит, на чьи старания в «игре аглицкой» раз в месяц собирается персонал Заповедника почти в полном составе!

— Ну и как результаты? — опередил я Чернобурова, который уже рот открыл что-то спросить. — Кто кого, в смысле, чаще обыгрывает?

— По матчам счет пять-ноль в нашу пользу, — не без гордости заявил богатырь. — Но степняки каждый месяц обещают отыграться...

— Конечно, всё это весьма занятно и познавательно, — не поленился, открыл рот еще раз Чернобуров. — Но нам важнее сейчас узнать, как долго продлится разбирательство по случившемуся инциденту и насколько нас задержит?

— А чего разбираться-то? — Вениамин посмотрел на ассистента неодобрительно. — Эльфа желторотого, что языком не по делу треплет, в сознание приведут, надо же имя главного зачинщика узнать да отправят на пятнадцать суток, искупать, значит, вину трудовыми подвигами. Обычно это хорошо учит вежливости и уважению к другим лю... существам, то есть. А с остальными что? Сейчас лекари их зеленкой обмажут, они поспорят часок, кто кому врезал крепче, да и на турнир отправятся отношения выяснять. Турнир, он для того и придуман. Так что вас ничего не задерживает. Поедите, отдохнёте, таможню пройдете — и в путь. Да, Ян, тебя воевода просил на минутку заскочить к нему перед уходом, — при этом богатырь посмотрел на меня так, что я без пояснений догадался, что значит «просил заскочить». Уж если воевода просит...

— Вот и славненько, — обрадовался профессор. — Значит, я еще успею пообщаться с вашим этим самым, как его там, другом кентавров. Где, вы говорите, его найти можно?

— Да на конюшне он, скорее всего. Она сразу за воротами, найдете. Если заблудитесь вдруг — спросите у любого, подскажут.

Профессор, даже не дослушав ответ, исчез.

— Хорошо, я смотрю, вы тут устроились, богатыри, весело, — промурлыкала Лариса Альбертовна.

— Во-во, — согласился Чернобуров. — Весело — правильное слово. Футбол тут у них, ярмарки с развлечениями...

— Да, у нас очень весело, — подтвердил богатырь. — Если со стороны глядеть. А вот как в рейд сходишь к Костяным Холмам, на восточной стене ночную вахту отстоишь или Сциллу успокоишь, когда ее шесть пустых голов меж собой передерутся, тогда мы с вами, други, о веселье потолкуем. Я понятно излагаю? — и не слушая залепетавшего что-то в свое оправдание ассистента «да вы не так поняли, я совсем другое имел в виду», Вениамин решительно поднялся и вышел из столовой. Я поспешил за ним.

— Зря ты его так, — сказал я, догнав быстро шагавшего богатыря. — Всё равно ничего не поймет, турист неразумный, что с него взять?

— Да знаю, что не поймет, — проворчал богатырь. — Но обидно слышать такое. Не мы придумали, что на семи игровых маршрутах наша Застава контрольной точкой является. Думаешь, нам очень нравится игротуристов по кустам собирать, когда заблудятся, да правилам поведения учить, чтоб не поубивали друг друга, заигравшись? Не наше это дело вообще, понимаешь? А наше дело — остановить то, что из Заповедника сюда приползти может в любую минуту. А приходится еще и таким вот умникам сопли вытирать, когда они на ровном месте спотыкаются.

Я покивал сочувственно, а что тут скажешь? Сложнее и ответственнее, чем на Заставе, в Заповеднике работы не найдешь. Поэтому и отбирают сюда только лучших, крепких не только умом, но телом и духом. Игоря, например, не взяли, физподготовка подвела.

— К тому же, понимаешь, Ян, — Вениамин понизил голос, — крепко не понравились мне твои туристы. Какие-то ненастоящие они. И профессор этот не прост, не зря он из себя так старательно ученого чудика лепит. Дамочка — вообще полная ведьма, хоть сейчас на метлу сажай. Да и ассистент этот черно-бурый — крайне подозрительный тип, тот еще хитрован. Так что, Ян, ты уж повнимательнее с ними.

— Да знаю, Вениамин, — вздохнул я. — А деваться-то мне некуда.

— Не грустуй, стажер! — богатырь хлопнул меня по плечу. — И нос не вешай, как в песне поется? «Пересилим супостата, живы будем, не помрем»!

Ага, это, кажется, из боевого марша Пятой Заставы строчка, очень популярное в Заповеднике произведение, даже хоббиты распевают, сам слышал.

Воевода Пятой Заставы Федор Терентьевич Семижилов стоял на высоком крыльце могучего бревенчатого сооружения (которое язык не поворачивался избой назвать, именно таким, наверное, должен быть терем) и провожал «данников» — коллег со Степной Заставы. Полтора десятка батыров в кольчугах и характерных шапках с рыжими лисьими хвостами рассаживались по коням. Воевода хмурил брови и медленно кивал, слушая могучего степняка, обильного телом в ширину, но невысокого ростом, с круглым железным шлемом на голове.

— Благодарствуй еще раз, Федор-джан, но обедать не можем, да. Торопимся сильно-сильно. А за подарка спасиба-спасиба тебе. Ждать мы будем тебя через неделя, да, будем. Как обычно, на большой поляна у Замка. Готов ты встретиться в поединке честном, а?

— Всенепременно! — заверил его воевода.

— Моя думает интересна-интересна будет посмотреть, да. У тебя, я слышал, Добрынюшка ножка подвернул крепка-крепка, вряд ли к игре оправится, да и Никитушка, говорят, мала-мала захворал, — и все это, не снимая с лица широкой улыбки, назвать которую искренней и доброжелательной было крайне сложно. — Кого в нападение вместо них ставить будешь, воевода?

— Там видно будет, — не стал делиться тактическими планами на игру Федор Терентьевич. — Только ты уж, Абаюшка, в следующем месяце постарайся перепелок нам побольше отправить, очень они всем понравились.

Богатыри, стоявшие у крыльца, заулыбались. Абайхан, воевода Степной Заставы, зубами скрипнул, но улыбочку свою умудрился на лице раскосом удержать:

— Поглядим, Федор, ох, поглядим еще, кому перепелки те достанутся!

— Да, а икорки черной можешь не присылать боле, с прошлых разов не знаем, куда девать!

По богатырским рядам прокатился ехидный смешок. Вениамин ткнул меня кулаком в бок:

— Пусть и не мечтают, били и бить будем!

Абайхан покивал улыбчиво:

— Тенгри он все видит и отдаст победу достойному! Свидимся, богатыри, через недельку, тогда и посмеёмся-похохочем, да!

Воевода легко сбежал по ступеням и шагнул к Абайхану. Обнял, крепко прижав к железной груди и негромко, но с его голосом шептаться бессмысленно, сказал:

— Смотри там, Абай, поосторожнее, дело серьезное предстоит. Береги себя, не отрок уже, — и была в его словах такая искренность и забота, что сразу стало понятно: все шуточки, подначки, да скрежет зубовный — лишь игра, забава, а связывает этих двух людей давняя крепкая дружба.

— Ты тоже, старый медведь, шкуру свою береги!

Воеводы пожали друг другу руки, после чего Абайхан, не затягивая проводы, легко вскочил на своего коня. Даже не вдевая ногу в стремя, что при его весе, возрасте и куче железа, на нем навешанной, было не таким уж простым делом. А степняк-то еще ничего батыр!

Гости, нагруженные ответными подарками (судя по раздутым седельным сумкам вполне сопоставимые с привезенной «данью») направились к воротам. На лицах степняков можно было заметить следы недавнего инцидента, но некоторые демонстративно потирали кулаки, словно показывая кому-то из провожающих «а помнишь, как я тебя, да?». Видимо, разминка на ярмарке удалась, став новой страницей в истории давнего противостояния. Так что, не футболом единым...

Воевода, проводив степняков, обвел взглядом двор, кого-то высматривая. О! Меня зовет.

Я подошел, чувствуя, как с каждым шагом непроизвольно втягивается живот и расправляются плечи, а сапоги шаг стараются печатать тверже.

— Пойдем, сокол, потолкуем.

Глава седьмая, в которой тучи сгущаются

Вслед за воеводой поднявшись по широким ступеням и миновав резные двери его терема, я оказался в просторной светлой комнате с лавками вдоль стен, отдельно стоящим высоким стулом, обшитым красным бархатом. Почти половину комнаты занимал огромный круглый стол, видавший разные виды: его украшали глубокие и не очень царапины, сколы, в одном месте, судя по всему, даже топором отметились.

«Ну, стул бархатный понятно для кого стоит, а вот стол как-то слегка не по формату», — подумалось мне. — Богатыри Круглого Стола" не звучит совсем«.

— Грустно, — вздохнул Федор Терентьевич, проведя осмотр моей скромной внешности и явно не вдохновленный его результатами. — Совсем жидкий рекрут нынче пошел. Садись, Ян.

Я примостился на краешек широкой скамьи, воевода присел рядом.

— Неведомо мне, что Афинушка наша на сей раз придумала, никогда мне её идеи не нравились. Слишком много после них вакансий свободных появляется. Понимаешь?

— Пока не очень.

— Вот и я не понимаю, с какого перепугу Горгонтовна тебя с этими туристами отправила, — он почесал косматую бровь.- Зачем ты нужен им, такой зеленый?

Пока я соображал, риторический это вопрос или надо что-то ответить, воевода задал новый:

— В наших краях бывать доводилось?

— На вашей Заставе впервые. На базе у Евдокии Спиридоновны был, но мы заходили через Моховую Плешь, а не наоборот, как сейчас.

— Веселый Ручей, получается, и в глаза не видел.

Я кивнул.

— Отлично! И то, что уже месяц никто через него не ходит и дыхнуть в ту сторону боится, тебе, мыслю, тоже неведомо?

— Ну и что такого с этим ручьем? Покусает он меня? — я не выдержал. Этот тон, эти полунамеки и взгляды сочувственные, как будто в последний путь меня провожают! Сначала у нас, теперь и здесь такая песня! Надоело! Рано хороните! Еще месяц назад, когда без няньки-наставника дышать боялся, я бы понял такое отношение, но сейчас-то почему?

Что-то примерно в таком духе я и высказал воеводе. Громко и очень эмоционально, и от того, наверное, не так складно, как хотелось бы.

Федор Терентьевич молча выслушал, хмурясь, а потом положил тяжелую руку мне на плечо. Говорить сразу расхотелось.

— А теперь меня послушай, сокол. Того никто еще не знает, никому не говорил. Два дня назад трое богатырей ушли к Веселому Ручью. Не просто так, с серьезным делом. Трое взрослых, тертых мужиков, на Заставе лет по семь уже служат. Каждый может Сцилле в одну пасть залезть, а из другой вылезти невредимо. Опытные и осторожные, дураков и рисковых среди них нет, хорошо всех знаю. Ушли они утром, а вечером говоруна прислали с весточкой, что задерживаются, в лесу заночуют, а к обеду вернутся. Не вернулись ни вчера, ни сегодня, — воевода помолчал, пристально глядя на меня: проникся я или нет. Я проникся, потому что даже не представлял, что могло остановить и настолько задержать трех богатырей. — А ты, отрок, туда собрался с дикими напрочь туристами, которые шагу не ступят, чтобы в неприятности не вляпаться, а у самого только месяц стажировки за плечами. И самое странное, что поход твой безумный проходит по желанию и непосредственному указанию Афины нашей Горгонтовны! Вот как, скажи, я должен все это понимать?

Я промолчал, занятый сосредоточенным почесыванием собственной макушки. Да уж, дела...

— Тревогу я пока не поднимал. Бывало, что и по пять суток орлы мои в Заповеднике пропадали, а когда возвращались, с криком и матом доказывали, что только три часа назад с Заставы ушли, даже проголодаться не успели. Всякое бывало, конечно. Вот только предчувствия у меня какие-то малорадостные. И подсказывают они мне, что с ребятами моими пропавшими всё нормально будет, а вот насчет тебя, Ян, такой позитивности я не ощущаю, да. Что-то зело недоброе ждет тебя у Веселого Ручья, чтоб его до самого дна камнями завалило!

Стало неудобно и стыдно за то, как я выступал тут минуту назад перед ним. Проблемы у человека, а я со своими комплексами вылез.

— По-хорошему, я должен с твоими туристами пяток богатырей послать в сопровождение, чтоб довели тебя до Спиридоновны, а еще лучше — до самой Плеши. Но не могу, — вздохнул воевода, и я повторил его горестный вздох. — Послать с тобой некого. Совсем. Потому как через два часа весь боевой резерв Заставы уходит к Костяным Холмам. Крайне тревожные вести принесли кентавры. И каждый меч на счету будет. Ломаю голову, кем заменить тех троих, что в лесу застряли. Не вовремя ты, Ян, со своими туристами, очень не вовремя...

Как будто я сам придумал этот поход. Как послали, так и пошел.

— Так что, Ян, с тяжелым сердцем отпускаю тебя. Только на одно у меня надежа малая имеется. Бывают пути и тропы, по которым ни один старожил не пройдет. А вот такой, молодой да бойкий, прошлепает спокойно и не заметит, что там опасно было. Но ты на везение не слишком рассчитывай, лучше на себя надейся, — погрозил грозным перстом воевода. — На, возьми-ка эту штуку и спрячь понадежнее.

«Эта штука» оказалась деревянным полированным цилиндром чуть больше указательного пальца в длину и не толще его же. С одного конца цилиндр закруглялся, на другом была маленькая круглая кнопка.

— Что это? — спросил я, повертев «штуку» в руках.

— Ракета сигнальная. Мы говорунами, в основном, для связи пользуемся, но ты-то не умеешь их убалтывать.

— Не умею пока, — согласился я. Этих шустрых птичек, прозванных говорунами, специально вывели в КОТе как средство быстрой связи. Ни умом, ни сообразительностью птички не отличались, зато могли найти любого человека, которого видели хоть раз в жизни и запомнить послание до ста слов. Непросто «уболтать» говоруна — задать ему достаточно жесткий императив, чтобы он не только полетел туда, куда нужно, но и сказал то, что необходимо. Седой обещал месяца за два научить.

— Поэтому, если совсем невмоготу станет, нажмешь вот эту кнопку и подбросишь повыше. Днем ли, ночью — любой богатырь, кто увидит, всё бросит и на выручку примчит.

— Спасибо, — принял я подарок. Вещь, безусловно, нужная и душу греет. Главное, чтобы успели богатыри примчаться на мой сигнал...

— Доброго пути, Ян, — воевода поднялся со скамьи. Я тоже не стал засиживаться.

— Советов давать не буду, — напутствовал он меня, крепко пожимая руку. — Потому как три правила Заповедника ты и без меня знаешь.

— Так точно. Знаю уже, — подтвердил я. Просты те правила: верь в себя, бойся навредить, не стесняйся просить о помощи. Да только следовать им не всегда просто бывает. — Спасибо вам за всё, Федор Терентьевич.

Спускаясь с крыльца, задумчивый, я столкнулся с Данилой. Богатырь вид имел взъерошенный и весьма агрессивный.

— Где этот твой профессор-натуралист, а? — прошипел он. — Я из него сейчас два сделаю!

— А что случилось?

— Ничего пока, но скоро случится, — уверенно пообещал Данила. — Когда он мне в руки, гад, попадется! Уж я ему расскажу о кентаврах! Он у меня узнает о методах разведения мифических персонажей, извращенец любознательный!

Ага, понятно, исследовательский зуд не довел Пилярского до добра. Ох, не завидую я ему.

— Где профессор, не знаю, но мы договорились встретиться на таможне.

— Точно! — обрадовался Данила. — Как же я сам не допетрил! Думал, он к воеводе побежал жаловаться. Значит так: я — на таможню, а ты заберешь осликов на конюшне, а потом не спеша, понял, то есть, очень медленно, двигаешься к таможне на похороны своего профессора!

— Хорошо, а где мне таможню искать?

— Она у восточных ворот, найдешь, иди всё время по главной дороге, — махнул рукой богатырь, указав направление, и умчался в клубах пыли. А я отправился в другую сторону, на конюшню.

Пилярского мне ничуть не жалко, гнев Данилы он наверняка заслужил, и богатырь имеет законное право на сатисфакцию. Но с другой стороны, от параграфа № 1 никуда не денешься: «сохранение жизни, физического и душевного здоровья» и прочее. Нажалуется профессор, а Одинцову потом достанется из-за меня. Так что надо поспешить, решил я и ускорил шаг.

Ослики, вычищенные от дорожной пыли чьими-то заботливыми руками, с расчесанными гривами и хвостами, были готовы к дальнейшему походу. Спасибо им, рукам этим. Весело помахивая ушами, поросячьи тезки хрупали овес из кормушки, не обращая внимания на богатырских коней по соседству, поглядывающих на них свысока. Когда я подошел, один Нуф оторвался от дармового угощения и поднял голову. Я взял его за повод.

— Ян! Послушай, — раздался негромкий и очень знакомый голос. Я оглянулся. Никого. Только кони и ослики.

— Да я это, Ахметов, говорю, не верти головой! — услышал я. Нуф продолжал увлеченно жевать, но голос явно доносился от него. Ну, конечно, мог бы и раньше догадаться, кто и как со мной поговорить захотел.

— Я вас слушаю, Руслан Микулович, — забавно произносить такие слова, обращаясь к ослу. Эй, балбес, сотри улыбку, он же видит тебя сейчас!

— В общем, дела намного хуже, дорогой, чем мы думали. На Заставе ретрансляторы мощные, связь отличная, поэтому мы можем сейчас разговаривать. Но пока вы шли по лесу, постоянно были помехи. Мы вас не видели и не слышали, а такого просто не должно быть. Вывод один — помехи ставятся специально, и глушатся не только передатчики в осликах, но и все остальные в радиусе километра! Кто это делает, по-моему, понятно. И твоя задача — нейтрализовать «глушилку». Понял, дорогой?

— И как я найду её, на ней же не написано «постановщик помех»?

— Ян, не разочаровывай меня. Такой прибор ты должен распознать. Да, тут мне подсказывают, что перед выходом в Заповедник будет досмотр багажа и личных вещей, вот ты и приглядись внимательно. Делай, что хочешь, но связь обеспечь!

— Хорошо, я постараюсь.

— Постарайся, дорогой, постарайся. Очень не хотелось бы вас потерять в Заповеднике...

Да уж, обрадовал. Конечно, я не думал ежеминутно о том, что за мной следят и записывают каждый шаг. Но ощущение, что рядом — глаза и уши коллег, присутствовало и грело, конечно. Оказывается, оно было ложным.

Когда мы с осликами прошли по главной улице мимо столовой и еще нескольких высоких зданий — складов, вероятно, я увидел восточную стену Заставы. И, несмотря на то, что торопился, остановился поглазеть. Ибо было на что.

Западная стена по сравнению с этой выглядела игрушечной, да просто сельским плетнем она выглядела. Метров семи в высоту, сложенная из мощных каменных блоков, с башнями, узкими бойницами, восточная стена казалась частью какой-нибудь неприступной средневековой крепости. Да, граница у нас на замке.

К тому же строительные работы продолжались, как я видел. В нескольких местах стену наращивали, а еще укрепляли и расширяли ведущие к башням каменные лестницы.

А вот и гоблины. По всей вероятности, те самые «пятнадцатисуточники» — хулиганы. Таскают камни, месят раствор. Причем, трудятся увлеченно, с огоньком. Ни надсмотрщиков, ни прорабов не видно, зато вместе с ними, с тем же азартом десяток богатырей работает. Кажется, понимаю. Взяли подростков «на слабо», дескать, а сможешь ты, сын лесов мохнатоухий, раствор замесить быстрей меня или камней больше натаскать? А эти и рады силушкой с богатырями померяться! В итоге дурь гоблинская на полезное дело идет. Педагоги, однако!

Рядом с большими воротами, заложенными сразу тремя неподъемного вида засовами, пристроилось небольшое кирпичное здание с узкими окошками. Скорее всего, это и есть таможня, потому как у широких дверей здания стоял поникший Данила, а высокий богатырь в полном доспехе и с копьем в руке, говорил:

— Ну не могу я тебя пропустить, Данила, сам знаешь. И не переживай ты, брат. Поговоришь еще со своим профессором по душам, земля-то квадратная, за углом встретитесь!

— Спрятался и выходить не хочет, — повернулся Данила ко мне. — Но ты, Ян, ему передай, пожалуйста, что я в любое время готов лекцию прочитать, да! Эксклюзивную! С подробностями. Только потом пусть не жалуется!

Ну что ж, повезло, значит, профессору.

Я попрощался с Данилой и, морщась от напутственного хлопка по спине (теперь точно синяк будет!), повел осликов в распахнутые двери таможни.

Туристы уже заждались и встретили нас облегченными вздохами. Громче всех прозвучал профессорский.

К нам вышел седоусый пожилой богатырь с толстой книгой в руках. Представился Нестором Петровичем и предложил начать досмотр багажа и личных вещей. Туристы занудили о том, их уже проверяли, «да что за бюрократические проволочки». Богатырь спокойно объяснил:

— Это делается для вашего же блага, господа хорошие. Вы по незнанию можете что-нибудь такое в Заповедник пронести, отчего сами себе вред получите — поранитесь или хищника голодного привлечете. А если это в Заповеднике опасно и ненужно, зачем же тяжести с собой таскать?

Тут я с ним был полностью согласен. Таможню придумали не просто так. Были уже случаи, мне рассказывали. Однажды один из наших научников с собой в Заповедник пронёс «мне для работы надо» очень ценный прибор — биосканер широкополосный, в то время существовавший в единственном экземпляре. Утрата учёным иллюзий и двух золотых зубов была, конечно, мелочью по сравнению с полной утилизацией железожорами уникального оборудования...

И, заканчивая ненужный спор, я начал снимать с осликов багаж и раскладывать на широком деревянном столе. Отстегнул ножны с мечом (как же мне надоело эту железку таскать!), сбросил рюкзак с личными вещами. Меч, как и куртку тяжелую с бронзовыми нашлепками я попросил Нестора Петровича оставить здесь на хранение, потом заберу.

Досмотр остальных моих вещей много времени не занял. Фляжка (пластиковая) с водой, сухпаек, набор медикаментов стандартный — бинты, йод, спирт и еще кое-что нестандартное — несколько пузырьков с приготовленными по рецептам Тимоши лекарствами от ожогов и отравлений (несколько раз уже в тренировочных походах они меня выручали). Необходимый инструмент: прочная веревка, раскладной нож с серебряным лезвием (Надежда подарила), две острые, тоже серебряные, спицы и белый мышонок Сим, со встроенным тестером электронных схем и дружелюбным характером, специально выращенный для меня специалистами Ахметова. Плюс важные мелочи: иголка с ниткой, коробок охотничьих спичек, блокнот (самый обычный бумажный, не электронный) и карандаш. Вот и весь набор, с которым механик обычно выходит на маршрут. «А всё остальное, необходимое для жизни и работы, — любит наставлять Седой, — даст тебе Заповедник!» Не забывая добавлять: «Или не даст! Если сам не сумеешь взять!»

Нестор Петрович бегло осмотрел мои вещи, одобрительно хмыкнул. Полюбовался ножом, он действительно красивый, с черного дерева рукоятью и затейливыми узорами на лезвии. И сделал вид, что сигнальную ракету, выданную воеводой, просто не заметил.

