Заповедник демонов. Том 2

Глава 1

Двадцать шагов от угла длинной глухой стены до башни, за которой дрожал рыжий отсвет, мы шли минут пять. По ощущениям — не меньше часа.

Гром шёл первым. Он не крался в привычном смысле слова — просто перетекал от одной глубокой тени к другой, будто сам был частью этой кладки и просто решил прогуляться. Я старался ставить ноги туда, куда только что наступал он, и всё равно чувствовал себя слоном в посудной лавке. Рукоять моего ножа нагрелась в ладони и стала скользкой от пота. Сзади сопел Димон — он подобрал где-то по пути здоровенную сухую корягу, похожую на дубину раннего каменного века, и прижимал её к груди обеими руками, как плюшевого медведя. Соня замыкала цепочку, неслышно ступая по траве, пробившейся сквозь брусчатку — единственная из нас, кроме Грома, кто действительно умел ходить тихо.

В лесу нас окружали звуки — птицы, ветер, чьё-то далёкое завывание. Здесь, среди опустевших домов, звуков не было вовсе, и от этого даже шорох собственной одежды казался мне слишком громким. Запах дыма усилился. Пахло не сырым еловым лапником, который мы жгли в лагере от безысходности, а сухим, старым деревом — кто-то за углом топил чем-то выдержанным, обломками мебели или стропилами обвалившихся крыш. Огонь давал тепло и почти не давал дыма — тонкую сизую нитку, едва заметную в темнеющем небе.

Гром остановился у самого края башни, прижавшись спиной к холодному камню. Копьё в его правой руке медленно пошло вверх — в позицию для короткого колющего удара. Я, выставив перед собой нож, встал в полушаге за его левым плечом.

Кивок.

Он плавно отделился от стены и шагнул за угол, сразу уходя с линии возможной атаки. Я вынырнул следом.

За башней обнаружился небольшой внутренний двор, почти целиком укрытый уцелевшим каменным козырьком. Под ним, в нише между двумя массивными блоками, горел костёр — маленький, аккуратный, запертый в стену из подобранных булыжников, чтобы свет не расползался по сторонам, а тепло шло прямо на того, кто сидит рядом. Толковое устройство. Я невольно пожалел, что нам самим не пришло в голову ничего подобного.

Фигура у огня сидела спиной к стене, сгорбившись, натянув воротник изорванной серой рубашки почти на уши. Пиджака не было. Человек грел над слабым пламенем слегка дрожащие руки.

Наших шагов он не слышал. Да и не мог услышать. Но он почувствовал наше присутствие. Движение вышло пугающе быстрым. Человек не стал вскакивать — он перекатился в сторону, уходя из освещённого квадрата в тень, и одновременно выдернул из-под себя длинный ржавый прут. Затем встал, вжимаясь спиной в кладку.

Гром не шевельнулся. Только остриё копья, тускло блеснувшее в свете углей, качнулось и остановилось точно напротив груди незнакомца. Я тоже не двигался, чувствуя, как во рту вдруг стало сухо.

Мы стояли в трёх метрах друг от друга. Пауза тянулась и тянулась. Огонь щёлкнул, перекусив тонкую щепку, и вспышка на секунду вырвала из темноты лицо стоящего перед нами человека. Впалые щёки, заросшие седой щетиной. Тени под глазами. Въевшаяся в морщины каменная пыль. Но спина — даже сейчас, в оборонительной стойке — оставалась неестественно прямой, будто кто-то однажды вбил в неё лом и забыл вытащить.

Кончик ржавого прута дрогнул и опустился на пару сантиметров.

— Живы, значит, — ровно произнёс Батищев.

Голос у него сел, но интонация осталась прежней. Ни удивления, ни радости — простая констатация факта. Для человека, который, судя по всему, уже успел попрощаться с рассудком, он держался поразительно буднично. Хотя я успел заметить, как в первую секунду узнавания его плечи почти незаметно с облегчением опустились, а пальцы на железяке слегка разжались. Эта маленькая трещина в его каменном фасаде сказала мне больше, чем сказали бы любые слова.

— Живы, — ответил Гром своим обычным глухим басом.

Копьё медленно опустилось, глухо стукнув древком о брусчатку. В системе координат охотника это было равносильно долгим объятиям с похлопыванием по спине.

Сзади с шумом выдохнул Димон. Коряга с грохотом покатилась по плитам.

— Твою бабушку, — просипел он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Сергей Николаич. Я так рад вас видеть, что сейчас заплачу. Честное слово. У меня уже инфаркт начинался.

— Отставить истерику, Дмитрий, — бросил Батищев, выпрямляясь и отбрасывая прут в сторону. Он шагнул обратно к огню, морщась от боли в затёкших ногах. — Садитесь. Свет не загораживайте.

Соня прошла мимо меня, не вынимая рук из карманов. Остановилась напротив Батищева, разделённая с ним только узкой полоской костра, и окинула его взглядом с ног до головы — быстрым, цепким, каким смотрят не на человека, а на историю болезни.

— Лихорадка? — спросила она вместо приветствия.

— Нет.

— Ранения, укусы, растяжения?

— Стёр ноги. В остальном порядок.

Соня коротко кивнула и наконец опустилась на плоский камень у огня. Медицинский осмотр объявлялся закрытым, пациент — годным к дальнейшей эксплуатации.

Я подошёл последним. Убрал нож, присел на корточки, подставил замёрзшие ладони крошечному очагу — и только сейчас понял, насколько промёрз за этот бесконечный день.

Мы сидели вокруг огня, и я почти физически чувствовал, как поменялся расклад. Там, у разбитого автобуса, Батищев возвышался над нами непререкаемой властью. Здесь он был просто усталым голодным человеком в рваной рубашке, одним из пятерых. Он больше не раздавал команды. В лесу нас вёл Гром, а по-человечески — как ни странно — сейчас мы все были на равных.

— Шли по вашим знакам, — сказал я, глядя на угли. — Зарубки на соснах. Пустая фляга у переправы.

Батищев достал из-за пазухи сложенный кусок бересты и принялся отрывать от него тонкие полоски, подбрасывая их в костёр.

— Фляга — хороший ориентир. Алюминий на ветру блестит, — отозвался он. — Я хотел её забрать, но увидел вас. С холма. Вы шли по старой дороге.

Димон поднял голову, поправляя съехавшие очки.

— Видели и не окликнули?

— Я не был уверен, кто именно идёт, — Батищев посмотрел на него без всякого извинения в голосе. — Дистанция большая. Туман. Подумал, что меня разыскивают.

Слова повисли между нами. Батищев перевёл взгляд на меня, потом на Соню — он не был идиотом.

— Значит, вы тоже ушли, — заключил он. — Руслан?

— Руслан, — кивнул я.

— Как он это провернул?

В голосе не было ни обиды, ни горечи изгнанника — только холодный профессиональный интерес. Бывший командир изучал причины падения собственной обороны, как разбирают по винтикам сломанный механизм.

— Очень тихо, — сказала Соня, глядя на огонь. — Перестал выполнять ваши правила. Отменил равную пайку. Те, кто работает, стали получать больше — и за пару часов лагерь перешёл под него без единого возражения. Людям Руслана это, впрочем, не мешало сидеть у костра и жевать свою долю просто так, чувствуя себя новыми хозяевами. И позволять себе многое. Слишком многое.

Батищев перестал ломать бересту. Смотрел в пламя, не мигая.

— Грамотно, — сказал он наконец. Одно слово — и в нём умещалось признание чужой победы. — Сдельщина. Я знал, что он ударит именно сюда. У него был запас, чтобы позволить себе не работать первое время. У меня — только правила. А правила на пустой желудок долго не живут.

Он помолчал.

— Николаевна как?

Вопрос прозвучал будто невзначай, но на секунду в нём прорвалось что-то человеческое. Батищев уважал фельдшерицу — единственную, кто тянул лямку наравне с ним, не задавая лишних вопросов.

— Работает, — ответила Соня. — На ней еда и раненые. Её не тронут, она слишком полезна.

— А остальные?

— Подстроились, — хмыкнул я. — Пашут не покладая рук, чтобы заработать себе на пропитание.

Батищев кивнул сам себе — картинка сложилась. Лагерь жил, просто под другим флагом. Он отбросил остатки бересты и вытер руки о штаны.

— Я вышел к городу вчера, к вечеру, — сменил он тему, возвращаясь к своему сухому тону. — Дорога привела прямо к воротам. Внутрь далеко не совался. Осмотрел радиус в сто метров вокруг площади. Следов свежего присутствия нет. Еды в ближайших домах нет. Заночевал здесь.

— А мы тут по дороге местную фауну встретили, — не выдержал Димон, вытягивая к теплу ботинки, обмотанные скотчем. — Что-то среднее между волком, ящерицей и ошибкой природы. Гнали нас до самых полей, а потом как отрезало — встали на границе деревьев и скулят. Сюда не сунулись.

Гром, до этого молча слушавший, поднял голову.

— Чужая территория, — коротко сказал он.

Батищев перевёл на него взгляд.

— Тоже так думаю. Мелкая хищная дрянь сюда не лезет — значит, боится того, кто здесь живёт. Или жил. Я не нашёл ни костей, ни помёта. Чисто.

Он потянулся к небольшой нише в стене за спиной и достал оттуда серую тряпицу. Развернул на колене: внутри лежала горсть мелких сморщенных плодов, похожих на сушёный шиповник.

— Нашёл на кустах у восточной башни, — сказал он, разделив кучку на пять равных частей и сдвинув четыре в нашу сторону. — Вкус терпкий. Желудок принимает. Берите. Больше у меня ничего нет.

Я взял свою долю. Жёсткие ягоды перекатывались на ладони. Никто не сказал спасибо — здесь это слово казалось лишним. Мы просто закинули еду в рот и принялись жевать, вытягивая из сухой мякоти слабый кисловатый сок.

Димон проглотил свою часть первым, шумно выдохнул и привалился спиной к камню.

— Пятизвёздочный отель, — пробормотал он, закрывая глаза. — Отопление работает со сбоями, шведский стол скудноват, зато соседи не орут. Оставлю хороший отзыв.

Соня чуть сдвинулась, устраиваясь у стены поудобнее, поправила воротник куртки. Гром положил копьё на колени и уставился в темноту за пределами нашего укрытия.

— Утром пойдём вглубь, — сказал Батищев, глядя на догорающие угли. Не приказ — скорее расписание на завтра. — Искать воду. И закрытое помещение.

— Утром, — согласился я, закрывая глаза.

Камень за спиной был жёстким, земля тянула холодом, а мёртвый город вокруг нас молчал. Но впервые за две недели мы сидели у огня, и я не ждал удара в спину.

* * *

Утро в заброшенном городе началось не с пения птиц, а с того, что солнечный луч, пробившийся сквозь пролом в стене, ударил мне прямо в глаза — будто у местного солнца были к нам личные счёты.

Я сел, растирая лицо ладонями. Воздух был сухим и холодным, без той въедливой лесной гнили, к которой мы привыкли за две недели. Пахло нагретым камнем и почему-то мелом. Димон уже находился у потухшего костра, приматывая отваливающуюся подошву ботинка куском проволоки, выдранной где-то поблизости. Соня стояла у выхода, заложив руки в карманы куртки. Гром и Батищев были чуть поодаль, и о чём-то негромко переговаривались.

Впервые с момента побега из лагеря Руслана я не чувствовал утренней тревоги, сосущей под ложечкой. Мы выжили. Мы нашли стены. Теперь оставалось сделать так, чтобы эти стены нас не похоронили.

Я поднялся, отряхнул джинсы от каменной крошки и вышел на свет.

При дневном освещении город выглядел иначе. Вчерашние зловещие тени исчезли, уступив место обычной суровой застройке: приземистые дома из массивных серых блоков стояли плотно друг к другу, без лепнины и балконов — только глухие стены и узкие прямоугольные прорези окон на первых этажах. Кое-где сохранились остатки ставен — толстые полусгнившие доски из тёмного дерева, всё ещё висевшие на массивных каменных шипах. Их явно закрывали каждый вечер. Тот, кто строил этот город, ночи не доверял — и, судя по всему, не зря.

Я прошёлся вдоль стены нашего временного убежища. Под ногой хрустнуло. Наклонился, раздвинул пожухлую траву. В земле лежал черепок — не глина и не железо, а что-то похожее на очень плотный матовый пластик или стекловолокно, только холодное на ощупь, как камень. Края скола были острыми, не сточенными временем. Я покрутил его в пальцах: внутри гладко, снаружи едва заметная шероховатость. Никаких узоров. Чистая функция. Я бросил осколок обратно в траву. Чем больше я смотрел по сторонам, тем яснее становилось одно: город не брали штурмом. Ни скоплений костей, ни следов пожаров, ни пробитых стен. Заржавевшая повозка на площади, пустой постамент, распахнутые двери — всё выглядело так, будто местные просто собрали самое ценное, погрузили на такие же телеги и организованно ушли в одном направлении, оставив времени мелочь вроде битой посуды и сломанной мебели.

— Значит так, — раздался сзади знакомый скрипучий голос.

Я обернулся. Батищев стоял посреди улицы: прямая спина, руки заложены за пояс. Пиджака на нём не было, серая рубашка измялась и пошла пятнами, но осанка перекрывала всё остальное.

— Укрытие временное, — он обвёл рукой наш полуразрушенный козырёк. — Стен как таковых нет, дыра в крыше. Дождь нас зальёт, при атаке обойдут с фланга. Нужно полноценное здание.

Он не спрашивал разрешения командовать — просто взял задачу, в которой разбирался лучше всех, и начал её решать. И, что самое забавное, никто не стал спорить.

— Берём радиус в один квартал от площади, — Батищев посмотрел на Грома, тот коротко кивнул. — Далеко не расходимся. Ищем два этажа, целую крышу, один вход. Окна первого этажа — не шире плеч. Василий, осмотри северную сторону. Алексей, Дмитрий — восточную. Мы с Софьей проверим юг. На рожон не лезть. Увидели подходящее — возвращаетесь, докладываете. Вопросы?

Вопросов не было. Батищев снова был в своей стихии — сектора, задачи, короткие фразы. Я поймал себя на усмешке: в лагере его устав всех душил, потому что пытался регламентировать каждую крошку и каждую мысль. Здесь, когда речь шла о выживании на конкретных квадратных метрах, его приказы звучали почти музыкально. Подчиняться разумному плану — не то же самое, что быть рабом.

— Пошли, менеджер по продажам, — я хлопнул Димона по плечу. — Будем искать нам новую переговорную.

Мы потратили на поиски около часа: заходили в открытые дверные проёмы, морщились от запаха гнилого дерева и вековой пыли, пинали труху на полу. Большинство домов внутри оказались пустыми коробками. Один раз мы наткнулись на нечто похожее на каменную мебель — длинный стол, целиком вытесанный из того же серого камня, что и стены. Поднять его не смогли бы и впятером, да и не пытались.

Наконец мы нашли то, что нужно: угловой дом в конце короткого переулка, два этажа, крыша на вид целая — небо сквозь неё не светилось. Дверной проём узкий, единственный. Окна первого этажа напоминали бойницы.

Мы вернулись на площадь, дождались остальных и привели их к находке. Батищев обошёл здание по периметру, изучил стыки блоков, потрогал потемневшие деревянные брусья, торчащие из стены.

— Годится, — вынес он вердикт. — Заходим вместе. Василий первый.

Гром перехватил копьё и скользнул внутрь. Мы подождали пару минут, вслушиваясь в тишину, — а затем из проёма показалась его рука, махнувшая нам заходить.

Внутри было сумрачно, свет с трудом пробивался через узкие щели. Просторная главная комната, каменная лестница без перил, ведущая наверх. Под ногами хрустел толстый слой пыли вперемешку с сухими листьями, которые нанесло за долгие годы. Справа виднелся тёмный проём в соседнее помещение — без окон.

— Проверьте углы, — скомандовал Батищев, доставая нож. — Софья, наверх не иди, посмотри у входа. Алексей, проверь ту комнату справа.

Я кивнул, перехватил нож и шагнул в сторону тёмного проёма. Темнота там оказалась обманчивой — из главной комнаты падало немного света, выхватывая неровные каменные стены. С виду обычное подсобное помещение, ни полок, ни ящиков. Я сделал два шага внутрь, водя глазами по углам. Воздух был спёртым и тяжёлым.

Сделал третий шаг.

Кроссовка опустилась на ровную серую плиту. Никакого хруста, никакого предупреждения — просто в следующее мгновение плита под моим весом бесшумно провернулась на невидимой оси.

Опора исчезла.

Я не успел ни крикнуть, ни взмахнуть руками — провалился в темноту, как мешок картошки. Удар пришёлся на бок и плечо, выбив из лёгких весь воздух. Сверху посыпалась каменная крошка и старая земля.

Я лежал на спине, пытаясь вдохнуть и не понимая, где верх, а где низ. Перед глазами плясали серые круги. Правое плечо пульсировало болью, но, кажется, двигалось — уже неплохо.

Где-то наверху, будто через слой ваты, раздался крик Димона:

— Лёха! Твою мать, он под пол ушёл!

— Назад! Не подходи к краю! — рявкнул Батищев.

Я перевернулся на живот, закашлялся, выплёвывая пыль.

— Живой, — прохрипел я, поражаясь, насколько жалко звучит собственный голос.

Над головой, метрах в трёх, зиял прямоугольник света, перечёркнутый диагональю провернувшейся плиты. На краю появился силуэт Грома.

— Ноги целы? — крикнул он вниз.

— Вроде да. Плечо отбил.

— Не двигайся. Сейчас спустимся.

Минуты через три сверху упала верёвка — тот самый моток, который я прихватил из лагеря вместе с ножом. Следом, упираясь ботинками в неровности кладки, легко спустился Гром. За ним, тяжело дыша, съехал Батищев. Димон и Соня остались наверху.

В руках у Батищева была толстая ветка, обмотанная тряпкой. Он чиркнул зажигалкой, и пропитанная смолой ткань вспыхнула неровным коптящим пламенем.

Свет ударил по глазам. Я зажмурился, оперся рукой о холодный пол и медленно встал.

— Осматриваемся, — коротко сказал Батищев, поднимая факел выше.

Пламя разогнало мрак, тени метнулись по стенам. Это была не кладовка и не подвал для припасов. Помещение оказалось идеальным квадратом метров пять на пять. Стены не были сложены из блоков — они были высечены прямо в скальном основании, на котором стоял город.

И они не были пустыми.

От пола до потолка камень покрывала резьба. Барельефы. Я шагнул ближе, забыв про больное плечо.

Ничего общего с примитивными рисунками — тонкая, почти хирургическая работа по камню. Фигуры выступали из скалы, отбрасывая в свете факела живые, искажённые тени. Люди. Точнее, существа, похожие на людей — высокие, неестественно худые, с длинными тонкими руками, почти достающими до колен. На лицах без носов чётко проступали три глазницы: две обычные и одна вертикальная, прямо посередине лба.

В голове тут же всплыл тот расколотый череп, который мы с Громом нашли в лесу под слоем торфа. Пазл сошёлся с пугающей чёткостью. Это был их город. Я перевёл взгляд на центральную композицию на левой стене — сцену какой-то процессии. Трёхглазые фигуры выстроились в ряд, склонив головы. А перед ними, на возвышении, стояло существо совершенно другого порядка.

Не гуманоидное. Массивное тело на кривых задних лапах, вытянутая вперёд шея, голая голова в глубоких складках-бороздах, и два прямых длинных пальца на передних конечностях. Это была та самая птица. Та, что сидела на сосне в день аварии. Та, что увела Пашку. И та, что смотрела на меня с обвалившейся крыши, не моргая. Только здесь она была размером с трёхглазых существ, склонившихся перед ней на колени. По спине пополз холодок, не имевший отношения к сквозняку. Лес и город не просто существовали рядом — они были связаны. Твари снаружи не были просто дикими мутантами. Они были частью какой-то системы, работавшей здесь задолго до того, как наш автобус вывалился на грунтовку.

— Что там? — напряжённо крикнула сверху Соня.

— Экскурсия в краеведческий музей, — пробормотал я.

Батищев на стены почти не смотрел. Его интересовало пространство. Он повёл факелом вправо.

В дальнем углу комнаты чернел проём — не аккуратная арка, как вход в здание, а грубая рваная дыра в скале. Оттуда тянуло промозглым холодом, запахом застоявшейся воды и мокрой глины. Вход в пещеру. Природный тоннель, уходящий глубоко под город.

Пламя факела дёрнулось в нашу сторону. Из проёма дуло.

А затем из глубины донёсся звук — едва различимый, перекрываемый нашим дыханием, но безошибочно узнаваемый. Медленный, тягучий, скрипящий стон, будто где-то во тьме металл тёрся о камень. Тот самый звук, от которого мы цепенели у ночного костра в лесу.

Только теперь он доносился совсем рядом.

Гром отступил от проёма — резко, почти нервно. Копьё описало полукруг и уставилось остриём в темноту.

— Лучше нам туда не соваться, — сказал он тихо.

Он, читавший лес как открытую книгу, словно бы ненавидел этот чёрный ход под землю. Его охотничьи инстинкты, задремавшие на каменных улицах, сейчас пробудились снова.

Батищев спорить не стал. Он шагнул назад, держа факел перед собой.

— Тактический тупик, — сухо отчеканил он, возвращаясь в привычный режим оценки рисков. — Верёвка короткая и не годится. Источников света на долгий спуск нет. Ширина прохода не позволяет маневрировать. Соваться туда — самоубийство.

Сверху свесилась голова Сони.

— Тяга идёт снизу? — спросила она, щурясь от света.

— Дует на нас, — подтвердил я.

— Значит, могут быть газы. Углекислота или метан. Спуститесь на пять метров и просто уснёте от нехватки кислорода. Поднимайтесь. Быстро.

Я смотрел в чёрную дыру. Разум требовал немедленно лезть по верёвке наверх. Но внутри зудело то самое дурное любопытство, которое вчера заставило меня поднять камень на птицу. Там, внизу, были ответы — почему город пуст, кто такие трёхглазые, что за твари ходят по лесу.

Я сделал полшага к проёму.

Тяжёлая рука Грома легла мне на здоровое плечо. Пальцы сжались так, что мне стало больно.

— Лёха, — сказал он, глядя на меня в упор. — Не лезь.

Я моргнул, стряхивая наваждение, и кивнул.

— Да. Ты прав.

Мы развернулись к верёвке. И тут я заметил Димона.

Он спустился, пока мы глядели в пещеру, но стоял не рядом — застыл у левой стены, в полуметре от барельефа с трёхглазыми фигурами. Очки съехали на нос, рот приоткрыт. В его позе не было ни привычной паники, ни желания немедленно сбежать. Он достал из кармана свой давно севший телефон, перевернул экраном вниз, а другой рукой вытащил осколок светлого камня — вроде тех, что мы видели на площади — и начал быстро царапать линии на пластиковой крышке смартфона.

— Дим, ты чего? — я подошёл ближе.

Он не дёрнулся, продолжая скрести камнем по пластику, оставляя глубокие белые борозды.

— Смотри на них, Лёх, — пробормотал он, не отрывая взгляда от стены. — Это не просто картинка. Это оргструктура. Видишь? Вот этот, в центре, у него какая-то штука в руках — как скипетр. А остальные ниже. И они не молятся этой птице. Они ей что-то передают. То ли отчёт за квартал, то ли... я не знаю, дань?

Он закончил линию, сдул пластиковую стружку с телефона.

— Я таких схем на презентациях насмотрелся. Это иерархия. И птица — она не на вершине. Она посредник. Смотри, куда клюв указывает.

Я проследил за его взглядом. Клюв каменной птицы указывал прямо в правый верхний угол композиции, где на краю барельефа было вырезано солнце — или звезда. Внутри круга был отчётливо прорисован уже знакомый символ: волнистая линия, перечёркнутая пополам. Я посмотрел на Димона. За его дурацким офисным сленгом впервые проглядывала неожиданная, почти пугающая серьёзность. Трус и шут, которого мы тащили за собой из жалости, только что увидел в древних камнях то, чего не заметили ни следопыт, ни военный. Он увидел систему.

— Дмитрий. Наверх, — скомандовал Батищев, подходя ближе. Факел уже начал догорать, огонь подбирался к его пальцам.

Димон сунул изуродованный телефон в карман.

— Иду, Сергей Николаич. Иду.

Мы поднимались быстро: сначала Димон, потом я, стараясь не нагружать правое плечо, следом Батищев. Гром оставался внизу до последнего, не сводя копья с чёрного проёма, пока не вытянули наверх и его.

Оказавшись в пыльной комнате, мы несколько секунд просто дышали. Свет из узких окон казался неестественно ярким после подземелья.

— Нужно закрыть, — сказал Гром, указывая на каменный стол в главной комнате.

Упрашивать никого не пришлось. К счастью, этот стол оказался не таким большим как тот, что повстречался нам ранее. Мы вчетвером — я, Гром, Батищев и Димон — навалились на плиту. Она оказалась невероятно тяжёлой, скрежетала по полу, оставляя белые борозды. Мы тащили её волоком, задыхаясь от пыли, упираясь ногами в стены. Соня светила нам под ноги, направляя движение.

Когда плита с глухим ударом перекрыла дыру в полу, мы рухнули на неё сверху без сил.

— Практичное решение, — хрипло выдохнул Батищев, вытирая пот со лба. — Спать будем наверху. Если что-то полезет оттуда ночью — эта штука нас предупредит.

Я сидел на холодном камне, прислонившись спиной к стене. Плечо ныло. Пыль медленно оседала в лучах света. Мы нашли своё укрытие — крепкие стены, надёжная крыша, один вход. Идеальный бункер. Только теперь мы знали, что прямо под нами, запертый каменной плитой, лежит проход во тьму, из которой тянет холодом и раздается пробирающий до мурашек вой.

Вечер навалился тяжело и бесшумно. Тени в углах нашей комнаты сгустились в одну сплошную черноту, и единственным островком жизни остался крошечный костёр — мы разожгли его прямо на каменном полу, подальше от оконных щелей и деревянных балок, сложив очаг из обломков брусчатки. Гром лично отобрал дрова — только сухое дерево, не дающее дыма. Снаружи не должно было быть видно ни отсвета, ни сизой струйки дыма, уходившей сквозь пролом в крыше.

Мы сидели вокруг огня, поджав ноги, чтобы поменьше соприкасаться с ледяным камнем. Ужин состоял из остатков лесных клубней и сухого «шиповника» Батищева. Мы жевали молча. Вкус был кислым, вяжущим, но челюсти работали упорно, будто сами по себе. Димон догрыз свой клубень первым, вытер руки о штаны, поправил съехавшие очки. Взгляд у него, несмотря на усталость, был цепким, почти лихорадочным. Подземелье напугало его до одури, но страх у Димона имел странное свойство перерождаться в нездоровое любопытство.

— Я вот всё думаю про ту фреску внизу, — пробормотал он, глядя на угли. — Ту, где длиннорукие перед нашей лысой птицей кланяются. Знаете, на что это похоже? На отчётное собрание. У нас в конторе дилерская сеть так же перед региональным директором выстраивалась. Только тут нюанс...

Он почесал щетину на подбородке, мазнув по щеке сажей.

— Птица смотрит в угол. На знак. Вот этот, волнистый, перечёркнутый. Будто говорит: «Я тут просто менеджер среднего звена, а учредитель вон там». И если эта лысая тварь размером с бегемота всего лишь шестёрка... кто тогда сидит в совете директоров?

— Дмитрий, — вкрадчиво прозвучал голос Сони. Она сидела напротив, натянув рукава куртки на озябшие кисти. — От недоедания у тебя разыгралось воображение. Дожуй, попей воды и помолчи. Мы не на экскурсии в Эрмитаже.

— А я просто анализирую риски! — обиженно огрызнулся он, впрочем понизив голос. — Если мы спим на их территории, лучше заранее понимать корпоративную культуру.

— Хватит, — спокойно, без нажима, прервал Батищев.

Он сидел ровно, скрестив ноги. Огонь подсвечивал глубокие тени на его измождённом лице, резкие складки у губ, седую щетину. Пиджак остался в лесу, рубашка висела мешком, но в его позе уже не было той надломленности, которую я видел утром. Батищев перестал быть изгнанником. Батищев снова видел расклад.

— Оставим барельефы историкам, — он обвёл нас взглядом. — Имеем факты. Мы в городе. Стены — тёсаный камень, кладка глухая, держит даже спустя годы. Крыша над нами частично цела. Вода — в полукилометре, река с быстрым течением, значит, чистая. На холмах я видел старые террасы. Если они не заросли буреломом окончательно, там могут найтись съедобные культуры, которые легко собирать.

Он сделал короткую паузу, посмотрел на Грома, потом на меня.

— Две недели мы ночевали под открытым небом, ожидая, что нас спасут или сожрут. Это место — первый рубеж, который можно оборонять. Здесь можно закрепиться.

Слово «закрепиться» прозвучало весомо. Не «переночевать». Не «спрятаться». Батищев предлагал перестать быть беглецами и стать поселенцами.

Соня медленно кивнула. В её глазах, обычно холодных, читалось согласие.

— С медицинской точки зрения это единственный шанс не передохнуть от истощения к зиме, — сказала она. — Постоянная база. Можно сушить одежду, не завися от дождя. Кипятить воду в нормальных объёмах, а не в помятой кружке над чадящим пнём. Сделать нормальные перевязочные, укрыться от сквозняков. В каменных стенах шанс пережить холода значительно выше.

— Если эти стены не станут нашим склепом, — густо отозвался Гром.

Он сидел дальше всех от огня, почти сливаясь с темнотой, копьё лежало у него на коленях. Большой палец лениво поглаживал древко.

— Вы смотрите на камень, — продолжил он, не повышая голоса. — А я смотрю на лес. Твари, которые гнали нас по просеке, не сунулись на опушку. Не потому что боятся открытого места. Они боятся того, что здесь пахнет хозяевами. И этот запах до сих пор держится. Город пустой, но не мёртвый. Под нами — пещеры. И звук тот...

Он не договорил, но мы все поняли. Скрежещущий стон из-под земли всё ещё стоял в ушах.

— Мы перекрыли вход, — возразил Батищев. — Плиту вчетвером еле сдвинули. Снизу её не поднять, нет точки опоры.

— Если тому, кто там ходит, вообще нужны проходы, — отрезал Гром. — Я не против каменных стен. Но расслабляться здесь — ошибка. Это чужая берлога.

Снова стало тихо. Трещали сухие веточки. Я смотрел на огонь и чувствовал, как внутри нарастает то самое напряжение, что появляется, когда понимаешь: сейчас или никогда. Я слушал их и ясно видел расклад. Батищев строил форт. Соня строила лазарет. Гром оценивал угодья. Каждый был по-своему прав, и опыт у них был в сто раз больше моего. Но все они смотрели только на то, что находилось внутри этого каменного квадрата. Я вспомнил Свету, воющую на земле у автобуса. Игоря, задыхающегося под брезентом. Тамару Николаевну, молча стирающую чужие бинты в ледяном ручье. И Руслана, спокойно строгающего деревяшку на фоне сломанных людей.

Я набрал в грудь сухого воздуха.

— Всё это отлично, — сказал я. Голос прозвучал чуть хрипло, я откашлялся и продолжил ровнее. — База. Оборона. Лазарет. Только для кого мы всё это строим? Для пятерых?

Они посмотрели на меня. Батищев чуть сузил глаза. Соня наклонила голову, ожидая продолжения.

— Мы нашли город, — я обвёл рукой глухие стены. — Место, где реально выжить. Где можно сделать нормальный очаг, закрыть окна, пить чистую воду. А там, за буреломом, остались двадцать человек. Которые прямо сейчас жрут по четвертинке гнилой сушки и ждут, когда Руслан решит, кто из них полезен, а кто пойдёт на корм лесу.

Я посмотрел на Батищева в упор.

— Если мы осядем здесь и просто забудем про них... тогда как сможем жить с этим дальше? Просто забрали свой выигрыш и вышли из-за стола.

Димон рядом со мной выглядел удивленным. Спорить о морали с Батищевым в лагере было опасным занятием. Здесь — тем более: бывший командир не терпел, когда ему указывали на долг.

Но Батищев не вспылил. Лицо застыло каменной маской, только на скуле дёрнулась мышца.

— Ты предлагаешь вернуться, — произнёс он ледяным тоном. — Пройти обратно пару десятков километров по опасной территории. Выйти к лагерю. И сказать: «Граждане, мы нашли город, пойдёмте с нами». Так?

— В общих чертах — да, — я не отвёл взгляд.

— И ты думаешь, Руслан просто пойдёт за тобой? — Батищев чуть подался вперёд, и в голосе прорезался металл. — Он только что забрал власть. У него люди, налаженный контроль. А мы приходим и рушим его монополию на спасение. Алексей, ты вроде не дурак. Руслан просто подомнёт это место под себя и наведёт тот же порядок, что и у себя в лагере. У нас нет силы диктовать условия.

— А я не предлагаю диктовать условия, — я подался навстречу, упираясь локтями в колени. — Я не предлагаю идти в лобовую атаку. Мы не будем воевать с Русланом. Мы просто предложим людям выбор.

Я подбирал слова на ходу, и мысль, которая минуту назад казалась мне самому безумной, вдруг начала обрастать чёткими контурами.

— Руслан держит их страхом и едой. У него система. Но она работает только пока лес страшнее, чем он. Если мы тихо, без шума выйдем на связь с нашими... с Тамарой Николаевной. С Андреем. Просто скажем: есть стены, есть вода, есть дорога. Кто хочет жить, а не ждать смерти — собирается и уходит с нами в ночь. Тихо. Как ушли мы. Руслан проснётся, а править некем. Только Гусь да Шкаф.

Я замолчал, чувствуя, как колотится сердце. Впервые в жизни я предлагал план, от которого зависели чужие жизни. Не отсиживался на задней парте, не разбирал чужие ошибки задним числом. Я брал на себя ответственность за то, что будет.

Наступила долгая пауза. Огонь освещал наши лица.

Соня смотрела на свои сцепленные в замок руки. Я заметил, как большой палец давит на костяшку другой руки — её обычный жест, когда она пыталась унять внутреннее напряжение.

— Дойти могут не все, — тихо сказала она. — Мы отбились от хищников только благодаря удаче и присутствию Грома. Толпа людей переполошит весь лес в округе и неизбежно нарвётся на местных обитателей.

Она подняла глаза, и в них не было прежней отстранённости — только глухая, злая усталость врача, который не может бросить пациента, даже если горит вся палата.

— Но бросать их там нельзя. Это равносильно приговору.

Батищев медленно провёл ладонью по подбородку — жест вышел усталым, стариковским. Впервые я увидел в нём не отставного полковника, а человека, который скучает по своим. По тем, кто ему доверял.

— Андрей не трус, — произнёс он, глядя в огонь. — Евгений пойдёт за тем, у кого план понятнее. Виталий... Виталий паникёр, но если увидит шанс, побежит первым.

Он замолчал, обдумывая мою идею. В его глазах тактические схемы явно перестраивались под новые вводные — и то, что вводные дал именно я, кажется, не вызывало у него отторжения. Скорее удивление, переходящее в сдержанное уважение.

— Возвращаться сейчас — глупость, — разорвал тишину Гром.

Он не смотрел на нас — взгляд всё так же изучал темноту за дверным проёмом.

— Мы прошли по старой дороге. Наследили. Хозяева леса знают, что мы здесь. Пойдём обратно сейчас — наткнёмся на проблемы. Потащим толпу — шум привлечёт всех, кто спит в дне пути отсюда.

Он перехватил копьё, оперся на него, как на посох.

— План неплохой, студент. Для людей работает. Для леса — нет. Прежде чем звать гостей, нужно понять, куда мы их зовём. Заодно и обождём какое-то время, пока лес успокоится.

Я кивнул. Гром был прав, и я это понимал.

— Значит, разведка, — сказал я, подводя итог, и сам удивился уверенности в собственном голосе. — Три дня. Осматриваем город. Ищем воду, удобные подходы, проверяем, нет ли здесь местных жильцов. Гром осматривает периметр. Если за три дня поймём, что здесь можно жить — пойдём обратно к лагерю. Тихо. Передаём информацию. Кто захочет — уйдёт с нами.

Батищев смотрел на меня несколько секунд, взвешивая риски и шансы. А затем, к моему удивлению, коротко кивнул.

— Принято, — сказал он. И в этом слове не было снисхождения — было согласие равного. — Завтра с рассветом начинаем зачистку секторов. Вода, провизия, точки обороны. До тех пор вопрос об эвакуации лагеря закрыт.

Спор закончился. Напряжение, висевшее в воздухе, спало, оставив после себя густую усталость. Мы договорились. У нас была цель.

— Ну, раз стратегическое планирование завершено, — пробормотал Димон, укладываясь на бок и подтягивая колени к животу, — перехожу в режим энергосбережения. Разбудите, когда подвезут кофе и круассаны. Или хотя бы когда перестанет казаться, что пол подо мной сейчас провалится.

Соня тоже легла, подложив под голову рюкзак. Она отвернулась к стене, но плечи её были расслаблены — мысль о том, что она не бросила людей окончательно, явно дала ей опору.

Батищев затушил костёр, аккуратно засыпав угли, чтобы не осталось даже слабого свечения. Комната мгновенно погрузилась во тьму. Свет пробивался только через узкие щели окон — тусклый серый свет ночного неба над долиной.

Мы условились дежурить по два часа. Первым вызвался Гром — устроился у самого входа, почти невидимый в темноте. Я должен был сменить его следующим. Я лёг на спину, положив руку под голову. Правое плечо противно ныло. Закрыл глаза. В голове крутились мысли о Руслане, о Гусе, о Тамаре Николаевне, о том, как мы пойдём обратно через лес. Я проваливался в сон медленно, будто погружаясь в тёплую вязкую воду.

И вдруг услышал короткий щелчок — будто кто-то осторожно постучал ногтем по камню.

Я открыл глаза.

Гром больше не сидел. Он стоял у узкого окна, вжавшись плечом в стену, и смотрел наружу. Поза была напряжена до предела, как натянутая тетива. Копьё в правой руке чуть приподнято. Сон слетел мгновенно. Я бесшумно сел. Батищев, спавший чутко, как старый пёс, тоже открыл глаза и медленно, без резких движений, начал вставать, нащупывая свой железный прут.

Я осторожно поднялся, ступая мягко, подошёл к Грому. Встал за его спиной, стараясь не дышать, и выглянул в узкую каменную щель. Город внизу тонул в сизых сумерках. Очертания домов сливались в единый тёмный массив, прорезанный чёрными руслами заросших улиц. Ветер гнал по площади сухую листву. Ни звука. Ни движения. Я уже хотел спросить шёпотом, в чём дело, когда увидел сам.

Далеко, на противоположном конце долины, лежащей за городом, там, где каменные плиты переходили в разбитый мост над рекой, в сплошной темноте дрожала крошечная точка света. Она не была похожа ни на светлячка, ни на болотный огонёк. Свет был ровным, тёплым, жёлто-оранжевым. Цвет огня. Цвет факела. Я моргнул, думая, что глаза шутят со мной злую шутку от усталости. Но точка не исчезла. Огонь двигался медленно, размеренно, без всякой спешки.

Холод забрался под куртку, сковав мышцы. Это были не дикие твари. И не поисковый отряд Руслана — не пошли бы они ночью через лес.

Это было что-то другое.

Глава 2

Светлело. Ночь уходила неохотно, будто была нам что-то должна, и утаскивала за собой стылую сырость. Небо над долиной сменило глухой чёрный цвет на грязно-свинцовый — не рассвет ещё, а его бледный предшественник. Мы шли вдоль полуразрушенной крепостной стены, держась в тени, хотя прятаться в заброшенном городе было, казалось бы, не от кого.

Но мы шли не в тень. Мы шли на свет.

Тот дрожащий отблеск, что я приметил ночью из окна дома, никуда не делся — просто сполз ниже и правее, туда, где городская стена обрывалась пологим каменным спуском к реке.

Гром шёл первым. Его шаг снова стал уверенным — тягучим, бесшумным, будто он не переставлял ноги, а перетекал с места на место, копьё держал в обеих руках. Для него что лес, что руины — всё было угодьями, где нужно смотреть под ноги и держать уши открытыми. Следом шёл Батищев, чуть припадая на ногу, но спину держал так, словно шагал на плац, а не крался среди развалин с обломком ржавой железки вместо оружия. Я, Соня и Димон замыкали цепочку.

