Заповеди для язычника. Повести и рассказы
Заповеди для язычника. Фантастическая повесть. Часть первая
«...И Дух и Невеста говорят: приди!
И слышавший да скажет приди!
Жаждущий пусть приходит,
И желающий пусть берёт воду
жизни даром».
Откровение Иоанна
гл. 22 строфа 17
Часть I. ПРОНИКНОВЕНИЕ
* * *
Век Валахин принёс из лесу маленький саженец на шестой день после рождения сына. Никто в деревне имени дерева не назвал. Стали тогда судить, что дикарёк этот, верно, с другого конца света.
Присутствовал при том разговоре и дед Каладин, и вот, как услышал он про «другой конец света», сказал, что другой конец света может быть только на звёздах, а иначе никак. Людям его слова понравились, и так понравились, что когда посадили дикарька, только тут и поняли, что нехорошо его посадили – прямо между двух «тенистых колодцев» – водоловов, – глянули, а света солнечного ему и не видно, не то, что звёздного. Пересаживать, однако, не стали – незаконное дело. А дикарек не жаловался – принял землю, укоренился и рос не в пример другим – за месяц вытянулся в два человечьих роста, распушился листвой и пустил от верхних корней ростки – зелёные, гладкие, гибкие, как щупальца.
Мать ребёнка звали Бана.
Большую часть времени она находилась во дворе: стирала, пекла лепёшки в каменной печи, тут же, в люльке, лежал малыш. Она кормила его грудью, ходила по двору, качала на руках и пела. Однажды она поставила люльку под дикарьком. Младенец спал спал крепко, изредка чмокая во сне губами.
Пришла соседка, добродушная и болтливая знахарка тетка Вогра. Дело нехитрое – попросила помочь подвинуть кадушку для воды: мужчин целый день не будет – ушли в соседнюю деревню. Бана беспокоилась, как ей оставить кроху одного, тетка Вогра всё на ладонь себе поплевывала да приговаривала, что здоров будет сыночек, никуда не денется, а до её двора идти нечего. Больно жалко, не успела приготовиться, водолов-то её, «колодчик медвяный», уж день как ветвями мучается, вот-вот воду потянет, а водица у неё, у Вогры, на всю деревню славна и целебна! Пошла Бана помочь, оставила малыша в теплом полусумраке сада... когда же она вернулась, то увидела нечто, что заставило её броситься к люльке: сомкнутый полог деревьев, окружавших дикарька, был разорван... высокие кроны молодых водоловов развело в стороны, и над дикарьком образовалось круглой формы неподвижное окно чистого неба. Перепуганная женщина схватила люльку и занесла в дом. Вечером она всё рассказала мужу.
Он посадил её на колени, обнял, и говорить стал совсем о другом: «Ты знаешь, мы ведь никогда не изводили столько деревьев. Черно на душе. Соседи сами не могли, позвали нас. А разве мы дровосеки? Мы путники, но уж никак не дровосеки, верно?» – «Век, ты разве не слышал, о чем я тебе: наш дикарек, Век, над ним такое!» – «Ты не бойся его, Бана, это счастливое дерево, пусть малыш спит под ним». – «Скажи всё-таки, где ты его нашёл. В лесу ведь нет таких. А может, это колдун, а не дерево?» – «Веришь ты сказкам! Не бойся, полюби его и тогда посмотришь». – «Я попробую, Век», – ответила она и сама себе не поверила.
Ночью он встал с постели, было душно, зачерпнул кружкой воды из ведра. Залпом выпил, взял несколько листьев бодрящего дерева с вязанки над дверью и вышел в сад. Она ждала его тихонько, думая только о том, что ещё час-другой и надо будет вставать и ей, кормить малыша. Век долго не возвращался. В одной рубашке пробежала она босиком по кусачим циновкам на порог, осторожно выглянула за крыльцо.
Век сидел прямо перед дикарьком на пятках. Голубоватым блеском отливала его обнаженная спина, руки и пальцы рук танцевали в воздухе. Танцевали! Кажется, они вычерчивали замысловатые знаки, восьмерки и фигуры. Это длилось несколько минут. Женщина, как завороженная, стояла на пороге, не в силах сдвинуться с места. Захныкал малыш...
Он вернулся, когда жена с сыном уже спали. Присел на краешек кровати и долго смотрел на скраденные темнотой черты их лиц.
«Ничего не бойся, Бана, – говорил он про себя, – ничего! А ты, сын, слушай дерево...»
* * *
Малыш подрастал.
Женщина уже совсем привыкла к их таинственному ветвистому няню, подходила к нему более доверчиво, даже пыталась поблагодарить: обойти кругами и несколько раз прижаться к его коре – это называлось «поменяться кожей». Светоносный колодец над дикарьком появлялся всякий раз, как приносили люльку с малышом; в такие минуты женщина чувствовала покалывание на затылке; если резко распрямиться, то увидишь, как нехотя и упруго сгибаются мощные ветви водоловов, обводя собой идеальное кольцо, увидишь, как застынут они в напряженном удивлении неведомой силе, и хлынет свет сквозь шелестящий створ.
Люди в деревне удивлялись, но суеверия не испытывали, ждали разных толкований от своих седовласов. Дед Каладин – тот целый век рассказывал о летописных деревьях. А говорил он так: «Растут эти чуды средь всего леса, и не отличишь их от обычных пород, но только исходит от них будто память, что они-то, летописные, и открывают зрение, и путников среди людей открывают. Оттого, упаси бог, чужеземцу попасть в Лес – голову потеряет. Сумрак вокруг нас теплится, но ведь это если кто один сумрак вокруг себя видит, тот в нем и живёт! Были, кто от сумрака бегством спасался. Да что ж? Сумрак – тот же страх. Изведем мы лес, изничтожим – разве сумрака меньше станет? Деревня наша испокон века – колыбель. А что такое колыбель в лесу? Тут человеки рождаются. Колыбель везде должна быть хоть в лесу, хоть в пустыне. Да кто пустыни те видел? Вот Баляс, ушедший за южным ветром смерти искать, тот видел. Только он всегда говорил, что если жизнь расширяется до смерти, значит, и смерть расширяться должна... Вернулся Баляс, и пошёл старые деревья ваять, образы им человеческие придавать – невиданные... Целый год трудился, молчуном стал, а как и впрямь надумал помирать, признавался, что прощения он просил у леса, молился. Удивляются люди работе его и поныне. Кто теперь знает, в кого он, Баляс, оживил наши дерева! Вот и колыбель вот и летописные... Так что ежели деревья сами себе окна открывают, то не греши!»
* * *
Малыш открыл глаза. Он обычно всегда это делал, когда оставался один под деревом. Было светло. В зеленой разреженной кроне плавали причудливые голубые лоскутки – листья неба всегда оставались спокойными. Стройные золотистые ветви расходились веером вокруг ствола, такого же тёплого и пахнущего соком. По стволу тоненьким ручейком бежали муравьи, иногда они останавливались возле своих озёр в трещинах коры и пили, – потревоженная росинка спрыгивала в неизвестность, в сторону, противоположную небу; глаза всегда ловили их лишь несколько мгновений... Неизвестность не пугала, с каждым разом она становилась всё шире, но дерево прогоняло страх. Иногда оно протягивало ему свои побеги, – малыш хватался за них ручонкой. Побеги источали душистый сладковатый запах, возбуждая голод... что ему оставалось, как не попробовать однажды этот побег на вкус и напиться древесного молока...
...Бана застала малыша за его необычной кормежкой в полдень: завозилась с уборкой и прозевала своё время. Вопль изумления и страха вырвался у неё, кажется, из самого тайного нерва женского существа – покачнулся храм её, капище её, с таким трудом построенное и припрятанное в неслышном уголке...
* * *
...Вечером вернулись мужчины.
Век сразу почувствовал что-то неладное: пустой двор, прогоревший огонь в печи, раскиданные в беспорядке вещи, закрытые окна дома. Он громко позвал Бану ещё с порога, резко распахнул дверь.
Голый малыш ползал по циновкам на полу, выкрикивая что-то очень радостно-оповестительное, цепляясь за ножки стула. Она сидела на стуле, скрючившись и облокотившись левой щекой на тяжелую резную спинку, глядела прямо перед собой опустошённым взглядом.
– Что случилось, Бана?
– Он... он больше не берёт мою грудь... дерево отравило его! Дерево отравило его, Век! Оно напоило его своим соком... Он сам напился его. Всё кончено! Век, всё...
– Что кончено? Подожди, малыш ведь здоров, я вижу.
– Он не будет пить мое молоко, он умрёт с голоду...
– Да что ты, Бана! Опомнись! Как может наш сын умереть с голоду?
– А я, Век, не отнесу его больше под дерево, не положу больше туда...
– Бана, успокойся, у тебя истерика, успокойся. Ну, хочешь, я позову людей, мы во всём разбёремся, и с деревом разбёремся.
– Нет, Век, не надо... Ты не заметил, наверно, когда пришёл...
– Что не заметил?
– Его нет.
– Кого нет?
– Дерева... я прекратила его жизнь.
– Бана!!!
– Оно там лежит за домом, всё белое...
– Бана...
Крик вошёл в их дом. Это был крик малыша. Век только теперь заметил, что хотел сделать их сын: уцепившись за ножку стула – раскачать его своей младенческой силенкой, раскачать и опрокинуть...
* * *
Хозяин фактории Клавдий Булл был из того рода людей, которым, несмотря на врожденную ловкость в делах, собственное положение если и не тяготило, то и не прельщало настолько, чтобы войти в него всеми измерениями. Торговлей и всеми видами посредничества Булл занимался неохотно, а чем он занимался охотно, знал только он, – скорей всего он просто жил в окружении леса, жил и грезил. Зелёное чудовище, раскинувшееся на сотни километров, манило, желание обладать им, но как-то нелегально обладать, съедало душу. Оно, обладание, казалось ему столь всеобъемлющим, столь значительным, будто должно было цементировать в себе весь мировой процесс. Но грёзы Клавдия Булла делали его всё более агрессивным, ибо жажда обладания отступала всё дальше, не получая удовлетворения. Время шло...
Несравненной находкой и удачей хозяина был проводник Велех, во-первых, потому, что последний добровольно согласился на роль добытчика древесных грёз, а во-вторых, врожденная бессонница этого туземца располагала Клавдия Булла всё время где-то поблизости от тревожащих безумных сфер бытия. Хозяин понял это однажды, и ему хватало теперь только небольшой тени от них (если сфера бытия может давать тень!), небольшой собственной силы, чтобы стоять рядом, чуть затеняясь и ожидая. Булл сделал всё невозможное, что считал возможным сделать для туземца: построил ему дом на фактории и привёз женщину из города, красавицу с восхитительно кротким характером, обожавшую домашнюю работу. Проводник прожил бессонной «цивилизованной» жизнью чуть меньше месяца, затем поступил, очевидно, сообразно туземному кодексу: связал свою сожительницу и приволок её под порог Булла, своё жилище он распахнул перед бродягами всех мастей и убежал в лес. Появился он на фактории уже зимой: пришёл по большому снегу. Все подъезды и подходы к тому времени занесло, торговые поезда не ходили, рискуя быть заживо погребёнными. Щедрые ветры и снегопады с запада нагоняли и сооружали вдоль всех краевых частей леса громадные барханы из снега, лес заносило со всех сторон, и лишь крохотный мирок мог существовать, да и то благодаря сложной системе заграждений, построенной Буллом. Там, в глубинном лесу, зима была совсем другая, больше похожая на весну – росли ягоды и бежали вечно горячие источники...
...Рикардо Боркас затесался на факторию, как это делало обычное большинство, – диким способом. Самодеятельный караван джипов, до отказа набитых мелкими торговцами и охотниками, ежегодно отправлялся в глубь материка. Свою охоту Боркас начал задолго до того, как ступила его нога во владения Булла. Охота началась с книги... Книга эта пылилась у тестя Рикардо, антиквара, – непонятное творение из трёх листов, точнее, тонких досок, гладких, отполированных, туго скрепленных кожаным шнурком и пустых. С таким же успехом она могла служить подставкой под блюдо или просто сувенирным набором древесных спилов, но секрет состоял в том, что, однажды взяв эту книгу в руки, человек не хотел больше с ней расставаться. Чем чаще держишь её в руках, тем явственней подступает к тебе чувство, что сам текст содержится в тебе, что сюжет этой книги – сюжет величайшего единства. Суеверный антиквар держал свою реликвию за семью печатями недоступности и не доверял её даже близким. Угрюмый старик помешался на своих «кунштах». О книге он говорил, что она бесценна, но творит с её обладателем какие-то непонятные штуки, сродни наркотическому кайфу, «меняет нутро»... Боркас решил, что «папаша шутит и решил испытать все эти суеверия на себе... Боркас выкрал книгу, подменив её ловкой подделкой. Добрый месяц, вдохновленный соблазном раскусить секрет книги, Боркас изучал её возможности, точней свои возможности с ней. То, что в конце-концов осенило его выглядело гениально просто: единственная книга ведет к единственному дереву. После такого озарения с Боркасом стали происходить странные вещи... Для начала он понял, что совершенно не любит и никогда не любил свою жену. Он развёлся. Затем отчетливо осознал, что презирает свою работу, которая, на самом деле, превращает его в пресмыкающееся... Все эти пресловутые «интересы клиентов», вся эта беллетристика законопослушничества, изворотливая демагогия и показуха судебного права – мерзость, мерзость, которой он служил за деньги, извращая ум и по капле вытравливая совесть... Он бросил работу. Больше его ничего не держало...
* * *
Говорили двое.
– Вот он самый, сеньор Боркас. Я его имел в виду, парень своевольный, но, ей-богу, он мне дороже всей здешней братии.
– Какой-то он чумазый...
– Не называйте его так, он мне как брат.
– Диковат для брата, по-моему.
– Что поделаешь, но дикость ведь не последний грех пред господом. Его дикость – чистый источник, и упаси меня бог напоить из него всё стадо!
– Чистый источник, говорите... Наверное это то что мне нужно. Я заплачу вам по договору.
– Зачем вам проводник, сеньор Бокас. Куда вы хотите добраться? Поживите с нами, привыкните... Лес не очень жалует наших поселенцев... Но вы знаете, мы здесь добываем особый товар. Разговорное дерево. Может слышали? Никто правда его не видел. Я даже иногда думаю, может всё это сказки. Но нет. Если эти аборигены подбрасывают нам таких проводников, значит они и впрямь – нечто...
– А что такого особенного в вашем проводнике? Я могу поговорить с ним?
– Без сомнений.
– Вы разбудите его?
– Он не спит, сеньор Боркас.
– Как не спит? А что же он, по-вашему, делает?
– Я, наверно, неточно выразился. Он совсем не спит. Не умеет
– Как не умеет? Разве это можно «не уметь»?
– Думаю, что можно.
– Интересно...
– Бесспорно, интересно, сеньор Боркас, загадочно интересно!
– А что вы называете Разговорными деревьями?
– Разговорными деревьями я называю Разговорные деревья.
– Объясните.
– Честно вам сказать, в присутствии этого парня я боюсь это делать.
– Почему боитесь?
– Боюсь лишний раз тянуть себя за язык.
– Хорошо, сеньор Булл, как мне встретиться, м-да... с братом... когда это можно сделать?
– Не нужно ничего специально делать, сеньор адвокат. Он сам найдёт вас. Вот ключи от дома, о котором я вам говорил, располагайтесь, отдыхайте, читайте книги.
– Книги?!
– Я что-то не так сказал?
– Нет-нет, всё в порядке, я непременно воспользуюсь вашим советом.
* * *
Проводник придумывал себе ночь. Точнее, состояние ночи в себе. Он был почти уверен, что она подобна забытью, когда ты сам отключаешься от физических ощущений и только так отдыхаешь, а он мог отдыхать в забытьи, но это была не ночь, скорей всего, не ночь... не то яркое и невозможное время, которое до боли просто переносит тебя в отсутствие тебя... и только ли! Всё, что до сих пор он создавал, выглядело лишь попыткой уязвить самого себя. Он не ведал, не мог ведать, была бы для него эта уязвимость спасением, ведь спасаться и искать спасения так, как это делали другие, он не хотел. Он думал, что ночь подобна забытью...
...Солнце. Белым опрокинутым кувшином лежало оно на высоком синем перевале, зацепившись за камень-зенит, белая горловина неистощимо выплескивала неистощимую влагу сияния. Облачный лес пробегал по воздушным низовьям, то ластясь к невидимым склонам, то вздрагивая в тонких краях серебристыми рунами, перьями, плавниками! О, как шелестят на просвеченных до дна глубинах ленты угрей – живым руслом! – и это, подобное дыму, влажное, лёгкое русло облаков перепоясывало небо от рассвета до заката. Уже невозможно, нельзя было удерживать весь образ так долго, как хотелось. Сдвинулось солнце. Кувшин обратился иным творением – шесть перекрестий спиц в одном соцветии, в огнистом ободе взлетели и завращались... Он ощутил себя бегущим за этим колесом в жёлтом мареве, в шлейфе, в клубящемся рое жарких пылинок, но слух обманывал, слух упорно говорил о шелесте, о стремительном шелесте, словно острая стрела ветра летела впереди, чертя свой след, взрыхляя лиственный покров земли, и возвращая его к кочующим кронам, – поднимала к облакам!
Он вскоре понял, что не одинок в своём беге, что вокруг множество теней, и все они – жители его мира...
Велех потерял сон ещё с младенчества. Так ему, по крайней мере, рассказывал отец.
С тех пор в нем что-то нарушилось, изменилось, надломилось как-то. Беспокойному мальчишке с его недетскими глазами виделись картины, объяснить которые никто в деревне не мог. Все разрывалось, рассыпалось в речах людей, стоило только Велеху заговорить о своём. Мать его умерла рано, отец вдовствовал. Внутренний источник в нем не иссяк, но заблудился как бы, хотя, пожалуй, именно он, отец, понимал своего сына и не уставал ему проповедовать свою «заблудшую» мудрость: «Лес велик, сын. Ты скоро уйдешь, потому что нельзя человеку всё время говорить на языке, которого не понимают. Ты уйдешь, но я... я всегда буду слышать шорох папоротников за тобой. Люди не знают твоего пути, робки они перед пробужденностью твоей, перед бессонницей твоей, робки и глухи. Да и мой слух, сам понимаешь, не вечен...»
Странная радость облегчения охватила деревню, когда и впрямь уходил он, Велех, сын Века, отпускал себя, отныне, по обычаю, становясь путником, но каким-то особенным – бессонным. Так получилось, что бессонный путник встретил Клавдия Булла и стал проводником, но и там, на фактории, на чужой территории чужого мира, его языка не знали. Здесь давали только работу, здесь лес был со стороны.
* * *
Проводник появился у Боркаса на следующий день, утром, после их не совсем обычного знакомства. Боркас спал в том самом домике, где ещё не так давно обитал сам туземец.
Клавдий Булл предварительно вышвырнул оттуда несколько особей мужского пола, чей род занятий варьировал в очень широких пределах.
Проводник не стучал, не вызывал гостя, не делал ровным счетом ничего, чтобы как-то обратить на себя внимание: улёгся на деревянных ступеньках порога, положив под голову небольшую сумку, и закрыл глаза... Адвокат Боркас заворочался в постели, закряхтел, забормотал и, ещё не вполне проснувшись, увидел себя вдруг стоящим на одной ноге, натягивающим брюки в ванной комнате возле большого зеркала. Ополоснув лицо и начисто презрев недельную щетину, Боркас вышел в коридор, открыл входную дверь и... чуть не споткнулся о лежащее поперек тело проводника.
– Ты готов, Боркас? Собирайся, я поведу тебя. Учти, я не нуждаюсь в носильщиках, ты возьмёшь только то, что на тебе. Все, что внутри, – проводник ткнул себя пальцем в грудь, – можешь оставить. Лес не нуждается в твоих «внутренностях»!
– А в твоих нуждается?
– В моих? – проводник задумался, глаза его открылись и тонко вонзились в небо. – Ты хорошо спросил, но это долго объяснять.
– Значит, я тебя не пойму? Ты это хочешь сказать?
– Ты не поймешь.
– Хорошо, Велех, я буду учиться тебя понимать. А скажи, какой интерес тебе вести меня... твой хозяин говорит, что деньги не интересуют тебя. Я даже не представляю, чем расплатиться с тобой.
– Расплатишься.
– Как?
– Купишь у него факторию.
– Что?!
– Я знаю, Булл продаст, если я скажу. Он человек с больными глазами... Только цена должна быть очень высокой.
– Я не понимаю тебя.
– Правильно, ведь ты стараться обещал.
– Но зачем? – недоумевал Боркас. – Зачем тебе фактория?
Проводник рассмеялся, встал с порога, подобрал сумку и то ли с улыбкой, то ли с оскалом уставился на Боркаса. Боркас попробовал сопротивляться этому взгляду, как сопротивляются наставленному в переносицу оружию – безмолвным судорожным ропотом... В голове его в этот момент что-то ухнуло и замахало пестрыми крыльями, сердце метнулось пугливым зверьком в заросли неведения и побежало привычной дорогой, чуя за спиной нарастающий холод. Вымело. Не пустило. Что? Бессонная ночь? Может, день? «Кто меня разбудил, черт возьми, – этот прокажённый, всегда слышащий, всегда видящий? Нет, подожди... это ещё не вся победа твоя, это ещё моя уступка тебе, одышка. Я заставлю тебя прочитать мою книгу вот этим самым взглядом, этим лесным частоколом, и тогда посмотрим, чья голова в шипах, зубоскал!..»
– Мы ждём, Боркас, – проводник махнул рукой на зелёные древесные хребты, неоглядно вздымавшиеся на востоке. – Ты не боишься его, Боркас, посмотри... Булл называет его Чудовищем. Это чудовище родило меня.
– Я запомню, Велех, что ты сын чудовища.
– Запомни.
Боркас зашёл в дом, минуту-другую постоял за дверью, переводя дыхание, ставшее почему-то необъяснимо тяжелым. «Что со мной? Такое ощущение, что меня заглатывает песок... Книгу! Спасти книгу!» Так он шёл несколько шагов, словно полз, словно стены сошлись перед ним в узкий лаз и вот-вот грозились раздавить, смять, выдавить из скорлупы... Боркас вытащил книгу из кожаного чемодана, стоящего у кровати, взял со стула широкую куртку, расстегнул на ней специально сделанный в подкладке карман, спрятал туда книгу и, едва набросив куртку на плечи, повернулся чтобы совершить ещё один рывок к двери, но в следующий миг напряжение сломило его. Он повалился навзничь, зацепив этажерку уставленную резными фигурками людей, миниатюрными домиками и тонкими стебельками незажжённых свечек...
Бессонный проводник вынес Боркаса из дома на плечах и, никем не замеченный, потащил его в глубинный Лес.
...Птица сорвалась с ветки и полетела. Теперь, когда волны прибывали оттуда, воздух, пронзённый ими, уплотнился, держал без усилий. Завихрились кроны древесного дна, переливчато вздохнули, и лес, как водная гладь на паводке, забугрился, то выгибая, то распрямляя пеструю с высоты спину.
«А он и в сотый раз не понял меня, этот маленький комок страха, в сотый раз он бросился за изгородь своей недостижимости. Но может, он в сотый раз приглашал меня под сень диких и коренастых и бессчетных колоннад, не веря, что расшибутся там мои крылья?..»
* * *
Разговаривали двое.
– Ты это хорошо видел, Диего?
– Хорошо, сеньор Булл. Ваш проводник тащил этого человека на себе.
– Живого?
– Не могу знать, я был далеко.
– Ладно, Диего, можешь идти... Да, вот что... подготовь людей, возьмите оружие и провизию у Панчиаса... подожди, ты когда-нибудь уходил в лес дальше трёх дней пути?
– Бывало, сеньор Булл.
– Хорошо, сколько, по-твоему, стоит Разговорное дерево?
– Но ведь его никто никогда не покупал!
– Правильно, Диего, никто и никогда... А Велех его видел. Сколько, по-твоему, стоит его жизнь?
– Не знаю, сеньор Булл.
– Я тебе скажу, Диего, она стоит мне целого года ожиданий.
– Очень дорого, сеньор Булл.
– Вот именно поэтому,Диего, мы пойдём за ними.. И на сей раз наш бессонный друг будет у нас на поводке...
– Признаться, сеньор Булл, меня сейчас больше интересует тот, другой.
– Меня он тоже интересует.
* * *
Трудно войти в Лес! – он спрячет тень твою, заберёт её и потеряет, как эстафету, которую больше не нужно передавать. Попробуй вручи ему эстафету ясной радости. Отдай ему не только тень – кожу свою! – пяту Ахиллесову отдай, если утаил! Но ты утаил большее...
Рикардо Боркас очнулся лежащим на смугло-зелёном мшанике: узорчато повисали над головой его воздушные объятия лиан, Лес кругом перешёптывался. Внизу, в лощинке, дымился горячий источник, притаив по берегам странную капельную жизнь, и этот мшаник, прорванный каменными фалангами погребенного великана... Откуда глаза? Чьи слова? Боркас прижал руку к рёбрам – книга на месте.
«Где проводник? Он принёс меня сюда на смерть, он ушел открывать свои вольеры и выпустить на меня косматый голодный страх... Да нет же! – страх был там, на фактории, за дверью, в комнате! Меня убило его самообладание... Постой, но разве не я сам себя сюда принес, пусть и его руками? Значит, я достиг своего, я сильней его, сильней даже так, как есть. Дикарь остается дикарем, а насчёт бессонницы – это всё враньё».
Боркас набрал полную грудь воздуха, чтобы крикнуть, но передумал. В трёх метрах за его спиной, как злой дух, сидел проводник. Боркас выждал паузу, хотя все паузы с этим человеком удавались ему скверно, и вопрос оттого получился глупым.
– Где мы?
– Дома.
– Я, по-твоему, должен благодарить тебя?
– Зачем?
– И правда, зачем!
– Может, меня и мёртвого неплохо было бы принести?
– Бывали и мёртвые.
– И что ты с ними делал?
– Не я...
– А кто?
– Деревья.
– Что деревья?
– Ты не поймёшь.
– Ладно, не пойму, но что они искали здесь, эти люди?
– Могущество искали, каждый себе.
– А ты помогал им находить его?
– Нет.
– Что же ты тогда делал, сын чудовища?
– Я слушал.
– Кого?
– Деревья...
– Значит, твои деревья их и убивали?
– Их никто не убивал.
– Как же они становились мёртвыми?
– Каждый умирал в себе.
– А зачем здесь по-твоему я?
– Ты кажешься мне другим. Мне лес так подсказывает.
– Нет, Велех, тебе придётся признать, что я один из немногих, с кем лучше поделиться. Передай это своим деревьям.
– Они слушают, говори сам.
– Я не могу... то есть, я не умею... Ты один меня можешь научить. Я прав?
Проводник молчал. Впервые он отвел глаза, обычно широко открытые и словно наэлектризованные. Боркас успел вложить в этот момент всю свою волю, успел заполнить ею круг. Но ответ проводника разрушил все его приготовления:
– Я хочу тебя предупредить, Боркас... Лес населён, и не только людьми.
– Кем же ещё? Зверями?..
– Не только зверями.
* * *
Лес населён. Истина, ясней которой трудно себе представить, но, как рассказывал проводник, туземные деревни далеко, в глубинных частях. Где же эти глубинные части, если даже по самым скромным подсчетам они прошли уже километров семьдесят? Непуганое зверье... Да. Он часто слышал чьи-то трубные голоса, птичий ток, шорох кустарников, завывания и пронзительный плеск крыльев. Звуки заставляли оборачиваться, вздрагивать, затаиваться, но звуки не овеществлялись, и постепенно превратились в театр образов, очень странных, очень возможных... Не это ли имел в виду проводник, говоря о «не только людях»? Не только люди! Кто они? Где они?
Время потеряло смысл. Оно потеряло смысл ещё и потому, что так хотела душа. Душа искала молчания, молчания, сумевшего перерасти в наслаждение, а наслаждение – в знание, в знание, не омертвляющее себя прошлым, не могущее говорить «это есть» или «я пережил это». Душа погасила миражи, нарисованные временем, и время не разносило их больше как эхо ума, не срывало заветную листву, не продавало её как родовую печать на истребление.
Если бы Рикардо Боркас думал сейчас о том, что произошло с ним, и перебирал события или доискивался их оценок, не отпускал напряжение, которое, кажется, сам лелеял и согревал в раковине дрожащих по утрам ладоней, где прятал яд... не для себя, конечно, но если бы просто физически он мог и хотел расправиться с Велехом, если бы он нёс всё это, то куда бы он шёл?!
Заболел. Перестал спать. Вначале это было очень страшно – спать, сознавая, что кто-то рядом с немыслимым постоянством продлевает явь, беспрерывно зряч в мир, который для тебя почему-то выключают, всё равно, если бы каждую ночь тебя баюкала смерть, а его нет. Это давление истощало, лишало сил, а тот человек утром бежал умываться в горячий ручей, пел свои нескладные туземные песни да ещё приносил с собой охапку каких-то веток с плодами, говоря, что это ваш сегодняшний завтрак, обед и ужин... Сам-то он вообще почти не ел. И так много дней повторялось: затяжные переходы без видимой цели с редкой беседой и ночь, тоже как переход, но только лёжа, парализовано, глухо. Какой язык ты хотел открыть, каким языком прочесть себя? Книгу? Но нет. Все только готовится в тебе. «Деревья молчат, – то и дело повторял Велех, – снова молчат». – «Но что нужно делать?» – спрашивал Боркас. – «Ничего, – отвечал бессонный, – идти». – «Куда?» – «К ним», – был ответ. «А где они?» – когда он так спрашивал, то чувствовал головокружение, хотелось разорвать тёплые пёстрые сумерки, заглушить шорохи и, найдя стрелу света в зелёном мареве крон, пронзить ею темный зрачок до дна. Боркас уже готов был признаться, что слепо его сердце, что напрасны усилия, но вдруг... однажды в полдень стена леса оборвалась, упала вниз метров на сто. Они стояли на краю крутого обрыва.
Внизу шумел новый древесный океан. Волны его разбивались у подножия: верхний лес напоминал водопад, чьи вековечные струи вековечно застыли на скальной бровке; океан и водопад тянулись друг к другу но не могли соединиться и лишь отдельные жертвы – безумцы – нашли свой конец на обрыве. Они, упавшие или прыгнувшие туда с вывернутыми корнями, сознательно истребляли себя: покалеченными, ободранными телами сползали они вниз, и было их там целое кладбище. Океан и водопад встретились мёртвой водой. Так казалось...
Проводник провёл Боркаса вдоль обрыва на юг, где вскоре они увидели куполообразное, весьма странного облика строение.
– Кто здесь живет? – спросил Боркас.
– Мир, – ответил Велех.
– Какой мир?
– Весь мир. Это святилище.
– Ты считаешь, что мир помещен в святилище?
– Да.
Боркас не стал больше ничего спрашивать.
Проводник всё замедлял и замедлял шаги, улыбаясь, был он абсолютно сконцентрирован, исподволь, глубоко и томительно искал опоры сам в себе и двигался ещё более плавно, и вместе с тем порывисто, словно не шёл, а танцевал, не танцевал, а брачевался... извивался в целомудренном птичье-человечьем экстазе. Невозможно, нельзя было сопротивляться этой силе: очертить движением рук стихии вокруг себя, примерить их, примерить огненные одежды, вдохнуть водой, натянуть лук небесный, опустошить колчан молний, выпустить стрелы – не разящие, а стрелы родящие, свернуть спираль жёлтокожей змеи-лианы, обнять влажно-тёплый ствол энергии, потянуться ввысь, отразиться эхом многократно, трепетно и высоко, вибрируя гортанью, вспениться и сойти пеной, сойти толчками в тёмное древесное око, уставившееся на тебя, вбирающее тебя целиком!
Святилище! Не было никакого строения, совершенно точно, не могло быть. Несколько десятков корней ближайших деревьев извивами тел своих создали его, вырастили лукошко... перевернутое!.. с ячейками глаз!..
Холодный пот прошиб Боркаса, когда он увидел, что эти «глаза» по-настоящему живые: внутри святилища без всякой видимой опоры висел в воздухе огромный валун – зрачок лесного мира.
– Что это? – еле прошептал Боркас.
– Люди говорят, если открыть святилище, камень улетит, – объяснил проводник.
– И что?
– Глаза перестанут видеть сны, или можно увидеть новый мир, совсем другой...
– А ты никогда не видишь снов?
– Я вижу... я вижу много такого, что не понимают другие, но я не всегда выхожу во внешний мир.
Боркаса что-то поддернуло, подцепило, смутное всплывшее любопытство, он расстегнул потайной карман куртки...
– А за этим... за этим выйдешь? – и протянул проводнику то, что так долго прятал.
Велех хотел было взять вещицу, но вдруг отпрянул, мускулы лица мучительно напряглись; громко выдохнув, он согнулся в поясе и невероятной усилием правой руки сдавил запястье левой... выпрямился, застыл. От неожиданности такой реакции Боркас выронил книгу и тоже отступил на шаг назад. Проводник вперил в неё широко раскрытые глаза.
– Значит вот как... Я предчувствовал... Ещё там на фактории ...Ты вёл себя иначе чем они... Ты нёс с собой это... Откуда у тебя это?
– Это просто доски, черт возьми!
– Эти доски, как ты выразился, что-то сделали с тобой... Они изменили тебя, не так ли? Это твой пропуск в Лес. Ты шёл, неся с собой защиту. И ждал... Ты действительно – другой!
– И что же дальше?
– Дальше ты пойдёшь один.
– Почему?
– Потому что я не могу отнять у тебя это.
– А ты?
– Нас преследуют, Боркас. Я ведь слышу что мне говорят деревья. Я не сплю и слышу. Клавдий Булл и ещё десяток людей... Их нужно остановить. Их нельзя пускать в деревню. Ты пойдёшь, а я их здесь остановлю и попробую запутать...
– Но объясни мне, объясни смысл?
– Ты поймёшь чуть позже сам. Не медли, уходи.Иди сутки, двое, трое...Иди и храни книгу.
– Почему ты доверяшь мне?
– Не я – Лес!
– Значит Лес...
Боркас оглянулся... Дерево-храм смотрело на них с расстояния метров в сорок, каменный зрачок всех его зелёных глаз-просветов пошевеливался... Боркас поднял голову. Солнце!.. после стольких дней – солнце. Значит уходить...Но куда? Грудь его обжигало...
* * *
У меня был дом. Он рос надо мной, живой и сильный. Я помню, тёплый фонтан его ветвей всегда бил вверх, и каждая линия его тела простиралась передо мной новой дорогой... я закрывал глаза, и мы взлетали... всегда рядом. Когда я терял силы, он поддерживал меня, он давал мне отдышаться и отдохнуть, когда я уставал, но я не уставал, а лишь видел его сны, и в его снах я всегда был малышом... В его снах я был его продолжением, его надеждой, он перекачивал свою кровь в меня, он чувствовал, какой она возвращается ему, и снова, в сотый, в тысячный раз, обогащал её драгоценным пламенем, которое во мне трепетало. Может быть, он верил, что когда-нибудь я зажгу его своим прикосновением и, свершив это, сам обращусь в эти мудрые линии ветвей, в обсевшие его стаи птиц-листьев, но, может, он ждал своей пустоты и одиночества?
Я так и не узнал, к чему готовил он меня, потому что одиноким раньше стал я сам. Одинокие – значит сильные. Я стал сильным, но, становясь сильным, всё больше утрачивал чувство родного, уже не мог воскрешать в памяти образ его, его запах, его цвет и слово. Мое одиночество и сила мешали мне полюбить мир людей, и люди, чувствуя это, были рады избавиться от меня. Теперь я иду к ним, я несу им зародыш моего воскресения, моего дома.
Я иду, но мои мысли больны, они раздваиваются, истощились бессонной дорогой, они могут проникать в других людей и нести им и мне самому гибель...
Боркас остановился отдышаться. Лесной рай нескончаем, но где предел сил? От воды, которую он выпил час назад в горячем источнике, мутило. Несколько раз он пытался вырвать, но не смог, только усилил жжение в горле. Слабость швырнула его под ноги какому-то древесному великану. Великан, стройный и величественный, поскрипывал.
– Ты тоже идешь туда, на обрыв? – сказал он дереву. – Тебе долго идти? Устал... Может, и не дойдешь, упадешь или тебя срубят... Может, ты – разговорное дерево? Давай поговорим. Тут у меня есть кое-что. Взгляни, – он вытащил книгу и поднял её вверх, может, и впрямь хотел протянуть невидимой руке.
Что-то затрещало высоко наверху, великан пошатнулся... Боркас бросил взгляд под зелёный туманный навес крон: в одном месте навес прорвался, будто его пронырнули, пробили, как бумажный обруч в цирке...
Осыпаясь, серебрясь листвой, туго напрягаясь потоком воздуха, вниз падала ветка. Боркас непроизвольно отпрыгнул к мощному узловатому стволу. Ветка упала значительно дальше, но звука падения не было, точней, был всплеск, мягкий, золотящийся. Как ни старался Боркас разглядеть ветку лежащей на земле, ничего не получалось. Тогда он осторожно стал подходить к месту падения... Чистая земля, даже мелкие кусты папоротника нигде не примяты, не сломаны. Уже с некоторым страхом он снова поднял голову вверх: зелёный туман плавно колыхался, повинуясь верхнему ветру.
Кто-то окликнул его.
Боркас дернул головой вправо и тут же медленно повернулся в противоположную сторону. Женщина... Лицо в лицо. Рядом. Так близко, что он даже почувствовал её грудь под желтоватой груботканой рубахой до колен, ноги босые... Была она вся как протянутый сладкий стон – раскосые глаза золотились из-под ресниц мелкими чешуйками, каждая – тайна её существа, и волосы, нет не волосы – мелкие листочки плюща...
– Выпей из моей ладони, – сказала она таким же мягким голосом. – Это настоящая вода. Она успокоит твою жажду, – женщина протянула левую руку в сторону, и ошеломленный Боркас увидел, как наполняется маленький ковшик её горсти, как становится источником: вода толчками бьет из её ладони. – Дай мне это, – она взяла у него книгу, тогда он подставил под её руку свою ладонь и напился. – Я буду твоей, – смеялась она, – буду твоей... Пей ещё, пей ещё!
Он стал пить. Он схватил её за талию и повалил на себя, поняв, почему не смог увидеть следов обломавшейся ветки на земле, – она упала на него, легкая, чудесная, с золотящимися чешуйками в глазах...
– Тебя зовут Рикардо?
– Да.
– Ты совсем не знаешь лес, Рикардо?
– Я не знаю Лес.
– Но ты его любишь?
– Не знаю.
– Ты так много не знаешь, Рикардо. Как мне простить тебе столько незнания. Зачем ты предал своего брата?
– Какого брата? О чем ты?
– Ты оставил его одного, у обрыва... – её пальцы сначала ласково, а потом всё сильнее стали впиваться ему в горло. Она была очень сильна, эта ветка-дриада. Он нащупал книгу справа от себя, крепко прижал её всей пятерней, и тотчас их обоих, словно плетью, хлестнуло жгучей болью.
Женщина вскрикнула. Он почувствовал, как отцепило её от него и отбросило метра на три, но удара он снова не услышал – мягкий всплеск в тишине...
* * *
Целый день и всю ночь он пробирался к деревне. Ночной путь не утомлял и не страшил его – книга была рядом. Теперь он склонен был относиться к ней как к существу, которое непонятно каким образом дает ему силы и защищает; хотя голову его распаляли кошмары, он не уставал сопротивляться им и шел, как заведенный.
Дневной сумрак ночью становился светлее, теплее – многие деревья светились сами по себе, кора их жемчужно переливалась. Он удивился обилию просветов в кронах. Они тянулись иногда целыми непрерывными зигзагами, разветвляясь, поворачивая на девяносто градусов. Такой эффект мог возникать, только если деревья росли ровными рядами, но деревья-то как раз росли хаотично. Тогда он сообразил, что просветы в пологе леса – карта! Пользуясь этой странной лесной навигацией, он может искать дорогу...
С удивительным для себя спокойствием он понял,что совершенно не хочет спать, что не спит уже шестые сутки, более того, ему неприятно думать о сне. Все же жар, охвативший его, был неистребим. Насквозь промокший от росы и собственного пота, он думал, с каким восторгом погрузится в горячий источник и смоет с себя остатки прежнего, упоенного волей человека, как не узнает при этом своё отражение в воде..
К утру он увидел первую крестовидную засечку на дереве и облегченно вздохнул. Тропа повела его мимо резных привидений. Они царствовали здесь, будто шарахались друг от друга и тянулись друг к другу, – некогда умертвленные деревья, сейчас безумно, неслыханно ожившие! Их замшелые глаза, руки и корни переплелись в пророческом единстве, они доверяли друг другу свои раздумья, как доверяют друг другу детей старики... Их раздумья шумели над ними прежней памятью, они чувствовали эту вечную утрату, как калеки чувствуют утрату ампутированных конечностей, и все же они благословляли своё возрождение, ликовали, праздновали его, нянчили глазами, руками, корнями-крыльями!
Тиха была деревня на рассвете, дышала!
Плосковерхие домики цвета спелой ржи с зелёными шляпами крыш из настоящего живого мха вместо черепицы, неразлучные с людьми водоловы вместо колодцев мощно расправили в воздухе свои пушистые лапы, окна домов закрывали полупрозрачные циновки из растительных волокон, мощённые камнем дорожки причудливо петляли между посадок, матово отблескивали под лунным светом. Ни одной изгороди, кроме белых, голубых и фиолетовых цветочных пятен, стежками пришитых к влажной мешковине земли. Тонкую гибкую пряжу дымов распускали каменные кладки печей...
Вдох...
Непроизвольно тело Боркаса стало повторять вязь тех движений, что исполнял проводник несколько дней назад у святилища. И теперь, спускаясь по тропе в пологую котловину, к деревне, Боркас почуял всю их скрытую силу и значение. Сердце его, прежде расширенное в огромную оболочку-шар, внутри которой он двигался невредимый, но сжатый, теперь словно всплывало, и эта икринка, двухметровая икринка-зародыш разрушалась, высвобождая новую память, новую энергию. Увлечённый своим порывом, он не заметил, как несколько теней отделилось от крайнего домика и бросилось ему наперерез... Что-то протяжно засвистело в воздухе, – должно быть, камень... Потом над его головой распустился круглый шатер паутины, ещё одно мгновение – и его руки крепко врезались в нее – сеть! На него набросили сеть, как на зверя...
Они обступили его – четверо человек, каждый держал в руках короткую палку-вертушку с привязанным к ней концом сдвоенной веревки, они крутили свои вертушки, и сеть всё сильней стягивала его. Темные бородатые лица под капюшонами странных плетенных плащей.
– Эй, осторожно, – крикнул один из них, – у него у него может быть нож! Удерживайте, удерживайте, надо хорошо связать этого пришельца.
Боркас увидел впереди себя зажженную точку, она перемещалась, мелькая среди деревьев; ещё мгновение – и на одной из мощеных дорожек показалась человеческая фигура с горящим факелом в руках. Человек размахивал факелом, шел быстро и был одет так же, как и эти четверо. Подойдя к пойманному в сети на расстояние протянутой руки, он опустил факел вниз так, что можно было видеть лишь подрагивающий контур и совершенно не разглядеть лица.