С туристами он провозился намного дольше. Я отошел в сторонку и, делая вид, что тщательно укладываю свой багаж, приглядывался к вещам туристов. Неприятно и стыдно было, но поручение Ахметова я не мог проигнорировать. Поэтому терпел.

Нестор Петрович, ведя подробную опись конфискуемых на время вещей, складывал их в большую картонную коробку, лаконично комментируя: «Работать не будет», «не пригодится» или «небезопасно». Так в коробке оказались: часы профессора и Ларисы Альбертовны, коммуникаторы, пачка кредиток, наладонник и прочие электронные гаджеты, большой складной нож, штопор, топор (зачем только Чернобуров его тащил, он бы еще мангал с собой прихватил!) и всё прочее, содержащее металлические части. Коробку таможенник запечатал и убрал под стол, выдав каждому квитанцию: «Заберёте в любое время, когда вернетесь».

Лишение имущества Пилярский воспринял, мягко говоря, болезненно. Возмущенно ругался, обещал жаловаться. Ему объяснили, толково и внятно, что его электронные игрушки в Заповеднике не работают, а если он все-таки возьмет их с собой, то по возвращению они не будут работать тоже. Тащить же с собой в лес ножи, топоры и прочее железо (за исключением серебра) — нарываться на крупные неприятности — железожоры любимую пищу чувствуют за несколько километров. И легко могут, например, пряжку прямо с брюк откусить, и повезет, если только вместе с куском ремня, а не кожи. Бывали случаи.

Но только после того, как на сторону таможенника неожиданно встал Чернобуров, профессор наконец смирился и успокоился.

Лариса Альбертовна весьма огорчилась расставанию со своим маникюрным набором — кучей блестящих никелированных щипчиков, ножничек, и прочего. Общей участи избежала только расческа из какой-то ценной породы дерева и серебряная пилочка для ногтей. Целая сумка разной косметики с лаками, красками, духами, дезодорантами, кремами, мазями и другими подпорками женской красоты таможенника не заинтересовала.

А для меня самым обидным и огорчительным было то, что определить в вещах туристов прибор, ставящий помехи передатчикам Ахметова, я не смог. Будем надеяться, что он прятался где-то в тех электронных игрушках, которые останутся здесь.

Досмотр закончился подписанием всех необходимых бумаг, после чего Нестор Петрович пожелал счастливого пути и удалился.

К узкой и низкой, всем пришлось головы пригнуть, калитке в воротах нас проводил хмурый неразговорчивый богатырь. Я вообще заметил, что здесь, у восточной стены, чувствуется в людях совсем другое настроение, никаких шуток и улыбок, все собраны и внимательны, в полной боевой готовности.

Что ж, хватит расслабляться и мне. До неприятных сюрпризов и неожиданных опасностей осталось несколько шагов.

Глава восьмая, в которой находятся пропавшие

Метров на триста от восточной стены Пятой Заставы все деревья и даже кусты были вырублены под корень. Я специально остановился, дойдя до первых сосен, не попавших под вырубку, посмотреть на стену снаружи. Отсюда, рядом с лесными великанами, она уже не имела вид мощный и грозный. На фоне стены леса стена каменная выглядела низкой оградкой, скромным бордюрчиком вокруг дико и привольно разросшейся клумбы. Хорошо были видны следы повреждений. Из катапульты, что ли, по ней стреляли? А ворота как погрызли! Теперь понятно, почему богатырям приходится каменщиками подрабатывать.

В ближайшем подлеске я выломал хорошую длинную палку. А чем еще раздвигать колючие ветки на пути, чем потыкать в подозрительную кочку или тому же ежастику зубастому по зубам дать? Посох в руке намного полезнее и, в любом случае, функциональнее тяжелого неудобного меча.

Не заходя далеко в лес, я собрал туристов и осликов вокруг себя. Настало время провести инструктаж.

— Итак, господа ученые, — я постарался, чтобы голос мой звучал уверенно и солидно, — теперь мы в Заповеднике, в местах, которые принято официально называть «особо охраняемые территории». А это значит, что нужно удвоить бдительность и осторожность, в любой момент вам может грозить опасность. Один неверный шаг будет стоить увечий, ранений... — говорил и сам чувствовал, как канцелярски-неубедительно звучат мои слова. — Короче, безалаберность и безответственность вредны для вашего здоровья...

Чернобуров усмехается снисходительно, профессор демонстративно головой вертит, ворон считает, Лариса Альбертовна очень сосредоточенно руки свои рассматривает.

— Ой! Я ноготь сломала!

Всё, как слушателя моих ценных советов, я ее потерял.

— Ладно, — закруглил я лекцию. Раз сухая теория на них не действует, будем учить суровой практикой. — Запомните главное правило и не говорите потом, что вас не предупреждали: до того, как потрогать что-либо, понюхать или погладить, обязательно спросите у меня, можно ли это делать. Имейте в виду: самое яркое и красивое в Заповеднике — одновременно самое хищное и голодное.

— Это все понятно, юноша, — прервал меня заскучавший Пилярский. Посмотрел бы я на студентов, которые его лекции так же внимательно слушают! — Вы не подскажете, который час уже? Я без часов просто как без рук. А как обходиться без наладонника, без коммуникатора — вообще не представляю!

— Половина второго, плюс-минус пять минут, — ответил я, жалея, что не убедил Нестора Петровича часы профессору оставить. Сейчас увидел бы, что они здесь вытворяют, может, слушать меня начал.

— О! Ну тогда нам можно не спешить, — сделал вывод профессор. — Нам надо быть на ... у цели к вечеру, а до этой вашей Плеши всего километров семь-восемь по прямой. Два часа легкой прогулки!

— В Заповеднике легких прогулок не бывает! — проворчал я. Но не стал объяснять профессору, что здесь расстояние в семь километров можно пройти за полчаса, а можно и за сутки не одолеть. Все равно не поверит. Или заставит объяснять, почему. Что еще хуже.

— От графика мы пока не отстаем, не будем терять время, выдвигаемся. Идем цепочкой. Я пойду впереди, за мной профессор, потом Лариса Альбертовна, Чернобуров замыкающий. Не отставать, на посторонние мелочи не отвлекаться. В путь!

Под высоким навесом сосен, лишь изредка проколотым лучами солнца, довольно прохладно, и не скажешь, что середина августа. По мягкому ковру хвои шагать было приятно, оврагов и завалов из поломанных стволов и веток пока не попадалось, просто игровой маршрут, а не Заповедник.

Мне говорили, что есть старая дорога, которая ведет прямиком к мосту через Веселый Ручей, только моста давно уже нет, и форсировать Ручей придется ниже по течению, там, где богатыри обустроили переправу. Ладно, на месте разберемся, эту переправу еще найти надо.

На бывшую дорогу, плотно заросшую бурьяном, кустами дикой смородины и молодыми березками мы вышли через полчаса. Эти полчаса пропутешествовали без приключений и крупных неприятностей. Если не считать таковыми то, что профессор до крови исцарапал лицо и руки ветками, проявив просто абсолютное неумение передвигаться по лесу, Лариса Альбертовна сломала еще один ноготь, а Чернобуров умудрился влезть в заросли жгучепушника. Обжечься ассистент не успел — Нуф, проявив больше благоразумия и самообладания, чем его наездник, сразу дал задний ход, едва только с веток этого красивого, похожего на куст ярко-красных одуванчиков растения слетели первые ядовитые пушинки. Я высказал Чернобурову за отклонение от курса, по глазам увидел, что он удивлен и слегка испуган. Наконец-то! Очень полезное для выживания в Заповеднике сочетание.

Впрочем, серьезных опасностей пока вряд ли могло быть много. На каждом шагу были следы работы по благоустройству местности, так сказать. Например, я трижды видел крепкие нити ловушки паука-вязальщика, сухие и серые, значит, их хозяина убедительно попросили убраться подальше. Замечал тщательно выполотые и присыпанные известью побеги острореза Бегишева — крайне неприятного кустарника, листья которого, засушив, можно вместо ножей использовать.

По дороге, несмотря на ее запущенность, мы стали двигаться быстрее и довольно резво отшагали с осликами около километра. Причем двигались в нужную сторону прямо, а не зигзагами, что намного чаще бывает в Заповеднике. И эта легкость и беспроблемность пути стала уже пугать. Ну, не может быть здесь все легко и просто. Весьма подозрительно это.

Несколько раз я замечал следы алигатышей — созданий диких и неуправляемых. Но сколько не приглядывался, так и не понял, давно ли они тут бродили, я же не Седой, по следам читать как в книге не умею. Разошлись наши с ними дорожки — и славно. Я этому только рад.

А вот комары не скрывали своё голодное присутствие. Это вам не те заморыши, что прозябают на игровых маршрутах. Нет, комар Заповедника — хищник матерый, прожорливый и бескомпромиссный. Это такие кровохлёбы, что ухитряются впиться в ту самую руку, которой их пытаешься прихлопнуть. Пока еще сказывалась послеобеденная сиеста, и первые налеты крылатых вампиров были вялыми и недружными. Но о защите от них надо подумать заранее. И у первого же найденного кустика мухобойки я нарвал листьев и начал тщательно обрабатывать лицо и руки. Туристы посмотрели на меня с опаской.

— Команчи вышли на тропу войны? — поинтересовался Пилярский. — Или же нанесение вами на тело этих боевых узоров еще о чем-то говорит?

Я объяснил. Впрочем, мой рассказ о тех монстрах, просто динозаврах комариного племени, что ближе к вечеру выйдут на охоту, поражая размерами, жестокостью и аппетитом, был встречен недоверчивыми улыбками. На предложение поделиться листьями мухобойки, профессор в ответ продемонстрировал большой тюбик ядовито-желтой расцветки и заявил:

— С этим средством, молодой человек, можно по уссурийской тайге голым разгуливать — ни один комар не приблизится!

Не знаю, как в тайге, не бывал. А вот в Заповеднике ни один из известных репеллентов не помогает, а некоторые действуют с точностью до наоборот, не маскируют человека от комаров, а приманивают их. По этому поводу я даже слышал версию, что специально таких вывели, неистребимых. А что? Очень даже может быть. У нас же Заповедник Невозможного.

Лариса Альбертовна тоже отказалась от мухобойки, возмутившись:

— И как я буду выглядеть, намазавшись этой дрянью?!

Хотел ей рассказать, как она после атаки комаров будет выглядеть, но передумал. Все равно не поверит.

Один Чернобуров внял моим советам и, брезгливо морщась, растер несколько листочков на щеках. Вот уж кому по поводу внешности переживать не стоит — и так весь зеленый в крапинку.

Следующие десять минут нам пришлось идти под малосодержательную, но многословную лекцию о кровососущих насекомых, их классификации и значении в замкнутой экосистеме Заповедника. Я уже понял, что наш профессор, как и многие другие представители вида паганелей, заводится от звуков собственного голоса, при этом практически не нуждаясь в слушателях. А у меня все вертелась в голове шутка в духе студенческого остроумия о комарах и преподавателях. Всем известно, чем они отличаются: комары, когда пьют кровь, хотя бы жужжать перестают...

— ... в то же время самцы и самки всех без исключения видов комаров питаются нектаром цветковых растений. Несмотря на наше к ним отношение, комары являются неотъемлемым компонентом природных сообществ. Количество групп животных, для которых они являются пищей, исчисляется десятками. Кроме того, комары, как и другие насекомые...

— Стоп! Тишина! — пришлось грубо прервать лектора. Ослики, умницы, разом остановились и замерли.

— В чем дело, молодой человек? Что случилось?

— Тихо! Я же попросил!

Перед нами был участок дороги, густо заросший шиповником. А дальше и чуть левее, над березовой рощицей кружили вороны. Десятка два. Просто летают кругами, не снижаясь, не садясь на ветки. Подозрительно. Что могло привлечь такую стаю каркающих?

— Идем медленно и тихо, — скомандовал я туристам и осторожно двинулся вперед между кустами шиповника.

— А, может, стороной обойдем? — шепотом предложил профессор. — Вдруг там опасно?

— А вдруг там кому-то помощь нужна? — огрызнулся я. Ну его к лешему, параграф № 1!

Почти бесшумно и молча (могут, когда захотят!) туристы дошли за мной до рощи, заинтересовавшей воронью стаю.

— Оставайтесь здесь, — обратился я к своим подопечным. — Не разбредайтесь и не шумите. Считайте это незапланированным привалом.

Предупреждая готовый хлынуть на меня поток возражений, приложил палец к губам «тишина!» и юркнул в кусты.

Перехватив свой посох двумя руками, так почему-то чувствовал себя увереннее, я медленно крался средь молодых березок от ствола к стволу. Где-то здесь. Уже близко.

Сначала я увидел коней, которые мирно и спокойно паслись на краю небольшой поляны. Они были оседланы, на боках висели вместительные сумки, только вот наездников не видно. Где же богатыри? Я почти уверен, что это та самая троица пропавших, о которых говорил воевода. Без опаски я вышел на поляну. И облегченно вздохнул. Нашлась пропажа. Все трое сидели-лежали на травке в сотне метров от меня. Отдыхали, судя по всему.

Вот бездельники, а! Воевода извелся весь, переживает, глазки проглядел их дожидаясь, а они загорают тут!

Приветственно махнув рукой, я направился к ним. Но чем ближе я подходил, тем более странными казались мне эти богатыри на привале. Я уже хорошо видел лицо того, кто сидел, повернувшись в мою сторону — широкоплечего, с густыми усами, без кольчуги и шлема, в одной лишь тельняшке с черными полосами. Уже слышал, как второй, прислонившись спиной к сосне и закинув лохматую голову в небо, негромко, но очень жалостно тянул: «Черный ворон, что ж ты вьешься...». Третий, подложив под голову свернутую кольчугу, лежал у другой сосны. И я наконец сообразил: «Они меня не видят!» И сразу: «Сосны! Здесь же сосны! Три!»

На секунду даже в глазах потемнело, несмотря на щедрое августовское солнце. Замер на месте с занесенной для очередного шага ногой. Медленно повернул голову и скосил глаза вниз. Уф! Следы мои в высокой траве хорошо видно. Спокойно, спокойно, без паники, уговаривал я себя. Медленно, даже очень медленно, не оборачиваясь, как учили, по своим следам, иду назад.

Только пройдя спиной вперед шагов тридцать (ох, и нелепо же я выглядел со стороны, наверное) остановился и обнаружил, что почти не дышал все это время. Глубоко вздохнул, теперь можно и подышать, вытер мокрый лоб. Чуть не влип, чтоб с меня все шишки осыпались! Три сосны. Редкая, но очень коварная ловушка. Попасть легко, а вот выбраться без посторонней помощи — все равно, что с другой планеты. От трех сосен одно спасение: вовремя понять, куда влез и точно по своим следам обратно выйти.

Как же богатыри туда угодили? Воевода говорил, что опытные да осторожные. Ладно, об этом после. Сейчас надо думать, как их спасать. Седой рассказывал, есть способы. Ага, помню, вариант «спасение утопающих». Как раз подойдет. Нужна крепкая веревка, которая у меня имеется, свернутая в аккуратную бухту и к рюкзаку сбоку подвешенная. Молодец я, запасливый. Нет, не я молодец, это учителя у меня были хорошие. Что ж, начнем спасательную операцию.

Если бы мои упражнения с веревкой вдруг смог увидеть какой-нибудь техасский ковбой — укротитель лассо, он бы заработал как минимум вывих челюсти. От смеха. И то: ходит по лесной поляне, постоянно замирая и оглядываясь на свои следы, не слишком глупый, вроде, на вид, парень с веревкой в руках и, широко размахиваясь, пытается зашвырнуть ее в трех мужиков, мирно сидящих под соснами. Первые несколько попыток были неудачными — то ли я не мог перебросить свою веревку через невидимую границу ловушки, то ли богатыри её просто не замечали.

Дело пошло лучше, когда я догадался привязать к веревке фляжку с водой. Где-то после десяти бросков уже и навык какой-никакой появился, и, помноженный на мое упорство, принес результат. Фляжка прилетела под ноги одному из богатырей, и он ее заметил. Поднял с земли, и мне довелось увидеть фантастическую картину: веревка, протянувшаяся от меня к богатырю, потеряла кусок посередине, примерно метра полтора, он просто исчез, что, впрочем, не мешало ей оставаться натянутой. Для богатыря эта картина наверняка выглядела еще более нереально: веревка в пустоту. Но он не стал тратить время на изучение сего феномена. Прозвучала команда, все трое быстро похватали свои шлемы и кольчуги и схватились за веревку. Она сильно натянулась и, естественно, попыталась выскользнуть у меня из рук! В перетягивании каната я троих богатырей не осилю!

— Кто же так тянет? — спросил один из них, тот самый, в тельняшке и с усами. — Коня не догадались привязать?

— Не догадались! — буркнул я. И действительно сразу не подумал, что одному выдернуть из пространственного кармана троих крепких мужиков мне не под силу.

— Сейчас, подождите, — крикнул я. Впрочем, они всё равно меня не слышали.

Кстати, один из богатырских коней, отвлекся от подстрижки газона и с интересом наблюдал за моими действиями. Спасибо, хоть не ржал.

— Иди сюда, хороший мой, — позвал я. — Помощь твоя нужна.

Он был не против. Не заставляя упрашивать, подошел, и я привязал веревку к его седлу. А потом мы с ним потянули. Ох, как мы потянули! Хорошо и дружно. Это, конечно, не бегемота из болота, но три дюжих молодца со своими железками килограмм четыреста наверняка весили. Веревка наших совместных с конем усилий не выдержала — и вывалилась из ловушки вместе с богатырями. Да так резко, что они еще несколько метров кувыркались в траве под ноги к нам с конем.

— Ну наконец-то! — сказал тот, что пел про ворона.

А другой, который дремал под сосной — высокий, с худым острым лицом, — выдал длинную, витиеватую и эмоциональную фразу, отчего конь богатырский фыркнул и, по-моему, очень укоризненно.

— Ну, все, Серко, не злись, не буду больше ругаться, — богатырь поднялся с земли и, подойдя к коню, ласково огладил пышную гриву. — Ты у меня молодец.

Самый на вид старший, уже спрятав тельняшку под кольчугой, протянул мне руку:

— Спасибо, парень, выручил. Егор меня зовут.

— Ян Любомиров, Техотдел. Пожалуйста.

Остальные тоже подошли мою ладошку потискать. Лохматый (и как эта копна рыжекудрая под шлемом помещается?) любитель пения назвался Петром, третий, так возмутивший коня ненормативной лексикой, представился Алексеем.

— Как же вас угораздило, богатыри? — спросил я, растирая помятую ладонь.

— Да по-глупому получилось, в спешке, — ответил Егор, тяжело вздыхая. — На Заставе узнают — ни за что не поверят.

И сказано было так, что перевода не требовалось: на Заставе про это маленькое приключение у сосен узнать не должны. Да, понял я, понял, и не надо на меня смотреть многозначительно. Не из болтливых я.

Глава девятая, в которой прищучивают

— Это все из-за Лукьяныча, ежа ему в дышло! — вставил реплику Петр.

— Понимаешь, Ян, дело важное у нас было, — решил пояснить Егор. — Пока с ним управились — уже стемнело. А ночью в этих местах блукать себе дороже, сам понимаешь. Мы уже и говоруна воеводе отправили, дескать, раньше утра не жди. А тут Петруха у Веселого Ручья лешего местного углядел, Лукьяныча. Как было таким подарком не воспользоваться! Прищучили мы лесного друга, да попросили по-хорошему к Заставе отвести. Ему-то, лешему, что день, что ночь — поровну, он у себя дома. И то ли мы его впотьмах прищучили слабо, то ли слишком скользким оказался, но завел он нас прямиком в три сосны, а сам слинял, вредитель. А мы и следы успели затоптать, и кони сбежали — не любят они эти пространственные карманы. Да и то: сами они сбежали или леший помог — неизвестно...

— Да, бывает, — посочувствовал я.

— А ты-то откуда здесь взялся?

Ой-ей! А про туристов я забыл совсем! Они там меня, наверное, уже похоронили, пока я тут перетягиванием каната занимался.

— Туристы у меня. Сбегаю к ним, скажу, что все нормально, пока они панику не подняли.

Подопечных своих я нашел там же, где оставил. Даром времени они не теряли. Расстелили на травке мой плащ, расселись на нем и отдыхали в полный рост, не хуже богатырей под соснами. Лариса Альбертовна сосредоточенно ровняла пилочкой ногти, Пилярский лопал галеты из НЗ, а Чернобуров, задумчиво наморщив зеленый лоб, листал какую-то книжку. Мое появление было встречено с легкой заинтересованностью.

— Всё в порядке, — сообщил я. — Там богатырский патруль с Пятой Заставы. Так что вы еще здесь посидите, а я поговорю с ними по поводу дороги к Ручью. Или пойдем к ним вместе?

Туристы пообщаться с богатырями не захотели. Понятно, наобщались уже. Только Лариса Альбертовна проявила было интерес, но ногти оказались важнее.

Вернувшись к богатырям, увидел их занятыми непонятными приготовлениями. На траве разложили сеть, по виду — самую прозаическую, рыбацкую. Видны были застрявшие в ячейках лохмотья водорослей и тины. По краю сети богатыри привязывали длинную веревку.

Заметив меня, озадаченного, Егор подмигнул:

— Что, Ян, не доводилось видеть, как лешего прищучивают?

— Не видел, — признался я.

— Сейчас увидишь!

— Да я бы с радостью, но у меня туристы... торопимся мы, и так уже из графика вышли. А нам до вечера у Спиридоновны надо быть. Кстати, хотел у вас насчет дороги до Веселого Ручья спросить.

Егор нахмурился и покачал головой.

— Не знаю, какая такая нужда тебя к Веселому Ручью гонит, да еще с туристами. Важное, наверное, что-то. Но мы тебе подмогнём. Вы как, ребята?

Алексей и Петр дружно кивнули:

— Не вопрос! Конечно!

— За добро, Ян, богатыри всегда добром платят. Так что не переживай, через час будешь у Спиридоновны чаи гонять!

— Как это?

— А просто. Вот мы сейчас лешего поймаем, и он тебя быстренько своими тропками отведет. Пусть отрабатывает, паскудник.

— Ага, а если леший ваш опять заведет неизвестно куда?

— Не заведет, — уверил Егор. — Два раза такой номер не пройдет у него! Алешка! Посмотри, как там красавица наша, не заснула?

— Нет, жива-здорова, — ответил Алексей, поднимая из травы большой сверток и извлекая из него щуку почти метровой длины и толщиной с его богатырскую руку. — Что ей в живой воде сделается?

Егор взял щуку под жабры и поднес к лицу:

— Что же ты, беззубая, подвела нас, а? И не стыдно тебе?

Щука зашевелила огромными челюстями, и я услышал сиплый шепот:

— Сссстыдно, Егорушка.

— А не подведешь нас второй раз, Акулина? Можно на тебя надеяться? А то я не посмотрю, что ты у нас вся почетная и заслуженная, сдам на кухню. Очень хочется проверить, знаешь ли, говорящая из тебя уха получится или обычная!

— Отслужу, батюшка! — просипела щука и громко щелкнула зубами.