Ветер тянул со стороны реки, принося тяжёлый гул воды, разбивающейся об опоры рухнувшего моста. А потом ветер принёс запах дыма. И в этом дыме отчётливо угадывалась маслянистая нотка жареной рыбы.

Мой желудок, давно смирившийся с режимом строгой экономии, вдруг проснулся и свернулся в тугой узел. Во рту набежала слюна. Сзади о что-то споткнулся и сглотнул Димон.

— Лёх… — просипел он мне в спину. — Скажи, что это не голодные глюки. Там правда еда?

Я не ответил. Гром впереди предостерегающе поднял руку — стоять. Мы замерли у самого угла разрушенной надвратной башни. За ней открывался берег.

Я осторожно выглянул из-за щербатого камня.

Огонь, который мы видели ночью, и правда двигался — потому что горел на плоту. Грубая вязка из толстых веток, перетянутых ремнями и обрывками какого-то полиэтилена, теперь была привязана к чудом уцелевшему железному кольцу в каменной набережной и тяжело покачивалась на чёрной воде. Там же был закреплён едва тлеющий самодельный факел.

А на самом берегу, в нише между оградой набережной и основанием башни, горел костёр.

Возле него сидели люди. Трое. Не трёхглазые твари с барельефов, не бойцы Руслана. Просто люди.

Плотный, коренастый мужчина лет сорока пяти сидел на корточках спиной к нам и ворошил угли длинной палкой. Голова обрита наголо, щетина отросла и запустилась, куртка-ветровка была подозрительно чистой для этого мира. Рядом, на брошенном автомобильном коврике, сидела худая женщина с русыми волосами, стянутыми в низкий хвост, и что-то тихо говорила девочке-подростку — та сидела, подтянув колени к подбородку, и смотрела на огонь. Над углями, нанизанная на прут, шкварчала и капала жиром крупная рыбина.

Картина была настолько мирной, настолько из прежней жизни, что первую секунду я просто стоял и смотрел, не в силах связать её ни с каменными руинами за спиной, ни с лесом, полным тварей.

Потом мужчина повернул голову. Он не мог нас услышать — река шумела слишком громко, — просто оглянулся на проём между башнями по привычке. И увидел. Реакция была мгновенной. Он не закричал. Он отбросил палку, одним быстрым движением подбежал к своим вещам — в руке тускло блеснул массивный гаечный ключ.

— Стоять! — рявкнул он голосом, привыкшим перекрывать любой шум. — Шаг сделаете — черепа проломлю! Валя, назад!

Женщина вздрогнула, обернулась и тут же заслонила собой девочку, оттесняя её к стене. Та не закричала — только вцепилась матери в куртку, глядя на нас из-за плеча. В глазах у неё был испуг, но поверх испуга — жадное, совершенно детское любопытство.

Только тут до меня дошло, как мы выглядим со стороны. Пятеро измождённых, перемазанных грязью оборванцев. Батищев в рваной рубашке сжимает арматуру. Моя куртка в бурых пятнах засохшей крови. А посередине — заросший бородой Гром с копьём в руках, и по тому, как он его держит, сразу ясно: убивать этой штукой он умеет. Мы были похожи на банду одичавших мародёров, вынырнувшую прямиком из чужого кошмара.

Взгляд мужика прирос к Грому. Ключ в его руке дрогнул — он явно понимал, что против копья, даже самодельного, его железка не более чем гиря на верёвке, — но стоял так, чтобы полностью закрыть собой женщину и девочку. Умирать он, кажется, собирался дорого.

— Убери копьё, — тихо сказал я Грому, не оборачиваясь.

Охотник не пошевелился — он всё ещё прикидывал расстояние.

— Гром. Убери. Мы их напугали.

Он медленно, подчёркнуто плавно опустил остриё к земле, но древко из рук не выпустил.

Я сделал полшага вперёд, поднял пустые руки на уровень груди.

— Спокойно. Мы не нападём, — я старался говорить ровно, без резких нот. — Мы не местные. Мы такие же, как вы.

Мужик тяжело дышал, переводя взгляд с меня на Батищева, потом на Соню, которая стояла, сунув руки в карманы, и молча изучала их лица.

— Какие же вы, к чёрту, такие же? — выплюнул он. Мат он явно проглотил в последний момент, вспомнив про дочь. — Вы откуда тут взялись? Идите, откуда пришли!

— Из леса мы взялись, — я кивнул в сторону холмов. — Шли по старой дороге. А сюда попали так же, как и вы. Нас выкинуло в лес вместе с автобусом.

Женщина за его спиной подалась вперёд.

— Автобус? — голос у неё оказался тихим, но неожиданно твёрдым. — ПАЗик? Старый, с белой полосой?

Мужик дёрнул плечом, веля ей замолчать, но ключ опустил ещё на пару сантиметров.

— Да, — я почувствовал, как напряжение немного отпустило. — Он самый. Мы пассажиры. Я Алексей. Это Василий, Дмитрий, Сергей Николаевич и Соня.

Я нарочно назвал всех по именам — придать нашей жутковатой компании хоть какую-то человеческую форму. Безымянная банда пугает сильнее, чем люди с именами.

Мужик сплюнул под ноги.

— Анатолий, — буркнул он, не убирая ключа. — Это жена моя, Валентина. И Настя. И если кто дёрнется — я за себя не отвечаю.

— Не дёрнется, Анатолий, — вступил Батищев. Его спокойный, командирский тон подействовал не хуже ведра холодной воды. Бывший военный всегда чует рабочего человека, а рабочий человек — военного. — Мы заметили огонь и решили проверить. Запах еды почуяли.

Анатолий бросил взгляд на рыбу, с которой на угли капал жир, потом снова на нас. Недоверие никуда не делось, но логика начала брать своё: если бы мы хотели убить, то ударили бы из темноты, а не вышли на свет разговаривать.

Он медленно выпрямился, сунул ключ в карман куртки — но руку оттуда не вынул.

— Подходите. Только без резких движений. Оружие к стене положите.

Гром хмыкнул, но копьё послушно прислонил к стене. Батищев оставил свой прут рядом. Мы подошли к огню. Тепло ударило в лицо, а запах жареной рыбы стал таким плотным, что у меня закружилась голова. Димон смотрел на костёр так, будто там лежал слиток золота. Мы расселись по другую сторону огня, метрах в трёх от семьи. Анатолий остался стоять, возвышаясь над нами, как сторожевой пёс на привязи. Валентина держала Настю рядом, хотя девочка явно хотела рассмотреть нас поближе — взгляд то и дело цеплялся за проволоку на ботинках Димона, смущая последнего.

— Вы про автобус сказали, — Валентина заговорила первой, выбрав почему-то Соню как самую безопасную из нас. — Мы ехали следом. На «Ниве». И тут вдруг дождь стеной, туман этот проклятый… Муж по тормозам ударил, нас занесло — и всё. Темнота. Очнулись — машина в дереве, лобового стекла нет. А вокруг лес. И ни трассы, ни вашего автобуса.

— Вас закинуло в другое место, — кивнул я. — Мы осмотрели всё вокруг нашего автобуса, но «Нивы» там точно не было.

— Мы тоже в лесу, но там как-то… реже деревья стояли. Что-то вроде опушки, — Анатолий наконец присел на корточки, не сводя глаз с Грома. — Машина всмятку. Аккумулятор сдох, связи нет. Посидели сутки, поняли — спасатели не приедут. Собрали что уцелело, пошли вниз по склону. Вышли к реке. Я из сидений, ремней да сушняка плот скрутил. Думали — река выведет к людям. А вывела к этим развалинам.

Он мотнул головой на стены за нашими спинами.

— Город пустой. Ни души. Мы на берег вышли переночевать, костёр развести. Думали, утром дальше поплывём.

Я слушал его, и внутри росло странное чувство несовпадения. Он говорил о сутках у машины, о сборке плота, о сплаве по реке так, словно это было вчера.

— Постойте, — Соня, до этого молча смотревшая на огонь, подняла голову. В голосе прорезались те самые сухие, диагностические нотки. — Вы сказали: «посидели сутки». Когда была авария?

Анатолий нахмурился, будто в вопросе таился подвох.

— В пятницу вечером. Мы на выходные к тестю ехали.

— А сейчас, по-вашему, какой день?

— Воскресенье. Утро. Вторые сутки тут кукуем.

Слова повисли над костром. Я посмотрел на Соню, потом на Батищева. Лицо полковника закаменело. Димон перестал гипнотизировать рыбу и поправил съехавшие очки.

У нас шёл четырнадцатый день. Ровно две недели.

— Анатолий, — начал я, чувствуя, как слова вязнут во рту. — Мы попали в аварию в ту же пятницу. Но для нас… для нас прошло четырнадцать дней. Мы здесь уже две недели.

Анатолий посмотрел на меня, потом на Димона, на Грома. На лице у него медленно, но верно проступало выражение человека, окончательно убедившегося, что связался с психами.

— Какие две недели? — он скривил губы. — Вы белены объелись? Я считать умею.

— В нормальных условиях так не бывает, — Соня подалась вперёд, зацепившись за загадку и разом позабыв о напряжении собеседника. — Если точка входа одна, а разрыв во времени налицо — значит, дело в самом переносе. Либо время здесь течёт неровно, либо в момент попадания нас раскидало по разным…

— Так, стоп, — Анатолий выставил ладонь. — Какая аномалия? Вы из какой больницы сбежали?

— Толя, не надо, — Валентина тронула мужа за рукав, тревожно глядя на нас. — Посмотри на них. Они правда измождённые. За два дня так не обрастают и не худеют.

Она была права. Моя щетина превратилась в короткую бороду, лицо осунулось. Мы выглядели именно на две недели голодного выживания. Анатолий присмотрелся, и в глазах у него мелькнуло сомнение — но признать правоту жены значило признать, что мир сошёл с ума окончательно, а для такого человека, как он, это было немыслимо.

В этот момент в кармане куртки Насти что-то тихо щёлкнуло.

Девочка вздрогнула, достала вещицу, и я увидел то, чего не видел, казалось, целую вечность, — ровный, холодный свет включённого экрана телефона. От телефона тянулся провод к пауэрбанку.

Димон издал звук, похожий на всхлип, и подался вперёд так резко, что Анатолий снова потянулся к гаечному ключу.

— Господи… — прошептал наш бывший менеджер по продажам, глядя на светящийся экран почти с благоговением. — Он работает. У вас есть зарядка. У вас работает телефон.

Соня ничего не сказала, но я заметил, как дрогнули её пальцы. Только вчера её собственный телефон — последний дневник, последний способ держать в руках хоть что-то нормальное, — превратился в мёртвый кусок пластика. Она отвела взгляд и сжала губы. Смотреть на этот маленький светящийся осколок прежней жизни ей было тяжело — и это читалось без всяких слов.

— Связи всё равно нет, — Настя пожала плечами, убирая телефон. Голос у неё оказался чуть хрипловатым, без всякой робости. — Я только время смотрю. Восемь утра, кстати.

— И всё-таки две недели, — упрямо повторил я, глядя Анатолию в глаза. — Поверьте. Мы прошли ад. Лес кишит тварями, которых не должно быть. Мы находили кости... черепа с тремя глазницами. И мы здесь не одни.

Я коротко, без лишних подробностей, выложил всё: про лагерь у ПАЗика, про Батищева, который пытался держать порядок, про Руслана, который этот порядок сломал. Про конфликт, про ночной побег, потому что оставаться там было уже невыносимо. Говорил быстро, стараясь, чтобы факты говорили сами за себя.

Когда я закончил, надолго стало тихо — только река шумела да рыба потрескивала на углях, роняя капли жира.

Анатолий поднялся. Он больше не тянулся за ключом. Он смотрел на нас со смесью презрения и непоколебимого, упрямого неверия.

— Значит так, — сказал он, упирая руки в бока. — Трёхглазые черепа. Лесные монстры. Блатные, которые власть захватили. Я не знаю, чего вы там накурились в своём лесу, в какую секту сбились. Но я в эти игры не играю.

— Толя… — снова начала Валентина, но он оборвал её резким жестом.

— Молчи, Валь! Я семью тащу. Мне бредни у костра слушать некогда. Мы больше суток на плоту шли — ни одной вашей твари не видели. Этот город пустой. Но дорога есть, река есть — значит, дальше нормальные люди будут. Посёлок какой, или трасса.

Он обвёл нас тяжёлым взглядом.

— Мы вас не гоним. Сидите, грейтесь. Рыбу дожарим — половину отдадим, вы вон едва на ногах стоите. Но как солнце встанет как следует — мы грузимся и уходим. И вы с нами не пойдёте. Понятно?

Я хотел возразить. Но слова застряли в горле. Как убедить человека, который прожил здесь всего два дня и ещё не видел изнанки этого мира? Для него мы были грязными сумасшедшими, от которых лучше держаться подальше.

Настя молча переводила взгляд с напряжённой спины отца на мать, потом посмотрела на меня. В её глазах не было отцовского категоричного отрицания. Она видела и нашу грязь, и оружие, и наши глаза — и, кажется, понимала то, чего не хотел понимать взрослый мужчина: мы не сумасшедшие. Мы просто дольше здесь живём.

Гром молча смотрел на реку. Батищев сидел с непроницаемым лицом, слегка прищурившись. Димон сглотнул, не отрывая взгляда от рыбы. Спорить дальше не имело смысла. По крайней мере сейчас. Мы сидели по разные стороны одного костра, разделённые не тремя метрами гальки, а двенадцатью днями кошмара, и ждали, пока солнце окончательно взойдёт над чужим городом. Деваться до утра всё равно было некуда.

Рыба оказалась речной форелью или чем-то очень на неё похожим. Зажаренная на углях, без соли и специй, чуть припорошённая пеплом, она была лучшей едой в моей жизни. Белая мякоть разваливалась во рту, горячий жир обжигал нёбо, и я жевал медленно, изо всех сил удерживая себя от того, чтобы заглотить всё разом, вместе с костями. Димон издавал звуки, которые в приличном обществе сочли бы неприличными, а Гром расправлялся со своей долей быстро и без потерь, не роняя ни крошки.

Только Батищев ел аккуратно, мелкими кусками. И Соня — она больше смотрела на семью у воды, чем в свой кусок коры, служивший тарелкой.

Было на что смотреть.

Анатолий к своей порции даже не притронулся. Едва солнце окончательно выбралось из-за холмов, окрасив серые стены в ржавый цвет, он поднялся и молча пошёл к воде. Начал деловито собирать лагерь — со злой торопливостью человека, которому нужно занять руки, чтобы не сорваться. Скручивал брезент, с лязгом бросал инструменты в пластиковый ящик из-под автомобильной аптечки. Супруга суетилась рядом, подхватывая то, что он ронял, перевязывая узлы, стараясь не смотреть в нашу сторону. А вот Настя, тащившая к плоту сдутую резиновую подушку, то и дело оглядывалась. Уходить ей явно не хотелось. В глазах у неё плескался тот самый подростковый интерес к опасности, который всегда сильнее страха: мы были первыми живыми людьми, которых она увидела в этом мире, — грязными, вооружёнными, страшными, — и уплывать от нас в неизвестность на бревенчатой развалюхе казалось ей чудовищной скукой.

Анатолий с глухим стуком швырнул ящик на ветви. Плот качнулся.

Я дожевал последний кусок рыбы, вытер пальцы о джинсы и почувствовал, как внутри ворочается холодное раздражение.

Отпустить их сейчас значило позволить им убить себя — причём с особой обстоятельностью. Дальше река поворачивала в лес, а значит, шансы добраться до мифических «нормальных людей» равнялись нулю. Твари, которых мы встретили на опушке, сожрали бы их прямо на этом плавучем недоразумении.

Я поднялся. Гром, не переставая жевать, скосил на меня глаза, но промолчал. Я подошёл к кромке воды и остановился в паре шагов от настила. Анатолий как раз затягивал узел на какой-то стропе. Увидев меня, он дёрнул верёвку так, что брёвна скрипнули.

— Спасибо за завтрак, Анатолий, — сказал я ровно. — Серьёзно. Без него мы бы совсем оголодали.

— На здоровье, — буркнул он, не глядя. — Поели — идите своей дорогой. А мы своей.

Он перешагнул через сумку и потянулся к причальному кольцу, чтобы отвязать трос.

— Вы не знаете, что там, ниже по течению, — я не двинулся с места. — У вас нет ни карты, ни нормального оружия. Ключ на тридцать два против местной живности не сработает. Вы будете на воде, как на ладони. Течение быстрое. Напоретесь на камни или корягу — и уже не выберитесь.

Анатолий остановился, медленно выпрямился и развернулся ко мне всем корпусом. Лицо пошло красными пятнами, шея надулась. Страх и усталость последних двух дней наконец нашли выход — и выходом оказался я.

— Ты меня учить будешь, пацан? — он шагнул ближе, тяжело печатая шаг по гальке. — Я свою семью из машины вытащил. Я этот плот голыми руками связал. И я не собираюсь торчать здесь, чтобы моя жена и дочь слушали ваши сектантские байки про трёхглазых уродов!

— Это не байки.

— Да плевать мне! — он повысил голос, хотя старался не орать. — Я вижу то, что вижу. Пятеро оборванцев в пустом городе. Порядки тут свои устанавливаете, людей пугаете. Может, вы сами от этого вашего Руслана сбежали, потому что натворили чего? А теперь вам свежее мясо понадобилось? Припасы наши нужны? Рабочие руки?

Я слушал этот поток и чувствовал странное спокойствие. Он кричал от бессилия — его картина мира трещала по швам, а я стоял и пытался оторвать последний кусок скотча, на котором она держалась.

— Нам не нужны ваши припасы. И мы не секта, — сказал я тихо, вынуждая его прислушиваться. — Мы выжили только потому, что держались вместе и слушали тех, кто разбирается в лесу. Ваша лодка — это гроб. Вы плывёте вслепую.

Анатолий скривил губы в злой усмешке.

— Всё. Разговор окончен.

Он резко отвернулся, показав мне широкую спину в грязной ветровке, и шагнул к причальному кольцу.

Я не стал раздумывать. Просто выбросил руку вперёд и жёстко схватил его за плечо, дёрнув на себя. Для Анатолия это оказалось последней каплей. Он развернулся на пятках быстрее, чем я ожидал от человека его комплекции. Правая рука взлетела вверх, кулак сжался тяжело и мозолисто. Он замахнулся, намереваясь ударить мне в лицо. Я не отшатнулся. Не поднял руки для блока. Не потянулся за ножом. Просто остался стоять, глядя ему в глаза, не моргая. Его кулак замер в десяти сантиметрах от моего носа. Он ждал сопротивления, ждал драки, к которой привык, — а наткнулся на полную неподвижность.

— Бей, — сказал я негромко, без вызова, как будто просто констатировал факт. — Сломаешь мне нос. Выпустишь пар. А дальше что? Спихнёшь плот на воду, посадишь их туда и поплывёшь. А когда через пару километров из кустов на берег выйдет то, от чего мы бежали, — ты будешь отбиваться от него гаечным ключом? Или используешь его как весло, чтобы приплыть обратно?

Анатолий тяжело, со свистом втянул воздух через нос. Взгляд метнулся к моей переносице, потом снова в глаза.

— Твоё упрямство сейчас стоит три жизни, — добавил я, не повышая тона. — Не веришь нам — не верь. Но дай себе пару дней. Отдохните на твёрдой земле, выспитесь. Проверим, что там ниже по реке. Если через два дня решишь, что вода безопаснее — отвяжешь трос, и мы слова не скажем.

Пауза затянулась. Я видел, как в нём борются гордость и здравый смысл. Опустить кулак сейчас, перед чужаком, на глазах у жены и дочери, было для него нелегко.

И тут его супруга просто подошла вплотную, протянула руку и мягко, но уверенно обхватила запястье занесённой руки мужа.

— Толя, — сказала она. Одно слово, тихое, почти выдохнутое, но в нём было столько усталости и мольбы, что оно сработало лучше удара под дых.

Она смотрела на него снизу вверх — не с укором, с ожиданием. Она ждала, что он защитит их, а не убьёт ради принципа. Что-то в нём дрогнуло. Анатолий сжал челюсти, помедлил, будто преодолевая внутреннюю пружину, — и опустил руку. Валя тут же отпустила его запястье и отступила на шаг, давая пространство.

— Пару дней, — процедил Анатолий, глядя мне куда-то в плечо. — У плота крепления разболтались, надо перевязать по-человечески, на воде не смогу. Ждём два дня, чинимся. И чтоб вы, — он ткнул в меня толстым пальцем, — к моим девчонкам не лезли со своими байками. Увижу, что пугаете, — пришибу.

Он развернулся и пошёл к воде, делая вид, что ему срочно нужно проверить узлы. Одолжение сделано, лицо сохранено. Валя коротко, едва заметно кивнула мне и бросилась к плоту — распаковывать то, что только что упаковала, пряча за этой суетой облегчение.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал. Колени неприятно ныли от схлынувшего напряжения.

— А крючки-то из чего? — раздался сбоку ровный, почти светский голос.

Батищев подошёл к плоту с другой стороны, остановившись в паре метров от Анатолия. В руках он вертел тонкую, очищенную от коры ветку, будто случайно подобрал её с земли.

— Рыбу-то на что брали? — продолжил он тоном заядлого дачника, обсуждающего урожай с соседом. — Не руками же. Течение тут дурное, снасть нужна крепкая.

Анатолий, всё ещё кипевший, удивлённо поднял голову. Вопрос был настолько из другой, нормальной жизни, что он сбился с ритма.

— Из медной проволоки, — буркнул он после паузы, копаясь в ящике. — В багажнике катушка валялась. Согнул, заточил о камень. Леска — из ниток от чехлов, сплёл втрое. Наживка — личинки какие-то из-под коры.

— Толково, — Батищев одобрительно кивнул, присев на корточки у ящика, не пересекая невидимую границу. — Я в тайге как-то похожим манером с помощью часовой пружины выкручивался. А поплавок чем делали?

Они заговорили. Вернее, Батищев с холодным расчётом опытного переговорщика втягивал Анатолия в разговор о быте, переключая его с конфликта на что-то понятное и практичное.

Я отвернулся и пошёл обратно к костру.

Гром встретил меня равнодушным взглядом.

— Смело, но глупо, — сказал он, подбрасывая щепку в угли. — Он бы тебя десять раз пробил, пока ты ему в глаза смотрел. На такой дистанции не разговаривают.

— Запишу в блокнот, — хмыкнул я, садясь на камень.

— Рискованно, но результативно, — Соня протирала лезвие скальпеля куском ветоши. — Если бы он ударил, Гром бы его проткнул своей палкой. И мы остались бы с трупом, истеричной женщиной и ребёнком. Хорошо, что ты умеешь включать психотерапевта.

— Просто не хотел потом хоронить остатки, — я потёр плечо, ушибленное ещё вчера при падении в подвал. — Да и драться не люблю. Одного Гуся мне хватило.

Возвращаться в наш «бункер» с барельефами на другом конце площади никто не захотел. Решили разбить временную стоянку прямо здесь, у реки: башня защищала от ветра, рядом была вода, а главное — Анатолий мог держать свой драгоценный плот в поле зрения, что сразу снижало его тревожность процентов на пятьдесят.

Следующие два часа ушли на то, чтобы наладить подобие общего быта. Это напоминало осторожный танец: обе группы двигались медленно, стараясь лишний раз не пересекаться траекториями. Мы разложили свои скудные пожитки. Анатолий с Валей перенесли вещи с плота: помимо ящика с инструментами у них нашлись два пледа, пустая, но бесценная канистра и моток хорошего капронового троса.

Контакт налаживался через вещи — так проще, чем через слова.

Димон, помявшись в стороне, подошёл к Анатолию, который сосредоточенно выпрямлял погнутый гвоздь на камне.

— Извините, — Димон переступил с ноги на ногу, выставляя вперёд правый ботинок, больше похожий на кокон из проволоки и грязи. — У вас пассатижей случайно нет? А то у меня тут вся конструкция отваливается, больно ходить.

Анатолий поднял на него тяжёлый взгляд, оценил нелепый вид бывшего менеджера, его очки с примотанной скотчем дужкой, убитую обувь — и вздохнул так, будто на него свалили всю тяжесть мира.

— Скидывай, — он отложил гвоздь. — Давай сюда свои лапти. Что-нибудь придумаю.

Пока Анатолий с хмурым видом раскручивал проволоку на ботинке Димона, Валя занялась сушкой. Натянула трос между выступом стены и сухим бревном, которое приволок Гром, и стала развешивать влажную одежду. А её дочь, Настю тянуло к Соне, как магнитом. Девочка безошибочно вычислила в ней человека, который знает, как здесь всё устроено, но при этом не выглядит страшным.

— А вы правда врач? — Настя присела рядом с Соней, перебиравшей аптечку.

— Я фельдшер. Учусь на медсестру, — коротко ответила Соня, не поднимая глаз.

— А что у того дяди с одеждой? Кровь запёкшаяся.

Соня на секунду замерла с упаковкой пластыря в руках и скосила глаза в мою сторону.

— Споткнулся, — сухо сказала она. — Здесь легко споткнуться. Под ноги надо смотреть.

Я сидел у стены, наблюдая за этим странным симбиозом. Мы всё ещё были двумя разными стаями, но общая территория и потребность в тепле брали своё.

Гром подошёл неслышно, остановился рядом, глядя на реку, искрившуюся под утренним солнцем.

— Солнце высоко. Тепло пошло, — произнёс он свой обычный прогноз погоды, за которым всегда стояло что-то ещё.

— Пора, — понял я.

— Пора, — кивнул он. — Сидеть на месте — ждать, когда за тобой придут. Пойдём посмотрим, кто тут жил, пока нас не было.

Я поднялся, отряхнул джинсы.

— Дим! — окликнул я. — Обулся? Пойдёшь с нами на прогулку.

Димон, только что с гордостью разглядывавший аккуратно стянутый носок ботинка, вскинул голову. Лицо у него вытянулось.

— А может, я тут на охране периметра останусь? — спросил он с надеждой. — У меня же функционал… могу дрова сортировать.

Анатолий хмыкнул, убирая пассатижи в ящик.

— Иди гуляй, сортировщик. За девчонками я сам присмотрю.

Батищев тут же взял на себя командование стоянкой, определив сектора обзора и место для костра. Анатолий не возражал — отставной вояка ему явно нравился.

Мы втроём — я, Гром и Димон — пошли вглубь города, подальше от реки.

Разведка началась с ближайших улиц. При свете дня опустевший город потерял часть ночной жути, но приобрёл кое-что похуже — совершенную, ничем не разбавленную пустоту. Это был квартал для бедноты, или для рабочих. Дома лепились друг к другу вплотную, образуя узкие каменные кишки переулков. Блоки здесь были мельче и обработаны грубее, чем на площади. Окон почти не было — только вентиляционные щели под самыми крышами, многие из которых давно провалились, обнажив трухлявые стропила.

Мы шли по центру улицы, стараясь не наступать на сухие ветки. Здесь было тише, чем в лесу, но не той тишиной, что дышит и живёт: лес хотя бы скрипел и шелестел, а этот город умер давно и надёжно. Слышны были только наши шаги да сбивчивое дыхание Димона за спиной.

Природа брала своё без всякой жалости. Деревья, выросшие прямо из мостовой, разворотили каменные плиты, как картон. В одном месте мы увидели сосну, ствол которой буквально врос в стену дома, разорвав кладку надвое — толстые корни оплели серые блоки, точно щупальца.

Гром шёл впереди, то и дело останавливаясь и принюхиваясь, копьё держал наперевес. Мы заглядывали в открытые дверные проёмы — и всюду одно и то же: пусто. Ни остатков мебели, ни брошенной утвари, ни костей.

— Такое чувство, будто перед отъездом они даже обои содрали, — прошептал Димон, заглянув в очередной тёмный провал. — Если это была эвакуация, то очень организованная. Никто в панике чайники не бросал.

— Или их забрали те, кто пришёл после, — тихо ответил я, оглядывая пустую комнату с полом, засыпанным рыжей хвоей.

Мы свернули за угол, вышли на небольшое расширение улицы, похожее на тупиковый дворик.

И тут Гром резко остановился. Я тоже замер на полушаге, рука сама легла на рукоять ножа. Димон сзади врезался мне в спину, тихо охнув.

Гром смотрел вниз, на землю.

Я проследил за его взглядом. Поперёк дворика, там, где каменные плиты уступили место влажной земле и мху, тянулась борозда. Глубокая, свежая. Мох был содран до чернозёма. Это был не след от колеса и не отпечаток лапы — выглядело так, будто что-то очень тяжёлое волокли по земле, и совсем недавно: комья грязи по краям борозды ещё не успели подсохнуть на утреннем солнце.

Гром медленно опустился на одно колено, не касаясь следа, присмотрелся. Потом поднял глаза на меня, и ничего хорошего в этом взгляде не было.

— Этой ночью, — сказал он. — Звери так не ползают.

Он повёл взглядом дальше, вдоль борозды. След уходил прямиком к чёрному провалу самого крупного здания в конце дворика — с широким входом.

Мы вернулись к нашему дому-бункеру ближе к вечеру, молча переваривая увиденное. Город был пуст, но не заброшен. И мне совсем не хотелось встречаться с тем, кто оставил на земле эту борозду. К нашей идее перебраться в каменные стены Анатолий отнёсся с предсказуемым подозрением, но когда Батищев показал ему толщину кладки и узкий дверной проём, рабочая логика победила упрямство. К сумеркам обе группы уже устраивались в просторной комнате второго этажа. Плиту, закрывающую ход в подземелье, для надёжности завалили кусками битого камня и старыми балками. Толян, как его теперь все называли, осмотрев барельефы, только мрачно сплюнул, но комментировать не стал — молча помог таскать камни.

Я стоял у входа, прислонившись спиной к косяку, и смотрел, как на площадь ложатся длинные сизые тени. Внутри Валя раскладывала остатки рыбы, Настя помогала ей, то и дело поглядывая на Соню, которая при свете тусклого луча из окна перебирала самодельные бинты.

Сзади раздалось знакомое шарканье повидавших жизнь итальянских ботинок.

Димон подошёл, потоптался рядом, выглянул на пустую улицу, почесал отросшую щетину. На лице у него было то самое выражение, с каким в офисе обычно просят прикрыть перед начальством за опоздание.

— Лёх, — начал он вполголоса, оглянувшись через плечо, хотя до остальных было метров шесть. — Слушай. Можно тебя на два слова? Чисто по организационному вопросу.

Я вопросительно поднял бровь, но отлепился от стены, и мы отошли в тень дверного проёма.

— Что случилось? Подошва отвалилась окончательно?

— Да подошва ладно, Толян её намертво прикрутил, — Димон замялся, поправляя очки. Перевёл взгляд на ботинки, потом снова на меня. — Я тут анализировал микроклимат в коллективе. Ну, знаешь — замкнутое пространство, стресс, всё такое. Важно понимать, кто на каких позициях играет, чтобы не было... конфликта интересов.

Я смотрел на него, пытаясь выловить суть из этого мусора.

— Дим. Переведи на русский.

Он шумно выдохнул.

— Соня, — выпалил он шёпотом, снова стрельнув глазами в сторону комнаты. — Что ты о ней думаешь? В смысле... у вас там ничего не намечается?

Вопрос оказался настолько внезапным, что я не сразу нашёлся с ответом. Голова, последние две недели занятая вычислением съедобных корней, оценкой остроты самодельных копий и подсчётом трёхглазых черепов, просто не держала под рукой подходящей папки для такого файла.

Я посмотрел на Соню сквозь дверной проём. Она сидела на корточках, короткие тёмные волосы падали на лоб. Вчера она без колебаний прикрывала мне спину со скальпелем в руке. Завтра, если мне оторвёт руку, она хладнокровно перетянет культю жгутом.

— Соня — отличный товарищ, — ответил я, сам удивившись, насколько легко это прозвучало. — Человек, к которому я повернусь спиной и не буду ждать удара. Вот и всё. Никаких романтических интересов у меня нет.

Я сделал крошечную паузу, прислушиваясь к себе. И правда — не было. То ли лес выжег всё лишнее, то ли я просто видел в ней равного партнёра по выживанию, а не девушку.

Димон уставился на меня, моргнул — и плечи у него ощутимо опустились. Вся нервная суета разом улетучилась, сменившись важным видом.

— Понял, — солидно кивнул он, хлопнув меня по плечу так, будто мы только что подписали контракт на миллион. — Принял к сведению. Спасибо за прозрачность, партнёр. Это многое проясняет.

Он заговорщически подмигнул — жест, смотревшийся до крайности нелепо на его исхудавшем, грязном лице, — и деловито зашагал обратно в комнату.

Я хмыкнул, глядя ему вслед. Димон, человек, способный упасть в обморок от хруста ветки в темноте, всерьёз собрался ухаживать за девушкой, которая смотрит на людей как на набор анатомических уязвимостей. Ирония была настолько густой, что я впервые за день позволил себе короткую усмешку. Пусть пробует. В конце концов, если мы начнём думать только о том, как не сдохнуть, мы очень быстро перестанем быть людьми.

***

На следующее утро мы сидели кругом на каменном полу. На брезенте лежал общий завтрак: остатки вчерашней рыбы, пара фиолетовых клубней, запечённых в золе, и несколько сухих галет из запасов Анатолия. Толян выдал их без прежней злобы — молча выложил в центр, поделив поровну на всех. Ночёвка под одной крышей сделала своё дело: мы перестали быть для него сектантами и превратились в соседей по несчастью.

Батищев жевал галету, вполголоса планируя графики дежурств и разведки дальних улиц. Гром свою порцию съел быстрее всех и теперь сидел чуть поодаль, опираясь на копьё; взгляд его, обычно скользящий, застыл на потухших углях. Он ждал, пока мы доедим.

Когда Толян убрал пустую банку из-под рыбы, Гром заговорил.

— Я ухожу, — ровно сказал он своим глубоким басом. Не «мы уходим», не «надо подумать» — просто факт. — Сегодня. Обратно в лес.

Батищев перестал жевать. Толян нахмурился, переводя взгляд с охотника на меня — явно ожидая, что я стану спорить.

— За нашими, — так же ровно продолжил Гром, глядя на угли. — За теми, кто остался у Руслана. Они не знают, что есть этот город. Ждать здесь, пока Руслан их доест, я не буду.

Димон поперхнулся клубнем и закашлялся.

— Один? — прохрипел он, стуча себя по груди. — Гром, ты рехнулся? Мы там еле прорвались. А те твари на опушке? Да они тебя на запчасти разберут!

— Впятером мы шумели, как стадо кабанов, — спокойно ответил охотник, даже не взглянув в его сторону. — И воняли на версту. Один человек в лесу — это тень. Пройду там, где вы ветки ломали. Обойду хищников. Спрячусь, если надо. Потащу вас — снова нарвёмся. Пойду один — обернусь вдвое быстрее. Выведу тех, кто захочет идти. За себя постоять сумею.

Соня отложила клубень. Лицо оставалось бесстрастным, но пальцы машинально стиснули край куртки.

— Сколько времени займёт дорога туда и обратно? — спросила она сухо, сразу переходя к делу.

— День туда. Ночь на подход и разговор. Дня два обратно, если пойдут быстро, — Гром прикинул в уме. — Трое суток. Если через четыре дня нас не будет у опушки — значит, не вышло.

Анатолий, ещё вчера грозившийся проломить нам головы, медленно потёр бритый затылок. Он смотрел на Грома уже не со страхом, а с тяжёлым, практичным уважением, каким рабочий человек привык оделять тех, кто берёт на себя самую грязную работу.

— Слышь, сибиряк, — хрипло сказал Толян. Он порылся в своём ящике и выудил моток плотного зелёного паракорда. — На вот. Верёвка надёжная, держит тонну. Силки поставить, связать кого — если придётся. Мне пока и старых ремней хватит.

Гром посмотрел на моток, коротко, без улыбки кивнул и сунул верёвку за пазуху.

— Добро.

Я сидел и молчал, а внутри всё скреблось. Отпустить Грома означало остаться без нашего главного калибра, без человека, который читал этот мир, пока мы лишь слепо тыкались по углам. Но логика у него была железная. Я сам вчера говорил, что мы не можем бросить людей. И знал: если пойду с ним, буду только гирей на ногах.

Я сунул руку в карман джинсовки. Пальцы нащупали холодную рукоять. Я вытащил нож Андрея — тот самый, с удобным хватом, что столько раз выручал меня с самого побега, — и протянул рукоятью вперёд.

— Возьми. В ближнем бою пригодится. И если встретишь Андрея — покажешь ему нож. Он поймёт, что это не пустые слова, раз ты пришёл с его клинком.

Гром взял нож, взвесил на широкой ладони, большим пальцем проверил заточку.

— Туповат стал, — хмыкнул он, но нож аккуратно заткнул за пояс.

Долгих прощаний не было. Лес не терпит сантиментов, и Гром их тоже не терпел. Он поднялся, проверил крепление наконечника, поправил лямку тощего мешка.

— Огонь днём не жгите, — бросил он, глядя на меня. — В подвал не лезьте. И не расслабляйтесь. Камень — не броня.

Он повернулся и шагнул в дверной проём, растворяясь в утреннем тумане. Я вышел следом, остановился на крыльце. За мной вытянулись Соня, Димон и Настя. Мы смотрели, как высокая, чуть сутулая фигура пересекает площадь тем самым скользящим шагом, не производя ни звука. Серые плиты сливались с туманом, и уже через полминуты Гром превратился в тёмный силуэт на фоне разрушенных ворот, а затем и вовсе исчез, будто лес его проглотил.

Без него мы разом почувствовали себя маленькими и уязвимыми.

— Ну, — нервно кашлянул Димон, переминаясь с ноги на ногу. — По крайней мере, он не сказал «я скоро вернусь». В кино после такой фразы обычно не возвращаются.

Я хотел сказать ему заткнуться, но не успел.

Настя, стоявшая чуть впереди, вдруг резко вскрикнула. Рука взметнулась вверх, указывая на противоположную сторону площади, туда, где возвышалось длинное двухэтажное здание с проваленной крышей.

— Там! — выдохнула она, и в ломающемся подростковом голосе прорезался неподдельный испуг. — Там кто-то был!

Оцепенение слетело с меня мгновенно. Рука дёрнулась к поясу — туда, где ещё пять минут назад висел нож. Пусто. Я сжал кулаки, вглядываясь в серый фасад. Второй этаж. Три узких окна, похожих на бойницы. Темнота внутри была густой, непроницаемой. Ни движения, ни звука — только клочья тумана лениво тянулись вдоль кладки.

— Где? — напряжённо спросил я, не сводя глаз с окон.

— В крайнем правом, — Настя попятилась, инстинктивно спрятавшись за мою спину. — Я видела тень. Оно просто стояло и смотрело вниз. А когда я крикнула — дёрнулось назад, в темноту.

Мы смотрели. Ветер свистел в разрушенных арках, гоняя сухие листья по брусчатке. Никаких теней, никаких силуэтов.

— Насть, это туман, — Димон попытался выдавить смешок, но вышло жалко. — Местная система кондиционирования барахлит. Знаешь, как тени на камнях играют? Главное правило любого хоррора — не верь периферийному зрению.

Он болтал, чтобы заглушить страх. Я щурился, обшаривая взглядом каждый дюйм чёрного провала. Разум требовал логики: Гром только что ушёл, все на нервах, девочка напугана новым миром — скорее всего, обман зрения.

Я медленно опустил руки.

— Здесь никого нет, Настя, — сказал я как можно спокойнее, оборачиваясь к ней. — Это просто пустые стены. Мы вчера там всё осмотрели. Никого нет.

Девочка неуверенно кивнула, но её взгляд был прикован к окну.

Я уже отвернулся от здания, собираясь скомандовать всем внутрь.

И в этот момент Соня, стоявшая позади, тихо, так, чтобы услышал только я, добавила:

— Наверное.

Всего одно слово. По спине у меня прошёл холодок. Я не стал оборачиваться к окну. Я и так знал: за нашими спинами, в опустевшем городе, снова стало на одного наблюдателя больше. А охотника с копьём между нами и им уже не было.

Глава 3

С тех пор как Гром ушёл в лес, минули ровные сутки.

Ждать в пустом каменном городе оказалось тяжелее, чем тащиться через чащу с рюкзаком за спиной. Когда идёшь, есть хотя бы иллюзия власти над судьбой: сам выбираешь, куда поставить ногу, сам решаешь, куда свернуть, всё внимание уходит на то, чтобы не оступиться. Когда сидишь на месте, всё внимание уходит на то, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей — а город и без того молчит так, что вторить особо нечему.