– Растяните веревки, – приказал он, затем провел свободной рукой перед собой и обратился к тому, кого считал пойманным:
– Ты пришёл, твой облик дик нам. Если ты порождение леса, тебя придётся связать и унести в чащу...Но ты,похоже человек... Ты один из тех, что живут у океана...Зачем ты здесь? – с этими словами он стал медленно поднимать факел к лицу Боркаса. Огонь горячо лизнул глаза пойманного и одновременно с болью от ожога факел осветил лицо говорившего.
– Велех, Велех Валахин вел меня... Он остался в трех днях пути отсюда.. – простонал Боркас.
Человек выронил факел.
* * *
Он сидел за большим деревянным столом в доме и прихлебывал душистый настой маленькими глотками. Каждые десять минут в дверь стучали, и на пороге маячил кто-нибудь из жителей деревни, большей частью мужчины. Всем хотелось посмотреть на живого пойманного пришёльца. Сначала Боркас реагировал на них, пытался улыбнуться обожжённым лицом, но вскоре убедился, что только отпугивает людей своими болезненными гримасами. На сей раз пятеро ребятишек забежали прямо в комнату и с неподдельным удивлением стали ходить вокруг незнакомца, один раз даже пытались прикоснуться к нему, но только из-за спины. Когда он оборачивался, они всё равно норовили отступить ему за спину. Век сидел у окна, растирал в деревянной ступке какой-то корешок, готовил мазь для его лица. Боркас чувствовал себя неловко. Тогда Век нагнал белобрысых растрёпышей и спокойно сел за стол напротив, оперевшись локтями, а кисти рук опустил так, что они едва касались потемневших от времени досок.
– Здесь столь ко удивительного... И чем дальше я уходил вглубь, тем больше ощущал, что Лес приобщает меня к себе. И Велех, ваш сын...Мне теперь понятно почему он хотел задержать людей с фактории.
– Но они всё равно придут сюда! – Век Валахин напряженно впивался глазами в сои смуглые руки. – Этот огонь... прости, я уже стар зажигать огни. Я светил в ночную воду, я не тебя ждал. Люди беспокойны, смута идет в лес. Тени посещают наши дома, это тени чьей-то злобы, памяти чьей-то, они опасны. Мы должны быть готовы. У нас нет оружия, никогда не было... Скажи, а этот главный у которого работал Велех проводником, какой он человек?
– Не знаю, мне трудно ответить. Но они все говорят о разговорном дереве. Они считают, что оно сможет их обогатить.
– Что значит обогатить?
– Это значит сделать значительными, состоятельными, приподнять над всеми остальными.
– Они ошибаются, – Век Валахин встал из-за стола, бросил на Боркаса резкий взгляд.-- Вы все ошибаетесь, – сказал он и вышел из комнаты.
* * *
Проводника били. Били по лицу. Связанного. В коконе. Били, чтобы пришёл в себя. Хозяин разрешил. Хозяин Клавдий Булл, благодетель, стоял и слегка морщился: неприятно били. Диего Каррера, мощнотелый, грузный, как баржа, с выклинивающимися из черепа скулами, слуга преданный, выпускал свой кулак с оттяжкой. Червь ничтожеств лакомился...
Связанного с разбитым лицом уложили на землю. Он тихо стонал.
– Хватит, Диего, хватит, ты достаточно отвратителен в этом старании. Послушай его.
– Дышит, сеньор Булл, – сказал один из восьми.
– Слава богу! Не вздумайте только развязывать его, я же знаю, что он не спит. Он не спит даже, когда теряет сознание, я прав, Велех? Ну-ка, расскажи, куда девался адвокат? Вот твоя чёрная неблагодарность ко мне! Ко мне, кто считал тебя чуть ли не братом! Ты думал меня запутать...Ты морочил мне голову... А какого-то адвокатишку, какого-то сосунка, ты повел в сокровенные места...И что ты ему показал? Лесные храмы? Да, тут есть что посмотреть...Ну так говори, где саженцы Разговорного дерева? Я знаю...Ты отвел этого Боркаса в одну из деревень. Там все ваши туземные чудеса. Очень дорогие чудеса... Я согласен их купить, слышишь?... У меня знатные торговцы, концессионеры, вот, например, Диего. Он суеверен. Знаешь как он суеверен! Мы все суеверны. Хочешь мы станем все такими?
Молчишь, ублюдок! Выходит нам сподручнее будет тебя понести дальше...А уж там посмотрим, как дорого тебя ценят твои соплеменники...
Облачный лес пробегал по воздушным низовьям, то ластясь к невидимому склону, то вздрагивая в тонких краях серебристыми рунами, перьями, плавниками! О, как шелестят на просвеченных до дна глубинах ленты угрей – живым руслом. Кокон распускался, ослабело то, что казалось веревками, но что не было ими; медленно потянулись занемевшие руки, плечи... волнами прошло тепло по телу, по тому, что казалось телом, но не было им! Желтый вдох, зелёный вдох, голубой, синий, сиреневый... белый! Наконец-то. Белое молоко в твоих пальцах, воздух в глазах – горячий и пронзительный. Пронзи тело им, пронзи то, что казалось телом... и выйди, выйди к дереву! Сползли путы шелковистыми змеями, напившимися снов, опали коры... Они не видели твоего освобождения, не видели, как ты вставал, как пошёл в другую сторону. В той стороне жило твое Разговорное дерево, никем не тронутое, с кроной в душе твоей. Это ей, душе, были доверены твои сны, сон утраченный, утраченный покой освобождения, языка, жизни. Жизни дерева с Другого конца света – с Начала света! Сколько поющего молчания было в твоём Разговорном дереве! Они не видели, они продолжали свою охоту за несуществующим могуществом, Велех, они несли тебя, связанного, через лес, суеверные, глухие ко всему, чем был ты сейчас. Шли по следу того, кого хотели считать беглецом, шли натренированные, исполнительные, скользкие; дух преследования, запах оазиса дурманил их, воспалял им жилы, раздувал им ноздри, жабры, грозил им бешенством, а они думали – пиршеством...
* * *
– Зажигайте факелы, надевайте плащи, берите сети! Женщины и дети пусть выходят из домов. Больше огней. Осветите всю деревню! У каждого дома – огонь. Со мной пойдут десять человек. И ты... я не могу тебя просить...
– Я иду с вами. Расскажите. что я должен сделать?
– Ты должен... мы все должны испугать эту ночь, кровь ночи, дикую кровь.
– Вы так не сможете их победить...Послушайте, эти люди когда-то завоевывали целые миры и везде устанавливали свой порядок...Сейчас их мало, но там у океана их целый город. Это тысяча таких деревень...
– Если в тебе проснулся один из них - уходи сейчас. Зачем ты пришёл? Обьяснять нам, что мы обречены? В чем твоя сила пришелец? Лес ещё ничему тебя не научил?
Боркас молчал...
Так бывало. Колыбель просыпалась среди ночи в самом центре Вселенной, охваченная плотными густыми вихрями стихий, которые к этому времени немыслимо перемешивались, рождая ничем неистребимую силу. Лес в эти дни штормило: кажется, душа его, навеки очарованная единством всех жизней, вибрирующая под ливнями солнца и процеживающая сквозь себя лишь тонкие гаммы, тонкие спектры чувствования, населённая душа эта самовозгоралась. Благославляла целомудрие зеленого света, сумрачного благоденствия, шальную стрелу выпускала она из своего колчана, и не было препятствий этой стреле, как не было и целей. Целью становился кто угодно: дерево, человек, зверь, дух... целью становилась сама стрела, и её гибельный полёт, гибельный нерв, по маршруту которого она устремлялась, парализуя самое себя, сам этот нерв – путь. Стрела-смута часто пролетала лишь за одну ночь, но иногда её время и движение ничем не определялись, только страхом, изнывающими толчками крови, только тоской, этим терпким дымом сводящего с ума одиночества. Одиночества среди прекрасной жизни, одиночества, равного жизни. И вот тогда родилось противоядие, противодействие, обратившееся почти в праздник, в буйство криков, песен и огня.
– Век, зачем вы снова берёте сети? Мы будем кого-то ловить?
– Сначала мы, а потом – Лес, – ответил Век, не задумавшись. Пока они шли, и к ним присоединялись люди с горящими факелами, смысл его ответа преобразовался в другие слова, которые Век то ли нашептывал, то ли выкрикивал:
– Ты знаешь какие глаза у моего сына, ты видел их...Они бессонные Все эти годы он был нашим бессонным стражником. Мы видели его глазами и город у океана и машины которыми вы уничтожаете деревья...
Боркас почувствовал жар, жар собственного дыхания, – замер, замерли все: огненный прибой плескался у самых ног, кажется, вся деревня ушла под воду, под темное, сверкающее до дна зеркало. Подернулась рябью огромная, будто вдавленная в землю линза... была в этом какая-то тайна – оказаться на берегу, когда и берегов-то не было, и краев не было, и ветви деревьев по-прежнему шумели над головой, и вилась тропа чуть вниз между кряжистых бронзовых стоп... была тайна услышать гул человеческих голосов и различить крики десятков разбуженных детей, и песни женщин, выбежавших из домов к мужьям и братьям, к старикам бодрствующим... была тайна увидеть их удивительные плетёные одежды, ощутить собственный пульс протяжными раскатами грозового неба, грозового и ясного одновременно, без единого облачка в просветах – синего!.. была тайна услышать, как сползает панцирь молчания леса, и хлесткий звук тетивы, и увидеть свою руку, вместе с этой тайной для всех опустившую вниз красную дугу лука...
Роптал лес. Единым гудом. Все тело наполнялось, заряжалось мириадами тонко покалывающих иголочек; легкие, живые иголочки – истребители плоти – для них не существовало ничего похожего на плоть, они просто смешивали тебя с воздухом, и уже настоящим, чувствующим, осязающим и видящим становилось что-то внутреннее, выбитое из физических орбит.
Неужели это та смута-оружие этих людей? Зачем нужно пугать ночь, в какой ипостаси? Стрела выпущена и летит. Весть летит. Но, может, этот праздник криков и огня – совсем другое, может, это чудовище, вышедшее из клетки, когда спит стража, или это необходимость каждому помешать приходу чужого? Чужое с храпом, с топотом, с чужими воплями пробивалось на огни из леса.
– Зажгите факелы! – крикнул Век. – Выше, выше! Держите сети...
* * *
Все смешалось в ночи: огонь, песни, люди, охота их, страх, буйство, память, тоска и свобода. Свобода от себя. Свобода от усилий защищаться разумом. Свобода от усилий противиться Существу. А существо в тебе ждало Проникновения. Ещё одного проникновения в тайну книги. Но, может, сам лес хотел отнять её у тебя – обмануть твою бдительность, явить тебе любовь к людям, которых ты никогда не видел, к деревне-колыбеле, к человеку был отцом твоего недавнего бессонного проводника? Может сам лес хотел одичить твоё существо, подготовить тебя к бессонным переходам, видениям... но постой, зачем бы тогда он позволял тебе эти мысли сейчас? Уж если так ему важна твоя маленькая тщедушная жизнь, слегка прикрытая видимостью воли и воображения! Да положи он тебя меж двух досок желанной ему истины, да прихлопни...
Команда старателей Клавдия Булла приближалась. Черные, вооруженные добытчики грёз. И холод, исходящий от них, состоял не в том, что у каждого имелось быстрое оружие, холод веял от другого – они принесли с собой свою живую защиту – проводника, привязанного к шесту, измученного, бессонного, в беспамятстве, хотя кто мог бы сказать – какого... Просто они швырнули на землю нечто бесформенное, похожее на тело, и сбились в кучу, ощетинились пятью массивными карабинами, угрожая всему, что только могли охватить их допьяна затравленные неизвестностью глаза, даже самому воздуху, оглушенному и освещенному дикой картиной деревни, не менее чужой им жизни и чужим людям в белых одеждах, стоящим наготове с сетями в руках... Смысл этих сетей был для них более чем очевиден в отличие от остального. Боркас почувствовал, что должен что-то сказать Веку, – он в нерешительности. Но что?
– Не принимайте никаких действий, прошу вас пусть назовут свои условия.
– Зачем нам их условия?
– Затем, что там ваш сын. Они поймали его там у обрыва...Они принесли его сюда связанного, без сознания...
– Велех не может быть без сознания...
– Но всё же, послушайте...Они могут убить его, просто убить...Ваши сети ничего не успеют сделать...Сети обречены, даже если вы будете дышать им в затылок... скажите людям пусть опустят факелы...– Боркас скинул с плеч плащ, поднял левую руку открытой ладонью вперед, стал приближаться к темной ощетинившейся массе.
– Я, адвокат Рикардо Боркас, хочу знать, кто вы и что вам нужно?
Никто из старателей не ответил. Выжидали. Расстояние сокращалось. Боркас услышал, как Век сзади дает команду людям не двигаться. Свет факелов упал на землю. Огненные точки в деревне беспрестанно перемещались, женщины кричали что-то нараспев, к ним примешивались протяжные глухие удары в подвешенные деревянные биты. Боркас изо всех сил старался разглядеть лежащее перед сбившимися в комок неподвижными фигурами тело, точнее, его лицо... Вдруг тёмные фигуры зашевелились, слегка раздвинулись, выпуская вперед одну. Яркий луч электрического фонарика ударил Боркасу в глаза. Ну конечно, у них ведь тоже должен быть какой-то свет! Боркас остановился. Теперь он не видел ничего, кроме светящегося пятна впереди и медных плавающих отсветов позади. Ночной Лес, пронизанный всё поглотившей энергией, накачанный ею от верхнего ветра, от беззвучных гроз, от собственной непознанной силы, лучащейся в соке дыхания, Лес ночной стал поднимать, испарять свои миллионные росы, и с ними поднялись все его запахи и новые ожидания. Голос предводителя как и ожидалось был знаком:
– Боркас, я Клавдий Булл, хозяин фактории. Со мной восемь вооруженных людей. Не вздумай хитрить. Мне совершенно плевать на весь этот туземный карнавал! Я вижу, ты здесь не пленник, а, скорей, свой... Не знаю, как тебе это удалось, так вот... У этих дикарей, как я понимаю, свои причуды... Они мне кажутся смешными...У меня деловое предложение. Я отдам им их же лазутчика, моего бывшего проводника, в обмен на свою долю...
– О какой своей доле ты говоришь, Булл?
– Моя доля... Да, действительно... Ты наверно слышал о ней... Разговорное дерево! я заслужил его, заслужил своим терпением и доброй волей!
– У тебя поистине добрая воля, Клавдий Булл. Я передам твои условия, разреши только подойти к проводнику.
– Подойди, но не вздумай развязывать его! Дейв, ты видишь, возьми этого синьора на мушку, на всякий случай, чтобы не натворил глупостей, я посвечу...
Боркас подошел к связанному неподвижному телу Велеха, сел рядом на пятки. Проводник лежал на боку в неестественно скрученной позе. Луч фонарика высветил лицо: серовато-бледное, матовое, с запавшими глазами и несколькими едва поджившими ссадинами на лбу и на заросших скулах. Неужели человек был способен выдержать столько дней без движения или это и впрямь не совсем уж человек?» Зачем я тогда послушался тебя! Ты думал, я вернусь к таким же, как эти, а я пришёл сюда. Книга со мной, проводник! Я освобожу тебя!»
Боркас встал и, не глядя на Всадников Клавдия Булла, повернулся назад, к ожидавшим его людям лесной колыбели.
* * *
– Век, им нужно Разговорное дерево. Одно разговорное дерево – это их цена, мы должны заплатить её.
Ответило ему молчание, глубокое и невыразимое, молчание, истребляющее надежду.
– В чем дело, я что-то не то сказал ?
– Нет, нет, ты не мог... ты не мог этого знать, но такой цены не существует. Никто из нас никогда не платил такую цену. Разговорное дерево – это весь Лес, слышишь, весь воздух, вся жизнь! Просто жизнь: моя, твоя, вот тех женщин... Разговорное дерево – это история всех путников, наша летопись. Никто никогда не видел нашу летопись, никто никогда не писал её, она растворена, она всюду...
– ...я пойду объясню им, Век, я смогу объяснить...
– Нет, ты вернешься. Вы все вернетесь в деревню и скажете, пусть потушат огни, пусть закроются в домах. Ночь сдается к рассвету.
– Подождите...
– К рассвету, к рассвету! Теперь моя очередь говорить с ними.
* * *
Ночь отступает к рассвету.
Всю ночь он листал книгу. Шесть страниц. Открывал, всматривался в чередование древесных слоев, гладил пальцами вроде бы заученный на память узор, закрывал и снова открывал – узор менялся. А сколько раз изменился ты сам? Сколько раз ты хотел измениться? Разве ты не ставил препятствий? Самое первое – быть могущественным просто так, от игры воображения, потому что осознание этого казалось приятным, естественным, и нужно было найти ход. Ты нашёл – убил своё настоящее, сделал его прошлым и больше не возвращался туда. Там, в прошлом, ты преуспевал, считал себя хозяином положения, нет, ты был просто взвешенной гирькой, ты лежал в лаковой шкатулочке пронумерованным эталоном, добавкой, если тебя нужно было добавлять, «убавкой», если требовалось какое-то равновесие, или ничем не опровержимой логикой, или продуманным красноречием. Тебе аплодировали, тебя ставили в пример и снова прятали в гнездышко лаковой шкатулки. Все шло, как всегда, но вдруг... тебя не досчитались, а ты уже занимался расследованием необычайного дела по факту книги, по факту следа, оставленного ею. Что показало твоё следствие? Отсутствие состава. Ты никогда не сумеешь подвести черту, не соберешь суммы заключений. Адвокат Боркас скончался. Вовремя. Несколько дней назад. А кто родился вместо него? Путник? Хранитель? Может быть, лучник? Как чувствуешь себя, новорожденный? Плохо тебе. Всегда бывает плохо, когда надо разрывать кокон, но делать это надо не раздумывая. Положи книгу на сердце и возвращайся к ним скорей. Ночь отступает к рассвету. Им плохо сейчас. Деревня тревожна. Скорей!
На рассвете он услышал два коротких залпа. И больше не чувствовал земли под ногами...
...Век Валахин лежал ничком прямо на тропе.
Они застрелили его, уже когда он уходил, в спину...Боркас стал искать следы какой-нибудь борьбы, но не нашёл ничего, кроме нескольких раздавленных окурков, обгоревшей головни факела, торчащей в земле, и обрывков веревки. Именно ею был связан проводник. Сколько прошло времени после выстрелов? Три минуты, пять... И никого! Он снова осмотрел место: здесь лежал Велех – трава сильно примята, вот там, вероятно, сидели они все... Здесь, у факела, стоял Век, стоял и говорил, долго говорил, вымаливал сына у ночи, у Смуты... Они всё поняли, но решили расплатиться за то, что поняли, и расплатились – в спину... Потом что-то произошло. Веревка! Должно быть, она буквально взорвалась на теле проводника. Бессонный очнулся, бессонный перепугал их смертным страхом. Боже мой, и идти некуда, и искать некого.
«Ищи пустыню, – услышал вдруг Боркас, – она рядом».
«Велех, ты?! Где ты? Я не вижу тебя. Они застрелили твоего отца, Велех, я опоздал, я опоздал...»
«Ничего не говори. Помнишь святилище у обрыва? Теперь смотри, я покажу его тебе ещё раз.
«Что ты задумал? Где убийца?»
«Ничего не спрашивай. Закрой глаза».
Боркас закрыл глаза. В ту же секунду он увидел святилище, только стояло оно теперь не на краю обрыва, а на холме. Лес растворился. Вместо него клубился сиреневый туман, стоглазое лукошко росло, расширялось, захватывая постепенно весь холм... Низовой ветер ударил в ноги и зашелестел тонкими стальными змеями, сиреневый туман завис, оторванный от земли на высоте человеческого роста, мягко и низко фланировал, как покрывало, до самого горизонта. Ещё через мгновение и это покрывало сдернуло. Святилище заплетало собой пространство, мощные корни лиан вздыбливали землю, с молниеносной быстротой молодые побеги оборачивали купол, успевая распуститься и замереть в неподвижности своего причудливого витка, поверх которого уже устремлялся новый побег, покрывая старый, как бы растворяя его во внутреннем объёме, но сам объем не становился клубком, не уплотнялся, а лишь нарастал оболочкой снаружи. Внутри ворочался великан.
Камень-великан, зародыш, космическая метафора – метафора, одним своим существованием победившая невежество, самая чудесная из всех мыслимых! Ошеломленный Боркас только теперь понял, что видел всё это глазами проводника: великан медленно повернулся, встряхивая оцепенение долгих веков, поднялся под самое темечко гигантского дома, слегка потрогал его, вызвав снаружи целый фонтан из листвы и обломавшихся веток, только после этого, уже не теряя напора, навалился на свою оболочку со всей божественной силой. Древесный горб вздрогнул, затрещал и раскрылся... Великан воспарил. Черный каменный шар поднимался всё выше в небо, терял очертания, зажигался сначала робким синевато-тусклым светом, затем более ярким и, наконец, вспыхнул, пролился невесомым золотом лучей. Пространство сдвинулось...Кто-то взял его за руку... Велех стоял рядом...
Кругом, насколько хватало глаз, простиралась пустыня. Красная, жженная в знойном мареве земля.
– Где мы ? – повторил свой вопрос Боркас, так ничего и не поняв.
– Мы там где скоро окажутся они. Лес переселит их сюда. Это его защита, его сила, его воля...
– Ничего не понимаю...Это что перемещение во времени?
– Скорей в пространстве. Но очень быстрое, не правда ли...Есть на нашей планете ещё и такие земли...
– Постой, но твой отец?! Они застрелили его там в лесу!
– Да, я знаю. И Лес это знает. И твоя книга это знает...
– Ты всё твердишь: Лес, Лес!..Почему этот Лес не мог заплатить за тебя простой выкуп?
– Он его заплатил. Он выкупил наши жизни с отцом... Теперь это стало правдой...
– Ты бредишь! лучше скажи где этот негодяй Булл и где его выродки-старатели? Я хочу их убить, Велех, уничтожить всех!
– А ты спроси можешь ли ты так поступить у Разговорного дерева.
– Но его нет...и я...я не могу... не умею!
– Оно есть. И ты умеешь.
– Нет!
– Как много «нет» ты говоришь!Как простить тебе столько «нет»?
Боркас насторожился. Когда-то он уже слышал похожую фразу.
– Велех? Послушай... Когда я шёл к деревне, я встретил девушку умеющую исчезать... Она назвала нас братьями. Мне показалось, что она не совсем человек... Я всё время думаю о ней...
– Я же говорил тебе, что Лес населён...
– Да, я помню. – Боркас отступил от проводника на один шаг, очертив внутренний круг защиты. Велех посмотрел на него пристально и как-то затаенно-сочувственно.
– Если бы я мог сейчас улыбаться, Боркас, я бы сказал, что у тебя совершенная защита – книга! Но я не улыбаюсь, потому что это не книга... это саженец. Ты узнал об этом слишком поздно, а я – слишком рано.
– Книга... саженец?! Не может быть... Саженец? Ты хочешь казать, что её можно посадить, как растение?
– Да.
– Вот эти три сухие доски?! Но ведь твой отец говорил...
– Он ничего не забыл... Не забыл, как оно дышит, как шумят его ветви, он не забыл, что моя кровь знает вкус его молока, он понял, что истину можно разбудить, и будил её, как умел, поэтому он сделал из бессонного дерева книгу... Чтобы потом...
– Чтобы потом сделать саженцем!.. – добавил Боркас.
– Да.
– Ну почему же тогда?..
– Потому что всё, что произошло с нами, всё это было одним потоком. В этом потоке есть и живая и мертвая вода. Разделить их - значит выйти из потока. Лес и есть поток. Сейчас он разделился, но скоро опять сольется. Знаешь, что мы сделаем? Мы посадим наш саженец здесь. Убийцы моего отца найдут его, и когда-нибудь здесь вырастет Лес, из Лес. Через много лет. Им хватит времени осознать его выкуп...
– Опомнись, что ты говоришь! Как ты можешь давать им такую надежду! Они не имеют на это права.
– Они – может быть... но эта пустыня разве нет?
– Велех, ты сошел с ума. Ты хочешь отдать Разговорное дерево пустыне, которой, может быть, и нет вовсе, которая, может быть, только иллюзия!
– Иллюзия..Всегда хотел понять это слово. Но как-нибудь в другой раз...Мы посадим твою книгу здесь, потому что я знаю когда-то давно кто-то посадил её и для нас..
Боркас вздрогнул.
Какое-то непривычное движение почудилось на груди, он расстегнул карман неразлучной куртки и достал книгу, раскрыл... На внутренней стороне одной из этих досок проявлялось темное размытое пятнышко, медленно, точно из глубин, светящихся озерных глубин всплывало оно и уже в миллиметре от поверхности спила, в глотке от жизни заглянуло в мир, отразив в зеленом оке зачатого прорастающего листа солнечный луч.
* * *
Хочешь ли ты возвращаться? Снова сойти в орбиту привычного когда-то смысла? Ты зашел за предел. Неумолимо. Все это время ты был испытуемым. Безотчетно... Так же безотчётно ты открывался сам... Истинно... Ты совершил проникновение. Ты увидел, что это легко, когда безотчетно, неумолимо и истинно... Когда красота, сначала окрашенная вещественностью, вдруг переходит в тебя, не сиюминутного, а древнего, большего, чем может вместить время, – красота взгляда за себя, за отражение себя, за предел. Путь совершён. Ты увидел оазис и пустыню – два скрещивающихся, но не расходящихся мира, ты говорил с деревом. Вы были попутчиками. Оно, сильное и совершенное, осеняло тебя радостью и бодрствованием... Ты оживил метафору этого мира, прикоснулся к воплощениям его безотчетно. Неумолимо. Хочешь ли ты возвращаться?
У тебя может быть цель – уничтожить факторию, успеть это сделать раньше, чем она пошлет очередных добытчиков грёз. Миф Разговорного дерева не рассеется. Ну, так что ж? Миф преобразил ещё одного мрачного пророка – Клавдия Булла. Слава богу! А добытчики... Всех добытчиков, которые придут сюда, будут забирать Пустыни. И там будут появляться новые колыбели среди Леса. Есть надежда. Но это будет их надеждой, а о своей надежде ты ничего сказать не можешь. Хочешь ли ты возвращаться?
Какое эхо за тобой, слышишь? Оно вбирает в себя все звуки, всю явность и неявность пройденного. Но ты ещё незавершён. Да, ты ещё не прошёл свой Кокон, пусть тебе и кажется обратное, но адвокат Боркас уже мертв...Тому, Боркасу не воскреснуть, даже если тебе придётся родиться дважды! Остановись! Ты в шести часах от деревни, в шести часах пути от робких и надежных детских глаз, в шести часах от объятий человека, ставшего тебе братом, от глотка воды, от взгляда, брошенного на холм погребённого Века Валахина, в шести часах от берега, от прибоя ясного, чистого, горького и невозможно любимого моря, шумящего там, бьющегося о зелёные крыши... Остановись, заройся в листву, упади! Вспомни это место, эту отмель чудес, где обломилась и падала вниз золотящаяся ветка-дриада...
Это и в самом деле было то место.
Боркас узнал его: большое, со всех сторон и сверху укрытое пространство, почти поляна, поросшая папоротником, усыпанная листвой, с застывшими по кругу одиночными скалами голубовато-пепельных стволов, расплеснувшихся к земле в струи мощных корней, наплывших, словно парафин на горящих свечках. Здесь он пил воду из её горсти, здесь хлестнуло её невидимой силой книги... Могла ли книга тогда убить её? Нет. Конечно, нет. Как нет небытия. Как истинно то, что ты продолжаешь жить, даже если ты – только раздумье природы о тебе. Какое раздумье за тобой!.. Ветер, дуновение, шорох, треск за спиной... Опять за спиной. Шесть часов за спиной. Милая ветка-дриада, я буду пить из твоих рук шесть часов! Шесть безумных часов, как шесть безумных веков! Кто назвал тебе это время? Какое время за тобой!
Боркас обернулся.
В двадцати шагах от него стоял старатель с фактории Диего Каррера, исполнитель, лишенный верховной главнокомандующей силы, один, в изодранном платье, с улыбочкой на щербатых зубах, Всадник, каким-то чудом оставшийся здесь, где ему не было места... Он прицеливался от бедра тяжелым автоматическим карабином.
Не говоря ни слова, Боркас спокойно отвернулся, сунул руки в карманы куртки и, подняв голову, стал искать глазами заветную точку в навесе крон... Выстрел оглушил его сердце. Покачнувшись, он сделал вперед два шага и упал лицом вниз...
Диего Каррера хихикнул шакальим смешком, отбросил карабин и, приглаживая сбившиеся грязные волосы на голове, со всей решительностью рванулся к телу Боркаса, но вдруг понял, что не может оторвать ног от земли. Два крепких корня, между которыми он стоял, только что незаметно сдвинулись и, сдавив его щиколотки мертвой хваткой, тянули вниз – вгоняли его в землю заживо!
Боркас не слышал его воплей, сердце под раздробленной лопаткой ещё билось. Боркас не слышал и голоса той девушки, но знал, что она рядом, что она плачет и шепчет ему на ухо какие-то слова, что пальцы её гладят эту жгучую кровавую пришлепку на спине, гладят, и рана затягивается...
– Как тебе простить столько боли, – шепчет она, – столько смерти, – плачет и шепчет, и ему легко. Он не слышит, и ему легко. Она сама не может понять и поверить, как ему легко... быть убитым.
* * *
Малыш открыл глаза.
Он обычно всегда это делал, когда оставался один под деревом. Стройные ветви расходились веером от ствола, такого же теплого и пахнущего соком... Какая странная жизнь ему открылась, или это был сон? Ещё один сон, рассказанный деревом. Какие разные люди так долго были с ним! Все они что-то искали, и все проходили мимо него, Спящего под ветвями. Он видел их фигуры, запоминал их лица: ожесточенные, иногда светлые, покушающиеся, сведенные гримасами, открытые и закрытые... Кажется, они догадывались о его добром дереве, но всякий момент их догадки распоряжались их чувствами так, что дереву приходилось защищать себя.
Оно становилось незримым.
Тогда сень его растворялась под солнцем, тогда взлетали его корни, его ветви, его листва, его душа и кочевали вместе с малышом. И люди продолжали свои бесконечные кочевья по пустыне. Однажды они выследили дерево, ухитрились, увидели его, но ничего не смогли с ним сделать, потому что поняли: оно их Единственное дерево. Другого не будет. Тогда люди, эти разные люди стали жить рядом с ним. И малыш стал его оберегом. И оно стало оберегом им всем.
Под золотистой листвой неба... (продолжение следует...)
Часть вторая
Часть II. СОВЕРШЕНИЕ
...Какое эхо за тобой, слышишь? Оно вбирает в себя все звуки, всю явность и не явность пройденного. Но ты ещё незавершен. Да, ты ещё не прошел свой Кокон, пусть тебе и кажется обратное...
* * *
Разведывательный планетолёт ордена Церкви Спасения завис над крохотной прорехой пойманной биосканером на безбрежном ковре вечнозёленого мегадендрария. «Глас во чреве» самостоятельно выключил тяговые и маневровые двигатели, сбалансировал антиграв, и корабль резко покачнувшись в воздухе, сел на мягкую невидимую перину прямо над кронами самого высокого яруса деревьев. Капитан-пилот «Святой Мессы» третий брат Даниил озабоченно уставился на обзорный экран нижней панорамы. Глас во чреве молчал. Вся бортовая оптика нацелилась вглубь прорехи...
– Что лицезрею я? Господь даровал нам находку скорбной плоти? Ответствуй, о ангельская машина! – среди служителей ордена подобная архаичная манера речи была обычным явлением, она символизировала преемственность со времен древних христианских орденов, хотя космические технологии вносили в лексикон братьев-пилотов некоторый ни с чем не сравнимый, хотя и слегка нарочитый, колорит.- Яви же мне облики найденных тобой, будь они грешными язычниками, а они таковые и есть, я в этом уверен, увеличь пятикратным разрешением на мониторе, ибо так лишь смогу удостовериться в праведном промысле Господа нашего и принять решение!
Глас во чреве безмолвствовал, но на экране, пошаговым увеличением, стала проступать картина находки: двое, мужчина и женщина, оба без сознания или мертвы... Он лежит на животе, она рядом, свернувшись клубком, обеими руками закрывая кровавое пятно на его спине...
– Функции жизни? – спросил брат Даниил у корабля. – Ультразвуковое сканирование, во имя Вседержителя, или что у тебя там ещё есть по медицинской части? Дистанционный пульсометр... Действуй, корыто!
Глас во чреве не отвечал никакой индикацией.
– Не достойно тебе, присномогущественный отпрыск разума так долго испытывать мое терпение. Исследуй и ответствуй!
– Я-то буду ответствовать, а ты сначала прочти молитву и осени себя крестным знамением, как подобает по уставу!
– Что ещё за фокусы! – возмущенный брат Даниил вскочил с пилотского кресла, глаза его, впрочем, выражали участливое и веселое одобрение.
– Да святится имя твоё, да придёт Царствие твоё! – сказал он
– И ныне и присно и вовеки веков! – закончил Глас во чреве, – Сообщаю тебе брат во Христе, что двое человек находящихся под нами в лесной чаще живы, однако крайне истощены и пребывают в бессознательном состоянии. Идентифицировать их с известными ордену служителями, бродягами с факторий или переписанными туземцами не могу. Жду твоих распоряжений.
– Подобрать. Поднять на борт, погрузить в реаниматор, возвращаться на базу во имя отца и сына!
– Аминь! – ответил корабль. – Исполняю.
* * *
Командор-предстоятель ордена, Варфоломей Бризард свершил утреннее омовение, отер лицо и руки одноразовым полотенцем, перекрестился на четыре стороны опочивальни и, подойдя к роботу-облачателю, нажал кнопку выбора одеяния. Сегодня, впрочем, как всегда, выбор пал на любимую матово-серебрянную длиннополую сутану с белым капюшоном и белыми же рукавами. Подпоясавшись поясом-Хранителем верховной Харизмы и надев на грудь распятие, предстоятель вошел в небольшую приватную молельню, сверкающую панелями с голографическими иконами.
Свежий озонированный воздух с запахом натурального ладана действовал, как всегда, умиротворяюще.
Командор-предстоятель встал на колени и проникновенно, в голос, помолился. Мысли Бризарда, однако, были заняты вовсе не молитвой, а предстоящим приоратом ордена. Как бы ни сложили его протокол и результат, он всё равно ни на йоту не снимал главного беспокойства – Харизма ордена о великом Спасении душ человеческих здесь, на лесной планете, давала сбои, не работала.
Туземное население отказывалось принимать истинную веру. Не помогали ни убеждения, ни увещевания, ни творение чудес, ни благотворительность, ни даже угрозы, если таковые, конечно, звучали из уст монахов-миссионеров. Туземцы отказывались от крещения. Хуже всего, что общество этих лесных полу-друидов совершенно не нуждалось ни в каких собственных вождях или царях... Наверняка, найдись таковые хотя бы в зачатке их общественного устройства, орден придумал бы возможность диалога с ними. Так было в земной истории и в истории сотен других планет: стремление к власти, помноженное на избранничество некоторых перед большинством всегда шло рука об руку с духовными установками и догматами. И даже если догматы поступали со стороны – власть имущие избранники первыми проявляли готовность их обсудить... привить, а. в лучшем случае укоренить в своем народе, тем более, что догматы эти упорядочивали и узаконивали божественный порядок и промысел, в конечном итоге закладывали зерна будущих цивилизаций имени Спасения, открывали для них дорогу в космос к Престолу Отца, во имя Сына, с помощью Святого Духа.
Ясная дорога, чистый путь для принявших крест! Так было уже более четырёх тысяч лет. Войны... Ну, конечно, случались и войны. В их горнилах проступала вся слава Спасителя, вещая слава, и неважно, что солома иных народов и племен должна была при том сгореть или сгнить... На всё воля Божья. На всё. И, однако же, дух сопротивления тоже имел место, а иногда и креп с невероятной мощью. Орден никогда не оставался в стороне, орден убеждал, увещевал, творил чудеса и благотворствовал. Орден приходил туда, где Спасения уже не оставалось, орден возрождал веру в Спасение из руин и пепла. На десятках планет. Сюда, на Кельтар, первыми пришли миряне-аристократы, торговцы всех ветвей и гильдий, а также разномастная авантюрная полуэлита. Они построили свой город. Пока единственный, на окраине одноименного с планетой материка, занятого огромным девственным лесом. Крупномасштабная колонизация Кельтара ещё не началась из-за довольно необычного обстоятельства: этот самый лес-мегаденрариум препятствовал любому мало-мальски глубинному продвижению чужаков, паче того, судьба большинства факторий косметян была в высшей степени незавидна и таинственна. Просуществовав несколько месяцев со времени их открытия с вполне реальными географическими координатами, фактории исчезали, рассеивалось их добровольческое население, но и сами места расквартировки экспедиций, лагерей, лесоповалов пропадали бесследно. В городе подобные события стали постепенно сеять панику, а с другой стороны настраивали на неуправляемую агрессию, в особенности в среде торговцев и военных аристократов. Поползли слухи, что некий отставной адмирал Эстебан дель Корхедо негласно собирает что-то вроде карательной экспедиции, цель которой пройти огнем и мечом в самое сердце Кельтара. Агенты ордена пока ещё не подтвердили этой информации, сам же Эстебан дель Корхедо либо был «хорошо нелегален» в городе, либо «плохо легален» и затерян где-то в лесу, и действовал через сеть своих доверенных людей. В любом случае ясно только одно: те, кто вложил в кампанию освоения леса свои миллионы, уже не увидят их никогда. Город имел в своём распоряжении всего четыре разведывательных планетолёта, да и то принадлежавших не мэрии, а частным концессиям. Пожалуй, только орден мог рассчитывать на право сколько-нибудь существенно разобраться в обстановке, что он и делал, но делал плохо...
Бризард вышел из молельни с чувством человека, чье озабоченное сердце так и не вкусило желанной ему благостыни. Пояс и Крест Харизмы Спасения вместо яркого свечения слабо поблескивал на его сутане. Ответ где-то рядом. Ответ ещё придёт. Командор приблизился к двери своей кельи и вызвал секретную транспортную кабину. Пусть сегодня будет так: он появится в зале собраний необычным путем. Нельзя же совсем забывать о добрых хитростях кораблей-замков и давать хиреть всей этой блестящей технике, реальной потребности в которой, к слову сказать, давно не возникало. И всё же традиции следовало поддерживать. Секретная кабина возникла прямо из пола, в том самом месте, где стоял командор: золотистые силовые стенки телепортационного модуля заключили предстоятеля, как дорогой музейный экспонат в хрустальный цилиндр. В следующую секунду Бризард уже стоял над балюстрадой центральной ложи зала собраний. Свидетелей этого неожиданного трюкачества у командора оказалось предостаточно.
Приорат ордена в разные времена не превышал сотни Первых братьев, монахов управляющих всеми делами. Нынешнее число «живых» участников едва ли собрало половину этого числа, все остальные присутствовали в виде проекционных сенсорных голограмм. Их физические носители находились, как следовало понимать, на планетах расположенных в других системах, отдаленных от Кельтара на сотни светолет. Принимать участие в обсуждении вопросов они, конечно, не могли, но такова была традиция. Вообще говоря, полная традиция предусматривала наличие голограмм и тех Первых братьев которых Господь призвал к себе в разные годы за последние триста лет существования ордена, однако осуществлялась она чрезвычайно редко из-за протеста живых. Такое суеверие Бризард по-человечески оправдывал и уже давно собирался поднять наболевший вопрос о разделении мемориала и консилиума.
Итак, центральное ложе корабельного дворика-патио занял человек в матово-серебрянной сутане с белым капюшоном, подвязанный поясом Харизмы с Крестом Спасения на груди, возрастом немногим более пятидесяти лет, крепкого телосложения и правильными чертами лица, гладко выбритой головой татуированной на левом виске изображением узорчатой виньетки. В глазах его прочитывалась убежденная и искренняя правота, стремление во всём находить порядок и смысл, высокий долг и потребность ясных мыслей, оправдывающих действия, притом не только свои.
Первые братья расселись в кресла, заполнив промежутки между своими голографическими сподвижниками. Бризард поморщился... Все равно трудно привыкнуть видеть здесь тех кого, может быть, даже по непроверенным сведениям, уже нет. Как-то всё это против Бога. Хотелось бы думать, что таково не только его, командора, личное впечатление. Он сомневался... Вот, например, «сидит» голограмма молодого Тамила Меридо. Они учились вместе, вместе пришли в орден тридцать лет назад, а потом разлучились на тридцать светолет условного галактического времени. Тамил рано вошел в приорат и служил в монастыре очень отдаленной системы, и ему сейчас, конечно же, не двадцать пять... Если бы существовал какой-нибудь способ полного контакта, но, увы, Господь ещё не сподобил гениев цивилизации к открытию всех секретов соединять Бездну в один слитный процесс, переживаемый одномоментно, разве что молитвой и сердцем. И Харизмой, да, конечно же, и Харизмой Спасения...
Приорат начался. Первым раздался голос корабля-замка:
– Во имя Господа нашего Зрящего свыше, электронный секретарь включен Информация всех сообщений поступает в архивы ордена с последующей галактической рассылкой во все Церкви спасения. Да уберегутся наши души, и да приидет царствие небесное, и ныне, и присно и во веки веков!
– Аминь! – торжественно и смиренно ответил зал.
– Кто желает взять слово братья мои, кто готовился специально к этому дню? – вопрос и голос Тита Варфоломея показался ему самому несколько механическим и неестественным.
– Позвольте мне Предстоятель...
– Брат Эберхард!
– Воистину.
– Напомните собранию, в какой части вы отвечаете за нашу миссию на Кельтаре.
– Мне, а также Первым братьям Филиппу и Борису милостью Харизмы нашей доверено было отслеживать краевые области мегадендрариума и особенно места расположения торговых и лесоразработческих факторий, фиксировать все возможные контакты с местным населением, изучать характер этих контактов, включая те, что предписывались как наиболее важные в оценке поведения самого леса...
– Поясните брат Эберхард ваши последние слова, что значит наиболее важные?
– Осенясь кровом Господа в вере его, должен сказать, что Лес на Кельтаре не только сопротивляется вторженцам физически, но и духовно, братья мои... Не могу утверждать сие доподлинно, но он обладает силой внушать трепет и ослаблять волю врагов своих, тем самым изгоняя их, навевая странные сны и фобии...
– Фобии? Назовите хотя бы одну, брат Эберхард, – попросил Предстоятель.
– Называю... Страх коллективных действий, страх большого скопления людей, то есть толпы, страх причинения зла...
– Ну, это уже целых три. А что до последней, то её фобией назвать нельзя. Это целиком христианское качество, не так ли брат Эберхард?
– О да, Предстоятель, целиком христианское.
Но разве растительный мир может обладать душой равной человеческой или даже превосходить её? Я говорю о том, может ли лес, подобясь божественному духу, внушать такую, как вы сказали, фобию?
– Уважаемый приорат! Предстоятель! Я и другие Первые братья, мы, разумеется, не склонны к сомнению в отношении вопросов превосходства духа человеческого над растительным, но те самые люди, которые приходили в Лес отнюдь не ради обретения благодати, эти люди, охотники, торговцы, старатели, добровольцы разной поживы, покинули фактории, рассеялись, Иные уходили, оставив свои дома, бросая добычу, оружие... Большинство вернулись в город, но были и другие.