Вот вам и еще одно чудо. А я читал в «Справочнике фауны» черным по белому: «Щука говорящая, желания исполняющая — фольклорный персонаж. Не существ. В Заповеднике не выводилась...» И вот она, несуществующая, говорит, зубами щелкает.

— Ладно, Акулина, на первый раз прощаю, но чтобы промашек больше не было! — пока Егор держал щуку, Алексей размотал длинную цепочку, карабином пристегнутую к кольцу, вставленному в хвост щуки.

— Алешка, ты отвечаешь за сеть, — начал раздавать команды Егор. — Петруха, ты отгони коней за рощу, а потом, чтоб без дела не слонялся, сходи к туристам Яновым, присмотри за ними.

— Сделаем! В лучшем виде, — улыбнулся Петр.

— Туристы они довольно своеобразные, ученые московские, — посчитал я нужным предупредить богатыря.

— Справлюсь, — отмахнулся он. — Не впервой.

— Алексей! У тебя все готово? — спросил Егор, заворачивая щуку в длинную мокрую тряпку.

— Две секунды, — ответил богатырь, расставлявший на сети какие-то предметы. Я присмотрелся: раскладной столик, на нем тарелка с крупно нашинкованным огурцом и кусок хлеба.

— Ну, тогда самое главное. Ян, подержи Акулину, пожалуйста, — он протянул мне мокрый сверток (тяжелая рыбина, килограмм пять, наверное), а сам достал из сумки на поясе большой граненный стакан, дыхнул в него, протер пальцами. Алексей подал ему литровую зеленого стекла бутыль, забитую деревянной пробкой. Егор выдернул пробку зубами, налил в стакан щедро, до краев. Запах от бесцветной жидкости шел резкий и неприятный.

— Что за отрава? — сморщился я, зажал бы нос, да руки заняты.

— Отрава, — кивнул богатырь, устанавливая стакан в центре столика. — Це-аш-три-о-аш, то бишь древесный спирт. Самое оно для лешего. Как для теленка молоко. Все, ребята, угощение готово — ждем гостя, — объявил он, забирая у меня щуку. — По местам!

Мы с Егором залегли в кустах шиповника метрах в десяти от ловушки. Алексей, с веревкой в руках, отошел в другую сторону — только шагнул за одну из берез и как исчез. Сколько я не всматривался — увидеть замаскировавшегося богатыря не смог.

— А если не придет ваш леший? — спросил я Егора шепотом. — Гадость сделал и умотал куда-нибудь.

— Ты его плохо знаешь. Придет, никуда не денется. Ему же на дело рук своих полюбоваться — первая радость. Не утерпит.

— А если он нас заметит и сбежит?

— Ха! Когда он спирт учует, ему уже не до нас будет, хочешь — песни пой да хороводы води тут! Скоро придет, потерпи, сам всё увидишь.

Я верил богатырю, конечно, но лежать в засаде молча, когда в голове столько вопросов?!

— Егор, скажи, вы щуку в Веселом Ручье поймали, верно?

— Ну да, они больше нигде не водятся такие, насколько я знаю.

— А она что, действительно желания исполняет?

— Кто? Щука? — удивился Егор.

— Ну как же! «По щучьему веленью, по моему хотенью...»

— А, вон ты о чем! Нет, ерунда это, сказки. Как она тебе дров наколет или воды принесет, если у нее ни рук ни ног!

— А зачем же она тогда вам понадобилась?

— Так она и без исполнения желаний рыбина полезная. Лешего поймать без нее не получится, это раз, — загнул один толстый палец богатырь. — Погоду предсказывает на неделю вперед лучше любого метеобюро — это два. При хворях разных помогает, вывихах и прочих растяжениях — три. Состав любой жидкости анализирует так, что никакой лаборатории не снилось — четыре. Но это все мелочи, главное — она живую воду умеет находить, это пять! — последний палец загнулся и перед лицом моим образовался могучий кулак, с два моих, с белыми поцарапанными костяшками. — Только ты уж, Ян, про это поменьше распространяйся. Ни к чему. Экспериментов с живой водой много ведется, а вот стабильных результатов нет. Так что ты уж помалкивай.

Кулак разжался. Более ясных и весомых намеков в жизни не приходилось видеть. Но я и без того сообразил, что рассказывать о говорящей щуке, исцеляющей вывихи, о живой воде и богатырях, в трех соснах заблудившихся, не стоит.

— Ян, смотри, нарисовался наш вредитель! А ты не верил!

Сначала я заметил в нескольких метрах от ловушки шевеление травы, несмотря на полное безветрие. Но чем ближе к вожделенному стакану, тем меньше маскировался леший. И вот он уже встал в полный рост и шагнул в ловушку. Невысокое, метра полтора, создание с тонкими ручками и ножками, но длинными ухватистыми пальцами, вон, как в стакан вцепился, на голове — то ли спутанные космами зеленые волосы, то ли это трава какая-то у него растет. Нос приметный — слишком длинный, торчащий вверх, будто сучок на дереве.

Лесной вредитель махом опрокинул стакан в свой большой рот и потянулся за огурцом. Бесшумно натянулась веревка, край сети поднялся и накрыл лешего с головой. Егор вскочил и в два прыжка оказался рядом с любителем древесного спирта. Ну и я побежал смотреть, интересно же! Но пока добежал, всё уже кончилось. Егор стоял, спокойно опустив руки, а леший, высоко подпрыгивая, мчался к лесу. Вот, еще прыжок — и скроется за деревьями. Нет, не вышло. Дернулась зажатая в богатырском кулаке цепь, и леший, по-своему, даже красиво замерев в высшей точке прыжка, рухнул в траву и завопил. Егор начал медленно наматывать цепь на руку.

— Хвост у лешего, — пояснял он при этом, — единственное, пожалуй, место, за которое его поймать можно. Очень скользкий тип, видел, как он за две секунды из сети вылез? Поэтому и приходится его прищучивать. Он же, гад, добровольно сотрудничать не хочет, хулиганская натура.

Последние слова Егору пришлось уже прокричать, чтобы я услышал их сквозь возмущенный ор лешего, бредущего к нам спиной вперед с щукой чуть ниже копчика.

— Уважаемая комиссия по Правам Человека Организации Объединенных Наций! Прошу обратить самое пристальное внимание на этот возмутительный пример насилия и откровенного издевательства, совершаемого над существом, наделенным разумом и свободой воли! Хочу также переадресовать свое сообщение об этом акте разнузданного вандализма организации Гринпис, Врачи Мира Против войны, Международному Красному Кресту с Полумесяцем, редакции Красной Книги, а особо — кружку натуралистов Царскодворской средней школы! — надрывался леший, не забывая добавлять минорное дрожание в голос. Вот артист.

— И где только наслушается такого! — хмыкнул Егор. — Врёт, как радио.

— А также обязан с величайшим прискорбием уведомить компетентные органы государственной и муниципальной власти на местах...

— Ша, Лукьяныч! Хорош голосить. Считай, что переадресовал и уведомил.

Леший, остановившись перед богатырем, замолчал. Посмотрел на свой хвост, легко повернув при этом голову почти на 180 градусов.

— Да уж, — вздохнул он. — похоже, не сорвешься, — и сел в траву.

— Точно, — подтвердил Егор. — Теперь-то, вредитель, за все свои дела ответишь.

Леший преобразился за секунду. Мимика, голос, интонации изменились совершенно:

— Не губи, начальник! — заскулил он. — Добра же вам хотел, век воли не видать! Думаю, а чего вы как волки злые по лесу шастаете день и ночь? Отведу вас в местечко спокойное, где отдохнуть можно мал час, птичек послушать, душой оттаять. А же не знал, начальник, что вам место не понравится!

— Спасибо, Лукьяныч, друг любезный, мы славно отдохнули и оттаяли! — это подошел Алексей, хрупая огурцом. — Да еще карканья вороньего на всю жизнь наслушались!

— Отпустите меня, соколики! — леший умоляюще сложил ладони. — Плачут дома детки, папку ждут, кричат, голодные: «Папа! У колыбельки дно вывалилось, заснуть не можем! Приходи скорее!»

— Лукьяныч! Ну что за цирк? — сморщился богатырь. — Не могло его с одного стакана так пробить?

— А если это у него не первый сегодня? — предположил Алексей.

— Простите, люди добрые, простите сиротинушку, инвалида, оглоблей стукнутого! Жинка моя третий день по мне плачет, убивается, все глазоньки выплакала, небось. Она же мне строго-настрого запретила с незнакомыми мужиками страшными, ой, то есть, богатырями славными, далеко от дома уходить!..

— Тихо! Меня теперь послушай! — Егор сказал это так, что леший сразу замолчал и даже рот ладошкой прикрыл.

— Детей у тебя нет и не было, врать кому-нибудь другому будешь, это раз, — снова богатырские пальцы начинают складываться в неотразимый аргумент. — С женой твоей я и сам с удовольствием потолкую, расскажу ей, например, как мы тебя позавчера прищучили. Кто за русалками подглядывал, да так увлекся, что не заметил, как ему щука на хвост села, а? Это два. То, что ты нас в сосны завел, я тебе пока прощаю, но потом обязательно припомню, ты меня знаешь, — это три. Если хочешь сегодня домой попасть к супруге ненаглядной своей, Розочке, чтоб ей еще сто лет не кашлять, то сейчас быстренько, я акцентирую: быстренько, ведешь нас к Веселому Ручью на переправу — это четыре. И пять! Еще раз откроешь свой рот не по делу — я тебе ведро шишек туда натолкаю и ногой утопчу! Ясно? Если всё понял — кивни.

Леший часто-часто закивал головой, не сводя глаз с могучего аргумента, качающегося перед его носом. Я бы на его месте тоже не спорил. Умеет богатырь убеждать, умеет.

— Вот и славно! Ян, беги за своими туристами, будем выдвигаться. Время дорого, и так его много потеряли из-за некоторых пеньков неошкуренных!

Под защитой богатырей да с проводником-лешим наш поход по неизвестным, полным опасностей лесам уже не казался чем-то сложным и невыполнимым. Я начинал думать, что в график маршрута мы теперь легко уложимся.

Наш удвоившийся (если считать лешего) отряд резвой трусцой рассекал там, где я со своими туристами неделю бы, наверное, пробирался. Деревья и кусты словно сами расступались перед нами, открывая узкую, но ровную и почти прямую тропинку.

Я сидел за спиной Егора на его могучем вороном жеребце, который словно и не заметил пассивного груза моих семидесяти килограмм. Перед нами ехал Алексей, который удерживал Лукьяныча на поводке, за нами — туристы на осликах. Замыкал цепочку Петруха, он без остановки травил веселые байки, туристы слушали, в нужных местах похихикивая.

Я тоже молчать не мог, когда рядом такой кладезь информации.

— Егор! А почему название такое странное у Ручья? Сколько я про него слышал, ничего там веселого нет — водяные да кикиморы, — начал я не с самого главного, но давно терзавшего мое любопытство вопроса.

— Если только они тебе встретятся — считай, что повезло сказочно. Там, в Ручье этом поганом, такие крейсеры зубастые плавают, что веслом не отмашешься! — ответил Егор и поведал историю, предупредив, что очевидцем не был, а слышал от других. В общем, несколько лет назад приехал один ученый из столицы то ли русалок, то ли водяных изучать в ручье этом, в ту пору еще безымянном. А ученый совсем дикий был, Заповедника не нюхавший, проводников не слушал, лез куда хотел, думал, тут ему пикник на свежем воздухе. В общем, когда его наконец смогли из ручья выловить, но уже без одежды, очков, золотого зуба и желания что-либо в Заповеднике изучать, он только и мог повторять до самой Москвы: «Веселый у вас ручей! Веселый...» А фамилия того ученого была Веселовский. С тех пор у ручья название появилось.

— Но лично мне в эту байку слабо верится, — добавил богатырь.

Мне тоже версия с профессором Веселовским (завкафедрой бионического моделирования в Университете носил такую же фамилию, не про него ли рассказ?) показалась не слишком правдоподобной. А, впрочем, Заповедник всегда Заповедник.

— Воевода очень не советовал мне за Ручей идти. Не объяснил только, почему. Опасно, сказал.

— Правильно, — кивнул Егор. — Я тебе то же самое скажу. Последнюю неделю от нечисти не продохнуть стало. И откуда налезло столько? Мы позавчера до Ручья полдня шли. Это сейчас нас Лукьяныч безопасной дорогой ведет, быстро и гладко. А мы и на стаю алигатышей нарвались, еле отбились, двоих вязальщиков утихомирили, а потом у самого Ручья от загрызней пришлось целый час в кустах прятаться.

— А как на том берегу обстановка, не знаешь?

— Сам не был, врать не буду. Но слышал, какая-то новая пакость там объявилась, да такая, что вся местная нечисть на наш берег сбежала. А кто безобразничает — неизвестно. Воевода даже в разведку туда никого не пускает. Вроде, хотел он кентавров попросить разузнать, что там да как.

— Кстати, о кентаврах.

И я рассказал ему о случившемся на Заставе инциденте и о вестях, которые принесли Ксарон с Хармоном, после которых воевода приказал общий сбор трубить.

— Куда, говоришь, Застава выдвигается? — переспросил Егор.

— Я так понял, что к Костяным Холмам.

— Значит, что-то серьезное заварилось, пока мы в трех соснах сидели... — богатырь размышлял вслух, — Тогда торопиться нам надо, от Ручья повернём к Гномьему оврагу, да потом через Рыжую Рощу, если повезет, проскочим, то... ну к вечеру, глядишь, к Холмам-то и выйдем, наверное. Ох, не хочется мне, Ян, тебя одного на тот берег отпускать, да выбора-то нет. Вообще не пойму, как тебя с туристами этими такой дорогой к Спиридоновне отправили? Кто такой умный маршрут придумал?

— Афина свет Горгонтовна, кто ж еще!

Богатырь фыркнул, да так, что коню на зависть:

— Чудные дела у нас творятся...

И замолчал, крепко видать, задумался. Но у меня вопросов было еще много, и поразмышлять спокойно я ему не дал.

— Давно хотел спросить, как вы с этим по Заповеднику ходите? — я похлопал богатыря по затянутому кольчугой плечу. — Железожоров не боитесь?

— На нашей стороне Ручья их не бывает. Не умеют они плавать. Да и не каждому железожору эта кольчужка по зубам, — с гордостью заявил богатырь.

— Егор, ты мне скажи все-таки, что там, на том берегу. С новой пакостью-нечистью пока не разобрались, это понятно. А что из старой там бродит, чего вообще опасаться?

— Всего, — ответил богатырь. — Чаща сплошная, дорог нет. Километра три бурелом сплошной или трава по маковку. Ты постарайся не напрямую, а чуть севернее, через лагерь топтарей к Спиридоновне пройти, быстрее получится, чем напрямки ломиться. А нечисти там хватает, с Болота в основном, приползает, но видели там и попрыгунчиков одичавших. В общем, «животный мир разнообразен и агрессивен», как в справочниках написано. Растительный, впрочем, не лучше. Знаешь, почему мост через Ручей не восстанавливают?

— Железожоры полезут?

— Не только из-за этого. Тот берег так зарос удушкой и острорезом, что на бульдозере не проберешься. Сплошные заросли. Хуже, чем в джунглях. Так-то, братец. Думай, как ты пойдешь там со своим балластом.

Глава десятая, в которой преодолеваются водная преграда и другие трудности

Поездка наша продолжалась всего полчаса, но если смотреть по карте, то преодолели никак не меньше четырех километров. Чудеса, да и только.

Лукьяныч вывел нас точно к переправе. На пологом берегу, утоптанном многочисленными лапами и копытами лежали, нас дожидаясь, две лодки.

Пока мои туристы, спешившись, прогуливались по берегу, разминая ноги, а Алексей с Петром проверяли лодки и освобождали от багажа осликов, Егор отвел меня в сторону.

— В общем, Ян, сам понимаешь, с тобой мы пойти не сможем, общий сбор Заставы — это очень серьезно, не имеем права ребят подводить. Да и кони наши в лодках не поместятся. Поэтому забирай с собой Лукьяныча, он парень ушлый и шкурой своей дорожит, глядишь, найдет безопасную тропинку.

— Не...

— И не вздумай отказываться, понял? От души тебе предлагаю. Только Акулину береги нашу, меня воевода за нее на ноль помножит! Придешь к Спиридоновне, отдашь щуку ей.

— Спасибо, Егор, — отказываться от такого предложения я просто не мог, да и не хотел, если честно. Очень уж мне понравилось с лешим-проводником идти — никаких тебе ловушек, алигатышей, вязальщиков и прочих загрызней. А кому бы не понравилось?

Да только не вышло так, как Егор хотел. Не получилось. Лукьяныч, услышав о переправе через Веселый Ручей, участвовать в нем категорически отказался, просто рогом уперся. Сел на землю, сжался, обхватив руками коленки, и заявил:

— Нет. Режьте меня, жгите меня, на опилки распустите, а на тот берег я не пойду.

Ни уговоры, ни угрозы, ни даже бутыль с любимым спиртом не подействовали. Спасовал и неотразимый аргумент Егора. Леший равнодушно посмотрел на богатырский кулачище:

— Да лучше убейте меня прямо здесь, чем на том берегу мучиться!

— Ты скажи, что там такого страшного? Чего боишься?

— Нет, Егор Семеныч, не пойдет!

— Почему это?

— Ага, я скажу, а оно услышит и сюда прибежит!

— Да кто оно?!

Но все дальнейшие расспросы были безрезультатны. Леший только мычал в ответ и упрямо мотал головой.

— Ну, Ян, извиняй, — сдался наконец Егор. — Видишь сам, как оно получается. Вернее, не получается...

Туристы мои стояли рядом и сцену неприятной истерики лешего наблюдали. Только на них она, в отличие от меня, впечатления не произвела. Лариса Альбертовна поправляла прическу, уже привычно используя вместо зеркала отполированный богатырский щит, Пилярский с ладонью у лба что-то высматривал на другом берегу Ручья, а Чернобуров с наглой миной на зеленой физиономии жевал стебелек и, стоял, покачиваясь с пятки на носок.

Не скрою, одолевало меня настойчивое желание последовать примеру лешего и закатить истерику: «Не пойду через Ручей, давайте другой маршрут!»

Но по наглой ухмылке Чернобурова я заранее знал, что услышу в ответ. Нет уж, господин ассистент, не дождетесь! Не удастся вам обвинить меня в трусости.

— Ладно, Егор, значит, дальше пойдем без проводника, — вздохнул я. — Как-нибудь.

Богатыри помогли столкнуть лодки с берега. В одну сложили весь багаж и усадили туристов. В другую завели стреноженных осликов, которые косились на воду и недовольно фыркали. Плыть через Ручей им явно не хотелось. Ну и что, мне тоже не хочется, но я же не фыркаю.

С веслами в руках я разместился рядом с осликами. Лодки связали между собой все той же незаменимой веревкой. Я уже понял, что грести мне придется одному.

Если на счет «веселого» в названии кое-что я теперь знал, то вот кому взбрело в голову назвать эту водную артерию ручьем, спросить не догадался. На переправе ширина этого «ручья» была метров тридцать-сорок, и это, как говорили богатыри, самое узкое его место. А глубина, по словам тех же богатырей, от десяти до пятнадцати. Славный ручей, что и говорить. Кстати, речка Грязевка, в которую он впадает, такими статями похвастать не может, ну и что, спрашивается, более достойно речкой именоваться? Впрочем, если быть объективным, из Веселого Ручья основной поток воды за Костяными Холмами на Болото уходит, а речке остается жиденький рукав. Ну да ладно, ручей и пусть себе ручей, дело не в терминологии. А утонуть, при желании, и в ванне можно.

Течение оказалось не слишком быстрым, и две лодки, приводимые в движение моими неумелыми, зато энергичными гребками довольно уверенно ползли к противоположному берегу. Ослики, смирившись с судьбой, вели себя спокойно и хлопот не доставляли. В отличие от туристов.

Я несколько раз сигналил им «Не шуметь!» и кулаком грозил, да куда там! Наверное, расслабила их прогулка безопасными тропами, и они враз забыли все мои наставления, даже если помнили перед этим. Взрослые люди, а резвятся, как восьмиклассники в турпоходе. Пилярский громко, но немузыкально запел про пароход на реке, Лариса Альбертовна смеялась и повизгивала — Чернобуров плескал на нее водой. Лучше бы грести помогали, бездельники!

Махая веслами и стараясь не сбиваться с ритма, я не забывал внимательно поглядывать по сторонам, ожидая какой-нибудь пакости от водных обитателей. Обязательно кто-нибудь приплывает посмотреть, что тут за еда такая шумная плавает.

Но опасность первыми заметили богатыри, стоявшие на берегу. Кто-то из них громко свистнул, привлекая внимание, и все трое закричали: «Слева смотри!» И когда я посмотрел налево, правое весло за что-то зацепилось и вырвалось у меня из руки (хорошо, что вообще не улетело — к уключине было привязано). А вот почему сразу не сообразить, что если я сижу в лодке к богатырям лицом, то право и лево у нас находятся в противоположных сторонах?!

Всполошились ослики, затопали, раскачивая лодку. А я чуть не выронил левое весло, да и челюсть впридачу, когда увидел в каком-то метре от себя поднимающуюся из воды морду просто грандиозных размеров. Сначала два больших глаза с крокодильими вертикальными зрачками. Между ними — небольшой бугорок, по всей видимости, хранилище того сомнительного вещества, которым оно думает, а потом только зубы, зубы и еще зубы. Треугольные, острые, в два ряда. Ширина этих заборов в тот момент, не спорю, могла показаться мне слегка преувеличенной, но я был почему-то уверен, что помещусь между ними поперёк, даже вытянувшись в полный рост.

Чудовище вдумчиво изучало меня и осликов, примериваясь, с какой стороны ловчее откусить, и в этот момент громко, пронзительно, ушераздирающе завизжала Лариса Альбертовна. Зубастого сей звук очень заинтересовал. И да, его можно понять — что взять с доходяги-стажера и маленьких осликов, гастрономически непривлекательных — шерсть, кожа, копыта, да мослы. А вот пухленький розовощекий профессор и молодая леди в соку — такой деликатес, к которому даже среднеупитанный Чернобуров сойдет за гарнир.

Плавным, обманчиво медленным движением чудовище переместилось к лодке с туристами. А я рвал завязки рюкзака, дико ругался и клялся страшными клятвами заменить эти завязки нормальными липучками наконец! «Стоп!» — пришлось на себя прикрикнуть и произнести волшебную формулу: «не спеши — и всё успеешь!» Узлы на завязках разошлись, будто сами собой! Где же она, куда я её засунул? Сверху же лежала! Ура, нашел! Крепко сжав в ладони бутылочку с красным порошком внутри, я встал в раскачивающейся лодке.

Зубастик тем временем раскрывал челюсти перед застывшими туристами, копируя медленные и солидные движения экскаваторного ковша. А что, с такими размерами очень похоже.

— Эй! Крокодил-переросток! Хочешь наку? — почему-то ничего умнее в тот момент не придумалось. Но это подействовало. Чудовище заинтересованно повернуло распахнутые челюсти в мою сторону.