Батищев с рассвета обходил соседние переулки, упрямо вычерчивая в голове какую-то свою карту — то ли тактическую, то ли просто чтобы занять руки. Соня возилась с самодельными фильтрами: уголь из костра, обрывки ткани, терпение святой. Димон пытался ей помогать, но в основном производил шум, от которого у всех потихоньку начинал дёргаться глаз. Я же слонялся без дела. Старая привычка наблюдателя — сидеть на задней парте и смотреть, как другие делают ошибки, — снова подняла голову. Только теперь в этом не было ни капли покоя, и теперь мне нужно было занять руки, пока мысли не выели в черепе дыру.

Я спустился к реке.

Толян, как его теперь все называли, сидел на корточках у самой воды, спиной ко мне, и с остервенением подтягивал узлы на своём драгоценном плоту. Плот был для него чем-то вроде гаража в прошлой жизни: место, где всё понятно, где есть гайки, тросы и простая механика — а не трёхглазые скелеты и странные твари.

Я остановился в паре шагов, слушая, как вода бьётся об опоры моста. Пахло сыростью, илом и мокрым старым деревом.

— Анатолий, — позвал я.

Его плечи чуть напряглись. Не торопясь дотянул капроновый шнур, завязал двойным узлом, дёрнул на разрыв — и только потом повернул ко мне заросшее щетиной лицо. Взгляд у него был тяжёлый, исподлобья.

— Чего тебе, студент? — голос заскрипел, как несмазанная петля. — Если опять лесную философию заливать пришёл — иди к очкастому. У меня дел по горло.

— Я по делу, — я сунул руки в карманы, стараясь не ёжиться под речным ветром. — Жрать охота. Ягоды — это хорошо, но долго на них не протянешь. Научи рыбачить.

Толян окинул меня взглядом с ног до головы. Оценил джинсовую куртку, кроссовки, руки — сплошь ссадины вперемешку с мозолями, но всё равно выдающие человека, который тяжелее мышки в жизни не поднимал. Уголок рта у него дёрнулся в кривой усмешке.

— Рыбачить, значит. А что так? Ваш сибирский рэмбо ушёл, и вы теперь без няньки с голоду пухнете?

— Вроде того, — согласился я спокойно. — Без няньки. Потому и пришёл к специалисту. Рыбу вчера добыл ты.

Точное попадание. Лесть, завёрнутая в констатацию факта. Толян хмыкнул, отвернулся к плоту, переложил моток верёвки. Ему явно не хотелось тратить время на чужака — но то, что за помощью пришли именно к нему, признав его здешнее старшинство, сработало лучше любых уговоров. В этом безумном мире он на секунду словно бы стал бригадиром, к которому подослали бестолкового стажёра.

— Специалисту, скажешь тоже, — проворчал он, поднимаясь и отряхивая колени. — Специалисты на катерах с эхолотами сидят. А мы тут говно и палки осваиваем. Ладно. Пошли, добытчик. Только если начнёшь скулить, что ручки испачкал, — в реку выкину.

Учёба началась не у воды, а у старого, наполовину сгнившего бревна, вросшего в берег поодаль от полуразрушенной башни. Толян сунул мне кусок толстой медной проволоки, выдранной, судя по виду, из автомобильных внутренностей, и плоский обломок камня. Сам сел рядом.

— Гни крючок, — скомандовал он. — Загиб делай резче, тут не пруд с карасями, течение тащит будь здоров. Край расплющь о камень, чтоб вышла зазубрина, а то рыба сойдёт, как только дашь слабину.

Я взялся гнуть неподатливую медь. Пальцы от холода слушались плохо, проволока выскальзывала, камень крошился. Толян наблюдал за моей вознёй с видом человека, доживающего последние спокойные дни в этом жестоком мире.

— Дай сюда, — он выхватил проволоку. Его толстые, во въевшемся, кажется, ещё с прежней жизни мазуте пальцы согнули медь двумя движениями, пару раз стукнули камнем — и в руках у него оказался кривой, уродливый, но вполне пригодный к делу крючок. — Теперь... ты вообще завязывать умеешь? Леску плести умеешь?

— Видел вчера, как ты плёл.

— Видел он. Ладно, дам тебе свою запасную. А теперь — самое приятное.

Он пнул гнилое бревно. Кусок трухлявой коры отвалился, обнажив тёмную влажную древесину, и потянуло гнилью и прелой землёй.

— Ковыряй.

Я наклонился. Под корой копошились бледные жирные личинки размером с мизинец. Зрелище так себе — но после фиолетовых клубней и ночёвки в лесу по соседству с местной фауной пара жуков дрожи уже не вызывала. Я собрал штук пять в пустую жестянку, которую Толян сунул мне в руки. Личинки оказались холодными и неприятно упругими на ощупь.

— Гляди-ка, не сблевал, — одобрительно, хоть и с обычной своей издёвкой, хмыкнул Толян. — А то ваш этот... Дмитрий. Недавно подошёл, посмотрел, как я насаживаю, позеленел и убрёл. Хоть в ботинках своих больше не путается, и на том спасибо.

— Димон не по этой части. Он по коммуникациям, — сказал я, вытирая пальцы о штаны.

— По балабольству он, а не по коммуникациям, — отрезал Толян. Злобы в голосе не было — скорее усталая констатация факта. — У меня на автобазе таких полконторы сидело. Спустятся в цех, ткнут пальцем в лужу масла, составят акт — и обратно кофе пить. А как кардан клинит на трассе — сразу «Толя, спасай, горим».

Он умолк, привязывая крючок к плетёной леске, и я вдруг понял: это была не просто жалоба. Он скучал по автобазе, по понятным неприятностям, по разгильдяям из конторы, по маслу и карданам. Здесь, где иногда сбоила сама логика привычного нам мира, ему не хватало обычных человеческих глупостей.

Мы вышли к воде. Толян нашёл длинную, в меру гибкую ветку и привязал к её концу леску.

— Значит так, — он встал у кромки, указывая на реку. — Видишь, где вода буруном идёт? Там под водой камень. За ним течение слабее, крутит обратку. Рыба там стоит, ждёт, пока в пасть что-нибудь принесёт. Насаживай.

Я достал личинку. Она извивалась, выскальзывая из замёрзших пальцев. Попытался проткнуть крючком — медь соскользнула, задев только шкурку, белая слизь брызнула мне на палец.

Толян тяжело вздохнул, подошёл вплотную, взял мои руки своими, жёсткими как наждак, и перехватил пальцы.

— Держишь, будто пипетку в аптеке, — проворчал он, силой направляя мою руку. — Жёстче. Это не операция, а личинка. Протыкай под голову, выводи через брюхо, чтоб жало торчало наружу, а не пряталось. Вот так.

Он отпустил меня. Личинка надёжно сидела на крючке.

— Закидывай чуть выше камня. Леску держи внатяг, палец клади на удилище, чтоб удар почувствовать. Поплавка тут нет, всё на ощупь. Понял?

Я закинул леску. Самодельное грузило из гайки булькнуло в тёмной воде, течение сразу выгнуло шнур дугой. Я замер, глядя туда, где леска уходила под воду, и положил указательный палец на шероховатое дерево, как подсказал Толян. Минуты тянулись. Река шумела. Ветер забирался под куртку, выстужая спину. Толян стоял рядом, курил какую-то немыслимую самокрутку из сухих листьев, найденных в руинах, и время от времени сплёвывал в воду.

— Руку не напрягай, — бросил он минут через пять. — Сведёт. Стой расслабленно, но не зевай.

Я опустил плечи. Странно, но рядом с этим хмурым мужиком было легче, чем с Батищевым. От полковника всегда веяло оценкой твоей пригодности к бою. От Толяна веяло одним: ты либо работаешь, либо мешаешь работать.

— Толя! — донёсся со стороны руин звонкий голос Вали. — Толь, иди сюда, тут нужно одну штуку передвинуть!

Толян поморщился, затушил самокрутку о каблук и сунул окурок в карман.

— Ну всё, воспитательный процесс окончен, — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не выронил удочку. — Дальше сам. Не маленький. Учись. Только бди.

Он развернулся уходить, но вдруг остановился, глядя на тёмно-свинцовую воду.

— И вот ещё, Лёха, — голос стал тише. — На воду смотри, но и по сторонам поглядывай. Вода здесь тёмная, глубокая. Не всё, что в ней плещется, — рыба. Понял меня?

Я посмотрел на него, потом на реку.

— Понял.

Он кивнул сам себе и тяжело зашагал по гальке к площади, оставив меня одного на берегу.

Я остался слушать шум течения. Минут через пять руки начали затекать, и я осторожно сел на плоский валун у кромки воды, не ослабляя натяжения лески. В голове стало подозрительно пусто — и это было приятно. Ни мыслей о Руслане, ни о Гусе, ни о людях, ждущих помощи где-то там, где я их оставил. Ни подсчётов, сколько километров успел пройти Гром. Толян ушёл, унёс с собой свои предупреждения про тёмную воду, и я остался наедине с рекой, которая, в отличие от людей, ничего от меня не требовала — только терпения. Я, отчисленный со второго курса за то, что мне было «скучно» слушать лекции по макроэкономике, сидел в разрушенном городе неизвестного мира и с усердием, достойным лучшего применения, пялился на плетёную нитку, уходящую в ледяную воду. Видел бы меня сейчас декан — выдал бы диплом экстерном, просто за способность довести дело до конца. У жизни своеобразное чувство юмора: расставляет приоритеты с изяществом кувалды.

Вода завораживала — чёрная, с редкими белыми барашками там, где поток разбивался о камни. От неё тянуло холодом, забиравшимся под одежду. Я перехватил удочку поудобнее, чувствуя, как немеют пальцы, и мысли, как назло, снова потекли не туда: где сейчас Гром? Нашёл обходную тропу? Успел выйти к лагерю засветло — или сидит в мокрых кустах, слушая, как под чужими лапами ломаются ветки? Я тряхнул головой, отгоняя их. Толян прав: смотри на леску. Упущу рыбу — придётся возвращаться к галетам под насмешливыми взглядами.

Время шло. Леска подрагивала от течения, но того самого «удара», о котором говорил Толян, не было. Веки потяжелели. Ровный гул реки убаюкивал не хуже колыбельной, размывая границу между явью и дрёмой.

Плеск.

Звук был коротким, но отчётливым — и он не вписывался в ритм реки. Я распахнул глаза. Леска стояла неподвижно. Звук шёл не спереди, из-под воды, а левее, метрах в двадцати выше по течению, там, где берег делал изгиб, и каменная набережная обрывалась в густые заросли местного подобия ивняка, спускавшегося прямо к воде.

Я не двигался, стараясь дышать через раз. Река шумела, ветер шелестел сухими листьями в руинах за спиной. Может, показалось? Подмыло берег, кусок земли упал в воду?

Плеск. Хлюп.

На этот раз громче. Тяжелее. Будто нечто крупное вытащило из воды ногу и снова опустило её в вязкое дно.

Сердце заколотилось так, что стук, казалось, было слышно на другом берегу. В памяти тут же всплыла глубокая рваная борозда в переулке, которую мы нашли вчера с Громом. То, что оставило её, точно не было мелкой дичью. И предупреждение Толяна пришлось как нельзя кстати. Первым порывом было заорать, позвать Батищева и Толяна. Но я представил, как они прибегут, а из кустов выплывет какая-нибудь коряга. Выставлю себя идиотом, поднявшим тревогу на пустом месте. А если это не коряга — крик может спровоцировать тварь на атаку.

Я бесшумно опустил удочку на валун, придавил леску камнем, чтобы не унесло течением. Оружия у меня не было — нож Андрея ушёл в лес вместе с Громом. Я огляделся, стараясь не делать резких движений. В шаге от меня, в куче мусора, торчал обломок ржавого штыря — толщиной в палец, длиной по локоть. Когда-то, судя по виду, часть ограды. Я медленно поднялся, не сводя глаз с зарослей, и потянулся за штырём. Металл холодил ладонь. Тяжёлый. Как дубинка — сгодится, а колоть им — вряд ли, конец слишком тупой.

Пригнувшись, я двинулся вдоль кромки воды к изгибу берега. Галька под кроссовками предательски скрипела, поэтому я перебирался по крупным валунам, стараясь переносить вес плавно. Уроки Грома не прошли даром — хоть до его бесшумности мне было как до луны.

Я подошёл к кустам вплотную. Густые переплетённые ветки с узкими серыми листьями закрывали обзор полностью. За ними снова раздался хлюпающий звук — теперь совсем близко, метрах в пяти. Следом — тяжёлое, влажное сопение.

Пальцы стиснули ржавое железо. Кровь застучала в висках, обостряя слух. Я понимал, что лезть туда — верх идиотизма, что нужно развернуться и тихо уйти. Но ноги будто вросли в берег. Если эта тварь здесь, у самой нашей стоянки, — мы должны знать, с чем имеем дело. Я сделал последний бесшумный шаг, протянул левую руку, нащупал развилку толстых ветвей — и осторожно потянул их в стороны, чтобы выглянуть в щель. Листья были холодными и скользкими. Я присмотрелся, готовясь увидеть в просвете уродливую морду в костяных наростах или, на худой конец, спину дикого кабана. Мышцы уже напряглись для удара штырём.

Ветки разошлись с тихим шорохом.

Никаких костяных наростов. Бледная, покрытая мурашками человеческая спина.

Соня стояла по пояс в воде. Не плескалась, не плавала — просто смывала с себя двухнедельную грязь этого проклятого леса. Вода была ледяной, это читалось по тому, как напряжены её плечи, как резко, почти зло она тёрла руки и шею куском жёсткой ткани. Ни грации, ни кокетства — просто уставший, замёрзший человек, дорвавшийся до возможности почувствовать себя чистым. Тёмные мокрые волосы облепили затылок, лопатки резко выступали под кожей при каждом движении.

Мой внутренний радар опасности мгновенно вырубился, уступив место чему-то куда более неуместному. Остатки воспитания, чувство такта, инстинкт самосохранения — всё это разом заорало: «Отпусти ветку, идиот, разворачивайся и уходи тихо». Я должен был уйти. Но на одну до неприличия долгую секунду замер — не из похоти, а из какого-то глупого, тянущего чувства нормальности. В мире, где всё вокруг пыталось нас убить, где каждое движение диктовал страх, эта бытовая, уязвимая сцена казалась осколком прошлой жизни. Я просто стоял и смотрел, как с её плеч стекает вода, чувствуя себя редкостным придурком. «Отличная работа, Воронов, — мелькнула едкая мысль. — Наблюдатель высшей категории. Теперь ты ещё и вуайерист на руинах цивилизации».

Я начал разжимать пальцы, чтобы бесшумно вернуть ветки на место — и тут прямо над правым ухом раздался голос.

— И что же ищет смотрящий в этих тенях?

Голос был спокойным, с лёгким шелестом — так шуршит старый пергамент или сухой камыш на ветру. И в нём звучало откровенное, почти детское любопытство.

От неожиданности меня дёрнуло, будто ударило током. Правая нога, стоявшая на скользком, облепленном илом камне, поехала в сторону. Я замахал свободной рукой, попытался удержаться — не вышло. С позорным хлюпаньем я рухнул на бок. К счастью, не в саму реку, где стояла Соня, а в прибрежную заводь по эту сторону кустов — в ледяную кашу из воды, гниющей ряски и чёрного ила. Штырь со звоном отлетел на камни. Грязная вода хлынула за шиворот, мгновенно остудив спину.

За кустами раздался резкий всплеск.

Соня не закричала. В этом была вся она — она не тратила воздух на визг. Я услышал, как она рванула из воды на берег, с треском ломая мелкий кустарник, и различил сухой шорох ткани — видимо, схватила одежду, не пытаясь даже вытереться, и стремительно отступила в глубь руин. Любой в её положении, услышав за спиной тяжёлый грохот, решил бы, что подкралась местная живность.

Я сидел в жиже, отплёвываясь от тины. Джинсы промокли и отяжелели, куртка превратилась в мокрый ком грязи. Злость вспыхнула мгновенно. Димон. Точно его дебильная шутка — решил подкрасться и напугать. Я его утоплю в этой же луже...

Я резко поднял голову, стирая грязь с лица, и открыл рот, чтобы высказать всё, что думаю. Слова застряли в горле. Я снова сел в ил.

Метрах в трёх, на плоском сером валуне, сидел вовсе не Димон. Там сидело нечто.

Гуманоидное — две руки, две ноги, голова, — но человеческим оно не казалось ни секунды. Кожа существа была того неопределённого оттенка, что бывает у пересохшей земли, а на предплечьях и скулах бугрилась тонкими наростами, до странности похожими на серую древесную кору. Оно сидело, подтянув колено к груди, укутанное в бесформенную накидку из грубых растительных волокон и сухих трав — она делала его почти невидимым на фоне заросшего берега. Но сильнее меня впечатлило лицо. Вернее, глаза. Их было два — не три, как у черепа в лесу или на барельефе, — но неестественно светлые, почти белёсые, с крошечными, едва различимыми зрачками. И эти глаза смотрели не на меня, а куда-то поверх моего правого плеча, хотя я мог бы поклясться, что всё внимание существа приковано именно ко мне.

Оно пошевелилось. Движение вышло странным — медленным, текучим, но в какой-то момент рука существа вдруг «зависла» в воздухе на долю секунды, будто кадр в порванной киноплёнке, а затем плавно опустилась на колено. Длинные, тоньше человеческих, пальцы с дополнительным суставом принялись перебирать мокрую гальку — ритмично, с сухим стуком.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Я сидел в ледяной воде, чувствуя, как по спине ползёт холод похуже речного — какой-то первобытный, глубинный. Это был не монстр. Не тупая голодная тварь с опушки. Это был разум. Чужой настолько, что дальше уже некуда.

— Это... ты сказал? — выдавил я, стараясь не делать резких движений. Голос дрогнул, прозвучав жалко. Рука сама поползла к оброненному штырю.

Существо перестало перебирать камни. Пальцы замерли.

— Тот, кто сидит у воды, извлёк звук, — произнёс тот же шелестящий ровный голос. Губы существа шевелились, но звук будто расходился шире — резонировал прямо в воздухе. — Да. Голос был его.

Оно говорило о себе в третьем лице. И оно говорило по-русски — чище и правильнее, чем многие мои однокурсники.

— Кто ты? — я нащупал холодное железо и сжал пальцы чуть крепче, хотя понимал: если тварь решит напасть, эта железка меня не спасёт.

Голова существа дёрнулась, наклонилась к другому плечу. Вопрос был проигнорирован с таким изяществом, будто я спросил о погоде. Камни щёлкали. Светлые глаза смотрели мимо.

— Как ты говоришь на нашем языке? — я попробовал зайти с другой стороны, медленно подтягивая ноги, чтобы хотя бы встать из грязи. — Откуда ты знаешь слова?

Существо издало звук, похожий на шелест сухих листьев. Не сразу, но я понял — это смех.

— Слова — лишь рябь на воде, — протянуло оно, и в голосе проскользнула снисходительность, с какой взрослые отвечают детям. — Тот, кто здесь с начала времён, не нуждается в звуках, чтобы слышать. Ему открыты русла ваших мыслей. Помыслы кричат громче слов. Корни чувствуют влагу раньше дождя. Путь открыт.

Неужели телепатия?

Он не говорит по-русски — он берёт образы из моей головы и возвращает мне в виде понятных слов. Он сейчас у меня в голове. Я инстинктивно отшатнулся, хотя сидел на дне лужи, и попытался мысленно выстроить какую-нибудь стену — представить кирпичную кладку, как советовали фантастические романы.

Существо подняло руку. Длинный узловатый палец с той же странной секундной заминкой вытянулся вперёд, указывая точно мне в грудь. Оно не коснулось меня — между нами было метра два, — но я физически ощутил этот жест.

— Громкие мысли, — произнесло существо с явным, почти гурманским удовольствием. — То, что билось здесь мгновение назад. Сколько тепла.

Я тупо смотрел, не понимая.

— Голод, страх, злоба — скучно, — продолжило оно, чуть покачивая пальцем. — Этого вокруг много. Но течение, что поднялось внутри смотрящего, когда он разглядывал ту самку в речной воде...

Пауза — будто существо смаковало воспоминание о моей эмоции.

— Мягкий свет. Трепет. Желание смотреть и стыд за это желание. Тот, кто слушает, нашёл это... освежающим. Как каплю росы на мёртвом камне. Вы забавны в своих попытках скрыть свою природу. Очень вкусное, горячее противоречие.

Лицо у меня вспыхнуло так, будто меня окатили кипятком. Страх перед неведомым разумом мигом испарился, вытесненный такой густой, застарелой формой человеческого стыда, что захотелось немедленно утонуть в этой луже. Одно дело — самому признаться себе, что засмотрелся на девушку, пока она моется в ледяной реке. Совсем другое — слушать, как инопланетный куст-телепат хладнокровно, с интонацией натуралиста, разбирает твои подавленные гормоны, называя её «самкой», а тебя — забавным объектом наблюдения.

Стыд оказался настолько острым, что перебил даже страх перед неизвестным.

— Слышь, ты... — я рывком подался вперёд, забыв об осторожности, сжал кулаки, забыв, что передо мной существо неведомой силы. Я пытался подобрать слова — оправдаться, защититься, хотя защищаться было глупо. — Ты вообще не понимаешь, о чём... Это не то, что ты...

Договорить не дали.

Со стороны площади, прорезав шум реки, донёсся встревоженный голос Сони.

— Там! Говорю вам, там кто-то есть. Оно шумело прямо за ивняком! Я еле успела уйти.

Следом загрохотали шаги, посыпалась галька, и надрывный, старающийся звучать грозно голос Димона разрезал утренний воздух:

— Спокойно, держим строй! Сейчас мы эту рыбину на британский флаг порвём! У меня дубина, я в школе на фехтование ходил! Ну, два занятия, но мышечная память-то осталась!

Я машинально обернулся на голоса. Шум стремительно приближался. «Только этого не хватало», — пронеслось в голове. Если они сейчас вылетят сюда с оружием и увидят существо — начнётся бойня. Грома нет, Батищев ударит первым, а тварь, читающая мысли, вряд ли позволит себя убить просто так.

— Эй, слушай, тебе лучше уйти... — я быстро повернулся обратно к валуну.

Камень был пуст.

Ни тени, ни шороха ломающихся веток, ни всплеска воды — существо просто исчезло. На сером камне осталась только горстка мокрой гальки и тёмное пятно.

Я заморгал. Секундное помутнение? Голодная галлюцинация, помноженная на усталость и стресс? Я уставился на мокрый камень, пытаясь найти хоть какое-то разумное объяснение, но объяснения не находилось.

Шаги по гальке раздавались уже метрах в десяти за стеной кустов. Осознание рухнуло на меня всей тяжестью разом. Твою мать. Картина маслом: сижу в грязи, мокрый с головы до ног, весь в вонючей тине, в пяти метрах от того места, где только что купалась Соня. Шпион-неудачник. Найдут меня в таком виде — после её слов про «тяжёлый всплеск за кустами» — до конца жизни придётся доказывать, что я не извращенец, решивший подкрасться к ней и поскользнувшийся в самый неподходящий момент. А учитывая характер Сони, скальпель в печень я получу раньше, чем успею произнести слово «телепат». И даже если начну рассказывать про телепатического мужика в плаще — как это прозвучит? «Ребята, я тут не подглядывал, я тут с инопланетянином разговаривал, который критиковал моё либидо».

У меня было секунд пять.

Я вскочил на ноги с прытью, какой не показывал ни на одних нормативах по физкультуре. Скользя кроссовками по мокрым камням, продираясь сквозь колючие ветки, бесшумной грязной тенью метнулся обратно вдоль кромки воды, подальше от проклятой заводи.

Добежал до своего валуна, схватил кривую ветку с привязанной леской, сел на камень, тяжело дыша, и уставился в чёрную воду, старательно изображая, что всё это время вёл здесь неравный бой с местной ихтиофауной.

Вскоре из-за кустов, тяжело топая, выскочил Толян — в одной руке гаечный ключ на тридцать два, в другой булыжник. За ним, отдуваясь, показался Батищев с железным прутом. Димон маячил где-то в арьергарде, героически прикрывая тылы своей дубиной.

Толян резко затормозил, галька брызнула из-под подошв. Огляделся, поднял ключ, готовясь крушить монстров, — и взгляд его упёрся в меня. Я сидел на камне, судорожно вцепившись в ветку. Леска болталась в воде. С носа капала грязная вода. Я попытался изобразить невозмутимость, но, судя по всему, выглядел как мокрая, жалкая собака, которую только что вытащили из болота.

Толян медленно опустил гаечный ключ. Брови у него поползли вверх, а на лице отразилась та смесь глубокого разочарования в человечестве, что бывает только у бригадиров с многолетним стажем. Батищев за его спиной сухо кашлянул и опустил прут, мгновенно оценив отсутствие угрозы.

Димон наконец выбежал на берег, размахивая своей корягой.

— Где оно?! — завопил он. — Лёха, ты видел монстра?! Соня сказала, тут что-то огромное плюхнулось!

Толян посмотрел на Димона, потом снова на меня, на пустой берег и нетронутую леску.

— Видел он монстра, как же, — голос Толяна прозвучал на удивление спокойно, но яда в нём хватило бы отравить реку. Он сунул ключ за пояс и тяжело вздохнул. — Я всяких рукожопов на практике повидал. Всякое бывало. Но чтобы человек умудрился упасть в реку, просто сидя на бревне, да ещё и не поймать ни единой рыбы...

Он сплюнул под ноги.

— Рыбак, мать твою, — добавил он с горькой усмешкой, поворачиваясь к лагерю, — Иди сушись, чучело. Пока воспаление лёгких не подхватил — мне потом тебе сопли утирать.

Он зашагал прочь, бормоча что-то про «жертв ЕГЭ» и «отсутствие координации». Батищев окинул меня коротким непроницаемым взглядом, качнул головой и тоже ушёл. Димон задержался, подозрительно прищурившись, но, видимо, вид ряски у меня на ухе убедил его в правоте Толяна. Он хмыкнул и потрусил следом за старшими.

Я остался один. Вытащил пустую леску — личинку давно смыло течением, снял с уха вонючую ряску и швырнул в воду. Грудь тяжело вздымалась. Холод пробирал до костей, но внутри всё горело. Я посмотрел на пустой плоский камень, где ещё пару минут назад сидел тот, кто с лёгкостью прочёл мои мысли.

Оправдался. Не спалился перед Соней. Выставил себя полным идиотом — зато сохранил статус-кво. Но теперь я точно знал: город не просто обитаем. За нами наблюдают. И этот наблюдатель знает о нас куда больше, чем мы можем себе представить. Я сжал челюсти, подобрал дурацкую удочку и поплёлся к костру — сушить штаны и готовиться к вопросам, на которые у меня не было ответов.

Глава 4

Я сидел на обломке колонны у самого входа в наш дом и с угрюмым упрямством ковырял заострённой щепкой подошву кроссовка. Речной ил, в который я утром так удачно вписался, на воздухе спёкся намертво — стал чем-то средним между глиной и цементом, и отковыривать его было делом нудным и совершенно бессмысленным. Именно поэтому я за него и взялся: руки заняты, глаза в землю, а с остальным как-нибудь потом.

«Самка». «Течение, что поднялось внутри смотрящего...».

Слова этого древесного Фрейда крутились между моих ушей, как заевшая пластинка. Я снова с силой ткнул щепкой в подошву, выковыривая серый катышек. Стыд — гадкое чувство. Одно дело — самому понимать, что свалял дурака, засмотревшись на девушку, пока та моется в ледяной реке. Совсем другое — когда нечто с корой вместо кожи разбирает твои подавленные инстинкты вслух, с интонацией дегустатора, пробующего новое блюдо. Я скосил глаза вправо. В десяти шагах, в тени уцелевшего козырька, Соня возилась с самодельным фильтром — пересыпала толчёный уголь из одной обрезанной бутылки в другую, перекладывая слои полосками ткани, вырезанными из чьей-то запасной футболки. Сосредоточенная, хмурая, с вечной морщинкой между бровей. Она понятия не имела, что там, у реки, мы были не одни. И если бы хоть заподозрила, как именно местная фауна прокомментировала моё присутствие в тех кустах, — перерезала бы мне горло собственным скальпелем не задумываясь. В лучшем случае просто перестала бы со мной разговаривать. Второе почему-то пугало сильнее.

Я снова уткнулся в кроссовок.

Грома не было уже сутки. Он ушёл в лес прошлым утром, и без него город будто стал больше, темнее и заметно тише. Мы быстро выяснили, насколько привыкли к его широкой спине и к тому, как безошибочно он определял, откуда дует ветер и чей след отпечатался во мху. Без следопыта наша компания напоминала городских туристов, потерявших гида в скверном районе: вроде бы сидим в укреплённом здании, Батищев исправно чертит схемы патрулирования, Толян ковыряется в своём плоту, а тревога всё равно никуда не девается — тонкая, тягучая. Любой шорох заставлял напрягать слух. Любая тень в оконном проёме выглядела подозрительно. Без Грома мы были слепы, только не признавались в этом вслух.

Щепка в руках хрустнула и переломилась. Я вздохнул, бросил обломок в траву и принялся оттирать грязные пальцы друг о друга.

И тут пустой город огласил крик.

— Держи левее! Зажимай к стене!

Голос Батищева — громкий, жёсткий, без обычной сдержанности. Следом загрохотали осыпающиеся камни, топот и чей-то сдавленный вопль — кажется, Димона.

Я вскочил, отшвырнул кроссовок и шагнул на брусчатку в одном носке. Соня тоже выпрямилась, настороженно глядя перед собой.

Крики доносились из узкого переулка — каменной кишки между двумя глухими фасадами, что выводила прямо на нашу площадь. Топот нарастал с пугающей скоростью.

Я сощурился от солнца, бьющего из-за крыш. И в этот момент из переулка вылетело нечто. Существо неслось так, что я не сразу сообразил, на что вообще смотрю. Размером с откормленную свинью, но на этом сходство и заканчивалось. Оно стелилось над самой брусчаткой на шести коротких толстых лапах с тупыми когтями. Тело покрывали матовые серо-бурые пластины — не чешуя, а что-то вроде бугристого панциря, идеально сливающегося с местным камнем. Вместо морды — плоская костяная лопата, явно созданная для того, чтобы вскрывать дёрн или разгребать завалы. Оно не бежало — оно перло напролом, как сорвавшийся с тормозов грузовик. Вдоль хребта, от затылка до куцего хвоста, торчал ряд костяных гребней, которые на ходу нервно топорщились и издавали жуткий сухой треск: тррр-хк, тррр-хк.

И тварь неслась прямо на меня.

Раздумывать было некогда. Я дёрнулся в сторону, вжимаясь в стену. Существо даже не подумало свернуть — пронеслось мимо, обдав меня запахом прелой земли и какой-то кислятины. Край жёсткого, как наждак, панциря чиркнул по руке — вскользь, но рукав куртки тут же лопнул по шву. Я охнул и сполз по кладке, прижимая к груди онемевшую руку.

Следом за тварью, вздымая пыль, вылетел Батищев. Отставной полковник бежал так, будто скинул лет пятнадцать: рубашка нараспашку, на лице ни следа паники — только хищный азарт. В правой руке он сжимал увесистый обломок брусчатки.

Он даже не притормозил, увидев меня у стены.

— Наперерез, Воронов! — рявкнул он на бегу, ровно дыша. — Она идёт к реке! Перехватывай, это наш обед!

Он промчался мимо, тяжело впечатывая шаги в камень. Секундой позже из переулка вывалился Димон — красный, с очками на кончике носа, с той самой кривой дубиной, с которой не расставался со вчерашнего дня. Бежал он вразвалку, хрипло всасывая воздух с присвистом, будто пробитая шина.

— Лёха... лови этот... бронепоезд! — прохрипел он, спотыкаясь о выбитый камень. — Я сдох... лёгкие сейчас выплюну...

Они скрылись за углом, продолжая гнать грохочущую тварь вдоль периметра площади.

Я остался стоять у стены, баюкая пульсирующее плечо, и в голове завозилась привычная, тоскливая мысль. Ну вот, опять: все куда-то бегут, кого-то спасают или гоняют, а ты стоишь у стенки и смотришь. Наблюдатель высшей категории. Тебя только что чуть не переехала шестиногая свинья, а ты ждёшь, пока взрослые дяди принесут тебе ужин.

Плечо отозвалось тупой болью. Я стиснул зубы.

Хватит.

Я оттолкнулся от стены. Тварь заходила по дуге вдоль разрушенного квартала, явно пытаясь найти спуск к воде. Батищев гнал её по широкой улице, не давая свернуть вправо, — а значит, единственное место, куда она неизбежно вывернет, это параллельный переулок, ведущий к старым террасам.

Догонять их следом было без толку. Но если срезать напрямик, через руины...

Я рванул влево, нырнул в ближайший дверной проём — там, где когда-то висели створки, теперь торчали только ржавые штыри петель. Внутри было сумрачно, пахло многолетней пылью, а пол устилал слой обвалившейся штукатурки и сухих листьев. Я перепрыгнул прогнившую балку, едва не подвернув ногу, и бросился к противоположной стене.

Она была наполовину разрушена — время и корни проломили в кладке приличную брешь. Толстый ствол местного дерева с чешуйчатой корой врос прямо в камень, разворотив блоки. Я протиснулся в щель, обдирая плечи о края, и вывалился в крошечный внутренний дворик, заваленный каменным крошевом. Единственный кроссовок скользнул по влажному мху, дыхание уже сбивалось.

Впереди виднелся ещё один пролом — на ту самую параллельную улицу. Я ускорился, перепрыгивая через кучи мусора. Куртка зацепилась за торчащий корень, ткань затрещала, но я дёрнулся вперёд, не обращая внимания. Выскочил в пролом, спрыгнул с метровой высоты на брусчатку, подняв облако серой пыли, и резко обернулся.

Угадал.

Справа, метрах в пятнадцати, из-за поворота вылетела шестиногая тварь. Когти высекали искры из камня, костяные гребни на спине трещали так часто, что звук слился в сплошной вибрирующий гул. Позади, заметно отставая, маячил Батищев. Животное затормозило, вжавшись в брусчатку при виде преграды. Короткие лапы оставляли на камнях глубокие царапины, и остановилось прямо напротив меня. Лопатообразная морда опустилась к земле. Лишённые зрачков глаза уставились на меня с тупой, первобытной злостью загнанного зверя. Панцирь на холке вздыбился, обнажив тёмно-красные пульсирующие ткани под пластинами.

Мы стояли в узкой каменной трубе переулка, где разойтись было решительно негде.

Я отступил на полшага, машинально хлопнув себя по правому бедру, потом по поясу. Пальцы скользнули по пустой ткани. Нож Андрея, с которым я не расставался последние недели, ушёл в лес вместе с Громом. Штырь я благополучно оставил в грязи у реки. Даже палку, которой чистил кроссовок, сломал пять минут назад. Я оказался лицом к лицу с закованной в костяную броню тварью весом килограммов в восемьдесят — и с абсолютно пустыми руками.

— Отличный план, Воронов, — сказал я вслух, глядя, как тварь чуть приседает на задние лапы, готовясь к броску. — Просто блестящий. И правда, чего стоять у стены.

Существо дёрнуло лопатообразной мордой, принюхиваясь. Костяные пластины на спине разошлись с сухим треском, обнажив пульсирующую тёмную ткань. Оно не собиралось меня есть — я был просто препятствием, которое требовалось снести на пути к бегству. И судя по его габаритам и скорости, шансов устоять на ногах у меня было примерно как у кегли против шара для боулинга.

Я бросил взгляд под ноги. Чуть правее, у основания разрушенной стены, лежал вывалившийся из кладки угловатый гранитный обломок размером с дыню.

Тварь сорвалась с места. Когти скрежетнули по камню, выбивая пыль.

Я не стал играть в тореадора. Рванул вправо, упал на колено, пальцы вцепились в холодный гранит. Тяжёлый, зараза. Я с трудом оторвал камень от земли и, разворачиваясь всем корпусом, без прицела швырнул его наперерез серо-бурой туше. Камень попал не в голову, а в бок. Раздался глухой стук — как будто кто-то бросил кирпич в пустую бочку. Тварь не остановилась, но удар сбил её с курса: она неуклюже завалилась на левые лапы, проскрежетала панцирем по стене, высекая искры из известняка, и, не сбавляя скорости, ввинтилась в узкий просвет между двумя рухнувшими колоннами.

В переулок, тяжело топая, ворвался Батищев. За ним, хрипя, вывалился Димон.

— Ушла?! — рявкнул полковник, сжимая в руке кусок арматуры.

— В щель, — я кивнул на проём между колоннами, потирая ноющее плечо. — Броня как у танка. Мой булыжник она даже не заметила.

Батищев не стал тратить время на упрёки. В отсутствие Грома в нём включился режим полевого командира. Он заглянул в полутьму руин.

— Там сквозной проход во внутренний двор. Дмитрий, обходи здание справа, перекрой выход к площади. Алексей, за мной. Будем выдавливать.

Мы протиснулись между колоннами и оказались в просторном дворе, заваленном обломками и мусором. Густые тени от уцелевших стен резали пространство на светлые и тёмные полосы. Твари нигде не было видно, но в дальнем углу, под кучей сгнивших перекрытий, что-то глухо возилось, шурша сухой листвой.

Тррр-хк, тррр-хк. Знакомый звук топорщащихся пластин.

— Засела, — тихо сказал Батищев, перехватывая арматуру поудобнее. — Если рванёт — бей по лапам. Панцирь не пробьём, надо лишить подвижности.

Мы двинулись к завалу, расходясь веером. Я подобрал длинную деревянную балку — не бог весть какое оружие, но получше голых кулаков. Слышно было, как под кроссовками похрустывают мелкие камешки, — и больше почти ничего. Охота без сибиряка ощущалась иначе. Гром двигался так, будто был часть окружения: читал следы, чувствовал ветер, сливался с тенями. Мы же напоминали бригаду грузчиков, ловящих мышь на складе, — шумели, пыхтели и действовали исключительно напролом.

Димон, оббежавший здание, показался в проломе с противоположной стороны двора и поднял дубину — занял позицию.

Батищев кивнул мне. Пора.

Полковник шагнул к завалу и со всего размаху ударил арматурой по торчащему камню. Грохот разнёсся по зданию. Куча мусора взорвалась изнутри. Тварь выскочила не туда, куда мы рассчитывали: вместо открытого проёма, где ждал Димон, она забрала влево, взбежала по наклонной плите обвалившейся крыши, как заправская ящерица, и сиганула вниз — прямо на Батищева. Полковник среагировал мгновенно, выставив арматуру блоком, но шестиногая туша оказалась слишком тяжёлой. Она врезалась ему в бедро. Батищев охнул, опорная нога поехала по мокрому мху на камне, и он рухнул на спину с нелепым взмахом рук, подняв облако пыли.

— Держи её! — крикнул он снизу, пытаясь перекатиться.

Я бросился наперерез, замахиваясь балкой. Существо приземлилось на все шесть лап и развернулось — и тут Димон, решив стать героем дня, с боевым кличем сиганул с обломка стены прямо ей наперерез. Прыжок вышел эффектным. Приземление — не очень. Злополучный итальянский ботинок застрял в развилке обнажившихся корней. Бывший менеджер взмахнул руками, дубина улетела куда-то в кусты, а сам он плашмя рухнул на брусчатку, чудом не разбив очки.

Тварь, воспользовавшись неразберихой, метнулась в узкий проход между двумя соседними домами.

— Уйдёт! — крикнул Батищев, поднимаясь на колено.

Я не побежал следом. Остановился, опустил балку. Дыхание жгло горло, пот заливал глаза. Гнаться за этой бронированной торпедой по узким улицам было бессмысленно — она знала здешние руины куда лучше нас, она в них родилась. Но что-то в её поведении не давало мне покоя.

Я смотрел, как мелькает её серо-бурый зад.

Двор был залит полуденным солнцем, но тварь ни разу не пересекла освещённый участок. Когда Батищев выгнал её из завала, она побежала вдоль стены, скрытой глубокой тенью. Когда Димон преградил путь, она метнулась не на широкую, залитую светом улицу, а в тёмный, сырой проулок. Лопатообразная морда. Мощные когти для рытья. Белёсые глаза без зрачков. Она не просто избегала нас. Она избегала света. Существо из подземелий или глухих нор, для которого открытое солнце было в лучшем случае неприятным.