– Кто эти другие, брат Эберхард?
– Те, кто ушел вглубь леса, потерянные для нас, я имею в виду потерянные для наших расспросов и свидетельствований. Что же до чудес Леса, то не за месяцы, не за недели, а за считанные дни Лес залечил свои увечья и потери. Не осталось ни малейших следов вырубок, а дома, братья, все временные строения факторий, за исключением тех, что строились не из материалов леса, обратились в труху, в прах!
Зал безмолвствовал. Бризард скрестил пальцы рук. Все это и тому подобное он уже знал, знал из ежедневных докладов и сводок, но сейчас иное дело. Сейчас приорат – своего рода испытание Харизмы и отчёт миссии.
– Благодарю вас, брат Эберхард. И да продлит Господь ваше ревностное служение ещё на многие годы! Однако имеет ли собрание наводящие вопросы, или какие-то существенные замечания? Может быть, кто-то желает дополнить брата Эберхарда?
– Позвольте мне, Предстоятель! .
– Первый брат Селестиан?
– Воистину.
– Слушаем вас.
– То, с чем столкнулся наш орден на Кельтаре, братья, я имею в виду тот разряд язычества местных обитателей, явно не имеет себе никакого подобия. Моей группе был поручен сбор и анализ рассказов о верованиях, легендах и преданиях кельтарийцев. На сегодняшний день количество опрошенных весьма невелико – немногим более ста человек, преимущественно из числа проводников. Один из самых стойких мифов – это, так называемое, Разговорное дерево, дерево-эмпат, дерево-чревовещатель, познать природу которого для кельтарийца высшая духовная ценность, сравнимая в нашем понимании с познанием Библии, братья...
Аборигены не пользуются письменностью, но веруют, что все их деяния обязательно станут частью памяти Разговорного дерева. Наши попытки как-либо развенчать этот миф не привели к успеху. Известно также, что старатели отдельных факторий, прознав о Разговорном дереве, сделали его предметом своих вожделений, породив при этом множество слухов и спекуляций. Некоторые из опрошенных утверждали, что в разные времена с факторий вглубь Леса уходили отряды смельчаков в поисках этого самого дерева, но никто не возвращался. В конце-концов, самые охочие до наживы стали выдавать за Разговорное дерево известные им породы и наживаться на этом, заготавливая древесину и сбывая её по баснословной цене. Вот тут-то, уважаемый приорат, – Первый брат Селестиан перекрестился, – стала проявляться скрытая духовная природа Леса. Как только кто-то из торговцев пытался выдать обычные породы за Разговорное дерево – древесина заготовок в считанные часы приходила в полную негодность. Выглядит это так, братья, будто бы Лес не позволяет людям никакую заведомую ложь, препятствует их обманам. От этого миф о Разговорном дереве только усилился, обрел черты мистического суеверия.
Бризард опустил невольный взгляд на пояс
Харизмы.
Утешения не предвиделось. Интересно, как далеко может дойти это расшатывание подвижнического духа. Первые братья в смятении. Тень смятения скользит по их строгим, чаще всего аскетическим лицам, и они готовы проявить решимость и терпение, готовы бороться за славу Господню, но у них нет никакого положительного фундамента. Они принесли камни, но не знают, куда их положить, и где начать возводить стены, а даже если они и возведут стены, то кто войдёт к ним, кто опустится на колени, кто прочтет молитвы?
– Брат Селестиан, как велик список подобных суеверий, о которых вы рассказываете? И нет ли среди них таких, которые могут быть полезны и послужить ордену?
– Предстоятель, я говорил о суевериях в среде населения бывших факторий, что же до аборигенов, то к ним понятие суеверия не подходит никоим образом. Они вне суеверий. Они погружены в поток своей жизни, и она для них воплощение высшей естественности. В ней они черпают ответы на все вопросы. Они не ищут и не ждут Спасения в таком смысле, как это понимаем мы с вами.
– Однако, живут ли они в Духе Святом, иначе говоря, в Боге?
Брат Селестиан задумался. Он был совершенно честен перед Харизмой, он искал правду и изрекал её не как что-то вынужденное, а как суть, которая уже отложилась в нем, пусть с болью и противоречиями, но она была таковой. Она была смятенной.
– Я не могу ответить на этот вопрос, Предстоятель.
– Но ведь они язычники, не так ли брат Селестиан? Вы ведь сами назвали их язычниками в начале своего рассказа.
–Я назвал их тем определением, которое принято у нас с незапамятных времен. Но назвать их примитивными идолопоклонниками я не склонен. Они эзотеричны, но они мудры и не враждебны.
– Спасибо, брат Селестиан, вы многое нам объяснили. Разумеется, здесь было о чем поразмышлять, но почему-то Командор-Предстоятель был почти уверен, что приорат ордена сегодня ничего не решит, как не решил и месяц, и два, и полгода назад, а именно столько прошло времени со дня их прилета на Кельтар.
Звездолёт-улей «Благая весть Христа» оставшийся на орбите вмещал в своих сотах ещё три корабля-замка, а те в свою очередь несли в себе по четыре обычных разведывательных планетолёта. Десант ордена в полном объёме мог насчитывать в чревах этой освященной эскадрильи более трёхсот человек, монахов, вооруженных Библией и Харизмой. Не меньше трети из них окончили духовные академии на разных планетах, имели степени по теологии, по многу лет служили в храмах и монастырях, прежде чем добровольно отдались миссии и стали единственными в своем роде космическими странниками во имя Духа Святого. И вот эти люди, эта кеновия братьев христовых, оказалась смятенной и бессильной на какой-то окраиной планете, пока даже не вошедшей в список цивилизованных метрополий Галактической федерации. Признать поражение Миссии означало признать поражение и Харизмы, а значит, в какой-то мере признать поражение самой Церкви...
Нет! Во имя всех Святых и присных – нет! Предстоятель не мог пойти на такое. С другой стороны, оставаться здесь на долгие годы, построить монастырь где-нибудь вблизи города и уговорить хотя человек пятьдесят монахов продолжить службу ордену, оседло наблюдая за таинственным Лесом, нести вахту Спасения ради тех душ, что не окончательно поглотил древесный монстр, кто ещё мог вырваться из коварных его сетей и прийти к истинному Богу, – такая развязка предвиделась наиболее возможной. Командор-предстоятель решил, что будет непременно выдвигать это предложение на следующем приорате.
А до тех пор он сам лично прикоснётся к тайнам Кельтарийского мегадендрария, ведь сие желание должно расценить, как праведный зов испытать себя, ради подвига, очищения и укрепления веры смятенных.
Приорат продолжался.
Бризард давал слово всём Первым братьям, с чьими мнениями он готов был считаться, но отнюдь не разделять их. Единомыслие никогда не провозглашалось догматом ордена и, благодаря этому, он заслуживал и мирское уважение. Иное дело, что мирское сознание может быть совершенным, даже высоко философским, но самой истине оно служит иначе, не так как духовное. Эта разница признавалась и констатировалась церковью не первое тысячелетие. Нельзя удержать реку, имея лишь один берег. Нельзя вырастить дерево, имея лишь одни ветви. «Идите и научите их «– эти слова Бризард слышал всю свою жизнь, пока постигал знания, странствовал, служил в братстве и, открывая новые миры или посещая старые, заботился о мире как о состоянии, необходимом для расчистки источников. Харизма ордена не скрижаль, она писалась и пишется лишь подвигами и деяниями братьев. Но там есть и такие слова:
Удостоверься в истине.
Удостоверься в истине ещё раз.
Удостоверься в истине тем более, если от этого будет зависеть твоя или же чья-то жизнь.
Невозможно обращать в истинную веру то, что уже ей является.
Удостоверься в истине, ибо не в чем более удостоверяться...
И ещё там сказано:
Христос спас Вселенную и нам положил для Спасения множество путей...
Множество! Мы защищали единство ради сохранения множества. Но защищали ли мы множество ради единства? Что мы делали для этого? Идите и научите их... Легче сказать, чем исполнить. Вот опять... вот опять глаза этих застывших светящихся
голограмм!
Бризард встрепенулся. Звучал голос корабля-замка: Сообщение для приората ордена: к третьему терминалу корабля-замка причалил разведывательный планетолёт «Святая месса», капитан-пилот третий брат Даниил просит обратиться к Предстоятелю с личным докладом.
– Сегодня никаких личных докладов. У меня нет и не может быть тайн перед приоратом. Включите прямую связь с капитаном-пилотом.
– Исполняю.
В правой части зала-патио на уровне пустующих лож вспыхнул и развернулся метра на три в воздухе скульптурный лоскут голоэкрана. Капитан-пилот «Святой Мессы» предстал на нем сидящим за пультом медицинского отсека, с Библией на коленях. Он явно волновался.
– Третий брат Даниил?
– Воистину, командор.
– Я и приорат ордена слушаем вас.
– Велик промысел Господа нашего Зрящего свыше, лишь рабам собирать плоды его во всех частях... – начал брат Даниил второпях.
– Можете без вступлений, – перебил его Бризард, хотя он знал праведно-веселые традиции пилотов ордена.
– Без вступлений всё просто командор. Глас во чреве, покажи реанимационные ложа.
«Святая месса», как бы нехотя, перевела своё вездесущее око с брата Даниила на ту часть отсека, где помещались стерильные «домовины» реанимационных блоков. В их коконах лежали два обнаженных тела – мужчина и женщина. Красота и утонченность женщины была восхитительна: матово-золотистая кожа, тонкая стройная фигура, ангельское лица и вот это... нет, ничего подобного воображение братьев представить себе не могло – волосы! Нет, не волосы, а мелкопластинчатая, наподобие вьющегося плюща, густая, нежно-зеленого цвета листва...
И без того неразговорчивое собрание ордена онемело. Бризард ощутил, как проступили на его висках и лбу холодные капельки.
– Кто эти... Кто эти люди? – выдавил он свой вопрос капитану-пилоту.
– Я подобрал их в глубокой чаще, командор. Квадрат находки отмечен топохронографом корабля. Я могу уточнить с вашего дозволения...
– Нет, не нужно. Рассказывайте, брат Даниил.
– Чада божии, они лежали оба без признаков сознания под сенью высоких, не известных мне дерев. Сия дева держала свои руки на спине этого мужа в том месте, где биосканер, впоследствии, определил сросшееся повреждение тканей. Воистину, сердце этого человека было прежде пробито пулевым выстрелом насквозь, но какая-то сила исцелила его, избавила даже от внутренних кровоизлияний. Глас во чреве мой свидетель, командор, смерть не успела пожать своей жатвы. Но мозг пострадавшего испытал-таки предкомовый шок,отмечена большая потеря крови. Что же касается женщины, здесь всё намного сложней. По мнению диагноста её состояние напоминает транс, а состояние клеток физиологически подобно известному нам как спячка. Однако, главное открытие в другом, командор... Кровь этого существа вовсе не кровь, а генетически модифицированный ДНК-хлорофилл, имеющий к тому же как минимум семьдесят зашифрованных кодовых рядов по числу человеческих хромосом. Должен ли я что-либо ещё объяснять, командор?
– Только одно брат Даниил. Сколько времени по вашему эти... эти люди будут пребывать в модулях реанимации?
– Не менее суток, командор.
– В таком случае, брат Даниил от моего имени распорядитесь немедленно транспортировать их в нашу стационарную лечебницу. И ещё одно: сегодня вечером я жду вас в своей келье.
Капитан-пилот перекрестился, как и подобало по уставу братства.
– Во имя Господа нашего, зрящего свыше, – начал он, и Бризард завершил за него сакральную фразу:
– Аминь!
Оканчивал свою речь на приорате ордена Командор-Предстоятель словами Апостола Павла из его послания к Титу: «Приветствуют тебя все ходящие со мной. Приветствуют любящих нас в вере. Благодать со всеми вами». И Первые братья отвечали ему вместе со своими голографическими сподвижниками:
«Аминь!»
* * *
Сегодня их отпустили прогуляться в оранжерею Корабля-замка вместе. Он оказался там на несколько минут раньше и ждал её, сидя на белом псевдомраморном ограждении изящного фонтанчика.
Прихотливые струи разноцветной поляризованной воды, управляемые антигравом, не смешиваясь, перетекали, свивали объемные формы, напоминающие бесчисленные в своих подобиях и различиях радиолярии. Струи вились, закручивались, опадали вниз в чашу, но не смешивались, а снова тонкими светящимися нитями поднимались вверх, образуя новую форму...
Он смотрел на это чудо технологии и вспоминал простые ручьи Леса, текущие в каменных теснинах и папоротниковых зарослях, с парящими над ними вертолетиками изумрудных стрекоз и таких же изумрудных в воде рыб.
Он ничего о ней не знал, ничего вразумительного не мог объяснить им, этим странным космическим монахам, прилетевшим не весть Бог откуда ради своей священной миссии, взявшихся изучать его Лес.
Они говорят, что подобрали их двоих в чаще, что его одежда была окровавлена, и она лежала рядом тоже без сознания. Они утверждали, что он был убит, что их диагностика показывает смертельный разрыв тканей аорты и правого желудочка сердца от пулевого ранения.
Они говорят, что она не вполне человек. Да, он об этом и тогда догадывался, он это понимал, вернее, чувствовал, вернее... Браслет на запястье... Никаких сенсоров, никаких светящихся датчиков, просто двести граммов жидкого металла, принявшего кристаллическую форму по приказу определенного сигнала. Снять такую окольцовку ничем невозможно. Но не в ней всё дело.
Они наблюдают за ним и изнутри и снаружи... Банально до смерти. Обыденно для всякого заточения...
Рикардо. Рикардо Боркас, – так его звали когда-то, но у него теперь было другое имя. Велех шепнул ему это имя, когда они прощались в деревне, новое имя – Эхо. Он решил, что обязательно скажет ей об этом при первой их встрече, и потом...
Он уговорит её бежать отсюда. По крайней мере, она должна быть свободна. Не вполне человек, ну конечно! Наверное... дриада. Но она его дриада. Как только эти святые братья столкнулись с таким необъяснимым чудом, они мгновенно разделили их. Но он узнал об этом позже, когда пришёл в себя. Он вообще узнал о ней от них. Он стал требовать встречи. Они отказывали. Прошло несколько суток. Потом однажды он услышал её голос. Также отчетливо, как слышал когда-то голос Велеха – внутри себя...
«Ты жив, ты .живой, я чувствую, ты рядом. Жди. Я всё равно приду к тебе. Слушай эхо, эхо!»
Она назвала его по имени, или просто так получилось непроизвольно. Она имела ввиду другое – Лес, их Лес. Их связь. Его и её. Она считала Эхо своим. И она действительно спасла его по-настоящему, вырвала из лап смерти. Он не помнил смерть, он помнил только боль и тишину, потом он додумал или вспомнил тепло её ладони. Она лежала рядом. Сколько, он не знал. Ему показали этот момент, снятый планетолётом, показали место, где их нашли двоих, показали его окровавленную куртку. Они пытались выведать его историю. Он не доверял им. Он рассказал о фактории Клавдия Булла, о своём путешествии вглубь материка, о преследовании всадников, о своей братской дружбе с Велехом, но ничего о книге-саженце, ничего о Разговорном дереве, ничего о своём Проникновении и новой судьбе.
Они называли себя орденом Спасения. Кого они хотят спасать? Души тех, кoгo считают язычниками. У них это плохо получалось. Точней, не получалось вообще. Теперь у них появилась надежда по имени Рикардо Боркас и невероятная девушка-дриада по имени... Её звали Сень. Это он тоже узнал от них.
Воздух в оранжерее был тёплым и, пожалуй, слишком экзотично-пряным. Лес пах совершенно иначе. Ароматы в нем летали как птицы, бегали как звери, осаждались или испарялись как туманы, а фоном для них служил воздух – могучий и чистый, воздух-демиург, воздух-океан! Никакая аэротехнология не могла бы сравниться с настоящим воздухом Кельтара. Впрочем, оранжерея служила братьям чисто практически – они выращивали здесь массу редких лекарственных растений, из которых готовили «живые лекарства» по очень древним образцам и рецептам. И вообще орден, как заметил Эхо, был весьма оснащен и весьма образован. Непонятно было только одно, – имел ли орден хоть какой-нибудь арсенал. Слабо верилось в то, что святые братья никогда не обращались с оружием...
Эхо опустил руку в чашу фонтана – вода мягкой лункой прогнулась под ней – вода не давалась, её нельзя было зачерпнуть. Странный символ, подумал Эхо, может быть таков весь их орден. Несколько дней он усиленно размышлял о побеге и вел себя как пленник, но может, нужно было просто заявить о своём желании уйти. Чтоб вода расступилась. Если это так, он непременно уйдет, он и Сень. Где же она?
Двери в дальнем конце оранжереи открылись почти бесшумно, с легким щелчком. Эхо обомлел. Братья нарядили её в платье... Зеленое парчовое платье в изящных складках, украшенных золотыми филигранными бабочками, стоячий кружевной воротник по линии плеч и затылка поднимался выше головы. Листья её волос лежали так идеально, словно из них выкладывали живую инкрустацию. Сень была восхитительна, он не находил эпитетов, – океанически прекрасна. Дочь Леса, его стихийное творение и диво. Эхо испытал невольное чувство благодарности к их нынешним, м-да, хотелось бы сказать пленителям, но подумалось – покровителям. Хотя их отношение могло означать простой жест – задобрить и расположить к себе будущую наживку.
Он встал и пошёл к ней навстречу. Сень улыбалась, глаза её светились любопытством и тревогой.
– Ты, конечно, не можешь простить мне столько молчания?- он взял её руки и прижал к щекам. Её зелёные ногти напоминали древесину молодого бамбука. Никакие наряды не могли истребить душистый аромат её кожи.
– Но почему ты молчал? Я столько раз ждала твоих слов... Мы ведь могли говорить через Лес, через его внутреннее эхо.
– Я ещё не успел научиться всему этому , просто не успел. Кстати, ты знаешь, что у меня есть новое имя?
– Ещё нет. И как звучит оно?
– Эхо.
– Эхо... Как здорово! – она высвободила свои руки из его. – Давай пройдемся, здесь так интересно. Зачем они держат так много разных растений внутри своего странного дома?
– Они уверены, что эти растения могут их лечить. Они выжимают их воду и пьют.
– Выжимают?! Разве эти растения не могут отдать свою воду просто так, как это делают наши травы и деревья?
– Понимаешь, Сень... не все растения, что существуют в огромных мирах, поступают, как деревья Леса.
– Я не понимаю, почему...
– Они подошли к фонтану, где он недавно сидел.
– Это вода?! – спросила она с искренним удивлением.
– Да, вода, – ответил Эхо, – но странная...притронься к ней.
Она повторила его опыт, только с некоторой опаской. Вода прогнулась, и ладонь Сень осталась сухой.
– Как это возможно?
– Люди так сильно вмешались в природу, что стало возможно всё. Но все их законы только подчиняют, только насилуют.
– Я не понимаю, почему, – снова повторила она.
– Я не могу ответить на твой вопрос слишком просто. Мне нужно будет очень многое тебе объяснить. Скажи, Сень, что эти люди делали с тобой?
– Они цепляли на меня много разноцветных тонких веревочек, а ещё читали из своей главной книги странные истории. Все они повторялись, но рассказывали об одном человеке.
– Что ты запомнила о нем?
– Его приковали к мертвому дереву, из которого сделали крест. Так мучили и убили...
– Что ещё?
– Он возродился и вернулся ко всём, кто оплакивал его, а потом вознесся в иной мир.
– Тебя эта история не удивила? – Эхо смотрел на Сень, наблюдал её реакции, мысленно прикасался к листьям её волос на голове, вспомнил о том, чего на самом деле не помнил и чувствовал себя изумительно легко. Он мог находиться с этой женщиной вечность; слушать её голос, прикасаться к ней, вдыхать её запах; он бы не уставал учить её и учился бы сам всему, что она знала. Богатства всех цивилизаций, мудрость всех религий, всё сейчас терялось перед этой минутой. Он жил благодаря ей, она завершала в нем всё то, что зародил Лес, люди его Оазисов, Велех, Век... 3авершала сотворением новой жизни, новой души – души Эхо. Он не мог больше ждать, и он решил спросить её о главном:
– Сень... Мы чужие здесь, безумно чужие... Ты не хотела бы бежать со мной? Давай оставим этих людей. Они и так достаточно выведали от тебя и от меня. Пойми, они, возможно, добрые люди, но они изощренно выискивают здесь то, что станет для них ключами к сердцу и разуму Леса. Я хочу предложить тебе бежать отсюда.
– Бежать? – переспросила она, – а разве нас не отпустят просто так?
– Скорей всего, нет.
– Ты правда так думаешь?
– Да.
– Тогда давай бежать прямо сейчас.
– Нет, Сень, не так скоро. Мне нужно подумать, разработать план... Этот корабль очень велик, здесь много двойных секретов. Их нужно все прочитать, проиграть разные варианты и способы...
– Зачем так много всего Эхо?
– Не понял... – он смутился её очевидным недоумением, – что ты хочешь сказать?
В её глазах появилась решимость.
– Бежать нужно сейчас. Обними меня...
– Обнять тебя?!
– Да.
Прошло, по-видимому, ещё полчаса, прежде чем святые братья назначенные в охрану Рикардо Боркаса и женщины-дриады, открыв двери в оранжерею корабля-замка, обнаружили бесследную пропажу своих подопечных. Суеверный шок охватил несчастных монахов и, подкрепленный крестным знамением, со словами: «Спаси, Господи», стремительно был вынесен из оранжереи.
Командор-предстоятель был извещён о событии по внутренней связи. Пояс-индикатор Святой Харизмы, который Предстоятель последние дни вообще не снимал, снова претерпел изменения в яркости. Бризард подумал, что, в конечном итоге, этот пояс выдает только его, Предстоятеля, психологическое состояние и не более того, а посему не следует считать эталоном духовное состояние одного человека, даже если этот человек признанный глава церковного космического ордена. Бризард решил положить конец этой бессмысленной традиции, – сорвал пояс и швырнул его в шкафчик мусорного аннигилятора своей кельи.
* * *
Отставной адмирал Объединенного космического флота Эстебан дель Корхедо выбрал Кельтар местом, как он сам говорил, своей пенсионной ссылки семь лет назад.
К тому времени строительство города на побережье лесного материка уже было завершено.
Немногочисленные попытки завести семью, бесконечно наталкивающиеся на трудность вспыльчивого характера адмирала, успехом не увенчались. В конечном итоге, поняв, что женщины всегда были и оставались лишь эпизодическими приключениями в его жизни, дель Корхедо замкнулся в себе. Гражданское существование всегда немного пугало его своей непредсказуемостью и хаотичностью. Увидеть себя устроенным в таком бурном водовороте адмирал не мог без усилий. В конечном итоге, неизбежная перспектива наступила сама собой. Заработанный почти за сорок лет службы капитал сеньор дель Корхедо решил потратить по крайней мере с умом – записался в концессию латифундистов, освоителей Кельтара, накупил множество строительной и дорожной техники, нанял на работу пару десятков людей, приобрел небольшое стадо клонированных коров и овец и занялся устроительством собственной асьенды в двадцати километрах от города, в черте леса.
Предприятие бывшего адмирала развивалось довольно успешно. Как человек военный, он не переминул организовать своих подчиненных на манер хорошо дисциплинированной команды с обязательным утренним подъемом, докладами трех офицеров-управляющих, ревизиями проделанных работ, быта и досуга наемников. Асьенда была построена в рекордно короткие сроки, также была обустроена молочная ферма и загоны для скота. Местные травы, как выяснилось, не особенно годились в корм животным, поэтому дель Корхедо, отвоевав у Леса гектаров пять территории, засеял её лучшими кормами, доставленными с других планет.
Без малого пять лет жизнь в асьенде имела совершенно идиллический и образцовый порядок: люди трудились с охотой, молочная ферма начала приносить немалый доход. Адмирал соорудил сыроварню, стриг овец, продавал также их мясо в город, увеличил поголовье скота почти втрое. В доме у него, впрочем, в качестве слуг и кухарок использовались только андроиды, не очень новых, но зато надежных и «безропотных» моделей. Гостей дель Корхедо принимал мало, в основном по делам бизнеса. Особых развлечений, кроме охоты, не признавал. Но вот, пожалуй, по части охоты адмирал любил экспериментировать и изощряться с трепетностью и редким азартом.
Охотничий, и вообще оружейный арсенал отставного служаки пополнялся чуть-ли не каждый месяц, а то и неделю. Свое увлечение он объяснял просто: «Корабль, даже если он и пришвартован в благополучной гавани навсегда должен быть образцово вооружен». Благополучная гавань однако, очень скоро стала превращаться в свою противоположность. Первым отреагировало местное зверье. Истребляемая варварским оружием адмирала, вся дичь от мала до велика, словно сговорившись, в один прекрасный день ушла в глубокие чащи и дебри Мегадендрария. 0хотиться дель Корхедо оставалось разве что на собственных клонированных овец, чего, конечно, богатеющий латифундист-фермер себе позволить не мог, даже ради азарта. Удивительно, но по прошествии какого-то времени в асьенде стали пропадать и овцы, и коровы. О том, что это было начало «мести Леса» адмирал сообразил далеко не сразу.
Сначала он заподозрил и проверил собственных батраков, потом, когда подозрения не подтвердились, с этими же батраками-солдатами начал устраивать засады и облавы на гипотетических воров-туземцев. Туземцев в округе асьенды не было поймано ни разу, их ближайшие поселения отстояли от угодий концессионеров не менее чем на сто-двести километров в глубь материка. Тогда подозрение пало на временный люд ближайших факторий, горожане в этом хищном промысле исключились немного раньше.
Снарядив пару выносливых джипов и заполнив их отборными наемниками, вооруженными лазерными палашами, скорострельными карабинами и тактическими фугасными базуками, осчастливленный внезапно воскресшим «чувством врага», адмирал внедрился в Лес, в свою первую разведывательную вылазку.
Разбирательство с факториями заняло у дель Корхедо почти шесть месяцев, напряженных полгода, в течение которых параллельным курсом шло натаскивание команды в овладении оружием, спецоперациями по маскировке и прочесыванию Леса, ведению учебных боев, устроительству партизанских кордонов и засад, смешанной тактике «отступающего огня» под прикрытием снайперов, наконец, архитактике всех времен и народов – собственно выживанию в условиях отсутствия любых условий.
Обитатели факторий, в большинстве своём лесные старатели, лесорубы и охотники, попадавшие время от времени в лапы адмирала, внесли исчерпываю-щую ясность в своей непричастности к пропажам овец и коров с асьенды, но дель Корхедо, пожалуй, уже перестал интересоваться этим вопросом. Он снова был на одной из не объявленных войн, он распалял своё воображение, подкреплялся боеприпасами, за которыми отправлял джип в асьенду или даже в город, складировал оружие в лесных башнях и земляных дзотах, которые исправно сооружали его наёмники. Все это он делал с нескрываемым удовольствием и всё время чего-то ждал...
Он ждал простой и понятной вещи: объявления войны. Лес, его повадки и тайны, его хищное и далеко не аморфное молчание что-то обещало адмиралу, обещало некую угрозу. Когда и откуда она грянет, когда и на кого прольется... Впрочем, сомнений в вопросе « на кого» уже почти не было. На всех пришёльцев, а если на всех, то значит и на него лично... Он ждал этого личного вызова, личного и категоричного объявления войны.
Первые сигналы этого вызова начали приходить с факторий: запаниковали лесорубы. В считанные часы, да же не дни, Лес содвинул все искусственные просеки. Это означало – ни много, ни мало – что все с таким адовым трудом проложенные караванные дороги, все подъездные пути, все разъезды одномоментно исчезли так, словно их никогда не было, и, самое удивительное, что древостой при том не только не проредился, но стал ещё гуще и крупномастнее. Более тридцати лесовозов застряло в чащах. Перепуганные водители, побросав свои машины, подались кто куда: часть вернулась в город, а часть, заплутав, наскочила на разведпосты адмирала, была препровождена в лагерь дель Корхедо и принята под его опеку, а если выражаться точней – рекрутирована на условиях помощи в выживании. Выживать адмиралу пока ещё удавалось.
Пешие отряды наёмников доставляли продовольствие из асьенды. Положение стало меняться с приходом зимы, зимы которую Мегадендрарий обычно под свой покров не пускал. Этот климатический парадокс был известен давно, но вот теперь снежные бураны, подгоняемые ветрами с западного побережья, занесли лесную территорию совершенно непроходимыми наносами. Пробить эти поля и толщи могли, разве что, горячие минеральные источники, вода которых, кстати, совершенно не годилась в питье. На некоторых факториях, по рассказу лесорубов, имелись опреснители. Дель Корхедо решился на операцию по захвату и изъятию этих опреснителей, попросту говоря, он решился на разорение ближайшей к себе фактории, чье существование так или иначе было обречено на скорую гибель. Фактория некоего Клавдия Булла вполне для этого подходила. В сущности, своё личное объявление войны адмирал уже сделал.
Операцию по захвату фактории сеньор Корхедо готовил основательно и тщательно. Главный успех возлагался на неожиданность. Предполагалось, что особенного сопротивления оказано не будет. Каждый его наёмник или лесоруб стоил трех, а то и пятерых оболтусов фактории. Сопротивления действительно не было оказано никакого. Когда пятнистые, в боевой раскраске, новоиспеченные коммандос эффектной цепью-кольцом вошли на заимку Клавдия Булла, её хозяин с группой преданных ему туповатых подпевал шел по следам сбежавшего бессонного проводника по имени Велех и некоего пришлого горожанина, странноватого сеньора Боркаса...
Из рассказав старателей фактории (под именем старателей на Кельтаре разумели всех вольнодобытчиков, а не только искателей драгоценных металлов; были здесь и таковые, их шурфы-пробники Лес поглотил повсеместно, не оставив даже следа от вожделенных трудов) адмирал узнал о пребывании священной миссии братьев ордена Спасения, узнал об их расспросах здесь на месте, и о том, что братья пользовались планетолётами для облета Мегадендрария. Дель Корхедо задумался: перспектива отбить хотя бы один такой корабль у монахов его очень искушала, обещала много дополнительных выгод и перспектив... Как же, черт возьми, он мог добиться своей цели? Совершенно ясно, что ни на какую сделку святоши не пойдут, хотя и отбрасывать такую возможность полностью не стоило.
Сидя в своей новой ставке, а ей стала фактория Клавдия Булла с её сборными пластиковыми коттеджами, адмирал решил устроить себе основательный мозговой штурм в разработке идеи захвата планетолета. Самым верным и безотказным средством привлечения внимания этих целлофановых рясников было одно, то самое, что практиковалось в военном ремесле с очень давних времен...
* * *
Несколько мгновений Эхо казалось, что он полностью утратил своё тело. И всё же он видел глаза Сень. Они были так близко-близко, и сквозь их зеленую радужку, лавиной скрученных жгутов проносились звёзды, именно звёзды, именно скрученными жгутами. Он невольно вспомнил фонтан братьев Спасения с цветной водой, которая не смешивалась и не набиралась в ладонь. Очень похоже... При одном важном отличии: он был там, среди этих струй, он заполнял собой одновременно все промежутки... и их тела...
Да, их тела перемешались всеми клетками, всеми молекулами, став при этом бесплотными, и только её глаза на таком расстоянии, словно он целовал её, а он-таки её целовал, не зная совершенно, дышит ли, может ли дышать... Внутри себя, если это было «себя», он слышал мягкое шелестение... Там, на месте сердца, трепетало мелкими листиками, так похожими на листики с её головы, какое-то фантастическое дерево... Никакое физическое перемещение не шло в сравнение с тем, что он пережил за несколько мгновений их объятий. Но вот шелест прекратился, и появилась привычная тяжесть, цветная ночь просветлела, вздрогнули пальцы на внезапно вернувшихся руках...
Их окружал Лес, другой Лес, Лес другой планеты. Сень материализовалась перед Эхо так, словно вышла из круга, очерченного призрачной плотью одного существа. Она смеялась и тянула его за руку, она вела его по траве поляны, похожей на глубокую чашу. Сделав несколько шагов, он почувствовал, как чаша вдруг распрямилась под ногами...
Они стояли, окружённые деревьями невиданной красоты и мощи. Гирляндами тянулись от ствола к стволу навесные дорожки, искусно связанные из живых лиан. Обитаемые ярусы Леса поднимались всё выше и выше, и там, на высоте не менее пятидесяти метров, он увидел древесный город, его начало. Люди жили там в плетеных домах, устроенных на лианах, свитых в плотные спирали наподобие паутин; эти лоскуты обитаемых полян и сами казались гигантскими листьями, а дома – ракушками заползших на них улиток. Ветви многих деревьев в средних частях соединялись каким-то невероятным образом, формируя как бы аркады подпорок, зелёные же кроны поднимались ещё выше и образовывали прореженные солнечные купола удивительно правильных форм: квадратов, треугольников, трапеций, ромбов... По темно-красному, почти бордовому цвету коры Эхо узнал в этих невероятно разросшихся гигантах кельтарийских водоловов. Но как они могли появиться здесь, на другой планете? Что вообще произошло, и как такое стало возможно?
Эхо остановился. Он чувствовал себя в высшей степени необычно: душа его трепетала и замирала одновременно. Они убежали! Да, они убежали. Но так просто! Перешагнуть время и пространство без всякой технологии, без всякой магии. Летопись Эхо продолжалась...
– Сень, милая Сень, – язык не слушался его. – Скажи мне что-нибудь. Что-нибудь... Где мы?
– Мы у меня дома. Вы называете нас дриадами, значит это мир дриад.
– Здесь нет людей?
– Люди есть везде. Их поселения в двух днях пути отсюда, в горных лесах.
– Вы враждуете?
– Я не понимаю твоего вопроса... То есть ты спрашиваешь, убиваем ли мы друг друга? Нет. Никогда. Мы лечим людей.
– А скажи, между дриадами и людьми бывают смешанные браки?
– Конечно. Этому ничто не препятствует.
– И всё-таки вы не живете совместно.
Глаза Сень выразительно блеснули. Он впервые заметил в них неподдельный гневный укор.
– Сейчас ты говоришь так же, как те люди, что крестятся и смотрят на свои светящиеся экраны. Вы ищете только различия. А если их нет, вы придумываете их. Мы всегда ищем только то, что нас объединяет.
– Прости, я сказал глупость. Я сожалею. Просто мне нужно время, чтобы привыкнуть. Мы слишком долго блуждали в дебрях своих иллюзий...
– Мы, это кто? – спросила она с вниманием.
– Мы, пришельцы, те, кто тысячи лет создавал искусственные пути, и кто вторгся в Лес непрошенными.
Сень больше не сердилась.
– Ты теперь совсем другой, Эхо, к тебе вернулась древняя память. Дыши свободно, и вода жизни будет открыта для тебя.
– Это похоже на заповедь.
– Это и есть заповедь.
– Ты не говорила её нашим братьям спасителям? – Эхо только теперь вспомнил о своём страже-браслете на запястье, и, поддернув рукав куртки, поднял правую руку. Сень не ответила на его вопрос, но тоже посмотрела на его руку.
– Ты не знаешь, как это можно снять?
Она приподняла низ своего роскошного ренессансного платья... На щиколотке её правой ноги был пристроен точно такой же таинственный «охранник».
– Ещё не знаю, но может быть, дриады моего дома помогут нам.
– Мы будем подниматься туда? – он показал на лиановые «паутины».
– Да, а разве тебе не хочется там побывать?
– Хочется, конечно, хочется. С тобой, Сень.
* * *
Предстоятель ордена церкви Спасения Варфоломей Бризард был разбужен в это утро раньше обычного.
Дежурный координатор корабля-замка первый брат Константин, получил сообщение с планетолёта «Святая Месса». На сей раз капитан «Мессы», третий брат Даниил, за глаза прозванный «ангелом-везунчиком», сообщал о крупном очаге пожара, который ему удалось обнаружить в квадрате 53-24.
Наблюдатели ордена давно знали, что Лес никогда не горел, более того, даже молнии во время гроз ни разу не воспламенили ни одного дерева. Туземцы считали сжигание святотатством, хотя огнем пользовались. Дистанционный биосканер показал брату Даниилу наличие в квадрате большого количества передвигающихся рассредоточенных объектов, предположительно старателей с ближайших факторий. Не исключено, что старатели целенаправленно сжигали или уничтожали Лес. Брат Даниил испрашивал непосредственного совета Предстоятеля о возможности разобраться в ситуации.
Не смотря на усталое и разбитое от полночной бессонницы состояние, Бризард принял быстрое решение: приказал «Святой Мессе» вернуться на базу и принять на борт его самого и ещё двух первых братьев, после чего немедленно лететь к месту ЧП.
Уже через двадцать минут после переговоров Бризард сидел в командном отсеке «Святой Мессы» перед экраном обзора, прихлебывал из пластикового термос-стаканчика лечебный чай из оранжерейного лимонника, и смотрел, как стремительно проносятся под ним нескончаемой зеленой пеной массивы Кельтарийского Мегадендрария.
Словоохотливый и богобоязненный «Глас во чреве» брата Даниила сообщал данные полёта, высоту и плотность лесного покрова, уточнял координатную сетку. Все это он время от времени перемежал короткими молитвами и произнесением слов и фраз типа «Аминь», «Хвала всем святым», «неискусимы будем», «чада смиренные» «не опозорим дух наш перед евхаристией небесной» и т.д. Предстоятель счел, что подобная веселящая набожность наномозгов не очень уместна и попросил брата Даниила урезонить своёго всевидящего помощника. Капитан-пилот «Святой Мессы» пригрозил Гласу наложением на него тяжкой епитимии, правда, не уточнил, какое именно наказание стояло за угрозой, но Глас, похоже, спохватился и «прикусил язык».
Планетолёт шел на скорости, приемлемой для низких полётов, и до захода в квадрат оставалось минут пять расчетного времени. Уже знакомый первый брат Эберхард и первый брат Филипп, перебирая четки, прохаживались вдоль информационных панелей отсека. Они лучше других из приоров ордена знали «лесную ситуацию», и явно нервничали. Их напряжение передавалось всём.
– Брат Даниил, –спросил Предстоятель, – располагает ли наша миссия каким-либо оборудованием по пожаротушению ?
– Насколько я просвещён, Командор, на кораблях-замках и разведывательных катерах установлены системы подавления огня внутри помещений.
– Значит, серьезную помощь может оказать только город?
– А оружие? – неожиданно резко сказал брат Филипп. Все обернулись в его сторону.
– Что вы имеете в виду? – Бризард сделал жест рукой, призывающий очевидно, к полному вниманию.
Первый брат Филипп посмотрел испытывающе на Эберхарда, на Предстоятеля и, наконец, на Даниила.
– Я имею в виду оружие, которое мы можем применить, если вы, Командор, дадите нам такое благословение. Все дело в том, что большой пожар можно потушить взрывами нескольких кумулятивных зарядов: сбить пламя, если, конечно не придётся делать что-нибудь другое...
– Оружие! – Бризард перекрестился. – Уже почти сто лет орден не применял оружия. Нигде, ни при каких обстоятельствах, ни на одной планете. Сомневаюсь в том, что хотя бы один наш брат помнил, как оно выглядит. Мы не можем пойти на это. Кроме того, оружие потребуется снимать с орбиты, а распечатать хранилище бортового арсенала могу только я, личной печатью. Она всегда при мне, – он вдруг осекся. – Вы сказали фразу «если не прийдётся делать что-нибудь другое» Объясните...
– Прошу прощения, – вмешался брат Даниил. – По-моему, ваш спор сейчас не очень уместен. Мы вошли в квадрат. Следите за экраном братья, во имя Господа!
– И славы его! – дружно ответили остальные, включая самого Командора.
Через считанные секунды они увидели на экране полынью огня. При слабом ветре клубы дыма поднимались над Лесом почти вертикально до высоты не менее километра. Лес горел странно, он словно бы вытлевал по краям полыньи, это походило на цепную реакцию. Деревья не горели, они тлели изнутри, притом с невероятной скоростью, поэтому в воздухе не было пепла – пепел, сухой и горячий, обваливался внутрь очага...
Брат Даниил перешел на ручное управление, и «Святая Месса» плавно и медленно стала приближаться к тому краю, где дымовая завеса была более прореженная.
– Вы видели когда-нибудь такие пожары, брат Филипп? – спросил командор-предстоятель.
– Без огня?
– Да, без огня.
– Не видел, но слышал, командор.
– Что это значит?
– Варварский метод. Его практиковали в основном военные на некоторых планетах. Специальная химическая обработка вызывает в древесине реакцию очень быстрого внутреннего горения. За несколько часов можно свести на нет десятки гектар леса – очень эффективная расчистка для быстрой закладки баз и полигонов, например для посадки тяжелых десантных кораблей.
– Разве такой способ не был запрещён последней конвенцией?
– Общий запрет никак не может распространяться на отдельные случаи и отдельных людей...
– Кстати, насчет людей, брат Даниил, мы можем как-нибудь повысить наши видеоспособности?
– Думаю, да, командор. Корабль, пошаговое увеличение, во имя Отца и Сына!
– Исполняю, – ответил Глас во чреве. – Аминь!
На экране появилось несколько бегущих фигур, одетых в обычные старательские костюмы с замотанными в тряпье лицами. Люди разматывали катушку пожарного шланга, что-то кричали друг другу и показывали пальцами в небо. Изображение сдвинулось в центр территории. Горели сборные пластиковые дома. Какой-то смельчак в чаду от едкой горящей пластмассы выбрасывал из открытого окна книги, другой собирал их и быстро относил в безопасное место... Глаза «Святой мессы» переместили внимание к трем большим цистернам, стоявшим на металлических ригах. Здесь царило наибольшее оживление. Небольшие передвижные компрессоры выкачивали воду из этих цистерн, повсюду тянулись шланги. Старатели метались из стороны в сторону и, хотя лес вытлевал от них на расстоянии не меньше ста метров, осыпавшийся пепел напоминал снежные сугробы, с той лишь разницей, что были они буро-огненного цвета и дымились. Вода мало помогала от этого бедствия, и её явно было мало, как и самой организации работ.
– Что же, эти люди явно не поджигатели, – сказал Бризард. – Наоборот, они пытаются спасти факторию... Брат Даниил, сажайте катер. Мы выйдем и поговорим с ними, а потом подумаем, какую помощь сможем им оказать.
– Мы, конечно, можем сесть.–Согласился Первый брат Эберхард, – но я бы поостерегся выходить, командор. Мы могли бы воспользоваться громкой связью и пригласить несколько человек для переговоров на борт «Мессы».
– Чего вы опасаетесь, брат Эберхард? И потом, разве мы не должны отслужить заступническую мессу и благословить этих несчастных?
– Воистину!- сказал брат Филипп.
– Воистину! – добавил Брат Даниил.
– Воистину! – подключился набожный Глас во чреве. – Да не убоимся мы геенны огненной и спасем блаженных заступничеством веры истинной!
Планетолет ордена приземлился на центральном «плацу» фактории.
* * *
Что же, ещё несколько минут и мышеловка захлопнется. Эстебан дель Кор-хедо наблюдал за развитием своёго плана из окна дома бывшего хозяина фактории. На голове адмирала красовался десантный монокристаллический шлем-хамелеон с радиосвязью и очками полнообзорного трёхмерного построения пространства.