— Тогда на-ка! — рванул крышку с бутылочки, словно кольцо с гранаты, и швырнул. Тяжело промахнуться в такую мишень с трех метров — мой снаряд угодил прямо на язык, широкий, как лента эскалатора. С громким стуком пасть захлопнулась — рефлекс, однако, — а я присел и закрыл уши руками, зная, что сейчас будет, уже доводилось видеть, как виолеттова соль (личное изобретение Виолеты Южной, начальника отдела оптимальной нейтрализации) действует на подобных монстров. Но результат почему-то оказался весьма далеким от лабораторного. Большие выпученные гляделки чудовища покраснели, из пасти вырвался фонтан пены, после чего оно резко ушло под воду, подняв немаленькую волну, качнувшую обе лодки. Но тут же вынырнуло, ближе ко мне. Один налитый кровью глаз с жестоким укором смотрел на меня, второй был зажмурен морщинистым зеленым веком.

После чего нырнуло и больше уже не показывалось. Только хлопья красной пены медленно расплывались на воде.

А я крепко чесал озадаченную тыковку, не обращая внимания на предобморочное состояние туристов и аплодисменты наблюдавших за нашим сражением богатырей. Чем я так обидел зубастого? И почему соль не сработала, как ей положено — с дымом, огнем и грохотом? Говорили, раньше осечек не случалось...

Заглянул в рюкзак. И увидел лежащую сверху, напоказ, бутылочку с красным порошком внутри, а на ней этикетка — белый череп с рогами, перечеркнутый косым крестом. Это же виолеттова соль! А чем же я тогда накормил чудовище, а? Нет, не может быть! Седой меня съест теперь! Он же просил Спиридоновне, заядлой любительнице мексиканской кухни, передать перца кайенского! Извините, бабушка, не донес я вам перчик, раздал по дороге. А зубастик явно не принадлежал к числу ценителей острых приправ.

Тут опять меня отвлекли богатыри:

— Эй, на пароходе! Курс держи!

Ну да. Весла-то я бросил, а течение останавливаться из-за этого не собиралось и потихонечку сносило нашу связку от удобного для причаливания места на берегу к каким-то неприятным даже на вид зарослям. Пришлось грести. И очень пригодился в борьбе с коварным течением до сих пор гудевший в крови адреналин. Причалить все-таки удалось там, где планировали, к узкому песчаному пляжу.

Туристы мои на берег вышли тихие и задумчивые.

— Э-э... молодой человек, — промямлил Пилярский. — От лица, так сказать, нашей экспедиции выражаю...э... благодарность за, как говорится, проявленные в опасной ситуации находчивость и мужество.

— Да не за что. Если бы вы потише себя вели, как я просил, ничего бы не случилось. А на следующем участке маршрута еще не такие зубастики могут встретиться.

— Хорошо-хорошо, вы наш проводник, и мы обязуемся безоговорочно исполнять все ваши инструкции. Согласны, друзья?

Чернобуров неохотно кивнул, а Лариса Альбертовна одарила меня заинтересованным взглядом («а ты, парниша, совсем даже ничего, оказывается!») И так она посмотрела, что пришлось срочно заняться текущими делами.

Сборы, впрочем, были недолгими. Загрузил осликов багажом и туристами, помахал на прощание богатырям, которые, дождавшись окончания переправы, рассаживались по седлам. И мы выдвинулись в прежнем порядке: герой битвы с водяным чудовищем впереди, ослики цепочкой за ним.

Сориентировался по Солнцу и с показной уверенностью, которой, к сожалению, совсем не ощущал, я шагнул в темный, готовивший неведомые сюрпризы лес.

Что это было за путешествие! Такого запущенного, дремучего, непроходимого леса видеть еще не доводилось. Уже через полчаса, исцарапав в кровь всё, что можно и даже то, что сложно было исцарапать, обвешанный липкой паутиной, запыхавшийся, я остановился. Отдыхать пришлось стоя, навалившись, словно на костыль, на верный посох. Ни полянки завалящей ни даже более или менее широкого просвета меж замшелых древесных стволов не наблюдалось. Туристы смотрели вокруг слегка испуганно, а на меня, вывалившего язык, обиженно и без сочувствия. Понимаю, я и сам себя ощущаю Сусаниным, полупроводником лесным. Куда завел?

Лес не молчал, звуками радовал. Издевательски орали птицы, неподалеку усердный дятел перфорировал дерево, жужжали какие-то насекомые над головой, спасибо, кровь пока не пили. Несколько раз видел промелькнувшие в листве рыжие хвосты. Белкам хорошо, не надо сквозь этот бурелом тащиться.

Эх, шли бы все пешком, насколько легче было, в очередной раз подумал я. А то из-за осликов этих приходится дорожку пошире выискивать, чтобы они где-нибудь между стволов не застряли.

А вообще, почему я должен для них дорогу искать? Пусть сами потрудятся! А что? Ослики у нас не простые, а КОТовские, то есть, имеющие массу талантов. Я, например, не раз видел, как собаки зимой по каким-то своим неведомым приметам легко находят занесенную снегом тропинку. Почему бы ахметовским «орликам» не уметь в глухомани лесной дорогу искать?

— Иди-ка сюда, Ниф, — решил я это дело проверить. Не обращая внимания на реакцию профессора, взял ослика под уздцы и пристально глядя в умные глаза, поставил задачу:

— Нам нужно на северо-восток, во-он туда. Понял? Давай, родной, давай, ищи дорогу.

Ниф взглядом выразил всё, что думает о многовековом угнетении четвероногих двуногими, пофыркал насмешливо и не спеша побрел вперед.

В ближайшие десять минут я убедился, что не ошибся в ахметовских осликах. Из Нифа проводник получился лучше, чем из меня. Да, ему постоянно нужно было напоминать о поставленной задаче, понукать и дергать, потому что длинноухий норовил то в заросли сладкой береники нырнуть, то какими-то особо вкусными побегами сыромятницы похрустеть. Зато именно Ниф первым заметил куст ядовитого огнезева и утянул меня в сторону от него. Именно он аккуратно обошел большую, пованивающую гнильцой лужу, в которой запросто мог поджидать оголодавший крысожаб, а то и не один. В целом скорость передвижения нашего отряда серьезно увеличилась. Правда, ослик выбирал дорогу, совершенно забывая о седоке, и профессор не раз уже собрал лицом хвою и листву с низко растущих веток. Но тут ничего не поделаешь, комфортного путешествия по этим лесам никто не обещал.

Шагая рядом с Нифом, понукая его, успевая кланяться веткам и перешагивать через коряги, я не забывал вертеть головой. Помня слова коллег и богатырей, ожидал всяческих неприятностей. Но пока, кроме нескольких представителей местной флоры, опасных только для невнимательного ротозея, вроде гюрзаяда, развесившего на кустах свои хищные цветки, ничего агрессивного не видел.

Порой встречались очень редкие образцы растительности. Память заботливо подсказывала их названия и особенности. Благо недавно это всё зубрилось теплыми июльскими вечерами. Так и вставала перед глазами картина: Тимоша, развалившись на диване и положив на подушку толстый справочник так, чтобы удобно было переворачивать страницы пальцами ног, поучает бедного стажера. Ехидный голосок:

— Эх, ты, дубинушка необструганная, пустотелая! Учишь тебя учишь, да все без толку! Вчера же только зубрил: «Ершун златолистый, растение семейства дырокольчатых», в смысле, дыру тебе проколет, как здрасьте, если ручонки свои загребущие потянешь к нему в период цветения. «После сброса семян, что происходит у него в середине сентября, условно безопасен. Свежеспиленные листья обладают легким тонизирующим эффектом.» А еще запомни, Янчик, что если эти листья засушить, а потом с измельченными семенами крамольника белоголового настоять на спирту и полученную настойку употребить на новолуние, то сможешь не спать неделю и даже больше, но уже на четвертые-пятые сутки привидения и полуденницы так достанут, что за снотворным побежишь. Впрочем, галлюцинации бывают разные, у некоторых, говорят, даже приятные. А еще, запоминай, Янчик, если корни ершуна в октябре выкопать, высушить и заварить с чабрецом и мятой, то чаёк такой очень хорошо память укрепляет. Что тебе совсем бы не помешало, стажер, память-то у тебя дырявая, я гляжу, прям как листья у решетницы конской, еще одной травки из семейства дырокольчатых.

— Откуда ты всё знаешь, умник?! Ты же из дома не выходишь, в лесу, небось, не был ни разу! — не выдерживаю я поучений и издевательств этого наглого клубка шерсти.

— Что значит «откуда»? Что, у меня хобби быть не может, да? Я, значит, целыми днями должен только носки твои стирать и посуду мыть? Угнетатель!

— Ну, объективности ради отметим, что стираю я как раз сам, да и с посудой у тебя не очень получается. Сколько чашек на прошлой неделе разбил?

— Ну и неблагодарный же ты человек, Ян Сергеевич! И характер у тебя мерзкий, и волосы на ушах растут! Ой-ей-ей, только не тапкой! Больно же... будет, если ты хоть раз попадешь, бабуинушка моя косорукая! Ой, Янчик, всё, всё, я больше не буду! Пошутили и хватит! Извини, это язык мой виноват, чтоб он отнялся, гад, хоть на пару дней! Одни беды мне через него! Не обижайся, давай, я лучше чайку тебе свежего заварю. У меня как раз ершуна пару корешков завалялось...

Вот примерно так я изучал растительность Заповедника, а еще были практические занятия в лесу и в лабораториях отдела флоры. Зато теперь, спасибо учителям, глаз легко отличал термоскоку плющевидную от гнарявки ядолиственной, дружно опутавших своими побегами сразу три растущих рядом осины. Между прочим, и один и другой вьюн в справочнике были с пометкой «оч. редкие»...

Вот только ни чутье осликов, ни моя усиленная бдительность не помогли. Мы и поняли-то, что в опасности, когда вляпались в неё по самые уши и хвосты. Но обвинять нас в невнимательности, думаю, не стоит.

Хорошо, что я, как-то так получилось, опять всех спас.

Глава одиннадцатая, в которой дерево застряло на дереве

Лес закончился сразу, без прелюдий. Только что ломились сквозь буйные заросли — и вдруг стоим на поляне. И солнце в глаза, и ковер травы, изумрудный, шелковистый, и наконец, вздохнуть можно полной грудью.

А прямо перед нами поселок. С десятком аккуратных домиков под черепичными крышами, дымок из труб поднимается. Вкусный дымок, хлеб, наверное, пекут. А вон хозяйка белье повесила сушиться, белые простыни качает ветерком. Поселок, и значит, отдохнуть можно по-человечески, квасу холодного...

Ноги сами понесли меня вперед, к людям. Хорошо, что мы на этот поселок вышли! Так обрадовался, будто месяц жилья человеческого не видел, истосковался, по лесам шатаясь.

Но тень сомнения промелькнула: что это за поселок такой, ни на одной карте не отмеченный, откуда здесь взялся?

Шел я быстро, почти бежал уже, но все равно едва поспевал за Нифом. Да и другие ослики не отставали, дышали в затылок, перейдя на легкий галоп. Что же они углядели там в поселке, что так заторопились? Может, думают, их там Ахметов ждет с тазиком разных вкусностей? А туристы стали подгонять и без того скачущих с недокументированной скоростью осликов: «Быстрее! Быстрее!»

Ой, а кто это на дорогу вышел, нас встречает? Не может быть! Надежда! Но как она сюда попала? Точно она, в коротком голубом платье, светлые волосы по плечам волной, улыбается... Нет, что-то здесь не так. Куда мы мчимся? Надо остановиться и подумать...

И в этот момент мне по бедру словно кирпичом прилетело, именно так сначала показалось. От резкой боли поплыло всё перед глазами: домики эти, Надежда, и почти сразу наваждение прошло: «Не может здесь быть, в глухомани лесной, поселка пасторального с дымом из труб и бельем на ветру, нет и все! Иллюзия это, полный и подлый обман!»

И пока я так думал, ноги продолжали резво нести меня прямиком к этому несуществующему поселку, а бедро обжигало болью. Да что у меня там такое? Сунул руку в карман, что весьма непросто на бегу проделать, и достал полукруглую, горячую на ощупь штуковину. Да это же подарочек от Одинцова напутственный! Светится весь изнутри малиновым светом и электрическим разрядом колется. Показалось, голос Сергея Романовича услышал: «Любомиров, на связь! Почему не отвечаешь? Приём!»

Не раздумывая: правильно делаю или нет, сдавил «сюрпризец» в кулаке, и со всей дури зашвырнул в ненастоящий поселок. Дернул поводья Нифа, уперся пятками в землю и заорал:

— Всем стоять!

Не удержал, конечно, куда там! Три откормленных осла с багажом, да с седоками, которые тоже себя диетами не изнуряли...

Меня сбили с ног, смяли, а потом ослы и люди смешались в большую кучу. Поэтому дальнейшие события пришлось наблюдать в очень неудобной позе с весьма небольшим сектором обзора: растянувшись на траве, с лягающимися и орущими на моей спине ослами и туристами. Но я увидел, как из того места, где упал запущенный моей недрогнувшей рукой «сюрпризец» Одинцова в небо рванул столб черного дыма. А из него с грохотом и свистом вырвалось что-то огромное, с десятком зубастых челюстей, размахивающее длинными конечностями, судя по всему, металлическими. Весьма отдаленно ЭТО напоминало бульдозер. Издавая грозные звуки: топот, грохот, лязг и скрежет — оно прошло по иллюзорному поселку, как асфальтовый каток по песочнице, а потом разглядеть что-либо стало невозможно: панораму затянуло расползающимся в стороны черным дымом.

Прошло немало времени прежде, чем мы смогли разобраться, где чьи ноги, руки, копыта и прочие сумки с рюкзаками. Туристы орали все хором, но слышал я их плохо, во-первых, в ушах до сих пор звенело, а во-вторых, не хотел. На вопросы их глупые отвечать — увольте, самому бы начать что-нибудь понимать.

Когда дым рассеялся, наступила тишина. Спасибо картине, открывшейся перед нами. Но когда туристы вновь обрели дар речи, собрав с травы упавшие челюсти, криков и новых вопросов, еще более неумных, стало совсем много. Да откуда же я знаю, куда подевался научный центр, санаторий, пляж с пальмами (именно так варьировались озвученные недоумения, из чего можно было заключить, что каждый видел что-то свое) и почему теперь вместо них — этот овраг. Глубокий, между прочим, овраг, с крайне подозрительной черной лужей на дне, маслянисто поблескивающей. Не знаю я, не знаю! Я даже не знаю, кто тот невысокий, мне по пояс, наверное, человечек, что стоит сейчас на другой стороне оврага, морщит бледное личико и грозит пальчиком. И когда туристы на секунду замолчали, напрасно дожидаясь ответов на свои вопросы, я услышал недовольное бормотание этого бледного карлика:

— Хулиганье! Я так не согласен, я так не играю!..

Он развернулся и юркнул в кусты. Ага, не согласен он, а как согласен? Когда мы с осликами и всей поклажей вперемежку на дне оврага будем в той черной луже барахтаться? Я представил, и меня передернуло от омерзения. В луже, небось, тоже какой-нибудь любитель поиграть сидит? Нет, иди-ка ты отсюда, кто бы ты ни был, куда подальше со своими играми!

Кстати, интересно, кто это? Я же его как следует рассмотреть не успел. Туристы, слишком занятые собой, его вообще не заметили. А я запомнил только личико бледное, сморщенное, да пальчик его грозящий, немытый. Прямо скажем, заскорузлый пальчик-то. И волосы грязные, нечесаными патлами до самого носа свешиваются, и вообще из-за волос этих показалось мне, что не два глаза у него, а один. Я про таких уродцев в Заповеднике что-то не слыхал раньше. Циклоп засушенный.

И получается, что Сергей Романович знал или по крайней мере догадывался, кто нас тут в ловушку будет заманивать, подарочек-то его знатно сработал, до сих пор голова гудит. А если знал, почему не предупредил?

Ну а если мне его голос не послышался в тот момент, когда «сюрпризец» проявил себя в моем кармане, то ситуация другая вырисовывается. Одинцов вполне мог какую-нибудь экспериментальную модель телефона мне подсунуть, проверить, так сказать, в боевых условиях. Опыты по созданию устойчивой связи в Заповеднике не только Ахметов проводит. А в том, что из телефона монстр вылупился в столбе дыма, тоже нет ничего удивительного. Начальник Технического отдела — ярый поклонник многофункциональных устройств. Например, авторучка, что он в кармашке пиджака таскает — это и отвертка, и расческа, и зажигалка, и ключ от сейфа, и ультразвуковая зубная щетка впридачу! Ему, затейнику, ничего не стоило в телефон, если это действительно был телефон, не только гранату большой галлюциногенноподавляющей силы вмонтировать, но и что-нибудь более вещественное — реактивный двигатель или палатку четырехместную! Найти бы сейчас этот «сюрпризец», раскурочить на винтики, да поизучать. Только ищи его теперь! Одна надежда, что улитка, в которую Одинцов запихал свой «сюрпризец», в Техотдел сама приползет. Когда-нибудь.

Впрочем, думать о том, что я, возможно, совсем нерационально распорядился уникальным устройством, как-то неприятно. Будем считать, что это была граната!

Слушать вопли туристов надоело, тематика однообразная, слова глупые и злые. Так и побить могут.

Я поднял руку, дождался тишины и выдал:

— Господа ученые! Вас предупреждали, что дорога неизведанная и опасная? Предупреждали. Вам говорили, что лучше в обход пойти? Говорили. Тогда какие могут быть обиды и жалобы? Радуйтесь, что мы здесь сейчас стоим, а не там, — я указал на овраг. — Лежим. Я лично радуюсь.

По глазам увидел: осознали.

— Ну, раз жалоб больше нет, можно продолжать движение. Опасность ликвидирована, так что по седлам и вперед!

Сказать это было легче, чем выполнить. Чувствовал я себя преотвратно: сердечко колотилось, коленки подгибались, а во рту был привкус такой, что лучше не говорить. В общем, проведенная на скорую руку самодиагностика однозначно выявила в моем организме признаки серьезного отравления. Нужно срочно лечиться. Но сначала убраться подальше от этого неприятного оврага.

Осликов подгонять не пришлось, наоборот, приходилось резвых притормаживать, не угнаться было за ними на ватных, подгибающихся ногах.

На ходу пошарил в рюкзаке, нашел пузырек с настойкой омелы, кислотника и облепихи по Тимошиному рецепту. На вкус, конечно, гадость злая, но при отравлениях — незаменимое средство. Настойка обожгла горло и подействовала сразу — прошло головокружение, серые мушки перестали перед глазами кружиться, остались только комары да оводы.

Отошли от оврага сколько смогли, вернее, сколько смог хромавший на обе ноги проводник, то есть я, и устроили привал.

Ученые мои вид имели крайне неакадемический — поцарапанные лица и руки, мятая пыльная одежда. Профессор на своей купеческой курточке рукав оторвал. Одна Лариса Альбертовна каким-то чудом умудрилась сохранить почти свежий облик, только прическа растрепалась. Колдовство, не иначе.

В одной из седельных сумок отыскался двухлитровый термос, который щедро заправили кофе на Богатырской Заставе. Кофе высосали в два захода, никто не отказался.

Слегка приободренные, пошли дальше. Нога, уколотая подарком Одинцова, болела. Если будет синяк — скажу: травма производственная и больничный потребую!

Хорошо, что лес немного поредел деревьями, стали попадаться небольшие полянки, заросшие боярышником и ползуном. Но пока хватало и баррикад из валежника, и коварных мшистых кочек, неожиданно подворачивающихся под ноги, и зарослей с колючими иглами.

Туристы оживились, расслабились, и даже «на поговорить» потянуло. Некоторых жизнь вообще ничему не учит.

Удобно посиживая в седле, профессор решил на своем хромоногом проводнике научное любопытство потешить.

— Молодой человек, мы с нетерпением ждем рассказа о том загадочном феномене, с которым только что столкнулись. Очень хотелось бы разобраться!

— Чтоб вам с этим больше никогда не сталкиваться! — совершенно искренне пожелал я ему.

— Да, да, явление довольно неприятное, особенно, его предполагаемые последствия, коих нам, по счастью, удалось избежать. Но что это было все-таки? Иллюзия, мираж, фантом, наведенная галлюцинация?

Ого, профессор, оказывается, и такие слова знает! Что ответить любопытному? Мне тоже очень интересно, в какую галлюцинногенно-илюзорно-фантомную ловушку мы чуть не прибежали, а особо интересуюсь я тем бледным типом, который нам ее устроил!

Но я был избавлен от необходимости утолять любопытство профессора. Мы не на ученом диспуте, а в самых диких и малоизученных местах Заповедника.

— Всем стоп! — скомандовал я и сам замер на месте. — Вы это слышите? — спросил шепотом.

— Слышу, — зашептал в ответ профессор. — Комары жужжат, листва шумит, птицы...

— Да нет же, не то! Кричит кто-то. Слышите?

— Нет.

Но я не сомневался. Где-то недалеко люди. По обрывкам звуков, съеденных лесным шумом, не мог понять, что они кричат.

— Северо-восток, — примерно определил я направление. — Идем туда.

— А, может, не стоит? — высунулся Чернобуров. — Вдруг там опять... что-нибудь.

— Когда заманивают в ловушку, не кричат на весь лес. Там люди.

Поддержал меня и Ниф. Шумно потянул носом воздух и уверенно затопал в ту сторону, откуда мне слышались голоса.

Уже через несколько минут я убедился, что направление ослик выбрал правильно: звуки стали громче, и я расслышал, что именно там кричат. Сразу представил широкую реку, как на известной картине, с просаженной до бортов баржей на водной глади, но на песчаном берегу — не классические изнуренные бурлаки-оборвыши, а молодые крепкие парни, которые дружно, с веселым задором кричат: «Эй, ухнем! Еще! Ухнем!»

Стоп, какая река, какие бурлаки на Волге? Нет здесь никаких рек. Веселый Ручей остался далеко позади, до Грязевки еще дальше, а больше тут баржам плавать негде. Какую тяжесть они там тянут?

Я ускорил шаги, нетерпеливо дергая Нифа за повод. Люди, кто бы они ни были, не могут быть опасны здесь. К тому же, я кажется, уже догадался, кто эти люди. Когда мы с осликами вывалились на узкую поляну, больше похожую на старую, подзаросшую просеку, я убедился, что был прав в своих догадках. Топтари.

Две лохматые, чуть крупнее пони, лошадки и двое молодых ребят, одетых в зеленые комбинезоны. И кони и люди дружно тянули веревку, другой конец которой терялся где-то высоко в сплошном переплетении еловых ветвей. Неужели дерево хотят свалить, удивился я.

Кони заржали приветливо, и наши ослики, пофыркивая в ответ, побежали знакомиться.

— Вот и подмога! — радостно улыбнулся высокий широкоплечий парень с короткой светлой бородкой. Я пожал твердую, как доска ладонь, представился.

— Борода! — назвался топтарь. — А это — напарник мой — Артур. — Смуглое лицо, веселые глаза, надвинутая на них потертая бейсболка и еще одно крепкое рукопожатие.

— Кто это с тобой? — и, не дожидаясь ответа, сам догадался. — А, туристы!..