Я быстро огляделся, складывая городскую планировку в голове. Проулок, куда она сбежала, вёл к старой водосборной площади, которую мы осматривали утром. Площадь имела форму воронки — широкая у входа, сужающаяся к концу, где в стене зияла чёрная дыра старого коллектора. Но коллектор был наглухо завален рухнувшей башней. Тупик. Глубокий и тёмный.

— Сергей Николаич! — крикнул я, подбегая к Батищеву и помогая ему встать. — Она света боится! Пошла в тень, к коллектору. Там тупик.

— Уверен? — полковник отряхнул штаны; лицо его посерело от пыли, но глаза горели.

— Уверен. Если мы её там запрём...

— Понял, — Батищев обернулся к Димону, который сидел на земле, выпутывая ногу из корней. — Дмитрий, бросай свои дрова! Хватай любые блестящие железяки, зеркала, стёкла — всё, что даёт зайчик. Будем её слепить. Алексей, бери палку. Гоним в дальний угол.

Через три минуты мы стояли у входа в сужающийся проулок. Здесь было темно и сыро. В самом конце, у стены заваленного коллектора, металась серо-бурая тень. Тварь поняла, что попала в ловушку, и теперь судорожно рыла когтями каменные блоки, пытаясь пробиться сквозь многотонный завал. Скрежет стоял такой, что хотелось заткнуть уши.

Мы медленно двинулись вперёд, перекрывая выход.

Тварь развернулась. Панцирь вздыбился, тррр-хк, тррр-хк, белёсые глаза слепо шарили по пространству. Она готовилась к последнему рывку — просто протаранить нас массой.

— Дмитрий, давай! — скомандовал Батищев.

Димон вытащил автомобильное зеркало заднего вида, которое заботливо снял с разбитой «Нивы» Анатолий. Поймав луч солнца, пробивавшийся сквозь пролом в крыше, он направил бьющий по глазам зайчик прямо на морду твари. Существо издало пронзительный, вибрирующий визг — впервые за всю охоту. Оно отшатнулось, замотало лопатообразной головой, ослеплённое непривычным светом. Лапы заскользили по мокрой брусчатке.

Тварь попыталась метнуться влево, в тень, но я шагнул туда и с силой ударил балкой по стене. Грохот отбросил её обратно.

— Держи луч, Дима! — крикнул я, перехватывая балку двумя руками.

Батищев не стал ждать. Он шагнул вперёд, оказавшись сбоку от мечущегося зверя. Армейская выучка и холодный расчёт взяли своё: он не стал бить по панцирю, а дождался, пока существо, ослеплённое зеркалом, поднимется на задние лапы, уходя от слепящего пятна, — и коротким, резким ударом вогнал ржавый обломок арматуры прямо под незащищённое сочленение костяных пластин на шее. Удар вышел тяжёлым и глухим. Тварь дёрнулась всем телом, передние лапы в последний раз скребнули по камню. Арматура пробила что-то важное. Существо рухнуло на бок тяжело, как мешок с цементом. Панцирь пару раз судорожно дёрнулся, издал затихающий щелчок — и всё стихло.

В проулке стало очень тихо — только мелкие камешки с шорохом осыпались с завала.

Я опустил балку, опираясь на неё, как на посох. Сердце бешено колотилось, воздух со свистом вырывался из лёгких, руки мелко дрожали от схлынувшего напряжения.

Батищев стоял над тушей, тяжело дыша. Рубашка на нём окончательно превратилась в лохмотья, на бедре расплывалось грязное пятно от падения, но лицо оставалось спокойным. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и посмотрел на поверженного зверя.

— Цель поражена, — сухо произнёс он, возвращая себе командный тон, хотя голос всё же дал петуха от одышки.

Подошёл Димон. Опустил зеркало, поправил перемотанные скотчем очки и уставился на тушу.

— Знаете, — прохрипел он, вытирая лицо грязным рукавом, — если бы мне месяц назад сказали, что я буду слепить зеркалом от «Нивы» бронированную свинью в инопланетных руинах... я бы попросил у дилера номер его поставщика.

Я усмехнулся, хотя губы пересохли. Мы сделали это. Без Грома, без копий и охотничьих инстинктов — городская шпана и отставной полковник. Командная работа на панике, зеркале заднего вида и наблюдательности.

— Хорошая работа, Алексей, — Батищев посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло редкое, скупое уважение. — Грамотно оценил обстановку. Не сообрази ты про свет — она бы нас переломала.

«Служу отечеству», — сыронизировал я про себя, но вслух только кивнул.

— Давайте думать, как потащим эту тушёнку в лагерь. Весит как чугунный радиатор.

Мы провозились минут двадцать, сооружая волокушу из обрывков паракорда, найденного в рюкзаке Батищева, и моей куртки. Туша оказалась тяжёлой, плотной, с короткими жёсткими мышцами. Когда мы её переворачивали, потянуло свежей кровью, землёй и чем-то мускусным — запахом настоящей, дикой добычи.

Мы тащили её втроём, впрягшись в самодельные лямки. Панцирь цеплялся за выступы брусчатки, но мы не останавливались. Солнце перевалило за зенит, тени от зданий начали удлиняться.

За сотню метров до площади я почувствовал запах настоящего, чистого дровяного дыма.

Вывернув из-за угла, мы увидели Толяна, который стоял у костра, раздувая угли. Соня сидела рядом, что-то штопая, Настя помогала матери сортировать сухие ветки.

Увидев нас — пыльных, грязных, тяжело дышащих, волокущих за собой огромную серо-бурую тушу, — все удивились. Настя ахнула, прикрыв рот ладонью. Соня медленно поднялась на ноги, глаза расширились.

— Твою мать, — выдохнул Толян, делая шаг навстречу. — Вы что, динозавра завалили?

Батищев, распрямив спину и не обращая внимания на ссадины, сбросил лямку с плеча.

— Добытчики вернулись, Анатолий, — сказал он не без мрачного самодовольства. — Готовь инструмент. Будем разделывать.

Я скинул свою часть верёвки, расстёгивая ворот рубашки. Руки гудели — в особенности та, о которую приложился заваленный «динозавр», ноги держали с трудом. Но когда я посмотрел на костёр и на лица людей вокруг него, до меня вдруг дошла одна простая вещь. Мы все были голодными, перебиваясь лесными клубнями, ягодами и с недавних пор рыбой. И теперь каждый из нас мог наесться до отвала. Это стоило всех усилий.

Запах жареного мяса — это не просто запах. Для людей, две недели просидевших на подножном корме, это сила, способная выключить всё остальное. Мы зажарили тушу прямо на площади, соорудив из обломков каменных плит глубокий очаг. Мясо оказалось на удивление светлым, с толстыми прожилками желтоватого жира, который теперь шипел на огне, роняя в угли тяжёлые пахучие капли.

Ели молча. Первые десять минут никто не проронил ни слова — только звук работающих челюстей, треск костра и тяжёлое дыхание. Толян ел степенно, как человек, знающий цену хорошему куску: отрезал мясо складным ножом, отправлял в рот, одобрительно кивал, слизывая жир с губ. Настя поначалу морщила нос на волокнистый кусок, но стоило ей откусить — от брезгливости не осталось следа, и дальше она вгрызалась в мясо с пугающим отчаянием. Валя ела мало, больше следила, чтобы самые мягкие, прожаренные куски достались дочери и мужу.

Я жевал, чувствуя, как внутри, под рёбрами, разматывается тугой горячий узел. Мясо было жёстким, чуть сладковатым, с привкусом хвои и железа, но мне казалось пищей богов.

— Жесткость, конечно, как у подошвы, — с набитым ртом пробормотал Димон, обсасывая пальцы. — Но если закрыть глаза — вылитый стейк рибай. Корова, которая всю жизнь ходила на кроссфит. Звёзд Мишлен не дадим, но для корпоратива на выезде сойдёт.

Батищев только хмыкнул, счищая мясо с кости.

Сытость принесла расслабление, а с ним вернулись разговоры. Стараясь не морщиться от боли в отбитом плече, я вкратце обрисовал семейству Толяна, как мы загоняли бронированную торпеду в тупик. Батищев вставлял сухие тактические ремарки, Димон в лицах показывал, как ослепил тварь зеркалом.

Единственным, кого всеобщая эйфория не задела, была Соня. Она сидела напротив, подобрав ноги по-турецки, и медленно, вдумчиво жевала свой кусок. Тёмный, непроницаемый взгляд то и дело возвращался ко мне. Пока я рассказывал, как мы гнали животное через дворы, она разглядывала мою куртку. Разводы речного ила на джинсах, уже высохшие, но всё ещё заметные. Ссадину над бровью, которую я посадил, когда навернулся в воду.

Чтобы сбросить напряжение, я попытался перевести разговор на утреннюю встречу с таинственным гостем.

— Говорю же, оно сидело прямо на камне, — сказал я, обращаясь к Батищеву. — Серая кожа, вроде коры. Глаза белые. И оно говорило прямо в голове.

Толян, до этого благодушно сопевший, громко фыркнул и швырнул обглоданную кость в темноту.

— Лёха, ты вроде парень неглупый, — проворчал он, вытирая руки о штаны, — а несёшь такую пургу, что уши вянут. Говорящие пни с белыми глазами. Телепаты. Ты в реку навернулся, головой приложился — вот и привиделось.

— Анатолий прав, — сухо, без насмешки поддержал Батищев. Он смотрел на огонь взглядом человека, привыкшего иметь дело только с проверяемыми фактами. — У меня такое бывало. Марш-бросок на пределе сил, недостаток кислорода, истощение. Начинает мерещиться — иногда очень убедительно, вплоть до ощущений на коже. Ты устал, Алексей. Мы все устали.

Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Спорить с ними было всё равно что доказывать кирпичной стене, что она красная. Для Батищева мир делился на устав и нарушения устава. Для Толяна — на то, что чинится ключом на тридцать два, и то, что нет. Телепаты в эти схемы не вписывались.

Но тут подала голос Соня.

— Я не думаю, что это галлюцинация, — сказала она ровно. Пламя бросало резкие тени на её лицо. — За последние дни мы видели странных существ. Эти руины и следы цивилизации. Местная фауна явно не из учебника биологии. Идея, что здесь есть кто-то разумный, вполне логична. Меня смущает другое.

Она отложила мясо и посмотрела мне прямо в глаза. По спине пробежало что-то неприятное.

— Ты сказал, оно говорило по-русски, — продолжила она, и в голосе зазвучали те самые, скальпельные нотки. — Чисто, без акцента. Читало мысли. Допустим. Но о чём вообще местное существо станет говорить с чужаком, случайно выпавшим на него из кустов? О чём вы с ним говорили?

Воздух вдруг сгустился.

«Голод, страх — скучно. А вот желание смотреть и стыд за это желание — забавно».

Кровь бросилась мне в лицо так, что показалось, будто я сижу не у костра, а в самом костре. Все смотрели на меня. Батищев — с прохладным интересом, Толян — со скептическим прищуром. Соня смотрела так, будто уже знала ответ и хотела только посмотреть, как я стану выкручиваться.

Я сглотнул. В голове стало пусто. Нужно было соврать — быстро, чётко, правдоподобно.

— Оно... э-э... говорило про экологию, — выдавил я.

Димон поперхнулся.

— Про что?

— Про воду, — понёсся я дальше, понимая, что несу чушь, но остановиться уже не мог. — Сказало, что река грязная. Корни чувствуют гниль. Ну, агрономическое что-то. Мол, мы тут топчем всё, а земля и так не в порядке.

Я замолчал, чувствуя себя редким идиотом. Оправдание звучало так, будто я объяснял налоговому инспектору, что деньги съела собака. Местный телепат-агроном, переживающий за чистоту реки. Ну надо же.

Соня не улыбнулась. Едва заметно наклонила голову, продолжая смотреть на меня в упор. Веры в её взгляде не было ни капли — она поняла, что я вру, и поняла, что причина как-то связана с ней, потому что я покраснел так, что это было видно даже в полутьме. Она не стала давить. Просто отвела взгляд, коротко кивнула сама себе и взялась за флягу с водой. Но я знал: разговор не закончен. Она просто отложила его в папку «до востребования» — а когда придёт время, вытрясет из меня правду.

Молчание, ставшее неловким, разорвал Димон.

Он поправил очки, слишком большие для его исхудавшего лица, и придвинулся ближе к огню — без обычной суетливости.

— Знаете, я тоже времени не терял, — сказал он серьёзно. — Обошёл соседние здания. Там ещё барельефы. Много. Целая картинная галерея на стенах одного здания — похоже на местный архив или храм.

Батищев поднял голову.

— И что там? Опять поклонение птице?

— Птица есть. И трёхглазые эти, местные, — Димон нарисовал в воздухе круг. — Но появились новые действующие лица.

Он посмотрел на нас, и в отсветах пламени его глаза казались чёрными провалами.

— Представьте стену. Ровная кладка. А посередине — резная трещина, будто камень разорвали изнутри. И из трещины лезут... если б я увидел такое в церкви, сказал бы, что это черти. Высокие, крепкие. Два глаза, нормальных, без третьего на лбу. И рога — изогнутые, как у баранов, только длиннее.

Я нахмурился.

— Погоди. У того, что сидел у реки, рогов не было. Точно. Гладкая голова, просто кожа как кора.

— А у этих были, — упрямо мотнул головой Димон. — И пришли они точно не с визитом вежливости.

Он сглотнул, вспоминая детали резьбы.

— Там вырезана бойня. Рогатые рвут трёхглазых на части. Буквально. Копьями, руками. Трёхглазые пытаются отбиваться, тащат к алтарям какую-то дань, а рогатые их просто выкашивают. Это не ритуал. Это геноцид, высеченный в камне.

Батищев усмехнулся.

— Вторжение из ниоткуда, — заключил он. — Пришли чужаки из какой-то щели и начали устанавливать свои порядки. Прямо как мы.

— Мы никого на части не рвём! — возмутилась Валя, прижимая к себе Настю. Девочка смотрела на Димона широко открытыми глазами, забыв про еду.

— Мы просто пока не встретили тех, кто попробовал бы нас отсюда выгнать, — хладнокровно парировал Батищев, переводя взгляд на тёмные здания опустевшего города. — Это многое объясняет. Крепостные стены. Маленькие окна-бойницы. И пустоту. Город не вымер от болезни. Они бежали. Бросили всё и ушли, потому что поняли — эту войну не выиграть.

Толян резко встал. Он сгрёб инструменты, бросил в ящик и захлопнул крышку с грохотом.

— Всё, с меня хватит, — глухо, с закипающей злостью сказал он. — Черти, порталы, телепаты. Вы тут реально от голодухи умом тронулись. Сидите, картинки на стенах разглядываете, сказки друг другу травите.

— Анатолий, это факты, вырезанные в камне, — попытался осадить его Батищев.

— Факт — это то, что мы сидим в жопе мира! — рявкнул Толян, обводя всех тяжёлым, загнанным взглядом. Злость в его голосе была не агрессией, а бронёй — он защищал жену, дочь и свою картину мира от того, что отказывался понимать. — Факт — это то, что мы сожрали какую-то бронированную крысу. А ваши демоны — бред собачий! Валя, Настя, пошли. Будем спать у плота.

Он развернулся и тяжело зашагал к реке. Валя виновато взглянула на нас, одними губами шепнула «извините» и потянула дочь за собой.

Мы остались у костра вчетвером. Мясо вдруг показалось безвкусным.

— Отрицание, — спокойно поставила диагноз Соня, вытирая руки тряпкой. — У него нет сил, чтобы это переварить. Поверь он в демонов — потеряет контроль над ситуацией. А для него это смерти подобно.

— Пусть верит во что хочет, — Батищев поднялся, отряхивая колени. В свете снизу его лицо будто было высечено из того же серого камня, что и стены вокруг. — Важнее другое. Если город бросили из-за внешней угрозы, значит, стены их не спасли. Но выбора у нас всё равно нет — используем то, что имеем.

Он повернулся к нам с Димоном.

— Сегодняшняя охота кое-что показала. Тварь не смогла развернуться в узком проулке. Город застроен хаотично, тупиков и «бутылочных горлышек» хватает. Это ловушка, если бежишь, но идеальная линия обороны, если стоишь на месте.

Я понял, к чему он клонит.

— Забаррикадировать улицы?

— Именно, — кивнул Батищев. — Мы на площади. Вокруг — четыре узких переулка. Материала горы: битый камень, рухнувшие стены, брусчатка. Перекроем три прохода глухими завалами хотя бы в полтора метра — останется один контролируемый вход. Превратим квартал в крепость внутри крепости.

— Физические работы на полный желудок, — вздохнул Димон, но без обычного нытья, скорее с пониманием. — Ну хоть на белковой диете теперь.

Мы начали немедленно, не дожидаясь утра, — переизбыток энергии от сытости и тревоги требовал выхода.

Первым делом взялись за переулок, из которого выгнали панцирную тварь. Камни были тяжёлыми и холодными. Мы с Димоном таскали обломки колонн и гранитные блоки, выстраивая неровную, но толстую стену поперёк каменной кишки. Батищев следил, чтобы камни шли вперевязку и стена не рухнула от первого же толчка.

Минут через сорок из темноты со стороны реки молча вынырнул Толян.

В руках он держал длинный металлический прут, найденный где-то в завалах. Он не сказал ни слова ни о демонах, ни о сектантах — просто подошёл к здоровенному куску известняка, который мы с Димоном тщетно пытались сдвинуть, подсунул под него прут, навалился всем весом и легко перекатил глыбу к основанию баррикады.

— Мелочь в щели суйте, — буркнул он, не глядя на нас. — А то расшатается. Раствора-то нет.

Мы переглянулись с Батищевым, но промолчали. Практика снова победила мистику: строить стену — задача понятная, земная, и в ней Толян наконец чувствовал себя нужным.

Работали до глубокой ночи, пока мышцы не начали гореть, а пальцы не стёрлись до крови. Первый проулок перекрыли надёжным глухим завалом по грудь высотой. Тяжело дыша, я присел на свежеуложенный камень, вытирая пот рукавом. Рядом опустился Димон, отдуваясь. Толян и Батищев стояли чуть поодаль, тихо обсуждая, как завтра перекрывать второй подход.

Стены давали иллюзию безопасности. Холодный камень под ладонями казался надёжным. Мы вгрызались в этот мёртвый город, пытаясь сделать его своим.

Я поднял голову, разминая затёкшую шею, и посмотрел на тёмные громады зданий вокруг площади. Взгляд скользнул по крышам, по проваленным стропилам и остановился на фасаде длинного дома напротив. Второй этаж. Узкое окно-бойница. Луна, вынырнувшая из-за облаков, бросила бледный свет на серую кладку. В глубине чёрного провала окна, там, где не должно было быть ничего, кроме пыли и мрака, на долю секунды мелькнул слабый, почти неразличимый отблеск. Не отражение луны — что-то другое, матовое, светлое. Я моргнул, подавшись вперёд. Отблеск исчез. Окно снова стало просто дырой в камне.

По спине пробежало что-то холодное, разом смыв весь жар от работы. Я посмотрел на нашу свежую баррикаду, и она вдруг показалась мне до нелепости жалкой — грудой камней, детской песочницей. Мы запирали двери в доме, у которого давно снесло крышу.

Глава 5

Кусок известняка нашёл мою многострадальную ногу за секунду до того, как я успел её убрать, — прямо по отбитому вчера пальцу. Я зашипел сквозь зубы, проглотил забористое слово в последний момент, потому что рядом стояла Настя, и запрыгал на одной ноге, стараясь не выронить и второй обломок.

Солнце только перевалило через зубцы городских стен, заливая площадь бледным утренним светом — таким, при котором даже развалины выглядят почти пристойно. Я швырнул камень в растущую кучу у входа в переулок, выпрямился, растёр поясницу — и взгляд сам собой уполз к фасаду дома напротив. Второй этаж, узкое окно. Вчера ночью мне почудилось там движение; сейчас чёрный провал выглядел просто дырой в старой кладке, из которой тянуло вековой пылью, и ничего больше. Ни блеска, ни тени, ни намёка на то, что кто-то за нами наблюдает.

Я постоял немного, взвешивая, не сходить ли туда прямо сейчас и не проверить всё собственными глазами, — потом посмотрел на свои руки, серые от работы с камнем, со стёртыми в кровь подушечками, и решил, что подожду до завтрака. Если я начну гоняться за каждым бликом в этом городе, свихнусь быстрее, чем мы достроим стену. Ночью любая щель в кладке кажется порталом в преисподнюю, а утром это просто плохая штукатурка. Я отвернулся от окна. До паранойи оставался один шаг, и делать его на голодный желудок не хотелось.

Мы строили вторую баррикаду, и Батищев гонял нас так, будто через час нам отражать атаку тяжёлой кавалерии. Он расписал сектора, прикинул углы наклона и теперь руководил стройкой лично, перетаскивая глыбы наравне со всеми. Без пиджака, в грязной изорванной рубашке, он казался и моложе, и злее одновременно.

— Дмитрий, этот блок не встанет, грань скошена, — донёсся его голос со стороны завала. — Бери левее, там упор надёжнее.

— Сергей Николаич, он весит как моя бывшая, — прохрипел из-за кучи щебня Димон. — Я его не левее возьму, я с ним грыжу заработаю.

— Ты куда его пихаешь, очкастый? — рявкнул Толян, подходя с очередным обломком колонны. Он бросил камень, вытер лоб грязным предплечьем и ткнул пальцем в плоды Димонова труда. Он на соплях держится. Пнёшь — и вся твоя фортификация тебе же на ногу и съедет. Клином подбивай, я ж говорил!

Димон стёр пот с носа, оставив на щеке серую полосу, и тяжело сел на землю.

— Анатолий, вы прораб из моего худшего сна. У меня калорийный дефицит. Мясо вашей местной... чупакабры усвоилось ещё вчера. Требую перерыва согласно Трудовому кодексу.

— Трудовой кодекс остался дома, — отрезал Толян, но и сам привалился к тёплой от солнца стене. — Белковая диета его не устраивает. Скажи спасибо, что вообще есть что жевать.

Соня сидела чуть в стороне на перевёрнутом ящике из Толяновых запасов и рвала на полосы чью-то рубашку; рядом стояла жестяная банка с кипячёной водой. Тяжёлую работу с ней Батищев сразу же прекратил — руки медика в наших условиях стоили дороже лишнего булыжника в кладке. Я подошёл, присел рядом на корточки и протянул ей ладони. Она мельком глянула на ссадины, смочила тряпку и без единого слова принялась оттирать въевшуюся пыль. Вода была холодной, грубая ткань царапала кожу.

— Мог бы и перчатки из чего-нибудь смастерить, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

— Из чего, из лопухов? — я усмехнулся. — Заживёт.

Она не ответила — только чуть сильнее надавила на ссадину, отчего я поморщился.

Мы как раз закончили, когда со стороны реки донёсся нарастающий шум.

Батищев приподнялся на самом верху баррикады, и вся его фигура вдруг подобралась, точно взведённая пружина. Он поднял руку и коротко махнул вниз. Толян среагировал первым. Вся его прорабская вальяжность слетела мгновенно. Он не потянулся за оружием — метнулся к Вале и Насте, сгрёб их за куртки и затолкал в глубокую нишу дверного проёма, встал перед ними, вытащив из-за пояса свой увесистый гаечный ключ.

Димон схватил свою корягу. Я подобрал ржавый прут. Мы прижались к стенам, глядя туда, где главная улица выходила на открытое пространство перед мостом.

Из-за угла, там, где уцелевшие колонны отбрасывали длинные утренние тени, появилась фигура. Высокая, сутулая, с ровным текучим шагом без единого лишнего движения.

Гром.

Я выдохнул и опустил прут. Но охотник не спешил подходить — остановился на краю площади, окинул взглядом наши баррикады, задержался на Толяне, закрывающем собой семью, и коротко кивнул Батищеву. А потом шагнул в сторону, освобождая проход.

Из тени за его спиной на залитую солнцем брусчатку начали выходить люди.

Это не было похоже на возвращение победителей — скорее на марш узников, которых наконец выпустили и которые всё ещё не верят своей удаче. Колонна вытекала из переулка медленно, растянуто, будто каждый шаг стоил им отдельных переговоров с собственным телом.

Первым шёл Андрей — человек, у которого всегда имелся план «Б». Сейчас он выглядел так, будто постарел на десяток лет: куртка изодрана в лохмотья, на плече бесформенный тюк, взгляд упёрт в землю, ни руин вокруг не замечает, ни каменной площади. За ним показалась Тамара Николаевна — полная, дородная женщина словно усохла вдвое. Губы сжаты. Она вела под руку хромающего Женю: тот еле волочил ногу, замотанную грязными тряпками, на которых проступали тёмные пятна.

Следом выскочил Виталик, дёргано мотая головой из стороны в сторону. Он смотрел то на высокие каменные стены, то на слепые окна, то на наши баррикады — и трясся, как в лихорадке.Чуть в стороне двигался Костя, безмолвная тень Руслана. Лицо обросло щетиной, одежда в грязи, но шёл он ровно, пружинисто, не глядя на город — он смотрел на нас, прикидывая, кто где стоит и у кого в руках какое оружие.

А потом показался сам Руслан. Он не шёл — висел на плече у какого-то парня, которого я смутно помнил по первым дням в лагере. Бледный до синевы, куртка нараспашку, на боку — объёмная, наспех намотанная повязка, пропитанная чем-то бурым. Дышал он тяжело. Человек, который несколько дней назад одним тихим словом умел ломать людей, теперь держался на ногах лишь благодаря чужому плечу. Но глаза его, тёмные и запавшие, быстро пробежались по площади и остановились на Батищеве — и в них не было ни капли слабости. Была только злая, непреклонная воля выжить.

Я смотрел на всю эту вереницу, пытаясь совместить измученных людей передо мной с теми, кого мы оставили в лесу неделю назад. И тут взгляд зацепился за фигуру, замыкающую шествие.

Света.

Она шла одна, отставая от остальных на добрый десяток шагов. Руки безвольно висели вдоль тела. Пустые руки.

Я не стал ничего спрашивать. Не стал искать глазами Пашку среди пришедших. В том, как она переставляла ноги, в том, как смотрела сквозь камни, не видя ничего перед собой, — было сказано всё, что можно было сказать. Внутри у меня будто повернули что-то холодное. Я опустил прут на брусчатку. Слов тут не находилось, да их, наверное, и не существовало.

— Едрить твою налево, — прошептал сбоку Димон. Он смотрел не на людей — на Грома.

Охотник держался чуть поодаль, приглядывая за тылом колонны. На поясе у него висел нож Андрея — тот, что я отдал ему перед уходом. А вот в правой руке Гром сжимал то, чего я у него никогда прежде не видел. Меч. Тяжёлая полоса тёмного, матового металла — чуть изогнутая, расширяющаяся к концу лезвия, нечто среднее между тесаком и саблей. По металлу шли выщербины и тёмные разводы, рукоять была наспех обмотана кожаными ремнями. Гром держал его легко, привычно, остриём вниз. Копья при нём больше не было.

Люди выходили на площадь и сбивались в кучу, точно испуганное стадо, тяжело дыша; кто-то просто осел на камни. Тут Виталик, дёрганый, с бегающим взглядом, вдруг разглядел Толяна. Разглядел его относительно чистую синюю ветровку. Разглядел Валю с аккуратным хвостом волос. Разглядел Настю.

Его лицо исказилось нелепой, отчаянной гримасой, отдалённо похожей на улыбку.

— Люди... — просипел он, делая шаг вперёд и едва не запнувшись. — Местные! Вы... вы оттуда? Связь есть? Машина у вас есть?

Вся колонна разом замерла. Тамара Николаевна подняла голову. Женя перестал стонать. Даже Руслан приподнял тяжёлые веки. На один короткий, пронзительный миг над площадью повисла оглушительная надежда: люди из леса увидели новую компанию и решили, что кошмар закончился, что вот они, спасатели, туристы, да кто угодно из нормального мира, что за этими каменными стенами стоит патрульная машина с рацией.

Толян переступил с ноги на ногу. Он не привык ломать людям надежды — и всё же, глядя то на Виталика, то на израненного Руслана, перехватил свой ключ обеими руками и хмуро, отводя глаза, выдавил:

— Нету у нас машины. Угробили. Мы такие же, как вы. С трассы.

Надежда умерла так же быстро, как вспыхнула — почти физически ощутимо, будто из людей разом выпустили воздух. Виталик судорожно выдохнул, схватился за голову и сел прямо на брусчатку, покачиваясь. Тамара Николаевна прикрыла глаза и крепче прижала к себе Женю.

Соня молча шагнула вперёд. Она не тратила времени на переживания — для неё люди делились на тех, кто может стоять сам, и тех, кто истекает кровью.

— Кто ранен? — её голос, резкий и властный, разрубил повисшую надо всеми растерянность. — Тамара Николаевна, что с ним?

— Рваная рана бедра, — тут же откликнулась фельдшер, и в её голосе прозвучало неприкрытое облегчение оттого, что теперь ответственность можно с кем-то поделить. — Кровь остановили, но нужна нормальная перевязка.

— Давайте к стене его. В тень. Руслана — туда же. На брезент кладите.

Началась суета. Андрей пошёл помогать Тамаре Николаевне. Димон, бросив корягу, побежал за водой.

Батищев не двигался. Он стоял у самого основания баррикады, спина прямая, как натянутый трос, а взгляд, холодный и цепкий, переходил от одного лица к другому. Он не смотрел на раны — он считал. Раз, два, три...

Он шагнул к Андрею, который как раз опускал на камни свой тюк.

— Андрей, — голос был тихим, без командирского металла — только сухой, вымораживающий холод. — Где остальные? Вас было больше двадцати.

Над площадью повисла тишина — не густая, гнетущая, о которой пишут в романах, а самая обыкновенная, неловкая тишина людей, которым нечего сказать в своё оправдание; слышался только плеск реки за руинами и тяжёлое дыхание раненых. Андрей медленно выпрямился, не глядя на Батищева, — уставился на старую, заросшую травой брусчатку под ногами, сглотнул, и пальцы его судорожно смяли край грязной куртки. Никто из пришедших не произнёс ни слова. Никто не поднял глаз.

Соня разорвала эту неловкую паузу первым же движением, безошибочно вычленив взглядом самого тяжёлого пациента.

— Сюда его, — скомандовала она парню, на котором висел Руслан. — К стене, в тень. Скидывай куртку, подложи под спину.

Парень, шатаясь, доволок Руслана до кладки и опустил на землю. Тот глухо, со свистом выдохнул, запрокинув голову; лицо у него было цвета старой бумаги, на лбу блестела испарина. Соня опустилась перед ним на колени. Ни сочувствия, ни злорадства — только холодные, выверенные движения. Она без церемоний расстегнула остатки его рубашки, обнажив объёмную, насквозь пропитавшуюся повязку.

— Куда ранен? — спросила она ровно, не поднимая глаз на его лицо.

— И тебе доброе утро, Софья, — голос Руслана был слабым, но интонация осталась прежней: мягкой, вкрадчивой, с той самой гнильцой, после которой всегда хотелось помыть руки. Он попробовал скривить губы в подобии своей фирменной снисходительной улыбки. — Рад, что ты скучала.

— Чем били? — Соня проигнорировала выпад, быстро и жёстко распутывая слипшиеся от крови узлы бинта.

— Заточка, — вместо него глухо отозвался подошедший Костя, вставший за плечом Сони массивной тенью. — Вскользь прошло, но глубоко.

— Давно?

— Три дня.

Соня рывком сняла последний слой повязки. Руслан дёрнулся, сквозь стиснутые зубы прорвалось шипение. Я стоял в паре шагов и видел, как у неё напряглась спина. Она ненавидела этого человека — знала, кто он и что он сделал с лагерем. Но пальцы её двигались с пугающей точностью, ощупывая края воспалённой раны: врачебная привычка боролась с естественным желанием ткнуть поглубже, и привычка побеждала, хоть и не без внутреннего скрипа.

Толян всё ещё стоял перед своими, сжимая ключ; взгляд его метался от гниющей, обмотанной тряпками ноги Жени к пустым глазам Светы, застывшей посреди площади, будто она забыла, как переставлять ноги. Он набрал в грудь воздуха и привычно выпятил челюсть.

— Слышь, командир, — начал он, обращаясь то ли к Батищеву, то ли к воздуху, пытаясь напялить на себя привычную броню хамства. — Вы тут чего, филиал дурдома открыли? Многовато вас развелось на одни развалины. Я говорил, мы на ваш цирк не подписывались, и если кто...

Он не договорил. Слова застряли в горле.

Взгляд его сфокусировался на Руслане — точнее, на ране. А потом перешёл на Костю: заросшего, с пустым волчьим взглядом человека, который давно перешагнул черту, за которой заканчиваются человеческие законы и начинается животное выживание. Толян был мужиком тёртым, наверняка повидал драки и поножовщину, но сейчас до него наконец дошло: перед ним не сектанты. Перед ним люди, которых прожевало и выплюнуло нечто такое, с чем его ключ на тридцать два не справится. Уверенность в том, что они просто сбились с трассы, рухнула окончательно. Рука с ключом медленно опустилась. Толян отступил на шаг, ближе к Вале, тяжело сглотнул и закрыл рот, погрузившись в молчание.

Батищев не обратил на него ни малейшего внимания.

— Я задал вопрос, — голос отставного полковника был сухим. Он смотрел на Андрея. — Где остальные?

Димон, уже вернувшийся с водой и теперь стоявший рядом со мной, вдруг шумно втянул воздух — он уставился на тяжёлый, тусклый меч в руке Грома. Раньше у охотника была только заостренная палка, теперь — кусок старой смертоносной стали. Димон открыл рот, явно собираясь спросить про этот средневековый артефакт, но я коротко ткнул его локтем под рёбра. Не сейчас.

Гром воткнул меч в щель между плитами брусчатки и положил широкие ладони на крестовину.

— Без нас туго было, — сказал сибиряк своим ровным гудящим басом. Лишних слов он не любил — выдавал суть, как рубил дрова. — Дрались. Одну тронул Гусь. Гуся зарезали ночью. Не нашли кто. Припасы кончились.

Слова упали тяжело и непонятно. Настя, выглядывая из-за спины матери, недоумённо нахмурилась. Димон озадаченно заморгал. Гром обрисовал скелет, но на нём не хватало мяса, чтобы разглядеть весь масштаб случившегося.

Андрей сел на свой тюк, потёр лицо грязными ладонями, размазывая грязь. Он был человеком основательным, — и сейчас взял на себя работу переводчика, переложив скупой отчёт охотника на человеческий язык.

— Когда вы ушли, — начал он, не глядя на Батищева, — система Руслана ещё немного работала. Работаешь — ешь, не работаешь — сосёшь лапу. Логично. Только жрать стало нечего. Гром силков не ставил, все съедобные ягоды в радиусе километра мы уже выкопали. А дальше — совсем глухой лес. Туда без Грома соваться дураков не нашлось.

Он сглотнул, кадык дёрнулся.

— Началась грызня. Руслан пытался держать своих на прикорме, чтобы сила была, да только Шкаф один и остался. Гусь...

Его имя он произнёс так, будто выплюнул что-то грязное.

— Гусь от голода и безнаказанности совсем с катушек слетел. Он же трус. А когда трус понимает, что ему ничего не будет, — превращается в зверя. На следующий день после вашего ухода...

Андрей замолчал, взял паузу — за развалинами шумела река.

— Зажал он девчонку одну, — продолжил он ровно, без единой эмоции, фигурой умолчания обходя имя, хотя все и так всё поняли. — За автобусом. Мы слышали. Все слышали. Никто не влез. Руслан сказал — не наше дело. Кто полезет, тот пайку потеряет.

Я стоял рядом с Соней. Она как раз накладывала новый тугой виток бинта на рёбра Руслана. Услышав слова Андрея, она замерла на долю секунды — руки, затянутые в петлю бинта, вдруг сжались так, что ткань натянулась струной. Руслан дёрнулся, сдавленно зашипел от боли, попытался отстраниться, но хватку она не ослабила.

Она смотрела прямо в серый камень стены над его плечом. Ни слова, ни единого вздоха.

Но я, стоявший в полуметре, всё понял мгновенно. Помнил первые дни новой власти, сальные шуточки Гуся, то, как он смотрел на Соню. И она это помнила тоже. Замерла она не от сочувствия абстрактной жертве — она только что поняла, что если бы мы тогда не сбежали ночью, на месте той безымянной девчонки за автобусом оказалась бы она сама. И Руслан так же сказал бы: не наше дело.

Она резко, с силой затянула узел, завязала — и вытерла руки о штаны, будто испачкалась не в чужой крови, а в чём-то куда более мерзком.

— Дальше что? — голос Батищева упал. Стал тихим. Слишком тихим.

— А что дальше, — Андрей вяло махнул рукой. — Через два дня Гуся нашли в кустах. Горло от уха до уха. Ножа не нашли, да и не особо искали. Руслан взбесился — понял, что контроль уплывает. Начались разборки, кого-то помяли крепко. Потом местные твари повадились к лагерю подходить, запах крови почуяли. Дежурили с кольями, не спали. А вчера утром из леса вышел вот этот, — он кивнул на Грома. — Сказал: есть каменные стены и вода, кто хочет жить — пусть собирается. Ну мы и пошли. Не все. Человек пять у автобуса осталось. Сказали, лучше там сдохнут, чем в чащу полезут.

Всё это время Руслан сидел, привалившись к стене, и не смотрел на Андрея. Его тёмные, глубоко запавшие глаза ощупывали площадь, наши баррикады, задерживались на мне, на Димоне, но чаще всего возвращались к Батищеву — он взвешивал расстановку сил. Раненый, слабый, с рухнувшей «империей», но мозг его продолжал работать, выискивая щели в чужой обороне. Он знал, что будет дальше.

Батищев не заставил себя ждать. Он медленно отделился от завала, сделал несколько шагов и остановился напротив Руслана — метра два, не больше.

Я видел Батищева разным: властным у автобуса, вымотанным после леса, азартным на охоте на панцирную тварь. Но таким — никогда. Лицо его будто окаменело. Никакого театрального гнева — только ярость человека, у которого на глазах растоптали всё, во что он верил.

— Ты взял власть, — слова падали тяжело. — Ты сказал, что мои порядки не работают. Что ты накормишь людей.

Руслан чуть приподнял подбородок.

— Я кормил их. Пока было чем.

— Ты развёл скотство, — голос Батищева не повысился, но от него потянуло таким холодом, что Димон невольно отступил на шаг. — Ты позволил животному насиловать женщину в десяти метрах от твоего костра — и запретил в это вмешиваться.

Руслан поморщился.

— Не строй из себя прокурора, Сергеич. Там не суд был. Там люди с голоду пухли. Начни я Гуся наказывать — свои бы не поняли, началась бы резня. Я держал баланс.

— Баланс? — Батищев сделал ещё полшага, и жила у него на виске дёрнулась. — Ты держал свою шкуру. Выстроил иерархию, где сильный жрёт слабого, а когда пришло время отвечать — у тебя ничего не осталось. Ты не лидер, Руслан. Ты паразит, который дорвался до кормушки.

Шкаф, стоявший чуть в стороне, дёрнулся было вперёд, но Гром просто положил ладонь на крестовину воткнутого в брусчатку меча, даже не взглянув в его сторону. Шкаф остановился как вкопанный.

— А ты у нас, выходит, святой? — Руслан скривил губы; боль в боку делала его голос хриплым, но яда в нём меньше не стало. Он перешёл в наступление — единственный рабочий инструмент, оставшийся в его арсенале. — Ты тут стоишь чистенький, среди домиков. А где был ты всё это время? Я взял власть, потому что ты довёл людей до ручки! А когда я её взял — что сделал ты? Поджал хвост и свалил в лес!

Он закашлялся, на губах выступила розоватая пена.

— Ты бросил их! — выплюнул он, тяжело дыша. — Оставил на меня, потому что тебе гордость не позволяла признать поражение: твоя армейская выучка тут не работает. Так что не читай мне мораль. Половина тех, кто там сдох, — на твоей совести.

Батищев замолчал. Слова ударили точно в цель, и он не стал оправдываться, не стал кричать в ответ. Глаза его сузились; он оглядел изнурённых людей.

— Да, — тихо, почти шёпотом, процедил он сквозь зубы, и в этом шёпоте была ненависть, поровну поделённая между Русланом и им самим. — Я должен был это предвидеть. Не должен был давать тебе открыть пасть в тот день. Нужно было сломать тебе шею тогда же.