– Шакальи дети! – рявкнул адмирал, – Говорит Саблезубый. Группе захвата немедленно переместиться к хвостовой части планетолёта и залечь под маскировочные плащи. Как только пещерка откроется и овечки выйдут на волю – первая тройка вперед. За ней вторая. Овечек оттеснить от катера. Третья тройка – внутрь катера. Старший капрал Мурьентес, можете, не спеша, завершать инсценировку. Соберите и постройте ваших людей. И без фокусов, без фокусов мне!
В комнате, кроме адмирала, находились два его адъютанта из бывших овцепасов и сыроваров, а теперь, соответственно, – капитаны и стратеги его штаба: Джованни Бенуньо и Бенвенутто Санчес, оба на взводе и при полной боевой выкладке, оба с тяжелыми лучеметами ближнего боя наперевес. В глазах адъютантов светилось нечто, что убеждало их самих в том, что перед ними настоящий Саблезубый, и это вовсе не парольное условное имя для связи. Верным было также и то, что в глазах адмирала светилось нечто, убеждающее их в том, что они вполне тянут на «шакальих детей».
Когда дель Корхедо повернулся к ним, оправил свой комбифренч и щелкнул костяшками пальцев, адъютанты уже были рядом, один из них протягивал на блюдце зажженную сигару, которую до этого с сопением охранял и отмахивал дым. Адмирал взял сигару и задумчиво затянулся.
– Да, сказал он, – дыма сегодня много, огня мало. А ведь это не правильно для настоящей войны, как считаете, капитан Санчес?
– Определенно не правильно, мой адмирал.
– Но ведь всё ещё впереди, не так ли, капитан Бенуньо?
– Определенно не так ли, то есть, я хотел сказать, совершенно так, мой адмирал, простите.
– Что же, господа, идемте выигрывать наш первый раунд. Сопровождайте меня.
К моменту прихода адмирала на плацу фактории уже стояли две шеренги «шакальих детей» по сорок пять человек в линейку с каждой стороны. Левая шеренга состояла из инсценировщиков пожаротушения, правая – из классически экипированных наёмников. В голове парада блестел и лоснился нашпигованный могущественными перспективами планетолёт-разведчик класса «Булльдог». В оцеплении ещё десятка солдат стояло четверо монахов в бело-серебристых сутанах. Один из них носил на голове невысокую расшитую серебряными ангелами тиару. К этому человеку решительной и твердой походкой подошел дель Корхедо.
– Кто вы? – спросил Бризард дрогнувшим голосом. Что здесь происходит?
– Я – адмирал Эстебан дель Корхедо, командующий добровольческой армией конкистадоров Кельтара. А происходит здесь простая вещь: мы реквизируем ваш планетолёт, святой отец.
– По какому праву? Что вы сделали с Лесом? Неужели вы не понимаете, что накличете на весь Кельтар массу бедствий. Этот Лес.. С ним нельзя так обращаться...
Адмирал нетерпеливо махнул рукой.
– Все дело в том, святой отец, что именно с этим Лесом я нахожусь в состоянии войны. Кстати, с кем имею честь беседовать?
– Варфоломей Бризард, командор-предстоятель ордена Церкви Спасения.
– Вот так неожиданность! Значит вы – тот самый миссионер... А это ваши гм-м, братья? – адмирал язвительно усмехался, оглядывая своих пленников.
– Первые братья! – поправил Бризард.
– Первые, значит? А где же вторые?
– Вторые придут за Первыми.
– Тем хуже для них. Но я рад, синьор Командор: у нас с вами много похожего.
– В этом вы явно обманываетесь, адмирал.
– А знаете, Предстоятель, – дель Корхедо помедлил, как бы между делом оглядывая своих вояк, щурясь от нависшего горьким туманом дыма. – А знаете, я не смею вас больше задерживать. Отправляйтесь в Лес и будьте свободны, пока что. Никакой охраны и средств связи, вы, естественно, не получите. До вашей базы отсюда километров триста... Прогуляйтесь вместе с братьями. Возможно, правильнее было бы взять вас в заложники, но это не совсем те методы, которые я разделяю, на данный момент. Главное, что я с вашей помощью заимел эту прекрасную машину. За это спасибо. Не так ли, шакальи дети?! – обратился он к шеренгам своих конкистадоров.
Шакальи дети ответили свистом и улюлюканьем в такт которому адмирал отпустил четыре громких хлопка, после чего приказал всем «заткнуться».
* * *
Висячий город дриад...
Он существовал только на этой планете, но правильней было бы сказать, что только на этой планете он принял такую удивительную форму – живой сплав творения Леса и фантазии его детей-женщин, чью тайну рождения он будет хранить вечно. Они и сами не могли её постигнуть до конца.
Дриады появлялись на свет уже подростками, их находили в самых разных местах древнего города, раз в семь лет, обязательно в дни весеннего полнолуния, на самых верхних ярусах висячих полян, что тянулись на десятки километров во всех направлениях Венценосных Пажитей – такое имя носил их город.
Дриады называют венцами свои лиственные волосы, и здесь, по древнему обычаю, их действительно заплетают в очень красивые, непохожие друг на друга венцы. «Новорожденные» девочки ещё не знают умения речи, но очень быстро обучаются и, примерно за месяц начинают говорить так же, как и взрослые. Дриад, которые отправляются на поиски своих новорожденных сестер, называют в этот период «весенницами». Каждая дриада должна становится весенницей хотя бы раз в жизни и воспитать сестру, прежде чем может свободно поселиться в другом лесу, или уйти к людям.
Браки между людьми-мужчинами и дриадами очень счастливые, но они, как правило бездетны, хотя иногда и тут происходят чудеса. Детей, родившихся от такого союза, называют фебами. Фебы чрезвычайно редки, и они настоящие зодчие Леса. Иногда фебами становятся не по рождению, а по определенному достигаемому состоянию. При этом, мужчина-человек и женщина дриада могут превратиться в фебов, будучи совершенно взрослыми. Как такое происходит, Эхо пока никто не рассказывал, ни Сень, ни две её весенние сестры – Высь и Даль.
Эхо решил, что данная тема нечто вроде табу и, как потом выяснил, был абсолютно неправ: табу было всё-таки понятием чисто человеческим.
Дриады не обладали потребностью в персонификации зла, они вообще не нуждались ни в какой дополнительной мифологии, кроме той, каковой являлись сами... И всё же, всё же, жизнь их сияла ореолом таинственности. Дружелюбие и любопытство, совершенно искренние, которыми их с Сенью окружали со всех сторон, нисколько эту таинственность на размывали. Впрочем, у всех дриад Венценосных пажитей ответ был заготовлен на устах: Сень привела сюда своего избранника, он человек, и в прошлом явно не житель Леса.
На второй день, преобразившись по обычаю древесных сестер, разукрасив своё тело цветными узорами, обнаженная по пояс, в коротких шортах связанных из побегов ткацкого дерева, с по-новому сплетенным венцом на голове, Сень повела Эхо в путешествие по висячим тропинкам и полянам Венценосных пажитей.
Веселая и быстрая, как древесная кошка древней Земли, она была великолепна.
Свет солнца, которое здесь по странному совпадению также называлось Фебом, ложился необычным образом, сквозь разрывы строгой геометрии крон, лучи его будто выткали из воздуха причудливые ширмы. Ширмы света, казалось, всё время меняли свои ракурсы и створы. Зеленая мозаика неба под кронами напоминала объемный трехмерный лабиринт. Позже Эхо узнал, что Дриады селились небольшими группами, их плетеные дома-ракушки из живых лиан, очень удобны и тёплы. Большую часть времени они занимаются сбором плодов, обходом и обустройством своих территорий, обучением подрастающих сестер, совершенствованием тех знаний, которые неустанно предлагал им мир Леса. Неустанно. Они неустанно учились. Видеть, слышать, чувствовать, угадывать, понимать, исцелять, любить жизнь во всех её проявлениях... По вечерам они собирались на своих древесных полянах и пели... Эхо собственными глазами видел, как деревья, подчиняясь этим звукам, выпрямляли свои ветви, открывали доступ лунному свету и звёздам, видел, как молодые водоловы, наподобие китов, фонтанировали сладкими медовыми водами, как синекорые душистые лианы-плетенницы подползали к домам-ракушкам и в считанные минуты вплетали в них новые спиралевидные узоры.
Они шли уже несколько часов, всё время меняя направление и высоту. Жилых полян становилось всё меньше, всё реже им встречались дриады, но висячих дорог, петляющих, огибающих стволы деревьев, заныривающих под виадуки, меньше не становилось. Гибкое пестрое тело Сень не знало усталости.
Эхо смотрел на нее с восхищением, как смотрят, должно быть, на живое божество, неукротимое, радостное среди всего, что так послушно ему...
Уже под вечер, когда свет Феба ушел за незримый горизонт, Сень остановилась.
– Смотри, – сказала она, указывая на четкие контуры крон водоловов стоявших впереди, – здесь кончаются Венценосные Пажити. Мы поднимемся на самое высокое дерево и там заночуем. Ты всё увидишь, ты обо всём спросишь меня там...
– Ты не замерзнешь там наверху? – спросил он.
– Мы не можем замерзнуть. Эта краска на моем теле, она особенная, она греет нас, как кора, и ночью, когда прибывает лунный свет, она становится ещё теплей. И потом, у меня есть ты, правда?
– У меня есть ты, – повторил он, словно пробуя эти слова на вкус. Вкус был ошеломляющим: горячая волна прошла по телу, в ту же самую секунду её язык крохотными сладкими присосками уже ласкал его нёбо, его рот.
Мысли его замерли, остановились. Вместо их привычного полуобрывистого мелькания возникло ощущение некоего таянья. Все его тело стало вдруг проницаемым. Казалось это или нет, но он почувствовал, как горячий сосок её правой груди вонзился прямо в его аорту и там словно бы расцвел... Он едва удержался на ногах, когда она, засмеявшись, отступила от него, возвращая всё привычное.
– Ты тоже теперь сможешь так, – сказала она загадочным шепотом. – Но по-другому... Ты ведь уже изменился, после того, как мы бежали от людей с крестами и их хитрых устройств, после нашего перехода сюда.
– Что это значит, объясни. Я так давно хочу спросить тебя...
– Это значит, – Сень медлила, – Когда двое переходят через звёзды так, как это сделали мы, они, их мельчайшие существа перемешиваются, их мельчайшие существа начинают менять свою природу. Ты становишься фебом, Эхо. Лес делает это со всеми, кто переходит через звёзды.
Ну вот, что называется, и грянул гром, когда его не ждали!
– А ты? – только и нашёлся он, – что происходит с тобой?
– Я тоже меняюсь. Да. Не так быстро. Наверное, я даже смогу родить от тебя.
– Ты хочешь родить?
– Да, я хочу.
Еще один залп грома, даже каскад!
– Скажи, – он подбирал слова, а вернее себя к словам. – Ты сказала, Лес это делает со всеми, кто переходит через звёзды. Почему Лес? Как может Лес совершать такие вещи? Как ты сама легко пользуешься тем, что недоступно сложнейшему знанию?
– Я не одна. Это он, это часть его великой сущности. Есть одно дерево. Мы называем его Исчезающим. Говорят, оно растёт через миры, через времена, но никто не видит его ветвей, его корней. В определенные моменты его можно позвать, то есть оказаться в нем, как мы тогда, помнишь? Ты только обнял меня, а мы уже были в нем. Если честно, оно всё время было там со мной. Никто его не замечал, как говорили люди с крестами «не мог зарегистрировать». Я правильно вспомнила слово?
– Правильно, – Эхо перевел дух. – Сень, скажи, а ты научишь меня чувствовать это дерево?
Она опять долго молчала. Смотрела, как расплескивались на контурах стволов бордовые тени заката.
– Ты хочешь снова вернуться на Кельтар? Снова пройти через звёзды?
– Да.
– Боюсь, что очень скоро мне нечему будет учить моего феба. Он всё будет знать сам.
– Но ведь пока, – он улыбнулся, – пока тебе ещё есть чему учить меня?
– Да, мой феб, – она взяла его ладонь и приложила её к своей шее, покачала головой. – И я не собираюсь терять это время. Ни за что... Пажити... Знаешь, а они ведь светятся под ночным небом, переливаются, и водоловы очень незаметно меняют очертания крон, как облака, только эти облака ещё и шепчутся... Говорят, фебы лучше всех понимают этот шепот, лучше людей, лучше дриад.
– Звучит странно, – впервые за всё время их похода по Венценосным пажитям Эхо пошёл первым по круто поднимающимся вверх лиановому мостику, – но я всегда с трудом привыкал к тому, что умел лучше других...
* * *
Никаких личных средств связи. Никаких, даже примитивных, орудий. Никакой возможности развести огонь. Никакой привычной еды. Отсутствие теплой одежды. Полное незнание окружающего. Потеря ориентации... Мучительные угрызения совести. Страх за судьбу братьев ордена. Третий день пути...
Бризард упал на колени у корней одного из бесконечных и, казалось бы, равнодушных деревьев, стал молиться.
Через минуту ещё трое монахов, небритых, изможденных, в перепачканных сутанах, подошли к Предстоятелю сзади и тоже стали на колени. Слова молитвы, Тита Варфоломея несколько обескуражили братьев.
Предстоятель читал 90-й псалом в очень древнем варианте:
– Не приидет к тебе зло и рана не приближится телеси твоему яко ангелом своим заповесть о тебе. Сохранити тя во всех путех твоих.На руках возьмут тя, Дa не когда преткнеши о камень ногу твою. На аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Яко на мя упова. И избавлю й: покрыю й. Яко позна имя мое...
Молящиеся перекрестились. Когда псалом был закончен, все поднялись на ноги. Не взирая на правила устава, первый брат Эберхард подошел к Предстоятелю и, взяв его за пояc, с силой вcтряхнул.
– Что вы сделали с нашей Харизмой, Предстоятель?! Я слышал...
– Если вы о том, за что держите меня, да, я уничтожил эту глупость, – спокойно ответил Бризард, – Глупость и суеверие, придуманное моими предшественниками. Харизма должна быть здесь, – Предстоятель прикоснулся к груди, – и нигде, больше. Никакой предмет и символ не может её вмещать, тем более пояс, начиненный дурацкими чипами и кристаллами, пусть даже освященный на алтаре. Лучше скажите братья, чего не хватает нам здесь и сейчас?
– Веры в Харизму, – предположил брат Даниил несмело.
– Веры в Бога и в себя! – ответил командор.
– Вам, Предстоятель, – язвительно парировал брат Эберхард, – не хватило элементарной осторожности, чтобы не сажать катер на фактории.
Первый брат Филипп молчал. Поддернув полу своей сутаны, он что-то держал в ней.
– Что там у вас? – спросил Бризард.
– Вера в себя, – ответил брат Филипп, – я ведь, в отличие от вас всех, пытаюсь искать средства, а не причину. Это плоды, кстати, очень вкусные, напоминают вареную фасоль, а вот эти похожи на клубнику. Я знаю вашу проблему братья. Вы ведете себя так, словно вы в пустыне... Вам только пепла не хватает на головы и бича, чтобы исполосовать свои спины...
– Не кощунствуйте! – Эберхард бросил на Филиппа исподлобья суровый взгляд.
– Отчего же, – поспешил Бризард примирительно, – брат Филипп прав. Мы так себя и ведем, как в пустыне.
– Наверное, потому, что вокруг нет людей? – предположил брат Даниил несмело.
– Да, людей нет, – согласился Предстоятель. – Интересно, как далеко от-сюда деревни туземцев?
Все молчали.
– Хорошо, – сказал брат Эберхард. – Допустим, вы нашли съедобные плоды, и их тут много самых разных и странных на вид. Но вода! Горячую воду в минеральных источниках пить невозможно, она горька...
– Я знаю только то, что местные обитатели получают воду с помощью деревьев, но каких, и как они это делают, не знаю, – Филипп преклонился и стал выкладывать на землю свою растительную добычу.
– Что же братья, давайте вкусим этой пищи! – сказал Предстоятель.
– И перестанем ссориться, – предложил смиренный после потери своего корабля брат Даниил. – Ибо неправедные речи смущают веру и дела её.
– Аминь! – заключил Предстоятель.
– Ешьте братья! – брат Филипп был воодушевлен, – Думаю, что пища сия чиста, как и всё, что нас окружает.
Эберхард и Даниил присоединились к Филиппу.
– А вы, Предстоятель?
Бризард кивнул одобрительно, но подсаживаться не стал, а вместо того, высоко подняв голову развел руки и так, в странном блаженном экстазе, неожиданно снизошедшем на него, стал подходить к бордовому стволу высокого дерева. Ствол этого гиганта весь был заплетен побегами такого же цвета, но побеги росли не от земли, а от верхних ветвей. Все отростки оканчивались удлиненными пористыми образованиями наподобие шишек или почек...
– Вода! – крикнул командор-предстоятель, – если ты, Лес поистине то, о чем говорят, если ты некая великая сущность, которую мы ещё не постигли, не уразумели в скитаниях своих, дай нам воду, чудесное творение, напои нас и клянусь, – я уверую в твоё божественное величие! Слышишь? Я говорю с тобой, я чужак в твоих нескончаемых глубинах... Но я хотел защитить тебя. Дай нам воды, о Лес!
Братья Эберхард, Филипп и Даниил замерли.
Действия Предстоятеля не укладывались не только в каноны Харизмы, но и вообще в христианские постулаты: Бризард обращался не к милости Господа, а к милости самой стихии, объявшей их, обращался как язычник, веровавший в примитивных духов.
– Еретик! – прошептал Эберхард еле слышно, – Еретик во плоти... Безумец...
Тем временем что-то происходило, что-то необъяснимое...
Из глубины лесной чащи сначала донесся нарастающий шелест, качнулись травы и заросли папоротника, подул ветер, свежий, насыщенный озоном, как перед грозовым дождем. Но дождь не пошёл, вернее, пошёл, но не дождь, а живительные потоки, родники, хлынули вдруг из могучего дерева, перед которым кружился живым распятием Бризард. Из пористых почек тех самых красных побегов, свисавших к земле на высоте человеческого роста, полилась вода...
Предстоятель упал на колени и на коленях же стал подползать под этот живительный восхитительный душ, через несколько секунд он уже купался под ним, смеялся и плакал, махал руками, сняв тиару с головы, стал наполнять её и пить из нее...
Брат Эберхард вскочил с места, наступив при том на плоды, собранные Филиппом.
– Не делайте этого, Предстоятель! – крикнул он с ожесточением, – Неужели вы не понимаете, что вас искушают! Нас искушают! Мы все пред искушением, братья!
Мокрый, растрепанный и счастливый Бризард отступил от дерева.
– Искушение, говорите!? – он пошёл через поляну к братьям, неся в протянутых руках свою тиару полную воды. – Хотите знать, что на самом деле вас искушает, Первый брат? Гордыня вас искушает и слепая вера в Харизму, в мертвую Харизму. Филипп, Даниил подойдите ко мне. Вот истинная Харизма, данная нам! Осмотритесь. Прислушаетесь, удостоверьтесь в истине, как было сказано...
Филипп и Даниил, не раздумывая, пошли на встречу Предстоятелю. Эберхард остался на месте. Лесные плоды под его ногами таяли душистым красным соком. Первый брат продолжал их с голодным отвращением топтать.
Внезапный рык и резкий шелест папоротника за спиной Эберхарда остановил всех.
На поляну, позади оторопевшего и побледневшего монаха, вышел зверь...
Странный химерический облик его мог повергнуть в бегство любого видавшего виды смельчака-охотника: смесь древнего тигра и варана; пятнистая кошачья морда, впрочем, в таком слиянии выглядела несколько забавно из-за мощного широкого лба и больших острых ушей, ещё необычней было тело – позвоночник проступал на спине зверя как высокий волнообразный гребень, переходивший в толстый хвост-стабилизатор.Фыркнув, зверь, гибким скользящим аллюром, подбежал к дереву-роднику, при том намеренья как-то держаться подальше от людей у него явно не имелось. Эберхарда и Даниила, оказавшихся на его пути, он обогнул с легким, но ощутимым касанием.
– Глядите, он просто пришёл напиться, – Бризард был в пол ном восторге. – Он не тронет нас. Значит Лес принял нас, он доверяет нам. Братья, это чудо! Мы шли почти двое суток, и никого не было рядом. Даже птицы не пролетали.
Едва только Предстоятель закончил фразу, сверху послышалось отчетливое хлопанье крыльев.
Птица, похожая на сову пестрой, рыже-чёрной окраски, огласив окрестности хриплым гортанным криком, слетела под корни дерева и, пристроившись чуть ли не под самыми лапами тигроварана, стала забавно прерывистыми движением склевывать воду прямо с лету. Тигроваран фыркнув, отодвинулся. Шерсть на его спине блестела от множества капель.
– Искушение, – пробормотал брат Эберхард.
Он едва успел отдернуть ногу – узорчатая бархатно-голубая змея с тончайшей инкрустацией темно-пурпурных чешуек на боках, проползла в направлении дерева.
– Вот и змий здесь, вот и змий! Слушайте меня, Предстоятель, и вы братья Филипп и Даниил. Я возвращаюсь на факторию. Мне больно смотреть на то, как вера оставляет вас, как вы поддаетесь дьявольскому наваждению. Миссия ордена под угрозой, и я подозреваю, что причиной этой угрозы может стать ваше отступничество. Я встречусь с адмиралом дель Корхедо и обращусь к Приорату ордена. Нам следует вернуть рыцарский статус и открыть арсеналы. Мы отправимся вглубь материка. Мы научим этот Лес христианскому смирению...
– Послушайте, брат Эберхард, – Предстоятель озабоченно нахмурился, – вы совершаете ужасную ошибку. Вы, Филипп, Селестиан и многие другие братья, были в авангарде миссии на Кельтаре. Я помню ваш доклад. Вы одним из первых начали изучать загадки Леса, его удивительное поведение, не укладывающееся в привычные рамки. Вы ближе всех подступили к истине. Сделайте же ещё один шаг, во имя добра и Спасения. Господь действительно велик, но промысел его не всегда неисповедим. Здесь, на Кельтаре, он исповедим, однако, исповедь сия в душе каждого, кто готов её услышать, кто готов открыться до конца. Я понял это только сейчас, на этом месте. Мне было нелегко, поверьте. Я совершил немало ошибок, брат Эберхард, я доверял судьбы братьев Харизме, которая на самом деле давно потерялась за техническим могуществом цивилизации. Мы приняли слишком много ухищрений и условностей. Мы сами становились всё условней, всё изощренней... Теперь, когда мы встретились с абсолютной ценностью, инерция изжившей себя Харизмы продолжает владеть нами... вами, брат Эберхард... Сейчас вами. Сделайте же шаг, обнимите нас и утешьтесь. Мы вместе пройдем Лес, мы встретим людей, обязательно встретим, и мы будем говорить с ними на одном языке, без страха, без гордыни, без чинов, без оружия...
– Добавьте ещё: без веры! – Первый брат Эберхард был непреклонен. – Прощайте, язычники-неофиты. Да смилуется над вами Всевышний!
– Вы ничего не поняли, брат Эберхард, ничего не увидели. Вы не удостоверились в истине.
– Зато вы, Предстоятель, слишком распалили своё воображение. Более того, вы хотите заразить этим непотребством нашу святую миссию.
–Мне остается сказать вам только одно, брат Эберхард: Господь нас рассудит.
– Не сомневаюсь, Предстоятель. Впрочем... Вам ли носить это звание! Прощайте. Приорат будет на моей стороне.
– На моей стороне будет весь Кельтар! – эту фразу Тита Варфоломея Эберхард уже не услышал.
Решительной походкой он направился в обратный путь на факторию адмирала дель Корхедо. Великий и прекрасный Лес по-прежнему страшил его, голод и жажда по прежнему мучили его.
* * *
Уже несколько дней Велех чувствовал нарастающую тревогу.
История с приходом старателей в деревню – только начало. Люди с факторий не угомонятся. Они снова придут. Придут другие, может быть ещё более хищные. Одни будут искать Разговорное дерево, другие любую поживу, третьи женщин, особенно женщин.
Велех помнил, как Клавдий Булл отправлял своих гонцов в город по деликатному делу: покупке женщин для старателей и всех, кому он хотел угодить. В числе таких угодных оказался однажды и он, туземец, уникум, бессонный проводник, Велех, сын Века.
Мало кто в деревне знал, кем был на самом деле Век, но люди однако прозорливо помечали его таланты, его страннический дар, а уж когда обзавелся Век семьей, подозревали, что не мог у простого лесника-мужика родиться такой сынок, и дело было не только в том, что сынка прикормило своим молочным соком Бессонное дерево. Дерева-то такого больше никто в Лесу сыскать не мог. Похожих как две капли воды находили, но все не те. Только Век всю свою жизнь тайну хранил крепко.
Дед Каладин и Баляс, похоже, знали, но молчали заговорщически. Сам Велех догадался уже после смерти Века о том, что отец его был фебом, и подсказку в этом дала ему могила отца. Она росла, видоизменялась, и вокруг нее всё видоизменялось... Уже который раз выходил Велех на осмотр окрестностей, и, конечно, всегда посещал Холм Века, место, где его похоронили. Они с Боркасом сами это место выбрали. Где ты теперь, Боркас-Эхо? Неужто и впрямь, вернулся в город, после всего, что знал, после всего, что открылось тебе здесь, брат?!
Велех сидел на земле в двадцати шагах от могилы отца.
Руки и пальцы рук бессонного танцевали в воздухе, внутренний слух его был абсолютно спокоен и собран. Этот ритуал общения с Лесом знали многие, но не всем Доверяло Разговорное дерево, во всяком случае, не всем в одинаковой мере.
Мощные шквалы тревоги и боли шли с окраин. Опять с окраин...
Велех закрыл глаза, но танец рук не останавливал, а сделал его более плавным...
Горящие деревья, необычно горящие деревья, опадающие пеплом в считанные секунды. Лица добытчиков, лица и лица... не менее сотни лиц, то четких, то как бы размазанных по линии деревьев... Фигуры, темные, неестественно вытянутые, снующие туда сюда, угрожающие, лающие какую-то дикую брань вместо слов...
Вот почему так много зверей последние дни стало проходить через деревенские угодья. Звери бегут с окраин, и бегут давно. У добытчиков несколько десятков джипов, у них также летающая машина, которую они вооружили смертоубийственными устройствами. Все это пепельное безумие строится рядами и подчиняется одному человеку. У него нет цели что-либо познавать, он воин с железных планет, убивающих деревья так же легко, как людей... Лес был ранен, он затаился. Он мог отвечать, но он ждал участия своих ангелов-фебов.
Значит фебов...
Велех открыл глаза и остановил танец рук.
Холм Века поднялся ещё на добрую ладонь, корни деревьев вокруг могилы вздыбились, а некоторые, разорвавшись видимо ещё в земле, выпростались совершенно, и теперь новыми ветвистыми побегами наползали поверх холма, продолжая расти. Ещё день-два и здесь будет древесное лукошко величиной с маленький деревенский дом. Это и будет дом, точней храм и в нем... в нем появится новый Век, Век-страж: огромный камень-кокон, камень-глаз повиснет в воздухе внутри лукошка. Так решил Лес, так распорядился он духом и телом его отца, Века из рода Валахинов, первого феба их деревни, праведно погибшего в стычке с старателями Клавдия Булла, два новолуния назад.
Завтра Велех снова приедет на это место и будет молиться и обращаться к Разговорному дереву. Потом, когда Храм Святого Века Валахина будет окончательно построен Лесом, Велех приведет сюда людей из деревни засвидетельствовать чудо Совершения.
* * *
– Послушайте, как вас там... сеньор Эберхард... Я человек военный, значит последовательный в своих действиях. Мне совершенно плевать на вашу миссию и её задачи. Кого вы здесь хотите обращать в истинную веру, это ваше дело. По мне – хоть туземцев, хоть иноземцев... Когда моя конкиста войдёт в глубинные районы Мегадендрария, я буду отлавливать для вас всех туземцев по одному и каждому присваивать христианское имя с табличкой на шее или номером, как хотите... Но сейчас мне нужен ваш корабль-замок, а потом звездолёт и его арсеналы. Вы сказали, что распечатать арсеналы может только один Предстоятель... Жаль, не знал. Уж тогда бы не отпустил его в дебри... Ну да ладно, мы найдем способ открыть ваши арсеналы и без печати главного монаха. Так что скажете, синьор Эберхард? – адмирал дель Корхедо развернулся в кресле пилота, где ещё не так давно сидел брат Даниил.
Из всей своей «конкисты» управлять планетолётом умел пока только он один. Кресло второго пилота занимал его стажер и адъютант Бенвенутто Санчес. Словоохотливо-набожный Глас во чреве помалкивал. Не исключено, что адмирал, не сумев перепрограммировать его вербальную семантику, просто отключил голос корабля или нашёл способ как-то усмирить его по-военному.
– Что вы хотите услышать, адмирал? – голос Первого брата Эберхарда звучал крайне устало. Он был на ногах уже не меньше недели и никакого полноценного отдыха не мог себе позволить. Сначала он сам себе, а потом и ему не могли позволить... – Что вы хотите услышать?
– Категорическое согласие, сеньор монах, и только согласие.
– Как я, по-вашему, могу помочь, адмирал? Я устал и голоден. Дайте мне хотя бы выспаться.
– А вы не выспались в Лесу? – дель Корхедо деликатно издевался. Он не любил предателей, даже если имел дело с предателями своих врагов. Впрочем, считать этих безобидных миссионеров врагами было, пожалуй, преждевременно.
– Нет, не выспался, – ответил Эберхард подавленно.
– Мы подбодрим вас чашечкой эрзац-кофе, а потом полетим к кораблю-замку, и вы проведете переговоры. Пообещайте своим братьям свежий воздух за бескровную сдачу желанного мне объекта. Если братья начнут упрямиться, мне прийдется разрядить пару своих лучеметных зениток. Прийдется, сеньор Эберхард, понимаете... Я человек военный, а значит последовательный. Это моя аксиома, я верно говорю, Санчес? – Адъютант кивнул, продолжая сверлить затылок Первого брата недоверчивым холодным взглядом.
– Вы сможете стрелять по беззащитным служителям церковного ордена?
– Представьте себе смогу, но надеюсь, очень надеюсь избежать этого, по-средством ваших искренних и пафосных стараний.
Кажется, впервые за время своего отступничества, Первый брат Эберхард ужаснулся и пожалел и своём выборе. Пожалел о том, что покинул Предстоятеля и пришёл сюда. Но ведь он пришёл добровольно. Он хотел альянса, сотрудничества, а вместо этого попал в капкан безвыходности. Помыслив плохо соображающей от усталости головой, Эберхард решил вернуться к своему прежнему предложению.
– Адмирал, дайте мне чуть больше времени чем один день. Я подниму приорат ордена. Они поверят мне, поверят в то, что Лес Кельтара опасен. Монахи возьмутся за оружие добровольно, и вы получите союзника, сильного союзника в нашем лице.
Адмирал презрительно скривил губы.
– В вашем лице? – повторил он медленно, – Видите ли, сеньор Эберхард, моя личная военная доктрина на данной планете никак не предполагает идеи союзничества. Ни с кем, ни в какой форме. И потом, ну представьте... Сегодня союзник, а завтра... Зачем мне такая альтернатива, если я могу, нет, я просто обязан действовать совершенно самостоятельно. Мне нужна собственная сила, если хотите автократическая. Монахи-рыцари вооруженные лучше, чем моя собственная армия! Только безумец согласится на такое союзничество.
– Адмирал! – брат Эберхард изо всех сил изобразил ироничное удивление, – у вас есть армия?
– Ещё нет, – ответил дель Корхедо, игнорируя реакцию почти сломленного собеседника. – Но будет, и очень скоро. Так как насчет кофе, прикажете подать?
– Приказываете здесь вы, – вздохнул Первый брат.
– Не могу с вами не согласиться. Корабль! – Эберхард вздрогнул.
– Слушаю, мой адмирал, – ответил перестроенный на военный лад Глас во Чреве.
– Приготовь нашему визави чашечку мокко.
– Так точно, монсеньор! Сколько сахара положить в порцию?
– Поменьше. Можешь добавить десять граммов рома.
– Алкоголь на борту отсутствует, мой адмирал, но я могу синтезировать данный продукт в медицинском отсеке.
– Тогда поторопись. Ровно через час тебе предстоит работа.
– Могу я спросить, в чем задача, монсеньор?
– У тебя ведь записан цифровой маршрут последнего полёта?
– Так точно.
– Значит, запустишь его в обратном порядке и поведешь катер к месту стоянки корабля-замка.
– Задача ясна, монсеньор!
Первый брат Эберхард откинулся на спинку кресла и закрыл глаза ладонью. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Попробовал помолиться про себя, но слова молитвы словно кто-то разгонял в памяти, не давал им собраться, построиться... Жуткое состояние опустошенности.
«Что же это? – подумал монах, – неужели Господь отвернулся от меня? Неужели Предстоятель был прав?! Что я делаю здесь? Что я ещё сделаю здесь?.. Господи, научи, научи, слугу твоего грешного!»
* * *
Исчезающее дерево провело его через звёзды ещё раз.
Он снова был на Кельтаре. Сень осталась на Венценосных пажитях. Она сказала, что будет ждать его там. Еще она сказала, что время теперь не имеет для них двоих значения, их любовь станет частью великой летописи Леса. Эхо ещё должен пройти свой путь. Совершения и Кельтар только начало, будут и другие миры. Эхо волен пройти их все или сейчас, или потом, он так же может всегда вернуться к ней, или выбрать для них любой мир, который доступен Исчезающему дереву, а ему, кажется, доступно всё, но в точности этого не знает никто. Даже фебы.
Когда завершился переход, и Эхо словно бы кто-то подтолкнул, а верней сказать, втолкнул в его физическую оболочку, и он удержался от падения.
Как и в первый раз, он ощутил, что его тело представляет собой совершенно новый сплав. На Кельтаре светило солнце, по крайней мере, в этой части материка, в этом временном поясе была середина дня. Эхо осмотрелся.
К счастью,исчезающее дерево не ошиблось. Голубые папоротники, знакомые просеки, полого всходящие на холмистый распадок, и, пожалуй, самый точный адрес – крестовые засечки на гладких стволах Хвойных тучников. Примерно в трех километрах отсюда деревня Велеха. Если забирать чуть левее, по грибным полянам и горячим родникам, минут через двадцать откроется место, где похоронен Век Валахин...
Это произошло за считанные секунды: новая память, точней изменения, много изменений. Как только Эхо вдохнул воздух Леса, услышал его шумы, даже то, как шуршала трава под ногами, он прочитал всё сразу и без малейших усилий. Время, само время звучало по-другому – беспокойно, натянуто, и как-то по-особенному звонко, предупредительно звонко. Отголоски отдаленной боли, ожидания людей... Они опять ждут стрелу смуты. Лес перенаряжает облики, особенно к ночи. Люди не выходят в отдаленные походы, деревни обособляются. Странники сидят по домам, боятся, как бы их не приняли за оборотней, гнезда птиц пустеют, прежде сладкие соки деревьев и трав горчат.
Велех сейчас там, у холма Века, но он не один, с ним ещё трое, он знает этих троих, хорошо знает – это монахи из корабля-замка. Они здесь, потому что изгнаны тем, кто владеет хитростью, огромной волей и всеми стрелами смуты и разрушений. Эхо увидел эти стрелы: в памяти Леса они были ярко огненного цвета...
Эхо больше не стал медлить, быстрым шагом пошёл по направлению к могиле Века...
Уже через пятьдесят-шестьдесят шагов почувствовал, что не идет, а летит, продолжая делать шаги, шевелит ногами в воздухе, но земли не касается вовсе. Эхо распрямился, ноги сами собой ушли назад...
Он летел, иногда цепляя лицом и грудью пернатые ветви голубых папоротников. Неожиданно сзади послышался какой-то странный всхлип и шум. Оглянувшись, Эхо увидел, что его на бреющем полёте догоняет молодой пятнистый филин, явный весельчак одиночка... Эхо резко забрал в сторону от просеки. Филин не отставал, и, добавив скорости, снова увязался следом. Эхо рассмеялся...
– Если хочешь, будь со мной! – крикнул он весело, – садись на спину я понесу. Мы ведь друг другу не добыча, верно?
Пятнистый весельчак всё понял, и в следующее мгновение Эхо почувствовал, как когти филина уверенно и бережно схватили его за ворот куртки на плечах...
– Все бывало на свете, – сказал Эхо, – но чтобы птицы седлали людей! Обычно всё бывало наоборот. Как тебя зовут местный бог? Хочешь, я буду называть тебя просто Мой Филин, идет?
«Мой Филин» не возражал. А Эхо подумал, что, вообще-то говоря, сам он не совсем человек. Но эта мысль не отпугнула Моего Филина.
– Значит друзья! – сказал Эхо.
«Значит друзья!» – согласился Мой Филин, но он этого не говорил. Это говорило Разговорное дерево мыслями феба.
«Тебе объявили воину?»
«Да, мой феб».
«Кто этот человек?»
« Его имя назовут тебе трое, что находятся у Нового ока».
«Твоего ока? Что ты имеешь в виду?»
Лес мог иметь ввиду только одно. И это было правдой. Эхо остановил полёт и стал на ноги. Мой Филин перебрался на его левое плечо. Храм-лукошко проглядывал сквозь стволы молодых хвойных тучников в пятидесяти метрах...
Если Боркас ещё иногда любил эффекты и позволял их себе, Эхо об эффектах не задумывался, он сам теперь был ничем иным, как живым эффектом.
Трое человек в сутанах ордена Церкви Спасения сидели на пятках с закрытыми глазами, и что-то медленно пришептывая, шевелили губами... Одного из них Эхо узнал. Монахи дважды приводили его к Предстоятелю на беседу. Лица двух других, возможно, и мелькали на корабле-замке, но не запомнились.
«Его имя назовут тебе трое...» – повторил про себя Эхо и вышел на поляну Храма. Да, теперь правильнее было бы говорить так.
Корни Леса сплели Веку Валахину новое ритуальное жилище. Таинство Совершения преобразило тело погибшего феба, заключив его в оболочку чёрного невесомого левитирующего камня. Век возродился в мистической материи Леса, он стал святым стражем, одним из святых стражей Кельтара...
– Здравствуй, Век! – сказал Эхо.
Трое сидевших встрепенулись, первым поднялся Бризард, следом Филипп и Даниил. Увидев неожиданно возникшего бородатого человека с филином на плече и узнав в нем своего беглого пленника, монахи сконфуженно отступили.
– Господь милостив! – произнес Предстоятель. – Это вы? Вы, кого здесь давно ждут...
Эхо не ответил.
Вместо него ответил Мой Филин, издав зычное уханье, он слетел с плеча своего друга и перебрался на верхушку свитого корнями храма. Эхо заглянул внутрь лукошка – чёрный камень висел примерно в метре над землей, совершенно гладкой будто отполированной. Камень медленно вращался, отсвечивая иссиня-фиолетовой искрой...
– Почему вы здесь, я спрошу потом, – сказал Эхо, мягко поглаживая один из узорчатых корней стенки. – Где тот, кого я почитаю свои братом? Не приймите это на свой счет, Предстоятель...
– Ваш брат?!- переспросил Бризард.
– Мой брат, Велех Валахин, сын Века, где он?
– Мы молились здесь, он был с нами, а потом, видимо, незаметно ушел в деревню. Эхо, послушайте, я хочу сказать, что мы очень сожалеем. Вам многое предстоит узнать. Мы с братьями Филиппом и Даниилом...
– Велех! – позвал Эхо, перебивая лепет Предстоятеля.
– Я здесь! – сказал Мой Филин хрипловато-сипловатым голосом и странно рассмеялся, словно бы по-птичьи, но и совершенно по-человечески.
Эхо недоверчиво покосился на монахов. Все трое выглядели абсолютным воплощением смирения и благолепия.
– С каких пор ты стал играться в оборотничество? – спросил Эхо.
– С тех пор, как научился взрывать веревки на своём теле. Ты тоже изменился, мой феб. Но это не филин говорил с тобой, а я обращался к тебе через Лес. Оглянись назад, я у тебя за спиной на самом деле...
Эхо обернулся. Велех стоял в десяти шагах, скрестив руки на груди.
– Здравствуй, мой феб, – произнес наконец-то бывший проводник, сын Века Валахина.
– Откуда ты догадался?
– Ну, это было несложно. Я ведь пролетел у тебя на плечах некоторое вре-мя. Филин был моими глазами и моими чувствами некоторое время...
– Ты и это умеешь? – Эхо пошёл к нему навстречу.
– Теперь да, – ответил Велех. – Но ты, похоже, умеешь гораздо больше!
– Я всегда говорил, что с трудом привыкаю к тому, что умею лучше всех
– Так когда-то говорил Боркас, человек, которого я утащил с фактории...
– Ты правильно поступил, «сын Чудовища»!
Они обнялись. И хотя ни Предстоятель ни Филипп, ни Даниил ничего не поняли из этих фраз, они не почувствовали себя лишними при встрече этих странных и могущественных людей Леса.
* * *
Дежурный координатор технической, службы корабля-замка Первый брат Константин уже пятый день находился в состоянии похожем на сомнамБуллу: он ходил по всем помещениям и кельям, посещал обязательную утреннюю мессу, трапезничал с братьями, затем возвращался к себе в отсек, усаживался в кресло, слушал доклады корабля-замка о текущих делах, потом включал поисковые системы и в сотый уже раз пытался отловить хоть какие-то признаки исчезнувшего планетолёта.
Радиус поиска был максимально расширен, опознавательный сигнал отсутствовал напрочь. Из чего следовало только две версии: либо планетолёт был сбит, укничтожен вместе с экипажем, либо экипаж по какой-то неведомой причине сам отключил все системы обнаружения и связи.
На борту «Мессы» была ещё масса других чудесных хитростей, позволяющих катеру оставаться «невидимым».
Разумный вопрос, тем не менее, не смотря на свою разумность, занозой сидел в голове брата Константина: какие обстоятельства могли вынудить экипаж прибегнуть к означенным хитростям и не снимать блокировку несколько суток кряду... Ну, разумеется, ошибки не произошло...
Напрашивались только худшие прогнозы, да, собственно, и время прогнозов уже явно было исчерпано. И всё же, всё же координатор не решался отправлять ещё один катер на поиски «Мессы», и причиной тому был элементарным страх.
Именно теперь, на фоне необъяснимых событий, Мегадендрарий Кельтара представал в воображении брата Константина сущей демонической бездной, перед опасностями которой даже стойкая монашеская вера несколько колебалась... И поэтому решение оттягивалось, растерянность братьев нарастала, исчезновение Предстоятеля или его гибель привнесли-таки в атмосферу кеновии тот панический элемент, которого всегда так не желал, так опасался сам Бризард.
Очень многие в эти дни осознали, насколько важна была для них фигура Предстоятеля, его присутствие, его слово и забота. Обезглавленный орден, даже если только допускалась такая возможность, превращался в сообщество бессвязное, бесполезное, лишенное цельности духа. Предстоятелю простили его честное признание в сожжении пояса Харизмы, вернее поняли этот поступок как высшее откровение, за которым стояло, конечно, больше, чем отказ от почитания традиционного и весьма субъективного символа. Бризард говорил, что Харизма не скрижаль, и должна прийти в сердце каждого из братьев, и ни как иначе.
Братьям, несомненно, хотелось как можно быстрей дознаться истины, «удостовериться в ней», но рыцарский дух решимости уже многие десятилетия не практиковался в ордене.