И протянул это с очень понятной интонацией, так пациент, например, поворачиваясь к медсестре любимым местом, вздыхает «а, опять укол!..», то есть, нужно, никто не спорит, но радость от этого испытывать не получается. Потому что никто не любит уколы. Как и туристов.

В общем, уважение мое к Бороде сразу подскочило пунктов на десять. Свой человек.

— Как вас занесло сюда? Заблудились? — удивился Артур. — Здесь же ни одного маршрута, вроде, не было никогда!

— Долгая история. И весьма грустная, — показал глазами на туристов, дескать, рассказ не для их ушей. — Шли к Спиридоновне на базу, да пришлось крюк сделать. А вы чем тут занимаетесь? Лесозаготовка новым методом — выдергивание деревьев без пилы и топора?

— Ага, много ты надергаешь, — улыбнулся Борода незамысловатой шутке. — Тут забавное дело вышло. Возвращались мы с Воробьевой Гати и встретили этого бедолагу, Эрнеста, — Борода кивнул в сторону, и я только сейчас заметил под кустом терновника прыгающее дерево, повернутое к нам тем концом, где у него органы речи и глаза расположены. Маскировка, как всегда, отличная. Попробуй, разгляди дерево в лесу!

— Бросился к нам, плачет, «спасите-помогите». Мы ему, что, мол, случилось. Да вот, говорит, друг мой сердечный, Капитоша, на елке застрял. Представляешь юмор, да? Дерево на дереве!

Я присмотрелся. Веревка, оказывается, была привязана к толстой, торчащей вверх коряге, не иначе ноге запутавшегося в своих и чужих ветвях Капитона.

— Ну, мы, конечно, правду выпытали у него. Подрались они крепко, друзья сердечные. Но из-за чего спор вышел — не признаются.

— Ясно из-за чего, — поворчал Артур. — Опять территорию делят.

— В общем, Капитон от Эрнеста удирать начал да силы не рассчитал. Сам видишь, разогнаться есть где, а прыгать-то куда? Вот он сиганул сгоряча и застрял. Допрыгался, короче. А мы теперь никак его выдернуть не можем, крепко засел. Может, подсобишь? Выручим горемыку?

— Не вопрос, конечно помогу!

Игнорируя молчаливое недовольство туристов, мы быстро, в шесть рук, сняли багаж с осликов и впрягли их вместе с лошадками.

— Эй, ухнем! И-раз-и-два-и-три! — от слитного молодецкого крика трепетали листья на деревьях. Надо же, опять мне перетягиванием каната приходится заниматься. И что за день такой?

Заскрипело, затрещало. Лесной великан не торопился выпускать прыгающего родственника из крепких объятий. Но мы были настойчивы. Эх, навались, еще чуть-чуть!.. С шумом и треском Капитон, как с горки, съехал по наклонным веткам и шмякнулся в траву. Аж загудело.

Первым рядом оказался Эрнест:

— Прррости, друккк! Ты кккак?

— Все в норме, — уверенно поставил диагноз Артур, осмотрев упавшего. — Пару ходульных веток сломал — ерунда, еще отрастит. Главное — ствол целый, не поцарапался даже.

— В кккаккой еще норррме?! — возмутился до этого лежавший бревно бревном Капитон. — А сотрррясение? А моррральные тррравмы?

— Было бы чему трястись — ты на деревья бы не прыгал! — заметил Борода.

— Какие же вы пеньки неблагодарные! — проворчал Артур. — Мы спасибо от вас дождемся, нет?

— О, ккконечно, спасибо-спасибо! — заскрипели оба сразу.

— На ваше «спасибо» наше «пожалуйста», — ответил Артур, ловко сматывая в бухту хорошо потрудившуюся веревку. Отличная у топтарей веревка. Не капроновая, как у меня, об которую все ладони сотрешь, а самодельная, мягкая на ощупь, сплетенная из тонких побегов конского ползуна. Такой можно слона на буксир спокойно брать. — Кроме «спасибо» вы нам делом поможете.

— Кккаккая нужна помощь?

— Да так, ерунда. Подбросите нас в лагерь, а то мы уже сутки на ногах, да и коники из сил выбились. Дотащите наш багаж — вот и вся помощь.

Борода подошел ко мне:

— Айда с нами, Ян. От нашего лагеря до Спиридоновны час ходьбы, тропка хорошо набитая.

Я согласился не раздумывая. Богатыри и советовали через лагерь топтарей идти. А если он обещает, что тропинка хорошая — это все равно, что по асфальту.

Весь наш багаж и два здоровенных баула топтарей (и как их коники спины себе не сломали?) играючи, несмотря на «сотрррясение», тащил Капитон, подтверждая диагноз Артура. Что ему, деревянному, сделается? А мы с Бородой до самого лагеря ехали на Эрнесте и беседовали. Чуть отстали от туристов и Артура, который вел обеих лошадок, показывая дорогу. Так что разговор наш никто не слышал, кроме деревьев.

— Ну что, рассказывай, какая нелегкая тебя в наши края занесла. Давненько мы здесь туристов не видели.

Я вкратце поведал ему о нашем походе.

— Угу, — топтарь задумчиво подергал свою бородку. — Значит, говоришь, послали вас напрямую, чтоб побыстрее вышло...

— Если бы знал, какие затейники тут в оврагах сидят, динамиту бы с собой прихватил. Килограмм пять, — проворчал я и рассказал о неприятной встрече с любителем иллюзий и фантомов.

Борода заинтересовался и выспросил все подробности.

— Точно у него только один глаз был?

— Не знаю, тогда показалось, а сейчас не уверен, говорю же, не успел рассмотреть.

— Вон оно как получается, — покачал головой топтарь. — А мы-то думаем-гадаем, кто всю нечисть в округе распугал.

— Ну и кто это такой?

— Надо на разведку идти, — проигнорировал мой вопрос Борода, размышляя вслух. — Сегодня и пойдем, пока он злой. Обвязаться веревкой и цепочкой, по одному, аккуратно... На каком, говоришь, расстоянии он вас вести начал? Метров сто до оврага было?

— Примерно так. Но ты не ответил, кто это был?

— Не знаю, Ян, пока не знаю точно. Может, овражник шалил, по приметам похоже, а, может, и не он. Надо ребят собрать и соли ему на хвост насыпать! Не переживай, поймаем его. Спасибо, что подсказал, где искать.

— Не за что. Знал бы заранее — за километр обошел.

— В нашем лесу заранее ничего не узнаешь, соломки не подстелешь. Не хватит соломки-то на весь лес! — улыбнулся топтарь. — И вот какая мысля есть у меня, Ян. А ты не думал, что тебя послали таким маршрутом не для того, чтобы путь спрямить и до Плеши быстрее добраться, а наоборот?

— Как это?

— Сам подумай. Любой знающий человек какой путь выберет? Конечно, через Сырой Дол, шестую базу, а потом Русалочьей Балкой до самой Плеши. И только тот, кто Заповедника совсем не знает, на карту посмотрит и скажет: зачем тащиться в обход, когда вот он — прямой путь — Застава — Веселый Ручей — база Спиридоновны — Плешь. На карте так всё и выглядит, верно?

— Ну да.

— А на самом деле то, что ты сюда с туристами своими малахольными от Заставы смог дошлепать так шустро, да почти в целом виде — это просто нереально. Не рассказывай никому — всё равно не поверят! Да, нечисть, в основном, поразбежалась, и лес теперь почти безопасен, но кто об этом знал? И разве можно было, отправляя тебя сюда, на такое везение ставку делать?

Я задумался. Действительно, Борода прав. Не встреть я в трех соснах богатырей, возможно, что мы, без проводника-лешего до сих пор бы на той стороне Ручья бродили, переправу искали. А если бы не сработал «сюрпризец» Сергея Романовича, могли бы сейчас в овраге барахтаться, выясняя, зачем нас туда заманивали.

— Да, звучит логично.

— Вот и я о том, — кивнул богатырь. — Послал тебя этим маршрутом кто? Афина Горгонтовна. А ее за последние семь лет как только не называли, но вот глупой — ни разу! Поэтому и думается мне, что миссия твоя, как проводника именно в том и состоит: НЕ УСПЕТЬ вовремя на Моховую Плешь туристов привести. По объективным, разумеется, причинам.

— Обидно, — признался я, слыша возмущенный скрежет своих извилин. Получается, что зря отважно преодолевал я все тяготы нашего похода. Ни к чему все усилия и мучения?

— Ладно, Ян, не переживай, — Борода сочувственно поглядел на мое перекошенное лицо. — Возможно, я не знаю каких-то нюансов, поэтому неправильные логические цепочки строю, а значит, и выводы мои неправильные. В любом случае, я думаю, что у этой задачки нет простого решения. Много тут наворочено.

Вот с этим я как раз согласен. Могу для иллюстрации «предсказание» Ипполита процитировать...

— И что мне делать теперь? На одном месте сидеть? Или начать туристов по кругу водить?

— А что ты мучаешься? Ты в этой ситуации вообще лучше всех устроился! — засмеялся топтарь.

Я чуть с Эрнеста не упал.

— Кто лучше всех устроился?

— Конечно, ты! Тебе проще всего, потому что путь у тебя только один.

— Ничего не понял!

— Ну, смотри: у тебя задача какая? Довести туристов до Плеши, так?

— Так.

— Приоритетом в любых опасных обстоятельствах, возникающих в процессе сопровождения объектов, является безусловное сохранение жизни, физического и душевного здоровья сопровождаемых, — Борода легко процитировал Правила, из чего я сделал вывод, что когда-то он их учил и расписывался: «Ознакомлен. Обязуюсь выполнять неукоснительно». — Но ты, как проводник, лицо официальное, проявляя заботу о сопровождаемых, можешь заметить, что они пытаются совершить действия, способные причинить вред Заповеднику, а значит, и своему здоровью. Может такое быть?

— Вполне, — улыбнулся я, начиная понимать, к чему он ведет.

— А если ты заметишь подобные действия, что тебе придется сделать?

— Конечно, пресечь их, решительно и строго!

— Молодец, соображаешь! Но не просто пресечь и «ай-яй-яй» им сказать, а составить подробный отчет о попытке совершения потенциально опасных действий. А сам не справишься, можешь старших товарищей на подмогу позвать, — он подмигнул. — Так что думать, Ян, тебе не придется, а придется действовать, причем быстро. Понял?

— Конечно понял, что же тут непонятного! — пусть только попробуют сделать то, что я расценю, как желание нанести вред Заповеднику! Уж я найду способ отбить им это желание! Напрочь!

Глава двенадцатая, в которой отличный чай и новые странности

Лагерь топтунов напоминал одновременно туристический слет и лабораторию отдела нейтрализации. Последнюю, в основном, тем, что здесь царили хаос и полная неразбериха. На первый взгляд.

В кругу разномастных палаток горел большой костер. Между штабелей мешков и коробок бродили кони, люди и собаки. Кто-то мучил гитару, кто-то чистил одежду, кто-то тащил куда-то охапку березовых веток. В одной из палаток дрыхли сразу три топтаря, судя по количеству торчащих из неё конечностей; их могучий храп качал ветхий, до белизны выгоревший брезент и шевелил траву вокруг.

Нас встретили дружно, шумно, радостно. Через пару минут я уже сидел у костра на длинной дубовой колоде, заменяющей здесь скамейки и кресла, с горячей кружкой в руках. Чернобуров и Пилярский сидели рядом. А для Ларисы Альбертовны после недолгих поисков галантно раздобыли раскладной стульчик.

— Испейте чайку нашего лесного, — краснощекий молодой парень в футболке со смайликом и безразмерных пляжных шортах разливал деревянным ковшом медового цвета напиток. Запах от этого чая разливался богатый, исключительно духовитый. На языке он взорвался целым букетом ярких вкусов, хотелось зажмуриться от удовольствия. Даже я, немного привыкший к чайным экспериментам Тимоши, не смог определить его состав. Узнал только нотку мелиссы и мягкую горечь сребролиста, который домовенок заваривал только по серьезным поводам, например, после сдачи стажером зачета по ориентированию или после снятия строгого выговора с некоего хулиганистого домовёнка...

— А сахара нет? — осторожно пригубив напиток, сморщился Чернобуров. Но топтарь-чаевар от его слов скривился сильнее.

— Запомните хорошенько, господа: сахар убивает вкус настоящего чая! — при этом полуведерный ковш, окутанный паром, для пущей убедительности покачивался перед носом ассистента. — К тому же сахар нейтрализует половину целебных свойств напитка! Эх вы, городские!

— Спасибо, чай великолепный, никогда такого не пробовал! — сказал я совершенно искренне.

— Еще бы! Такого и нет больше нигде!

Мелкими глоточками, растягивая удовольствие, я попивал волшебный напиток, смотрел, слушал бурлившую вокруг топтарскую жизнь, мало что понимая, впрочем.

... — Эй, Грива! Это ты чудиков сушиться повесил? Снимай, они уже прощенья просят!

— Люди! Никто мою «Грозу» не видел? Сам не разбрасывай, где попало, у меня всегда порядок! А, вот она, красавица моя, под подушкой лежала...

— Волк! Масленыч к огурцам собрался, ты шпрюндиков своих собери и сдай по ведомости, как полагается...

— Эй, Хемуль! Ты вчера на озеро ходил? И как, удачно? Без хабара вернулся, а Сапфир без штанов? Ха, никогда в такое не поверю!

— Народ, чья очередь ночную смену будить? Нет, я не буду, у меня с прошлого раза синяк не прошел. Они же злые сейчас будут, как железожоры, двое суток в засаде сидели...

В общем, жизнь кипела. Одни, видимо, только что вернувшись из похода, таскали объемистые мешки, другие, наоборот, седлали коней и паковали снедь в рюкзаки. Не понимая всех деталей, я видел главное: люди заняты делом и при этом чрезвычайно им увлечены.

А, может, ну ее, эту каторгу с туристами, эти бродилки по Заповеднику, бросить всё и податься к топтарям! Свежий воздух, свобода, никаких тебе экзаменов, никаких Уставов и «Правил поведения на особо охраняемых территориях». У топтарей, насколько я знаю, даже начальников и руководителей никаких нет, обходятся без них...

Я допивал уже третью кружку чая, когда Пилярский чувствительно толкнул меня в бок. Пришлось возвращаться из далеких рейдов верхом на лохматой низкорослой лошадке по самым глухим и неизведанным местам Заповедника на его приземленный уровень.

— Не пора ли нам ехать уже? — прошипел профессор. Я сдержался, и он не услышал ответ, которого заслуживал. Всё, помечтали и хватит. У топтарей своё дело, а у меня своё.

Поблагодарив за угощение (кто-то сделал это искренне, а кто-то не очень), мы направились к осликам, трескавшими овес наперегонки с топтарскими лошадками.

Пока туристы рассаживались и выстраивались в походный строй, ко мне подошел Борода. Перевесил со своего плеча на моё пузатый рюкзак:

— Спиридоновне отнеси, пожалуйста. Там травки, корешки разные, она просила. И вот еще что, — он понизил голос. — Мы тут посоветовались с ребятами и решили, что задачку тебе Горгонтовна задала весьма интересную, не мешало бы сообща над ней покумекать. Так что на Плеши будет кто-нибудь приглядывать за вами. Подсобим, если что.

— Спасибо! — я крепко пожал широкую ладонь.

— Удачи, Ян, рад был познакомиться.

— Взаимно!

Тропинка, пробитая в чаще топтарями, прямизной, конечно, похвастать не могла, зато была достаточно широкой для груженых осликов, а всадники не рисковали ежеминутно пересчитать лбом ветки деревьев. И репьи не цеплялись за ноги, и даже паутины не было. В общем, городской парк культуры и отдыха, а не лес Заповедника.

Правда, мои туристы и здесь нашли себе приключения. Профессор, за каким-то цветочком симпатичным потянувшись, обжег руку дразнивой мятной и потом долго ныл и канючил, и дул усиленно на слегка опухшую любопытную конечность свою. Как будто это могло помочь. Зато часа два он теперь ее никуда больше не сунет, яд дразнивы раньше не рассосется. А Чернобуров умудрился на ровном месте с ослика свалиться, да так удачно, прямо в заросли чертопраха жгучего. Пришлось делать незапланированную остановку, искать в седельных сумках какую-нибудь одежду вместо превратившейся в лохмотья куртки и обрабатывать многочисленные порезы. Некоторые «Правила безопасности» понимают только на собственной шкуре, подумал я, закончив йодовую роспись по бледному телу ассистента.

Одна Лариса Альбертовна смогла продержаться без нанесения себе телесных повреждений. Мне показалось, даже комары ее стороной облетали.

— Стая дикарей эти ваши топтари, — заявил профессор, как только ему представилась возможность открыть рот. — Почему ваше руководство терпит их присутствие в Заповеднике?

— Ага, устроили себе лагерь отдыха, бездельники, — радостно согласился Чернобуров.

Тут я не выдержал. Остановился. Развернулся к ним. Дождался, пока они догадаются замолчать.

— А знаете ли вы, господа ученые, что больше половины всех открытий нашего научного отдела за последние годы основаны исключительно на тех материалах, которые были собраны топтарями, этой, как вы изволили выразиться, стаей дикарей?! Причем все материалы, а это тонны образцов с подробнейшими описаниями, переданы абсолютно безвозмездно! Эти бездельники, как вы сказали, рискуя жизнью и здоровьем, регулярно отлавливают для изучения самых разнообразных, в том числе и крайне опасных животных. Кто смог поймать и привести на коротком поводке в отдел нейтрализации пятнистого вилохвоста? Кто изловил зуброящера и доказал, что он абсолютно безвреден для человека? А ваши коллеги, между прочим, отнесли его к особо опасным и требовали полного уничтожения! А кто добывает сок мандрагоры и корень жгучепушника для десятков научных лабораторий по всему миру? Не знаете? А вы забыли о том, что без топтарей мы бы до сих пор не смогли изучить и освоить даже малую часть Заповедника. Кто находит дороги в непроходимых лесах? Кто обустраивает на маршрутах безопасные места для отдыха, очищает родники и обозначает на картах целебные источники? И не стыдно, господа ученые? За каждым вашим опытом, в каждом вашем открытии — труд этих людей!

— Но... я все понимаю... но как они выглядят, общаются..., — промямлил профессор. — Опять же эти клички собачьи вместо имен. Ну, я не знаю... как-то это все... с другой стороны, конечно, я слышал, что они вносят, да, какую-то посильную лепту... но надо как-то поприличнее себя вести, не так вульгарно, я бы сказал...

Зачем я перед ними распинаюсь? Все равно бесполезно. Обидно стало за топтарей. Люди без отгулов и выходных, каждый день, и не для себя, для всех, а им за это ни премии, ни гранты не дают. А многие, я знаю, вообще считают, что их не существует, так, «мифы Заповедника»...

Говорить и что-то доказывать совсем расхотелось. И настроение испортилось. Туристы...

На базе Спиридоновны мы появились молчаливые и мрачные. База № 9 — самая необычная в Заповеднике, и от других отличается, как столетняя секвойя от карликовой березы. Она ближе всех к Болоту, поэтому оборудовали ее серьезно и основательно. Дом, баня, загон для бульдозеров были сложены не из бревен, а из дикого камня. Мощные стены, узкие окна, прочные черепичные крыши — все это напоминало форт на Диком Западе, окруженный землями враждебных гуронов. Сходство усиливал высокий частокол, опоясывающий дом и все постройки. Именно здесь, на базе у Спиридоновны бульдозеры, эти трудяги Заповедника, могли подкормиться, залечить раны. Они не железные, им тоже отдых нужен.

Хозяйка стояла на высоком крыльце, уперев руки в бока, в ярко-зеленом шелковом халате с драконами, голова по-хулигански, узлом над ухом, повязана кумачовым платком.

— Ну, наконец-то, явились! Где вас черти носили? — от низкого баса Спиридоновны с частокола сорвалась и заполошно вереща канула в лес толстая галка. И даже ослики наши, ни разу сегодня не дрогнувшие перед лицом разной нечисти, испуганно присели на задние ноги.

А я вспомнил свой первый визит к «железной старушке», как опасливым шепотом называли её все механики. Легко определив ярко выраженное нарушение психомоторных функций, я чуть было не полез к Спиридоновне с отверткой чистить эмоциональные контуры и... От близкого знакомства со сковородой или другим травмоопасным предметом спас Седой, вовремя заметивший мой порыв. Отвел в сторонку и объяснил, что передо мной отнюдь не кибер, не объект Заповедника, а Евдокия Спиридоновна — замечательная русская женщина с непростым характером, золотым сердцем, тяжелой рукой и целым рядом других качеств и достоинств, среди которых не последнее место занимает невербальная перцепция и анималонетика, то есть, управление животными. Поэтому мне, практиканту с двухнедельным стажем, в её присутствии вести себя скромно, говорить тихо и стоять, где скажут. И еще добавил, что человек, который в глаза называет Афину Горгонтовну «дочкой», заслуживает уважения. Я проникся и осознал. Но навязчивое желание отладить ее эмоциональные контуры осталось.

Заинтересовавшись сей необычной личностью, я попытался что-нибудь разузнать о железной старушке. Результаты моих расспросов были на удивление скудными. Никто не знал, сколько ей лет, никто не смог вспомнить ее фамилию, ни в одном отделе Заповедника она не числилась и при этом все, с кем я говорил, утверждали, что Спиридоновна была в Заповеднике задолго до них, даже Ахметов, который работал еще при Овидии Герхардовиче, первом Главном Администраторе. И Руслан Микулович, кстати, рассказал, что Афина Горгонтовна не дочка ей, а внучатая племянница. В общем, хозяйка базы № 9 была личностью весьма интересной и загадочной. Вот когда я остро пожалел об отсутствии книги «Ответов» — моей энциклопедии, знавшей всё, но не спешившей делиться своими знаниями. Книгу у меня попросил отдел пророчеств и предсказаний «на недельку». Месяц уже не могу её вернуть.

— Три раза самовар подогревала, одни расходы с вами! — заявила Спиридоновна, хлопнув меня по спине так, что пыль поднялась. — Привет, соколик, жив-здоров, как вижу, даже не похудел, знать, плохо тебя Надежда гоняет, бездельника!

— И вам здравствуйте, Евдокия Спиридоновна, — ответствовал я, отступая на шаг, чтобы уберечь спину от незапланированных природой вмятин. — Это от топтарей гостинец, просили передать, — снял с плеча рюкзак. — А это, познакомьтесь, ученые из Москвы, — я представил своих спутников, не без опаски поглядывающих на старушку.

— Здрасьте, птицы залетные, милости просим, — Спиридоновна пристально изучала физиономии туристов. К Чернобурову подошла поближе, приглядываясь. — Где-то я тебя видела, — задумчиво пробормотала она. — Вспомнить бы, где...

Странно, где она могла ассистента видеть? А даже если встречала раньше, поди опознай его, зеленолицего.

— В общем, так, гостюшки дорогие. В дом вас не позову, извиняйте, беспорядок там у меня, уборку нынче затеяла. Так что вы в беседке, в тенечке располагайтесь. Сейчас перекусить чего сообразим, время-то к ужину.

— А ты чего застыл столбом? — это уже мне. — Хватай рюкзак, да в кладовку тащи, потом разберусь. Эй, Гришка! Ты где там? Займись ослами, расседлай, почисть, сена дай.