Это не было угрозой — это была констатация упущенной тактической возможности.

Батищев рванулся вперёд резко и стремительно. Рука его, широкая, жилистая, метнулась прямо к вороту рубашки Руслана, пальцы согнулись крючьями, готовые вздёрнуть раненого на ноги, смять, раздавить.

Руслан инстинктивно отпрянул, глаза распахнулись. Шкаф рванул с места, тяжело топая.

Думать было некогда — в голове осталась одна мысль: если Батищев его сейчас ударит, начнётся бойня, и часть этих измученных людей следующие пять минут не переживёт. Я бросился наперерез, вклинившись в узкую щель между ними, — правым, отбитым во время вчерашнего знакомства с местной фауной, плечом с размаху впечатался в грудь Батищева, останавливая рывок, а левой рукой упёрся в стену над головой Руслана. Удар вышел сильным, боль полыхнула в плече, меня качнуло назад, но я устоял, растопырив локти, физически разводя их в стороны.

— Хватит! — рявкнул я, глядя прямо в глаза Батищеву; голос сорвался и прозвучал резче, чем я рассчитывал. — Назад, Сергей Николаич. Шаг назад.

Он остановился. Лицо было в паре сантиметров от моего, я чувствовал его горячее рваное дыхание. Обычно спокойные, рассудительные глаза сейчас горели таким бешеным огнём, что мне на секунду стало по-настоящему жутко: он мог смять меня одним движением, и мне нечем было бы этому помешать.

— Сергей Николаич, — сказал я как можно ровнее, стараясь дышать размеренно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Не сейчас. У нас лопат нет могилы копать. А баррикада сама себя не достроит. Оставьте его.

Фраза вышла максимально приземлённой — и именно это сработало. Я не взывал к его человечности или благоразумию, я апеллировал к той самой логике выживания, которую он сам же здесь и насаждал. Батищев колебался. Я видел каждую каплю пота на его лбу, чувствовал исходящий от него жар. В глазах всё ещё билась ледяная ярость, готовая выплеснуться одним смертельным движением. Секунда, вторая, третья. Потом его грудь тяжело, прерывисто опустилась, он с шумом выдохнул через нос. Не было ни извинений, ни примирительных жестов — он просто отступил на шаг, разрывая контакт. Взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на мгновение — не с благодарностью, скорее с холодным признанием того, что я оказался прав, — и отвернулся. Гнев никуда не делся, его просто аккуратно упаковали и отложили до лучших времён.

Руслан не стал тратить время на реплики — идиотом он не был никогда. Почувствовав, что давление исчезло, он молча оперся здоровой рукой о стену и, волоча ноги, начал медленно смещаться вдоль кладки, подальше от Батищева. Ни слова оправдания, ни попытки огрызнуться напоследок — просто исчез с линии огня, растворившись в тени козырька. Шкаф, проводив полковника тяжёлым взглядом, неслышно двинулся следом за своим патроном.

Висевшее в воздухе напряжение начало спадать. Кто-то из пришедших судорожно закашлялся. Люди начали оседать на брусчатку, сбрасывая тощие рюкзаки, растирая стёртые ноги, — напряжение требовало срочного выхода, какой-нибудь мелкой детали, за которую можно уцепиться, чтобы не думать о том, что только что случилось.

Я повернулся к Грому. Он стоял на том же месте, невозмутимый, как скала, опираясь обеими руками на крестовину своего нового оружия.

— Где ты взял эту железяку? — спросил я, кивнув на клинок.

Охотник пожал широкими плечами.

— Нашёл, — прогудел он, явно считая тему исчерпанной.

Димон, до этого старательно сливавшийся с фоном, наконец не выдержал — любопытство у него всегда работало быстрее инстинкта самосохранения. Он подошёл ближе, поправил замотанные скотчем очки и склонился над мечом, не решаясь, впрочем, его трогать.

— Ничего себе «нашёл», — пробормотал он. — Это не гвоздодёр потерянный.

Я тоже подошёл. Вблизи оружие выглядело ещё чуднее. Металл матовый, тёмно-серый, почти не бликующий на солнце. Клинок, слегка изогнутый, расширялся к концу, образуя нечто вроде рубящего тесака, но при этом сохранял изящную балансировку. На плоской стороне лезвия виднелась неровная, полустёртая гравировка — геометрические узоры без всякой симметрии, больше похожие на схему электронной платы, чем на орнамент.

— Он его не нашёл, — раздался сзади будничный, тусклый голос.

Мы обернулись. Женя, опираясь на плечо Тамары Николаевны, сидел на брошенном автомобильном коврике Толяна. Он смотрел на нас воспалёнными глазами.

— Он его с мертвеца снял, — Женя сделал паузу, обвёл взглядом группу и добавил с явным, намеренным нажимом: — Мертвец был трёхглазым. Я сам видел. Костяк в доспехах сидел под деревом.

Вокруг снова повисла тишина.

Женя пошарил свободной рукой в кармане изодранной куртки; раздался негромкий металлический звон. Он вытащил кулак и разжал пальцы над плоским камнем. На каменную поверхность посыпались монеты.

Люди, забыв про усталость, начали медленно подтягиваться к камню. Я тоже шагнул ближе.

Монеты были тяжёлыми, неправильной, слегка овальной формы, выбитыми из тусклого сплава. На аверсе каждой чётко проступал профиль: высокий лоб, вытянутый череп и три глаза — два на привычном месте, один посередине лба. Существо в профиль выглядело властно, голову венчало нечто вроде короны или сложного жреческого убора, сплетённого из шипов.

Виталик нервно сглотнул, пальцы у него дрожали.

— Слушайте, — забормотал он, пытаясь натянуть на происходящее хоть какую-то логику. — Ну меч и меч. И монеты. Я в музее видел похожие сабли... фальшионы, во! Ими в Средневековье рубились. Может, тут реконструкторы какие-то, ролевики с ума посходили и...

— Ага, ролевики, — нервно хохотнул Димон, подбирая одну из монет и оттирая большим пальцем вековую грязь. — Только эти ролевики явно не читали учебников истории.

Он перевернул монету реверсом вверх и показал мне.

— Смотри, Лёх. Узнаёшь бренд?

В центре монеты была выбита глубокая борозда — волнистая линия, перечёркнутая пополам. Точно такой же знак был на указателях у брода, на воротах города и в левом верхнем углу того самого барельефа, что мы нашли в подземелье под нашей стоянкой.

Андрей, всё это время простоявший над камнем, тяжело опираясь руками о колени, вдруг выпрямился и обвёл взглядом глухие стены заброшенных домов, наши самодельные баррикады, заросшую травой брусчатку.

— Значит, давайте проясним, — сказал он с несвойственной ему прямолинейной жёсткостью, поднимая руку, требуя тишины. — Вся эта каменная застройка. Дороги в лесу. Резьба. Монеты. Это всё... не люди строили?

Я переглянулся с Батищевым. Полковник промолчал, лицо непроницаемое. Я скосил глаза вправо: Толян стоял у стены, стиснув в руке кусок брезента, челюсть плотно сжата. Он смотрел на монету с трёхглазым профилем, и я видел, как рушится его последний бастион. Пока он мог называть нас сумасшедшими сектантами — ему было спокойнее. Теперь металлическое доказательство лежало прямо перед ним. Он не сказал ни слова — просто опустил глаза и стиснул брезент так, что пальцы побелели.

Я повернулся к Андрею.

— Да, — сказал я ровно, без нагнетания, просто как факт. — Не человеческая. Мы на чужой земле. И хозяева отсюда ушли.

Слова прозвучали настолько буднично, что от этого стало только страшнее. Кто-то в толпе тихо охнул. Виталик начал мелко, судорожно креститься, хотя раньше религиозностью не отличался. Если оставить людей стоять и переваривать эту мысль, они сломаются — паника сожрёт их быстрее местной фауны. Им нужно было занять руки. Немедленно.

— Так, — я хлопнул в ладоши, звук резко разнёсся по двору, заставив нескольких вздрогнуть. — Историей займёмся позже. Сейчас вы все грязные, голодные и валитесь с ног. Солнце высоко, а времени до вечера мало.

Я повернулся к Толяну, всё ещё гипнотизировавшему брусчатку.

— Анатолий. Нам нужна еда. Ты вчера показывал, как крутить крючки. Возьми с собой... — я окинул взглядом пришедших, выискивая тех, кто ещё держится на ногах. — Андрея. Виталика. И вы двое, — я кивнул на парней, чьих имён уже не помнил. — Идите с ним на берег. Он покажет обратные течения и научит, где копать наживку. Без рыбы не возвращайтесь.

Толян поднял на меня тяжёлый взгляд, помолчал пару секунд, переваривая моё командирское самоуправство, — потом медленно кивнул. Для него это было спасением: рыбалка, узлы, лески — понятная механика, за которую можно уцепиться, чтобы не думать о трёхглазых инопланетянах.

— Пошли, рыбаки, — буркнул он, отмирая. — Только если кто начнёт мне там ныть — сам в реку и выкину.

Мужчины послушно, с видимым облегчением оттого, что им наконец сказали, что делать, потянулись за Толяном к мосту.

— Остальные — слушайте сюда, — продолжил я, обращаясь к тем, кто остался сидеть на площади. — Мы здесь уже два дня. Город пуст, но это не значит, что он безопасен. Мы нашли здание, — я указал на дом за спиной. — в нём есть спуск в подземелье, в которых явно обитает какая-то дрянь. Мы завалили проход плитой. Вчера на нас выскочила местная тварь — бронированная, размером с хорошего кабана. Убили её, но такая наверняка не одна. Поэтому строим баррикады.

Я сделал паузу, оглядывая усталые лица.

— И ещё. Вчера у реки я встретил... местного. Не зверя. Разумного. Похож на человека, но не человек. Агрессии не проявил, но он за нами наблюдает.

По толпе прошёл напряжённый шёпот.

— Значит, правила простые, — закончил я. — По одному не ходить. В тёмные здания не лезть. Увидели что-то непонятное — не трогаете, сразу зовёте кого-то из нас. Сейчас отдохните и умойтесь, а потом поможете с баррикадой. Возражения есть?

Возражений не было. Людям просто нужны были правила игры, в которой можно выжить. Они начали медленно подниматься, собирая немногочисленные пожитки, тихо переговариваясь с Валей, которая тут же взяла над ними негласное шефство.

Я стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на всех этих людей.

Руслан всё ещё сидел на плаще у стены. Соня закончила перевязку и отошла к своим припасам, не глядя в его сторону. Он не стонал от боли — молча, чуть подвинувшись по стене ближе, слушал мой инструктаж.

Батищев стоял в пяти метрах от него, скрестив руки на груди, и сверлил бывшего лагерного царька тяжёлым, немигающим взглядом. Но Руслан полковника полностью игнорировал. Его блестящие от лихорадки, глубоко посаженные глаза не отрывались от меня. Я встретился с ним взглядом, и внутри что-то неприятно екнуло. Он слушал слишком внимательно. Не просто запоминал правила безопасности — изучал меня, как новый механизм, который стоит разобрать и понять, как он устроен.

Я посмотрел на Батищева — тот ждал моих дальнейших действий. Посмотрел на Андрея, уходящего с Толяном к мосту, на Грома, молча оттиравшего лезвие пучком сухой травы, на Соню, пересчитывающую остатки бинтов.

Они все меня слушали. И лагерь Руслана, привыкший подчиняться силе и страху, и группа Батищева, привыкшая к дисциплине, — прямо сейчас, сами того не замечая, сдвинули центр тяжести. Две альфы сцепились и взаимно друг друга обнулили, а люди пошли за тем, кто просто объяснил им, где раздобыть еду и где можно умыться.

Я медленно выдохнул. Забавно: месяц назад декан, подписывая приказ о моём отчислении, смотрел на меня поверх очков и говорил: «Воронов, ваша главная проблема в том, что вы предпочитаете наблюдать за жизнью с галёрки, не желая брать ответственность даже за самого себя. Вы никогда не станете тем, за кем пойдут люди».

Видел бы он меня сейчас — на серой брусчатке, раздающим приказы израненным, напуганным людям в городе, построенном чужой расой, — наверное, съел бы собственный галстук.

Я отвернулся от Руслана и поднял глаза на глухие фасады домов вокруг площади. Солнце ярко освещало камень, но узкие окна-бойницы оставались непроницаемо чёрными. Город молчал. Но нутром я чувствовал: мы здесь не одни. И те, кто наблюдает за нами из этих тёмных провалов, тоже ждут, какое решение я приму следующим.

Глава 6

Первые спокойные сутки после того, как Гром привёл лагерь Руслана, прошли в непривычном, почти забытом ритме — не выживание, а быт. Странное слово для заброшенного города чужой расы, но именно оно крутилось у меня в голове, пока я смотрел, как на берегу реки растёт куча рыбы.

Толян гонял рыбаков-новобранцев с нескрываемым удовольствием. Андрей оказался толковым учеником — вязал узлы быстрее меня самого, соображал, куда кидать леску, почти не переспрашивая. Виталик путался, ронял крючки в воду, но старался — и, кажется, впервые за всё время не трясся: руки были заняты, а с занятым рукам труднее генерировать панику. Двое парней, чьих имён я так и не запомнил, таскали улов в тень, потрошили рыбу на плоском камне и перекидывались короткими фразами — первый признак того, что люди из двух разных стай понемногу учатся существовать в одной.

К обеду на камне лежало рыбин пятнадцать — мелочь вперемешку с парой приличных экземпляров, один из которых Толян держал в руках так гордо, будто позировал для рыбацкого календаря.

— Вот это работа, — довольно сказал он, взвешивая рыбину на ладони. — Я один столько за два дня не наловил бы.

Димон, до этого с философским отвращением ковырявший личинку из-под коры, вдруг оживился.

— Толян, — сказал он, вытирая пальцы о штаны, — а если сеть сплести? Из паракорда, из бельевой верёвки, из чего найдём. Перегородить реку в узком месте — и рыба сама в мешок пойдёт. Никаких личинок, никакого ручного труда. Промышленный масштаб.

Толян посмотрел на него так, будто Димон предложил перегородить реку голыми руками.

— Самый умный, значит, — протянул он. — Ты сперва сплети её, сеть эту. Течение здесь злое, снесёт твою конструкцию за час. А если не снесёт — приманишь к одной точке всё, что в этой реке плавает. Включая то, что нам совсем не надо приманивать.

— Да брось, — не сдавался Димон. — Больше рыбы — меньше голодных вечеров.

— А я тебе говорю: нет, — отрезал Толян, и шутливости в голосе не осталось. Он покосился на тёмную воду за перекатом — туда, где вчера ещё торчала из ила моя незадачливая удочка. — Мы про эту воду ничего не знаем. Я лучше лишний день посижу с крючком, чем натяну сеть и узнаю, что там внизу кому-то не понравится, что его дом перегородили тряпкой. Понял мысль?

Димон дёрнул плечом, хотел ещё что-то возразить, но наткнулся на мой взгляд — я невольно вспомнил заводь, кусты, белесые глаза — и тоже молча кивнул, соглашаясь с Толяном, хотя объяснить вслух причину не мог. Толян, не заметив моей заминки, придирчиво пересчитал улов и махнул рукой в сторону очага — мол, хватит стоять, тащите жарить.

Гром появился у костра ближе к полудню — тихо, как всегда, будто просто соткался из тени стены. Копья у него не было, только новый меч за поясом да тощий мешок на плече.

— Ухожу в лес, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Одной рыбой такой лагерь не прокормим. Нужно мясо.

— Один? — я невольно напрягся, вспомнив, чем закончился его прошлый одиночный поход.

— Один быстрее, — привычно отозвался он. — С хвостом — шумно. К вечеру буду.

Батищев, стоявший у баррикады, коротко кивнул — не потому что был согласен беспрекословно, а потому что за эти дни научился не спорить с Громом о лесе. Это была его территория.

— Периметр на мне, — сказал он вместо напутствия.

Гром хмыкнул — то ли одобрительно, то ли просто по привычке, — перехватил лямку мешка и зашагал к дальнему, ещё не заваленному переулку. Через минуту он растворился среди руин так же незаметно, как появился, оставив меня с нехорошим предчувствием.

К вечеру мы сидели на центральной площади — вернее, на том, что от неё осталось, — и площадь эта за один день превратилась в подобие осаждённого форта, собранного из подручного отчаяния. Три из четырёх переулков, выходивших на неё, мы заложили каменными блоками, обломками колонн и кусками штукатурки, отодравшейся от стен вместе с парой тысячелетий городской пыли. Четвёртый, самый узкий, оставили открытым — там сейчас торчал Андрей, всматриваясь в сизые сумерки с видом человека, которому очень хочется, чтобы там никого не оказалось.

Костёр разложили в самом центре, сложив очаг из выломанных плит, чтобы огонь не разбрасывал свет по сторонам и не превращал нас в хорошо заметную мишень. Пламя гудело и выплёвывало искры, и на время этот звук перекрывал всё остальное — усталость, страх, разговоры, которые никто не хотел начинать первым.

Лагерь, наспех сшитый из двух враждующих половин, выглядел, мягко говоря, так себе. Но держался. Гром вернулся засветло, как и обещал, с двумя тушками какой-то местной живности, отдал их на кухню Вале и молча сел точить меч — будто и не уходил. Справа, привалившись спиной к древней стене, лежал Руслан — бледный, с заострившимся, будто высохшим лицом, он всё больше напоминал восковую фигуру из музея, который давно закрылся за неуплату аренды. Живыми в нём оставались только глаза: тёмные, блестящие, они без остановки ощупывали площадь. Над ним замер Костя по прозвищу Шкаф — застыл у стены, как горгулья, которую забыли прикрутить, с куском арматуры в кулаке. Чуть в стороне Тамара Николаевна без единого лишнего движения меняла Жене повязку, а тот глухо мычал сквозь зубы — звук, от которого хотелось одновременно зажать уши и извиниться перед ним лично. Валя и Настя устроились на брезенте: мать машинально перебирала пальцами волосы дочери, глядя в огонь тем взглядом, каким смотрят не на пламя, а сквозь него. Димон протирал треснувшие очки с упорством человека, который верит: потрёшь достаточно долго — и трещина сама решит, что её тут никогда не было.

Батищев не сидел — Батищев стоял на границе света и тени, скрестив руки на груди, и разглядывал нас так, будто прикидывал, на сколько минут хватит этого сброда при лобовой атаке. Судя по лицу, прикидка выходила безрадостная. Гром устроился ближе всех к огню. На коленях у него лежал трофейный меч — тёмная, изогнутая полоса незнакомого металла, добытая из рук мертвеца. Сибиряк медленно, размеренно водил по лезвию куском грубой ткани. Вжик. Вжик. Звук успокаивал не хуже метронома — а может, и лучше, потому что метроном не умеет резать горло.

Я сидел на перевёрнутом ведре, вытянув гудящие после таскания камней ноги, и жевал галету из запасов Толяна — на вкус она напоминала картон, которому было бы стыдно, узнай он об этом сравнении. Да, мы закрылись. Да, у нас появились стены — кривые, косые, но стены. А тревога никуда не делась: липкая, холодная, она сидела под рёбрами и напоминала, что у реки, всего несколько часов назад, за мной кто-то наблюдал. И теперь окна вокруг площади — слепые, чёрные провалы в мёртвых фасадах — казались десятками открытых глаз, которые просто ждут, пока мы уснём.

Именно тогда он и появился.

Ни хруста ветки, ни шороха камня. Просто одна из теней за спиной Батищева отделилась от стены, сгустилась и шагнула в свет костра, будто всегда была его частью и лишь сейчас решила, наконец, показаться.

Димон, сидевший лицом к этой стороне площади, поперхнулся. Очки выскользнули из пальцев и звякнули о брусчатку — единственный по-настоящему громкий звук за весь вечер. Толян вскинул голову, и рука сама, быстрее всякой мысли, нашла гаечный ключ за поясом. Валя молча, одним движением притянула Настю к себе, закрывая её плечом, — точь-в-точь как в первый день у реки. Тамара Николаевна замерла с бинтом в руках и на секунду крепче прижала к себе ногу Жени, будто могла заслонить его одной этой хваткой. Андрей, сидевший в дозоре у входа, обернулся так резко, что чуть не выронил свой прут.

Существо остановилось в трёх метрах от огня. Серовато-землистая кожа, покрытая тонкими наростами, похожими на кору старого дерева, в неровном свете костра казалась неживой. На плечах висела хламида из сухих волокон. Его глаза, два молочно-белых, слепых на вид шара, смотрели словно бы мимо нас — и при этом, каждый чувствовал это кожей, видели насквозь.

— Какого хера… — выдохнул Толян, вскакивая. Ключ качнулся в его руке, как маятник, который вот-вот начнёт отсчитывать не время, а чьи-то последние секунды жизни.

Шкаф среагировал по-своему, без раздумий: шагнул вперёд, закрывая Руслана, и перехватил арматуру обеими руками. Виталик издал звук — нечто среднее между икотой и визгом — и попятился на четвереньках, пока не упёрся спиной в стену.

Я не схватился за оружие. Я просто прикрыл лицо рукой.

Господи. Только не это. Только не сейчас.

В голове тут же всплыл утренний разговор у реки: я по уши в вонючей тине, Соня в воде — и этот древесный психоаналитик, смаковавший моё, цитирую, «вкусное, горячее противоречие». Если оно сейчас, при всех, своим шелестящим переводчиком мыслей выдаст в эфир что-нибудь вроде «а, это тот самец, что прятался в кустах», я сам, добровольно, лягу на меч Грома — и никого не буду просить о помощи.

Гром, к слову, был единственным, кто не вскочил. Он перестал водить тканью по клинку, положил ладонь на крестовину и слегка повернул голову. Глаза сузились. От пришельца не исходила опасность — не та опасность, которую он привык различать по запаху крови и пота, — и охотник просто ждал, экономя силы для того, что действительно того стоило.

— Стоять, — сказал я негромко, поднимаясь и становясь между существом и Толяном с занесённым ключом. — Убрать железо.

— Лёха, отойди, — прорычал Толян. Лицо у него перекосило смесью ужаса и ярости — совершенно нормальной реакцией человека, чью семью только что прижали к стене. — Эта дрянь явно не человек.

— Если бы он хотел нас убить, он бы не вышел на свет, — я не отрывал взгляда от пришельца. — Сергей Николаич. Скажите, пусть опустят палки. Это тот, о ком я рассказывал.

Батищев не сдвинулся ни на миллиметр.

— Кто ты? — голос полковника резанул воздух не хуже стекла. Коротко. Жёстко. Допрос пленного, а не приветствие гостя.

Существо чуть склонило голову. Длинные, с лишним суставом пальцы неторопливо, с той самой жутковатой заминкой, будто на секунду забывают, как двигаться, прошлись по грубым волокнам накидки.

— Тот, кто стоит у огня, задаёт вопросы так, будто имеет право на ответы, — голос раздался словно бы внутри наших голов, сухой, как шелест старой бумаги. — Вы принесли тепло в пустые камни. Но ваши мысли кричат громче вашего огня. Столько страха. Столько шума.

Толян шагнул вперёд, поигрывая ключом.

— Я тебе сейчас этот шум в глотку забью. Вали в свои кусты, урод, пока на дрова не пустил.

Он сделал ещё шаг — и тут Гром просто поднял левую руку. Не прикасаясь к Толяну. Даже не глядя на него. Просто жест — но в нём было столько спокойной, вросшей в землю уверенности, что бывший механик споткнулся на ровном месте. Он посмотрел на сибиряка, потом на существо, тяжело сглотнул и остановился, дыша так, будто взбежал на пятый этаж без лифта.

Соня медленно поднялась с ящика. Она не спряталась за чужими спинами — наоборот, подошла ближе, встала рядом со мной. Её взгляд, холодный и цепкий, скользил по коре на лице существа, по неправильным суставам его рук: она изучала его не как врага, а как редкий экземпляр в гербарии.

— Ты понимаешь нас, — сказала она ровно. — Ты говоришь на нашем языке. Значит, диалог возможен. Что тебе нужно?

Существо перевело слепые глаза в её сторону. Что-то, заменявшее ему уголки губ, едва заметно дрогнуло.

— Слова — лишь рябь на воде, — протянуло существо, которое я мысленно окрестил Дедом, и в этом тоне снова была знакомая покровительственная нотка, от которой у меня с того утра сводило зубы. — Я не знаю вашего языка. Я беру ваши образы и возвращаю их вам в понятном облике. Вы думаете, что пришли в пустой дом. Вы возводите преграды из камня, надеясь, что они остановят ветер.

— Оставь метафоры поэтам, — процедил Батищев, смещаясь вбок, чтобы взять пришельца в полукольцо — старую тактическую привычку так просто тоже не уволишь. — Ты местный? Это ваш город?

Дед издал короткий сухой звук — что-то вроде смешка, каким смеются над шуткой, старой, как сам мир.

— Тот, кто остался, никогда не строил из мёртвого камня. Те, кто вытёсывал эти стены, звали себя иннарами. Они гордились тем, что вырвали этот кусок земли у корней. Но камни не растут. А корни всегда возвращаются.

— Иннары, — эхом повторил Димон. Он торопливо нащупал очки, нацепил их на нос, и стёкла блеснули в свете костра. Страх в нём уже уступал место нездоровому любопытству — верный признак того, что Димон снова готов задавать вопросы, ответы на которые лучше бы не знать. — То есть трёхглазые — это иннары. А куда они делись? Вымерли?

— Они ушли. Или были вытеснены, — Дед поднял руку, тонким пальцем указывая в тёмное небо над городом. — Их дороги лежат за пределами Ан-Кетар. Земля молчания не терпит тех, кто строит. Она хранит то, что было до них.

— Земля молчания, — задумчиво повторил Батищев, пробуя название на вкус, как пробуют незнакомое вино, не уверенный, не отравлено ли оно. — Какой-то заповедник, что ли?

— Вы пробили границу, — шелест стал гуще, растёкся по площади. — Вы принесли сюда железо, страх и запах крови. Вы ломаете ветви и оставляете глубокие следы в мягкой земле. Вы думаете, ваши завалы из камня уберегут вас от кешаров?

Слово прозвучало чужеродно — не образ, переведённый на понятный лад, а конкретный, острый, как гвоздь, термин. Кешары.

Я нахмурился, шагнув ближе.

— Кто такие кешары?

— Это те, кто вырывает сорняки, — Дед склонил голову. — Они идут по вашему следу. Они не говорят. Они очищают.

Димон вдруг побледнел. Сглотнул, покосился на тёмный переулок и ткнул пальцем в пришельца.

— Погоди-погоди. Мы же видели на стенах — барельефы. Рогатые твари, которые режут местных трёхглазых. А мы-то тут при чём?

Дед повернул лицо к Димону. Белесые глаза на мгновение замерли.

— Стражи корней не различают цвет ножей, которые режут землю, — спокойно ответил он. — Рогатые, гладкие, одетые в шкуры или в странные ткани — вторжение остаётся вторжением. Они найдут вас. Это лишь вопрос оборотов солнца.

Над площадью повисло молчание — тяжёлое, в котором слышно, как трещат угли и как колотится сердце у тех, кто ещё не разучился бояться.

Первым не выдержал Виталик. Он вскочил, схватившись за голову.

— Нам конец! — взвизгнул он, срываясь на настоящую истерику. — Они идут сюда! Надо бежать! Намазаться грязью, чтобы не унюхали, спрятаться в пещерах! Вы слышали его?! Мы для них как демоны!

— Заткнись, припадочный! — рявкнул Толян, оборачиваясь к нему. Вся злость, не нашедшая выхода на Деде, обрушилась на паникёра. — Сядь и молчи, пока я тебе челюсть не свернул! Мы из леса еле выползли, куда ты бежать собрался?

Виталик всхлипнул и осел на землю, закрыв лицо руками. Толян тяжело дышал, руки его дрожали. Он посмотрел на жену, на съёжившуюся Настю, и его привычный мир — тот, где всё решалось криком или ключом на тридцать два, — окончательно осыпался, как штукатурка с этих стен. Он отбросил ключ. Тот со звоном покатился по брусчатке и замер, будто устыдившись собственной бесполезности.

— Твою мать, — глухо сказал Толян, глядя в огонь. — Мы все сдохнем в этом дурдоме.

— Отставить панику, — ледяной голос Батищева разрезал общее уныние не хуже скальпеля. Полковник не сводил глаз с Деда. — Сколько их? Какое оружие? Как они координируются?

Дед не ответил. Он просто стоял, и вся его поза выражала глубокую, старую, как эти руины, скуку. Вопросы Батищева были для него не более чем гудением насекомого — досадным, но не заслуживающим внимания.

— Можно ли с ними договориться? — вмешалась Соня, подходя вплотную ко мне, плечом к плечу. — Если это патруль, у них должен быть командир. Мы попали сюда случайно. Мы не собираемся оставаться. Если объяснить…

— Объяснить? — в шелесте Деда прорезалось что-то похожее на иронию. — Вы пытаетесь заговорить с лавиной. Чтобы говорить, нужно иметь голос, который они услышат. А вы немы. Вы не знаете языка камня и железа. Для них вы — просто шевелящееся мясо на старой дороге.

И тут из тёмного угла, где лежал Руслан, донёсся тихий, сухой кашель.

Мы обернулись. Руслан сидел, привалившись к стене, придерживая раненый бок. Лицо блестело от испарины, но на губах играла та самая фирменная, вкрадчивая полуулыбка, от которой веяло неприятным холодком.

Смотрел он не на Деда и не на Батищева. Он смотрел на меня.

— Посмотри-ка, Алексей, — произнёс он слабым, но отчётливым голосом. — Общий враг. Каратели из леса. Забавно, как быстро меняются приоритеты. Ещё утром вы решали, что со мной делать. А теперь вам нужен каждый, кто способен держать в руках железку, верно? Даже бешеная собака бывает полезна — если привязать её у нужной двери.

Андрей, до этого молчавший в стороне, скривился и негромко, но так, чтобы услышали, выдохнул:

— Даже сейчас торгуется. Ну ты и тварь.

Руслан на реплику даже не повернул головы — будто Андрея и не существовало.

Я встретил его взгляд. Он не боялся кешаров — он уже просчитывал их как новую фигуру на доске. Угроза извне делала его, раненого и свергнутого, снова необходимым. Он бил тонко, почти хирургически, прямо в моё чувство ответственности, проверяя, готов ли я поступиться принципами ради выживания группы.

Я не стал отвечать. Повернулся обратно к Деду.

— Ты пришёл не просто так, — сказал я, глядя в белесые глаза. — Если мы для тебя просто сорняки, ты бы не тратил на нас время. Дождался бы своих кешаров и посмотрел, как нас вырежут. Чего ты хочешь?

Дед медленно, очень медленно кивнул. На секунду мне показалось, что его взгляд действительно сфокусировался — именно на мне, а не мимо.

— Тот, кто слушает, видит в тебе стержень, — прошелестел он. — Ты не хочешь вести, но стоишь впереди. Редкая забава. Вы не можете говорить с иннарами — у вас нет их языка. Но язык можно передать.

Батищев напрягся.

— Передать? Как?

Дед снова его проигнорировал. Тонкий палец снова поднялся — на этот раз указывая на меня.

— Знание языка не приходит по воздуху. Оно течёт от корня к корню. Я могу дать тебе их слова. Ты сможешь открыть рот и издать звуки, которые заставят кешаров остановиться. Возможно.

— Что значит «возможно»? — процедила Соня. — И чего ты попросишь взамен?

— Я не торгуюсь, — Дед опустил руку. — Я лишь предлагаю искру. Но передача не делается в шуме. Не здесь, где ваши страхи бьются друг о друга, как камни в реке.

Он отступил на полшага, растворяясь в тенях так же плавно, как появился из них.

— Приходи к воде. Если осмелишься впустить в себя чужое молчание.

Порыв ветра качнул костёр. Дед исчез — не растаял в воздухе, а просто слился с темнотой разрушенной улицы, не оставив ни звука шагов, ни потревоженного камня. Как будто его и не было — если бы не гулкая пустота, которую он оставил внутри каждого из нас.

Тишину, повисшую после его ухода, никто не спешил нарушать — как будто боялись, что стоит заговорить громче шёпота, и тварь, слившаяся с темнотой, услышит и вернётся. Первым заговорил не Виталик, хотя от него все этого и ждали, а Андрей.

— Так, — он потёр лицо ладонями, будто пытался стереть с него что-то липкое. — Может, кто-нибудь спокойно, без демонов и загадок, объяснит мне, что это вообще было?

— Дух леса, — тут же встрял Димон, чувствовавший себя в своей стихии, стоило разговору свернуть к теориям. — Хотя нет, стоп. Дух — это по-нашему, по-земному. А если мы вообще не на Земле?

Повисла новая тишина — уже другого, более тяжёлого сорта.

— Ты чего несёшь, — тускло сказал Толян, но без прежней уверенности в голосе. Он всё ещё смотрел туда, где секунду назад стоял Дед, будто ждал, что тот вернётся и объяснит, что пошутил.

— А ты сам подумай, — Димон подобрал очки, машинально протёр их об грязную штормовку, отчего стёкла стали только грязнее. — Трёхглазые скелеты. Резные твари с рогами. Говорящий куст, который читает мысли и называет наш лес заповедником. Толян, это не Кировская область.

— Значит что, по-твоему, мы на другой планете?! — рявкнул Толян. — Сели на «Ниву», доехали до тёщи — и вдруг Марс?

— Почему сразу Марс, — рассудительно возразил Димон. — Может, параллельный мир. Может, будущее Земли после какого-нибудь катаклизма. Может, вообще другое измерение, я откуда знаю, я по продажам работал, а не по квантовой физике.

— Дмитрий, — сухо прервал Батищев. — Это неважно.

— Как это неважно?! — вскинулся Виталик, наконец обретя голос. — Если мы на другой планете — до нас вообще никто не доберётся! Ни спасатели, ни МЧС, никто! Мы тут сдохнем!

— Ты и на Земле не был уверен, что нас найдут, — хмуро заметила Тамара Николаевна, не отрываясь от бинта на ноге Жени. — Для тебя разницы никакой.

Женя, до этого молчавший, глухо кашлянул.

— Я тот скелет видел, — сказал он, глядя в огонь. — С которого Гром меч снял. Доспех на нём не наш металл. Не земной. Я немного разбираюсь — такого сплава не бывает.

— Вот, — Димон ткнул пальцем в его сторону, как будто это доказывало теорему. — Слышали? Не земной металл.

— Или ты просто не эксперт по металлам, — сухо вставила Соня, не поднимая глаз от бинтов. Она говорила ровно, будто размышляла вслух, а не спорила. — Меня интересует другое. Он сказал — запретная земля. Значит, кто-то её охраняет. От кого? От всех — или мы просто первые, кто сюда забрёл?

— Или заповедник — не в смысле леса, — медленно сказал Батищев, и все повернулись к нему. Полковник смотрел в темноту переулка, будто мог разглядеть там ответ. — А в смысле границы. Территория, которую держат специально пустой. Буферная зона.

— Между чем и чем? — спросил я.

— Вот это стоило бы выяснить, — он посмотрел на меня, и в этом взгляде уже читалось предупреждение, которое он озвучит через минуту.

— А вот это его «земля молчания», — снова влез Димон, не в силах остановиться, — звучит как название. Кто-то же его так назвал. Может, у нас тут не просто заброшенный лес, а натуральный заповедник, как в парке — только не медведей от людей огораживают, а нас от чего-то похуже.

— Хватит уже теорий, — не выдержал Толян, вставая. Голос у него сорвался, и впервые за все эти дни я услышал в нём не злость, а откровенный, неприкрытый страх. — Мне плевать, другая планета, другое измерение, хоть чёрт лысый. У меня жена и дочь сидят вот тут, у этого самого костра. Мне надо знать одно: они придут сегодня или нет. Остальное — блажь для тех, кому скучно думать о живом.

Никто ему не ответил. Валя молча притянула Настю ближе, обхватив её плечом, и девочка, слушавшая спор до этого широко открытыми, почти зачарованными глазами, наконец притихла, прижавшись к матери.

Шкаф, всё это время стоявший над Русланом с арматурой в руках, не проронил ни слова — но я видел, как он раз за разом обводит взглядом тёмные окна вокруг площади, будто оценивал их как потенциальные огневые точки. Расчётливая логика в его голове, судя по всему, только что получила неприятную новую вводную и молча её переваривала.

— Отставить панику, — снова сказал Батищев, но уже без прежней резкости, скорее устало. — Чем эта тварь была, откуда мы взялись и на какой мы там планете — вопрос интересный, но бесполезный сейчас. Полезный вопрос один: придут они или нет, и что мы будем делать, когда придут. На этом всё.

Спор, не успев толком разгореться, начал гаснуть — не потому что кончились вопросы, а потому что ответов на них попросту не было, и переливать из пустого в порожнее вслух надоело быстрее, чем я думал. Люди слишком устали, чтобы держать в себе одновременно и страх, и любопытство.

— Ты никуда не пойдёшь, Алексей, — Батищев отошёл от догорающего костра и остановился напротив меня, понизив голос так, чтобы услышал только я. — Это ловушка. Оно отделит тебя от группы и убьёт. Иннары, кешары, передача языка — это сказки на ночь. Мы укрепим баррикады, сделаем копья. Если придут — встретим боем.

— Боем? — хрипло отозвался кто-то из мужиков. — С чем боем, Николаич? С палками против вооружённого противника? Нас просто перебьют.

— Значит, умрём как люди, а не как подопытные крысы! — рявкнул Батищев.

Я стоял и смотрел на огонь. Я чувствовал на себе взгляды — все разом. Соня смотрела с тревогой. Димон переводил взгляд с меня на тёмный переулок, нервно шмыгая носом. Гром просто ждал, положив руки на меч, как будто уже знал ответ и лишь давал мне время до него дозреть. Даже Руслан из своего угла следил за мной — выжидающе, по-звериному терпеливо.

Они все ждали. Ещё утром мы делились на своих и чужих. А теперь, сами того не замечая, все они ждали моего решения. Я этого не выбирал. Я всю жизнь сидел на задней парте и ждал, пока прозвенит звонок. «Вы избегаете любых решений, Воронов», — голос декана прозвучал в голове так отчётливо, будто старик стоял у меня за спиной. Посмотрели бы вы на меня сейчас, Илья Борисович.

Я поднял голову и посмотрел на Батищева.

— Баррикады нас не спасут, Сергей Николаевич, — сказал я. На удивление спокойно. — Если за нами придут те, кто построил этот город, мы, горстка выброшенных с автобусом дикарей, не продержимся и часа. Нам нужен хотя бы один шанс сказать им: не стреляйте.

— Воронов, это безумие, — Соня шагнула ко мне, и в голосе прорвалась настоящая, неподдельная тревога. — Ты не знаешь, что это за существо. Оно покопается у тебя в голове, и неизвестно, что от тебя останется. Ты рискуешь всем ради сомнительного «возможно».

Я посмотрел на неё. В глазах плескался только страх за меня, который она старательно прятала под маской практичности.

— Знаю, Сонь, — я выдавил кривую усмешку. — Но кто-то должен это сделать. А я у нас, вроде как, главный специалист по странным контактам.

Я отвернулся, сунул руки в карманы куртки и шагнул за пределы светового круга — в темноту, которая, казалось, только этого и ждала.

— Мне нужно подумать, — бросил я через плечо.

Когда адреналин выгорел, на его место пришла другая, куда менее героическая тяжесть — тупая, свинцовая. Новость о карательных отрядах, зачищающих заповедную территорию от «сорняков», неприятно всех поразила, но человеческая психика плохо умеет держать панику на максимальных оборотах подолгу, особенно если желудок пуст, а ноги гудят после переноски половины городской стены. Через полчаса площадь погрузилась в куда более привычный быт — тяжёлый, будничный, пахнущий гноем и нестиранной одеждой. Страх перед кешарами отступил перед насущной задачей — просто дожить до утра.

Костёр прогорал, осыпаясь рубиновыми угольями. Чуть поодаль, на границе угасающего света, стояли Батищев и Гром. Полковник чертил носком ботинка схему в пыли, рубя фразы короткими, деловыми очередями:

— …двойной пост. Один у баррикады, второй на крыше левого флигеля, обзор на мост. Смена каждые три часа.

Гром, не отрываясь от своего клинка, коротко кивал. Военная машина Батищева, получив конкретного врага вместо абстрактного ужаса, снова заработала с привычным, почти уютным лязгом.