Время близилось к обедне. Первый брат Константин, посвятивший утренние часы чтению «Катехизиса» в одной из его древних редакций, слегка задремал за своим столом. Двое его помощников, Третьи братья Альфонсо и Никодим, тихо переговариваясь, несли обычную вахту у экранов наблюдения.
Жизнь вблизи корабля-замка шла в совершенно обычном ритме: несколько десятков братьев трудились на овощных полях, кто-то привозил океаническую воду для опреснительных установок, кто-то окучивал помидорные грядки, кто-то собирал свежий салат и зелень.
Грузовые миниджипы всё время выезжали и заезжали через главные ворота. Несколько человек на пластиковом катамаране рыбачили в береговой зоне совершенно девственного океанского залива, и брат Никодим периодически отслеживал иx перемещения на экране. Здесь же, на берегу, трое монахов коптили рыбу, используя для этого подручные средства из складских запасников замка и привезенный валежник из леса.
Мегадендрарий, в месте стоянки замка, подступал довольно близко к береговой части материка, и это было в высшей степени удобно для монахов, которые к тому же ни единожды не посягнули на древесные рубежи и «залежи», в смысле расширения полей для практической выгоды. До предместий города от корабля-замка требовалось пролететь не менее ста километров, дорог туда не прокладывали ни монахи, ни фермеры, ни горожане.
Брат Альфонсо, в обязанности которого входило, как раз-таки, отслеживание всех технических служб замка, чтобы как-то дать себе разрядку, включил программу голографических шахмат, и пока Первый брат Константин посапывал в кресле, предложил Никодиму блицпартию. Брат Никодим согласился. Они «подвесили» проекцию доски между своими креслами и начали игру. Игра шла с переменным успехом, но где-то после пятого блица голос корабля-замка прорезался в наушниках брата Альфонсо:
– Хвала Господу и всем его бодрствующим чадам! Сообщаю тебе, добрый самаритянин, что на дисплейных регистраторах появилось два новых отчетливых сигнала. Обрати внимание на эти события, брат во Христе, проанализируй ситуацию и сообщи своё мнение. Выдаю характеристики...
– Что там? – спросил Никодим, отвлекаясь от поставленного ему «гарде».
– Еще не знаю, но, по-моему, объявилась «Святая Месса», и ещё один не-учтенный мультиквантовый маячок проснулся в самой глуши леса... Откуда он у нас, не могу понять. Что это, или точней, кто это!?
– Нужно разбудить брата Константина, дело серьезное.
– Буди.
– А ты убери шахматы.
Координатор проснулся от вкрадчивого шепота на ухо, непонимающе глянул на брата Никодима, перекрестился и закрыл драгоценный фолиант «Катехизиса», лежавший на столе.
– Рассказывайте, что случилось. Я вижу по вашим лицам братья. Простите мне мою усталость... Я не должен был спать на службе...
Брат Альфонсо был краток и точен.
Первый сигнал не вызывал сомнений: это была «Святая месса», причем планетолёт двигался в сторону корабля-замка. Происхождение второго брат Альфонсо пытался выяснить по его характеристикам. Мультиквантовый маячок работал явно в закодированном режиме. Брат Константин некоторое время напряженно изучал колонки цифр мелькающих на дисплее...
– Это он! – выдохнул координатор.
– Кто он?
– Тот, кого мы держали здесь, в лаборатории: Боркас, человек из леса с прострелянным сердцем. С ним была девушка, точней не девушка, а дриада. Вы об этом не знали. Большинство братьев об этом не знало. Предстоятель не хотел полной гласности. Мы нацепили им браслеты-датчики из жидкокристаллического металла. Потом они оба исчезли... Зашли в оранжерею и исчезли... Не удивляйтесь, но это факт. Браслеты были на них, но сигналы пропали. Пропасть эти сигналы могли только в одном случае, догадываетесь в каком?
– Совершенно не догадываемся, то есть... – брат Альфонсо слегка побледнел. Картина мироздания и всех его божественных законов несколько исказилась в его воображении. – Но ведь этого не может...
– Оказывается, может, – продолжил координатор. – Они должны были покинуть не только данную планету, но и её солнечную систему на расстояние не менее пяти световых лет, притом мгновенно и телесно!
– Господи! – вымолвил брат Никодим, хватаясь за крест у себя на груди.
– Теперь вы знаете суть событий. Однако брат Альфонсо, нам сейчас важнее другое. Соедините меня со «Святой Мессой».
– Одну минуту... Корабль! – позвал брат Альфонсо.
– Слушаю тебя, брат во Христе!
– Вот что, душа божьего тщания, да хранят твои мнемокристаллы святые угодники, – начал свой обычный фольклор общения с кораблем-замком брат Альфонсо, – да обойдет твои нанойроны геенна огненная! Сей же час произведи желанную нам связь с объектом на радарном дисплее, сиречь с катером «Святая Mecca!».
– Аминь! – ответил корабль-замок. – Выполняю.
Пауза и тишина в отсеке длилась не меньше минуты.
– В чем дело? – вопрос без обиняков задал уже сам брат Константин, – Ответствуй.
– Ответствую. Сигнал связи принудительно блокируется вызываемым объектом. «Святая Месса» не желает отвечать.
– Что значит, не желает отвечать? Но она же летит сюда?
– Всенепременнейше летит. На крейсерской скорости, на высоте четырехсот метров над землей. Ориентировочное время подлета к кораблю-замку двадцать семь минут.
– Что всё это значит? – главный координатор нервно поморщился. – Что всё это значит, во имя всех святых?
– Аминь! – сказал корабль-замок. – Ответ отсутствует. Предлагаю ждать, братья во Христе.
– Ждать?! Ну, уж нет. Достаточно мы ждали... Необходимо раскодировать сигнал мультикванта. Займемся этим, братья...
Когда не реагирующая на вызовы «Святая месса» зависла в воздухе на расстоянии полукилометра от корабля-замка, адмирал приказал кораблю максимально расширить перспективу обзора.
– Милая, очень милая картина мирной жизни скромных христианских миссионеров! Возделанные поля, рыбный промысел... Ну, разумеется, не будут же претерпевшие в космосе скитальцы истинной веры питаться консервами, или того хуже синтетическими белками... Вам нужна пища посвежее, не так ли приор Эберхард? Вы знаете, я вас понимаю, я и сам убежден, что натуральные продукты гораздо полезней. Так считают и горожане единственного пока на Кельтаре города, так считают все, кто выбрал эту планету, особенно, если посмотреть на моего миролюбивого с виду противника... Вот он стоит себе стеной... Выдвинулся до самого океана, сплошной натуральный продукт, только очень своенравный, гордый... Не желающий ни нашего владычества над ним, ни вашего крещения. Монстр! Супостат! Демон в чистом виде...
Что же, любезный соратник, вас подкормили, поддержали чашечкой кофе, даже дали поспать целых тридцать семь минут, теперь ваша очередь... И помните: малейшая ваша оплошность, и я не смогу гарантировать жизнь этих мирных тружеников полей, не говоря уж о вашей собственной. Корабль, по моему приказу ты снимешь радиоблокировку и выведешь приора Эберхарда на экраны корабля-замка, он хочет обратиться к своим братьям с призывной речью... И последний вопрос, для порядка... Корабль, сколько миниракет класса «жало-корона» ты принял на вооружение от моего адъютанта?
– Двадцать две, адмирал.
– Стационарных лучеметов?
– Два, монсеньор.
– Количество людей в десантной группе, которую мы привезли с собой в грузовом отсеке катера?
– Тридцать.
– Тридцать вооруженных до зубов солдат... Отлично!
– Не совсем так, монсеньор...
– В чем проблема?
– Планетолет перегружен, Дефицит энергии двигателей колеблется на уровне пятнадцати процентов на каждые сто километров...
– Я так полагаю, что высадкой моих бравых «шакалов» эта проблема частично разрешится. Все, дискуссия окончена! – Дель Корхедо поднялся с капитанского кресла. – Уступаю вам место синьор Эберхард, а мы с Бенвенутто станем позади вас, для большей убедительности картинки.
Первый брат Эберхард занял кресло капитана-пилота. Ни сон, ни еда, ни кофе не принесли ему облегчения. Он чувствовал себя мухой, запутавшейся в липкой паутине: муха жужжит, чувствует страшную участь, но ничего сделать не может... или... или всё-таки может?..
– Корабль, – адмирал продолжал свой сценарий,– снимай радиоблокировку и давай нас всех в полный рост. Не забудь включить и громкую связь также, я хочу, чтобы сообщение слышали и те монахи, что копошатся на своих полях. Децибел не жалеть!
На обзорном экране открылось несколько дополнительных «окон». Мелькнули растерянные лица монахов в трапезной, в библиотеке, в оранжерее, в молитвенной часовне, в коридорах замка, в координаторском отсеке... Картинки набрали четкость и глубину.
Первый брат Эберхард прослезился. Он узнал всех и всё. Узнав его, братья сбежались к экранам, где только возможно было. Монахи на полях прекратили свои работы. Остановились миниджипы. Рыбаки на катамаране опустили тральные лебедки. Всем знакомая «Святая месса», зависшая на антиграве в полукилометре от корабля-замка, заговорила, но не бодрым голосом его капитана, и не проникновенным голосом Предстоятеля Тита Варфоломея, а надломленным, дрожащим голосом Первого брата Эберхарда...
– Время испытаний настигло нас, братья во Христе! Мир вашим делам и кельям, добрые мои попечители воли господней! Конечно, вы узнали меня, скромного слугу и тщальника Харизмы мирного ордена нашего, Эберхарда...
Понимаю несказанное удивление и тревогу в глазах ваших... тому есть объяснение, братья, ибо не по своей воле обращалось я сейчас к вам, а по воле железного воина Кельтара, известного как адмирал Дель Корхедо и его солдат, бывших старателей, объединившихся в армию новоявленных конкистадоров. Увы, братья, сила этих людей белее убедительна, чем наши с вами молитвы и поиски истины...
Великий и дикий Лес поглотил нашего Предстоятеля, нашего провидца и защитника... Судьба его нынче вверена в руки Господа, и я призываю вас помолиться о спасении его души, а так же душ брата Даниила и брата Филиппа. Да минует их чаша мучений! Да защитятся их тела от голода и страшных когтей звериных! Да уберегутся их сердца, и не истлеют помыслы соединиться с нами, кто нынче ратует за их ангельскую веру и добромыслие светлое... Призываю вас также, братья, не придаваться унынию и претерпеть до конца всё, что уготовило Провидение, ибо потребен нам во все времена был и посох стойкости и щит разумности.
Призываю вас всех и тебя, брат Константин, перед лицом воина пленившего меня и стоящего за моей спиной вникнуть в то, что говорю тебе, добровольно, слышишь, добровольно и немедленно... – Эберхард кашлянул, глотая скудную слюну, – повторяю тебе, добровольно и немедленно... Включить силовую защиту и уходить, улетать на орбиту... Быстро!!! – последние слова он прокричал, но добавить к ним больше ничего не смог – тяжелый кулак Бенвенутто Санчеса пришёлся Эберхарду как раз в правое ухо.
Монах, теряя сознание, кубарем полетел с пилотского кресла на пол.
– Дурак! – заорал Дель Корхедо, – Идиот! Ты всё-таки испортил мне праздник! Санчес, засунь этого подлеца в карцер, немедленно!
– Здесь нет карцера, адмирал...
– Нет, так придумай! Корабль... Сближение на сто метров, вперед! Да побыстрей же ты, тупая коробка! Мне нужен этот замок, слышишь... Раски, пошёл вон из под ног! – адмирал рванулся к пилотскому пульту. Планетолет дернулся... – Шестью ракетами, очередью, круговой обстрел, выполнять!
Итак, время шло на минуты, если не на секунды.
Адмирал понял, что может потерять реванш, на который так рассчитывал, планируя операцию. Установка силового поля процедура мгновенная в открытом космосе, но не земле. Если корабль не будет предварительно герметизирован, силовое поле может вытянуть из него весь воздух, то есть буквально вакуумировать его. Могут произойти и другие вещи похуже... Если ракеты успеют повредить хотя бы два-три шлюзовых щита – силовое поле заведомая глупость, если не безумие... Но стрелять непосредственно в стены корабля-замка было бы безумием адмирала.
Едва только первая ракета взорвалась перед одной из «башен», монахи на полях в панике бросились к Лесу. Значит, главные ворота они закрыли сразу, рассудил Дель Корхедо.
Перейдя на ручное управление, он повел «Мессу» в облет вокруг замка. Вторая и третья ракеты взорвались соответственно на одинаковом расстоянии, но на несколько градусов выше первой. Несколько груженых овощами миниджипов взлетело в воздух...
Четвертая ракета накрыла опреснительную установку. Пятая и шестая завершили геометрию обстрела. Адмирал опустил катер на уровень высоты башен замка и продолжал облетать его, точно хищный жук коробочку зрелого хлопка.
Замок менял форму: титаново-кремниевая чешуя защитных построителей, буквально на глазах заращивала корпус корабля; башни опустились ниже купола и задраили все бойницы и окна; купол внутреннего двора уже весь был закрыт фасеточным панцирем, в мощи и крепости которого Дель Корхедо не сомневался. Но даже с этим можно было бы справиться, не будь силового поля.
Самым худшим итогом будет, если святоши действительно поднимут ко-рабль и уйдут на орбиту. Догонять их на простом планетолёте, пусть и вооруженном... Будь проклят, Эберхард! Ничтожество решило покорчить из себя героя...
– Корабль, приготовить две ракеты, прямой наводкой по кораблю-замку, две ракеты по рыбацкому катамарану, три ракеты в сторону кромки Леса. Ожидать. Десантной группе слушать мою команду, шакальи дети! Внимание, как только я размолочу всё вокруг корабля в пух и прах, разделиться на три бригады, Лес прочесать, всех живых беглых монахов схватить, связать! Всем приготовиться, ровно через пять минут после ракетной атаки высадка на поле. Помните, кто ваш враг: не монахи, а Лес, повторяю, Лес! Ваш полевой командир Бенвенутто Санчес. Разрешаю исполосовать древесное чудовище, как вам заблагорассудится. Выходить на связь через каждые десять минут. Общий сбор через два часа в любой точке, приемлемой для посадки планетолёта. Корабль, боекомплект, согласно принятого расчета, к бою. Выполнять задание!
Адмирал нахохлился в кресле: теперь всё решает случай, или, как говорят, треклятые монахи – Провидение. Впрочем, в последнее он не верил никогда. Все это гадание в ту или иную сторону, колебание, очень мешало ему в жизни, и если находилось тому место, то только не в армейском порядке, а где-то за непонятной чертой чувств, эмоций, сожалений, одним словом разной мелкой мишуры.
Когда первые две «короны» ушло от касетных повесок, силовое поле на корабле-замке уже успели установить. Взрывы растеклись по нему, как разбитые о стекло яйца: красные желтки огня и чёрные белки плотного, похожего на пленку, дыма – два идеальных радиальных пятна-подтека...
Частично поглощенная энергия взрывов словно посеребрила поле зеркальная рябью и, как ни удивительно, доставила адмиралу эстетическое наслаждение. Еще красивей эта картина смотрелась бы в космосе...
Бронированная чешуйчатой кольчугой махина корабля-замка медленно отрывалась от земли на мощных антигравах. Ни остановить,ни догнать её для Дель Корхедо не представлялось никакой возможности...
Сжимая кулаки и закусив губу, адмирал смотрел на это так знакомое ему зрелище.
Он не успел... Он ошибся. Он потерпел первое поражение. Но он не проиграл. Он не собирался проигрывать. Одна за одной, три ракеты ударили по лесной стене, вырывая, корежа, сжигая, поваливая десятки прекрасных мудрых деревьев...
– У тебя-то, чудовище, силового поля, похоже нет! Берегись теперь!
И в тот день, и во все предыдущие, адмирал не знал, не мог допустить, что и в этом своём заключении сильно ошибался.
* * *
Велех рассказал Эхо, как встретил в Лесу трех человек из ордена. Раньше ему доводилось только один раз сталкиваться с монахами.
Этот человек, брат Никодим, приезжал на факторию Булла, вел какие-то записи, опрашивал старателей, но особенно стремился установить контакт с проводниками-туземцами. Было это четыре новолуния назад. Тогда контакт явно не заладился. Брат Никодим пробыл на фактории всего несколько дней. Сам Булл не очень-то радовался этому визиту, да и никто из старателей.
Эхо, командор-предстоятель, брат Филипп и брат Даниил слушали рассказ Валахина в его доме, куда отправились все вместе от храма святого Века.
Здесь, в деревне, монахи жили уже третий день, бесконечно дивясь умениям деревенских жителей и простому быту, их благолепным речам. Пораженные и преображенные всем испытанным и увиденным, они были не только растеряны и смущены, они, как дети, внимали каждому слову каждого жителя-- от ребёнка до старика. Они поведали Велеху о жестокой выходке дель Корхедо в его вооруженном лагере, о его безумном желании вести войну с Лесом.
Велех узнал также историю исчезновения из корабля-замка человека по имени Рикардо Боркас и дриады Сень. Велех был поражен, узнав о том, что, по словам его гостей, Рикардо Боркас был убит, что их техника позволила установить у него следы смертельного пулевого ранения в сердце, после которого никто выжить не мог. Однако... Однако вот оно, это сердце воскрешенного человека, точней феба...
В ответ на эти рассказы монахов Велех признал, что о ближайшем возвращении Эхо, узнал от Разговорного дерева. Лес передал ему время и место прихода нового феба . Все происходит неслучайно. Потом был Мой Филин, совместный полёт к храму Века и вот, наконец, всё сложилось. Они здесь. Они вместе.
Они обязаны помочь Лесу принять решение о самозащите. Лес ждет. Всадники не должны пройти, и время смуты требуется остановить как можно быстрее.
– Скажите, – Бризард с наслаждением прихлебывал из чашки ароматный настой, местный чай, приготовленный Велехом для гостей. – Почему вы называете всех врагов Леса всадниками? Я уже неоднократно слышал это слово, и никак не могу понять, почему всадники? Разве они используют каких-то ездовых животных?
– Я могу ответить, – сказал Эхо, – если позволишь...
– Да, мой феб, – Велех вовсе не подобостраствовал, просто так он выказывал уважение своему другу.
– Я знаю эту историю от дриад. Они хранили её долгие века. Они были первыми детьми леса, его возлюбленными дочерьми, и таковыми остаются до сих пор. Некогда Лес назывался Садом. Ему принадлежало множество миров, живущих, как одно целое. Он рос и расселялся на новые планеты, и всюду он приносил благоденствие и гармонию, звёздные бездны никогда не были препятствием для него. Так, по-видимому, Сад достиг тех диких и суровых миров, где обитали люди.
Дриады посвятили их в тайны Сада, и люди расселились по всем древесным планетам. Проходя через звёзды, люди получали первое посвящение мудрости. Второе посвящение состояло в жизни под сенью Сада. Третье посвящение – в слиянии с дриадами и рождении первых фебов. Не во всех мирах путь этот был принят, и не везде он воплощался одинаково.
На древней Земле люди истребили дриад и ключи к Разговорному Дереву. Искусство перехода через звёзды было утрачено. Сад выродился, утратил прежнюю духовность. Последние фебы покинули Землю очень давно. Люди стали строить техническую цивилизацию. Они вышли в космос, и через несколько десятков веков смогли достигать первозданных планет Сада. Эти вторичные поселенцы вели себя отвратительно. Как быстрые завоеватели и покорители, внедряющиеся в Сад... Всадники! Они седлали не только быстрых животных, но и свои машины, свои планетолёты, они стремились оседлать всю природу.
Вмешивались в то, в чем ничего не смыслили, а если даже чему-то и учились, то только поверхностному, как и все их законы, которым они следовали. Культура Сада, религия Сада, если хотите, была им чужда, они всё меряли только одной мерой – мерой выживания, мерой экспансии. Но Сад, или Лес, как нам более привычно его называть, научился защищаться, притом самым естественным для него образом...
– Что вы называете естественным образом, феб Эхо? – брат Филлип, обычно всегда такой смирный и сдержанный, явно горел желанием получить самые сокровенные ответы на все, что его интересовало.
– Лес не воюет. Он изгоняет, выселяет всадников в отдаленные пустые миры, даруя им надежду измениться, переосмыслить себя и продолжить жизнь.
Объяснение Эхо поразило монахов.
Сидя здесь, в простой с виду, бесхитростной обстановке деревенской хижины, где признаки цивилизации прочитывались лишь в своём первозданном облике и были минимальны: стол, табуреты, полки на стенах, плетеные циновки, лежанки, деревянные чаши (все, впрочем необычных форм, в которых приложение рук человеческих лишь угадывалось, так, словно большинство этих предметов было взято у природы просто как находки, не вырвано насильственно, а именно гениально довершено).
Сидя здесь, в центре этого сакрально-космического Леса, изучение которого для них, для их аналитических методов, лишь приукрашенных идеей некой Харизмы, оказалось пустой тратой времени.
Слушая двух людей, один из которых перешагивает светогоды в считанные секунды, а другой способен видеть мир глазами птиц и слушать образную речь деревьев, осознавая всю катастрофическую апокалипсическую разницу между собой, между всеми своими подневольными атрибутами и этой ясной, непостижимо древней, искусной сверхчувственной жизнью, они, истинноверующие технологи просвещённой религиозной культуры, были повергнуты в харизматический шок, коллапс, и вместе с тем, они принимали участие в евхаристии своего перерождения, того самого, часть которого открылась им во время моления о воде и во время моления при храме Святого Века...
Бризард, чье лицо вдруг просияло чудесной, но ещё не подтвержденной догадкой, задал вопрос, который, по его убеждению, касался чего-то крайне важного для составления всей мозаики своих новых мироощущений:
– Велех, вы упоминали в рассказах о том, что часть мужчин вашей деревни лесорубы. Но я не заметил у вас никаких изделий из металла, ни ножей, ни топоров, и всё же такое ремесло вам знакомо. Как все это обьяснить?
Велех задумчиво посмотрел на Предстоятеля, потом взял одну из чашек со стола и сжал её в пальцах обеих рук. Взгляд его на мгновение остановился...
В янтарной радужке появился зелёный оттенок. Чашка, повинуясь неслышному приказу, поплыла, вытянулась, меняя форму на глазах ошеломленных монахов. Теперь она больше напоминала маленький удлиненный кувшин, ещё через секунду-другую она распалась напополам: обе половинки упали на стол – срез выглядел настолько ровным, будто был сделан циркулярной пилой и отполирован...
– ....!
– ....!!
– ....!!!
– Дерево никогда не бывает мертво, даже когда лишается корней и принимает форму предмета. В наших деревнях живут не только лесорубы, как вы их называете, но и лепщики, ваятели, зовите, как вам больше нравится.
– Это чудо, братья, чудо! – только и смог вымолвить Предстоятель. В глазах его стояли слёзы.
Эхо с хитрецой посмотрел на Велеха
– Вот не знал, мой феб, что у тебя есть такие способности. Честно говоря, ты мне их никогда не демонстрировал. Ни ты, ни Век, никто в деревне. Не доверяли, значит?..
– Все узнается в своё время, мой феб. Ты теперь это знаешь ещё лучше ме-ня, разве не так? – ответил Велех со значением.
– Да, знаю, – согласился Эхо. – Но, может быть, ты сможешь расплавить вот это? – Эхо закатал правый рукав своей кожаной куртки, подаренной монахами ещё на корабле-замке, – Этот ваш надсмотрщик мне изрядно надоел...
Предстоятель схватился за голову.
– О, Господи, я совсем забыл о нем, совсем забыл! Простите нам наше усердие, феб Эхо, надеюсь, пребывание в замке не выглядело для вас, как тюремное заключение? Знаете, наш орден и раньше считался прогрессивным религиозным объединением... Но теперь многое изменится к лучшему,я уверен...
– Считайте, что я принял ваши извинения, однако, скажите, как избавиться от этой штуковины?
– О, это сущий пустяк. Металл запрограммирован на молитву, простую молитву. Позвольте мне, – Бризард взял Эхо за руку, холодный металл браслета поймал его лицо в отражении. – Отче наш, – стал наговаривать Предстоятель, – иже еси на небеси. Да святится имя твоё, да пребудет царствие твоё... и ныне, и присно и вовеки веков, аминь! – мнемометалл мультиквантового индикатора стек прямо в ладони Тита Варфоломея. – Если он работает в режиме видеосканера, нас смогут найти наши братья в корабле-замке, и они прилетят за нами. Главное, чтобы они знали, что мы живы.
– Выходит, у вас, монахов, тоже достаточно своих чудес, – сказал Велех задумчиво.
– О нет, мой феб, – вздохнул Предстоятель с искренней долей самоиронии. – Это не чудо, это технология нашей цивилизации, пусть даже очень изощренная и умная, но с вашими руками её не сравнить, поверьте.
* * *
Тем временем, за пятьсот километров от деревни Велеха Валахина трем монахам Первому брату Константину, брату Альфонсо и Никодиму удалось-таки расшифровать сигнал мультикванта.
Положение корабля-замка становилось отчаянным: генератор силового поля давал уже вторую холостую попытку... Спешную герметизацию оболочки и броневую драпировку завершили успешно. «Святая Месса» с её безумным командиром отправляла ракету за ракетой. Корабль-замок трясло от взрывных волн. На месте ещё недавних мирных полей образовалось две воронки. Воронки вокруг корабля выглядели как ров. Лес в границе с береговой низменностью горел...
– Медицинский отсек, что у вас там? Почему молчите? Есть тяжело раненые среди братьев? Служба наблюдения: сколько людей скрылось в лесу? На катамаране восемь человек,да, я помню... Уходят в открытый океан, спасаются... Слава Богу! Господь Вседержитель, что творит этот вандал! Брат Никодим, включите антигравы на мягкий подъем. Брат Альфонсо, почему до сих пор нет поля? Я знаю, что Дель Корхедо блефует. Корабль ему нужен целым, но рано или поздно он может изменить планы...
– Приор Константин, глядите, есть расшифровка сигнала индикатора... Замок, транслируй изображение... Я вижу... Но это же... Это же Предстоятель, он держит наш мультиквант прямо в ладони! Брат Эберхард не соврал, Предстоятель жив. Рядом с ним тот человек, у которого был браслет... Но как!? Как они оказались вместе? Это нам предстоит узнать позже... Если Предстоятель жив, значит Провидение...
– Оставьте Провидение в покое, брат Никодим, что с генераторами? Замок, ты проверил все связующие элементы?
– Воистину! – отозвался голос – Силовое поле установлено. Закачка сто два процента.
– Хорошо! Пусть будет так... Замок, на счет семь дашь ускорение и рассчитаешь предварительную траекторию. Выходим в космос, летим к звездолёту, братья во Христе. Это не наша война, но я боюсь, что очень скоро она станет и нашей!
* * *
Новое око Сада медленно всплыло к самой макушке своего древесного жилища.
Аккуратно попробовало его на прочность. Узорчатые корни лукошка были крепки, но не настолько, чтобы помешать ему уйти, если оно того пожелает. Для этого не нужно было спрашивать разрешения Разговорного дерева.
Око чувствовало в себе способность преодолевать любые преграды. Мощь которую оно в себе ощущало, была так сильна и объемна, что око просто и легко отдавало её всему окружающему и не замечало потери. Это было любопытной игрой – чувствовать как свою собственную энергию всё живое, всё растущее, бегающее, летающее, текущее, ползущее. Все такое же, излучающее, мощное и крепкое, всё, говорящее с ним на одном языке.
Око ничего не забыло. Оно знало, что ещё совсем недавно было человеком, особенным человеком – однажды прошедшим через звёзды и вернувшимся сюда, человеком, умевшим любить и родившим своё продолжение, пожертвовав собой ради этого продолжения...
Время забытья между прошлой жизнью и этой новой оболочкой казалось просто сном, и если начало сна видел ещё человек-феб, то окончание уже видело Око, заключенное в древесной колыбели. Когда око было человеком, оно называло эти колыбели храмами Леса и поклонялось им, не зная до конца их природу, но понимая великую связь всех жизней.
Когда Око стало фебом, оно странствовало в своём огромном доме и видело не меньше сотни таких же колыбелей вблизи других деревень или в диких глубоких чащах на окраинах земель, в горных лесах. Тогда оно могло общаться с подобными ему на звуковом языке жизни, и не только на нем.
Око всегда и всему училось. Так оно взращивало в себе любовь и передавало её другим, делая слабых сильными, делая сильных мудрыми, делая мудрых добрыми... И вот оно стало самим собой. Но что-то неотступно подсказывало Оку, что и этот возврат к себе не последний, будут другие преобразования и новые сакральные сферы.
Нужно ждать и зреть, а до тех пор излучать и принимать такие же волны, как у него – иногда просто разноцветные и тёплые, иногда смысловые, лишенные привычных цветовых измерений, но от этого не менее видимые и понимаемые.
Оно, Око, будет стараться отвечать всем волнам и даже голосам тех чужаков, которые появились здесь несколько дней назад, приходящим к нему с неизменным постоянством и читающим про себя свои странные, повторяющиеся, но очень искренние послания... (продолжение следует...)
Часть третья
ЧАСТЬ III. ИСКУПЛЕНИЕ
* * *
«Адмирал дель Корхедо на взводе...» – так, или почти так, выражали своё отношение к психическому состоянию первого кельтарийского конкистадора некоторые из его ближайших подчиненных.
Главная причина постигшего дель Корхедо расстройства состояла в невозможности, теперь уже в явной невозможности добраться до арсеналов ордена. Закупать оружие в городе он не мог по причине банального отсутствия средств. Личный капитал адмирала исчерпался ещё месяц назад. А поскольку платить наемникам так или иначе было нечем, единственным упованием могли оставаться посулы будущего раздела территорий Леса, разрешением безнаказанных грабежей и присвоения имущества и без того разорённых факторий.
Во избежание слишком быстрого раскола своей армии, адмирал создал отряд внутреннего надзора, в полномочия которого входило отследить кризисные ситуации и настроения в среде «шакальих детей». И если среди бывших старателей находились недовольные или бунтари их обезоруживали избивали и прогоняли в дикий Лес, либо наооборот из него – в город.
Изгнанным в город везло больше, с точки зрения тех, кто оставался в действующих рядах армии адмирала.
Адмирал был на взводе ещё и потому, что противник, согласно канонов стратегии, выжидал, и выжидал загадочно, необъяснимо.
Первый конкистадор Кельтара обычно не устраивал длительных военных советов, ограничивался короткими совещаниями с адъютантами и старшими офицерами взводов.
Бывшая фактория Клавдия Булла, расширенная недавним пожаром, приобрела статус базы и центра расквартировки большей части армии Дель Корхедо. Согласно последнего учета, в боевых рядах адмирала насчитывалось чуть менее шестисот человек, при этом примерно половина этого количества размещалась на фактории, и ещё столько же в сопредельных районах.
Около пятидесяти грузовых джипов, переоборудованных под легкие транспортеры на восемь посадочных мест каждый, являли собой особый предмет гордости адмирала.
Бывшие домики старателей теперь, естественно, представляли из себя бараки. Четыре полевых кухни с персоналом поворов-андроидов работали рядом с опреснительной установкой, двумя десятитонными цистернами и душевыми комплексами, тут же располагались и электрогенераторы.
Планетолет, окружённый колючей проволокой и тремя блокпостами, занимал самое почетное место, на давно утрамбованном сотнями ног плацу в центре фактории. Площадки для физических тренировок примыкали к лесу, и со всех сторон ещё с десяток блокпостов перекрывали все возможные подъезды к базе.
В сущности говоря, армия кельтарийского конкистадора последние дни изрядно скучала, энтузиазм первых месяцев поиссяк, дисциплина если не разваливалась благодаря отряду внутреннего надзора, то во всяком случае, образцом не блистала; контрабандное пойло проникало на базу старыми проверенными по старательской практике путями, его выменивали на границе леса у латифундистов и торгующих горожан, выменивали, что хуже всего, на разный базовский инвентарь, изредка на свежую древесину, которая не поддавалась порче и могла держать свои нормальные качества несколько дней.
Вслед за пойлом на бывшей фактории стали появляться и женщины-андроиды, которых, разумеется, умело прятали и маскировали местные кибер-сутенеры. Такие покупки должны были стоить весьма немалых денег, а весьма немалые деньги могли иметь только очень хорошо «разжиревшие» старатели, хоть и бывшие, но преуспевшие, а бывшие и преуспевшие в большинстве своём составляли офицерскую верхушку армии.
Все эти и тому подобные «телодвижения» и «накопления» не были тайной для дель Корхедо, ему и в прошлом приходилось мириться с армейским неформалом, видя в нем неизбежную обратную сторону всякой хорошо поставленной человеческой системы. Армия же представляла из себя одну из самых древних систем мобильной власти.
Взведённость адмирала носила скорей номинальный характер, на самом деле отец «шакальих детей» тщательно оценивал ситуацию, думая о времени «ч», назначение которого он сам давно сделал и теперь искал какой-то только ему понятный знак, то ли в походке солдат, то ли в голосах адъютантов или их мимике, в чем-то ещё более щепетильном и менее поддающемся обычной логике...
Совещание с адъютантами сегодня было на редкость коротким, в отличие от того резюме, которое первый конкистадор произнес со всей значимостью момента:
– Верные мне вассалы Бенвенутто, Джованни, Кармелито и Фернандо, были лучшими из лучших, преданными из преданных, и вы, я, надеюсь, останетесь таковыми до победного окончания нашей войны. Трусливые горожане Кельтара, эти первопоселенцы, которые только и думают о своём брюхе остались в стороне от нашей великой освобобительной акции. Злобные и коварные монахи ордена Спасения, чьи арсеналы остались вне досягаемости наших справедливых интересов, постыдно бежали с планеты, решив дожидаться своей судьбы на орбите, где, конечно, спустя некоторое время, эта самая судьба, в нашем с вами лице, их и настигнет ... Но это дело будущего.
Сегодня наша армия выдвигается в общее тотальное наступление. Ровно через пятнадцать минут вы отправите приказ по всем нашим лагерям и укреплениям о приведении армии в полную боевую готовность.
Будем продвигаться вглубь Леса. Передовые отряды на джипах, следом пехота, я на «Святой Мессе» буду облетать маршруты внедрения и корректировать все действия. Наносить противнику максимальный урон: уничтожать деревья выжигать папоротник и травы... Пехоту поддержать тягачами. Химическое выжигание не применять. Туземцев, если попадутся, отсекать огнем.
Оказывающих сопротивление в плен не брать. Обо всем подозрительном докладывать мне лично. Приора Эберхарда в наручниках доставить на борт «Мессы».
Со мной на катере будешь ты, Бенвенутто. Кармелито, Джованни и Фернандо, в вашем подчинении все наземные силы. Общее начало наступления – полдень. Все детали и частные инструкции обсуждать в прямых сеансах связи. Приступайте...
* * *
Ночью Велех Валахин очнулся от забытья, которое уже многие годы служило ему заменой сна. Монахи спали на циновках в гостинной комнате. Эхо нигде не было. Судя по всему, он вообще не ложился спать.
Несмотря на привычную мягкую прохладу в доме, Велех чувствовал, что всё его тело в испарине, как при сильной жаре. Зачерпнув медовой воды из кадушки, Велех жадно опустошил ковш, выдернул из связки сушеных трав лист Бодрящего дерева, растер его в мелкую пыль и, припудрив ею лицо и волосы, вышел во двор...
Водоловы, как всегда, подобрали ветки, давая свету луны пробиться к земле. Деревня спала, или делала вид, что спала крепким сном: редкие дымки от печей курились над моховыми крышами домов. Бледно-алый свет сотен лиан-ночниц, растянутых между сельских водоловов почти по всей деревне, придавал ночной картине лесного поселения нереальный, призрачный и удивительно красивый вид. Ночницы светились не во все времена года, а только в период своего цветения – два месяца в году. Алые ночи... Время любви и сбора медовых вод. Так было сотни лет на Кельтаре, и сотни лет назад дриады научили людей различать все сути Леса, использовать их, сохраняя равновесие и не причиняя вреда.
Сотни лет кельтарийцы не знали войн.
Не все эти века люди вели себя одинаково дружелюбно, но пожелавших властвовать, карать, истреблять или, более того, присваивать себе земли, угодья или же жизни других людей Лес не любил. А нелюбовь его обрекала отщепенцев на одиночество. Но даже в таком одиночестве всегда оставался путь для настоящего Совершения. И те, кто был наказан одиночеством иногда возвращались, через многие годы, совершенно другими, претерпевшими, лучшими...
Эхо не пришлось искать по деревне – он сидел там, где всегда любил исполнять танец рук Век Валахин. Велех сел рядом.
– Вчера я говорил с женщинами в деревне... Они боятся за свои семьи. Огромная и злобная смута прорывается в Лес. Всадники дель Корхедо. Их сотни. Организованных, с молниеносным оружием... Что ты видишь, мой феб?
– Сейчас ночь. Завтра с утра они продолжат свои истребительное наступление, – ответил Эхо. – Через две, максимум через три луны они будут здесь. Деревня должна защищаться. Есть ли у вас саженцы огнецвета?
– Ты шутить, мой феб. Даже если мы отправим за огнецветом всех мужчин, на поиски страж-дерева уйдет неделя, а то и две...
– Как жаль, что вы не приучили его расти поблизости от домов...
– В этом не было надобности. Никогда не было. И потом огнецвет может быть опасен в большом количестве, он высушивает водоловов.
– Да, я знаю, – согласился Эхо с сожалением. – Значит, мы так действовать не сможем.
– А как сможем?
– Давай решать, Велех, ты ведь тоже феб. Давай решать.
– Я не проходил через звёзды, я не умею летать как ты, но у меня может быть множество глаз, ушей, ног и ветвей. Я могу говорить с Веком. Я могу со-брать ещё пять, шесть таких же, как мы. Фебы из других деревень могут прийти сюда через день-два, некоторые наверно быстрей. Скажи мне другое...
– Скажу, если знаю, – ответил Эхо
– Почему бездействует сам Лес? Мы ведь часть его воли, разве не так?
– Так, мой феб.
– Выходит, что он ждет момента, когда мы её проявим, и тогда он пребудет с нами. И защитит себя для нас.
– Ты совершенно прав. Нужен толчок, какое-то движение... Поэтому я думаю о том, что сделаю сейчас...
– Я догадываюсь, Эхо.
– Ты со мной?
– Нет, – Велех покачал головой. – Я отпущу с тобой Моего Филина. А завтра утром я всё-таки уведу женщин с детьми в деревню древесных ткачей. Потом вернусь и буду тебя ждать. Мужчины и эти трое монахов, мы на всякий случай приготовим сети-вертушки...
– Боюсь тебя разочаровать, Велех... Сети против бластеров и штурмовых гранат – это слишком для любой, даже очень неравной войны! Нет, Велех, мы должны избежать кровопролития. Именно этим я и займусь сегодня.
-– Как ты это видишь?
– Я предложу Дель Корхедо и его армии полную и безоговорочную капитуляцию, всей до единого человека, и ещё побуду некоторое время неуловимым призраком, погоняю его солдат до рассвета.
– Когда ты идёшь?
– Сию же минуту.
– Хорошо. Я уже могу не бояться за тебя.
– Можешь, – Эхо встал с земли и спокойно пошёл в сторону ночного Леса, к окраине деревни.
Ровно через пять минут он, слегка разогнавшись, взмыл в одну из прорех между кронами водоловов и полетел над темным океаном Леса. Голубоватая луна Кельтара напомнила ему своим переливчатым мягким светом луну другой безумно далёкой отсюда планеты.
По-правде говоря, солдаты Дель Корхедо хоть и ринулись в «бой» стремительно и слаженно, однако чувство первого дня наступления во второй день сменилось некоторым суеверным страхом.
Воспринимать Лес, как своего врага, со спокойной совестью удавалось далеко не всём, и это обстоятельство так или иначе сказывалось на настроении захватчиков. За два дня армия первого конкистадора прошла шестьдесят километров от фактории, одним мощным рукавом врезались передовые отряды, следом за которыми лазерные косильщики капитанов Кармелито Варгуса и Джованни Парпалио прорубили и расчистили просеку, ставшую, по сути, дорогой, ведущей в неизвестность. Могучие зелёные «трупы» противника, истекающие мертвым соком, усеяли многометровую полосу вторжения, и чём-то эта ужасная картина напоминала поваленное домино.
Смутное ожидание чего-то непредсказуемого пугало бывших старателей. Пугало не только это, пугало абсолютное молчание Леса, отсутствие зверья, отсутствие съедобных плодов и воды. Даже горячие минеральные источники, стягивающиеся в мелкие речушки и стоячие озерца, исчезли, ушли под землю или выпарились. Передвижным опреснительным установкам попросту нечего было опреснять.
Странным образом, но Лес вокруг армии вторженцев из щедрого и богатого, пусть и врага, превращался в скупого и нищего, подобно пустыне, он предостерегал, он предупреждал безжалостных чужаков о чем-то грядущем и безжалостном уже для них.
Не меньше, чем на три километра растянулась по просеке ночная стоянка армии адмирала; спали солдаты в наскоро поставленных походных палатках, дежурные костровые и вахтенные замыкались в кружок по пять человек. К ним, через определённые интервалы времени, добавлялись обходчики с фонарями и карабинами, медленно курсировавшие вдоль просеки. Обходчики проверяли технику, тягачи и джипы, оружейные палатки и общий порядок на ночёвках.
Командование обходчиками взял на себя Фернандо Раски и Мигель Лакрузо. В составе двух групп, патрулирующих этой ночью, они пробивали тропинки среди деревьев, поваленных на некотором расстоянии от просеки. Иные из крон этих поваленных деревьев мощью своей напоминали запутанные пещеры, где роль сталактитов и сталагмитов выполняли ветви, их узлы и спайки, и вечные спутницы всех деревьев Кельтара – лианы. Яркие фонари обходчиков шмыгали во все стороны. Патрульные осторожно перходили через древесные преграды, переговаривались вполголоса. Обе группы, встретившись на одном из участков просеки, разминулись считанные минуты назад... Внезапный шум, крики и взблески бластеров донеслись со стороны ближайшего
лагеря...
– Всем остановиться! – приказал Мигель Лакрузо, – залечь и приготовить оружие!
Многочисленный топот солдатских ботинок отметил направление бега или какого-то преследования.
– Выключить фонари! Меднолоб, у тебя есть световая граната, приготовь её на всякий случай. Что бы ни было, огонь не открывать. Не хватало нам ещё своих в суматохе укокошить...
Меднолоб ничего не ответил своему капитану, но судя по шелесту папоротника, стал продвигаться вперед ползком. Крики и топот приближались. Лакрузо, воспользовавшись секундной паузой, отхлебнул из припрятанной фляги пойла, вздрогнул и протер глаза. Фигура Меднолоба высветилась в просвете между ветвей кроны. Что-то мощное и крылатое ударило его сверху. Меднолоб упал...
Со стороны бегущих полоснули лазеры, посыпалась кора, листья. Меднолоб бросил световую гранату... Лакрузо машинально зажмурился, чтобы не получить световой шок в первые мгновения, но тут же открыл глаза. Граната продлённого действия работала как остановленная во времени фотовспышка. То, что происходило сейчас в этой сфере света, так же казалось замедленной съёмкой...
Вся команда Лакрузо, и он сам, стояла на ногах. Двое целились карабинами некое светло янтарное пятно, висящее в воздухе. Пятно продвигалось и через две-три секунды разделилось: в одну сторону человек, в другую – крупного размера филин. Лакрузо стал поднимать руки как раз в тот момент, когда филин бросился на него, и капитан понял, что падает
навзничь.