Откуда-то, мне показалось, что прямо из-под крыльца, выскочил худенький, лет шести-семи, остроухий гоблин в коротких шортах и майке до пупа и увел осликов.

Я поднялся в дом. Здесь ничего не изменилось с прошлого моего посещения. Большая комната, где хватало места для десятка массивных сундуков (шкафы и прочую корпусную мебель Спиридоновна не признавала в принципе) и богатырского стола, за которым свободно могли разместиться пятнадцать человек (проверено).

За порогом я разулся. Странно, что это Спиридоновна называет беспорядком: на полу, застеленном круглыми войлочными ковриками, ни пылинки ни соринки, скатерть белая-белая, аж глаз режет. Что-то старушка темнит, почему туристов в дом не пустила? Видно, что заранее готовилась: на столе — тарелки, чашки, самовар пыхтящий, и запах от печи, такой густой и ароматный, что его практически есть можно!

— Ну чего варежку раззявил? Забыл, где кладовая?

Я отнес рюкзак в кладовую, дверца в которую скрывалась за раскладывающейся деревянной ширмой.

— А...

— Не акай, а меня лучше послушай, сокол, — Спиридоновна твердым пальцем ткнула мне в живот. — И внимательно послушай. В нехорошую историю ты попал, знаешь?

Я кивнул. Давно уже догадался.

— Чую, недоброе что-то замыслили ученые твои. Недаром ведьма с ними.

— Почему же сразу ведьма? — заступился я за Ларису Альбертовну. — Доктор наук, из Швейцарии приехала...

— Да хоть из Австралии! Что, я ведьму, по-твоему, от доктора не отличу? И хлыщ этот зеленый, никак не упомню, где я его глазки гнусные видела. Сильно мне это не нравится!

— Мне тоже не нравится, а что делать?

— Только одно меня радует, что присмотрят за вами там, на Плеши, не дадут набезобразничать. Но и ты, сокол сизокрылый, кульком не торгуй там, бди! Ох, давно пора в конторе вашей непутевой порядок навести да кой-кому мозги в нужное место вправить! — заявила Спиридоновна. Взяла ухват и принялась ловко переставлять исходящие ароматным паром керамические горшочки из печи на стол. А я как представил ее вот такую — раскрасневшуюся, с грозным ухватом, в приемной Горгонтовны — на сердце теплее стало.

— Ты чего замер там, орясина? Ишь, лыбится стоит. Помогай давай!

Вместе мы перетаскали горшочки, в которых оказалась тушеная с грибами и овощами картошечка в беседку. К горячему прилагалась небольшая копна салата, лука и прочей огородной зелени, а к душистому чаю (не как у топтарей, но тоже очень вкусному) — три десятка свежеиспеченных румяных булочек, не съесть которые было выше человеческих сил.

Спиридоновна ужинать с нами не стала. «Пойду ребяток кормить» — и ушла, пожелав приятного аппетита. «Ребятками» она называет бульдозеры.

За столом разговор не шел, рты заняты были. Мне ли не знать, какой аппетит после прогулок по Заповеднику. Туристы узнали сейчас. А после ужина разговаривать тем более не захотелось.

Откинувшись на спинку удобной скамейки, с чашкой чая в руке, я наблюдал за багровым шаром цепляющего верхушки елей солнца, слушал комариный звон и то, как устало гудят мои истоптанные ноги. С удовольствием при этом констатируя, что урчание довольного желудка все же перекрывает и гул, и звон. Думал о том, что минимум два часа для отдыха у меня точно есть — до Моховой Плеши рукой подать, а там уже пусть мои друзья-коллеги, механики да следопыты опытные, за туристами приглядывают, чтоб чего не вышло. А я свою работу выполнил. Ну, почти выполнил.

Такие глупости из сытого желудка в голову лезут!

Глава тринадцатая, в которой маски сброшены

— Эй, Яник, да ты у меня прям здесь сейчас заснешь! — голос Спиридоновны звучал почти ласково, без обычных басовых нот. — Намаялся, бедный. Иди-ка на сеновал, да поспи часок-другой.

А что? Хорошее дело. Туристы мои никуда не денутся, пусть отдыхают, вон, Пилярский уже похрапывает в гамаке, комарам на радость. И мне отдых не помешает.

В просторном каменном сарае было прохладно и пахло свежим сеном, а чем же еще? С разбега плюхнулся на высокую душистую перину травы. Эх, хорошо! Есть все же в нашей механиковской работе такие вот приятные, жаль редкие, минуты — ненадолго забыть об ответственности, о том, что скоро снова в путь — и отдохнуть в тишине и покое...

В маленькое окошко виден уголок темно-синего неба, за деревянной перегородкой хрустят сеном ненасытные ослики, где-то на крыше копошатся голуби, думают, Афанасий их там не достанет. Сомневаюсь, это котяра хитрый и ушлый, кого хочешь достанет. Да, что-то я еще про хитрых котов хотел подумать. Как там у Ипполита было? «...злу забытому недолго спать во мраке», вот интересно, предсказанное зло — может, это тот карлик был, что хотел нас в овраг заманить? И все неприятности уже миновали?

Нет, что-то мешает думать о моей миссии, как о выполненной, какое-то предчувствие неприятное злорадно обещает новые приключения, которые похлеще всяких карликов и оврагов.

Как позже выяснилось, предчувствиям надо было доверять...

Скрипнула дверь. Кто это? Зачем это? Уже вставать? Полчаса даже не прошло. Я поднял голову и увидел Ларису Альбертовну. Она взобралась ко мне сеновал и присела рядом. Мне тоже пришлось сесть. Неожиданный, прямо скажем, визит. Что ей нужно?

— Знаете, Ян... я тут подумала и поняла, что... даже не поблагодарила вас, — она стеснялась, краснела, слова с трудом подбирала и почему-то обращалась ко мне на «вы». Я ее просто не узнавал.

— За что? — вот уж чего я не ждал от туристов, так это благодарности.

— Вы несколько раз спасали нас сегодня от жутких неприятностей, и на реке, с этим монстром, а потом в лесу, — она что-то продолжала говорить, эмоционально жестикулируя, но я вдруг стал плохо слышать, звук превратился в глухое монотонное «бу-бу-бу». Я только видел её глаза, почти черные из-за сильно расширившихся зрачков, а еще видел, что у нее расстегнута верхняя пуговица блузки, и на загорелой коже блестит капля серебряного медальона. Как я мог одновременно видеть и глаза, и этот медальон? Не знаю, затрудняюсь ответить. Но помню отчетливо. А еще запомнил ощущение, когда горячая волна от живота поднялась и ударила с шумом и плеском в мою бедную пустую голову. И сеновал, где минуту назад было так свежо и прохладно, сразу превратился в жарко натопленную баню. Горели щеки, уши, ладони, а вот ее губы оказались вдруг обжигающе холодными и твердыми. Будто амбарный замок поцеловал!

Я даже не увидел, как она, резко запахнув на груди блузку, отпрянула от меня, только почувствовал на раскаленных щеках движение воздуха, а потом громко хлопнула дверь. Кажется, последнюю фразу я произнес вслух...

Лежал, тяжело дыша, как марафонец на финише, успокаивал гулко барабанящее сердце и думал, что я сделал не так и, между прочим, радовался тому, что это «не так» умудрился сделать. Догнать, вернуть Ларису Альбертовну желания совсем не было. Ну, очень совсем.

Опять скрип двери. Вернулась? Зачем? Поняла, что не хотел её обидеть, но не хочу такой «благодарности», искренней или не очень, просто не понимаю, зачем...

Но это оказался всего лишь Гришка, постреленок. Медленно и аккуратно, чтобы ни капли не расплескать, он нес на вытянутых руках запотевший высокий бокал.

— Это тебе.

Квас! Холодный, видно, прямо с ледника.

Ну спасибо, зеленый! Просто спас меня!

Половину — сразу, одним глотком, чтобы холод пробежал по разгоряченному телу, и только потом, как положено, крякая и причмокивая после каждого глотка от удовольствия, медленно цедить напиток, размышляя, что за привкус такой странный у него, какую травку Спиридоновна в него добавила? Надо будет сказать, что зря она это сделала.

А когда пол и потолок резко поменялись местами, проваливаясь в колодец из мерцающих цветных сполохов, я попытался удержать покидающее тело сознание запоздалой догадкой: «Не Спиридоновна мне этот квас прислала!» Нет, не удержал...

Последнее, что услышал — звон упавшего и разлетевшегося вдребезги бокала. Или это не бокал, а я упал?

***

Пробуждение мое назвать приятным язык не поворачивался. Да он вообще не шевелился, язык мой, я его не чувствовал. Зато чувствовал как болела голова, словно в тиски зажатая, тело затекло в неудобной позе, в которой пришлось валяться не один час, судя по тому, что вокруг темно, а на небе — звезды и диск Луны, мутный, как глаз водяного.

Надо разобраться, где я, с кем я, куда я. Пока ясно одно: я лежу на жесткой спине бульдозера, и он движется сквозь лес под хруст веток. Дорогу за собой не укладывает, а работает в режиме «проходчик», то есть ломает всё на своем пути, подминая бронированным брюхом то, что не успевает сломать. Скорость его при этом обычно приближается к скорости резвого пешехода, в зависимости от рельефа местности, конечно. Поэтому меня так трясет. Значит, где я, уже разобрались. Вариант, что сомлевшего на сеновале проводника дружески уложили на бульдозер, сберегая сон его чуткий, отпадал сам собой — мне в этом случае не стали бы так крепко связывать руки и ноги.

Рассуждения эти и выводы дались очень нелегко. В гудевшей моей черепушке каждую мысль приходилось продавливать с огромным трудом. Тут я заодно вспомнил, что меня отравили. Во рту горечь, в животе, отзываясь на каждое движение бульдозера, ворочается кирпич, здоровый такой кирпич, с очень острыми краями.

Со слухом тоже были проблемы — то жалобный хруст ломаемых деревьев сверлом врезался в уши, то я переставал слышать вообще что-либо, кроме медленных, ленивых ударов сердца. Да еще беда — руки-ноги я слегка ощущал, особенно в местах, где давила веревка, а вот шевелить ими не мог. Единственное, чем получалось управлять, как показала проведенная самодиагностика — это глаза. Мог помигать или зажмуриться. В общем, ситуация хуже некуда. Но почему некуда? Есть куда! Передо мной появился Чернобуров. Такое радостное лицо я видел у него сегодня только однажды: когда он в столовой Пятой Заставы трескал блины с икрой. Ассистент присел рядом со мной на корточки:

— Очнулся уже, овощ? Соображать можешь? Или как обычно? — отчего бы не покуражиться над связанным по рукам и ногам человеком.

— Лариса! Что с ним делать? Он очнулся, — крикнул Чернобуров вниз, перекрывая шум.

— Развяжи и прикажи спуститься на землю, — услышал я ответ.

— Вставай, стажер! Хватит валяться!

А вот фиг тебе, не встану, полежу лучше, успел подумать я перед тем, как с неприятным удивлением понял, что мышцы мои, затекшие и непослушные, отреагировали на команду Чернобурова и задергались, пытаясь поднять тело в вертикальное положение. Посмотрев, откровенно любуясь, на эти неуклюжие попытки, Чернобуров достал нож. Мой нож! Подарок Надежды! Ох, ассистент, долг твой вырастает просто до гигантских размеров! Погоди немного, я уж тебе шишки с бестолковки-то поотшибаю!

Перерезав веревки, Чернобуров потянул меня за воротник:

— Поднимайся!

Мое предательское тело подчинилось. Не без труда, но встало.

— Стой, Ерёма! — зычно крикнул ассистент, и бульдозер, пройдя еще несколько шагов, остановился.

— Иди вниз, по хвосту, — это он уже мне. — Только аккуратно, не свались.

И я пошел, как было сказано, медленно и осторожно. Хвост бульдозера широкий, покрытый крупной чешуей, но спускаться по нему — дело непростое, особенно с затекшими конечностями и гудящей головой. Я справился. Вернее, тело мое справилось само. Мне пока было не до того — слишком я был ошарашен ролью марионетки на ниточках. Чувствовать себя запертым в своем же теле, как в темнице с глазами-окнами, не имея возможности что-либо делать самому — мерзейшее, доложу, ощущение. Кто-то мне за это ответит.

На земле, на безопасном расстоянии от хвоста бульдозера обнаружились наши ослики, а также Пилярский и Лариса Альбертовна. Доктора наук было не узнать: распущенные волосы, бледное лицо, в правой руке медленно пульсировал светящийся фиолетовый шар размером с крупное яблоко.

Чернобуров, спустившийся следом, толкнул меня в спину:

— На месте стой, раз-два! — радостно ему, веселится он.

Я замер.

— Лариса. Ты ничего не перепутала с зельем своим? Мне это бревно с глазами доверия не внушает. Он точно сможет свою задачу выполнить?

— Точно-точно, — сквозь зубы буркнула моя отравительница. И я догадался, что шарик этот фиолетовый ей держать, ох, как нелегко. — Что скажешь ему, то и сделает. Только команду попроще надо формулировать.

— А ну-ка, подпрыгни! — скомандовал Чернобуров. Не самая легкая задача для меня в данный момент, но затекшие ноги отреагировали, при этом я чуть не упал.

— Да, тормознутость у него явно повышенная, — констатировал ассистент.

— Ну откуда я знала, что он не гипнабелен? Бежал бы рядом сейчас, как собачонка, в глаза заглядывал и хвостиком вилял. Пришлось его химией глушить.

— И долго он еще в таком состоянии будет?

— От трех до пяти часов, но три часа я гарантирую. И хватит меня отвлекать! — рявкнула она. — Думаете, легко «туманный занавес» держать? Я и так на эту старушенцию кучу сил извела, пока заставила снотворное выпить! Легче было дубиной по затылку её отключить!

— Ну что вы, Ларисочка, зачем так грубо? Дубина — не наш метод, — подал голос Пилярский. Он все время беспокойно ерзал в седле, поминутно оглядываясь. — Работайте, сейчас главное, чтобы нас не обнаружили.

— Это практически невозможно, профессор. Даже если они нашли все фантомы, которые я отправила в разные стороны, здесь нас будут искать в последнюю очередь.

— Но за нами вон какая просека — слепой увидит, — Пилярский опять обернулся.

— Когда они пойдут по нашим следам, уже поздно будет, — вмешался Чернобуров. — Часа два форы мы выиграли. Хватит нам двух часов для нашего дела? — заметно было, что ассистент едва сдерживается, чтобы не наорать на своего паникующего профессора. И вообще, это был какой-то другой Чернобуров, жесткий, грубый, с резкими уверенными движениями. Я начал понимать, кто в этой троице главный.

— Да, два часа... этого, я думаю, должно хватить, но...

— Тогда не будем стоять и время терять! Ерёма, вперед!

Шумное чавканье сменилось громким треском — бульдозер сломал очередное деревце на пути, мощный хвост подмел мелкие ветки и листья, миновавшие прожорливые челюсти.

— Держись за повод, — скомандовал Чернобуров мне, указывая на Нифа. — И не отставай, тормоз.

Это я ему простил. От радости. Потому что вдруг понял, что могу пошевелить пальцами на руке, сам пошевелить, без команды. Значит, контроль над телом уже начал возвращаться. Мы еще повоюем!

А все-таки непонятно, зачем они бульдозер украли. За такое их по головке не погладят, точно. Это вам не стажера беззащитного отравой накачать. И куда они так целенаправленно идут, тоже пока не совсем понятно. Как ни слабо я ориентировался в ночном лесу, но даже моих скромных познаний хватало, чтобы понять: от Моховой Плеши мы сейчас очень далеко. Деревья вокруг — все больше елки, скрученные, низкорослые, земля под ногами слегка пружинит, словно тугой матрац. А вот и запах появился, возвращение обоняния можно считать еще одним показателем того, что контроль над телом возвращается. А запах этот гнусный я ни с каким другим не спутаю, спасибо, нанюхался. Если им так захотелось ночью на Болото прогуляться, тогда, конечно, без бульдозера не обойтись, сожрут. Впрочем, не факт, что не сожрут вместе с бульдозером.

От размышлений и попыток вернуть способность управлять собственным телом меня отвлек голос Пилярского. Видимо, профессор решил мандраж и неуверенность компенсировать словесным извержением на мои бедные уши. Ларисе было не до него, Чернобурову приходилось постоянно слезать с Нафа и взбираться на бульдозер к его трудолюбивым, но не очень сообразительным головам, корректировать курс. Зато во мне профессор нашел идеального слушателя — внимательного и молчаливого.

— Недолго, недолго осталось, я весь в радостном предвкушении. Жаль, что вы меня сейчас не понимаете, молодой человек, а то вполне могли бы разделить восторг предстоящего научного открытия. Оно сдвинет, наконец, с мертвой точки решение многолетних проблем, над которыми ломают головы сотни ученых! И даже больше скажу: оно кардинально изменит судьбу Заповедника и, безусловно, станет важным событием для всего человечества в целом!

Ого! В аппетитах профессору не откажешь! Мечтать так мечтать! Облагодетельствовать — так сразу всех! Бедное человечество!

А Пилярский не останавливался:

— Мне, не скрою, очень приятно, что в этом будет и моя немалая заслуга. Знали бы вы, молодой человек, сколько усилий пришлось приложить к реализации нашего проекта! Как известно, большинству ученых присущ консерватизм и даже порой косность мышления. Вы и представить не можете реакцию моих коллег, едва я только намекнул об исследованиях в этой сфере! Что я только не услышал в свой адрес! Но я не из тех, кто идет на поводу устоявшегося мнения, пусть его придерживается так называемое большинство! И вот, преодолев массу препятствий, мы здесь, всего в нескольких шагах от величайшего открытия и грандиозных возможностей!

Да он речь свою будущую репетирует перед своим Ученым Советом, не иначе!

— Вам, кстати, молодой человек, выпала честь поучаствовать в предстоящем событии, приобщиться, так сказать. Жаль, что вы, скорее всего, ничего не поймете и не запомните!

А вот тут вы ошибаетесь, профессор. Все запомню, не сомневайтесь. Левая рука уже стала совсем моей, и я незаметно скрутил кукиш, вот вам! Я и ноги начал понемногу контролировать — не давал им спотыкаться на каждом шагу, переступал ямки и торчащие ветки. Надеюсь, никто не заметил, что двигаться я стал более уверенно. Лариса возится со своим фиолетовым шаром. Поди догадайся, что именно так выглядит постановщик помех, кто бы мог подумать! Чернобуров управлял бульдозером, а Пилярский был, как обычно, слишком увлечен собой, чтобы обращать внимание на кого-то еще.

И только тут я осознал очевидный, но от этого не менее невероятный факт, который удивить меня должен был сразу, как очнулся. Ладно, пусть поздно, но сообразил. Как Чернобуров мог управлять бульдозером? Вот в чем вопрос! Если каждый турист начнет помыкать бульдозерами, как своим домашним пылесосом, что же твориться будет? Да, неуклюжесть бульдозеров давно вошла в местный фольклор — кто-нибудь случайно попадет под взмах хвоста или угостит обжору вкусненьким, а тот слижет вкусненькое с ладони вместе с кожей. Ну, так сам виноват — осторожнее надо быть с созданием весом в четыре с половиной тонны! Именно поэтому управлять им может только специально обученный (курс обучения — две недели) человек. Я, например, просто не умею этого делать. А Чернобуров — легко справляется. Почему? Полон сюрпризов ассистент профессора!

Что-то все меньше и меньше нравится мне эта научная группа, идущая навстречу «величайшему открытию»: ученый-фанатик, его помощник, знающий то, что знать ему не положено, да ведьма-доктор наук, специалист по ядовитым рецептам!

— Ура! Нашел! — воскликнул Чернобуров, спрыгнул с ослика и побежал отдавать какие-то указания бульдозеру.

Я сначала не понял причин его радости, но потом увидел под ногами бетонную плиту. Старую, густо облепленную мхом, лежащую неровно из-за бугрящихся под ней корней. А вот еще одна, и еще. Понятно. Молодые деревца, которые сейчас с чавканьем обкусывал Ерёма, практически разрушили её, сдвинув массивные плиты в разные стороны, но когда-то, несколько лет назад, это была ровная, широкая дорога, и ей часто пользовались.

Я чуть не выдал себя. Потому что без команды остановился. Не хотел я идти по этой дороге. Ночью, в полнолуние добровольно сунуться туда, куда в ясный солнечный день никто не ходит?! Причем давно. И даже точно знаю, сколько именно. Хорошо запомнил, что лаборатории Второго отдела, куда ведет единственная на Болоте дорога, полностью закрыты ровно пять лет назад!

Один единственный раз попросил я Надежду рассказать, что там сейчас творится, в этих лабораториях, а в ответ услышал: «Нет там ничего хорошего и долго еще не будет!» Седой, кстати, в ответ на аналогичную просьбу долго ругался и в итоге запретил даже вспоминать про это место «если жить хоцца, балбес!»

Глава четырнадцатая, в которой предсказанное начинает сбываться

Ниф дернул повод, за который я продолжал держаться, и мне пришлось сделать шаг вперед, потом еще один. Что делать? Убежать сейчас? А дадут ли мне убежать? Крикнут: "Замри!", и тело моё, в которое только начал возвращаться законный владелец, послушно застынет. А даже если смогу убежать, как я оставлю осликов? Ахметов не простит, да я сам себе не прощу… Придется мне узнать, что скрывается в давно покинутых лабораториях Второго отдела. И что хотят найти там мои двуличные туристы.

По дороге, даже полуразрушенной, бульдозер пошлепал бодрее, утюжа кустарники и молодые березки.

Зато комары здесь, на просторе, напомнили о себе очень навязчиво. Мухобойка еще продолжала действовать, лицо и шею кровососы не трогали. А вот с рук я сок волшебной травки смыл перед ужином у Спиридоновны. Левую руку я незаметно сунул в карман, но правую спрятать не мог. Каково мне было видеть, как сразу по пять-шесть комаров, в нетерпении расталкивая друг друга, садятся на мою ладонь, вцепившуюся в повод Нифа, и не иметь возможности прихлопнуть наглых вампиров – команды такой никто не удосужился дать! А самодеятельность заметят сразу, догадаются, что яд не действует, накачают еще какой-нибудь отравой. Поэтому стиснув зубы (челюстью уже мог двигать без команды), терпел и надеялся, что не потеряю сознание от кровопотери.

Мои мучения слегка компенсировало издевательство комариного племени над Пилярским. Вот уж за кого, полнокровного, принялись всерьез! Целыми эскадрильями и полками, грамотно выстраивая волны атаки, пикировали кровососы на профессора, не давая передышки. Он даже болтать перестал. Распыляемые им облака хваленого репеллента имели лишь один результат – Ниф расчихался, начал брыкаться, вставать на дыбы и чуть не выбросил профессора из седла. Поэтому оставив бесполезный репеллент, Пилярский обеими руками отмахивался от комаров, но те легко находили бреши в его защите системы "ветряная мельница".