Я сидел на булыжнике и делал вид, что очень занят ремонтом лямки рюкзака. Пальцы машинально продевали жёсткую нить в иглу, найденную в запасах Тамары Николаевны, но внимание было приковано совсем к другому.

Руслан лежал у противоположной стены. Он не спал. Он не смотрел на Батищева, который только что фактически отстранил его от всякого участия в обороне лагеря. Он смотрел на меня. В глубоко запавших, лихорадочно блестящих глазах не было злобы — там шёл непрерывный расчёт. Он взвешивал, как я отреагировал на пришельца, как слушал Батищева, как молчал. Взгляд зудел между лопаток, как назойливое напоминание: стоит ему поправиться — и он попробует использовать меня, чтобы вернуть контроль над лагерем.

Я отвернулся к огню — и как раз вовремя, чтобы стать свидетелем катастрофы куда более скромного, но не менее зрелищного масштаба.

Димону было страшно, но страх действовал на него своеобразно — выбивал деятельную, суетливую энергию. Ему жизненно необходимо было облечь этот страх в форму, желательно — форму отчёта. А заодно произвести впечатление мужчины, способного держать удар.

Объектом для демонстрации мужественности он выбрал Соню.

Она сидела на корточках у распотрошённой сумки, пересчитывая самодельные бинты с таким сосредоточенным лицом, будто от точности подсчёта зависело вращение Земли. Димон подошёл к ней боком, откашлялся — так, будто собирался взять слово на совете директоров, — и присел рядом. В руках он сжимал несколько плоских кусков бересты, исчерканных углём.

— Соня, не спишь? — начал он. Голос дал петуха, и Димон торопливо сглотнул. — Я тут применил аналитический подход к нашей проблеме. Кризис-менеджмент, так сказать. Раз уж мы, по сути, в состоянии враждебного поглощения со стороны этих иннаров и их службы безопасности.

Соня замерла. Медленно повернула голову.

— Чего? — сухо спросила она.

— Ну смотри, — Димон, вдохновлённый отсутствием немедленного отказа, разложил куски бересты на камне перед ней. Пальцы у него заметно дрожали. — Я систематизировал вводные от нашего говорящего дерева. Есть стейкхолдеры — иннары, которые ушли. Есть исполнители — кешары. Если они патрулируют лес, их радиус охвата должен быть ограничен. У них наверняка есть слепые зоны в KPI патрулирования. Вычислим алгоритм — построим безопасный маршрут эвакуации…

Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с лесных демонов на корпоративные термины с такой скоростью, что за ним было физически трудно уследить. Выглядело бы смешно, если бы не было так жалко. Он просто пытался показать: смотри, я не только трус с дубинкой, у меня ещё есть мозги.

Соня смотрела на его угольные каракули ровно три секунды. Потом перевела взгляд на самого Димона.

— Дима, — сказала она тихо, ровным, без всякого выражения тоном. — Твой KPI не остановит копьё. Если они выслеживают нас по запаху костра и поломанным веткам — им плевать на твои слепые зоны. Убери это. Иди спать. Завтра понадобятся силы таскать камни.

Она отвернулась и снова взялась за бинты. Дискуссия закрыта.

Димон замер. Он попытался улыбнуться — вышла болезненная, кривая гримаса. Весь его карточный домик хладнокровия рухнул от одного щелчка.

— Да… да, логично, — пробормотал он, спешно сгребая бересту. — Обратная связь получена. Пойду… пересмотрю метрики.

Он поднялся, чуть не запнувшись о собственный ботинок, и побрёл к своему месту, ссутулившись так, будто ему на плечи только что положили мешок цемента. Он даже не пытался пошутить напоследок. И это было хуже всего остального.

Я сидел с иголкой в руках и наблюдал за этим с безопасного расстояния. По уму, я должен был испытывать сочувствие. Димон — неплохой парень, просто не для этого мира. Но вместо сочувствия под рёбрами ворочалось густое, горячее раздражение — на него, за то, что вообще полез к ней с этой берестой. А ещё, и это было куда хуже, я почувствовал острую, стыдную вспышку облегчения от того, что она его отшила. Я остановился, так и не проткнув иголкой ткань рюкзака. Остриё больно кольнуло палец.

«Никаких романтических интересов у меня нет». Так я и сказал Димону тогда. И, что хуже всего, я в это верил.

Отличный поворот, Воронов. Просто блестящий. Нас заперли в инопланетных руинах, в лесу бродят пришельцы, убивающие людей, а ты сидишь и ревнуешь девушку с хирургическим скальпелем к менеджеру по продажам. Я зло потёр переносицу. Моя дурацкая привычка долго думать перед тем, как понять что-то о себе, снова сыграла со мной злую шутку.

В этот момент Соня подняла голову от сумки. На секунду наши взгляды встретились сквозь дрожащее марево над углями. Ничего романтического в её взгляде не было — только усталость и какое-то тёмное, молчаливое напряжение. Она просто проверяла, кто ещё не спит.

Я отвёл глаза первым. Резко, суетливо — будто меня застукали за подглядыванием в замочную скважину. Уткнулся обратно в рюкзак, чувствуя, как горят уши.

Огонь почти прогорел. Батищев ушёл проверять посты у баррикады. Толян уже храпел, отвернувшись к стене. Над площадью висела тишина, нарушаемая лишь шумом реки где-то за развалинами.

Мой взгляд скользнул по краю освещённого круга — и споткнулся.

Там, где свет от углей не мог пробить густую черноту, стояло это существо. Неподвижное, слившееся с кладкой — серая, бугристая кожа в темноте казалась просто куском старой стены, поросшей мхом. Никто его не видел. Никто, кроме меня. Дед не произнёс ни слова. Наши мысли не соприкоснулись. Он просто стоял и смотрел на меня белесыми глазами — с тем терпением, с каким смотрит тот, кто никуда не торопится. А потом едва заметно наклонил голову в сторону проулка. И шагнул, растворившись во тьме.

Это было приглашение.

В животе похолодело. Внутренний голос орал благим матом, требуя оставаться, притвориться спящим, разбудить Грома, позвать Батищева — сделать что угодно, только не идти одному за существом, которое читает мысли и говорит загадками, в мёртвый город, где даже днём бегают твари размером с холодильник.

Но я знал: если не пойду сейчас, мы так и останемся глухими и слепыми.

Я медленно поднялся. Проверил, на месте ли обломок ржавого штыря за поясом — хотя прекрасно понимал, что против телепата это всё равно что зубочистка против танковой колонны. Стараясь не шаркать подошвами по камню, я шагнул за пределы светового круга. Тьма приняла меня сразу, спокойно и буднично. Я пересёк площадь, держась в тени колонн, перешагнул через кучу камней и вошёл в проулок, где минуту назад скрылся Дед. Я протиснулся в узкую щель между недостроенной кладкой из обломков гранита и покосившей стеной. Со стороны площади доносился только тихий треск догорающих дров да ровное дыхание спящих людей. Никто не окликнул меня.

Сразу за нашей неумелой баррикадой начинался настоящий, заброшенный город. Я покрепче перехватил обломок ржавого штыря — единственный довод, который у меня имелся против этого города, — и двинулся за силуэтом, маячившим метрах в десяти впереди.

Теперь я мог разглядеть его. Дед двигался впереди, не оглядываясь. Его походка по-прежнему сбивала с толку — не шаг человека и не крадущееся движение хищника, а что-то иное. Он шёл ровно, но время от времени будто выпадал из реальности на крошечную долю секунды, как кадр, пропущенный в старой киноплёнке: вот нога занесена для шага, а в следующий миг он уже бесшумно стоит на метр дальше. Смотреть на это подолгу было неприятно — начинало подташнивать, примерно как от долгой качки на пароме.

Мы свернули за угол длинного здания, похожего на казарму, с провалившейся крышей. Луна, выглянув из-за облака, залила улицу бледным, мертвенным светом.

— Далеко ещё? — спросил я полушёпотом, просто чтобы разбавить эту тишину, которая начинала давить на уши сильнее любого шума.

Дед не сбавил хода.

— Расстояние измеряется не шагами, а готовностью, — его сухой голос прозвучал прямо у меня в голове, хотя он даже не повернулся. — Вы привыкли считать, сколько камней остались позади. Корни не считают камни. Они ищут влагу.

— Отлично. Очень проясняет дело, — я криво усмехнулся, хотя губы пересохли от напряжения. — А без загадок можно? Ты обещал научить меня языку иннаров. Как это происходит? Выдашь словарь и заставишь зубрить глаголы?

Силуэт впереди на секунду остановился.

— Словарь? — в его мысленном голосе прозвучало что-то похожее на снисходительную усталость учителя, которому в сотый раз задают один и тот же глупый вопрос. — Вы храните звуки на мёртвой коре и зовёте это памятью. Язык — не звук. Это форма сосуда, в который наливают смысл. Чтобы вместить чужую воду, твой сосуд должен изменить форму.

Он отвернулся и пошёл дальше. Я крепче сжал железку в руке. «Изменить форму сосуда». Звучало как цитата из третьесортного эзотерического трактата — но здесь, среди инопланетных руин, любые метафоры имели неприятную привычку сбываться буквально.

Мы шли ещё минут десять. Улицы постепенно расширялись, глухие фасады сменились остатками низких каменных террас. Город заканчивался. Мы вышли за линию разрушенных стен — туда, где река делала крутой изгиб, образуя широкую, мелкую заводь. Место оказалось до странности, почти подозрительно мирным. Широкие, отполированные веками валуны спускались прямо к воде. Лунный свет дрожащим серебром лежал на поверхности заводи. Над водой курился лёгкий молочный туман.

Странное, иррациональное спокойствие накатило на меня тёплой волной. Плечи, которые я держал напряжёнными последние двое суток, сами собой опустились.

Дед остановился у самой кромки воды. Медленно поднял руку с нечеловечески длинными пальцами и указал на плоский белый камень перед собой.

— Садись, — прошелестел он.

Я помедлил. В лагере никто не знал, где я. Если я исчезну здесь, меня даже не найдут. Я шагнул вперёд и опустился на камень. Холод камня мгновенно пробил тонкую ткань джинсов. Я положил ржавый штырь на колени — скорее для собственного спокойствия, чем ради самозащиты.

Дед подошёл вплотную. Вблизи он выглядел ещё более чужим. Серая кожа и вправду напоминала текстурой старое дерево, а на шее, под грубой тканью накидки, пульсировали толстые тёмные жилы, похожие на переплетённые корни. От него не пахло ни потом, ни животным теплом — только сырой землёй и прелой листвой, как из открытого погреба, в который не заглядывали лет десять. Он навис надо мной, закрыв луну. Два белесых глаза без зрачков смотрели прямо мне в лицо.

— Ты думаешь о цене, — его голос в моей голове потерял всякую иронию, стал тяжёлым, давящим, как толща воды над головой. — Ты боишься, что я заберу твою волю. Твоя воля мне не нужна. Она слишком шумная.

— Тогда что ты заберёшь? — я постарался, чтобы голос прозвучал твёрдо, но вышло глухо.

— Ничего. Я только отдам. Но чтобы вместить то, что я отдам, тебе придётся потесниться. Слова — лишь рябь на воде. Чтобы говорить, ты должен узнать глубину. Ты должен увидеть тех, кто говорил до тебя.

Он не стал дожидаться ответа. Рука его медленно поднялась. Я хотел отшатнуться, хотел сказать, что мне нужно время, что я передумал. Но мышцы вдруг отказались слушаться. Длинные, холодные пальцы с лишним суставом легли мне на лоб. Ощущение было такое, будто в череп медленно, с хрустом вгоняют пять ледяных гвоздей — сквозь кость, сквозь плоть, прямо в самую сердцевину сознания.

Я попытался дёрнуться. Попытался вскинуть руку. Ничего не вышло. Тело просто исчезло. Я отдавал отчаянные приказы — бей, кричи, беги, — но они обрывались где-то на уровне шеи, будто провод перерезали. Я сидел на камне неподвижно, с широко открытыми глазами, уставившись в серую, покрытую корой грудь пришельца. Штырь с глухим стуком выскользнул из разжавшихся пальцев и ударился о камень — но я не почувствовал этого, только услышал, как будто со стороны, издалека, из чужой жизни.

Дыхание остановилось. Грудная клетка замерла, стиснутая невидимыми тисками. Паника — дикая, звериная — взорвалась внутри и не нашла выхода. Я был заперт в собственном теле, как в тюремной камере с одним окном, из которого ничего не видно. А потом звук настоящего мира исчез. Плеск воды, стрёкот насекомых, шелест ветра — всё это выключилось разом, будто щёлкнули рубильником. Вместо этого в голову хлынул вибрирующий шум, переходящий в пронзительный визг, от которого, казалось, вот-вот лопнут глаза. Холод от пальцев на лбу вдруг превратился во что-то живое. Он не просто касался меня — он прорастал внутрь. Я физически ощущал, как сотни невидимых, тонких, как паутина, корешков пробиваются сквозь мои мысли, раздвигая воспоминания и страхи, сгребая их в кучу, чтобы освободить место.

Это не было «передачей языка». Это была лавина чужой, совершенно инопланетной памяти, вбитая мне в голову без всякой анестезии и без единого извинения.

Вспышка.

Высокие, гладкие башни из белого камня — ничего общего с теми серыми руинами, что нас окружали. Город, залитый неестественно ярким, почти фиолетовым светом. Улицы кипят движением. Существа — высокие, худые, гибкие. Два обычных глаза и один вертикальный, пульсирующий бледным светом прямо во лбу. Они идут стройными рядами. Иннары. Я не просто вижу их — я знаю их имена, я чувствую их гордость, тяжёлую, как каменная глыба, и их холодную, безукоризненно выверенную логику.

Вспышка.

Алтарь. Чёрный камень, изрезанный глубокими бороздами. Над ним склонились фигуры в сложных жреческих уборах из шипов. Знак — та самая волнистая линия, перечёркнутая пополам. В сознание врывается его значение. Это не просто герб. Это слово. Это закон. Звук, обозначающий это слово, рвёт барабанные перепонки изнутри — гортанный, щёлкающий, немыслимый для человеческого горла.

Вспышка. Рваная. Болезненная.

Страх — не мой. Чужой. Оглушительный ужас тысяч существ разом. Небо над башнями затянуто чёрным дымом. Запах горящего камня бьёт в ноздри так, что подступает тошнота — но содрогнуться я не могу.

Площадь. Брусчатка, скользкая от густой, тёмной крови.

Они прорвали границу.

Рогатые. Огромные, закованные в грубый, искорёженный металл. Бараньи рога, закрученные назад. Лица, перекошенные яростью. Они не дерутся — они выкашивают, словно жнецы на поле, ряды иннаров. Длинные копья пробивают изящные тела. Хруст. Визг. Третий глаз на лбу иннаров вспыхивает отчаянным белым светом перед смертью — и гаснет под сапогами захватчиков.

Вспышка.

Пыль. Руины. Отступление. Мы оставляем Ан-Кетар.

В хаосе бегства, сквозь дым и пепел, прямо на меня надвигается лицо — и впечатывается в раскалённое сознание намертво. Смуглая, почти землистая кожа, горячая и живая. Тёмные волосы стянуты в тугую, мокрую от пота боевую косу. Два пронзительно-голубых глаза горят злым, неистовым огнём, а третий, чуть выше переносицы, судорожно полуприкрыт. На скулах — глубокие, давно зажившие ритуальные шрамы-насечки.

Я не знаю её имени, но меня окатывает волной чужой, разрывающей грудь эмоции. Не моей. Эмоции той, чьими глазами я это вижу. Преданность. Долг, тяжёлый, как могильная плита. И вина — невыносимая, удушающая вина за тех, кто остался умирать.

Лицо воительницы с насечками исчезает, смытое новым потоком.

Образы ускоряются, крутятся, как в центрифуге. Звуки чужого языка — рычащие, щёлкающие, шипящие — вбиваются в подкорку, намертво срастаясь с понятиями, для которых в моём мире просто нет слов. Понятие «долг перед корнями». Понятие «тишина как оружие». Имя тех, кто убивает нарушителей. Кешары. Кешары. Кешары.

Голова не выдерживала. Казалось, кости вот-вот разойдутся по швам. Давление изнутри нарастало с каждой долей секунды. Я забыл, как дышать. Забыл, где я. Забыл собственное имя. Боль, пульсирующая за глазами, стала невыносимой, белой, слепящей — она выжигала всё человеческое во мне, вытесняла его, превращая меня в пустой сосуд, в который под чудовищным напором закачивали целую цивилизацию.

Я пытался уцепиться за что-то своё — за площадь, за костёр, за Соню, за Грома, — но эти образы смывало, как смывает щепки в половодье. Холод пророс до самого затылка. Мир раскололся на тысячи слепящих осколков, и каждый из них кричал на чужом — но теперь, кажется, уже вполне понятном мне — языке.

А потом что-то внутри моей головы с тошнотворным звуком порвалось.

Глава 7

Голова гудела не как с похмелья — с похмельем я был знаком близко и мог отличить одно от другого с закрытыми глазами. Это было другое: будто кто-то аккуратно открутил крышку черепа, покопался внутри тупым инструментом и завернул обратно. Я лежал на спине, на каменном полу нашего дома, и смотрел на серую, в трещинах, потолочную балку у себя над головой. Где-то вдалеке шумела река. Обрывки ночи всплывали и тут же рассыпались, как бывает с плохим сном, если попытаешься вспомнить его специально: вот высокие белые башни в фиолетовом свете, вот чей-то голос, произносящий причудливое слово, — и я почему-то точно знаю, что это слово значит «граница», хотя ни разу не слышал ничего похожего. Вот лицо. Смуглая кожа, тёмные волосы в тугой боевой косе, шрамы-насечки на скулах и глаза — два обычных и один, чуть выше переносицы. Три глаза, горящие такой яростью, что даже во сне мне стало неуютно.

Кешары.

Слово застряло в голове само по себе, отдельно от всего остального, будто кто-то вбил гвоздь и ушёл, не убрав молоток. Я знал, что оно означает — знал так же твёрдо, как знаю своё имя, — но стоило попытаться ухватиться за это знание, объяснить его словами, и оно рассыпалось мокрым песком между пальцев. Как обычно бывает с той единственной гениальной мыслью, что приходит перед самым будильником, — держишь её долю секунды, а потом просыпаешься и понимаешь, что помнишь только само ощущение гениальности, а мысль ушла.

Я сел. Голова тут же напомнила, что вставать резко — плохая идея, и я на секунду прикрыл глаза, пережидая, пока комната перестанет мягко покачиваться.

Утро казалось обычным. Со стороны входа доносился негромкий разговор — Батищев и Андрей, судя по тону, обсуждали график дежурств. Тамара Николаевна меняла Жене повязку, тот тихо морщился. Настя сидела рядом с матерью, сонная, тёрла глаза кулаком. Димон спал на боку, подложив под голову собственный локоть, и что-то бормотал — кажется, во сне он тоже вёл переговоры с поставщиками.

Никто на меня не смотрел. Никто не подошёл спросить, где я был. Обычное утро в лагере, где половина людей и так выглядит так, будто всю ночь не спала, а вторая половина слишком устала, чтобы заметить разницу.

Я опустил взгляд на собственные колени — и застыл.

Джинсы на коленях были покрыты коркой засохшей глины. Не пыли, не той серой каменной трухи, которой здесь была пропитана вся одежда, — именно глины, тёмной, речной, с мелким мусором вроде истёртых травинок. Такой глине внутри нашего каменного дома взяться было неоткуда. Разве что кто-то специально принёс её сюда ведром и вымазал мне колени, пока я спал, — версия ничем не хуже остальных.

Я потёр глину пальцем. Она осыпалась легко, суховато — то есть попала на ткань не только что.

На левом предплечье обнаружилась ссадина. Свежая, неглубокая, ровная — как будто кто-то провёл по коже чем-то тонким и острым, без спешки, аккуратно. Я не помнил, откуда она взялась. Позавчерашняя ссадина от панцирной твари была на другой руке и выглядела иначе — рваная, воспалённая. Эта смотрела на меня с холодным, деловитым спокойствием, будто говорила: не твоё дело, откуда я взялась.

Я одёрнул рукав вниз, прикрывая ссадину, — рефлекторно, быстрее, чем успел сам себе объяснить зачем. Просто не хотелось, чтобы кто-то это увидел раньше, чем я сам пойму, что с этим делать. Пальцы сами потянулись ко лбу. Я коснулся кожи над переносицей — там, где во сне на мне лежала холодная, узловатая ладонь с лишним суставом на каждом пальце. Ничего. Обычная кожа, обычный лоб, никаких вмятин, никаких отпечатков. Что я вообще рассчитывал найти — клеймо?

— Проснулся.

Батищев возник рядом бесшумно для человека его комплекции — сказывалась привычка. Выглядел он, как обычно по утрам, подтянуто и хмуро: рубашка застёгнута до последней пуговицы, которая у неё ещё осталась, взгляд уже пересчитывает посты и секторы обстрела.

— Доброе, Сергей Николаич, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Правильно сделал, что не сорвался ночью за этой тварью, — он одобрительно хлопнул меня по плечу — тому самому, которое я отбил во время охоты, — и я едва не зашипел. — Мало ли что оно там обещало. Поспал — и молодец. Голова свежее будет.

Я онемел — на долю секунды, не больше, но этого хватило, чтобы холодок пробежал по спине быстрее, чем я успел взять себя в руки. Он был убеждён. Не сомневался, не проверял мою реакцию — просто констатировал факт, как обычно констатировал всё: коротко, сухо, без вопросительной интонации. Всю ночь я, по его версии, просидел у костра, никуда не уходил, ничего не решал. Обычный человек, вовремя послушавший здравый смысл.

А я помнил холодный камень под задницей. Помнил, как пальцы вжимались в лоб — не метафорически, вполне физически. Помнил запах прелой земли из-под накидки Деда.

— Ага, — сказал я. — Голова свежая.

Прозвучало не слишком уверенно, но Батищев уже отвернулся, занятый чем-то более срочным, чем моё психическое здоровье, — кажется, обсуждал с Андреем, где поставить второй пост.

Я медленно выдохнул и обвёл взглядом наш небольшой лагерь ещё раз, теперь внимательнее. Гром сидел у входа, протирая трофейный меч тряпицей, будто и не ложился вовсе. Толян ворочался под тонким пледом, что-то бормоча про гайки. Руслан лежал в тени у стены с закрытыми глазами — то ли спал, то ли притворялся, разницы у таких людей обычно немного. Всё было ровно так, как должно быть утром на второй день после того, как в лагерь пришли почти двадцать измученных беженцев.

Приснилось. Наверное. Вот только сны обычно не оставляют глину на коленях.

— Как спалось?

Соня стояла в паре шагов, уже готовая к трудовым подвигам, с полотенцем через плечо — судя по мокрым волосам, успела сходить к реке умыться. Вопрос прозвучал буднично, но она смотрела на меня чуть дольше, чем требовал обычный утренний обмен любезностями.

— Нормально, — соврал я, засовывая руку с царапиной поглубже в карман куртки. — Как в лучших отелях. Правда, номер без вида на реку, зато с каменным полом вместо матраса.

Она не улыбнулась. Просто кивнула, будто вычеркнула пункт из списка симптомов, и отвернулась. Я так и не понял, спрашивала она из вежливости или что-то в самом деле заметила — то ли вчерашний разговор с Дедом у костра до сих пор её тревожил, то ли она увидела на мне что-то, чего не видел я сам. Разбираться в этом не было ни сил, ни времени: Димон уже успел проснуться и теперь, взъерошенный, с каким-то мотком и узлами перекинутым через плечо, издалека напоминающим то ли гамак, то ли рыболовную сеть непонятного происхождения, неотвратимо двигался в мою сторону.

— Лёха! Бросай медитацию, пошли смотреть на производство! — он говорил громко, привычно не замечая, что половина лагеря ещё спит. — Мы там с Толяном такую логистику вчера наладили, что хоть на биржу выходи. Промышленные мощности, натурально. Пошли, покажу.

Я поднялся, разминая гудящее плечо, и мы вышли на площадь. Утро было ясным, холодным — солнце ещё не поднялось настолько, чтобы прогреть камень, и от свежей баррикады тянуло сырым каменным духом. Мы шли через опустевшие улицы, мимо ободранных фасадов, и Димон трещал без остановки — про рыбу, про то, как Толян ругается «конструктивно», про то, что если бы у них тут была нормальная валюта, он бы уже сколотил артель и брал процент.

— …а Батищев вообще молодец, кстати, — он на секунду сбился с темпа, чтобы обойти обвалившийся кусок мостовой. — Заставил всех камни таскать вчера, я думал, помру, но зато спал как убитый. Первый раз за две недели без кошмаров.

— Повезло, — сказал я. — Мне вот приснилось что-то странное.

— А кому тут не снится странное, — фыркнул он. — У меня позавчера приснилось, что я на собеседовании, а вместо HR-менеджера сидит вчерашняя тварь и спрашивает, почему у меня разрыв в резюме. Ужас просто.

Я невольно усмехнулся — и в этот момент мысль, крутившаяся где-то на периферии с самого утра, наконец оформилась в вопрос.

— Дим. А Пашки почему не было? Ну, среди тех, кого Гром привёл.

Димон споткнулся на ровном месте — в буквальном смысле, носком ботинка о собственную же пятку. Болтливость с него слетела мгновенно, будто выключили тумблер. Он поправил очки — раз, другой, хотя они и так сидели нормально, — и стал смотреть куда угодно, только не на меня: на руины слева, на пустое небо, на собственные ботинки.

— А, — сказал он. — Ну да. Пашка.

Он замолчал на несколько шагов, и это молчание сказало больше, чем сказали бы любые слова.

— Понимаешь, там, когда шли от автобуса сюда... — он снова поправил очки. — В общем, не тварь. Никто его не жрал, ничего такого. Он по камням лазил, оступился. Сорвался с уступа, шею сломал. Быстро всё. Никто даже среагировать не успел толком.

— Где именно?

— На переходе где-то. Я же не видел сам, — быстро добавил он, будто это снимало с него какую-то часть вины. —Мне потом рассказали. Похоронили там же, у дороги, камнями завалили — лопат-то нет.

— А Света?

— Света... — он вздохнул, впервые за весь разговор посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было что-то виноватое, будто он лично отвечал за то, что мир устроен так по-скотски. — Её еле увели. Она сидела рядом с этим завалом камней часа два, наверное. Гром сказал — надо идти, дотемна. Андрей её чуть ли не на руках оттуда тащил.

Я молчал, слушая, как шумит река. Вопросы, которые следовало задать, задавались сами собой, механически, будто в голове кто-то другой вёл допрос, пока настоящий я пытался понять, что чувствую.

— Кто рядом с ним был, когда это случилось?

— Не знаю точно. Вроде Виталик что-то видел, но от него толку с гулькин нос — он и в спокойной обстановке путается, а тут вообще... — Димон пожал плечами, беспомощно, как человек, который прекрасно понимает, что любые подробности ничего не изменят.

Я шёл и вспоминал Светлану у разбитого автобуса — как она сидела на земле, обхватив колени, и выла тонко, на одной ноте, будто из неё вытекал воздух. И вчера, когда колонна вышла на площадь — руки у неё висели пустые. Мне даже в голову не пришло спросить, где мальчик. Наблюдатель хренов. Видел всё, понял ничего.

— Ладно, — сказал я вслух, чтобы не молчать слишком долго. — Идём смотреть на твою промышленную революцию.

Голос вышел ровнее, чем я ожидал. Хотя внутри что-то тяжёлое, холодное осело плотнее, чем глина на одежде, — и я знал, что это чувство никуда не денется до самого вечера, а может, и дольше.

Впереди, за поворотом улицы, уже слышался плеск воды и голоса — кто-то смеялся слишком громко для такого тихого утра, кто-то стучал деревом о дерево. Река была близко.

Мостки — иначе это сооружение назвать язык не поворачивался — Толян и рыбацкая бригада сколотили за одни сутки из того, что нашлось: обломки бруса, снятые с рухнувших стропил, пара широких досок, явно вырванных из какой-то древней мебели, и десяток камней покрупнее, уложенных на дно у самой заводи, чтобы конструкция не гуляла на течении. Выглядело всё это так, будто бобёр-алкоголик решил заняться судостроением и бросил на середине, но держалось крепко — Толян успел это проверить, попрыгав на настиле в первый же час.

Пахло здесь сразу всем: илом, рыбьей чешуёй, разложенными на плоских камнях для просушки внутренностями — целая выставка требухи, аккуратно разложенная по размеру, будто кто-то готовился к экзамену по анатомии местной ихтиофауны. Вдоль берега стояли прислонённые к валуну длинные шесты с самодельными крючками — Толяновы уроки давали плоды: медная проволока, согнутая под нужным углом, леска из распущенных ниток. Рядом с этим скромным, но действующим хозяйством Димон разложил своё детище.

— Вот, — сказал он, поднимая находку двумя руками, как охотник поднимает трофей, снятый с медведя. — Смотри и учись, Воронов. Серийное производство.

Это была сеть. Ну, то есть — предполагалось, что это сеть. Ячейки шли вкривь и вкось, где-то узкие, где-то такие, что через них могла спокойно проплыть та самая рыбина, ради которой всё затевалось. Шнур использовался разный: где-то капроновый, где-то нитки от чьих-то шнурков, а один узел — я присмотрелся и не сразу поверил — был завязан явно наоборот, так что затягивался в противоположную от логики сторону.

— Дим, — сказал я осторожно, — а ты уверен, что это будет ловить рыбу, а не наоборот — рыбу через неё выпускать?

— Ты не понимаешь концепции, — оскорбился он, тряхнув своим изделием, отчего с него посыпались какие-то ошмётки. — Это не окончательная модель. Это МВП. Минимально жизнеспособный продукт. Мы тестируем гипотезу на малой выборке, потом итерируем.

— Итерируешь ты порядочно, — я не удержался. — Ты вообще сети когда-нибудь плёл?

— А ты шнурки завязывал, прежде чем научиться? — парировал он с достоинством человека, который явно готовился к этому вопросу. — Всё приходит с опытом. Толян сказал, что если она хотя бы час продержится на воде, не уплыв по реке, — уже победа.

Толян, проходивший мимо с ведром, коротко хмыкнул, не останавливаясь, — судя по звуку, комментировать сеть Димона у него уже не осталось никаких сил.

Мы устроились на краю мостков, свесив ноги. Солнце наконец пробилось сквозь утреннюю дымку и пригревало спину — первое настоящее тепло за два дня, и на секунду можно было почти поверить, что мы просто выбрались на рыбалку куда-нибудь за город, а не застряли в руинах чужой цивилизации.

— Слушай, — сказал Димон, отматывая с катушки очередной кусок лески непонятного происхождения, — а ты вот всё спрашиваешь, кто я там был, менеджер по продажам, а по факту — жуть какая скукота. У меня, если хочешь знать, три недели назад чуть не сложилась личная жизнь. Прямо серьёзно, с перспективой.

— Ну давай, — я откинулся на локти, подставляя лицо солнцу. — Излагай, пока рыба не клюёт.

— Девушка из бухгалтерии. Марина. Мы полгода вокруг да около ходили, я всё думал, как бы так подкатить, чтобы и не как к коллеге, и не совсем уж пошло. И тут — корпоратив в соседнем городе, идеальный шанс, автобус, гостиница, всё дела. Я специально место рядом с ней забронировал, — он хмыкнул, и в этом смешке впервые за наш разговор прозвучала не привычная бравада, а что-то более тихое. — А она в последний момент заболела. Осталась. И вот еду я в автобусе, один, весь такой при параде, костюм новый специально купил, — а рядом со мной сидит какая-то бабуля с семечками. Вот такая вот у меня была отправная точка перед тем, как мир, собственно, закончился.

— Не повезло, — сказал я. — С костюмом-то что стало?

— Костюм в лесу остался, где-то на кустах, наверное, до сих пор висит, — он вздохнул с преувеличенной торжественностью. — Знаешь, у меня родители в Тюмени, я их с универа толком не видел. Не поссорились, просто — жизнь развела. Ни жены, ни детей, ни кота даже — квартира съёмная, работа так себе. Я как представлю, что если бы автобус не улетел сюда, а просто доехал до конца маршрута — я бы сейчас пил тёплое шампанское под караоке и думал, что это и есть моя жизнь. А тут хоть на что-то гожусь. Барельефы, вон, изучаю. Сеть плету. Пусть кривую.

Он сказал это легко, будто пошутил, но не смотрел на меня, пока говорил, — крутил в руках моток лески так, что тот наверняка запутался бы окончательно, если бы Димон вовремя не спохватился.

— Ты не только на это годишься, — сказал я. — Ты единственный, кто разглядел на барельефе смысл. Мы бы неделю смотрели и не поняли.

— Ну да, — он приосанился заметно, — специалист по корпоративным структурам среди инопланетных руин. Прямо строчка в резюме.

С дальнего края мостков донёсся смех — громкий, раскатистый, из тех, что разносятся дальше, чем следовало бы в мёртвом городе, где даже эхо звучит подозрительно. Двое парней из бывшего лагеря Руслана — те, чьих имён я так и не запомнил, — сидели на самом краю настила, свесив ноги в воду, и подначивали друг друга, кто первым поймает рыбину крупнее.

— Миха, ты как в прошлый раз сказал — рекорд твой был с полкило, — крикнул один, толкая товарища плечом. — Врал ты всё, помню я эту рыбу.

— Да иди ты, — отозвался Миха, ухмыляясь, и закинул леску подальше, красуясь замахом. — Я тебе, Серый, ещё покажу технику. У Толяна научился.

Я мысленно отметил: надо бы им сказать, чтобы потише — звук здесь разносится, а мы всё же на чужой территории, и Дед вчера прямым текстом сказал, что нас слышат и по нашу душу кто-то ищет. Но мысль так и осталась мыслью — Димон как раз в этот момент снова взялся за свою сеть, пытаясь объяснить мне логику узлов, и я отвлёкся.

— Серёга, ты чуешь? — Миха вдруг обернулся к товарищу, всё ещё улыбаясь. — Толян обещал сегодня уху сварить, если наловим на нормальный котёл. Первый раз за две недели горячий суп. Как думаешь, тут специи какие-нибудь растут, чтобы не совсем как в тюрьме было?

— Спроси у вчерашнего чудика, — усмехнулся Серый. — Он тут по местной флоре консультант.

Миха рассмеялся, запрокинув голову, — и в этот момент вода под мостками забурлила.

Тварь вылетела снизу без единого предупреждения — не всплеск, а именно взрыв, будто под водой кто-то взорвал динамит. Крокодилье в общих чертах, но крупнее любого крокодила, каких я видел по телевизору, с костяным гребнем вдоль хребта, торчащим наружу зазубренными пластинами, и пастью, которая раскрылась шире, чем позволяла бы анатомия любого земного существа, — узкой, вытянутой, усаженной рядами острых, чуть загнутых внутрь зубов. Глаза — не привычные щелевидные, а два жёлтых кольца без зрачка, будто кто-то насадил на морду две монеты.

Она схватила Миху за ногу и утащила под воду в одно движение — без борьбы, без крика, который успел бы что-то изменить. Он даже не вскрикнул толком — только короткий, оборванный на середине звук, и всё.

Я вскочил, рванулся к краю мостков — доски прогнулись под весом, кто-то заорал сзади, кажется, Серый, — и увидел только уходящий вглубь костяной гребень, режущий воду, как плуг режет землю, и то, как середина реки медленно, лениво расплывается тёмно-красным.

Тишина, которая наступила после, была короче, чем удар сердца, и длиннее, чем вся моя предыдущая жизнь. А потом гребень под водой начал медленно разворачиваться — обратно, к мосткам, туда, где мы стояли.

Думать было некогда, и я, кажется, и не думал.

— Все назад от воды! — заорал я, и голос сорвался на середине, но люди уже шарахнулись от края мостков — реакция сработала быстрее, чем понимание. — Серый, тащи шесты, все, что есть!

Серый — руки тряслись, но соображал он быстрее, чем я рассчитывал, — сдёрнул с камня два длинных шеста с крючками, один бросил мне, второй перехватил сам. Толян, услышавший крик, вылетел из-за поворота с гаечным ключом в руке, ещё не понимая толком, что случилось, но уже готовый убивать.

Тварь ударила в мостки снизу, вздымая настил, и один из парней — я не успел разглядеть кто — навернулся с досок прямо на мелководье, у самой кромки, там, где вода была по колено, но этого хватало с запасом.

— Толян, оттащи его! — крикнул я, сам вбивая шест в воду, целя туда, где под мутной поверхностью угадывалось движение.

Толян не ответил — рванул к упавшему, схватил за шиворот, дёрнул на сушу с той же силой, с какой волок глыбы для баррикады. Дёрнул вовремя, но не бесплатно: тварь всё же успела зацепить его — не пасть, а хвост, тяжёлый, костистый, прошёлся по предплечью Толяна вскользь, разодрал куртку и кожу до кости. Толян охнул, рухнул на колени, зажимая рану ладонью, но выпустил парня уже на сухих досках.

— Твою ж мать, — прохрипел он сквозь зубы, и кровь текла у него между пальцами, — я тебе говорил, Димон, сеть на этой реке и минуты не продержится, я говорил!

— Не время! — заорал Димон, размахивая своей кривой сетью так, будто она хоть чем-то могла помочь, но всё же вместо этого швырнул в воду камень, и ещё один, и ещё — не попадая, но хоть как-то занимая себя.

Тварь металась на мелководье — тяжёлая, бронированная сверху, но неповоротливая там, где не могла толком развернуться всем телом. Она била хвостом по доскам, вспарывала когтями ил, а мы лупили её шестами, наотмашь, без всякой системы — просто чтобы не подпустить ближе, чтобы выиграть секунды, которых у нас, если честно, было немного.

Именно тогда, откуда-то со стороны разрушенных ворот, появился Гром.

Он услышал шум ещё на подходе к реке — как позже объяснил, коротко и без лишних слов, — и просто побежал. Появился он не с криком, не с разбегу, а с той же профессиональной, ледяной собранностью, с какой выходил на любую охоту: остановился на секунду, окинул взглядом мечущуюся тварь, оценил, куда она бьёт хвостом, где у неё слепая зона за костяным гребнем, — а потом шагнул вперёд, ровно, без спешки. Тварь развернулась к нему мордой, широко раскрыв пасть, — и в этот же миг Гром ударил. Не эффектным взмахом, не с разворота, а коротко, снизу вверх, туда, где под нижней челюстью пластины расходились, обнажая мягкое. Меч вошёл по рукоять. Тварь дёрнулась всем телом, взбила фонтан бурой воды, хвост хлестнул по камням в последний раз — и обмякла, оседая на мелководье, судорожно подрагивая уже не в атаке, а в агонии.

Гром выдернул клинок, отступил на шаг, глядя, как из-под панциря в воду толчками уходит тёмная кровь, смешиваясь с той, что уже расплылась там раньше.

Наступила тишина — не абсолютная, а та, что бывает после драки: тяжёлое дыхание, скрип гальки под ногами, плеск успокаивающейся воды.

— Соня! — заорал я, оборачиваясь. — Сюда, Толяна зацепило!

Соня уже бежала — она успела прибежать на шум раньше, чем я подумал позвать, — и с ходу опустилась на колени рядом с Толяном, отодвигая его ладонь от раны без всяких церемоний.

— Убери руку. Дай посмотреть.

— Да ерунда, — просипел Толян, бледнея с каждой секундой сильнее, чем хотел показать. — Царапина.

— Царапина у тебя до кости, — отрезала Соня, разматывая бинт из сумки, которую, кажется, никогда не выпускала из рук. — Молчи и не двигайся, а то криво зашью, и будешь потом хвастаться.

Голос у неё был резким, деловитым, но пальцы двигались быстрее, чем требовала обычная спешка, — и я заметил, как она мельком, одним движением, глянула ему в лицо, проверяя цвет губ, прежде чем снова уткнуться в рану.

Валя уже стояла здесь, в нескольких шагах, прижимая к себе Настю, — и по её лицу было видно, что она держится из последних сил, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, при дочери. Настя молчала, вцепившись в мать, глаза широко открыты, но взгляд какой-то остановившийся — так смотрят люди, которые видели слишком много за слишком короткое время.

Я подошёл к самой кромке воды. Река была спокойной, будто ничего и не случилось, только красное пятно медленно растворялось в течении, унося с собой последнее, что осталось от человека, чьё имя я выучил буквально час назад.