Человек тем временем снова, став янтарно-призрачным, резко остановившись в воздухе, подозвал птицу, и оба они стали подниматься вверх, словно всплывая из причудливого пузыря-аквариума. Затрещали карабины. Очереди ушли в крону, в небо, в темноту. Уже в темноту. Действие световой гранаты закончилось.
– Огонь! – запоздало крикнул Лакрузо и в ту же секунду оказался под лучами не мене десятка фонарей. Солдаты из лагеря, обходчики Фернандо Раски, и его собственная команда в явном недоумении освещали лежащего капитана.
– Вы живы, капитан? – вопрос Меднолоба возмутил Лакрузо до глубины души.
– А что, меня, по твоему, убили, идиот?! – ответил он вопросом и сплюнул.
Меднолоб отёр вспотевшее лицо и пожал плечами.
– На вас напал один из призраков..
– Вы тоже это видели? – Лакрузо обратился к воякам из лагеря. – За кем вы гнались?
– Туземец. Это был первый туземец, которого мы видели, синьор...
– Летучий туземец! – подхватили остальные. – Он напал на одного из наших костровых, и ещё он завел два наших джипа, разогнал их и столкнул друг с другом.
– Это произошло чуть раньше, – поправил один из солдат.
– Кто же управлял вторым джипом? – спросил Лакрузо. – Филин что ли?
– Мы не знаем... Но птица, большая птица летела вместе с ним.
– Хорошо. Возвращаемся вместе в ваш лагерь. Где капитан Раски?
– Возле костра...
Возвращение капитана Лакрузо в лагерь затянулось ещё как минимум часа на четыре.
Переполох устроенный летучими призраками охватил всю просеку, все лагеря и места ночевок армии дель Корхедо. Ночная тревога подняла на ноги и самого адмирала. Радиосообщения о нападении неуловимых и неуязвимых туземцев, о множественных потерях техники и боеприпасов, взорванных и расстрелянных в пустоту, потрясали эфир фактории с периодичностью в пять минут.
Изрядно попинав своего пьяного ещё с вечера адъютанта Бенвенутто Санчеса, обнимающего голую, но отключенную андронессу прямо на полу капитанской рубки «Святой Мессы», дель Корхедо поднял планетолёт в воздух, и, включив прожектора, на низком бреющем полёте, внедрился в просеку. Мысли первого конкистадора, будь они озвучены в эти минуты, не рискнул бы прокомментировать даже вездесущий, всепонимающий, и, по большей части, всеядный корабль.
Избитый пьяный Санчес ползал по рубке и, время от времени, натыкаясь на тело андронессы, в ужасе то отшатывался от него, то с причитаниями «сейчас, мой адмирал», «я здесь, мой адмирал» пытался на неё влезть... Дель Корхедо уже не обращал внимание на адъютанта, вёл планетолёт на ручном управлении и неотрывно смотрел на обзорный экран.
Внизу, в просеке, кипела настоящая битва. Солдаты короткими перебежками перемещались по дороге, отстреливаясь в сторону поваленных деревьев. На стоянках горели джипы и палатки, ревели заведённые тягачи, и опять-таки, ползли к лесу, бессмысленно загребая своими манипуляторами-бивнями поваленные деревья... В одном месте адмирал заметил, как обезумевшие солдаты вели перекрёстный огонь, не видя друг друга, стреляли друг в друга под покровом ночи... Световые гранаты вспухали то справа, то слева, словно огромные шаровые молнии...
Облет позиций продлился не менее часа, наконец, когда голос компьютера озабоченно сообщил, что по обшивке планетолёта ударило несколько пулевых очередей, адмирал развернулся и принял решение возвращаться на факторию.
Настойчивые попытки связаться по радио с Кармелито Варгусом и Джованни Бенуньо Дель Корхедо отложил до утра.
Утром, непременно утром, он устроит обстоятельную разборку всех событий. Соберет совет адъютантов и выдаст им по первое число.Даже за каплю дезинформации, за кроху оплошности...
Когда дежурный офицер гарнизона фактории и блокпоста при месте посадки планетолёта отдал честь адмиралу и уже собирался о чем-то спросить, дель Корхедо, первый конкистадор, бросил на него такой сатанинский взгляд, что офицер невольно
отшатнулся...
– Вытащите из катера синьора Санчеса, оттащите за ограждение, облейте тремя ведрами холодной воды. Если будет сопротивляться, сломайте ему пару ребер прикладом. Я разрешаю!
– Слушаюсь, мой адмирал!
– Там ещё эта... андронесса. Включите её и приведите ко мне.
– Слушаюсь, мой адмирал!
– До восьми утра ко мне никого не впускать, ясно?
– Ясно, мой адмирал. Больше никаких приказов?
– Никаких!
– Могу я узнать, что за канонада доносится из леса?
– Боевые учения.
– Ночью?
– Да, боевые учения ночью. Что вас удивляет, офицер?
– Простите, мой адмирал... Но вверенный мне гарнизон беспокоится...
– Это я, офицер, буду приказывать беспокоиться вашему гарнизону. Вам ясно?
– Так точно, мой адмирал! – офицер отдал честь.
Дель Корхедо слабо кивнул и направился к домику ставки своей же домашней расквартировки. Зайдя в темную комнату и не зажигая свет, адмирал плюхнулся в любимое кресло...
Эхо смотрел на первого конкистадора из самого темного угла комнаты. Мой Филин на плече феба, казалось, заснул, но это только казалось. Глаза Велеха Валахина и его воля не спали всю эту ночь.
– Адмирал! – позвал Эхо громко.
Дель Корхедо взвился...
– Кто здесь, черт возьми?!
– Адмирал, – повторил Эхо, – у меня совершенно нет желания и времени объяснять вам всю вашу несостоятельность и ничтожность. Отведите свою армию за пределы Леса, расформируйте и отпустите людей. Вам не выиграть этой войны ни сегодня, ни завтра, никогда.
– С кем я говорю? – Дель Корхедо не узнавал собственного голоса, холод бежал по его спине и ногам. – Покажись, туземец... Как ты сюда попал? Как ты прошел охрану? Ты наемный убийца? Как твоё имя?
– Меня зовут Эхо, и я здесь не один. Мой филин, скажи что-нибудь.
– Меня зовут Эхо! – повторил Мой Филин хриплым гортанным голосом и с шумом захлопал крыльями.
Дель Корхедо рванулся к двери, но Мой Филин опередил его, отогнав адмирала к темному проему камина и полузашторенному окну.
Мой филин с гулким уханьем описал круг в комнате и вернулся на плечо феба. Эхо подошел к столу заседаний и сел на один из высоких табуретов. В полусумраке близящегося рассвета адмирал мог разглядеть только причудливую фигуру слитых вместе человека и птицы.
Адмирал хорошо знал вкус страха. За всю свою прошлую жизнь ему доводилось дегустировать немало разных деликатесов этого чувства, разных приправ к нему, но теперешний его страх обладал чем-то особенным: дель Корхедо казалось, что в его кости наливают жидкий азот...
– Вы угрожаете мне и моей армии... Какие у вас для этого аргументы?
– Вам мало того, что происходило сегодня?
– Да, мне мало. Дайте мне другие основания.
– Они у вас будут адмирал.
– В чем же они?
– В том, что к утру у вас не будет армии. Просто не будет. Лес, мой великий господин Лес, заберет всех. У вас останется только бесполезная техника и ни одного человека.
– Вы сумасшедший, синьор Эхо!...Подождите-ка, я слышал ваше имя. Наш пленник, из этих святош, приор Эберхард, рассказывал о человеке, которого они держали в своём замке и изучали. Вы не настоящий туземец...
– Я – настоящий посланник Леса, адмирал. И сейчас я передаю вам его волю. Она такова и другой не будет.
– Бросьте, синьор Эхо... Вы просто человек, хоть и очень опасный. Ну, так знайте, завтра я найду ваше гнездо и не только ваше... Если не завтра, значит послезавтра, Кельтар будет моим!
– Ошибаетесь, адмирал. Послезавтра вас уже не будет на Кельтаре. Это последнее, что я хочу сказать.
– Вы так убеждены в своей неуязвимости, синьор Эхо! Может быть, вы расскажете мне, как собираетесь покинуть этот дом незамеченным для моей охраны?
– Это смешно, адмирал. Я и Мой Филин остались неуязвимы для тысячи пуль ваших всадников. Я проверил ваш камин... у него широкий дымоход, вполне хватит для нас обоих. Но сейчас я не склонен к эффектам, поэтому мы уйдем через дверь... Я знаю, что никакой тревоги вы подымать не станете. Тревога будет звучать в вашем мозгу ещё примерно часа два. Это всё время, которое великий господин Лес оставляет вам!
– Клянусь клятвой звёздного офицера, мальчишка, я перемолочу твой великий Лес на опилки! А тебя и твоего филина посажу на цепь в одной клетке!
Эхо вздохнул, а Мой Филин угрожающе развел крылья, но слетать с плеча друга не стал. Эхо погладил птицу.
– Успокойся, Мой Филин, – сказал он мягко. – А вам, адмирал, я хочу ска-зать одну истину, которая посильней любых угроз. Мне жаль вас, старый заблудший человек. Всей своей судьбой вы сами себе сотворили клетку... Но самое ужасное, что вы затащили в нее не одну сотню таких же обманутых и заблудших, извращенных жаждой власти и наживы. Призовите к себе приора Эберхарда, пусть он отпустит ваши грехи, если сможет. Но и он не сможет этого синьор дель Корхедо. Вы один искупите их сполна, но не здесь и не скоро. Прощайте!
Когда Эхо открыл дверь в освещенный тамбур, и лишь на секунду повернул голову, чтобы увидеть глаза адмирала,– он увидел тихо, беззвучно плачущего старика. Старик глотал слезы и презирал себя за эту слабость, неистово презирал. По-другому он не умел.
Феб Эхо и Мой Филин застали рассвет в полёте.
«Белые птицы оазиса», – так когда-то называл людей своей деревни Век Валахин, – снова вышли на стражу, снова были в ожидании прихода всадников. Они готовы были пожертвовать собой, но не отдать деревню на разорение. Не вооруженные ничем, кроме того, что не нуждалось в подсчете и сравнении, без пресловутых сетей-вертушек, с единственной отвагой стоять до конца, даже если их начнут сметать и уничтожать друг у друга на глазах. Лес помогал им всём, он давал им эту странную веру, подвергать сомнению которую не стал бы ни один вооруженный до зубов чужеземец.
Впрочем, один всё-таки стал: первый и последний конкистадор Кельтара, адмирал Эстебан дель Корхедо, безумец, потерявший чувство реальности.
Уже не было его армии...
Семьсот человек бесследно исчезло за несколько мгновений через полчаса после восхода солнца. Бесполезные груды оружия, пустые палатки, мертвая техника и ни одного человека в просеке длиной шестьдесят километров...
Все это лицезрел синьор адмирал с высоты птичьего полёта, когда поднял в воздух «Святую мессу» и повел её на очередной, как ему думалось, осмотр боевых порядков.
Для него, закаленного глубоким космосом и войнами во всех её мыслимых видах, травленого атмосферами диких, не терранормированных планет, для него, стратега и тактика, составившего десятки, если не сотни боевых планов и преуспевшего в них, не было страшней картины, чем этот пустой коридор, обрамленный великими деревьями – безмолвными и безвинными воинами непостижимого Леса, вандальская война с которым не могла принести никакого успеха, кроме торжества больному воображению, невежественному рассудку и слепому сердцу.
Адмирал не верил своим глазам. У него дрожали руки и подгибались ноги... Он приказал кораблю включить громкую связь и принялся звать своих несуществующих солдат, приказывал им выйти из непостроенных укреплений, покинуть несуществующие блиндажи, он ругался, называя всех трусами и предателями, надтреснутым голосом он изрыгал проклятья в адрес каких-то уродливых туземцев-фебов, грозился спалить все деревни, какие только сумеет найти...
Он привел в рубку пленного приора Эберхарда и заставил его служить за-упокойную мессу, но когда несчастный брат ордена Спасения прочитал первую молитву, адмирал подскочил к приору и стал бить его по щекам, потом заклеил ему рот пластырем...
Наконец, когда эта волна аффекта иссякла, обычно совершенно не пьющий адмирал осушил полбутылки крепкого пойла, осклабился на ненавистный экран и, как ему показалось в этот драматический момент, взял себя в руки. Злая усмешка заиграла на его лице. Он что-то задумал и решил немедленно начать осуществлять свой план обреченного на одиночество, но ещё не осознающего этого безумца.
– Корабль, включить биосканер в дистанционном режиме, искать всё живое, что бегает и дышит. Исполнять!
Корабль исполнял. Корабль вышел на деревню Велеха Валахина, на Предстоятеля, на феба Эхо, на Белых Птиц Оазиса...
Никто не знал, что в эти же самые минуты ещё один планетолёт ордена, ‘’Евхаристия», был на подлете к той же деревне, и что за капитанским пультом сидел в нем брат Никодим, а за штурманским брат Альфонсо, что вели они свой катер с орбиты Кельтара по маячку того самого мультиквантового браслета, который оставил Бризард в доме Велеха...
Экспедиция по спасению Предстоятеля должна была пройти максимально быстро и продолжиться поисками ещё девятнадцати монахов, сбежавших в лес и ушедших в море во время налета дель Корхедо на корабль-замок.
«Евхаристия» опустилась над Мегадендрарием южней деревни на несколько десятков километров и шла по устойчивому пеленгу. Монахи знали, что Предстоятель жив, и что он, по всей видимости, в одной из туземных деревень находится в качестве пленника.
Пятьдесят взрослых мужчин вышло на окраину деревни, чтобы противостоять волнам смуты, тем самым волнам, которые держали в напряжении всю прошедшую ночь.
Рано на рассвете внук деда Каладина, Хох Каладин, увел женщин и детей в деревню древесных ткачей. Велех Валахин не ночевал в доме, он ушел к Храму Века и просидел там в таинственном одиночестве до того времени, пока не возвратились Эхо и Мой филин. Затем они вместе вернулись в деревню.
Мужчины уже собрались на окраине, обеспокоенные долгим отсутствием фебов. Предстоятель, брат Филипп и брат Даниил уже были здесь среди остальных. Бризард, которому очень понравился семейный ритуал Валахинов всем раздавать пыльцу бодрящего дерева, с удовольствием занимался этим делом. Осеняя всех крестным знамением и раздавая по щепотке пыльцы, он неизменно вежливо кланялся, и говорил что «Господь Сад велик как сама вселенная, и Господь Сад спасет всех».
Как ни странно, эти слова из уст чужака не отпугивали людей, напротив им нравился этот «пестрый», с точки зрения сельчан, проповедник, по-детски наивно вещающий о тех сакральных заповедях, которые для них, лесных обитателей, в большинстве случаев были разлиты в огромном мире их премудрой повседневности.
Феб Эхо и Велех Валахин никаких чревовещаний не допускали. Воля Леса разбужена, и его ответ будет скорым, но люди всё равно должны быть готовы к любым неожиданностям. И неожиданность не замедлила последовать:
Летающий «Бульдог» дель Корхедо появился над окраиной деревни, как изгнанный из Аида Цербер, растерянный и полный злобы, готовый направить её на кого угодно. Однако стоило отдать должное адмиралу – вступать в бой или развязывать конфликт без переговоров он не умел.
Без сомнений, честолюбие первого конкистадора носило-таки благородную окраску. И всё же, проигравший войну, он жаждал мести, жаждал решающей сватки...
– Эй, птицелов, где твоя натренированная птица? Видишь, я обещал найти тебя и нашёл! Так что, будем драться, щенок? Я вижу здесь ещё десятка четыре таких же, как ты. Мне везет... И монахи здесь! Какая приятная встреча... Ты что же, заключил с ними договор? Да, ты преуспел, ты очень преуспел! – голос адмира звучал по громкой связи, звучал раскатисто, но как-то надтреснуто.
«Святая Месса» висела на антиграве чуть выше крон самых высоких водоловов, сельчане смотрели на нее с любопытством, хотя и без страха. Им, очевидно, трудно было представить, что эта штуковина способна изрыгать сущую смерть...
Эхо отстранил людей и вышел вперед:
– Нам всем хорошо слышно вас, адмирал, но чтобы вы услышали меня, не стану кричать, я буду просто говорить. Время, которое я давал вам, истекло. Вашей армии больше нет. Великий Лес Кельтара защитил себя. Он защитил также этих людей, которые стоят перед вами безоружные. Но даже безоружные, адмирал они сильнее всех ваших ракет и бластеров. Эти деревья, которые окружают вас, они сильнее! Эта трава, что под моими ногами она сильнее. Чтобы понять, вам нужно стать такими, как мы. Великий Лес дает вам ещё один шанс, но сейчас времени на раздумия уже нет.
– Я не хочу быть таким, как вы! Я другой, и сейчас я вам это докажу... Предстоятель! Вы помните приора Эберхарда? Для вас он предатель, не так ли? Бризард подошел к Эхо, взял его за руку.
– Это совсем не так, адмирал, – сказал он спокойным и твердым голосом. – Брат Эберхард не предатель, он просто не понял, не разгадал один из вещих мифов Леса...
– Какой ещё вещий миф, что вы несете?
– Миф, который мы имели счастье лицезреть в очевидности. Мы любим брата Эберхарда и нисколько его не осуждаем.
– В таком случае, Предстоятель, я сам осужу его!
Прошла, наверное, одна минута, прежде чем все увидели, как застывший в воздухе планетолёт стал совершать медленный разворот вокруг своего центра.
Ушли в корпус защитные сегменты, и люк-трап грузового отсека открылся. На ступеньках трапа, не держась ни за что, стояли двое: первый брат Эберхард в наручниках, за ним вооруженный автоматическим карабином дель Корхедо...
Предстоятель умоляюще поглядел на Эхо. Эхо обернулся.
Велех, скрестив руки на груди и задрав голову, внимательно наблюдал за происходящим, заметив взгляд Эхо, он приподнял пальцы левой ладони... Потом раздался крик: адмирал столкнул брата Эберхарда с трапа. Сельчане охнули за спиной Эхо и Предстоятеля. Бризард, брат Даниил, осеняя себя крестным знамением, упали на колени...
Приподнятые пальцы левой ладони феба Велеха Валахина означали всё. На какую-то долю секунды очевидцам внизу показалось, что Великий Лес словно бы выдохнул, и по кронам деревьев прошла волна...
Эберхард падал, и гибель его была неотвратима, но, будто по команде, ожил отряд древесных лучников, и те разом выстрелили из невидимых волшебных луков – лианы водоловов, одна за другой, поочередно сверху вниз, стали подставлять падающему свои «стрелы-ступеньки»... И это было новое чудо.
Эберхард, если и ударился несколько раз о гибкие змеевидные тела, безусловно был спасен лианами, мягко прогибавшимися под его весом... Наконец, поняв что происходит, Эберхард и сам умудрился как-то уцепиться за одну из них. Чудо достигло своего апогея, когда, почти у самой земли брат Эберхард прошелся по лианам, действительно, как по ступеням, и сойдя на землю, в слезах стал гладить и целовать одну из своих спасительниц... Приподнятые пальцы левой ладони феба Велеха Валахина легли на правое предплечье ...
Предстоятель, Филипп и Даниил бросились к Эберхарду. Люк-трап грузового отсека «Святой Мессы» закрылся.
Дель Корхедо поднялся в командную рубку, пристегнулся к креслу, приказал кораблю развернуться носом к деревне и передать ему прямое управление всем вооружением планетолёта. На громкую связь он больше не выходил. Сойдя с точки зависания, он круто направил «Мессу» к земле, подобно тому, как это проделывали древние истребители...
Люди бросились врассыпную. Не долетев до земли метров пяти, планетолёт прыгнул как кузнечик вверх метров на сто, выровнял полёт и, наклонившись носом под боевую атаку, стал очерчивать кольцо вокруг деревни. Полоснули кванты лучей лазерных зениток... С нескольких крон посыпались срезанные ветки. Еще одна очередь прошла по нижнему ярусу, последняя, самая длинная, ударила по домам сельчан. Вспыхнул огонь, но прирученные деревенские водоловы потушили его. Дель Корхедо снова набрал высоту и выпустил ракету наугад... Дом Хоха Каладина влетел на воздух.
– Безумец не сдается! – крикнул Велех Эхо, когда тот пытался поднять одного из случайно раненых сельчан.
– Скажи об этом святому Веку, – ответил феб.
– Он сам всё видит и слышит.
– Значит теперь его время...
– Смотрите, мой феб! Я вижу Око! Око вышло из храма! – прохрипел раненый, которого поднял Эхо, обхватив свои плечи рукой несчастного:
У того было до кости пропалено правое бедро, и он еле держался на ногах...
Око вышло из храма...
Око освободилось от своей защиты.
Око взмыло вверх, набирая скорость, и ослепительно сверкало. Никаких препятствий для нового Совершения.
Око понимало, что должно реализовать себя только в этом рывке, толчке, в этой огромной, всенарастающей в нем силе. Удар Ока был столь мощным, и поток энергии, выпущенный при том, столь ощутимым, что электромагнитный шок остановил все двигатели планетолёта, всю его действующую начинку ещё до того, как сама «Святая Mecca» раскололась в воздухе надвое, и два эти уродливых обломка, как два гнилых зуба выплюнутых великаном, с оглушительным свистом полетели на землю.
Парализованные обломки планетолёта упали на противоположном конце деревни, не причинив ни одному дому никакого вреда.
Выйдя из этого столкновения совершенно невредимым, Око, поменяв траекторию, стало подниматься в небо.
Голоса... Отдаленные, удивительные по красоте своих красок голоса звали Око к себе.
Лес не прощался с Оком, он просто благословлял его в новый и естественный для всего вечного путь.
Когда планетолёт ордена «Евхаристия» вышел на искомый квадрат и, спустя несколько минут, появился над деревней, брат Никодим и брат Альфонсо увидели потрясающее зрелище: светящийся огненный шар, увитый ажурными сиреневыми и голубыми волокнами, поднимался над Лесом, подобно красивейшей воздушной медузе...
– Это что-то крайне необычное! – воскликнул брат Альфонсо.– Взгляни на показания всех приборов... Глас во чреве, ты в порядке? Ты контролируешь полёт?
– Не могу ответить с уверенностью, брат во Христе, но мои сенсоры беспокоят меня гораздо больше моей логики. Однако, это, по всей видимости, быстрая флюктуация...
– Отвечай ясней,– приказал брат Никодим.
– Ясней ясного... я в полном благословенном порядке.
– Что с пеленгом?
– Источник сигналов устойчивый. Источник в одном километре. Совпадение фаз мультикванта примерно через минуту. Рекомендую тщательное визуальное наблюдение.
– Мы бы без тебя не догадались! – съязвил брат Альфонсо.
– Храни вас Господь, братья во Христе, я лишь выполняю свою смиренную работу на благо нашей святой Харизмы...
– Да, да, – продолжал с усмешкой брат Альфонсо, – кому, как не нам знать, что все бортовые Гласы самые смиренные служители ордена!
– Оставь его, – сказал брат Никодим. – лучше взгляни вниз. Мы над деревней... Но что здесь творится!... Великий Господь!.. Да ведь это же...
– Это обломки «Святой мессы». Прямо под нами, – констатировал брат Альфонсо. – Глас во чреве, останови двигатели, ложись на антиграв. Будем изучать обстановку...
Спустя десять минут изучения обстановки «Евхаристия» приземлилась прямо посреди деревни. Предстоятель, братья Филипп, Даниил и Эберхард были живы. Версия о том, что они являются пленниками туземцев, полностью не подтвердилась. Ясным стало также и то, что война с адмиралом дель Корхедо окончена, и финал этой войны завершился здесь, в лесной деревне, одном из чудесных населенных оазисов великого Кельтарийского Мегадендрария.
* * *
Когда Велех Валахин и Эхо пробрались в рубку искореженного обломка «Святой Мессы», адмирал дель Корхедо сидел, точней свисал на ремнях безопасности кресла пилота вниз головой.
Губы адмирала слабо шевелились, из ноздрей выступила кровь – эффект очень сильного барометрического шока, впрочем, какие шоки должен был испытать дель Корхедо при столкновении с Оком, мог знать только он сам и ещё, возможно, последняя память «почившего в бозе» компьютера. Выяснить и расшифровать все эти обстоятельства мог бывший капитан «Мессы» третий брат Даниил, но он, как и брат Филипп, разительно изменившись после всех откровений лесной реальности, начисто потерял интерес ко всему техническому, горел желанием остаться в деревне, и, если ему будет позволено, жить здесь...
Предстоятель воздержался от каких-либо спешных резолюций на этот счет, но Эхо понял и почувствовал, что Бризард уже давно вынашивает какое-то важное решение относительно дальнейшей судьбы ордена.
Фебы вытащили адмирала из обломков «Мессы», он был без признаков сознания, но жив – дышал тяжело, натужно, с хрипом втягивал воздух. Велеху было не привыкать носить людей на себе, уж это Эхо хорошо знал и помнил, Велех долго раздумывать не стал: вскинул Дель Корхедо себе на плечо и понес в Лес, подальше от деревни. Эхо пошёл рядом...
– Ты думаешь, ему не захочется повторить что-нибудь подобное? – спросил он.
– Думаю, нет.
– Я тоже думаю, что нет. Теперь нет. Ты приготовил ему подарок?
– Да.
– Откуда ты знал? Впрочем, прости, я говорю глупость, не ты, а Лес!
– Ты прав. Лучшая награда безумцу – искупление, и оно займет всю его оставшуюся жизнь. Лес мудр, мой феб.
– Лес мудр, мой феб! – повторил Эхо с улыбкой.
– Иногда я думаю, что такие люди недостойны никакой высшей милости, потом понимаю: Совершение! Оно касается всех. Только длительность его различна. Одним – годы, другим – мгновения. Некоторым, например, нужно даже воскреснуть, выйти из мира теней. Некоторым нужно погибнуть от смуты, кому-то просто сбежать от себя самого...
Адмирал на плече Велеха вдруг закашлялся. Пришел в себя. Растрясенного от движения его стошнило. Велех снял дель Корхедо и посадил на землю. Адмирала трясло, он дрожал и стучал зубами, словно лихорадочный. Подняв глаза и увидев, кто перед ним стоит,адмирал скривился, как от сильного приступа боли...
– Это опять вы... Почему? Почему вы не дали мне умереть?
– Потому что вы не умерли, – ответил Эхо.
– Потому что на Кельтаре нельзя просто умереть, – добавил Велех.
– Не понимаю... Ничего не понимаю... Меня сбили. Меня сбило какое-то ослепительное сияние. Это часть вашей магии, которую вы так долго прятали... Я в Лесу! Вы оставите меня здесь одного? Это справедливо, наверное... Но послушайте, я никчемный бессильный старик. Убейте меня, добрые фебы! Это гуманно по законам моей расы... Зачем мне жить? Я болен, я разбит, я уничтожен вами. Так не растягивайте своё удовольствие...
– Послушайте меня, безумный человек, – Велех присел напротив адмирала. – Я ничего не буду вам объяснять. У меня нет инструкций насчет того, как вам жить, но жить вам придётся. Так же, как и тем людям, кто раньше состоял в вашей армии. Возможно, вы даже встретите кого-нибудь из них... Но встретите не здесь. Мы не судим вас, не выносим приговор, это не в законах нашей расы. Подымайтесь и идите. Можете бежать. Никто не будет стрелять вам в спину. Как видите, у нас нет никакого оружия. Мы не создаем оружия. Вы не поймете, но я хочу, чтобы вы запомнили... То самое сияние, которое сбило ваш планетолёт, три месяца назад было моим отцом. Каждый человек может стать таким сиянием и самому себе прокладывать дорогу в небесах и за небесами... Каждый человек может родить жизнь и сам быть этой жизнью. Лес, с которым вы воевали, простирается далеко за пределы Кельтара, он зрим и незрим, он гибок и тверд, он медленен и быстр, у него есть корни и ветви, у него есть семена и сила, вера и любовь... У него есть всё, что также имеем и мы. Воспользуйтесь всем этим, когда окажетесь в одиночестве, когда будет вам казаться, что смерть лучшее избавление. Идите, адмирал... Лес подберет вас и вашу душу, ему не нужны для этого планетолёты с огненными лучами и ракетами... Я хочу подарить вам одну вещь... Когда-нибудь вы раскроете значение этой вещи, когда-нибудь потом. Не теряйте её ни в коем случае! Она – все, что у вас есть, и всё, что будет...
Кажется, адмирал перестал дрожать, он слушал, он делал над собой усилие, но слушал. Голос и слова Велеха завораживали его, быть может, впервые в жизни, дель Корхедо не искал в том, что говорилось подвоха, уловок, двойных смыслов.
– Вы со мной прощаетесь, – сказал он взволнованно и потупил взгляд. – Я чувствую, я чувствую себя на скамье приговоренных. Через несколько минут состоится моя казнь, правда?! Вы прощаетесь...
– Да, прощаюсь, – ответил Велех, – Я прощаюсь с человеком, который хотел перемолоть мой лес на опилки. Я прощаюсь с всадником, Эстебаном дель Корхедо, непримиримым и воинственным конкистадором...
Адмирал заплакал, как тогда в своей ставке, но на сей раз без презрения к себе, скорей от тоски, ужасающей его тоски...
– Давайте ваш подарок, – пролепетал он, – только скажите прежде ваше имя. Имя Эхо я уже знаю. Я буду помнить, обещаю, что буду!
– Мое имя Велех. Велех Валахин, сын Века, разве вы не слышали его хоть от кого-нибудь из старателей фактории?
– Да, слышал, – ответил адмирал почти шепотом.
– Вот мой подарок! – сказал Велех и достал из-за пазухи своей куртки книгу, деревянную книгу из трех тонко отполированных страниц-досок... Протянул адмиралу. Тот взял молча. Не глядя, также молча, поднялся с земли. Его качнуло. Он удержался. Прижав книгу обеими руками к груди, развернулся. Сделал шаг. Еще один. Еще... Пошел, сгорбившись и как-то боязливо доверчиво, быть может, впервые именно так. Именно так: с последней надеждой в руках...
– Он не заметит... – сказал Эхо, не окончив фразы.
– Не заметит чего? – спросил Велех.
– Как пройдёт через звёзды.
* * *
Приорат ордена Церкви Спасения заслушивал доклад Предстоятеля уже не менее часа.
Командор-предстоятель был красноречив и подробен, как никогда. Рассказ о последних событиях на Кельтаре звучал, как истая проповедь. Бризард потрясал основы Харизмы ордена, потрясал доказательно, с убежденностью человека, которому открылся вдруг древний и величественный замысел Господа. Вселенский замысел. В сравнении с ним, многовековые деяния ордена выглядели просто возней, но в то же время Предстоятель благословлял прошлое, ибо оно вело братьев к истокам того познания и того спасения, которому суждено осуществиться здесь, на планете возвышенного пророческого и духовного Леса.
Собрание приората проходило в огромном зале звездолёта «Благая весть», транслировалось во все кельи, на все экраны. Мультиквантовые передатчики должны были доставить запись всего происходящего отдаленным на светогоды Первым братьям в считанные дни.
Что до их регистрационных блицкодов, то все они уже были получены, и Предстоятель, вопреки своей нелюбви к формальностям, всё же распорядился рассадить в зале голографические копии, исключая, естественно, усопших.
После того, как поочередно выступили брат Филипп, брат Даниил, брат Эберхард, брат Никодим и брат Константин, как главные участники событий, Бризард поднялся для заключительного слова:
– Во имя Господа, зрящего свыше, во имя откровения, познанного и познаваемого, во имя Спасения, истинного и праведного, во имя живой Харизмы, носимой в смиренных сердцах братьев наших! – Предстоятель перекрестил зал троекратно. – Властью, данной мне каноном ордена, как его первомонах и магистр, сегодня, в день святых Августина, Корнелиуса Масианского, Торквемады Лузуарского и Бертольда третьей и пятой планет системы Хьюго-Новалиса созвездия Малого Пса, Я, Варфоломей Бризард Кампанский, объявляю ордену братьев-монахов Церкви Спасения вердикт роспуска! Вердикт роспуска будет впечатан в память Неразрушимого Мнемокристалла и вправлен в капсулу Канона Новых Деяний...
Зал безмолвствовал.
Безмолвствовал звездолёт.
Безмолвствовал орден.
Такого решения не ожидал никто.
И всё же это было единственно верное решение. Оно выглядело, как избавление от всей той невежественной суеты, в которой участвовал, а теперь был ули- чен могущественный союз братьев веры.
Кельтар, события на Кельтаре, показывали это с ясной силой, свидетели лесных откровений присутствовали в зале, их глаза и лица, сказанные ими участливые речи, одобряли решение Предстоятеля. Оно потребовало великого мужества от человека, сумевшего остановить заблуждения, накапливающиеся заблуждения, и смятение тех, за кого он отвечал перед Богом, перед Провидением.
Сегодня Провидение одержало победу в душах многих. Но каковым же быть плодам этой победы? Куда направятся претерпевшие души, утратившие былое единство? Обретут ли они новое? Как будут жить теперь освобожденные от скрепляющих их обетов прежнего служения?
Бризард предвидел эти вопросы. Предвидел эту обескураженную немоту, растерянность...
– Идите в мир, братья, заводите семьи, живите и учитесь слушать Разговорное Дерево, учитесь его живой проповеди, ибо Лес, братья, не что иное, как великий Сад, который сам по себе есть воля Творца. Оставьте схиму, снимите сутаны и рясы, станьте подвижниками Господа нашего в явности! Вам больше не нужен никакой орден, никакие тайны его, никакие ухищрения и притязания. Будьте свободны и здесь на Кельтаре, и там среди звёзд! И помните лишь одно: вы – рыцари Сада, его вечные ученики и защитники. Вы достойны вашей новой Харизмы. Фебы будущего Совершения живут в каждом любящем сердце, в каждом лепестке! Господь это знал, Господь это создал для вас, и то, что все мы звали чудом, он никогда не прятал. Исповедуйте его, братья! Пути миров будут усложняться, переплетаться, и ваш дом тоже не будет стоять на месте. Его кроны, его корни уйдут далеко. Но всякий полёт станет доступен вам, как и слова, молитв, что могут перейти в руки ваши и тела разные! Аминь! И да хранит вас Господь, братья...
Так завершил свою речь на последнем приорате ордена Церкви Спасения Варфоломей Бризард – будущий свободный проповедник Кельтара, новоявленный эдемский христианин, ставший впоследствии фебом, посетивший множество миров, первый, кто возродил на древней Земле утраченную религию Сада, вернувший земному Лесу небесных дриад.
Бризард, ставший одним из самых ярких мыслителей, кто, не отрицая достижений техногенных цивилизаций, раскрыл и показал во всей блистательной мощи естественный дух культуры Кельтара, культуры самораспространявшейся в космосе с самых древних, едва ли не изначальных времен.
* * *
Великий Лес Кельтара залечивал раны.
Он не знал, что ему делать с таким количеством оставленного оружия и техники. Он сгноил погибшие деревья, стянул варварский шрам просеки, оставленный армией Дель Корхедо, он снова открыл горячие минеральные источники, он оросил выпаленную и изрытую воронками землю, но он ничего не мог поделать с тяжелым изощренным металлом всадников, ничего, кроме возможности погрести его поглотить, упрятать.
На эту работу могли уйти годы. Великий Лес Кельтара одолел эту задачу за два новолуния. Люди из трех деревень, несколько десятков бывших монахов, собрали, вывезли и утопили океане весь брошенный арсенал всадников. Такая же судьба постигла и запечатанные контейнеры с оружием самого ордена. Звездолёт с тремя кораблями-замками и пятью планетолётами был подарен Городу. Двести семьдесят три монаха, Первых, Вторых и Третьих братьев добровольно переселились в Лес и разошлись по деревням – в надежде быть принятыми местным населением.
Эхо всё же уговорил Валахина отыскать в чаще несколько дикорастущих огнецветов, взять их черенки и посадить вокруг деревни на достаточном расстоянии от медовых водоловов, чтобы не иссушать их жизненную силу.
Огнецветы, согласно древнему поверию, не только должны охранять окрестные земли от всякого лиха, они могли создавать абсолютную иллюзию огненного кольца или даже купола, преодолеть который не рискнул бы ни один всадник. Самое удивительное, что, даже рискнувший и не поверивший в эту иллюзию безумец подвергал себя риску «сжечь своё сознание».
Чем-то действие огнецвета напоминало химическое выжигание, которое однажды применил Дель Корхедо, с той лишь разницей, что телесно человек никак пострадать не мог – сгорала его психика.
Люди побаивались огнецвета, его порой непредсказуемых фейерверков, огненных листопадов и вообще необычной природы, свойственной этому дереву. Странным было хотя бы то, что огнецвет не давал никаких плодов. Однако Эхо сказал, что плоды эти есть, их нельзя собрать, можно только почувствовать, чистому сердцем и мыслями они не страшны, а напротив наделяют того необычайным бесстрашием и не только...
Это самое «не только» феб не стал объяснять, сказал, что если уж появятся огнецветы, то вскоре придут к ним девы-дриады и будут их выращивать и управлять их силой. В конце концов, люди научатся тому же.
– Откуда такие познания в огнецвете, мой феб? – спросил удивленный Велех.
– Огнецветы растут в горах на Небесных пажитях. Видел бы ты эти горы, особенно по ночам!
– Ты грустишь о Пажитях?
– Я возвращаюсь туда, Велех.
– Скоро ли?
– Сегодня. Сень ждет меня. Она самое лучшее, что было в моей жизни. И, кроме того...
– Что, кроме того?
– Она хотела родить ребёнка.
– Для дриады это редкость. Но я был бы рад за вас. Станете настоящей звёздной четой. Забудете Кельтар...
– Я никогда не забуду Кельтар.
– Знаю, что не забудешь, мой феб. Знаю, что когда-нибудь навестишь своего бессонного проводника...
Лицо Эхо озарилось улыбкой и неожиданной
идеей.
–А знаешь, что проводник, сын Чудовища... Я, пожалуй, знаю способ как излечить твою бессонность...
– Правда? И как же?
– Я возьму тебя с собой на Пажити. Ты тоже должен пройти через звёзды и, кроме того... У Сень много красавиц сестёр...
– Ты не шутишь?
– Насчет чего, насчет красавиц? – в голосе Эхо прозвучали насмешливые нотки.
– Насчет звёзд.
– Нет, не шучу.
– А знаешь, что, мой феб, – Велех явно был обескуражен, но и воодушевлен таким предложением. – Я согласен.
– Стало быть, меняемся ролями, Велех: теперь я твой проводник!
– Теперь ты, мой феб. Я бы лучшего не пожелал.
– Будешь объявлять своё решение в деревне?
– Да, объявлю. И, пожалуй, попрошу Филиппа погостить в моем доме.
– Филипп вернулся к нам?
– Он и Даниил. Оба в нашей деревне работают вместе со всеми, счастливые и свободные и даже летописи пишут.
– Какие летописи?
– Летописи Кельтара с самых давних времен.
– Ты научил их общаться с Разговорным Деревом?
– Нет, мой феб. Ты же знаешь, этому не учат, Все происходит само собой.
– Что ж, это хорошо, Велех, лишь бы сами ничего не наврали...
– А такое бывало в истории твоего прошлого мира?
– Бывало и очень часто. От этого много зла и смуты рождалось.
– Значит, у меня теперь точно будет стимул вернуться...
Они шли, пробирались сквозь заросли голубого папоротника. Огромные коренастые хвойные тучники вперемешку с краснокорыми водоловами, сотни других плодоносящих, цветущих, ползающих и вьющихся в подлеске, в полосах света, который неизменно открывали им кроны гигантов, выстраивая замысловатые узоры-зигзаги, по неизменному закону, денного и нощного света должно хватать всем.
Весь Лес дышал, радовался чувством глубокой значимости этой жизни, и соки его, тайные и явные, и мысли его, цветные и объемные, полные видимых и невидимых существ, вписанных друг в друга, связанных потоками, волнами, всплесками, импульсами – метафизическое кружево неутомимых прядильщиц и прядильщиков, рожениц бесконечности, тянущих пуповины через миры и времена ради спасительного ощущения и осознания единого настоящего, доступного здесь и всегда...
Вселенский день клонился к закату, менял краски и ритмы. Карлики вырастали до гигантов, а гиганты прятались под листвой на траве. Тени скользили на восток вместе с верхним ветром, или опережая его...
Где-то, совсем в глухих чащах собирались они и чудесили, порождая не всегда добродушных призраков... Просыпались дриады и смехом своим и играми прогоняли смутьянов, и те разбредались, пока жили, до рассвета.
Люди из далёких деревень, где по вечерам и по ночам светятся алым светом лианы, выходят с сетями на тропы и тропинки, пар клубится над горячими источниками, женщины купают в них своих малышей, в ручонках которых уже «плавится» дерево, послушное и внимательное, всегда живое, никогда не мёртвое, даже когда в досках священных книг-саженцев...
Они нашли в этот день огнецвет и принесли его в деревню. Сельчане и бывшие монахи посадили вокруг человеческого оазиса молодые побеги дерева, и те принялись...
Никогда раньше люди не возделывали, не приручали огнецвет. Сегодня Эхо и Велех Валахин образовали новую традицию. Впрочем, не только это менялось в жизни Господина Леса, уже не только это...
Поздно ночью фебы вышли под лунные приливы лилово-синего кельтарийского неба, молча уселись на землю и принялись исполнять причудливый танец рук, точное значение которого так и останется неразгаданным для непосвященного наблюдателя...
Исчезающее дерево подхватило их через несколько минут и унесло на одну из самых прекрасных планет, известных по летописям фебов под именем Венценосные Пажити.
ЭПИЛОГ
или
Легенда о Кельтарийском Саде
Филомель
В начале всех времён на Филомель появился человек по имени Эстебан.
Эстебан был гордым зодчим, блуждавшим среди звёзд в поисках планеты, достойной рождения на ней сакрального детища, семя которого Эстебан нес с собой, будучи избранным для этого фебами небесного чародея Кельтара.
Древний искуснейший бог Кельтар пожелал однажды, чтобы кто-нибудь из подвластных ему фебов обручил его с равной ему, далёкой планетой. Безводная и пустынная Филомель не могла похвастаться красотой лика, но все же именно ей суждено было стать матерью будущего сада, в лоне которого объединилась и достигла расцвета совместная культура людей и дриад. Их союз и поныне дает всё лучшее, что знаем мы – дети поздних летописей Филомель.
Свод этих летописей огромен, но не все они одинаково рассказывают эту историю. Так, например, в одном источнике говорится о том, что Эстебан не сразу стал фебом, что был он прежде великим воином не знавшим поражений. И привела его на Филомель вовсе не избранность, а суровое наказание, постигшее его после битвы с чародеем Кельтаром. Эту битву Эстебан проиграл, и всё его войско было рассеяно по разным мирам, а некоторые из бывших ратников попали на Филомель даже раньше самого Эстебана. Здесь они встретились и продолжали до конца дней оставаться в его свите, но уже никогда больше не брались за оружие... Эстебан же, по этой версии, ещё целых три года не догадывался о том, что переданная ему фебами на хранение реликвия было семенем Кельтара... Да и кому бы пришло в голову, что та священная книга, которую носил с собой Эстебан, была саженцем будущего Сада.