А вот надо было слушаться, когда опытные люди советуют, молча злорадствовал я, Чернобурова вон, почти не кусают. А к Ларисе Игоревне, я заметил, комары не подлетали вовсе. Еще бы! От нее сейчас и лошадь бы шарахнулась: распущенные волосы шевелятся без всякого ветра, длинная челка пол-лица закрывает, а сквозь нее глаза светятся, шар на ладони крутится, стреляя короткими искрами, а она еще иногда правую пятерню в него засовывает и словно душит там кого-то. Жуть!

- Стой, Ерёма! Куда прешь, динозавр недоделанный! – закричал Чернобуров и, вылетев из седла, побежал на спину бульдозеру. Тот замедлился и встал. Мы тоже. И снова никто не заметил, что я остановился без команды, сам.

Ассистент спустился по Ерёминому хвосту, радостно потирая ручки:

- Приехали! – возвестил он. – Пойду ворота открою.

- Наконец-то, - с облегчением вздохнул профессор.

- Пойдем, помогать будешь, - глядя в мои пустые глаза, скомандовал Чернобуров.

Я пошел вслед за ним и перед бодро жующими челюстями Ерёмы увидел ворота. Метра три высотой, из толстых почерневших досок, такие мощные на вид, что на восточной стене Пятой Заставы были бы в самый раз. В обе стороны от ворот шел бетонный забор, когда-то крепкий и прочный, но сейчас покосившийся. Ясно, что еще пару лет постоит и рухнет. На заборе светящейся краской крупно написано: "Не приближаться! Карантин! Опасно для жизни! Вход строго воспрещен!"

Заперты ворота были с нашей стороны, то есть, снаружи, на массивный засов, с хорошее бревно размером.

- Помогай! – Чернобуров схватился за него. – Толкаем в сторону.

Активно изображая помощь, я подержался за разбухший в деревянных проушинах засов, попыхтел для убедительности, и понял в этот момент, что вернул себе контроль над телом и, если сильно захочу, смогу проигнорировать любой приказ. Засов, кстати, и не подумал сдвинуться, лежал, дескать, пять лет, и еще столько же пролежу.

Зато наши усилия принесли другой результат, для меня совершенно неожиданный. В ответ на наше пыхтение у ворот кто-то с другой стороны чем-то очень твердым (неужели это зубы или когти такие?) процарапал доски. Скрежет стомиллиметрового гвоздя по стеклу показался бы после этого звука музыкой Вивальди! Но Чернобуров не испугался, даже не вздрогнул, а шумно обрадовался:

- А! Объявились все-таки, охраннички! Я думал, подохли давно!

Он полез в карман и выудил маленький свисток на цепочке, почему-то я его, кстати, на досмотре в таможне не видел. Впрочем, фиолетовый шар Ларисы Альбертовны я там тоже не наблюдал. Глубоко вздохнув, Чернобуров дунул. Абсолютно беззвучно. Вот только бульдозер после этого шарахнулся в сторону, обиженно заревели ослики, а у меня вдруг пойманной бабочкой задергался нерв в недолеченном зубе. Непростой свисток. За воротами негромко тявкнули и заскулили, словно извиняясь, что не признали своих. Ай да Чернобуров, ай да сюрприз ходячий! Сколько нового о тебе узнаю!

Даже втроем, с помощью Пилярского (больше моральной, чем физической) нам не удалось сдвинуть бревно-засов и на миллиметр. Неужели Чернобуров не видит, что здесь и десяток богатырей не справится? О, догадался наконец-то, пошел к Ерёме. И бульдозер в очередной раз продемонстрировал свою полезность и многофункциональность. Ассистент пошептал что-то одной из голов на ушко – и этого хватило. Почему же сразу Ерёму не использовал? Увлекся, занервничал, слишком близка желанная цель, не может мыслить спокойно и рационально. Хорошо, подумаю, как это использовать.

Самая большая голова бульдозера пятисантиметровыми керамопластовыми зубами ухватилась за середину засова… хруст, треск и могучее бревно разваливается на две половинки.

Одну створку ворот мы смогли открыть сами, несмотря на возражения разросшегося бурьяна. А вторую распахнул, отломив при этом от неё изрядный кусок, Ерёма, протискиваясь за нами следом.

Ну, вот и он, самый загадочный, самый таинственный и мифологизированный Второй отдел! Я повертел головой, стараясь сделать это незаметно для остальных. Лунный свет не давал рассмотреть всё в деталях, но его было достаточно, чтобы понять: рассматривать здесь почти нечего.

Лаборатории, хозпостройки и испытательные полигоны Второго отдела располагались на плоской вершине небольшого холма, бородавкой торчащего над Болотом. От всех зданий остались огрызки стен разной высоты, кое-где полностью скрытые травой. Деревья здесь почему-то не росли. Метрах в ста от нас холм полого спускался вниз, можно было разглядеть поваленный бетонный забор, а за ним – скрюченные ёлки и зеркальца стоячей воды.

- Все за мной, - приказал Чернобуров. – Только шагайте осторожнее, тут легко можно ноги переломать.

Он взял повод Нуфа и пошел к чернеющим впереди стенам самого большого здания. Мы за ним след в след. Позади шумно пыхтел Ерёма, на ходу подстригая буйную зелень. Он неприхотливый и почти всеядный к тому же.

Чернобуров остановился у останков сооружения, которое когда-то было фонтаном. От самой чаши остались только воспоминания и пара кирпичей, но массивная статуя в виде фигуры девушки с круглой амфорой в руках уцелела. Наверняка здесь любили собираться сотрудники Второго отдела в перерывах между созданием очередного монстра и под шепот водных струй делиться впечатлениями и планами.

Возле круглой выгоревшей площадки Чернобуров остановился. Из тени ближайшей стены на него бросилось огромное чудовище… и начало облизывать руки сразу двумя языками. Чудовищ оказалось два при детальном рассмотрении. Больше всего они были похожи на догов, вот только не бывает таких догов - огромных, размером с теленка, с широкой грудью, кривыми медвежьими лапами и белой шерстью!

- Что, соскучились, Буля и Жуля? Сколько лет прошло, а вы помните! Хорошие собачки, хорошие.

Ничего хорошего в них я, лично, не видел. Для съемок в фильмах ужасов таких использовать! "Дети собаки Баскервиллей"!

Почесав каждую под челюстью и потрепав короткие уши, Чернобуров резко дунул в свисток:

- Жуля, Буля! Охранять!

Собаки послушно отбежали в сторонку и застыли, поводя в стороны длинными носами и блестя клычищами.

Ассистент, повернувшись на месте, оглядел развалины и вздохнул:

- Да-а, были времена…

- Эдик, а, может, поторопимся? Дело еще не сделано… - робко спросил профессор, опасливо косясь то на клыкастых друзей ассистента, то в сторону распахнутых ворот.

- Да, да, надо торопиться, - отвлекся Чернобуров от воспоминаний, и вот он уже снова деятелен и активен:

- Профессор, готовьте этого, - небрежный взмах в мою сторону. – Лариса, заканчивай камлать, маскировка больше не нужна, никто нас не обнаружит, здесь и раньше-то системы наблюдения не работали. Лучше помоги профессору. А я пока открою нашу волшебную дверцу.

Лариса Альбертовна, словно просыпаясь, сильно потерла рукой лицо, пригладила вздыбившиеся волосы, шар на ее ладони погас. Сколько ей лет, мне показалось утром? Оказывается, минимум на десяточек я ошибся…

- Слушайте внимательно, юноша, - Пилярский вцепился мне в плечо. – Настает момент истины, сейчас всё решится и станет ясно, годимся ли мы для великих дел и свершений!

Ой, а можно пафоса поменьше, а? Или он по-другому не умеет?

- Забудьте сейчас кто вы и что вы. Вы – инструмент, послушный и безотказный. Будете делать только то, что я скажу.

На плече точно синяк останется. Буду всем говорить, что орден от Академии Наук.

- Да не грузите вы его, профессор, - подала голос Лариса Альбертовна. Голос был севший и хриплый, куда же подевались мед и елей, разливавшиеся в каждой фразе? – Он сейчас дуб дубом. Не переживайте, сделает всё, что прикажут.

- Хорошо-хорошо, я вам доверяю, конечно, Лариса, но хочу быть уверен, что он не подведет в самый ответственный момент.

Подведу, профессор, не сомневайтесь! И сделаю это с огромным удовольствием!

Пилярский, потянув меня за руку, установил, как манекен, в центре большого круга выжженной земли. Интересно, что и как здесь должно было гореть, если до сих пор трава не выросла?

- Стойте на месте и не шевелитесь!

А мне что, я постою, посмотрю. Вот только догадался бы кто-нибудь разрешить от комаров отмахиваться! Садисты!

Вооружившись рулеткой, профессор долго что-то вымерял, чертил веткой на земле линии. Затем собственноручно снял с осликов весь багаж (как меня порадовала эта картина!) и расставил длинноухих вокруг меня. Ниф оказался слева, Наф – справа, Нуф – сзади. Я слышал невнятное бормотание:

- Ключ! Ключ к Заповеднику! Ох, как хорошо звучит. Вот тут они будут, все монстры недоделанные, все эти чудища. Понапридумывали невесть что, а теперь нянчатся с ними. Всех в переплавку! Посмотрим, как запоете у меня, голубчики…

Если я что-нибудь понимаю, планы у нашего профессора грандиозные. Про какой ключ он там бормочет, интересно?

Позади раздался громкий, очень характерный щелчок, и я едва удержался, чтобы не обернуться, удивленный. Именно с таким звуком включалась вмонтированная в наших осликов система, Ахметов показывал. Откуда профессор знает, как её включать? Но если подумать, то ничего удивительного нет. Прежде чем любой проект в Заповеднике дойдет до стадии рабочей модели, он должен получить целую кучу согласований и одобрений в Университете, а это значит, что всю документацию Пилярский мог спокойно изучить заранее. А, зная, как и где включать, с остальным разобраться не сложно, Ахметов гордился тем, что управление унифицировано под стандартные, всем привычные схемы, просто и интуитивно понятно.

Ниф и Наф, которых я, не поворачивая головы, мог видеть, перестали жевать и застыли. Теперь это уже не ослики, а полевой диагностический ремонтный модуль. Экспериментальный.

Тем временем Чернобуров тоже не бездельничал. Длинной веревкой (моей веревкой!) он оплел, пауку-вязальщику на зависть, статую девушки с амфорой и конец веревки привязывал сейчас к крюку на подбородке одной из голов Ерёмы. Этим крюком бульдозер обычно цепляет отгрызенные другими головами деревья или пеньки небольшие корчует, в общем, очень удобный крючок.

- Да, интересное место кто-то выбрал для запасного входа в метро, - задумчиво произнесла Лариса. – Эдуард был прав, мы бы с вами, профессор, долго его искали. Но зачем статую ломать? К чему этот вандализм?

- Иначе никак, милочка, - ответил Чернобуров, услышавший вопрос. – Код от входа знает только Кнут. И даже если бы код у нас был, очень сомневаюсь, что механизм сработает после стольких лет. Так что придется по-варварски! Разобьем вдребезги!

Запасной вход в метро! Ну и дела! Почему же его бетоном не залили, как все остальные, когда ликвидировали Второй отдел? А если это личный вход профессора Кнута, о котором никто не знал? Вернее, знал только Кнут и почему-то Чернобуров! Чей же ты ассистент на самом деле?

- Лариса, вы не могли бы мне помочь? – пропыхтел за моей спиной Пилярский. – Смотрите, вот в этой директории надо запустить дополнительную утилиту. Какой же идиот придумал такое неудобное управление?! Как я мог завизировать подобное безобразие, здесь же, как минимум, три руки нужно иметь… Ага, получилось, теперь запускаем основную программу…

- Вы готовы, профессор? – от нетерпения Чернобуров готов был, по-моему, сам веревку тянуть.

Я заметил, что со стороны осликов появился тусклый свет, словно у каждого под брюхом зажглись карманные фонарики, потом они вспыхнули ярче, влево и вправо от меня упали резкие тени, метра на два вокруг я четко видел каждый камешек, отпечатки нашей обуви и копыт осликов, борозды, криво прочерченные на земле Пилярским.

И вдруг свет погас, оставив на память о себе только пляшущие в глазах пятна. Чернобуров как-то пристально разглядывал меня, с поглупевшим лицом, забыв закрыть рот. Что я, в привидение превратился? Почему он так на меня смотрит?

- Эдик, все получилось? – спросил профессор. Ассистент кивнул.

- Тогда действуйте, аккумуляторов надолго не хватит, максимум пять-семь минут!

Чернобуров с трудом, я видел, отвел от меня взгляд и дал команду Ерёме. Послушный бульдозер уперся передними и средними лапами, сильно присев на задние, и мотнул головой.

Статуя не сорвалась с постамента, её вместе с ним вырвало из земли, с корнем, так сказать, и Ерёма пропахал тяжелым мрамором широкую борозду, пока Чернобуров окриком его не остановил.

Под постаментом девушки с амфорой оказалось круглое бетонное кольцо метра полтора диаметром – горловина колодца, который вел к подземной станции метро.

Все, замерев, ждали. Стало слышно, как кричит какая-то птица на Болоте, как булькает в многочисленных желудках у Ерёмы, и как сопят сидящие неподалеку белые собаки. Вот же наказание: когда нельзя пошевелиться и нос почесать, мне жутко, до рези в глазах, захотелось чихнуть!

Медленно, на цыпочках, Чернобуров подошел к колодцу. Включил фонарик, посветил. Я увидел полукруглую узкую ступеньку винтовой лестницы, уходящей вниз. Вырвись сейчас оттуда столб огня и спали ассистента заживо, я ко всему был готов, замерев, забыв дышать. Но ничего не происходило.

Чернобуров обернулся, ухмыльнулся, наверное, его позабавили наши вытянутые физиономии.

- Спит, зараза! – сообщил он. – Я здесь его храп слышу!

Сдвоенный шипящий выдох-всхлип донесся сзади, а я обнаружил, что совершенно расхотел чихать.

- Да, неожиданный поворот, - задумался Чернобуров. Подобрал обломок кирпича и бросил в колодец. Было слышно, как тот гс гулким эхом пересчитывает ступеньки. – Эй, подъем! Труба зовет!

- Интересно, насколько крепко может спать это создание, - забормотал профессор, борясь с накопившимся напряжением своим любимым способом. – Оно, ведь, в принципе, ведет ночной образ жизни. С другой стороны, лишение привычной смены дня и ночи под землей могло привести…

Но я не прислушивался к его словоизвержению, я смотрел на закаменевшую спину Чернобурова, который мелкими неуверенными шажочками отступал от колодца. Что же там такое? А потом и я увидел. На край бетонного кольца легла лапа. Серый и блестящий, словно маслом смазанный мех, когти с мою ладонь длиной. Как я мог разглядеть такие подробности при неверном свете Луны? Не иначе, сам дофантазировал то, что не рассмотрел.

Бетон начал крошиться, не выдерживая веса этой лапы, но владелец ее и еще одной, такой же огромной, продолжал упрямо проталкивать себя наружу сквозь полутораметровый проем, который был ему тесен.

Когда наружу вылезла голова существа с круглыми белыми глазами, каждое по чайному блюдцу размером, я всерьез задумался: а не дернуть ли мне отсюда ноги в руки, пока оно полностью из-под земли не вылезло?

- Ну и разъел ты ряху, Свинтус! Чем же ты так питался калорийно? – Чернобуров говорил с ним негромко и ласково, как с котом домашним, например, ленивым и толстым. – Вылезай, хозяин ждет.

Чудовище явно отреагировало на слово "хозяин", выделенное Чернобуровым, зашевелилось быстрее, отбрасывая в стороны бетонные крошки.

Когда вылезло всё, то уже не показалось таким огромным. Да, крупное, конечно, создание, больше метра в холке, примерно, и метра два длиной вместе с куцым, лишенным шерсти хвостом.

- Когда я его видел последний раз, он был мне по колено, - негромко сказал Чернобуров, подходя к подслеповато морщившемуся от света фонарика существу.

- Да уж, теперь ЭТО совсем не похоже на домашнего хомячка, - также тихо ответил Пилярский. Голос его испуганно подрагивал.

- Один из первых, не очень удачных экспериментов с дискретной матрицей, акселеративный рост оказался побочным эффектом.

Это чудовище – хомячок?! Да разве можно так издеваться над животным, пусть оно и родилось в пробирке из щепотки генов, любознательности ради заброшенной в комочек протоплазмы! Руки надо отрывать таким любознательным вивисекторам! А лучше сразу голову! Но теперь я и сам видел, что когда-то это действительно могло быть хомячком, если не обращать внимания на размеры, а оценивать форму головы и общее строение тела.

- Ползи сюда, Свинтус, хозяин не обидит.

Хомяк-переросток был жутко напуган непривычным светом, новыми запахами и едва сдерживался, чтобы не сбежать обратно под землю. Продолжая недоверчиво обнюхивать каждый сантиметр земли перед собой, Свинтус полз ко мне. Зрачки в огромных глазах сжались в крохотные точки на радужке – словно иголкой дырочку прокололи. Не понял, он что, меня за своего хозяина принимает? С какой это радости, интересно? Как могло животное так обмануться? Ну точно, вот он опустил голову, погладить просит. От него несло сыростью и еще почему-то ржавчиной.

На плечо мне легла рука Пилярского:

- Внятно и четко скажи: "Отдай то, что спрятал, Свинтус!" Говори!

Я растерянный, молчал, не зная, как понимать все происходящее вокруг. Пилярский нетерпеливо встряхнул мое бедное тело, откуда только силы берутся у кабинетного ученого:

- Язык, что ли проглотил? Говори!

А я и сказал. В горле пересохло, и слова прозвучали гулким, чужим голосом.

Свинтус вскинул голову, покивал, дескать, понял. Развернулся на месте, шустро протопал к колодцу и нырнул в него.

- Принесет? – шепотом спросил Пилярский.

- Не сомневайтесь, принесет, - ответил Чернобуров. – Профессор часто с ним так играл. Даст какую-нибудь вещь и прикажет спрятать. А мы ищем всей лабораторией. Ни разу не находили. Потому и ключ ему доверил.

Глава пятнадцатая, в которой наступает утро

Свинтус вернулся быстро. Повизгивая от нетерпения, он ловко, по уже продавленному пути вывинтился из колодца и подбежал ко мне. Открыл пасть и вывалил длинный язык. На языке... Это вы ключом называете? Больше всего эта штука напоминала браслет, широкий, тяжелый даже на вид, из похожего на бронзу металла.

— Хватай, дубина! — толкнул меня Пилярский. Эх, и почему я перчатки с собой не взял? Хорошие перчатки, удобные, прочные, Тимоша подарил, сказал, что из шкуры саламандры, сноса им не будет. Брать голой рукой этот браслет, покрытый, ну, понятно чем, мне совсем не хотелось. А придется... Я протянул руку и резко отдернул ее обратно. Это не моя рука! Толстая, с короткими сарделькообразными пальцами! Ой, мама, а откуда на мне черный двубортный пиджак, а брюхо-то, брюхо! Больше, чем у Пилярского! И когда только вырасти успело? Так вот зачем им нужны были ослики! На меня наложили голограмму, точно! И со стороны я теперь, без сомнения, выгляжу, как стопроцентный профессор Кнут! Вот бедный Свинтус и обманулся. Но постой-ка, животное просто так с толку не собьешь, оно на зрение не очень надеется, всё по запаху... так вот зачем Пилярский на меня брызгал одеколоном. Значит, сейчас я и выгляжу и пахну, как профессор Кнут.

Хомяк продолжал старательно вытягивать язык, но в глазах уже удивленно-недоуменное: «Что же ты, хозяин, просил, а сам не берешь свою цацку, стоишь, руки свои рассматриваешь, будто первый раз видишь»! Забыв про брезгливость, я быстро схватил слюнявый браслет, пока остальные не заметили, что послушная марионетка ведет себя подозрительно. Но все смотрели только на браслет.

Чернобуров шагнул к Свинтусу, который, подобрав язык, продолжал тянуть ко мне голову и мотать филеем, ожидая награды от хозяина. Вместо награды получил сапогом в бок от ассистента:

— Гуляй, животное, свободен!

Свинтус с обиженным писком отскочил в сторону.

— Чего стоишь, глазами хлопаешь? — это он уже ко мне обратился. — Протяни в его сторону руку с ключом и прикажи, чтоб убирался.

— Иди домой, Свинтус! — попросил я и махнул в его сторону ключом-браслетом, который очень удобно, кстати, лежал в ладони.

Хомяк-переросток засопел обиженно, потом бочком-бочком, опасливо косясь на грубого ассистента, побрел к своему колодцу.

— Давай сюда ключ! — требовательно протянул свою хваталку Чернобуров. Ага, а потом мне тоже сапогом в бок «гуляй, животное»!

— Постойте, Эдик, — из-за моей спины на перехват вывинтился Пилярский. — Что значит «давай ключ»? Ключ будет у меня, как договаривались, и никак иначе!

— Мало ли что когда договаривались, — Чернобуров попытался сдвинуть профессора в сторону. — Потом, через месяц-два, могу вам дать попользоваться. Мой ключ! Я его добыл!

— Это... это неслыханно! Ты что себе позволяешь, сосунок! — завизжал профессор. — Кто добился разрешения на эксперимент в Заповеднике? Кто выбил необходимое оборудование? А, может, тебе напомнить, Эдуард, на чьи деньги ты себе пластику сделал и документы новые? Тебя бы на пушечный выстрел к Заповеднику не подпустили бы!

— Да что вы тут делали бы со своим оборудованием без меня? Это я вам рассказал про ключ, про то, как его искать! И бульдозер угнал я, а не вы и ведьма ваша, от которой вообще толку никакого!

Я с интересом наблюдал за агрессивно размахивающими руками спорщиками. Какой конфликт интересов в этом террариуме единомышленников! Вот он, момент истины! Сейчас-то мы и узнаем, кто способен на великие дела!

— Это от меня толку никакого?! — Лариса Альбертовна вступила в бой сразу, без раскачки. Видимо, богатый опыт в этом деле. — Да без меня вас повязали бы давно! Кто ваши задницы всю дорогу от наблюдения прикрывал? (довольно богатый словарный запас у доктора наук!) Кто этого фрукта обрабатывал и в нужном состоянии на блюдечке вам преподнес?! — зонтик на какой-то сантиметр разошелся с головой Чернобурова, только пощекотал, можно сказать.

— И вообще, если начались такие разговоры, — неудаче зонтика она огорчилась так же, как и я. — То требую свою долю здесь и сейчас!

— Иди возьми! — широким взмахом руки Чернобуров указал в сторону Болота. — Там твое золото! Лежит, тебя ждет!

— Ах, издеваешься! — взвилась Лариса Альбертовна. Пальцы скрючились, приводя хищный растопыр когтей в боевое положение. Ох, кому-то сейчас достанется!

— Нет! Не издеваюсь, абсолютно! Я просто хочу прямо сейчас взять ключ и заставить местных тварей немного поработать мне на пользу. Нам на пользу! Я не хочу тащить ключ в лабораторию, чтобы «как следует разобраться во всех нюансах эффективного использования» (ух ты, как он здорово профессора пародирует!) Шевелиться надо сейчас, пока нас за жабры не взяли!