— Тела не будет, — тихо сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не будет, — эхом отозвался Серый, стоявший рядом, весь мокрый, с содранными в кровь ладонями. Он смотрел на воду так же, как я, — с тем особым, тупым недоверием, с каким смотришь на пустое место, где секунду назад был человек. — Миха плавать даже толком не умел. Всё шутил, что тут ему хоть учиться не надо, раз реки нет нигде рядом с домом.

Тамара Николаевна, подошедшая помочь Соне с перевязкой, остановилась на миг, посмотрела на воду и покачала головой.

— Хотя бы шутил напоследок, — раздался рядом глухой голос Димона. — Как человек, а не жертва.

Больше никто ничего не сказал. Хоронить было нечего.

Чуть в стороне, на пригорке у баррикады, стояли Руслан и Костя-Шкаф — оба неподвижные, оба молча наблюдавшие за всей возней у воды с той дистанции, что позволяла видеть происходящее, но не участвовать в нём. Руслан опирался на стену, бледный, но собранный; Костя стоял за его плечом, как всегда, — и ни один из них не сдвинулся с места, чтобы помочь, хотя оба были достаточно близко.

Батищев, прибежавший с баррикад чуть позже остальных, с обломком арматуры в руке, замер на секунду, оценивая обстановку, — и я увидел, как его взгляд скользнул по Руслану и Косте, задержался ровно настолько, чтобы стало понятно: он всё заметил, всё запомнил, и этому ещё найдётся место в разговоре. Взгляд был короткий, без единого слова, но такой тяжёлый, что я мысленно отметил себе — надо будет спросить у Батищева, что он об этом думает, когда всё уляжется.

Гром тем временем вытащил тушу твари на мелководье, разглядывая её с профессиональным интересом человека, оценивающего новую добычу.

— Территориальная, — сказал он, не оборачиваясь ни к кому конкретно. — Атакует у самой кромки. Значит, здесь у неё было логово, а не случайный заплыв.

— То есть их может быть больше, — уточнил я.

— Может, — он пожал плечами. — А может, и одна была на весь этот участок реки. Не узнаем, пока не половим ещё раз в том же месте.

— Ну уж нет, — вмешался Толян, всё ещё морщась, пока Соня затягивала последний виток бинта. — Я предлагаю сваи вбить у мостков. Частокол, прямо в дно, чтоб зубастая дрянь не могла подойти вплотную, только рыло просунет — и всё, обломится.

— Дежурные с шестами, — тут же добавил подошедший Батищев, привычно раскладывая задачу на пункты. — По двое, посменно, и сигнал — стучать по железу, чтобы все слышали сразу, а не бежали разбираться, что случилось.

— А ещё, — прогудел Гром, глядя на воду, — Можно вообще поменять место — река большая, не одна заводь на весь город.

Димон, всё ещё бледный, всё ещё сжимающий в руках свою нелепую сеть, вдруг заговорил — сбивчиво, но по делу, впервые за весь разговор без привычного трёпа.

— А если... — он замялся, но упрямо договорил. — Если колья вкопать не как забор, а под углом, наружу, как противотанковые ежи делают. Она попрёт — напорется сама. А сеть мою можно не рыбу ловить, а натянуть поперёк, как заграждение, пусть хоть на что-то сгодится, раз рыбу через неё сама не ловится.

Все замолчали на секунду. Толян посмотрел на него — не насмешливо, а как-то оценивающе, впервые за два дня без своего обычного «специалист, значит».

— А что, — сказал он наконец. — Дело говоришь, очкастый.

Работы хватило до самого вечера. Вбивали колья, таскали камни, Гром показывал, где ставить приманку так, чтобы отвлечь тварь подальше от людей, — и в этой возне, тяжёлой, злой, необходимой, было хоть что-то спасительное: руки заняты, голова не успевает провалиться в то, что случилось.

Снова я вышел к реке уже в сумерках, когда все разошлись — кто спать, кто на пост. Вода потемнела, стала почти чёрной, только у самой кромки ещё держался слабый серебристый отблеск заката. Я стоял и смотрел на неё, не думая больше о твари — тварь была уже мёртвой темой, в буквальном смысле.

Думал я о другом. За два дня счёт пошёл уже на двоих — Пашка, о котором я узнал только сегодня утром, и Миха, чьё имя я выучил ровно за час до того, как его не стало. И ещё я вспомнил, что так никому и не рассказал про вчерашнюю ночь у реки — про холодный камень, про пальцы на лбу, про глину на коленях, которой неоткуда было взяться. Это был сон или реальность? Не знаю. Батищев был уверен, что я всю ночь провёл в лагере. Может, оно и к лучшему. Разбираться с этим предстояло мне одному — и, судя по всему, ещё не скоро.

Глава 8

Туман лежал над рекой плотной периной, и в нём вязли все звуки — стук самодельного топора, плеск воды, чей-то надсадный кашель. Вчера река забрала человека, которого я толком не успел узнать. Сегодня река должна была узнать, что это ей с рук не сойдёт даром — или, по крайней мере, что просто так во второй раз это не повторится. Разница между этими двумя формулировками была примерно как между «победим» и «продержимся», и я старался не задумываться, какая из них ближе к правде.

Толян уже сидел у мостков, когда я спустился к воде. Левое предплечье у него было замотано свежим бинтом — Соня постаралась на совесть, — но это не мешало ему тыкать в песок острым колом с таким остервенением, будто кол был лично виноват во вчерашнем. Рядом громоздилась куча свежесрубленных жердей, кора с них была ободрана наспех, кое-где так и торчала клочьями.

— Не спишь, добытчик, — буркнул он, не поднимая головы. — Иди сюда, раз пришёл.

— Как рука?

— Рука как рука. Болит, зараза, но пальцы шевелятся, значит, жить будем. — Он воткнул кол в песок, отступил на шаг, оценил угол наклона и остался недоволен. — Вот смотри. Димон вчера идею подкинул — колья ставить не прямо, а наружу, под наклон, чтобы тварь сама на них напоролась, если попрёт. Как противотанковые ежи. Я сперва подумал, очкастый совсем от голодухи умом тронулся, а потом прикинул — а ведь работает. У немцев так танки останавливали, чего бы у нас рыбам не остановиться.

Я невольно улыбнулся — идея действительно была хороша, а то, что она пришла в голову человеку, ещё вчера боявшемуся собственной удочки, делало её только смешнее.

— Где сам стратег?

— Сеть свою пошёл искать. Говорит, применение нашёл.

Применение Димон нашёл быстро и с азартом человека, которому наконец повезло. Когда я подошёл ближе к мосткам, он как раз разворачивал перед Толяном своё кривобокое плетение с видом инженера, представляющего готовый прототип.

— Смотрите. Как заграждение, а не как ловушка, эта штука раскрывает весь потенциал, — с достоинством объявил он, растягивая сеть между двух воткнутых в дно кольев. — Рыбу она ловить и правда не умеет, признаю честно. Зато между сваями натянуть — и любая тварь, которая полезет напролом, застрянет мордой в этой паутине секунд на пятнадцать. А пятнадцать секунд — это, между прочим, вечность, если у тебя в руках шест с крюком.

Толян посмотрел на сеть, потом на Димона, потом снова на сеть — долгим, оценивающим взглядом человека, который сверлит гайку и примеряется, стоит ли материть резьбу или можно закрутить как есть.

— А ты гляди-ка, — сказал он наконец. — Не такой ты и бесполезный, очкастый, если тебя приставить к делу, для которого ты и не годился изначально. Ладно. Натягивай тут, между второй и третьей сваей, там как раз промежуток широкий, зверю есть куда сунуться.

Димон засиял так, что на него было больно смотреть. Мелочь, да и повод был так себе — кривая рыбацкая сеть неожиданно пригодилась в качестве не рыбацкой сети, — но по тому, как он расправил плечи, было видно: для него это первая настоящая победа за две недели, где его не тащили из жалости, а похвалили по делу.

Мы провозились у реки почти всё утро. Занозы вгрызались в ладони быстрее, чем успевали образоваться мозоли, Толян материл каждую вторую жердь за кривизну, каждую третью — за то, что кора слезала с занозами, а каждую пятую — просто для порядка, чтобы не заскучать. Батищев появился ближе к полудню, обошёл нашу конструкцию с видом полковника, принимающего парад, и коротко распределил, кому где стоять на дежурстве: по двое, посменно, с шестами, стучать по железу, если что.

— Свет ночью не жгите у самой воды, — добавил он, глядя на реку так, будто она была вражеской территорией, которую предстояло взять. — Тварь шла на шум и запах, не на огонь. Но зачем облегчать ей задачу.

Гром, к слову, весь этот трудовой энтузиазм наблюдал со стороны, привалившись плечом к обломку стены и неторопливо протирая клинок. Когда мы наконец разогнули спины, он поднялся, закинул на плечо тощий мешок и подошёл ко мне.

— Ухожу, — сказал он тем же ровным тоном, каким докладывал о найденном следе. — Вверх по реке. Гляну, откуда тварь взялась.

— Один?

— Один. — Он пожал плечами, будто вопрос был лишним. — Если у неё было логово, а не просто заплыв мимо, — колья и сеть не спасут. Она не одна такая, скорее всего. Надо знать, сколько их и где.

Батищев, услышав это, подошёл ближе, коротко кивнул своим мыслям.

— Логично. Если территория помечена, они будут возвращаться. — Он посмотрел на Грома с той сдержанной уважительностью, с какой один профессионал смотрит на другого. — К вечеру?

— Как получится. — Гром явно не собирался обещать того, чего не мог гарантировать. — Если не вернусь к темноте — не ищите. Сам выйду.

Прощаться он не стал — просто развернулся и зашагал вдоль берега, туда, где река делала изгиб и терялась в утреннем мареве. Я смотрел ему вслед и в который раз ловил себя на мысли, что без него мы все как без одной ноги — прыгаем, стараемся не падать, но получается через раз.

Дальше начался день, за который я, кажется, узнал о себе больше, чем за предыдущие двадцать четыре года.

Первым подошёл Серый — тот, что вчера лишился своего товарища. Он топтался рядом минуты две, прежде чем решился заговорить, и я невольно приготовился к чему-то тяжёлому — про Миху, про то, как это было. Оказалось проще и одновременно противнее.

— Слушай, — он мялся, не глядя на меня. — Тут вопрос по рыбе. Вчера наловили — и получилось, что вашим, — он неопределённо махнул рукой в сторону дома, — досталось больше, а нашим меньше. Кто-то сказал, что это специально, потому что мы, дескать, чужие тут.

Я вздохнул. Вопрос был из тех, что решаются одной фразой, но фраза эта должна была прозвучать правильно, иначе завтра придётся разбирать уже не рыбу, а что-нибудь посерьёзнее.

— Никто ничего специально не делил, — сказал я. — Рыбу делим поровну на всех, кто есть в лагере, вне зависимости от того, кто где раньше сидел. Если кто-то посчитал иначе — пусть подходит и пересчитывает при мне. Но за спиной шептаться не надо, толку с этого только зря.

Серый кивнул, будто с души свалился камень, и потопал обратно — судя по всему, разносить эту новость дальше было куда приятнее, чем нести жалобу.

Не успел я об этом забыть, как рядом возник Виталик — глаза бегают, руки теребят подол куртки, и по этому набору я уже знал заранее, что сейчас услышу.

— Лёх, а если серьёзно, — начал он, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — нам надо продумать эвакуационный протокол. На случай, если снова кто-то из воды вылезет, только уже не один, а сразу несколько. Куда бежать, кто кого несёт, у кого какая роль. Я тут прикинул примерный план...

Он достал из кармана мятый клочок бересты, исчирканный углём, — судя по всему, вдохновлялся недавними чертежами Димона, — и попытался развернуть его передо мной. Я мягко отвёл его руку.

— Виталик. Протокол — это дело хорошее, честно. Но у нас уже есть дежурные с шестами, частокол и сеть. Если что-то полезет — люди знают, куда бежать: подальше от воды, к площади. Это весь протокол, который нам нужен. А бумажку свою покажи Батищеву, если хочешь укрепить систему — он оборону строит, ему такие вещи как раз по профилю.

Отправить его к Батищеву было, признаться, немного подлостью с моей стороны — полковник не отличался терпением к паническим инициативам, — но Виталик неожиданно просиял, будто я только что вручил ему пропуск в закрытый клуб, и убежал искать полковника с прежним энтузиазмом.

Я стоял, глядя ему вслед, и думал о том, что декан Илья Борисович был бы сейчас доволен вдвойне: не только тем, что я наконец делаю хоть что-то, но и тем, с какой лёгкостью я научился сплавлять чужие проблемы туда, где от них будет больше толку. В институте это называлось прокрастинацией. Здесь, судя по всему, называлось руководством.

Третьим подошёл один из лагеря Руслана — невысокий, с перебинтованной кистью, — и, отведя глаза, попросил, нельзя ли им с товарищами устроиться на ночь подальше от самого Руслана и Кости. Сформулировал он это до крайности обтекаемо — что-то про «поспать спокойнее», но смысл был прозрачен, как вода в заводи после того, как из неё выловили тварь.

— Мы не в обиде, — торопливо добавил он, будто это было первое, чего я мог испугаться. — Просто... тяжело рядом с ними. После всего.

Я понимал его куда лучше, чем хотел показать.

— Место есть у северной стены, там сухо и защищено с двух сторон, — сказал я. — Перебирайтесь, никто вас не держит именно рядом с Русланом. Только предупредите Андрея, который сегодня там дежурит, чтобы он знал, кто где спит — мало ли что ночью случится, нужно понимать, кого будить в первую очередь.

Парень закивал с явным облегчением и тут же отправился звать остальных — а я мысленно отметил, что за последние два дня Андрей превратился в негласного посредника между двумя лагерями, и, кажется, сам этого не заметил, как и я не заметил, когда начал раздавать поручения так, будто всю жизнь этим и занимался.

Последней подошла Валя — с тем виноватым видом, с каким приходят просить за родного человека, зная заранее, что просьба неудобная.

— Алексей, — она понизила голос, хотя Настя была далеко, у мостков, с явным намерением попасться Толяну на глаза в самый рыбный момент. — Настя вбила себе в голову, что хочет с отцом на рыбалку проситься. Говорит, надоело сидеть и штопать. Толя уже раз десять её отогнал, а она снова лезет. Скажи ты ей своё веское слово, а? Тебя она послушает скорее, чем меня.

Я невольно фыркнул — веское слово из меня получалось примерно так же естественно, как из Димона рыбацкая сеть, — но подошёл к Насте, которая как раз крутилась у самой кромки воды, старательно делая вид, что просто разминает ноги.

— Настя. Слышал, рвёшься в рыбаки.

— А что такого, — она вздёрнула подбородок, но глаза у неё были упрямые, а не обиженные — хороший знак. — Я не маленькая. И руки у меня целые, не то что у некоторых.

— Руки у тебя целые, это правда, — согласился я. — Только вчера в этой самой реке кое-кого не стало ровно тогда, когда все думали, что опасности нет. Дело не в том, маленькая ты или большая. Дело в том, что мы ещё не знаем, сколько там таких тварей и что они ещё могут выкинуть.

Она набычилась, явно готовясь спорить дальше, и я быстро добавил, пока не поздно:

— Но вот что скажу. Через день-два, когда частокол и сеть поставят как следует, и когда будет ясно, что там, в воде, творится, — поговорю с Толяном, чтобы взял тебя на рыбалку. Идёт?

Настя посмотрела на меня с прищуром, явно взвешивая, не разводят ли её, как маленькую, но, видимо, решила, что предложение честное, и коротко кивнула — почти по-взрослому, без надутых губ.

Я отошёл, чувствуя себя странно — будто только что провёл переговоры на уровне, для которого у меня не было ни малейшей квалификации, и при этом всё сработало. Не потому что я знал ответы. Просто потому что научился слушать, что человек на самом деле спрашивает, и не лез со своим мнением туда, где моё мнение было бы лишним. Медицину и тяжёлые решения — Соне. Стройку и практику — Толяну. Тактику — Батищеву. Разведку — Грому. Разговор с людьми Руслана — Андрею. А мне, получается, доставалось то, для чего нужен был просто человек, готовый выслушать и не отмахнуться.

Я поднял голову — и наткнулся взглядом на Свету.

Она сидела в стороне, у самой стены, там, где тень от козырька падала гуще всего, и смотрела перед собой в одну точку — не на реку, не на баррикаду, не на людей. Просто в пустоту, будто искала там что-то, чего там заведомо не было. Никто к ней не подходил. Никто не пытался заговорить или растормошить, предложить дело — лагерь как-то незаметно выучил этот маршрут в обход, будто вокруг неё была расставлена невидимая, но всеми понятная граница. Я тоже не подошёл. Не придумал, что сказать такого, что не прозвучало бы фальшиво или, того хуже, жестоко. Просто отметил про себя, что она всё ещё там, всё ещё смотрит в ту же точку, что и вчера, и пошёл дальше — туда, где меня уже искал Батищев с очередным списком неотложных дел.

Список касался, в частности, распределения нарядов на достройку частокола, и Батищев зачитывал его без особых церемоний, включая туда и людей Руслана — логично, лишние руки в лагере простаивать не должны, независимо от того, под чьим флагом они вчера ходили.

— Константин, — произнёс он, глядя на список, и я не сразу сообразил, что это, оказывается, полное имя Шкафа. — Затачивать колья. Партия у восточной баррикады, инструмент возьмёшь у Анатолия.

Шкаф молча кивнул и пошёл выполнять — без единого слова, что для него, впрочем, было обычным делом. Но минут через сорок, когда я проходил мимо восточной баррикады с очередным ворохом чужих вопросов в голове, я невольно замедлил шаг. Шкаф сидел на корточках, строгая жердь ножом — движения у него были вялые, почти ленивые, будто он не заточку кола делал, а коротал время. Готовый кол, лежавший рядом, я поднял бы разве что для смеха: острие вышло кривым, скошенным на один бок, такой при первом же ударе о плечо твари согнулся бы, а не воткнулся.

Батищев тоже это заметил — он как раз проходил мимо с проверкой, — остановился, взял кол в руки, повертел, будто оценивал заведомо бракованную деталь.

— Это что такое, — сказал он не то чтобы громко, но так, что услышали все в радиусе десяти метров. — Ты его точил или об колено ломал? Так работать я бы даже пленному не позволил.

Шкаф поднял голову медленно, без спешки, и в этом взгляде читалось столько же усталости, сколько неприязни.

— Кому надо ровно — пусть точит сам, — процедил он.

— Мне надо, чтобы это держало вес зверя, а не ломалось у него в брюхе, — отрезал Батищев, отбрасывая кол в сторону с тихим стуком. — Переделай.

Шкаф не ответил. Просто взял следующую жердь и с той же вялой неохотой принялся за неё, будто разговора не было вовсе. Батищев смотрел на него ещё секунду — жила на виске у него дёрнулась, но он сдержался, коротко выдохнул через нос и отвернулся, явно решив, что связываться сейчас не время и не место.

Я стоял чуть в стороне, наблюдая за этим коротким обменом уколами, и чувствовал, как между этими двумя людьми натягивается что-то, чему я пока не мог подобрать названия — не открытая вражда, а глухое, копящееся раздражение с обеих сторон. Батищев не мог простить себе вчерашнего — что не уберёг, что человек ушёл под воду у него на глазах, а он ничего не успел сделать. Шкаф, судя по всему, тащил в себе что-то другое, о чём даже сам с собой предпочитал не заговаривать, — и это что-то делало его вялым и колючим одновременно, как человека, который зол не на приказы других, а на себя, только признать это вслух не готов ни при каких условиях.

Метрах в пяти, у стены, лежал Руслан. Он не подал виду, что вообще следит за разговором, — глаза были полуприкрыты, дыхание ровное, как у спящего. Но когда Батищев развернулся и пошёл прочь, я перехватил его взгляд — короткий, из-под ресниц, брошенный вслед удаляющейся прямой спине полковника, — и не увидел там ни тревоги, ни сочувствия к своему человеку. Только холодный, почти удовлетворённый интерес, с каким смотрят на трещину в стене, прикидывая, сколько ещё ударов потребуется, чтобы она превратилась в пролом.

Я тряхнул головой, отгоняя эту мысль, — мало ли что мне почудилось, я и так за последние сутки один раз уже поверил в телепатический контакт с инопланетным кустом, — и пошёл разбираться со следующим делом, которых, судя по всему, в этом лагере никогда не заканчивалось. Батищев тем временем уже отдавал распоряжения дальше по списку, будто ничего не случилось, и вроде бы всё действительно улеглось — обычная утренняя перепалка на нервной почве, каких за последние два дня было немало.

Я тогда ещё не знал, что через час эта самая перепалка вернётся — и уже не в виде колкостей.

***

Час с небольшим спустя я как раз распутывал очередную проблему — на этот раз буквально: Тамара Николаевна попросила помочь размотать моток бинтов, который кто-то умудрился скатать в подобие птичьего гнезда, — когда со стороны восточной баррикады снова донёсся голос Батищева. На этот раз не деловой, а с той нехорошей, ледяной ноткой, которая у полковника всегда предвещала не разговор, а разбор полётов.

— Ты второй раз за час делаешь это спустя рукава, — говорил он, и голос его звучал ровно, но каждое слово падало, как камень в пустое ведро — гулко и с явным намерением оставить вмятину. — Перевяжи заново. Узел должен держать вес человека, а не распускаться от ветра.

Я бросил бинты и пошёл посмотреть, потому что интонация мне не понравилась заранее.

Шкаф стоял у связки кольев, только что перевязанной — судя по всему, наспех и без желания, — и его лицо было того особого, каменного оттенка, какой бывает у людей, которых уже достали, но которые пока держат себя в руках просто потому, что срываться на людях кажется им унизительным.

— Я тебе не на службе, старик, — сказал он тихо, но с той тяжестью, которая обычно предшествует не разговору, а чему-то похуже. — Ты мне не начальник. Задание получил, выполнил. Криво, ровно — какая разница, если стоит.

— Разница в том, что криво связанная вязанка развалится в тот момент, когда на неё будет рассчитывать человек с оружием в руках, — Батищев не повысил голоса, но и не отступил ни на шаг. — Я не в игрушки играю, Константин. Я строю то, что должно продержаться до того момента, чтобы никто не умер.

Он выдержал паузу — ровно такую, какая нужна, чтобы следующие слова прозвучали не в запале, а целенаправленно.

— Хотя постой. Ты ведь и раньше умел стоять рядом, пока что-то важное происходит, и ничего не делать. Правда, Константин?

Воздух вокруг как будто застыл. Я не сразу понял, о чём именно он говорит — а потом понял, и внутри неприятно похолодело.

— У автобуса, — продолжил Батищев тем же ровным, режущим голосом. — Когда Гусь зажал девчонку. Мне сказали, ты стоял рядом. Молчал. И теперь стоишь рядом со мной и молчишь, только на этот раз речь о паре гнилых жердей, а не о человеческой жизни. Забавно, какая у тебя последовательная позиция.

Шкаф выпрямился медленно, будто разворачивалась пружина, слишком долго стоявшая под давлением.

— Не тебе меня судить, — его голос дрогнул — не от страха, от чего-то, что он всеми силами пытался не показывать. — Ты был командиром. У тебя были правила, устав, всё по полочкам. А я был обычным человеком и хотел выжить. Скажи я слово — меня бы самого в тот же вечер выкинули из лагеря или похуже.

— Значит, дело было не в невозможности, а в расчёте, — тихо сказал Батищев. — Тебе было спокойнее рядом с сильным, даже когда сильный творит дерьмо. Ты ведь так себе это и объяснял — рядом с сильным человеком безопаснее. Только забыл добавить, что цена этой безопасности — чужая изнасилованная жизнь, за которую ты просто предпочёл не платить.

Это было сказано без крика, без надрыва — именно поэтому и ударило особенно сильно. Я видел, как у Шкафа дёрнулась челюсть, как пальцы на рукояти ножа сжались настолько, что нож в них будто врос.

— Заткнись, — выдохнул он.

— Или что? — Батищев не отступил ни на сантиметр. — Ударишь меня, как не смог ударить Гуся?

Секунды после этой фразы растянулись так, что я успел сделать всего два шага в их сторону, прежде чем всё случилось.

Шкаф не замахивался — просто швырнул нож в сторону так, что тот с лязгом отлетел к соседней куче камня, шагнул и ударил, коротко и от отчаяния, кулаком в челюсть, без всякой техники, так бьют люди, у которых внутри что-то оборвалось раньше, чем включилась голова. Батищев дёрнулся назад, но недостаточно быстро, чтобы уйти от удара полностью — голова мотнулась вбок, губа тут же начала кровить. И тут же, не теряя равновесия, он ответил — коротко, снизу, костяшками в рёбра, с той сухой, отработанной экономией движений, какая бывает только у людей, которых этому учили годами, а не вчера в дворовой драке. Шкаф охнул, согнулся, но устоял на ногах и снова пошёл вперёд, давя только чистой яростью.

Вокруг уже собрались зрители, которые при начале драки беспокойно зашевелились.

Толян дёрнулся было к ним, рука сама потянулась разнимать, но тут же одёрнул себя, взглянув на перевязанное предплечье и, чуть дальше, на Валю, вцепившуюся в Настю обеими руками и оттеснявшую её за угол стены. Он остался стоять, весь напружиненный, стиснув здоровый кулак, но не двинулся с места — видимо, решил, что с раненой рукой в чужую драку лезть глупее, чем кажется.

Соня замерла — на долю секунды, не больше, но я это увидел, потому что смотрел прямо на неё. Не страх, не растерянность — что-то более глубокое и холодное, будто драка перед ней внезапно перестала быть просто дракой двух взрослых мужчин и превратилась в отголосок чего-то другого, случившегося не здесь и не с ней, но всё равно слишком близко. Она моргнула, и оцепенение схлынуло так же быстро, как пришло.

Андрей шагнул вперёд с явным намерением встать между ними, но опоздал буквально на полшага — Шкаф снова замахнулся, и Батищев снова ушёл в короткий, жёсткий встречный удар, от которого Шкаф качнулся и на этот раз опустился на одно колено, хватая ртом воздух.

Я не помню, в какой момент решил вмешаться — решение, кажется, произошло раньше, чем я успел его обдумать, потому что тело уже несло меня вперёд. Я влетел между ними в тот момент, когда Батищев снова занёс руку, а Шкаф, шатаясь, попытался подняться, — и я получил локтем куда-то в висок, не специально, просто потому, что оказался не там, где меня ждали. Перед глазами полыхнуло, но я устоял, вцепившись одной рукой в рубашку Батищева, другой — упираясь в грудь Шкафу, разводя их в стороны всем весом, какой у меня оставался после двух недель на строгой диете.

— Хватит! — заорал я, и голос сорвался на середине слова, вышло хрипло и некрасиво. — Хватит, вашу мать, оба!

Никто не ответил. Оба тяжело дышали, глядя друг на друга поверх моего плеча с той чистой, беспримесной ненавистью, какая бывает только между людьми, слишком похожими друг на друга, чтобы это признать.

— Вы что творите, — я развернулся так, чтобы видеть обоих сразу, чувствуя, как саднит висок и как по подбородку у меня стекает что-то тёплое. — Тут никто нас не спасёт! Ни спасатели, ни армия, ни хрен с горы! Если мы сами себя здесь перебьём — местным тварям даже стараться не придётся, они просто дождутся, пока мы закончим, а потом доедят то, что останется!

Я перевёл дыхание, чувствуя, как трясутся руки — не от страха, а от нахлынувшей злости.

— Вчера мы одного человека потеряли. Одного! И вы теперь тут делите, кто из вас больше виноват в том, что случилось до того, как мы вообще сюда попали?! Разбирайтесь потом, когда будет это «потом»! А сейчас — работайте. Оба.

Батищев смотрел на меня — не на Шкафа уже, на меня, — и в его глазах я увидел то самое короткое узнавание, что мелькнуло у него и тогда, когда я остановил его перед Русланом. Он медленно опустил руку, тяжело, прерывисто выдохнул через нос.

— Отойди, Алексей, — сказал он тихо, без злости, но и без извинения. — Больше не буду.

Он развернулся первым — это уже становилось его особенностью, я заметил: он умел вовремя остыть, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека его закалки, но никогда не заканчивал разговор словом «прости». Просто отступал, будто отдавал приказ самому себе, и приказ этот выполнялся беспрекословно.

Шкаф не ушёл сразу — постоял ещё несколько секунд, тяжело дыша, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони, и в его взгляде было что-то куда более сложное, чем простая злость: стыд, ярость, и что-то ещё, чему он сам, судя по всему, не подобрал названия. Потом он тоже развернулся — резко, зло — и пошёл прочь, туда, где у стены лежал Руслан. Я перевёл взгляд туда же — и наткнулся на лицо Руслана. Он ничего не сказал. Даже бровью не повёл. Но его глаза, тёмные и внимательные, следили за приближающимся Шкафом с тем спокойным, почти хозяйским удовлетворением, с каким смотрят на инструмент, который только что доказал свою полезность, сам того не подозревая. Трещина между Батищевым и его собственным человеком была для Руслана не проблемой. Она была ресурсом, который просто ждал, пока его начнут использовать.

Соня подошла ко мне — не спрашивая разрешения, взяла меня за подбородок и повернула лицом к свету, осматривая висок с тем же ровным, клиническим выражением, с каким осматривала любую другую рану в этом лагере.

— Идиот, — сказала она, не отрываясь от осмотра. — Лезть между двумя взрослыми мужиками, которые дерутся, — гениальная идея.

— У меня их было немного, — я поморщился, когда она коснулась ссадины влажной тряпкой. — Выбирать не приходилось.

— Кость цела, — заключила она после недолгого ощупывания. — Синяк будет знатный. Могло быть хуже.

— Спасибо, что напомнила.

Она не улыбнулась — просто отступила на шаг, убирая тряпку, и вдруг сказала, тише, не глядя на меня прямо:

— Ты постоянно лезешь туда, куда лезть не должен.

— Обычно это срабатывает.

— Обычно, — повторила она с нажимом, и в этом слове прозвучало нечто такое, что заставило меня посмотреть на неё внимательнее. Но она уже отвернулась, и разговор закрылся так же быстро, как начался.

Я остался стоять посреди площади, потирая ноющую скулу, и только теперь, когда всё улеглось, до меня в полной мере дошло, насколько неудобным было моё новое положение. Если бы здесь был чистый лидер — как Руслан в своё время, как Батищев в первые дни у автобуса, — у него нашёлся бы инструмент. Наказать. Отстранить. Заставить силой. У меня такого инструмента не было и, судя по всему, не появится: любое наказание одного из них тут же раскололо бы лагерь на две половины, и обе эти половины были нужны мне живыми и работающими. Батищев был прав насчёт кольев — и одновременно жесток настолько, что стало не по себе. Шкаф был виновен в собственном молчании — и одновременно был человеком, у которого просто не осталось иного способа выжить, кроме как держаться сильного. Оба по-своему правы. Оба по-своему опасны. И любое моё решение оставит кого-то из них — или их людей — недовольным ровно настолько, чтобы это недовольство однажды всплыло в самый неподходящий момент.

— Сергей Николаевич, — окликнул я Батищева, который уже возвращался к своим спискам с таким видом, будто ничего не случилось. — На сегодня — вы на северном секторе, укрепляете баррикады. Костя, — я повысил голос, чтобы услышал и он, — укладывай камень на западном завале, один. Разведитесь пока по разным углам, чтобы глаза друг на друга не мозолили.

Батищев коротко кивнул, не споря — понял, судя по всему, что и сам перегнул. Шкаф посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом и молча кивнул тоже, хотя явно предпочёл бы, чтобы его не трогали вообще.

Я понимал: это не решение. Это отсрочка, грубая заплатка на трещине, которая никуда не делась, просто временно оказалась вне поля зрения друг друга. Рано или поздно она снова напомнит о себе — возможно, в куда менее удобный момент, чем сегодняшний спор из-за кривого кола.

К вечеру лагерь работал в том особом, тяжёлом молчании, которое бывает после семейной ссоры, когда все уже вроде бы разошлись по углам, но обстановка в доме всё равно остаётся неприятно тревожной. Люди старались не смотреть друг другу в глаза дольше секунды. Батищев торчал у северной баррикады с упорством человека, вымещающего досаду на неодушевлённых камнях — перекладывал их, проверял устойчивость, хотя проверил уже дважды. Костя держался у Руслана, немногословный даже по собственным меркам — я видел его один раз за весь вечер, и то мельком, когда он относил Тамаре Николаевне воду.

Я занимался тем, чем, судя по всему, теперь занимался постоянно, — текучкой. Расписал дежурства на ночь, дважды прошёлся вдоль частокола, проверяя, крепко ли сидят колья, которые мы вбивали всё утро, и лишний раз послушал, как Димонова сеть натянута между сваями — вроде держится, хотя выглядит по-прежнему так, будто её сплёл кто-то, кому только что дали в руки верёвку впервые в жизни.

Соню я нашёл у костра.

— Как висок? — спросила она, не поднимая головы.

— Нормально. — Я потрогал распухшее лицо. — Спасибо, что опять не сказала «сам виноват».

— Сказала бы, но у меня закончился запас терпения на очевидные вещи, — она наконец подняла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на короткое одобрение. — Развёл их по разным углам — это было разумно. Не решение, но хотя бы удалось избежать открытого конфликта.

— Ты тоже заметила, что это не решение.

— Я вообще многое замечаю, — она пожала плечами и разговор на этом закончился так же буднично, как начался — без объятий, без утешений, просто два уставших человека, признавших вслух, что мир вокруг них паршивый, и на этом разошедшихся по своим делам.

Гром появился без всякого предупреждения — как обычно. Просто в какой-то момент я поднял голову от очередного списка нарядов и увидел, что он уже стоит у входа на площадь, будто соткался из сгустившихся сумерек. Мешок за плечом, меч на поясе, лицо непроницаемое.

— Вернулся, — коротко сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь, и подошёл к костру.

— Ну, — я подвинулся, освобождая ему место. — Что там?

Он сел, положил меч поперёк колен и заговорил тем же ровным, экономным тоном, каким докладывал всегда.

— Логово нашёл. Не одно. Пещеры под берегом, выше по течению. Три выхода, все под водой или у самой кромки. Запах падали, сырость, следы волочения — свежие и старые.

— То есть их несколько, — уточнил подошедший Батищев, присаживаясь напротив.

— Скорее да, чем нет. Одна тварь столько нор не роет. — Гром помолчал, глядя в огонь. — И вот ещё. Ходы под берегом не сами по себе. Тянутся вглубь, под город — я прошёл, сколько мог, пока не упёрся в развилку, которую без верёвки и второго факела не осилить. Но направление понял. Помнишь тот дворик, где мы борозду нашли? Здание с широким входом?

Я помнил. Глубокая свежая полоса в земле, тянущаяся к чёрному провалу — я тогда ещё подумал, что не хочу знать, что её оставило.

— Оно тоже туда выходит, — продолжил Гром. — Это не единственная дыра. Их несколько по городу, и наша плита под барельефами — просто ещё одна крышка от того же погреба.

— Так вот куда вёл тот проход, — сказал я вслух, и внутри неприятно похолодело от того, насколько аккуратно сложились куски, которые я таскал в голове порознь два дня.

— Похоже, всё это — одна система, — подтвердил Гром. — Пещеры тянутся под всем городом, разными рукавами. Кормятся у реки, прячутся под землёй, выползают, где найдут щель.

Повисла пауза, во время которой было слышно, как потрескивают дрова и как где-то за спиной Толян ворчит на Димона по поводу очередной верёвки.

— Значит, — медленно сказал Батищев, и я узнал в его голосе ту самую интонацию, с какой он раскладывал по полочкам любую проблему, годящуюся для военной логики, — зверь без логова обычно уходит с территории. Если мы логово не найдём и не уничтожим, частокол и дежурства — не решение. Отсрочка. Рано или поздно они снова подойдут к нам, потому что деваться им больше некуда. А у нас нет ни времени, ни рук, чтобы вечно держать оборону впроголодь.

— Согласен, — Гром кивнул. — Я не смогу вечно проверять территорию. И тварь может быть не одна такая — та, речная, и та, бронированная, что вы завалили, — могли выйти из той же сети пещер. Разного размера, разного вида, а нора одна. Бывает и так.

— Каждая новая стычка — это риск для тех, кто дежурит, — вступила подошедшая Соня, складывая руки на груди. —Рано или поздно кого-то заденет всерьёз, не как Толю, а так, что перевязкой не отделаемся. Одна организованная вылазка безопаснее, чем десять случайных нападений.

Толян, тоже подошедший на голоса, шумно выдохнул, потирая перевязанное предплечье, и, судя по лицу, был настроен скептически, но спорить с логикой не спешил.

— Мне это дело не нравится, — буркнул он. — Но раз уж по-хорошему не выходит, значит, надо по-плохому. Только чтоб без меня — рука не держит, а без толку я вам только мешать буду.

— Тебе туда и не надо, — сказал я. — Держишь периметр здесь, рядом с семьёй.

Он кивнул, явно испытав облегчение, которое постарался не показывать слишком явно.

Вывод напрашивался сам собой, и озвучил его в итоге Батищев — тем же окончательным тоном, каким объявлял любое решение.

— Единственный вход, который мы контролируем, — под барельефами. Плиту, которую сами же завалили, придётся вскрывать заново.

Я вспомнил ту первую ночь в городе — скрежещущий, тягучий стон из-под земли, от которого у всех стыла в жилах кровь, и то, с каким облегчением мы навалились вчетвером на каменную плиту, лишь бы закрыть эту дыру понадёжнее. Теперь предлагалось открыть её снова, добровольно, с фонарём в руках.

— Отлично, — не выдержал Димон, до этого молча сидевший чуть в стороне. — Просто прекрасно. Мы неделю назад закопали эту штуку под тонной камня, потому что оттуда доносился звук, от которого хотелось сменить не только штаны, но и профессию, а теперь мы её торжественно откопаем и скажем: «Здравствуйте, мы по объявлению». У меня отличное предчувствие насчёт этого плана. Просто отличное.

Он попытался пошутить легко, но голос предательски дрогнул на последнем слове, и я видел, как он покосился на дом с барельефами — туда, где под каменным полом всё ещё, надо думать, ждал своего часа тот самый провал.

— Кто-то должен, — просто сказал Гром, поднимаясь и разминая плечи с таким видом, будто разговор для него уже закончился, а начиналась работа.

И тут Димон, к моему удивлению, тоже выпрямился — не с обычной суетливостью, а как-то по-деловому.

— Раз уж мы туда лезем, — сказал он, — надо ещё раз осмотреть барельефы перед спуском. Не просто поглазеть, а именно посмотреть внимательно. Там же не просто картинки — там целая система знаков, я вам ещё в первый день говорил. Если иннары что-то знали про этих тварей в пещерах — про то, где они гнездятся, куда суются, чего боятся, — это должно быть где-то там, на стенах. Символы, предупреждения, что угодно. Глупо лезть в темноту, не глянув сначала на карту, если карта у нас, считай, под ногами уже нарисована.

Батищев посмотрел на него — не с прежним снисхождением, а с коротким, внимательным прищуром человека, который только что услышал дельную мысль там, где не ожидал.

— Логично, — признал он. — Вода дырочку найдёт. Пять минут на осмотр стен не помешают, если сэкономят нам час блуждания в темноте.

Я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь — не смешно, а как-то тепло, если уместно применить это слово к разговору о пещерах, полных неизвестных тварей. Ещё неделю назад Димона тащили за собой из жалости, потому что бросить его одного значило бы обречь на смерть человека, чей единственный полезный навык — не затыкаться в самый неподходящий момент. Теперь он сам, своими руками, выбивал себе место в команде — не мольбами, а аргументом, который выдерживал проверку даже придирчивым Батищевым.

Группа для похода в подземелье собралась сама собой, будто распределение мест произошло ещё до того, как кто-то успел его озвучить: я, Гром, Батищев, Димон.

— Я тоже пойду, — тут же вставила Соня, поднимаясь с ящика с такой решимостью, что спорить с ней захотелось меньше всего на свете. — Мало ли что там понадобится на месте — перевязать, обработать рану сразу, а не тащить пострадавшего наверх.