Суровые скитания по Филомель объединили людей. Эстебан же был самым старшим из них, и все слушались его и почитали. Однако находились и бунтари. Но что такое бунт на Филомель! Отречённые от собратьев, люди эти гибли, пустыня поглощала их, не суля никаких надежд на выживание. Мудрый и великодушный Эстебан прощал отступников и принимал вернувшихся.
Так бродило людское племя в поисках пригодных земель, но нигде не могло найти их.
Жалкая тщедушная растительность пустыни не давала никаких плодов, а воду приходилось добывать тяжким трудом, роя глубокие колодцы, которые, к тому же, трудно было уберечь от разрушения многочисленными песчаными бурями.
Люди выживали только охотой на мелких грызунов и змей, кровь которых стала единственным лечебным средством для больных и самым ценным энергетическим продуктом для здоровых. Дети в племени Кожевников почти не выживали, и, видя тоску немногочисленных матерей, видя бесконечные страдания людей, Эстебан начал возносить молитвы к небу и богу Кельтару, прося у него покровительства и вразумления...
Тогда же узрел вождь и зодчий внутри себя просветление необычайной силы и ясности, и голос Кельтара сказал: «Бери то дорогое, что ты носишь вшитым в полу одежды твоей, пролей на него свои слезы и посади в отдалении от пещеры твоей, а после жди!» Эстебан сделал это...
И вот спустя три дня увидел всход – то был подросток молодого водолова – первого дерева Кельтарийского Сада на Филомель. Ещё через три дня люди увидели новые паростки, что росли друг от друга на расстоянии, необходимом для взрослых деревьев, и то были другие породы...
Тогда все поняли, что книга Эстебана была подлинным чудом. Она хранила в себе всё многообразие древесной культуры Кельтара. Через пять лет роща из двухсот деревьев шумела на местах всходов.
Через тридцать Лес уже нельзя было обойти за один день. Все эти тридцать лет Эстебан прожил вместе со своим народом. Потом произошло новое чудо: в лесу стали появляться прекрасные ликом девы. Они привели с собой многих животных и птиц. Девы стали учить людей лесным искусствам и умению понимать деревья, слушать их глубинным внутренним слухом.
Земля Филомель преобразилась, кроме природной обреталась теперь в ней и духовная красота. В конце своей жизни Эстебан благословил несколько браков между дриадами и людьми. В один из последних дней пришёл к зодчему далёкий посланец, чье имя летопись не сохранила, но люди дивились облику этого могущественного феба и лучшие из древесных скульпторов увековечили его, по памяти в статуе, которая и теперь стоит у храма Эстебана...
Смерть зодчего принесла траур на всю Филомель.
С величайшим почётом Эстебана похоронили поблизости от любимого им первого Дерева – краснокорого водолова, чья целебная вода утоляла жажду сотням людей первых летописей.
Но смерть Эстебана не означала его духовную кончину. Лес возродил зодчего в облике камня-кокона. Корни деревьев свили этому кокону жилище, дивное по красоте плетения и узоров покрывающих его... Дриады, прежде знавшие о таком таинстве, сказали, что Лес сам выбирает себе святых подвижников и дает им новую жизнь, приобщая к своему высшему сознанию и высшим энергиям.
Путь этот зовется Совершением, и он возможен для людей и дриад ставших фебами.
Ко времени начала двадцать первой летописи на Филомель уже жило не менее ста фебов рождённых от браков людей и дриад, и тех, кто научен был искусству перехода через звёзды с помощью Исчезающего дерева.
Миры Кельтара объединялись, переплетённые своими невидимыми божественными корнями и ветвями, они устремлялись в будущее, непредсказуемое, неисповедимое, но полное жизни и веры в дух и волю вселенского Творца...
Конец повести
Симферополь
Август 1988-сентябрь 1989
Июль-январь 2006
Школа нонсенсоров. Повесть-фант-гротеск. Часть первая
Кто оторвал мышление с самого
начала от аффекта, тот навсегда
закрыл себе дорогу к объяснению
причин самого мышления.
А.С. Выготский
ПРИНЦИП МИРА
Глава, в которой Колдо без всякой ложной скромности заявляет о себе и, наделённый тенденциями, потенциями и дивергенциями, устремляется в будущее – прошлое – настоящее
Рассказывают, что в древности были в моде абстрактные анекдоты, вроде того: летит стая напильников, и стоят два слона; вожак напильников спрашивает: «Скажите, пожалуйста, где тут у вас север?» – один слон отвечает: «Туда». – «Спасибо», – говорят напильники и улетают; тогда второй слон возмущается: «Ты почему им соврал? Север-то там, в другой стороне!» – «Ну и что? – отвечает первый слон. – Все равно они без рукояток». Анекдот имел поразительный успех. Неопровержимость последнего довода первого слона кажется абсолютной, а неверно указанное направление оправдывается логикой выбора по определяющему признаку. Стало быть, Ноmо Stаndartis, осенясь и ощетинясь научным подходом к выбору, взнуздал демонов природы и, погрозив им вдобавок изнутри своим «животноводческим» «Разделяю и властвую!», положил эти милые уму-разуму ценности на космический алтарь, и... пошло-поехало. Так доехало до пятого тысячелетия, тысячелетие переехало, и вот уже где-то спустя три сотни лет после «переезда» появился человек, который предложил... Собственно, сказать, что Колдо что-то предложил человечеству, будет ошибкой. Колдо предложил себя. Но и это не совсем так. А как? Попробуйте понять сами.
Колдо был зачат, родился и вырос со всеми наследственными рудиментами рода человеческого, каковые известны на настоящий день, и даже с теми, каковые ещё не известны. Физиологическое значение рудиментов, как мы знаем, уходит своими корнями вглубь Древа, а наука биология попросту утверждает, что рудиментами являются остатки тех органов, от которых эволюция постепенно отказалась в животном мире. Человек непреходящего внутреннего Ренессанса, раннего и не всегда доходчивого юмора, любитель петушиных философских боев, головоломных идей и так называемых «бараньих игр в терминологии», Колдо не мог оставить такой вопрос, как Рудимент, без внимания. Когда он оканчивал школу, то задал учителю следующий вопрос:
«Если третье веко, аппендикс и копчик у человека – рудименты от животного, то какими должны быть рудименты от самого человека в эволюционном будущем?» Учитель обмер, а Колдо всё подливал масла в огонь:
«Может ли так получиться, что рассудочная деятельность постепенно деградирует?» Класс зашумел, и тогда язвительный кумир Ленька Павлов выбросил в атмосферу всем запавшие в душу слова: «Колдо – в мозгу щеколда! А скажи-ка нам, умница, твой выдающийся рудимент ничего не думает об атавизме?» «Выдающийся рудимент» думал, он окончил у с уверенными неопределенными коэффициентами способностей, о чем был соответственно предупрежден, и, соответственно, сообразив, что ему не грозит никакая цензовая характеристика интеллекта, Колдо продолжал открывать в себе ту самую мозговую щеколду, к существованию которой мы с вами благостно привыкаем. Увы, наука не представляла, в какой степени опасности находится это «открывание», и потому успешно занималась разработкой псевдобионейронных щеколд, по желанию заказчика исключавших для него всякую нежелательную рефлексию... Колдо тоже любил науку, но странною любовью... Он подбирал её, как шлак, ассенизировал её парадоксы, обогащался её тупиковыми тенденциями, в конце концов, можете представить, каким нескучным человеком он подошел к главному произведению своей жизни, а именно: к открытию Принципа мира в духе Колдо. Попробуем проследить за его рассуждениями...
В любой системе взглядов всегда найдутся такие представления, которые не захотят подчиняться логике этой системы, значит, – считал Колдо, – нужно, чтобы все представления данной системы выходили за её логику – становились исключениями, тогда отомрет и сама система... Ну как вам? Вот и ему тоже было так первое время, но потом... Мир по Колдо выглядит удивительно естественно и исключительно – в нем нет противоречий, потому что противоречия оборачиваются сами на себя. Все объясняется всем и одновременно ничем... О да, так получилось, что Великое равновесие детерминистски настроенных материальных и нематериальных основ Колдо проинтегрировал (проигнорировал) без единой формулы, без единой жертвы и без единого выстрела, но Колдо был человеком, а человек, согласно такому взгляду, представлялся ему существом, любящим узоры и инкрустацию жизни, в какой бы системе – или в отсутствии оной – она ни находилась, поэтому...
ФИКС И ФИГРЕК
Глава, в которой Колдо раскрывает полноту своих взглядов, объявляет особую делогизированную войну терминам, совершает частные открытия в теории познания и ведет переписку со старшим товарищем
Из дневника (ранний Колдо): «...Куда ни глянь, я везде расту вглубь, вширь и вверх. Мне сочувствуют, не подавая вида. Наивные люди. Они думают, что я выворачиваюсь наизнанку. Как-то не успел завести такой пагубности, тем более, что изнанка в вывернутом состоянии та же поверхность! Увы, все забыли, что есть объем, а я – при нем. Родители с ужасом приняли мой выбор, хватаются за головы – как же они меня проглядели? – напрасно, я убеждён, что меня доглядели как раз до нужной кондиции. Все решено, я остаюсь в Школе. Тут хорошо, и условия вполне специфические. Убранство монастырское, зато технократия полнейшая, и всё до абсурда: коммуникации по стенам, по потолкам, трубы, кабеля, провода... С редким перерывом в десять минут всё это трещит, искрит и прорывается. В учебных кельях приборы всех эпох и народов, и всё дефективное. Другая особенность: ничего такого программного нам не преподают, можно целый день протаскаться по коридорам – не тронут. Включай, что хочешь, читай, что на душу... Преподаватели называют себя исключительно соискателями. Раз в две недели нас собирают в конференц-келье и соискатели раздают индивидуальную работу: автобиографию в трёх томах, частные опровержения теории Эйнштейна-Ван-Рипля-Чухрицева и т. д. Мне предложили многолетний практикум: переписку с бывшим соискателем Мураданом Жемчужниковым, уроженцем Азии, проживающим там же, чем я и намерен заняться...»
Текст первого письма:
«Глубокоуважаемый Мурадан Сергеевич, разрешите представиться: меня зовут Колдо. Как Вы, наверное, догадались, я слушатель ШН. Простите, что не могу нарисовать достаточно ясно Ваш образ. По сочетанию Вашего имени и фамилии могу предположить, что он весьма хрестоматийно вписывается в копилку лучших недоумений нашей собирательной неформально-космической эпохи. Мой первый, во многом симптоматичный недовопрос разрешите адресовать нашему общему дознанию (всезнанию): что есть человек теперь? Как Вам проглядывается идея о диверсификации сознания человека за последние три тысячи лет и приобретении им так называемого психоиммунодефицита?
Информационная штамповка сладострастных синтетических индивидов дает сбои. Появление такого заведения в нашем Заведении, как ШН, доказывает необходимость охладительных, замедлительных и разбавительных процедур для всего Предела. Дорогой Мурадан, не сомневаюсь, что Вы прищуривались над этим так же, как я, с таким же освобождением души и комплексованием языка своего. Письмо отправляю Вам по бандерольному телепортатору, думаю, это самая безопасная форма отправки и не вызовет ни у кого лишних вопросов. Заранее спасибо за ответ.
С величайшим почтением, Колдо».
Текст ответа (с сокращениями):
«Вообще говоря, молодой человек, окажись бы я в такой силе, я бы давненько оборвал загривки этим самым соискателям... Тысячу раз я запрещал им подвязывать ко мне вашего хлопотного брата. Поразительная привычка лезть в закрома закатив рукава! Судя по всему, вы изделие неуемное, а раз так, то, слава Богу, – значит, не перевелись! Начну с того, что имманентность затронутой вами перманентности представляется мне пока ещё слабым началом к достаточно «заистинному» взгляду на сущность цивилизации в её теперешнем безобразии. Как известно, свергнув власть божественного откровения и утвердив власть законов природы, люди всё же, как выяснилось, никогда не уходили от самой Власти. Они всегда провозглашали развитие при Власти. С какой самонадеянной чреватостью общество купается в желудках своего наплевательского могущества! Управленческие и познавательные функции, а также распределение их – вот и вся модель. Так и было, дорогой Колдо, пока, согласно естественной потребности «закусить своим хвостом», мы не обнаружили, что наши законы и законы мира в наших туманных мозгах испытывают стремления к суевериям высшего порядка. Незаметно пришло к нам то самое мрачное и славное время – средневековье космократии. Я застал финал этой мистерии первыми десятками лет своей жизни... Вспоминаю, как я по глупости чуть было не попал в секту звёздных архаиков. Все началось с того, что эти добрые мужи стали напичкивать свои галактоны антиквариатом и подделками под него, любовь к прошлому прогрессировала, и вскоре появились подпольные заводы по производству каменных и деревянных звездолётов (благо технология позволяла), сработанных под монастыри, тевтонские замки, русские храмы и избы, морские фрегаты, зиккураты под троянских коней и т. д. Никто бы их не трогал, не стань оные мужи объявлять себя фараонами, князьями, храмовниками и т. д. Истощенные и ущемленные фанатизмом сектанты заселяли девственные планеты, устраивали пышные аутодафе своим транспортным средствам, считая, что смогут положить начало новым типам цивилизации. Они не понимали, что никаким «типам» не надо прокладывать это самое начало, ибо суета всё равно точила их головы, и не было ничего радостного, ни единая улыбка не освещала лиц участников. Тогда-то и появились мы (вы и я)... первые зерна. Это были подлинные держатели акций превеликой изнаночной мудрости, подлинные генетики оплеух и пощечин общественному вкусу...
М. Жемчужников».
Из дневника (средний Колдо):
«...занимались реставрацией сцен вакханалии. Заключили, что фантазии людей на этот счет исторически менялись от «ритуального празднества» до «ритуального невежества». Во всех случаях пиковая нагрузка приходилась на экстатический разгул, и только поздние веяния привнесли сюда насилие, драки и всяческий погром. Первая наша версия должна была отражать классический эталонный маршрут, характерный для любой стихийной группы: начать за здравие и кончить за упокой.
Вторая версия отвечала обратной последовательности, а именно как из поминок сделать именины. Мнения разделились. Семьдесят процентов были за то, чтобы начать с поминок, и тридцать – за именины. Вопреки обыкновению, подчинились большинству. Начали. Сразу стал неясным вопрос с покойником, где достать? Гениальное решение пришло мне в голову: покойник должен быть мнимым, он должен быть, минуточку, – ритуальным чучелом!.. Лишний раз приятно убедиться, что древние не были темненькими и глупыми идолопоклонниками, когда топили, сжигали или резали на куски ритуальное чучело... они просто избегали этим настоящего кровопролития. Представляю, сколько крови сберегло бы человечество, если бы всегда помнило о ритуальном чучеле! Но прав Мурадан: во всем этом мало улыбки. И действительно...»
Текст восемьсот шестнадцатого письма (поздний Колдо):
«Добрейшего здравия, Мурадан Сергеевич! Премного осчастливлен новой возможностью навести с Вами коммуникацию. Надеюсь, что её санитарный, то есть вполне сливной характер будет способствовать взаимному обогащению наших с Вами грунтов. Вы – в мое поле, а я – в Ваше море! Пустим энергию в круговорот полезных отходов! Представьте, не так давно, штудируя пособие по утилизационному делу, я пришёл к выводу, что не нашествия, не катастрофы уничтожили древние культуры прошлого, а обыкновенное отсутствие санитарных норм, особенно в деятельности рассудка. Знаете ли вы, что последнее время в ноосфере открыты новые дыры? Жесткое излучение нашего невежества прожигает её, как раскаленный прут дерево. Слаба наша популяция, Мурадан Сергеевич, не любят её, выговориться дают, а слушают вполуха, смеются, когда смешно, но не любят. Потому-то и дали нам раскладочку на десять-пятнадцать лет подготовки. Клянусь-божусь – нигде в Пределах нет таких учебных планов и нигде нет такого, чтобы выпускникам от всех милостей разрешали только год работы. Даже поисковые бригады работают три, а мы... Вы представляете, какое узилище смысла является нашему всеохватному взору, по какой ангстремовской ниточке шагает наше бесстрашие и наш успех, мой успех, Мурадан Сергеевич! Спешу, однако, поделиться открытием нового направления в цикле остросюжетной эвристической науки гносеологии – направление назвал колдо-бинарным. Тезисов я настриг, правда, как с паршивой овцы, но не сомневаюсь, что вы добавите нечто от себя. Главная посылка: для любой идеи найдётся своя колдобина. Так, внешне, казалось бы, ничего необычного, и никакой синтез здесь не светит, но посмотрите, какой взгляд: не классификация идей и беспомощное размежевание на объекты и методы исследования, а классификация колдобин, или, попросту, тех самых спотыкательных, ерзающих, отбойных и вязнущих моментов, что на веки вечные взялись сопровождать наши познавательные «ездовые» способности (этакий вибростенд!)... берите шире – весь многострадальный аппарат логики, эксперимента и опыта вкупе с милой интуицией! Надо бы с помощью колдобинарности разглядеть, что за трясун такой беспардонный сидит. Где сидит? Вовне или, простите, почил на фибрах? О, взорвавшиеся черепные коробки! О, цепи! О, подковы!.. Помните народную аксиому: «Конь о двух ногах – и тот спотыкается!» Посему челом бью, Мурадан Сергеевич, получить от Вас в некотором роде «резюме».
Всегда ваш, Колдо».
Текст ответа:
«Милый Колдо. Вы теперь уже привыкли, что я часто «окуняюсь и севрюжусь» в прошлое. Мне сто восемнадцать неполных лет, и семьдесят три из них я добросовестно выплываю из мутного водоема. Заметьте, я – старая эгоистичная рыба, и мое рыбье ЭГО предпочитает быть пойманным и съеденным лучше одним ЗНАЮЩИМ СНАСТЬ, чем тысячей тех, кто придёт забивать меня камнями. Уж этот один где-нибудь да подавится заветным хрящиком, а эти тысячи разметут и вкуса не почувствуют, да и не могу я их научить культуре ЛОВЛИ и ТРАПЕЗЫ! Я вспоминаю свое прошлое, потому что оно ещё солонело вкусом эзотерии. Мы нанимались на службу великих ничтожесумняшихся мира сего, мы внештатно работали в научных лабораториях, нам не предлагали телевизионных шоу-докладов, как Вам. Мы были фамильными реликвиями, передававшимися по наследству, музейными экспонатами, мы не могли вот так свободно выбирать своё направление и развивать его, делогизируя, эпатируя и препарируя и без того отпрепарированный социум... Вас ждут годы столь объемного труда, что не пугайтесь, если девяносто процентов его успеют умереть в Вас, а десять выживут, а дадут Вам говорить только об одном проценте! Мой совет Вам: попробуйте обмануть всех и сами себя – вложите эти девяносто девять процентов в один и держите Вашу ставку до последнего. Вот и все «резюме». Будьте радостны».
М.Ж.»
ВЕРТИСАЛЬТО
Глава, в которой Колдо был вручен контрольный пакет справочного материала по так называемой планете XX Век (система ЕС-6, созвездие Волопас), куда он направлялся для проведения импровизированных монологов и коротких сцен со своим участием
Три недели назад был включен его личный счетчик, его официальное время, которое продлится ровно год. Ровно год он может беспрепятственно устраиваться на любую работу, он может пользоваться любыми подмостками, любой трибуной, любыми средствами связи. Его свобода абсолютизирована ровно на год. Ровно год он может мозолить мозги человечеству, а потом... потом считается, что он надоест, устареет, утратит свежесть и гибкость, и нужен будет новый Колдо, ещё более изощренный, язвительный, иррациональный. Нет, он не один – их в этом году четверо, четверо, четверо из восьмидесяти трех, бывших вначале, бывших и выпадавших, не выдержавших ни самих себя, ни условий, ни нагрузок... Так вот, его направили куда-то на окраину Волопаса, что, конечно, не за версту. Волопас уже сто лет как был объявлен спецсектором: лютовал социальный карантин. Для Колдо, впрочем, все вопросы решались просто – жетон с грифом ШН служил ему и пропуском на все случаи. Его и ещё нескольких пассажиров грузовой галактон доставил в изолированный космопорт «Рассвет жизни»...
Едва было объявлено о разгерметизации внешней оболочки, как местная система оповещения весьма остроумно принялась приветствовать немногочисленных залетных на девяноста семи основных языках Предела и пятнадцати местных диалектах. Колдо успел только подняться в лифте на верхнюю палубу, успел только выйти из кабины лифта – двое стоявших на выходе из галереи детинушек из местной охранки кинулись к нему навстречу... «Этикет», – улыбнулся Колдо... Звонко щелкнули браслеты наручников. Его взяли под локти и вытянули по стойке смирно. Группа пассажиров, с которыми летел Колдо, как ни в чем не бывало прошествовала мимо. Когда галерея опустела, пропустив людей в обширный зал контроля, он и детинушки ещё минуты две стояли вытянувшись. Неожиданно на противоположной стенке галереи нарисовался контур двери, защитное покрытие и сама стенка растаяли, образовав чёрный прямоугольник. Из прямоугольника ударил луч голубоватого света и выскочил улыбающийся пришибленный человечек в подстреленном золотистом смокинге, хромовых сапогах и белой форменной фуражке с кокардой в виде профиля Нефертити, в руках он держал пышный веник красных гвоздик. Резвой, слегка подшаркивающей походкой человечек подошел к смирной троице, дугообразно поклонившись, протянул цветы на вытянутой руке. Колдо робко повел плечами, оглядел своих телохранителей и, насколько позволяли наручники, принял дар. Маленький человечек распрямился.
– Прошу к нашему шалашу! – он указал на дверь. – Хлеб-соль, хлеб-соль... Тут у нас, простите, всё по старинке-с, запасной выход-с. Потом-с всё как положено... гимн, речь... закуска после. Разрешите представиться: дипкавалер Михора Бандажис.
Телохранители грубо затолкнули Колдо в чёрный проем двери и повели по длинному пыльному тоннелю. Дипкавалер пришаркивал впереди, иногда он делал на ходу несколько оборотов и всякий раз кланялся, лукавя глазами и кустистыми бровями. В нескольких местах тоннель прерывался лестницами и становился вдвое ниже и уже. Здесь проходили по одному цепочкой. Наконец добрались до люка внешней оболочки, он уже был открыт, и Колдо увидел здешний белый свет: на горизонте гигантского блюда космопорта горела не менее гигантская надпись: «У нас XX век!». Телескопический трап-язык выдвинулся из приемного блока здания космопорта и поплыл вверх. Через несколько секунд он прилип к оболочке. Колдо завели в транспортную кабину.
Внизу его препроводили в куполообразный плац-зал. Здесь уже выстроился почетный караул, стояла крохотная трибуна, электродуховой оркестр в виде ощетинившегося трубами робота. В отдалении от центральной площадки, за огороженным красной ленточкой кругом находилось представительство: с десяток неизвестных Колдо персон сидели в креслах, мрачно и сосредоточенно ожидая. Грянула музыка. Ощетинившийся трубами робот запульсировал. Караул взял равнение и... сел на пол. Колдо также усадили, сели и телохранители, и дикавалер Михора Бандажис. Отзвучала жалобно-возвышенная мелодия. Караул поднялся, выждал минуту и гаркнул: «Все здор-р-рово!» – после чего одновременно поднял салютующие ракетницы и выстрелил залпом. На минуту Колдо показалось, что зал заполнили горючим газом и разом подожгли, – хлопок всех снова швырнул на пол. Всех, кроме представительства, – оно нехотя зааплодировало. Колдо подняли с пола (уже без цветов) и подвели к трибуне. Один из телохранителей указал ему на заготовленный заранее текст, ткнул в бок: «Читай». Насколько позволяли наручники, Колдо взял текст и приблизил его к глазам. Стал читать:
– Граждане Земли! Я искренне и обобществленно рад приветствовать в Вашем лице новую, лишенную кризисов критической массы, заряда, потенции... накоплений и плотности... гм!.. часть человечества. Свой единственный выбор вы определили в наличии гибкой, активно регулируемой социальной платформы, способной к барометрическим погружениям во все сферы жизнедеятельности и сохранению при том неизменного строя и соответствия уровням жизнеспособности. Звено социальной эволюции только тогда не заведет в тупик, когда мы придем к неизбежности подвергать её самое внутренним и внешним испытаниям! Сеятели доселе неведомых прогрессов, закаленные борцы, вы вправе гордиться своим выбором!
Скудные хлопки донеслись от мрачного представительства, а Колдо очень быстренько отдернули от трибуны и потащили на выход. Минут пять его ещё водили по каким-то безлюдным коридорам и наконец остановились у глухой железной двери. Дипкавалер разомкнул наручники своим ключом, а серокожаные детинушки, кряхтя и перешептываясь ругательствами, открыли дверь и взашей вытолкнули Колдо...
Да. Да, это была улица. Пестро-развлекательная, фасадно-рекламная, подворотнисто-оборванистая, выхлопнисто-смогово-разнолюдная, тротуарно-витражная, точь-в-точь, как на старинных гравюрах. Колдо вспомнил о пакете справочного материала и полез за пазуху. На двадцать седьмой странице после вводной части значился список возможных маршрутов:
1. Добровольное общество социальных возбудителей.
2. Дворец руководителя планеты.
3. Палата молчальной оппозиции.
4. Штаб-квартира повстанческой армии безработных.
5. Постоянно действующий избирательный участок № 1001 ночи.
6. Ресторан «У Минотавра».
«Так, – подумал Колдо, – как это у них делается?..» Он подошел к обочине и стал «голосовать» машину. Все такси на планете XX Век, очевидно, для какой-то массовой оказии комплектовались целым набором средств, характерных для передвижного тюремного сервиса. Одну из таких радужно раскрашенных бронированных машин с «шашечками» он и остановил.
– К «Минотавру», – коротко бросил Колдо водителю в сиреневой сутане.
– Пэрсона грата? – спросил водитель по-латински, что означало, конечно, «приятная персона».
– Нон, – ответил Колдо на той же любимой латыни, – пэр прокура, – что означало, конечно, «по догово¬ренности».
Рассказ о посещении «Минотавра» не сводится только к тому, что на вопрос: «Есть ли у вас артишоки?» – Колдо ответили, что могут предложить только артефакт... Посещение «питательного» заведения обратило Колдо к своеобразному восприятию мифа о Минотавре. Допустимо считать, что постройка лабиринта царя Миноса напоминала по идее математическую задачу: как архитектурными средствами добиться сложности, равной уравнению со многими неизвестными, то бишь этакими сюрпризами в виде проваливающихся лестниц, раздвижных стен и прочей радости... Так вот, употребление блюд, закусок и напитков в «Минотавре» чем-то приравнивалось к этим неизвестным. Дело осложнялось лишь тем, что путеводной нитью в ресторане не обеспечивали; ни меню, ни все знания о вкусной и здоровой синтетической пище не могли здесь помочь. «Минотавр» гарантировал потрясающую экзотику вкусовых ощущений, но... не ручался за психику клиентов... Несравненная изюминка была в том, что любое блюдо могло оказаться этим самым... Минотавром, а жертвой – любой из проголодавшихся. Об этом, собственно, и рассказывала, тем и отпугивала шикарная вывеска у входа.
– А ничего живут, весело, – сам себе сказал Колдо и решительно вошел в пустынный каменный зал, в голове его уже созрел план, как вывести на чистую воду злосчастного содержателя ресторана...
Во-первых, рассуждал Колдо, в характере Миноса не должно быть ни единого плюса и время теперь такое, что от Миноса потребовалось несколько смягчить вывеску. Для этой цели он и решил – проще и выгодней кормить пациентов мясом этого... ну да, Минотавра.
Таким нехитрым образом тот, кто съедает это мясо, сам и становится Минотавром... ну, пусть не в буквальном смысле... Значит, уловка проста: необходимо заказать контрольное блюдо, хуже другое – сколько уже тепленьких и кровожадных Минотавров гуляет на свободе во всех мирах. Получите, однако: нам, пожалуйста, запеченную говядину в соусе из вашей собственной крови, дорогой Минос! Едва только Колдо успел сделать свой заказ, седовласый пожилой хозяин ресторана упал на колени, стал целовать пыльные ботинки посетителя, умоляя не рассекречивать его миф, ссылался на своё доброе имя, на авторитет и уважение, которые нынче так трудно даются, говорил о том, что входит в Центральный совет планеты, что кое-кто из влиятельных кругов заинтересован в тайной поставке минотаврятины на социальный рынок Галактики... что на планетах XXI и XV Век работают подпольные фабрики экспериментальной генинженерии... и так далее и что он вообще выполняет долгосрочную программу...
– О боги, это крах... крах! – восклицал, умолял и трясся в душном ознобе седовласый хозяин. – Не погуби, не погуби!
– Несчастный, – сказал Колдо презрительно, – толь¬ко из любви к мифологии я прощаю твою кухню и душу. Живи, но дай слово, что ты в течение ближайшего года будешь обслуживать интуристов, желательно негуманоидных...
Колдо ушел, накормленный отменной «всякой всячиной», а Минос после его ухода воздел руки к небу и пустился в «п л ю с о в у ю».
Что мог сделать сытый Колдо за оставшиеся полдня? Он отправился в Добровольное общество социальных возбудителей. Как следовало из справочного материала, общество это пестовало своих членов с особой любовью, которая, конечно, сама требовала определенного возбуждения, а наследуемый демок-э р о т и з м царивших здесь взглядов не отрицал ни одного из способов... вплоть до подкорковых, не считая уже так называемых политических игр в эрогенных зонах Великих целей. Теоретики этого движения утверждали, что возбуждение как таковое венчает всякую здоровую и стихийную социальность, а потом борьба любых общественных интересов должна носить как бы любовный характер, как бы добровольный. Социальные идеи должны отдаваться друг другу без насилия и, таким образом, создавать полисимбиоз. Единственным камнем преткновения остается давний вопрос: какое начало считать активным, а какое пассивным. Увы, выяснение этого вопроса привело к естественному расколу общества на мужское и женское начало в социальной борьбе... Колдо был мужчиной, он это чувствовал... Поэтому, когда пресс-секретарь общества проводил его в зал, где происходили ежедневные заседания активников, Колдо был уверен в себе на все сто процентов, но когда он оказался там за дверью – уверенность покинула его... зал был до отказа набит лучшей половиной.
Колдо ничего не знал об установленном регламенте, поэтому начал свою речь прямо в проходе между рядами кресел:
– Милые дамы!.. простите, я хотел сказать уважаемые... м-да!.. добровольного общества! Очень прошу вас не смущаться моим внезапным появлением. Я как представитель спаренного набора хромосом, как носитель определенных рудиментарных аксессуаров вашего пола... в конце концов как социальный продукт намерен внести ясность в образовавшийся раскол вашего модного... м-да!.. течения. Интеллектуальный аутосекс, которым мы с вами беспорядочно занимаемся на протяжении всей жизни, к счастью, в отличие от обыкновенного, не обладает столь явной полярностью природных начал, как секс обыкновенный. Возможно, я не скрою, возможно, что кто-то там в нашем мозгу и совершает, простите, акт... но, милые дамы, – разглядеть-то мы его по-настоящему не в состоянии! Согласитесь, это делает честь мозгу. Он стыдлив, наш мозг, а стало быть, его сексуально-мыслительная работа от нас скрыта. Не обращает ли это вас к мысли, что социальная природа человека крайне безобразна и остается таковой на протяжении всей последней истории нашего... м-да!.. развития... Ставлю вопрос: в чем дело? Отвечаю: наш секс и наш соц утратили духовное начало, заметьте, не мужское и не женское, а это третье состояние мира...
С позволения читателя, реакцию зала мы опускаем, так как нет ничего более трудного, чем передать реакцию женской аудитории, ограничимся поэтому протокольным стилем.
Вопрос из зала:
– Это какое же третье состояние – импотентное, что ли?
Ответ:
– Ну что вы, я говорю о радости, о социальной любви, вы же этим занимаетесь?
Возражение из зала:
– Нет, вы говорите об импотенции.
Ответ:
– Нет, я говорю применительно к социальным вопросам...
Возражение из зала:
– Нет, вы подразумеваете как раз это!
Ответ:
– Вы неправильно меня поняли.
Возражение из зала:
– Мы вас правильно поняли. Вам нечего делать на нашем заседании.
Вопрос:
– Это правда?..
Он не верил своим глазам, неужели вот так уйти?! Ни одной улыбки, ни единой! Нет, одна всё-таки была. Она сидела в чудесном бело-голубом платье, совершенно далёкая от всякой активности, и улыбалась ему. Он долго и спокойно удерживал её глаза. Она долго и спокойно отвечала ему тем же. Тогда он подумал, что их знакомство продлится недолго. Она все узнает о нем, кем он был и кем он будет, она подумает и о том, что может быть с ней, если она будет с ним, и отшатнется, ведь он сделает её такой же сумасшедшей... он лишен будущего во всех привычных представлениях. Он не из её века, но он любит её как самого себя! Нет, боже мой, скажет она, нет!
Колдо продолжал свой экскурс. Уже поздно вечером он устроился в гостиницу «Иммигрант-турист» и посвятил себя усиленному проникновению в дебри справочного материала по планете XX Век системы ЕС-6, созвездие Волопаса.
Молчальное сословие было единственным в своём роде глухонемым сословием, из представителей которого была создана политическая оппозиция. Вообще, правильнее было бы им называться «скозловием», потому что... да что говорить! История этого сословия уходит корнями вглубь, в «золотой век», когда, как считали, молчание было золотом, но в один прекрасный день золота стало так много, что из него начали делать водопроводные трубы, тогда-то и вспомнили о молчании. И здесь, на планете XX Век, первыми это вспомнили политики. Они так устали от ежедневных скандалов с оппозицией, что выход, кажется, подсказала сама жизнь: оппозиция должна быть единой и безгласной. И вот сначала создали сословные привилегии, а потом уже возникла партия глухонемых, единственной задачей которой было побольше и получше молчать. Дело осложнилось (а любое достойное дело всегда осложняется) тем, что, как и всегда, вначале спекуляции были невозможным явлением, но потом выяснилась нежелательная картина: глухонемых рождается всё больше и больше, а ряды партии досадно редеют. Тут кое-кто решил, что глухонемую оппозицию выгоднее фабриковать из вполне гласных членов общества, расплачиваясь за их «молчание» опять же золотом, точнее тем новым и всё ещё благородным металлом, что был открыт в галактике. Правящие круги ещё крепче принялись обвинять глухонемых во всех своих промашках, дело дошло до того, что оппозиции вменялась в вину её «золотая привилегия». Оппозиция беспомощно и бессвязно заметалась.
Колдо собрался в Палату «молчальников» на следующий день после того, как навел несколько справок о положении дел. Пестрое бронированное такси прикатило по вызову прямо к гостинице. Рядом с водителем сидел ещё один человек. Он назвался депутатмергером и представлял собой крупногабаритного молодца в бронзовой кирасе поверх белой батистовой рубахи, пурпурных шальварах, к поясу его был пристегнут бумеранг, здешний символ аристократа. Колдо позволил себе скривиться при пожатии руки, чем, конечно, расположил к себе депутатмергера, последний хмыкнул нечто самодовольно-презрительное и стряхнул с языка реплику:
– Мне кажется, мое присутствие будет вам весьма желательно.
– Я точно на свет народился, – сказал Колдо. Машина рванулась в стеклянно-бетонные каньоны города.
Их встретили не особенно дружелюбно, вероятно раздражал депутатмергер с его власть предержащим видом. Депутатмергер языка немых не знал, кроме нескольких фраз.
«Вы кто? – прожестикулировал Колдо дежурный. – И что вам здесь нужно?»
«Я – один из вас... Я лидер новой фракции!»
«Какой новой, ничего не знаю...»
«Узнаете».
«А почему этот центурион с вами? Что ему нужно?»
Колдо присел на корточки, поднял руки к груди, как цирковая собачка, и стал подпрыгивать на месте, потом схватил себя за синий галстук, скрутил его, как веревку, и очень впечатляюще изобразил повешенье. Депутатмергер заволновался, и справедливо, потому что едва смысл оценки дошел до дежурного немого, он вытащил из стола внушительных размеров электроразрядник и ткнул его в бронзовую кирасу депутатмергеру.
«Вы можете проходить, – показал дежурный Колдо, – направо лифт. Идите без записи, у нас внеочередное совещание, вам повезло. Поднимайтесь на пятнадцатый этаж».
Тут надо сказать, что речь Колдо, прожестикулированная им на экстренном «замолчании» оппозиции, вызвала бурю восторгов и сомнений одновременно. Приведем её всю:
«Дорогая оппозиция! Ваши озабоченности представляются мне в той степени их созревания, когда надо бы уже говорить о спелых и даже слегка подточенных яблоках, которые всё ещё держатся на своих окаменевших плодоножках вместо того, чтобы посыпаться на головы глупцов, как истребляющий град! Глупо ждать, что политическое провидение склонится в вашу сторону. Уверяю вас, ему больше некуда склоняться. Истинное зрение обязано только истинной слепоте, буквальной глухоте! Подумайте, мой друг Эдип понял это так поздно, но ведь понял... Только подпольная глухонемая, только глухая подпольная борьба, граничащая с подпольной слепотой, выявит у вас истинные провиденческие способности, даст вам реальное оружие. Усильте свои ряды проверенными врожденными элементами, объявите самих себя на нелегальном положении, и вы убедитесь в правоте моих слов! Этого шага от вас не ждет никто, даже я от вас его не жду, но я дарю вам эту идею легко, как легкий завиток легкого узора. Дышите глубже...»
Увы, мы не можем рассказать о последствиях революционных преобразований, потому что никаких вестей о глухонемой оппозиции с планеты XX Век не поступало, но сам факт отсутствия таковых вестей говорит о многом. Должно быть, Колдо сделал невозможное – он повернул историю политической борьбы на планете XX Век в русло колдобинарной теории... Многих ей лет. Нам же остается дописать эту третью главу по возможности в словесной форме.
Колдо продолжил свои посещения достопримечательных мест, и практически везде, где только ступала его нога человека, – оставался неизгладимый свет, яркость впечатлений при том была так внушительна, что из самого «следа» можно было бы сделать достопримечательность. На планете умели делать достопримечательности изо всего, да вот беда – след витал в воздухе и был совершенно неосязаем. Практичные и уверенные в себе люди таких феноменов не любят, любая бестелесность для них – живой укор, если не ругательство.
Так получилось, что в Дом руководителя планеты Колдо пошёл не один, а с Ней. Она, как все женщины, была чувствительна к удовольствиям, а к удовольствиям высшего разряда тем более... что в сравнении с этим жалкий Минос! Нет, застолье здесь, впрочем, было, и обслуживал его, конечно же, он – подрядчик особых служб, магистр коварной экзотики... и речи здесь говорились, и вина пились, и музыка фонила, но вот развлекались как-то странно... Время от времени какая-нибудь особа, или парочка, или целая группка изъявляла желание войти в одну из четырнадцати дверей зала... Двери эти охранялись специальными системами замков и специальными людьми, каждый из которых знал код только своей двери. Удалившись, гости скоро возвращались, но это были уже другие гости, не те гости, точнее не те люди... Менялись лица, гримасы, глаза, менялись характеры и речь... жизнь, и всё это, поменявшееся, сочилось каким-то больным, исступленным удовольствием, запечатленным в лицах, гримасах, глазах... Им хотелось продолжать. Они больше не интересовались друг другом, они стали друг другу чем-то вроде мертвечины. Что происходило за каждой из четырнадцати дверей? Какие степени раздражения, какие полёты или погружения, какие симбиозы? Впервые Колдо испытал колебание. Не готов! Это продолжалось минут пять, те самые пять минут. Она теребила его за рукав и уговаривала зайти в красную дверь, а в нем всё сжалось... Нет, всё стало ясно! Он отпустил руку, взял бокал и спокойно сел на мраморную оградку бассейна с голубой ароматической водой... Она вернулась возбужденная, легкая и, сев рядом с ним, задрожала. Её били озноб и смех одновременно... Она хотела ещё туда, ещё и ещё... Он, не глядя, поднес ладонь к её волосам... Волосы зашевелились и зашипели... «Змеи»,– подумал Колдо и, поставив бокал на мраморную оградку, пошёл к выходу. Ему не дали уйти. Его скрутили трое из свиты руководителя, в их числе был и знакомый нам депутатмергер. Колдо не сразу увидел, что его рот и нос срослись в мощный клюв, а на лысой голове реденько торчали короткие сиреневые перышки, как на недоощипанной курице... Колдо подвели к одной из четырнадцати дверей, куда, кажется, мало кто заходил, и... так от души прокатиться на спине по кафельному полу, затормозив затылком как раз под белоснежным бутоном писсуара...
«Они как в воду глядели, – подумал он с улыбкой, – именно сюда меня и тянуло, только я никак не мог определить, какая из четырнадцати дверей окажется уборной... О, да тут и свой персонал есть!»
Двое серокожаных детинушек вышли из соседней комнаты... Звякнули наручники... Колдо вытянули по стойке смирно. Дипкавалер Михора Бандажис не заставил себя долго ждать. На этот раз вместо букета гвоздик он нес раскладывающийся стульчик для себя. Стульчик сей он приготовил себе тотчас, сел, скрестив ножки в сапожках.
– У вас неудобный стул, – сказал Колдо, – здесь есть поудобнее...
– Все шутишь! Ну пошути, пошути... я послушаю. Где колпак забыл, придурок?
– Да вот же он.
– Где?
– Да у вас на затылке...
Дипкавалер схватился за фуражку, словно боялся, что она вдруг слетит с его головы.
– Болван! – заорал он. – Ты, может быть, думаешь, что у нас тут ваша Школа Нонсенсоров? Ты, может быть, думаешь, что мы дадим здесь разгуляться всем этим мозглякам из разных там обществ... ты думаешь, мы дадим им рукоплескать тебе?! Ты, керосин занюханный... ты ничего не стоишь, понял! Да тебя через пять минут вышвырнут на твою родную помойку!
– Простите, – Колдо мучительно завел глаза, – мне бы хотелось помочиться перед стартом...
Дипкавалер подскочил со стульчика, выхватил из левого кармана смокинга весомый кастет, зарядил в него правую пятерню...
– Ты у меня сейчас сделаешь...
Он размахнулся снизу. Метил в живот... Колдо как-то неловко поднял сцепленные руки. Кастет врезался в шарнирное сцепление... Дипкавалер дико завыл и рухнул... Серокожаные детинушки оробели и выпустили Колдо... Пока они относили тело поверженного дипкавалера в соседнюю комнату, Колдо спокойно воспользовался кафельным настенным «бутоном» (насколько позволяли наручники) и вышел из уборной. Зал торжеств обезлюдел. Её не было, не было даже хранителей дверей, только одинокий Минос сидел за торцом длинного стола и, оперевшись щетинистым подбородком на ладошку, медленно доедал последнюю порцию минотаврятины... «Прощай, XX век», – подумал Колдо.
БЕДНЫЙ КОЛДО
Глава, в которой мы снова возвращаемся к излюбленному эпистоляру и приводим одно из последних прижизненных писем Мурадана Сергеевича Жемчужникова. Справедливо считать эту главу, несмотря на глубокое соболезнование, самой короткой и счастливой.