— Остолоп! Балбес! Варвар! Ларисочка, я много раз говорил, нельзя просто так этой вещью размахивать! Пользы ключ принесет намного больше, чем двадцать-тридцать килограммов золота, которые еще, кстати, нужно как-то вынести отсюда! Это ключ к миллионам, пойми, Эдуард! Если он на самом деле действует так, как ты мне рассказывал, я вам каждому куплю по острову! Да хоть по архипелагу! Но сначала его нужно досконально изучить, чтобы не наделать ошибок!

Во как живописует, заслушаешься! Я и слушал молча, разумно не озвучивая тот факт, что у человека, который сейчас держит ключ в руке, несколько иные планы.

— Да нас повяжут сразу! — не успокаивался Чернобуров. — Надо сейчас всё сделать, пока они не опомнились. А потом заизучайтесь, когда деньги в кармане будут!

— А я все равно требую свою долю сейчас!..

И вот загадка: говорили все одновременно, на повышенных тонах, то есть, орали в голос, а фразу, прозвучавшую негромко и спокойно, услышали сразу и мгновенно замолчали. Вот что значит правильно сказать!

— Именем Заповедника вы задержаны!

Она стояла в трех шагах от нас и была такая красивая, что я засмотрелся — строгое лицо, упрямо сжатые губы, сияющие гневом глаза, — не обращая внимания на порванный в нескольких местах плащ, перемазанные грязью сапоги, посох в руке, измочаленный на конце так, что больше напоминал метлу. Надежда, радость моя, как я по тебе соскучился!

— Вы обвиняетесь в нарушении пунктов семь, двадцать шесть и тридцать восемь Правил Заповедника. Требую сдать оборудование и следовать за мной! — голос сух и строг, как Уголовный Кодекс.

Как же мне сразу захотелось за ней следовать! Хоть куда, хоть на край света!

Но туристы-золотоискатели не разделяли моего желания и не собирались «сдавать и следовать». Заозирались, высматривая кого-то за спиной Надежды. А действительно, она что, одна пришла? Но почему?

И в этот момент, заполняя повисшую паузу, громкий и протяжный, жуткий, ни с чем не сравнимый (кто один раз слышал — не забудет никогда!) вой обрушился на нас и раздавил, торжествующий. Лунный свет отражался на гибких телах и членистых конечностях скользящих, как водомерки, по поверхности Болота железожоров, мусорщиков Заповедника. Сплошная волна надвигалась, охватывая полукольцом холм с развалинами Второго отдела и нашей живописной компанией. Никогда не думал, что их так много!

— ...! — сказал невоспитанный Чернобуров. В принципе, я был с ним согласен, не по форме, так по существу. Остальные туристы отреагировали молча, неэстетично раскрыв рты, вряд ли им доводилось когда-нибудь видеть нечто подобное.

Но это эмоции. А вообще, за те несколько секунд, пока в ушах звенел боевой клич мусорщиков, учуявших поживу, произошло немало событий.

Не хочется хвастать, но первое более или менее адекватное действие совершил именно я. Со мной бывает: торможу, долго думаю, а потом выдаю что-нибудь быстрее, чем успеваю сообразить, зачем. Выхватил из кармана подарок воеводы, уверенно что-то нажал, что-то покрутил, будто каждый день их запускал, и в ночное небо взлетела красная ракета, рассыпая жгучие искры. Поднялась высоко-высоко и взорвалась с гулким «Бум!» и яркой вспышкой, от которой железожоры с ноги сбились и даже остановились на секунду. Они же ночные хищники, не очень им понравилась эта иллюминация.

Но пока я стоял, наслаждаясь полученным эффектом и стараясь проморгать пятна в глазах, ответный ход сделал Чернобуров. Не исчерпавший, как выяснилось, свой запас гадостей. Свистнул в два пальца, и два клыкастых монстра тут же оказались рядом.

— Жуля, Буля! Взять её, фас!

Ах ты гад! На мою Наденьку своих мутантов натравить вздумал! Да я же тебя сейчас!..

Тут он очень удачно шагнул ко мне:

— Отдай мне его быстро! Дай!

Наверняка он совсем не ожидал, что я его так буквально послушаюсь. Хотел? Получи!

— На-а-а! — с резким выдохом, переносом центра тяжести на выдвинутую вперед ногу, как учили, от души, от сердца! Видел бы этот прямой в челюсть мой тренер, он бы оценил, даже похвалил бы, возможно. Чернобуров не оценил. Молча отлетел на несколько метров, лег и долго не вставал. Хороший оказался кастет, вернее, ключ, конечно же!

— Жуля, Буля! Ко мне! — собачки послушались меня даже быстрее, чем ассистента. Они же видели, кто тут на самом деле хозяин. — Фас! — и повелительный жест в сторону надвигающейся черной волны.

Так, теперь можно полной грудью вдохнуть свежего, да откуда его взять свежего на Болоте-то, ладно, просто воздуха и быстро глянуть, как там остальные. Надежда готовится к бою — плащ намотан на левую руку, в правой — остатки посоха. О, Лариса Альбертовна тоже готовится, только пока не совсем понятно, к чему — то ли красиво упасть в обморок, то ли под шумок дернуть отсюда подальше. Пилярский как застыл в нелепой позе, так и не шевелится до сих пор, да подберите вы челюсть, профессор, некрасиво, право слово. Да и небезопасно к тому же — если у вас там зуб золотой или коронка, железожоры не побрезгуют. Были случаи.

А еще я успел отыскать в куче сваленных как попало вещей свой рюкзак, а в нем — серебряную спицу. Еще секунду потратил на то, чтобы сообразить, куда спрятать рюкзак, еще растопчут в суматохе, а у меня там имущество казенное, мне за него отчитываться (что за мысли безумные в голову лезут), бросил рюкзак и встал рядом с Надеждой плечом к плечу.

Все события и факты в моей то ли не совсем прояснившейся после отравления, то ли с детства такой тугодумной голове сложились в ясную картину того, что произойдет через несколько минут и почему. Сковырнув девушку с амфорой, Чернобуров, гад, открыл вход в метро, который по каким-то причинам, сейчас неважным, не был в свое время запечатан. А метро — это рельсы, вернее, рельс, длиной несколько километров! Железожоры на совершенно немыслимых расстояниях способны учуять даже медный пятак в кармане, а уж на такой лакомый кусок они соберутся все! И если прорвутся в метро, то по туннелю могут дойти до самого Административного корпуса под Ручьем, под всеми магнитными ловушками и заграждениями.

Я посмотрел на своего старшего механика в его лучшей ипостаси. А вдруг скажет «не переживай, дальше станции 13.1 они не прорвутся, там все запечатано». Надежда покачала головой:

— Там тонкая, в полкирпича, стенка. Такой стаей они пройдут сквозь нее и не заметят...

Я размышлял вслух, или она снова научилась читать мои мысли? А, какая теперь разница!

Все намного хуже, чем я думал. Орда голодных железожоров, учуявших самую крупную в жизни добычу, а на пути у них — уставшая до дрожания рук (я хорошо видел, что держится она лишь на упрямстве) хрупкая девушка, да стажер на должности младшего механика, не сумевший ни предугадать ни предотвратить пробуждение «забытого зла»! Как же просто было понять мутные на первый взгляд пророчества Ипполита!

Всё, прощай, Заповедник, с такими защитничками недолго тебе осталось! Я представил разгуливающих по этажам Административного корпуса мусорщиков, выгрызающих проводку из стен, гвозди и шурупы из мебели, поедающих компьютеры целиком и по частям... В столовой они устроят настоящий праздник желудка, а какой пир их ждет в механической мастерской, в лабораториях НОСа, КОТа!.. А как художественно будут висеть гроздья железожоров на стальных канатах в лифтовой шахте! И как хорошо, что я этого не увижу! Потому что я лучше тут лягу под эту саранчу, телом своим никчемным, пустоголовым, закрою этот треклятый вход в метро, чем увижу такое!

— Надя, я давно хотел тебе сказать... Не знаю, смогу ли потом... Это очень важно...

— Смотри! Смотри! — перебила она меня.

Я посмотрел. Сигнальная ракета воеводы висела в небе, ярко освещая разомкнутый строй богатырской конницы, врезавшийся во фланг черной волны железожоров, опрокидывая, сминая, топча копытами, пугая зычным ором молодецким:

— Эге-гей! Даешь металлолом!

А с другого фланга неслось в ответ:

— Хурра! Абайхан алга!

Среди низкорослых степных лошадок хорошо заметны были могучие фигуры всадников, будто сросшихся со своими конями — кентавры тоже шли в бой.

Два бульдозера появились у нас за спиной, и как смогли подобраться незаметно? На одном стоял Ахметов с любимой трубкой в одной руке и длинным пожарным багром в другой, а со спины второго улыбался и весело махал рукой Сергей Романович Одинцов. Несколько топтарей незнакомых (а может, и знакомых, попробуй узнай их в камуфляжных комбинезонах с полосами черной краски на лицах!) споро растягивали вокруг бывшего фонтана мелкоячеистые сети из серебристой проволоки. Борода, единственный, кого смог узнать среди них, подбежал ко мне и сунул в руки горящий факел:

— Прямо по мордасам их бей, промеж глаз!

Тут и стало понятно, окончательно и бесповоротно: постоит еще Заповедник, поживет сколько-то времени.

Ну а потом были только звон, гром, стук и бряк...

* * * * * *

Край неба понемногу заливало голубым и медовым, звезды бледнели. Луна сбежала, без споров уступая тому, кто светит ярче. Пусть говорят, что желтый карлик, зато он рядом, значит, он и главный.

Мы сидели на теплой спине Ерёмы, которого пришлось отключить в спячку — натерпелся за ночь страхов, бедный, до истерики.

Мне тоже хотелось отключиться. Часов на десять-пятнадцать. Но когда столько вопросов в голове, какой тут сон.

Во рту пересохло, и язык болел — уже пришлось дважды рассказать историю своих злоключений. А придется рассказывать в третий, но со всеми подробностями, да еще отчет писать.

Уже получил от Ахметова по полной программе за «варварское» отношение к его орликам — и запылились они, у Нафа бок поцарапан, Ниф подкову потерял, у всех троих аккумуляторы в ноль посажены. Безобразие. Он был, оказывается, обо мне лучшего мнения, и не знал, что нельзя мне доверять оборудование, сложнее лопаты, да и то, если лопату не жалко. Я бы еще много о себе нового и познавательного услышал, но Руслан Микулович торопился — его ждали сбор и сортировка трофеев — топтуны спеленали своими хитрыми сетями двадцать железожоров. Теперь наизучается вволю! Сбылась, можно сказать, давняя мечта у человека! Я успел пообещать ему, что о полевых испытаниях осликов предоставлю подробный отчет, а в целом они проявили себя великолепно, за что огромное спасибо всему персоналу КОТа и лично его начальнику. На что Ахметов заявил, что грубая лесть меня не спасёт, и я отвечу по всей строгости. Но при этом улыбался, довольный.

Мой руководитель — Одинцов Сергей Романович — тоже смог выкроить минутку после завершения побоища для того, чтобы открыть глаза мне на глубину моей бестолковости и широту моей же беспомощности. «Ты почему на вызовы не отвечал, бездельник? В тенечке лежал, загорал!? И почему телефон не использовал, в него такая замечательная обманка была встроена для железожоров, пока бы они отвлеклись, мы половину голыми руками могли взять!» На это я честно и обстоятельно ответил, что вызовы его не слышал; что бездельничать и лежать мне было совершенно некогда, а как можно загореть, лежа в тенечке, я вообще не представляю. А в бою с железожорами использовать телефон не смог по той простой причине, что ранее пришлось в критической ситуации применить его недокументированные возможности.

Одинцов посмотрел на меня с уважением и отцепился, отметив, что я, конечно, обалдуй и гонять меня еще долго придется... Но не раздолбай руконогий, и то спасибо.

А теперь я гадал и мучился, с чего начать, как спросить и о чем спросить, чтобы получить ясный ответ, а не обычную начальственную отговорку.

Но если сидеть и молчать, то ответов я точно не получу...

— Афина Горгонтовна, хочу спросить.

— Спрашивайте, Ян, спрашивайте. Я на вашем месте сто вопросов бы уже задала, — я видел, что ее губы даже не дрогнули, но был уверен, что она улыбается.

— Хорошо, спрошу. Только ответьте, пожалуйста. Как так получилось, что из-за меня чуть не пострадал весь Заповедник?

Кажется, мне удалось ее удивить. Потому что она отвлеклась от созерцания подсвеченного зарей поля боя и посмотрела на меня. Да так, что пришлось отвести взгляд и начать рассматривать побитых мусорщиков, кучками и врассыпную устилавших землю вокруг. Нет, тошно уже смотреть на них. Лучше буду на Ахметова смотреть, как он бродит, поглаживая осиротевшую бритую голову, тюбетейку свою ищет — потерял где-то в битве. Ну вот, а мне ребята из КОТа наплели, что она приклеена у него.

— Хороший вопрос, Ян. Вы молодец, уже дважды за одни сутки меня удивили. Как же вам ответить?

«Честно», — чуть не брякнул я.

Главный администратор Заповедника молчала. Я ждал. Было слышно, как в рощице неподалеку стучат топоры — там мастерят из чахлых болотных ёлок и березок волокуши для транспортировки пойманных железожоров.

— Профессор Пилярский широко и громко известен, как противник ныне действующих в Заповеднике норм и правил, — произнесла негромко Афина Горгонтовна. Ага, издалека начала. — Его основной тезис, который он последовательно доказывал много лет, заключается в том, что все потенциально опасные создания — киберорганизмы или модифицированные животные, неважно, — должны быть уничтожены. Своими выступлениями он привлек немало сторонников, — она поморщилась, видимо, не самые приятные воспоминания сейчас ворошила. — И когда Пилярский вдруг обратился с официальной заявкой на проведение эксперимента, да еще с использованием опытного, не прошедшего полевых испытаний оборудования, мы забеспокоились. Но он подключил все рычаги, задействовал все связи, так настойчиво и упорно настаивал на своих условиях, что мы были просто вынуждены нарушить правила и отпустить его в Заповедник только с одним стажером, притом именно тем, кого он требовал.

— Выбрал самого молодого и неопытного?

— Нет, ни возраст проводника, ни его опыт работы Пилярского не интересовали. Дело в том, что требованиям профессора соответствовал только один человек из всего полевого персонала Заповедника, один-единственный, который обладает отрицательной дельта-активностью, и это вы, Ян.

— А! То есть, ему нужен был человек, мысли которого не может прочитать каждый встречный-поперечный.

— А еще этот человек не должен уметь слышать мысли и эмоции других людей. Им не нужен был в походе тот, кто мог узнать заранее их истинные цели. Логично, согласитесь.

— Но другие люди, с кем мы встречались по пути, они же могли услышать!

— Лариса Альбертовна один из крупнейших специалистов по исследованию дельта-активности, училась у самого Луванова. Она может, как мы выяснили, создавать защиту от прослушивания мыслей и эмоций, правда, ненадолго. Очень талантливая девочка.

Я вспомнил, как неохотно Лариса Альбертовна участвовала в беседах с встреченными нами богатырями и у топтарей тоже, в основном, молчала, и какое застывшее, напряженное лицо у нее было в такие моменты. А я-то удивлялся.

— Должна признаться, они неплохо всё продумали и подготовили. Мы отставали на шаг. И даже пробуждение от спячки мусорщиков, пусть они его и не планировали, сыграло бы им только на руку. Если бы мусорщики прорвались в метро, нам стало бы не до трех ученых что-то там выносящих с территории. Недаром весь отдел предсказаний чуть ума окончательно не лишился, пытаясь выдать хоть какую-то вероятностную модель. Такая у них жуть получалась, что пришлось всех срочно в отпуск отправить, чтоб остальных не смущали.

«Вы еще бы Ипполита куда-нибудь отправили, ехиду хвостатую!»

— К тому же мы слишком поздно распознали того, кто скрывался под обликом ассистента Чернобурова. Он немало средств и времени потратил, чтобы изменить внешность. Только Спиридоновна его узнать смогла, да и то не сразу. А был такой тихий, незаметный паренек, работал года два или три у Кнута лаборантом, животных кормил, пробирки мыл... Но с вами, Ян, они крепко просчитались, гипноз на вас не подействовал. Чем вас, говорите, травили, да отравить не смогли? Вспомните подробно все симптомы.

Я постарался вспомнить. Ох, и неприятно же было это делать!

— Странно, странно, — нахмурилась Афина Горгонтовна. — Очень похоже на действие вытяжки из цветков василиска, но оно всегда сопровождается полной потерей памяти и длится не менее пяти-шести часов. Противоядием мог бы послужить настой или отвар сребролиста, но его нужно принять сразу или выпить за несколько часов до отравления. Вам очень повезло, Ян, видимо, у вас очень высокая сопротивляемость к яду василиска.

Я был согласен, мне повезло. Но сопротивляемость здесь ни причем. Просто я чай люблю. А топтари, молодцы, сами того не ведая, накачали меня противоядием.

— Да, столько трудов и усилий, и все из-за этой штуки, — я кивнул на браслет-кастет-ключ, который Горгонтовна небрежно вертела в пальцах, словно он и не весил полкило. — Это на самом деле пульт управления созданиями Заповедника?

— А вы сами как думаете? — получил я в ответ строгий взгляд, как на экзамене. Попробуй ответь неправильно. А мне-то казалось, что вопросы буду задавать я ...

— Ну... они очень верили, что это ключ управления. Но я сомневаюсь. Хомяк и собачки меня слушались, а вот железожорам он был до фонаря, я несколько раз пробовал им приказать — чуть руку не откусили. Может, что-то неправильно делал?

— Хомяк и модифицированные собаки — это домашние, если можно так сказать, животные профессора Кнута. И слушались вас потому, что видели перед собой профессора. Вы же, Ян, выглядели как Кнут, говорили, как Кнут и пахли так же. И у него, кстати, дельта-активность отрицательная. Но врожденная, а не приобретенная, как у вас.

— Так, выходит, ключ — совсем не ключ, пустышка? Безделушка?

— Ну почему сразу пустышка? Очень интересное устройство, Одинцов им заинтересовался. Правда, возмущался тем, какой руконогий обормот его помять умудрился?

— Ну, мало ли где он валялся столько лет? Мог и повредиться как-нибудь, — предположил я. Но, если честно, я считал, что с вмятиной от зубов Чернобурова он выглядит намного лучше, чем без нее.

— Может быть, может быть, — кивнула она. — Думаю, он еще послужит во благо науки. Одинцов предположил, что это — антенна, усиливающая и предающая мысленный сигнал. И я ему верю. А в версию с ключом не верю совершенно потому, что хорошо знаю профессора Кнута. Если бы этот талантливый, жестокий, самодовольный, одержимый манией величия тип смог бы изготовить устройство, способное дистанционно управлять созданиями Заповедника, он вживил бы его в собственное тело, но никогда бы не смонтировал в предмете, который может попасть в чужие руки!

— Ну что же, я рад, что так всё благополучно закончилось...

— Да, в целом, я вижу только плюсы. Мусорщики, эта давняя головная боль, ликвидированы, обнаружен интересный инструмент, новое оборудование прошло сложные испытания в полевых условиях. Несомненный плюс и в том, что одним влиятельным недоброжелателем у Заповедника станет меньше, как только о его подвигах станет широко известно в узких научных кругах, разумеется. А мы об этом позаботимся. Так что я довольна тем, как завершился ваш первый самостоятельный выход в Заповедник, Ян. Все замечательно.

— Замечательно, — согласился я. — Просто великолепно. Устранен главный конкурент, решивший занять ваше кресло. А каким образом это произошло — не важно. Не так ли? Он мог бы и по-другому устраниться. Всего-то надо было, один раз нарушив правила, послать с ним необученного зеленого проводника в самые дикие и опасные места Заповедника. Глядишь, посидел бы профессор в трех соснах пару суток, или в Веселом Ручье с тамошними живоглотами на научные темы подискутировал. Но в любом случае амбиций бы у него поубавилось, реноме подмочил, как же, кричал на всех углах о выдающемся эксперименте, а сам в большой луже! Так было бы даже проще для всех. Но не получилось. Потому что слабо обученный проводник-неудачник как-то умудрился привести профессора туда, куда тот хотел. И если бы не Надежда, которая вопреки вашему приказу не ждала на Моховой Плеши неизвестно чего, а пошла за нами и успела вовремя помощь вызвать, еще неизвестно, как бы всё обернулось. Если эти мелочи не учитывать, то все просто замечательно и великолепно!

Вот я и высказался. Думал, вырву из себя эту злость и обиду, станет легче. Нет, не получилось. Только пустота и звенящее отупение в голове и груди.

— Стажера на должности помощника механика Любомирова Яна Сергеевича, — на глазах Афина Горгонтовна превращалась в Горгону, каждым отчеканенным словом отодвигая меня от себя, при этом возносясь к светлеющему небу всё выше. — За сверхурочную работу, связанную с риском для жизни, наградить похвальным листом и предоставить три выходных дня для поправки здоровья в стационаре под наблюдением специалиста-психолога. В связи с чем перенести дату квалификационного экзамена на тот же срок.

Я уже, конечно, не сидел на бульдозере, а стоял на истоптанной земле и, задрав голову, внимал начальственному гласу.

— Старшему механику Надежде Васильевне Седовой объявить устную благодарность за проявленную в сложной ситуации инициативу, а также вынести строгий выговор с занесением в личное дело за невыполнение приказов администрации Заповедника. За несанкционированное использование трех приборов вербальной связи (это так замысловато говоруны называются) наложить взыскание в размере месячного оклада. Также указать механику Седовой на серьезные просчеты в методической и материально-технической подготовке находящегося в её ответственности стажера. Сегодня же мне на подпись, — это она уже секретарю, конспектирующей распоряжение начальства, используя вместо стола коленку спящего Ерёмы.

Вот и все, аудиенция закончена. Королева, высоко подняв голову, величественно удаляется, окруженная мелко семенящей свитой.

И нет смысла кричать и спорить, стенать и плакать. Сам виноват. Мог промолчать? Нет, не мог. Бывают такие моменты, когда просто нельзя молчать. Потому что за молчание тебе заплатят еще одной попыткой твоими руками сделать свое мелкое грязное дело, прикрывшись словами о необходимости или высокими лозунгами...

— Ну что, неуч? Допрыгался? Долго еще собираешься быть младшим помощником?

— Твоим, милая, хоть всю жизнь!

Я обернулся к своей королеве. Настоящей. Измочаленный посох в руке — скипетр, изодранный в лохмотья плащ на плечах — мантия, бинт на голове — корона! На щеке — царапина, а в глазах — приговор. Вот оно, сбывшееся пророчество — «сердцем чистый, помнящий о главном», который «пройдет и там, где нет давно пути»!

— Спасибо, — сказал я, проглатывая разные просившиеся на язык несвоевременные глупости. — Надежда Васильевна, спасла дурака...

— Вот смотрю я на тебя и думаю: не напрасно я это сделала, а? Мне же теперь еще и отвечать за тебя, балбеса! А я предупреждала!..

И я вдруг понял, что она все знает: и про сеновал, и про глаза колдовские, и про пуговичку расстегнутую...

— Ты, помнится, что-то важное рассказать мне хотел. Так не стесняйся, рассказывай. Очень интересно будет послушать!