— Нет, — сказал Батищев спокойно, но твёрдо, — и, к моему облегчению, взял на себя неприятную часть разговора, которую иначе пришлось бы вести мне. — Ты у нас единственный квалифицированный медик в лагере. Если с тобой что-то случится там, внизу, — раненых здесь будет некому лечить вообще. И силы — извини, но разбирать камни и балки быстрее и надёжнее получится у тех, кто физически крепче. Твоя работа начнётся, когда мы вернёмся с хорошими новостями или с плохими ранами. Не раньше.

Соня стиснула зубы — видно было, что аргумент ей не нравится, но опровергнуть его нечем, и это раздражало её едва ли не больше, чем сам отказ.

— Логично, — процедила она наконец, с той интонацией, с какой соглашаются не потому, что убедили, а потому что возразить нечего. — Но если кто-то там пострадает и умрёт из-за того, что я торчала наверху и штопала носки, я вам это припомню.

— Заметано, — я невольно улыбнулся, хотя ситуация к улыбкам не располагала. — Держи наготове всё, что может понадобиться. И, Сонь... — я замялся, не зная толком, как закончить фразу, чтобы не прозвучало ни слишком пафосно, ни слишком нелепо, — просто будь здесь, ладно?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, ничего не ответила, но кивнула — и мне почему-то этого хватило.

Толян с семьёй и большая часть лагеря остались держать периметр и частокол — задача, впрочем, тоже не самая безопасная, учитывая, что творилось в этом городе последние дни, но по крайней мере понятная и знакомая. Мы же вчетвером двинулись через притихшую площадь к дому с барельефами. Луна ещё не поднялась достаточно высоко, чтобы разогнать тени между зданиями, и наш путь освещал только факел, который нёс Батищев, — из смолёной тряпки на ветке, что зажигали в прошлый раз.

Внутри дома всё было точно так, как мы оставили: пыльная главная комната, каменная лестница без перил, тёмный проём в соседнее помещение. Мы спустились по верёвке в подземную комнату — теперь уже привычным маршрутом, без того ужаса первого раза, но с не меньшей осторожностью. Факел выхватил из темноты знакомые барельефы: процессию трёхглазых, склонившихся перед массивной птицей, волнистый знак в верхнем углу композиции.

Димон подошёл к стене вплотную. Батищев молча поднёс факел ближе, и Димон начал водить пальцем вдоль резьбы, не касаясь камня, вглядываясь в каждую линию с той самой сосредоточенностью, которая пугала меня, когда я видел её в первый раз, — а теперь только заставляла уважать его чуть больше.

— Вот тут, — бормотал он, водя пальцем по камню, не касаясь его. — Видите, у самого края, там, где процессия обрывается? Эти закорючки — не орнамент, слишком регулярные. Похоже на повторяющийся знак. Может, метка границы, может, предупреждение. Жаль, переводчика с собой нет.

— Переводчик у нас будет, если решимся поискать того типа ещё раз, — заметил я, невольно поёжившись от одной мысли.

— Не сейчас, — коротко отрезал Батищев. — Сейчас — проход.

Мы взялись за плиту, которой в своё время завалили провал, — ту самую, что мы вчетвером еле сдвинули, задыхаясь от пыли и упираясь ногами в стены. Сверху на ней всё ещё лежали обломки битого камня и старые балки, которые мы натаскали для верности. Работа пошла тяжело и медленно: Гром и Батищев оттаскивали крупные обломки, я с Димоном разбирали мелкий мусор, скидывая его в сторону от прохода, чтобы не мешался под ногами.

— Знаете, — пропыхтел Димон, отбрасывая очередной кусок кладки, — если подумать логически, в этом даже есть своя ирония. Мы сначала тратим полдня, чтобы всё это сюда натащить и завалить проход. А теперь тратим ещё полдня, чтобы всё это же самое отсюда убрать. Круговорот камня в отдельно взятом подземелье.

— Придержи иронию для тех случаев, когда руки свободны, — буркнул Батищев, не отрываясь от работы, но в его голосе не было прежней резкости — скорее усталое, почти отеческое раздражение.

Мы разобрали завал минут за двадцать — не так быстро, как хотелось бы, но и не так медленно, как я опасался. Когда последний обломок отлетел в сторону, плита осталась голой — серая, тяжёлая, со знакомым перекошенным краем.

Гром опустился на колено рядом с ней, ощупал край, прикинул, откуда удобнее взяться.

— Толкаем от себя, — сказал он. — Все разом. По моей команде.

Мы встали по местам — я и Димон с одной стороны, Батищев и Гром с другой, — упёрлись ладонями в холодный шершавый камень. Факел, воткнутый в щель кладки неподалёку, отбрасывал неровный, дрожащий свет, от которого наши тени на стенах шевелились сами по себе, будто у них была собственная воля.

— Раз, — сказал Гром. — Два. Три.

Мы навалились разом. Плита не поддалась сразу — сначала только глухо, утробно скрипнула, будто камень нехотя вспоминал, что когда-то уже сдвигался с места и вовсе не хотел повторять этот опыт. Потом, сантиметр за сантиметром, с тяжёлым, скрежещущим звуком, который отдавался у меня в зубах, она поползла в сторону.

И тут же снизу потянуло холодом.

Не тем прохладным сквозняком, что бывает в любом подвале, а особым, промозглым, тяжёлым холодом, будто из давно не открывавшегося погреба, в котором годами стояла вода. Запах пришёл следом — сырая земля, застоявшаяся влага, мокрая глина, — тот запах, что ударил в нос в самую первую ночь в этом городе, когда мы ещё не знали, что находится за этой плитой, и предпочитали этого не знать.

Щель между плитой и краем провала расширилась ещё на пару сантиметров, обнажая полоску густой, тягучей черноты. Факел качнулся, будто сквозняк из-под земли пытался его затушить.

— Ещё, — прохрипел Батищев, и мы снова навалились всем весом.

Плита пошла тяжелее, будто что-то внутри неё сопротивлялось нашим усилиям сильнее, чем должен был сопротивляться просто камень. Скрип перешёл в протяжный, царапающий стон самого камня о камень — и в этот момент снизу, из непроглядной черноты открывающегося провала, донёсся знакомый звук. Медленный. Тягучий. Скрипящий — будто где-то глубоко под землёй металл тёрся о камень.

Глава 9

— Всё? — шёпотом спросил Димон. — Это всё, что оно хотело сказать? А я готовился к длинной речи.

Никто не ответил. Гром держал меч остриём вниз и пристально смотрел в провал. Прошла минута. Внизу капало — редко, лениво, каждая капля сама по себе. Больше ничего.

— Дышать там можно? — спросил я.

Соня в первый день сказала, что в таких местах можно спуститься на пять метров и просто уснуть, и с тех пор эта фраза жила у меня в голове без дела, как чужой ключ в кармане. Углекислота. Метан. Что-нибудь тяжёлое, тихое и не имеющее запаха.

Батищев ответил без слов. Вытянул руку с факелом над щелью и опустил пламя вниз. Огонь лёг набок, потянулся к нам рыжим языком и затрещал: снизу дуло ровно и упрямо, как из печной трубы. Не гас, не синел.

— Пока горит — дышим, — сказал он. — Погаснет — поднимаемся. Без обсуждений.

Не самая надёжная гарантия, но другой у нас не было. В шахтах для такого держали канарейку. Димон тут же сообщил, что на эту должность у него подходящее резюме — он и без газа не замолкает, — и обсуждение канарейки на этом закончилось.

— Полезай первым, раз такой смелый, — буркнул я, подбирая с земли один из свежезаточенных кольев, что мы весь день строгали для частокола. Оружие так себе — палка с обугленным на костре концом, — но пустые руки в темноте казались мне куда хуже любой палки.

— Я говорил — смелый, а не первый. Есть разница. Смелость — стратегическое качество, а не тактическое.

Гром хмыкнул — то ли на шутку, то ли просто выдыхая перед спуском — и первым перекинул ноги через край провала.

Спускались по той же верёвке, что вытягивала меня наверх в первый день в этом городе. Батищев спускался последним, держа факел на вытянутой руке, чтобы не закоптить себе лицо, — и от этого его тень на стене ползла впереди него, длинная, ломаная, будто уходила под землю первой, проверяя дорогу.

Комната с барельефами осталась наверху — квадратный колодец света, быстро сужавшийся до неровного жёлтого пятна где-то у нас над головой. Внизу пахло иначе, чем я запомнил с первого раза: не просто сыростью, а чем-то более густым, застоявшимся, с нотой то ли гнилой листвы, то ли старого мяса — трудно сказать точнее, потому что нос отказывался задерживаться на этом запахе дольше секунды.

Проход, который начинался за грудой перевёрнутого мусора, оказался куда уже, чем я себе представлял, пока мы стояли наверху и рассуждали о нём отвлечённо, как о строчке в плане. Метра через три от входа стены сблизились настолько, что пришлось идти боком, вжимаясь спиной в один камень и грудью в другой, — и ровно на этом сужении меня угораздило зацепиться. Острый выступ содрал кожу через рубашку, и я зашипел сквозь зубы так, что Димон, идущий следом, испуганно ткнулся лбом мне в спину.

— Живой? — прошептал он.

— Живее некуда, — процедил я, растирая плечо здоровой рукой. — Тут камень персонально мстительный. Помнит меня по прошлому визиту.

— Точно. Ты же сюда каждую неделю ходишь, — фыркнул Димон, но тише, чем обычно, — эхо в узком проходе разносило даже шёпот куда дальше, чем хотелось бы.

Факел Батищева, зажатый впереди, отбрасывал на стены дрожащие, кривые тени — и я довольно быстро понял, что в такой темноте собственное воображение работает без выходных. Каждая выемка в камне на долю секунды превращалась в провал глазницы, каждый выступ — в хищную морду, замершую в ожидании нужного момента. Один раз я всерьёз дёрнулся в сторону от чего-то похожего на оскаленную пасть, вросшую в стену, — и тут же обнаружил, что это просто скол породы, слегка светлее остального камня. Стало неловко перед самим собой, хотя рядом никто, кажется, ничего не заметил.

«Наблюдатель высшей категории, — подумал я, — теперь ещё и шарахается от собственных теней. Декан бы гордился прогрессом».

Проход не шёл прямо — он петлял, разветвлялся, то и дело предлагая нам выбор из двух, а то и трёх одинаково беспросветных дыр. На третьей развилке я честно попытался запомнить дорогу — считал повороты, пытался держать в голове что-то вроде схемы, — но уже на пятой сбился и понял, что без Грома отсюда мы бы не выбрались, даже если бы очень постарались. Следопыт останавливался у каждого разветвления на секунду-другую, будто прислушивался не ушами, а всем лицом сразу, потом коротко нюхал воздух — и уверенно сворачивал, ни разу не спросив ни у кого мнения.

— Ты по каким приметам ориентируешься? — не выдержал я на очередном повороте. — Тут ведь всё одинаковое.

— Тянет по-разному, — коротко ответил Гром, не оборачиваясь. — Где сквозняк живой — там дальше воздух свежий, значит, есть выход или большое пространство. Где мёртвый — тупик или ловушка с застойным газом. И запах: где кости старые — сухо пахнет, пылью. Где что-то живёт — сыростью и мясом.

— А если и то, и другое сразу?

— Тогда выбираем то, что ближе к воде, — он чуть повернул голову, и в свете факела блеснул уголок его глаза. — Вода — это выход к реке, рано или поздно. А тупики вода не любят.

Простая логика, которая звучала как откровение только потому, что никому из нас четверых, кроме него, в голову не пришло бы искать закономерность там, где для нас была одна сплошная чернота.

Примерно через полчаса такого петляния, когда напряжение уже начало давить на плечи тяжелее, чем сырой воздух, Батищев вдруг заговорил — негромко, ровно, без всякого перехода, будто продолжал мысль, начатую вслух ещё где-то наверху.

— Я в такой темноте уже бывал однажды. Давно.

Мы все невольно сбавили шаг. Не потому что он сказал что-то тревожное — наоборот, тон у него был неожиданно мирный, почти бытовой, каким он не разговаривал с нами ни разу за все эти две недели.

— В Абхазии, — продолжил он, глядя не на нас, а перед собой, в ту темноту, куда вёл его собственный факел. — Молодым офицером был, только училище закончил. Часть стояла недалеко от Гагры, а у нас в роте один сержант оказался спелеологом — из тех фанатиков, что в отпуск лезут в дыру под землёй вместо моря. Система Снежная, слышали, может? Или Верёвкина. Не суть, я тогда сам плохо разбирался, куда конкретно нас позвали. Знаю только, что название было такое, будто сама пещера себя не любит.

— И вы полезли? — тихо спросил Димон, стараясь не спугнуть момент своим обычным напором.

— Позвали помочь. Пропала группа туристов, трое суток на связь не выходили. Военные — лишние руки, верёвки тягать, груз таскать, наверх подавать. Мы туда спускались с обвязками, с карбидными лампами — тогда ещё не было этих ваших светодиодных фонариков, — Батищев чуть повёл плечом, будто вспоминал вес снаряжения на себе. — Холод там особый. Не как на улице, не как в погребе. Карстовый холод — сухой, ровный, будто камень тебя изнутри выстуживает, а не снаружи. Спускались часов шесть. Один из наших сорвался на переправе через колодец, повис на страховке, орал так, что эхо ещё минуту гуляло где-то под нами. Обошлось — вытащили, руку вывихнул только.

— А группу нашли? — не удержался я.

— Нашли, — коротко кивнул Батищев. — На третьи сутки, в дальнем зале. Живые, просто фонари сели, а запасных не взяли — молодые были, самонадеянные. Двое суток в полной темноте просидели, дожидаясь неизвестно чего. Помню, как они щурились от наших ламп, будто от солнца. Вот тогда я и понял одну вещь про темноту под землёй: страшна не она сама. Страшно то, что человек сам себе в ней придумывает, пока сидит и ждёт.

Он замолчал, и какое-то время мы шли, слушая только собственные шаги да редкий стук камешков, срывавшихся из-под подошв.

Я поймал себя на мысли, что впервые за всё время слышу от Батищева историю не про устав, не про тактику, не про то, кто и что кому должен, — а просто историю. Про молодого офицера, который однажды лазил по горам не потому, что приказали, а потому что рядом оказались хорошие люди, попавшие в беду. За две недели я успел привыкнуть к его сухим командам, к его холодному расчёту, к тому, что он смотрит на мир как на набор секторов и угроз. А тут вдруг — Абхазия, карбидные лампы, чей-то вывихнутый локоть. Человек с прошлым.

— Сергей Николаич, — не выдержал Димон, и в его голосе, вопреки обычной браваде, прозвучало что-то по-настоящему тёплое, — вы вообще молодец, что рассказали. А то я уже начал подозревать, что вас как родили — так сразу и выдали погоны.

— Отставить лирику, — тут же отрезал Батищев, но без прежней резкости, скорее с тем усталым смешком, каким взрослые реагируют на детскую бестактность. — Я это к тому рассказал, что паника в темноте убивает быстрее, чем сама темнота. У тех туристов фонари сели, а они сидели и тряслись, вместо того чтобы на ощупь искать выход хотя бы ползком. Так что идём дальше и не позволяем себе того же.

Проход впереди начал ощутимо расширяться. Каменные стены разошлись, потолок ушёл вверх настолько, что факел уже не выхватывал его целиком, а воздух вдруг стал заметно суше — сухим и пыльным, как в давно нетопленном чулане.

Гром остановился первым, вскинул руку — стоять. Батищев поднял факел выше, и свет хлынул в открывшееся перед нами пространство.

Первым, что я увидел, были кости.

Их были сотни, а может, и тысячи: грудами, вперемешку, разных размеров, от чего-то с ладонь до огромных, изогнутых, похожих на рёбра давно умершего кита. Они устилали пол пещеры неровным белёсым ковром, местами вздымаясь холмами почти по пояс, местами почти прячась под слоем сухой земли и каменной пыли.

Батищев вскинул факел ещё выше, будто собирался швырнуть его в темноту, если оттуда что-то выпрыгнет. Я сам вцепился в свой кол обеими руками, чувствуя, как в горле пересохло сильнее, чем от подземного воздуха.

Секунды тянулись. Ничего не шевелилось.

Гром первым опустил меч, но не убрал — просто держал наготове, острием вперёд, пока сам медленно, почти бесшумно двинулся вперёд, к ближайшей груде костей. Присел на одно колено, протянул руку, взял один из обломков — длинный, изогнутый, похожий на бедренную кость чего-то крупного, — повертел в пальцах, поднёс ближе к лицу, коротко принюхался.

— Старые, — сказал он наконец, и его ровный бас в этой пещере прозвучал почти как обещание. — Сухие. Запаха нет. Обглоданы давно, края сточены — не свежий пир, а свалка, которой не пользуются годами. Может, десятилетиями.

— То есть тут никто не живёт? — уточнил я, не спеша, впрочем, опускать кол.

— Прямо здесь — нет, — Гром бросил кость обратно на кучу, где она глухо стукнула о соседние. — Тащат сюда добычу издалека, бросают, когда обглодают. Или это вообще не логово, а что-то другое. Кости вперемешку разного размера — не похоже на пир одного вида.

Напряжение спало — не до конца, но настолько, что Батищев наконец опустил факел на привычную высоту.

— Ну, — прокашлялся Димон, оглядывая пещеру с той нервной весёлостью, что появляется у человека сразу после того, как опасность отступает, но ещё не ушла окончательно, — на склад запчастей похоже. Бэушных. С доставкой и без гарантии.

Никто не улыбнулся. Даже сам Димон, кажется, сразу понял, что шутка не удалась, — просто пожал плечами и стал смотреть себе под ноги, старательно выбирая, куда поставить ногу, чтобы не наступить ни на что хрупкое.

Мы двинулись через пещеру, огибая самые высокие холмы костей, — и где-то за третьей грудой, там, где свет факела едва цеплялся за дальнюю стену, я разглядел ещё один проём. Более низкий, чем тот, из которого мы вышли, с рваными, будто выгрызенными краями. Оттуда тянуло уже не холодом и не сухой пылью старых костей, а чем-то другим — слабым, кисловатым, совсем незнакомым запахом, от которого у меня почему-то немедленно вспотели ладони.

Гром принюхался ещё раз, дольше прежнего, и его лицо в свете факела на мгновение стало непривычно сосредоточенным — так он смотрел разве что на свежий след крупного зверя.

— Туда, — сказал он.

Тон был таким, что спрашивать «а может, всё-таки в другую сторону» никому и в голову не пришло.

Новый проход оказался таким узким, что пришлось нагибаться, а местами и вовсе опускаться на четвереньки, продираясь через щель, будто камень нарочно был вырублен под кого-то более мелкого и гибкого, чем взрослый мужчина.

— Это не пещера, это какая-то кишка, — просипел позади меня Димон, в третий раз за минуту застревая рюкзаком в очередном сужении.

— Втяни живот, — посоветовал я, не оборачиваясь, потому что оборачиваться в такой позе означало рисковать застрять окончательно.

— У меня живота нет уже неделю как, — обиженно отозвался он, наконец с хлюпающим звуком выдирая себя из щели. — Тут рюкзак виноват, он у меня шире плеч.

Батищев впереди хмыкнул, и я подумал, что за последний день мы все, кажется, привыкли к его фырканью куда больше, чем к его командному голосу. Гром шёл первым, пригнувшись почти вдвое, держа меч остриём вперёд; следом, чуть отставая, двигался Батищев с факелом, и свет у него за спиной выхватывал только сгорбленный силуэт охотника впереди да наши собственные тени, ползущие по стенам, как отдельные, независимые от нас существа.

Стены здесь были другими. Не голым камнем, как в предыдущем зале, а изрытыми — не резцом, а чем-то торопливым, острым и явно случайным: царапинами, выбоинами, линиями, процарапанными наспех, будто у того, кто их оставил, не было времени на аккуратность.

Первым остановился, конечно, Димон.

— Так, стоп, — сказал он, вытягивая шею к стене и почти утыкаясь в неё носом. — Смотрите сюда. Это же не просто трещины.

Батищев обернулся, поднёс факел ближе к стене, и все мы невольно подались следом, разглядывая изображение в неровном рыжем свете. На камне действительно была фигура — вернее, несколько фигур, вырезанных грубо, торопливо, без той ювелирной точности, что мы видели наверху, в зале с барельефами. Высокие, тонкорукие силуэты иннаров, узнаваемые сразу — та же вытянутая форма головы, те же длинные пальцы, — стояли тесной группой, выставив вперёд что-то похожее на копья. А напротив них, вырезанная так же торопливо, но куда крупнее, надвигалась тварь. Приземистая, многоногая, с разинутой пастью — я узнал её почти сразу, хотя рисунок явно не претендовал на портретное сходство. Что-то очень похожее на речную гадину, что унесла Миху, только эта, судя по пропорциям резьбы, была вдвое, а то и втрое крупнее.

— Похоже на наших рыбок из реки, — тихо сказал я, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок.

— Только больше, — уточнил Димон, проводя пальцем по контуру пасти, не касаясь самого камня. — Смотри, тут ещё одна. И тут. Целая сцена какая-то, не одна тварь — их тут штук пять, не меньше, и все на одну группу иннаров.

Он отступил на шаг, оглядывая рисунок целиком — три фигуры иннаров, окружённые с двух сторон, копья, направленные не туда, куда надо, а как попало, в панике, — и присвистнул тихо, себе под нос.

— И знаете что самое паршивое? Тут никто не побеждает. Вот смотри — эта фигура уже лежит. А эта роняет копьё. Художник, конечно, из этого типа не бог весть какой, но даже я вижу: тут не бой рисовали, тут поражение записывали. Чтобы помнили.

Батищев провёл пальцем по соседней царапине — короткой, резкой, будто линию рвали с нажимом.

— Барельефы наверху делали мастера, спокойно, с расчётом на века. Это делал кто-то второпях. Возможно, прямо перед тем, как самому спуститься сюда в последний раз.

Никто не стал развивать эту мысль дальше, но мне стало не по себе.

Мы двинулись дальше, и с каждым метром подобных царапин на стенах становилось только больше — не сплошным панно, как наверху, а разрозненными фрагментами, будто кто-то останавливался тут и там, наспех оставляя предупреждение, а потом бежал дальше. Я старался не задерживаться на них взглядом дольше необходимого. Не потому что не любопытно — потому что где-то на уровне желудка начало нарастать понимание, простое и неприятное: мы спускаемся туда, где кто-то когда-то очень сильно испугался. И этот кто-то знал эти туннели куда лучше нас.

Именно в этот момент, когда я на секунду отвёл взгляд от очередной царапины и просто уставился себе под ноги, выбирая, куда наступить, свет факела в руке Батищева качнулся — и скользнул по чему-то до нелепости неуместному.

Я остановился как вкопанный.

У самой стены, наполовину присыпанный пылью и мелкими камешками, лежал блокнот.

Обычный. Земной. С потрёпанной, вспухшей от сырости обложкой, некогда, кажется, тёмно-синей, а теперь просто грязно-бурой, как всё остальное здесь. Углы страниц свернулись жёсткими, ломкими спиралями — бумага явно вымокла не один раз, а потом высыхала снова и снова, пока не стала похожа на кору. На корешке всё ещё держалась истрёпанная резинка, соскользнувшая на середину и державшая блокнот кое-как захлопнутым, будто кто-то в последний момент постарался, чтобы страницы не разлетелись. На секунду вся тревога, всё нарастающее нехорошее чувство от рисунков на стенах, весь холод пещеры — всё это просто выключилось, как будто кто-то щёлкнул рубильником где-то у меня в голове. Осталось только одно: чистое, почти детское узнавание своего в насквозь чужом месте.

Я опустился на корточки — колени тут же ощутили холод каменной крошки сквозь ткань джинсов — и поднял блокнот двумя руками, осторожно, будто боялся, что он рассыплется прямо в пальцах. Он не рассыпался — просто оказался тяжелее, чем я ожидал, разбухший от впитанной за неизвестно сколько времени влаги.

Резинка соскользнула сама, стоило её тронуть. Я раскрыл обложку.

Страницы слиплись комом, и первые несколько отходили от общей массы с тихим, почти неприятным потрескиванием, будто отдирали пласт старой краски. Чернила — обычная шариковая ручка, судя по всему, — расплылись сплошными синими разводами, там, где влага прошлась по бумаге насквозь. Целые абзацы превратились в бесформенные пятна, из которых торчали только отдельные, случайно уцелевшие буквы, ничего не значащие сами по себе.

Я вглядывался, наклоняя блокнот под разными углами к свету, который Батищев, не заметив моей задержки, уносил всё дальше вперёд по проходу.

На одной из немногих уцелевших строк, ближе к середине, различалось что-то вроде:

«...й день. Уже темнеет быстрее, чем должно...»

Число перед «день» смылось начисто — то ли единица, то ли семёрка, не разобрать. Чуть ниже, на другой странице, среди сплошных синих клякс, уцелел обрывок, похожий на подпись или пометку в углу листа:

«...гр. Реброва...»

Больше ничего разобрать не удавалось, сколько я ни щурился. Ни имени целиком, ни того, что случилось с этим Ребровым — или с его группой, если «гр.» означало именно это, а не что-то другое, случайное, не имеющее отношения к делу.

Руки у меня слегка подрагивали — не от холода. Я поймал себя на том, что уже мысленно прикидываю, кому и как об этом сказать, и в ту же секунду понял, что не скажу. Не здесь, не в темноте, не под наскальными рисунками, изображающими поражение. Скажу наверху, при свете, когда будет время подумать над словами, а не просто выкрикнуть находку в темноту и посмотреть, как она сломает и без того шаткое настроение всей компании.

Я аккуратно захлопнул блокнот, обмотал его размякшей резинкой заново и сунул за пазуху куртки, поглубже, туда, где карман застёгивался хотя бы наполовину. Плечи спутников маячили впереди, шагах в пяти, — никто, кажется, так и не заметил, что я отстал.

Догоняя их, я едва не налетел на замершего Батищева.

Полковник стоял чуть в стороне от общего маршрута, там, где проход слегка расширялся боковой нишей, и смотрел вниз с тем особым, деловитым интересом, с каким осматривал любое место происшествия. Он опустился на одно колено, протянул руку и аккуратно, двумя пальцами, поднял с земли предмет, наполовину вросший в спёкшуюся глину.

Череп.

Небольшой, потемневший, с трещиной вдоль виска. Когда Батищев повернул находку так, чтобы свет факела упал прямо на лицевую часть, стало видно совершенно ясно. Две глазницы. Не три.

Никто ничего не сказал в первые несколько секунд. Даже Димон, подошедший к нам, застыл с полуоткрытым ртом, так и не выпустив своей обычной реплики.

Батищев повертел череп в руках — спокойно, обстоятельно, будто оценивал находку с расстояния, недоступного эмоциям, — провёл большим пальцем по шву на затылочной кости, заглянул в глазницу, будто это могло что-то прояснить.

— Не местный, — сказал он наконец. Голос был таким же ровным, как всегда, без единой лишней нотки — и именно поэтому следующее слово ударило особенно тяжело. — Соотечественник.

Тишина после этого слова длилась, кажется, целую вечность, хотя на деле, наверное, секунд пять, не больше.

— В смысле — человек? — переспросил Димон, и голос у него впервые за долгое время прозвучал по-настоящему тихо, без всякого напора. — Прямо вот... с Земли человек?

— С двумя глазами, — сухо уточнил Батищев, не отрывая взгляда от черепа. — Остальное не проверить.

Гром подошёл ближе, присел рядом, коротко, без лишних слов оглядел находку со всё тем же ровным, охотничьим интересом, с каким изучал старые кости в предыдущем зале.

— Давно лежит, — сказал он. — Кость сухая, ни следа мягких тканей. Годы, не месяцы. Если и человек, то не из наших.

Я стоял чуть в стороне, чувствуя тяжесть лежащего в кармане блокнота, будто он вдруг стал раскалённым. Две находки, лежавшие рядом друг с другом — записи неизвестного человека и его же, возможно, череп, — начинали складываться в голове в неприятную мысль, которую я пока не готов был произнести вслух даже перед самим собой. Мы не первые, кого сюда занесло. И, судя по этой находке, далеко не первые, кто отсюда не выбрался.

— Неважно сейчас, чей, — отрезал Батищев, и в его голосе впервые за разговор скользнуло что-то похожее на нетерпение, будто он и сам хотел поскорее закрыть эту тему, прежде чем она успеет разрастись во что-то, с чем придётся разбираться прямо здесь, в темноте. Он сунул факел Димону и освободившимися руками снял с пояса кусок сложенной ткани, обрывок чьей-то рубашки, из тех, что использовали для перевязок. Завернул череп аккуратно, без единого лишнего движения, будто упаковывал улику для следствия.

— Заберу наверх, — сказал он коротко. — Для порядка.

Никто не спросил, что это означает и зачем вообще тащить с собой человеческий череп через подземелье, кишащее неизвестно чем. Спрашивать не хотелось — у каждого, подозреваю, была своя догадка, и ни одна из них не выглядела достаточно уютной, чтобы произносить её вслух.

Мы двинулись дальше. Проход, до этого шедший более или менее ровно, теперь начал заметно забирать вниз — сперва пологим спуском, потом всё круче, так что под ногами захрустела уже не сухая крошка, а что-то более влажное, скользкое, липнущее к подошвам. Воздух менялся тоже: тот сухой, пыльный холод, что стоял в зале с костями, постепенно уступал место густой, тёплой сырости, будто мы спускались в самое нутро чьего-то дышащего организма.

А потом я услышал плеск воды, доносившийся откуда-то издалека и снизу. И следом, чуть тише, но безошибочно узнаваемо — возня. Множество тел, шевелящихся одновременно, где-то там, куда вёл этот спуск.

Гром замедлил шаг, не оборачиваясь, но я видел, как напряглась его спина.

Проход закончился так же внезапно, как начался, — просто оборвался каменным выступом, узким карнизом, нависшим над пустотой, которую наш единственный факел даже не мог охватить целиком.

Гром первым ступил на край и остановился, вскинув руку — не тревожно, а скорее предупреждающе. Я подошёл следом, встал рядом — и забыл на мгновение обо всём остальном.

Свет падал сверху — не наш, факельный, а другой, тусклый, дневной, пробивавшийся откуда-то из невидимых трещин в своде, далеко-далеко над головой. Наверное, где-то там, наверху, была та самая площадь, или соседняя улица, или вообще другой квартал города — трещины в вековом камне расходились куда угодно, не спрашивая разрешения ни у кого. Лучи протыкали темноту косыми, дрожащими столбами, полными медленно оседающей каменной пыли, и падали на воду где-то внизу, разбиваясь по чёрной глади на неровные, подрагивающие пятна. На миг, один-единственный раз за весь этот спуск, у меня перехватило дыхание не от страха, а просто от красоты — той тяжёлой, безразличной красоты, какая бывает у мест, которым совершенно наплевать, смотрит на них кто-нибудь или нет.

По дну пещеры — далеко внизу, метрах в пятнадцати, если не больше, — бежал подземный ручей, широкий, тёмный, уходящий куда-то в сторону: не нужно было объяснять, куда именно, разум сам достроил очевидное — либо та самая река, на которой мы потеряли Миху и где сколачивали частокол, либо один из ее рукавов.

А потом взгляд опустился ниже, на берег ручья, и вся красота разом сплющилась, будто по ней проехались бульдозером.

Твари были повсюду.

Не одна, не две, не пяток, которых мы рассчитывали найти и с которыми, наивно понадеявшись, собирались как-то совладать. Десятки бугристых спин шевелились у самой воды, тёмные, влажные, поблёскивающие в косых лучах, наползая друг на друга, расползаясь снова, — целая колония, живая масса, дышащая одним общим, тяжёлым дыханием. И твари были не одной породы: у воды, там, где ил был жиже, толклись вытянутые, зубастые силуэты, до жути похожие на ту гадину, что унесла Миху, — а чуть выше по берегу, зарывшись в сухую землю, лежали более приземистые, бугристые туши, но тоже напоминающие мутировавших крокодилов. Соня как-то обмолвилась, что нора у них может быть одна на всех, — оказалось, она как в воду глядела, в буквальном смысле. Одни лежали неподвижно, зарывшись в ил по самые глаза. Другие сновали у кромки воды, ловко перебирая короткими лапами, вспарывая мелководье. Где-то в глубине этой шевелящейся груды раздавался низкий, утробный рокот — не рёв, а что-то вроде постоянного, почти механического гула, будто там, внизу, работал забытый людьми старый генератор.

Вперемешку с телами белели кости — не такие сухие и старые, как в зале наверху, а свежие вперемешку с давними, обглоданные то до блеска, то ещё сохранившие клочья чего-то тёмного, вязкого. А ближе к дальней стене, у самого края света, я разглядел кладки — крупные, тускло-белёсые, похожие на мешки, слепленные из густой слизи, каждая охраняемая одной или двумя тварями, замершими рядом почти неподвижно, будто вырезанными из того же камня.

Меня замутило — не от страха, потому что край карниза был довольно высоко, и ни одна из этих тварей при всём желании до нас бы не допрыгнула, — а от чистого разочарования, куда более тошнотворного, чем любой испуг. Мы спускались сюда с планом на одну, максимум две твари. Гадину покрупнее, гадину поменьше, забить, замуровать проход, вернуться героями. А нашли — популяцию. Целое хозяйство, отлаженное, судя по всему, годами, если не десятилетиями.

— Твою мать, — тихо выдохнул Димон рядом со мной, и в кои-то веки я не услышал в его голосе даже попытки пошутить. Он открыл было рот — я почти видел, как он тянется за привычной репликой, — но так и закрыл его обратно, не найдя ничего, что можно было бы сказать вслух без риска, что собственный голос его выдаст.

Батищев молчал дольше всех. Он стоял у самого края карниза, чуть подавшись вперёд, и его взгляд неспешно шёл по пещере кругом — не по тварям, а мимо них, вдоль стен, считая. Я видел, как беззвучно двигаются его губы, будто он отмечал что-то для себя, пункт за пунктом.

— Василий, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Оцени обстановку.

Гром не спешил отвечать — стоял, опершись на рукоять меча, и разглядывал пещеру со свойственным для себя спокойствием.

— До нас им не добраться, — сказал он первым делом, и в этих словах прозвучало столько уверенности, чтобы у меня сразу облегченно опустились плечи. — Карниз высокий, стены гладкие. Видел молодняк — мелкий, шустрый, но даже он ползать по такому камню не умеет. Мы здесь в безопасности, пока сами вниз не полезем.

— А выходов сколько? — тут же спросил Батищев.

Гром чуть склонил голову, ещё раз обвёл взглядом пещеру — теперь уже не тварей, а стены, тёмные провалы вдоль периметра, часть из которых угадывалась только по едва заметному движению воздуха.

— Дыр много, — сказал он. — Настоящих проходов — три. Остальные слишком узкие, туда даже молодняк не пролезет, если только совсем мелкий. Три больших рукава, которыми они действительно пользуются: тот, откуда мы вышли, ещё один — вон там, слева, за грудой камней, и третий — по ту сторону воды, я его пока не разглядел толком, но воздух оттуда идёт. Ну и сама река как проход.

— То есть задача не в том, чтобы их перебить, — медленно проговорил я, и мысль оформлялась вслух быстрее, чем я успевал её обдумать заранее, — а в том, чтобы перекрыть эти проходы. Всё.

— Всё, — согласился Гром с той короткой, почти удовлетворённой интонацией, с какой соглашаются, когда собеседник наконец правильно сформулировал очевидное. — Не могилу копать каждой твари по отдельности. Одну большую, на всех сразу. Заваливаем проходы, перекроем решёткой реку — и это уже не логово, это склеп. Сами сдохнут, если не с голоду, так друг от друга, когда рыбы в реке не хватит на такую ораву.

Димон, стоявший рядом, издал сдавленный звук, средний между смешком и нервным всхлипом.

— Ну хоть какая-то хорошая новость, — пробормотал он. — Не «убить их всех», а «запереть и забыть». Приятно, когда задача становится хоть немного менее самоубийственной.

Батищев, впрочем, уже думал дальше, и по тому, как он прищурился, разглядывая ближайший из трёх проходов, было ясно: одобрение идеи давалось ему легче, чем понимание того, как её реализовать.

— Три прохода, — сказал он вслух, скорее для себя, чем для нас. — Даже самый узкий из них гораздо шире того пути, по которому мы шли. Такие завалить голыми руками и парой часов — невозможно. Нужны серьёзные объёмы камня, десятки кубов, не меньше. Рычаги, чтобы двигать крупные глыбы. В идеале — направленный обвал, чтобы своды сами обрушились туда, куда нужно, а не туда, где стоим мы.

— То есть взрывчатка, — тут же вставил Димон, и в его голосе прорезалось что-то похожее на азарт, тот самый, что вспыхивал у него всякий раз, когда он находил, к чему приложить свою неуёмную голову. — Слушайте, я вот думаю. У меня в школе была химия, не то чтобы отличная, но кое-что помню. И в сети видел ролики, там пацаны из удобрений что-то мешают, из этой, как её, селитры. А в городе этом, среди развалин, мы находили какие-то сосуды, порошки странные — может, местные тоже что-то взрывное знали, раз воевали с рогатыми…

— Дмитрий, — оборвал его Батищев тем же ровным, каким обрывал любую непродуманную инициативу. — У тебя нет реагентов известной чистоты. Нет точных пропорций. Нет оборудования для замера. То, что ты предлагаешь, с гораздо большей вероятностью оторвёт тебе руки, а заодно и голову, чем обрушит хотя бы метр свода в нужном направлении. Селитра без правильной обработки — просто грязная соль. А местные порошки, которые ты нашёл среди развалин, могут оказаться чем угодно, вплоть до яда, о котором мы ничего не знаем. Забудь про взрывчатку, пока не появится человек, который в этом действительно разбирается. Таких людей здесь нет.

Димон сник — не обиженно, а как-то устало, будто сам понимал заранее, что услышит именно это, но всё равно должен был попробовать сказать вслух.

— Ладно, — пробормотал он. — Значит, руки и камни. Как обычно. Прогресс нас не спас, дедовские методы наше всё.

Разговор грозил свернуть в бесконечный перебор вариантов — я видел это по тому, как Батищев уже прикидывал что-то новое, как Гром снова поворачивался к дальней стене, оценивая расстояния, — и, честно говоря, что-то в глубине меня самого требовало продолжать, искать решение прямо здесь, немедленно, пока мы стоим на этом карнизе и видим всё своими глазами.

Но здравый смысл, у которого, к счастью, всё ещё хватало голоса перебить азарт, подсказывал другое.

— Так, — сказал я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без нервозности, которая давила изнутри. — Сейчас не время это обсуждать. Мы на карнизе, над десятками голодных тварей, с одним факелом на четверых и без единой мысли, сколько у нас времени, прежде чем какая-нибудь из них поднимет голову и заметит свет там, где света быть не должно. Считать кубы камня и спорить про селитру можно наверху. При дневном свете. А не с чёрной дырой перед носом.

Батищев посмотрел на меня долгую секунду — не с раздражением, а с тем коротким, изучающим прищуром, каким смотрел всякий раз, когда я говорил что-то, с чем он не мог не согласиться, хотя явно предпочёл бы додумать мысль до конца сам.

— Принято, — сказал он коротко. — Отход.

Гром уже разворачивался к проходу, из которого мы вышли, — но именно в это мгновение, будто нарочно дождавшись самого неподходящего момента, голова одной из тварей внизу медленно, рывками, начала подниматься — не к воде, не к соседям, а вверх, туда, где по чёрному камню всё ещё плясал слабый отсвет нашего факела. Я перестал дышать — по-настоящему, не фигурально, просто забыл, как это делается, на те несколько секунд, что тварь держала морду поднятой, будто прислушиваясь, принюхиваясь к чему-то в воздухе над собой.

Ложная тревога это была или нет — я так и не узнал. Мы, стараясь ступать как можно тише — хотя какая уж тут тишина после того, как нас, возможно, уже заметили, — попятились в темноту узкого лаза, из которого вышли.

Обратно шли быстрее, чем спускались, — уже не разбирая дороги вслух, полагаясь на память Грома и на то самое дурное, звериное чувство, что гонит человека прочь от опасности быстрее любой логики. Я чувствовал, как под курткой, у самой груди, при каждом шаге глухо стукает разбухший блокнот — маленькая, отсыревшая тяжесть, которая теперь весила куда больше, чем позволяли её скромные размеры. Мы поднимались не с планом осады подземного логова, который ещё предстояло придумать, при свете дня, трезвой головой и без чужих клыков под носом. Мы поднимались ещё и с вопросом, на который у меня пока не было ответа.