«Дорогой друг, Вы совершенно не бережете себя! Зачем Вы полезли под пули этих мерзавцев на Глории? Зачем Вы вообще лезете в эти массовые мероприятия? Нет, я, может быть, по-стариковски чего-то недопонимаю... но знаете, чем Иррацио отличается от Рацио?.. Я знаю, Рацио не может работать как выпускной клапан. Так что поздравьте себя – Вы творец энтропии со знаком минус. Что хорошо, то хорошо! Честно говоря, мне бы очень хотелось, чтобы некий философствующий потомок, взяв ваш пыльный череп в руку, сказал по-шекспировски просто: «Бедный Колдо! Так мало любви окружало тебя, и так утонченна и непредсказуема была твоя любовь к нам!» Вся причуда в том, что я говорю Вам сейчас те слова, которые, вероятно, очень скоро будут адресованы мне. Престранную жизнь я прожил, мой друг! Сто сорок лет и ещё маленькую недельку, на острие которой мое теперешнее письмо к Вам. Меня утешает, что вы ещё живы, меня утешает, что мое будущее бегает на двух беспокойных ножках, что она дочка моего младшего внука, и я рассказываю ей сказки о самом себе, о своих предках, о том убитом израненном человеке, которому мы с Вами, Колдо, прописываем Мертвую воду, потому что только Мертвая вода способна залечивать внутренние раны... а Живая... ну что же, может быть, Живую воду пропишет она! Мы так долго верили в эту воду-водичку. Вы тоже верите. И слава Богу, значит, есть кому. Прощайте. Этот рисунок моя Лика посвящает Вам».
На рисунке дочери младшего внука Мурадана Сергеевича Жемчужникова нарисовано огромное желтоспелое солнце, синее небо, и на зеленой поляне стоит человечек с большой косматой головой. Лучи от солнца отходят в разные стороны, они толстые, как канаты, шесть из них падают вертикально вниз, а человечек держит их на вытянутой руке, как звонарь держит веревки на колокольне. Человечек улыбается до ушей, и внизу надпись: «Я люблю тебя, Колдо!».
(Продолжение следует...)
Нонсенсоры* – люди с особой организацией сознания, способные видеть (чувствовать) скрытую закономерность в любой кажущейся бессмыслице, а также по антитезе – отыскивать бессмыслицу в любой видимой закономерности.Термин впервые введён в литературу крымским поэтом В. Т. Грачёвым.
Апрель – май 1988
Симферополь
Часть вторая
«Поистине мир – это слишком великое дело.
С самого начала, чтобы породить нас,
он вел чудесную игру
со слишком многими невероятностями».
П.Т. де Шарден
ОБЛАСТЬ ЗАСАСЫВАЮЩЕГО КОМПРЕССА
Глава, в которой мы ознаменовали начало второго круга повествования о Колдо, выпускнике знаменитой, ныне разгромленной, Школы Нонсенсоров, чьи покинутые и печальные стены, как осколки дорогой вазы, режут сердце, терзая его памятью о всех Вавилонах миров наших
Приветствую вас, были и небылицы (лица неба!), легенды, слухи, известия и досье! Счетом немалым сообщаете вы достоверно, что деятельность Колдо в сфере социального детерминизма продолжает носить сложный интеллектуально-спорадический характер, результатом коего явился посев зерен вперемешку с плевелами, а возникший при том родосеменной контакт преподнес миру особого типа гибрид, названный впоследствии «колдобридом» сознания.
Приветствую вас, жнецы всходов! Известно мне, что упомянутые колдобриды фиксировались в разных точках Цивилизованного Предела и имели последствия, нежелательные на всех социальных уровнях. И впрямь, что ещё желать, когда зараженный субъект, выраженный в массах, классах, слоях, группах, лагерях, кастах, хартиях, партиях, союзах, братствах, командах и ложах, ни с того ни с сего учиняет фатальную дезориентацию всех возникающих внутри этих образований связей, – нет-нет да возникнут предпосылки перманентных гражданских войн. И это ещё не весь колдобрид, а лишь малое его побочное действие. Так что создателю колдобинарной теории грозила, в лучшем случае, ссылка с изъятием всего багажа творческих потенций. Первое явное посягательство на суверенитет своей личности Колдо испытал, когда сорвался его очередной шоу-доклад для галактического интервидения. К прискорбной радости, замеченной нашим героем, в системе службы безопасности работал отдел обнаружения иррациональной конвергенции обществ, вот его-то отдельные служители и заблокировали все пути-выходы на телестудии. А Колдо, находившийся в гримерной, ограничился приложением рассасывающего компресса на затылок и, как это часто случается с гениальными людьми в процессе их общения с простыми явлениями и предметами обихода, совершил открытие, которое позволило ему избежать грядущие обиды на длительный срок.
Теперь можно с уверенностью заявить, что мудрая сила провидения не дремлет, даже когда дремлют все остальные силы, – рассасывающий (засасывающий!) компресс Колдо войдёт в историю с таким же непреходящим значением, как адамово яблоко Ньютона (согласно версии самого Колдо, упавшее на него в райском саду и съеденное наполовину). В одном хотим оговориться – рецепт и состав пропитки рассасывающего-засасывающего компресса останется ноу-хау автора, если только его не рассекретят агенты отдела иррациональной конвергенции... а для остальных сообщим, что соискатель Колдо, бывший в употреблении в качестве бесцензурного Соловья-Ворона на лоне социальном, удалился в открытую им область, физические или метафизические параметры которой выясняются. У нас же с вами есть все основания считать соискателя особо уклоняющимся от запрета на деятельность и резервировать его в список под грифом «Орел Зевса», а также назначить специалистов по дознанию и поимке этого человека, руководствуясь опасениями глобального «климатического» характера.
ПОЧЕМ ФУНТ НЕДОРАЗУМЕНИЙ?
Глава живописует различные свидетельства против Соловья-Ворона на этапах его продвижения во внеобщественное явление; глава составлена в реликтовой форме докладных записок
«Генеральному акцептору шоково-информационной службы Гансу-Хусейну фон ибн Майеру.
...Уважаемый мадригал, следуя предписаниям, данным Вами, я подверг себя скрупулезному изучению творчества Орла Зевса с момента его вылета на планету XX Век созвездия Волопас до печально известной истории с Кентабрийской миссией, произошедшей полгода назад на Гиперионе. В моих руках оказалась масса документов и неполных источников, работать с которыми было чрезвычайно трудно хотя бы потому, что я не имею соответствующей подготовки по курсу ШН. Несмотря на это, я решился прибегнуть к частичной мнемообработке одной трети своего правого полушария по первой степени углубления, с чем, уважаемый мадригал, я и продолжил свою нелегкую задачу, будучи на бюллетене. Начну с портрета нашего подзащитного обвиняемого.
Соискателю 39 лет, рост средний, глаза золотисто-зелёные с «искрой», лоб скошенный, угол скоса 66°9'± 20", что по шкале Бромберга соответствует поэтико-квазипараноидальному типу с бугровидным синусом. Как вам известно, Бромберг в своей шкале типологического спектра выделял особый «невидимый» диапазон углов скоса лба – нечто вроде полосы провала, которую заполняют одаренные косолобые шизоиды. Из всех анатомических примечательностей Колдо именно эта привлекла мое внимание. Далее остановлюсь ещё на одном моменте: психофизиологически Колдо чрезвычайно адаптивен. Адаптивная способность является для него своеобразным генератором изменений любых ситуаций, притом изменений непредсказуемых...
Ваш Почил Бозе».
«Генеральному акцептору ШИС Г.Х.Ж.И.М.
...Уважаемый мадригал, спешу сообщить Вам некоторые факты и комментарии к ним. Закономерность всякой личности состоит в том, что личность предполагает, а иногда просто излучает свои закономерности. Итак, после многолетних неприятностей дебюта нашего подопечного, в том числе после его революционно-драматических гастролей на Глории, Колдо с кратковременным визитом посещает Кумарину и, как обычно, оказывается в гуще событий, а именно: посещает печально известный Аукцион патентов престижа и посмертной славы. Без лишней застенчивости он приобретает патенты славы царя Агамемнона, монаха Аквинского, полководца Македонского, мудреца Роттердамского и расплачивается за все про все наличной недвижимостью планеты XX Век! (Позже установлено, что чек на оплату является недействительным.) Сделав реверанс отмороженной публике Аукциона, наделенный и «разоренный» титулами Колдо следует на Дебаторию.
Дебатория. Коммерческий рынок идей. Тут народ особый: подкованный, падший и падкий. Действует регламент наибольшего благоприятствования. Основной коммерческий субъект – рой. Некоторые рои имеют трехсотлетний опыт спекуляции и наследуют традиции, которые ревностно оберегают. Рои жестко конкурируют между собой, но последние три экономические войны, случившиеся здесь, сильно разрядили и ослабили мозговые тресты. Лидерство среди роев удалось захватить разработчикам наследия Вальтера Валькирии (см. «Учение о головочлене»). Их товар быстро попал в число самых доходных, однако контрабандный характер идей, касающихся всех видов превосходства человека над человеком, держит всю группу в большом напряжении. Потребительские рои, несмотря на обширность представленных направлений, практически захирели, их многочисленные попытки образовать космофронт успехом не увенчались. Колдо был занят торговыми подрядчиками реформаторского роя. Реформаторы – люди более доступные в общении, и, кроме того, соискателя озаботили их многочисленные жалобы на залежавшийся товар. Колдо выразил готовность продемонстрировать им пару-тройку своих задумок на каком-нибудь дорогостоящем клиенте и поддержать авторитет роя. Уже на следующий день ему был доставлен клиент – крепенький старичок лет ста двадцати, не кто иной как диктатор с планеты Потрох. Свои озабоченности диктатор имел в неотступном желании сохранить существующий при нем строй на долгие времена, но не видел законодательного способа осуществить задуманное. Колдо размышляет минут пять, после чего предлагает старичку следующую реформу: диктатор должен объявить все мужское население планеты прямыми наследниками, а право наследования утвердить по старшинству, то бишь власть диктата после успения очередного Отца переходит к самому великовозрастному, немощному и закосневшему. Таким образом, каждый гражданин Потроха имеет гарантию рано или поздно оказаться на посту «поднебесной» по достижении неопределенно-взрослого возраста, или, проще говоря, если переживет ближнего своего. Перспектива весьма заманчивая, а главное, обновление вождей будет происходить пропорционально их естественной убыли. Стимул для государства, как минимум, – высокая продолжительность жизни, не говоря уж о процветании. Устойчивое развитие и политическая преемственность беспримерные. Гордо подняв флаг своей реформы, клиент-диктатор добьется неувядаемой и вечной любви своего народа.
Видя готовность крепенького старичка немедленно опробовать этот свежевыструганный колдобрид, соискатель великодушно предоставил торговым подрядчикам реформаторского роя самим заломить достойную цену. Дело было сделано, и, расписавшись в книге почетных идеетворцов не иначе, как Колдо Аквинский, наш герой покидает Дебаторию. Хочу добавить, уважаемый мадригал, это первая попытка Колдо замести свои следы разными неприглядными именами. Отдаю должное соискателю, но он на этом не остановился... Продолжаю работу.
Ваш Почил Бозе».
«Генеральному акцептору и т. д. и т. п.
Уважаемый М., последние дни имею некоторые опасения в отношении достаточной лояльности моего здоровья по случаю применения к себе парасимпатического массажа. Суть моего сообщения в том, что знаменитая пословица «черт тебе детей колышет» возымела на нашего обвиняемого подзащитного едва ли не прямое действие в том, что отсутствие законных потомков при его для этого уже достаточном возрасте резко сказалось на уровне умственной детородной потенции как вполне жизнеспособный эксцесс. Массовое и индивидуальное оплодотворение мозгов неопознанными агентами и фикциями, глубокий психогенный дренаж как прием игры становится отъявленной потребностью Колдо. В моих дрожащих руках оказалось несколько протоколов опроса тех людей, которые при разных обстоятельствах сталкивались с соискателем до его выхода в область засасывающего компресса. Приведу следующие отрывки.
«...этот Колдо Македонский! Мне было легко с ним... Нет, никогда я не встречала человека, столь чуткого к моим слабостям... Мне кажется, я понимала его с полуслова... Нет, ну да, это совершенно однозначно. И представляете, он даже ни разу не прикоснулся ко мне... Удивительный мужчина! (Нечто из любовной лирики воспоминаний?) Я потом успешно защитила нашу, то есть мою диссертацию «О реактивной секуляризации некоторых универсальных организмов». (Частное мнение мадам Жофрей Сартр.)
Идем дальше...
«...совершенно убежден, что за такими людьми – будущее. Колдо – стержень! Общение с ним наводило меня на мысль о добровольном заражении вирусом. Я заразился целиком, хотя, по-настоящему говоря, вирусом всегда мечтал быть сам. Но что же, теперь время разбрасывать камни... Да, я отказался от борьбы, наш комитет полетел ко всем чертям, на меня дважды покушались. Правительство объявило сбор пожертвований на строительство бань, тюрем и общественных гаремов. Все прогнило. Вспоминаю Колдо и его пламенные призывы на орбитальных баррикадах! Иногда в минуты вдохновения я вижу его стоящим у дефектоскопического излучателя с простирающимся в вакууме клетчатым флагом и думаю: этот человек пойдет дальше. Он не может останавливаться даже в минуты торжества...» (Из хроники студенческих волнений на Глории.)
Еще дальше...
«...вы у меня не спрашивайте! Я эпиграмм и эпитафий не пишу. Эпос, господа, эпос... Я вам рекомендую смотреть на этого человека из-под стола. Вы думаете, я поэт – значит, дурак? Дудки! Я вам прочту поэму. Вещую правду, ясно вам! Какое счастье высосать в наше время поэму из собственного пальца, потому что из пальцев всех остальных уже все высосано... Еще скажите, что не знаете такого выражения!.. С вами говорит мамонт 6-го тысячелетия. Под столы! Говорю вам, истинные творцы – это те, кто последовательно превращает в обломки ваш стерильный домострой. Я его вот этими руками... понятно?! Кто был на лекции Великого Мамонта, тот помнит... Он трубил мне своим хоботом о галактическом ледниковом периоде, когда мы и все нам подобные откочуют на новый полюс жизни. Ага, вам и не снились такие голограммы! Господин Колдо – Великий Мамонт, если не врет. А он не врет...» (Справка: Колдо читал публичные лекции по экзальт-эстетике на планете Акша.)
Еще несколько мнений, теперь уже из прессы.
Юккул Лукумский, гений-председатель ассоциации «Имперские саженцы»: «Нужно в кратчайшие сроки пресечь деятельность этого Шабаша Нонсенсоров. Нужно умело внушать людям уверенность в наших ценностях».
Корнель Вельзенбаум, руководитель отдела по изучению новейших теорий: «...Я, в общих чертах, знаком с подходами колдобинарности. На мой взгляд, такой теории не может быть ввиду отсутствия в ней сколько-нибудь проявленной антитезисной природы. Как известно, способность любой теории к самонейтрализации является последней доказуемой гарантией её вероятности. В нашем случае возникает парадоксальная картина: теория – это огромное минное поле, которое невозможно пройти, не подорвавшись, не сложив головы, более того, весь позитивный опыт только и заложен в этом. Любая удача не наступить на злосчастный рычажок «бомбы» приравнивается к поражению и несостоятельности. Если следовать мысли, что все общественные процессы есть минное поле, то как по нему идти, не имея антитезиса? Впрочем, ряд авторских советов говорит о возможности такого перехода, но повторяю, теории здесь нет. То же, что известно нам как «принцип Колдо», обнародованию в ближайшее время не подлежит».
Вот такой набор, и далеко неполный. Совершенно убежден при этом, уважаемый мадригал, что в лице соискателя Колдо наша служба обретает несравненный материал для употребления его в качестве шоковых инъекций для массового пользования. Вместе с тем предвижу, что это будет крайне опасно ввиду развернувшейся кампании против Колдо. Кстати, насколько я знаю, по самым последним данным, случаи с действием колдобридов уже привели несколько сотен пострадавших (или спасенных – тут я не уверен) к применению засасывающих компрессов. Заключения сделаны по фактам обнаружения в домах исчезнувших лиц указанных компрессов, образцы которых засекречены и исследуются.
С приветом, Почил Бозе».
«Генеральному А.
Уважаемый мадригал, мой отчет в последние дни совершенно не продвинулся, хотя, кажется, объем сведений, в том числе развернутых выступлений самого Колдо на шоу-докладах, катастрофически возрос. Непосредственное знакомство с записями этих выступлений наводит меня на мысль подвергнуться вторичной мнемообработке. Понимаю свой риск, но иду на него сознательно, поскольку роль пассивного комментатора может затянуться и не даст нам на выходе того чистого продукта, которому мы с Вами служим. Иногда мне кажется, что я пасую из-за привычки видеть конечный результат. Я пасую от недоверия тому, что ищет в Колдо расчет и выверенные средства... Но Бог сильней в нем, ибо Колдо не ведает, что творит. Без малого две недели я бьюсь над реконструкцией событий, которые всколыхнули Новый Гиперион, когда соискатель учинил там настоящую войну с Кентабрийской миссией. Увы, мои специализированные мозги, вероятно, во многом ошибаются. Завтра же займусь ими. Кстати, разработал оригинальную программу расторможения и активации подкорки, могу Вам выслать свободный экземпляр. Спешите воспользоваться.
Опять с приветом, Бозе».
«Мадригальному А. Совершенно...
Уважаемый генерал, сегодня День Правды, и я хочу сообщить её Вам без малейшего о ней сожаления. То чрезвычайно бесполезное дело, которым я занимаюсь не вполне по долгу службы, а вполне по призванию, слава Богу, доведено мной до критической массы. Последующий взрыв, я думаю, устранит для меня любые серьезные оправдания в логике этого дела. Понимая всю ответственность, которая требуется от меня в случае вербовки моего сознания какой-либо антидействительностью, я категорически заявляю: все обобщения и выводы, сделанные мной в отношении личности соискателя царя Агамемнона, являются малодушной фальсификацией и постыдной стряпней. Далее... и однако, будучи единственным справедливым хронологом Орла Зевса, не могу гарантировать свою беспристрастность и отказываюсь от дачи всех ложных свидетельских показаний, включая допросы, суды, очные точные ставки, беседы, шантажи и пр.
Заявляю также, что всякое применение ко мне силы или других бесчеловечных ухищрений будет мной мгновенно предчувствовано и беспощадно пресечено действием засасывающего компресса, который я заблаговременно зашил в воротник моего мундира, и мне требуется только наличие любого режущего предмета, чтобы вскрыть воротник, освободив доступ к секретной пропитке компресса на затылок.
Бозе».
ИСТОРИЯ С КЕНТАБРИЙСКИМ
ПОСЛАННИКОМ
Глава составлена по многочисленным отрывочным легендам, носит условный характер сюжета и рекомендуется как более или менее завёрнутый пример практики колдобридов
Однажды, когда Колдо был на подъеме своих и без того не иссякающих сил, после заброски в память очередной сводки новостей по супермодульному каналу, где информация подавалась в сверхсжатом виде и для того, чтобы узнать что-то новое, необходимо было только вспомнить это новое как хорошо забытое старое... Так вот, после этой заброски соискатель, посетив закусочную рядом со своим номером в пассажирском лайнере, обратил внимание на висевшую над его головой картину мирно пасущихся лошадей, и ему тут же стало известно о прибытии на Гиперион Кентабрийской духовной миссии. «Ну и что? – сам себе сказал Колдо. – Прибыла и прибыла, мало ли кто куда прибывает». – И продолжал с аппетитом снимать этажи со своего бутерброда. О чем бы ещё повспоминать? Но его катастрофически зациклило на лошадях, и вскоре стало известно ещё одно замечательное обстоятельство: это была Первая выездная Кентабрийская миссия за последние 427 лет...
Легендарным основателем Кентабрии, согласно традиции, являлся сам кентавр Хирон, который получил этот мир от богов вместе с избавлением от бессмертия. В отличие от воздержанных и воинственных кентавров, современные кентабрийцы оказались более чем замкнутым народом. Их четырехвековая изоляция стала настоящим фетишем запугивания для всего Предела. Колдо давно имел подозрение, что такие и подобные им заброшенные мирки занимаются чем-то непотребным и степень непотребности тем сильнее, чем дольше не доносится от них никаких содержательных звуков, а если и доносится, то это, как правило, два раза в столетие: один раз в начале, другой раз в конце. И звуки эти напоминают воинственный клич с напряжением и невразумительным содержанием вроде «ура» или «долой». Нет, разумеется, были попытки что-то разнюхать там, за завесой. Но, как становилось ясно, запахов из Кентабрии исходило ещё меньше, чем звуков, а у тех, кто натаскивал свои обонятельные органы, последующие малосвязные объяснения выглядели бледно и расплывчато, их даже мало кто читал и помнил. – Чем-то пахнет, – говорили одни, – кажется, формалином. – Несомненно, пахнет, – подтверждали другие, – кажется, перегноем. Естественно, за 427 лет непотребности можно сгноить всё что угодно и всё что угодно заформалинить, и при этом несколько раз подряд. Колдо задумался. Кажется, этот ребус вполне устраивал его пытливое воображение.
Не будем тратить времени на рассказ о том, какую сложную траекторию пути пришлось описать соискателю для того, чтобы высадиться на Новый Гиперион. Впрочем, Колдо успел дать соответствующую радиограмму, где сообщал коалиционному правительству о прибытии в своём лице тайной альтернативной миссии, о целях и смысле которой будет конфиденциально заявлено гражданам Гипериона. Несчастное коалиционное правительство, ещё не успевшее опомниться от приезда одной миссии, вынуждено было принимать следующую. Сей факт был воспринят им с подозрением насчет каких-то внутренних взаимных интриг своих левых, правых, крайних и бескрайних блоков, и тут же в ход была запущена мощная, на редкость запутанная в самой себе машина контрагентуры. Таким образом, расчет Колдо был архиверен: ещё до его приезда Кентабрийская духовная миссия попала, что называется, «под тонкий срез», и удивленному человечеству потребовалось чуть больше двух недель, чтобы начать активно восстанавливать в памяти весь четырехсотдвадцатисемилетний кентабрийский пробел. Что касается исторических «пробелов» в миссии самого Колдо, то тут уж наш соискатель не уставал подбрасывать контрагентуре вообще трудно проверяемые факты, беря притом исторический разнос событий эдак в добрую пару десятков тысяч лет. В лучшие моменты импровизаций удалось установить преемственность между адвентистами и нудистами Седьмого Космического Пота, между революционерами и поллюционерами, между неоапостолами и неоапустулами и т.д. То есть, конечно, в зависимости от контекста заполняемого пробела. Как бы там ни было, Колдо гораздо ощутимей выигрывал в смысле гуманитарном, но проигрывал в смысле приложения. А Кентабрийская миссия именно этим приложением и брала, то есть именно за это приложение и стоило брать. Их посланник со странной музыкальной фамилией Иерихон Фаллопий Сакс ещё в первый день своего интервью произнес зловещие слова: «Будем договариваться о деле...»
Гиперионские шпионы, они же – шпионские гиперионы, исполняли свой одним им понятный долг превосходными испытанными средствами. Обе миссии разместили в шикарных особняках друг напротив друга, к обоим особнякам был удобный единственный доступ через перекидные телескопические мосты. Оба строения окружались живописными рвами, кишащими отборной мутированной фауной. В распоряжение миссий в равных пропорциях был выделен штат тележурналистов, юридических поверенных, поваров и штурмовых бригад. Заняв исходные позиции, миссии приступили к работе. Чтобы облегчить прямое сообщение с населением, большинство речей, сказанных «миссионерами» в первые дни, синхронно переводились на большинство мертвых языков и диалектов цивилизованного Предела. Положение стало коренным образом меняться лишь после того, как расторопным контрагентам удалось раскопать и перерезать вблизи особняков несколько магистральных телекабелей, перепоясывающих Гиперион вдоль и поперек. Но, несмотря на эти огромные усилия, кое-что в эфир всё-таки просочилось – шила в мешке не утаишь. Со своей стороны, Кентабрийская миссия, узнав о той заботливой опеке, которой одаривала её контрагентура, стала изыскивать альтернативные средства, и вскоре ей удалось переманить на свою сторону несколько резидентов. Они доставили и разместили на территории особнячка полиграфическую линию по производству бутылочных этикеток. На этих этикетках кентабрийцы в сжатом виде распечатали свою миссионерскую концепцию. Нельзя сказать, чтобы Колдо не ожидал подобного удара под дых. Частично ему удалось перемолоть партию этих этикеток на своей малогабаритной установке по производству высокоуглеродных удобрений, но всего дела это не спасло. Кентабрийское пиво и ситро разлетелись по Гипериону, как летучие зонтики одуванчиков. Тучи сгущались, и по мере того, как начисто отрезанные от мира миссии продолжали распахивать подпольную целину, отношения внутри коалиционного правительства достигли редкого единства и гармонии. Вероятно, эти гармония и единство настолько оторвались от собственно граждан Гипериона, что собственно граждане расслабились в лихую годину и свергли эйфорийных администраторов. Часть граждан, отравленная концепцией кентабрийского пива, пустилась в опустошительный разгул нравов. В такой-то вот обстановке нерастерявшиеся наследники власти – контрагенты – обратились к представителям миссий как к наиболее стабильным политическим силам с предложением принять на свои плечи все административное бремя Гипериона и понести это бремя к звёздам! Естественно, что Колдо не мог примириться с таким оборотом дела, ибо оно затрагивало его больные струны. Двумя плотными кольцами соискатель приказал окружить кентабрийский особняк и начать его немедленную осаду. Сняв трубку полевого телефона, проложенного между генштабами сторон, Колдо предложил Фаллопию Саксу сдаться без сопротивления. Последовал отрицательный ответ и смех.
– В таком случае, соглашайтесь на переговоры, – продолжал Колдо, – у нас есть что сказать друг другу, не так ли?
– Лично у нас есть нечто большее, господин Роттердамский. Это большее – моральный перевес. Еще день-два, и сложить оружие придётся вам.
– Вы – плохие вербовщики, господин Сакс. Готов поклясться, ваш Эволюционный рай, который вы так нагло пытаетесь экспортировать, не стоит и ломаной подковы вашего Хирона!
– У нас богатый опыт, господин Роттердамский.
– У вас отсталый опыт, господин Сакс.
– Ошибаетесь. Мы – люди современные, и мы, конечно, знаем о вас больше, чем вы о нас. Мы – мирная миссия.
«Дерьмо вы, а не миссия», – подумал, как в воду глядел, Колдо. Вслух же он сказал:
– Прекрасно, давайте знакомиться, ещё есть время.
– Согласен, но тогда вы снимите свою смехотворную блокаду и переходите на нашу сторону, вы и больше никто, без охраны, с белым платком на шляпе.
– Договорились, но у меня добавление, господин Сакс. Я буду в чёрных чулках до бедер, с бубном и колокольчиками на ягодицах...
– Ах так! – И там положили трубку.
Колдо вызвал к себе штурм-майора охраны. Тот вошел, отдав приветствие звонким поцелуем в воздухе.
– На абордаж! – коротко выразился главнокомандующий особняком. – Схема захвата та же, без изменений.
Захват длился целый рабочий день, то есть именно столько понадобилось для пено-кристаллизации вражеского рва и напыления вокруг «осиного гнезда» временной водонапорной стены. Далее по плану начался подъем и накачка в созданный резервуар-аквариум канализационных стоков западной столицы Гипериона. С момента отсчета этого трагического времени Колдо почти не отходил от полевого телефона. Звонок раздался через час. Глава Кентабрийской миссии Иерихон Фаллопий Сакс растроганным голосом сообщил о сдаче «аквариума» и всего вверенного ему состава обитателей.
– Как вы думаете, – спросил Колдо у штурм-майора, – мы можем открыть им спасательный шлюз?
Тот с огорченным видом взял «под поцелуй». Бедняге страшно хотелось поучаствовать если не в военном, то хотя бы в цирковом представлении. Впрочем, что касалось Колдо, то для него состязание с Кентабрийской миссией было далеко от завершения. Ему требовалась или глубокая личная победа, или...
Иерихон Фаллопий Сакс являл собой мужа тощей комплекции с нервным, не вяжущимся с ним двойным подбородком, который, как море в дельте реки, двумя волнами совершал свои мощные приливы к горлу так, что при этом как бы исчезала верхняя часть лица, то есть исчезал лоб. Дугообразные залысины сползали к бровям, с ними совмещаясь, глаза-клювики при этом прятались, а всё темечко, розовое, спиральное, в короткой шерстке, похожее на мордашку крота, натягивалось и смотрело на вас...
– Ну вот и встретились, господин Сакс. Хотите кофе?
– Непременно хочу. Признаться, это много лучше той дряни, что вы мне готовили.
– Я бы сказал так, – ответил Колдо, разливая кофе, – эту дрянь вы готовили себе сами.
– Это очень серьезное заявление, господин Роттердамский. Вы наживаете себе могущественного врага. Кентабрия вам этого не простит.
– Мне не привыкать, переживу.
– О да, господин Роттердамский, честно говоря, я недооценивал вашей изобретательности.
– Вот видите, а я, мне кажется, переоценил вашу.
– Не огорчайтесь раньше времени, господин Роттердамский. И потом, вы – враг культуры, вам это по штату положено, не так ли? Кентабрия предлагает человечеству Эволюционный рай, почти вечный, сознательный комфорт, а что предлагаете вы?
– Да ничего. Я предлагаю не предлагать. Мне жаль Кентабрию, если она занимается проектом спасения. Рай как органическое состояние! Никогда не слышал более дикой извращенной кальки! Превращайте свою форму, свой вид, свои гены, и вы – пленник вечности. Все, что превращается безостановочно, – почти вечно. Растение, пока оно растет, – вечно. Может быть, но ваша исходная биомасса-личность никогда не сможет совершить эволюции до личности-эфира. Не дождется её разум освобождающего взрыва. А если и дождется, куда уйдет энергия? Эволюционному раю противопоказан воздух, господин Сакс, слышите вы, – вакуум! Священный вакуум! Нет, увольте, ваш кентабрийский аквариум страшней того, что я построил сегодня. Расплескайте мой аквариум, и вы получите местную экологию, расплескайте ваш – совсем другая экология, совсем...
Розовая мордашка на темени Фаллопия Сакса скривилась.
– А знаешь, Эразм, я с тобой спорить не стану, – обратился он вдруг с совершенно неузнаваемой интонацией. – Если хочешь, я тебя первым почетным добровольцем нашего рая оформлю. Пойдешь?.. Кто бы ещё пошёл, а? Страшно мне там одному до чертиков!
– Не понял!
– Вот именно, что не понял! Ты в перегляделки играешь? Сразиться со мной не хочешь?
– То есть... нет, конечно... что такое?
– И правильно. Проиграешь. У меня врожденный астигматизм. Заметил, может, я вообще глазами не моргаю.
– При чем здесь астигматизм, это совсем другая болезнь?..
– Вот именно, другая. Стоп, стоп, а в «потяни-покрути» сразишься? Нет? И правильно. У меня врожденное размягчение суставов, я тебе в любой узел свяжусь.
– Не понял.
– Вот именно, что не понял. На вот, понимай! – И Фаллопий Сакс бросил на стол нечто в синем полиэтиленовом пакетике.
Колдо опасливо взял пакетик.
– Ты разорви, разорви...
Колдо разорвал пакетик. На ладонь ему выпал весь лоснящийся золотым блеском знаменитый, единственный в своём роде жетон ШН.
– Ты... Господи, как я раньше не догадался! Но когда? Я знаю всех выпускников по пальцам.
– Тогда проверь, по-моему, у тебя не хватает одной руки. Я сдавал экстерном...
Думается, что на этом моменте нам стоит завершить главу о кентабрийском посланнике, имея в виду, что разговор двух выдающихся соискателей может быть завершен в читательском воображении. Что касается Колдо, то на следующее утро, подписав меморандум о свертывании своей миссии, он решает, что пришло время устраивать очередной шоу-доклад, сменить Гиперион на какой-нибудь тихий угол, посидеть там, посоображать. А соображать всегда есть над чем. К сожалению, соискатель ещё не знал, что спустя месяц на этом самом шоу-докладе его и срежут, и даже не дадут добраться до сцены. Не знал, что именно там, в гримерной, ему предстоит невольное открытие самого знаменитого колдобрида.
ВЕЛИКАЯ ТЕРАПИЯ КОЛДО
Глава, которая с вероятностью доказывает, что всё, что ни делается, бывает к лучшему, нужно только успеть выбирать это лучшее из того, что ни делается
Мы уже однажды в предыдущем повествовании говорили: единственное признание, которое только и может признаваться за истину, есть признание в любви. Тот необычайный способ признания, который выбрал наш герой, может и, наверное, будет понят не всегда так просто и безоглядно, как хотелось бы. Но мы можем оправдаться лишь тем, что речь идет о любви к человечеству. А спрашивается, зачем собрались здесь все вместе, если не ради того, чтобы согреть друг друга, не ради того, чтобы протянуть друг другу ниточку единственного тепла нашего? И при чем тут больные головы? На всякую больную голову можно прописать лечебную повязку. Лучше будет, если сама больная голова эту повязку найдёт. Вы понимаете, о чем я? Все о той же ниточке, только без тепла. Это тоже признание в любви, правда слова там мало что значат, слова там путаются, шалят, они там не нужны, они задыхаются... Не лучше ли компресс на затылок? Вообще что-то на затылок, что-то теплое, человеческое, непреходящее... Вроде подушки, а в подушку – компресс, а в компресс – тоже что-то человеческое, не враждебное, никакое не интеллектуальное, а вот теплое, спокойное и чуткое. Сны, может быть. А в снах – свет. Больше света! Это ведь терапия, Боже мой, какая немыслимая – прикладывать свет к затылку, свет к задворкам, к потемкам, к погибели, к лабиринтам нашим непроходимым! Все та же ниточка... И пусть затылок чувствует, черт его побери, пусть рождает своё зрение, чувствует тепло, о котором глаза забыли или могут забыть... Как руки забыли о слухе, сердце – о руках, память – о Нем, да вот шепот забыл о губах, вода забыла о дожде, песок – о ветре! Бывает ли? Какой ветер в песочных часах? Нет его там. Или ветер, или часы. Но хочется часы с ветром.
Хочется совершать смутные, нестройные, непоследовательные, далёкие признания. Я не шучу вовсе. Вчувствуйтесь в себя, и вы поймете, как далеко от вас ваш собственный затылок, не дотянуться,– бездна.
А вот теперь о Колдо. Дело тут, вероятно, в том, что у Колдо, как это ни парадоксально звучит, затылок оказался не позади, а далеко впереди. Он был из тех, к кому свет приходит с обратной стороны глаз. Ничего удивительного, есть такая порода людей, и потом, если помните, Колдо – поэт изнаночного направления. Его лебединая песня посвящена рудиментам – не органам – образам и идеям. Разум, согласно Колдо, вегетирует рудименты. Если дух – свободное ветвистое дерево, то разум обречен совершать бесконечно тупую попытку заменить собой дерево и ветвиться, пушиться, обезьянничать по-всякому и так и эдак, но лишь малая часть его отростков – живые ветки, большая – рудименты. Это понимали и многие ранние мудрецы, обращая свои проповеди к избавлению от ошибок. Колдо призывает к ошибке. Рудименты в его теории – благо, самые чуткие индикаторы, и наш соискатель – тонкий селекционер, в свою работу он вкладывает величайший трепет, поэтому открытие рассасывающего-засасывающего компресса не замедлило повлечь за собой практический результат...
Колдо стал монопольным производителем для всего цивилизованного Предела спальных подушек с упрятанными в них выращенными биогенным способом «засасывающими компрессами». Где и как разместил соискатель своё сакральное производство, до сих пор остается тайной, но продукция от него поступает на рынок в настолько существенном количестве, что никакое изъятие, никакое запрещение пользоваться этой радостной принадлежностью просто невозможно. Конечно, можно было бы упрекнуть соискателя в излишней практичности, но едва ли, ибо трудно подобрать пример более бескорыстного и бескровного идеала. Можно было бы заметить, что, боровшись против одного космического «рая», Колдо создал свою версию, но это будет неверно, ибо и выбор, и результат каждый из нас несет в себе, они обретаются только в нашей душе и отвечают светлой надежде преклонить голову и дать возможность прозреть нашим затылкам. Когда-нибудь. Пусть когда-нибудь. Согласимся же на эту великую терапию без страха, как сделал это он, любящий, заклейменный и верноподданный рода нашего Колдо.
(Продолжение следует...)
Май 1989, октябрь 1990 г.
Симферополь
Часть третья
Наше истинное Я всезнающе по своей природе. Это источник бесконечного знания, находящийся внутри нас. Будучи связаны ограничениями времени, пространства и причинности, мы не можем дать выразиться всем силам, которыми в действительности обладаем.
Абхедананда
СТРАСТНАЯ ПЕЧАЛЬ СОИСКАТЕЛЯ К.
Глава, в которой воскрешаются и обнародуются некоторые ранее не подлежавшие огласке сведения, не связанные непосредственным сюжетом с триумфальным турне нашего героя по очарованным мирам и весям
Теперь уже доподлинно известно, что большинством хроникеров знаменитой Школы Нонсенсоров были сами соискатели этой Школы. В разные времена её усердные мужи, менявшие по многу раз свои имена и прозвища, а в иных случаях и внешности, раскапывали, собирали, записывали и передавали своим преемникам бесценные архивы, живописные свидетельства всего того творческого и жизнеутверждающего багажа, которым овладевали соискатели в процессе обучения и которым они, как подлинные миссионеры, не уставали делиться с заблудшим человечеством.
Заблудшее человечество, к несчастью, хоть и приняло во внимание заслуги 20 поколений выпускников Школы (общее количество выпускников за 400 лет составило более 40 тысяч, что в пересчете на 1 год равнялось 100), всё же в роковом 5348 году (как уже сообщалось в предыдущей истории) по наущению премьер-магистра Цезарийского Ордена Привратников III Канонической Церкви Фламмариона Загроса толпы ревнителей разгромили древние учебные и жилые корпуса наших просвещенных ерников и великих энтропийных «изнаночников» цивилизованного Предела.
Колдо получил известие об этом мрачном событии по прошествии двух лет со времени запуска и успешного внедрения в жизнь своей «компрессной кампании». Реакция нашего героя выглядела под стать лучшим образчикам высокого трагедийного жанра: Колдо заплакал и расхохотался, причем моральный фокус этих двух, теснящих один другого, взаимосжигающих «лучей» души оказался в частотном резонансе с реликтовым излучением Госпожи Галактики, результатом чего явилось появление на свет (или на тьму) ранее не существовавшей чёрной дыры в созвездии Плеяд (появление объекта было зафиксировано Астрофизическим центром планеты Панлогия 18 октября 5348 года в 18 часов по среднегалактическому времени. В тот же день Колдо усадил себя за сочинение Обращения, которое он назвал «Страстная печаль соискателя К. по поводу прихода эпохи Новой Инквизиции».
Вот строки оттуда: «...Еще несколько лет назад любой из нас, умертвляющих свою плоть дисциплинами мировой Конфликтологии, заслуга которой состоит, как известно, в огромном эмпирическом накоплении мотивировок, ухищрений и рецептов всяческой подлости, недоброжелательности, нелюбви и ненависти, возведенных в систему, так вот, ещё несколько лет назад любой из нас готов был бы съесть свой наградной колпак вместе с платиновыми бубенчиками, если бы узнал о том, что современная Церковь могуща свершить такой отвратительный и богопротивный акт, как разгром нашей Альма-Матер, нашего приюта и дома... Сегодня мы осиротели, друзья соискатели, наши ценности, наша добрая воля и готовность к служению людям без страха и упрека попраны и злорадно омрачены... Сегодня мы снимаем наши колпаки и в несуетном священном трепете с улыбками молимся за спасение душ наших обидчиков...»
Далее в своём сочинении отец колдобинарной теории пытается рассуждать об истоках и причинах, приведших к трагедии этой Школы. И вот что в связи с этим говорится: «...Я далёк от мысли видеть в лице Ордена Привратников банальных конкурентов на ниве «морального промысла за спасение душ». Их и наши усилия в этом плане имеют заметные различия. Мы в своей деятельности редко уповаем на чистую веру, ибо ставка на эту, пусть даже очень высокую, перцепцию для нас была бы и недостаточной, и губительной, да и обманчивой, по большому счету. Разум же – сей изощренный пленитель наших инстинктов хоть и более привлекателен для Игры, особенно в его крайних состояниях, но и он не обладает эквивалентами полноценного объекта для нашей Школы. Чувства, классификация которых у нас принята, но заметно отличается от общеупотребительной, также не подходят в качестве «струн» тому инструменту, которым пользуются большинство профессиональных соискателей... остаётся, как некоторые могли бы догадаться, – Память, но не вся Память, а лишь некоторый её совершенно не знакомый официальной науке отдел... Примерно пятьдесят лет назад один из продвинутых учителей (имя его я здесь умышлен¬но не называю) предложил революционную психоаналитическую доктрину обучения, в которой упомянутый отдел получил фигуральное название «Память Глупости». Концепция была детально изучена, проверена на практике двумя поколениями выпускников и в дальнейшем успешно и тайно внедрена в систему подготовки соискателей. На базе этой концепции, или доктрины, пересмотру подверглись все имеющиеся в нашем распоряжении учебные пособия и практикумы.
То, что я скажу сейчас, может быть расценено лишь как провиденческое предположение, но наверняка оно вызовет серьезный интерес со стороны всех зарегистрированных межгалактических спецслужб: несколько лет назад агенты Цезарийского Ордена Привратников III Канонической Церкви были внедрены в Школу Нонсенсоров, где, по всей видимости, получили доступ к файлам Первоисточника (Памяти Глупости). Более того, эти агенты прошли частичный курс подготовки, и вполне возможно, некоторое время практиковали услугами соискателей, после чего были негласно отозваны своим патроном в лоно Ордена. Очевидным результатом их сомнительных консультаций и могла стать заранее спланированная акция физического уничтожения Школы...
Таким образом, вопрос о споре между Орденом и Школой действительно не может быть сведён к идее «банальной конкуренции», а, напротив, имеет весьма глубокую подноготную, детали которой нам ещё предстоит выяснять...»
Дальнейший текст Обращения мы приводим полностью без купюр, поскольку он, на наш взгляд, является декларативным образцом так называемого «скрытого ультиматума» – обладает коэффициентом высокого отрезвляющего действия и обещает непредсказуемые социальные последствия.
«...Начнем с того, что этого следовало ожидать. Слишком подозрительно спокойно сидели вы, господа ревнители, все прошедшие тысячелетия расцвета космократии, хотя и вашим миссиям доставались во владения целые планеты и девственные миры, целые Порталы Пространств и Подпространств. Ваше могущество стало сакраментальным, и Господь (по вашей святой убежденности) всюду «следовал» за вами и благословлял ваше Могущество...
Знакомое оправдание! Оно звучало и четыре тысячи лет назад, когда горели костры Инквизиции на нашей прародине. Что же хотела и чего добивалась та древняя Инквизиция? Кто теперь в состоянии сколько-нибудь правдоподобно ответить на этот вопрос? То была власть Тьмы. Абсолютная, тупая, кровоослепленная и оттого... сатанинская. Говоря о духе, она на самом деле опиралась на детерминизм плоти – невежественный и жестокий конгломерат псевдокультуры и античеловечности. Кто теперь из нас, господа ревнители, посмеет утверждать, что «сие» благословлял Господь? Так нет же, это власть Тьмы благословляла ваши казематы пыток и судилища!
Инквизиция сама по себе ничего не завоевывала, кроме страха (своей пищи). Но тогда она боролась с людьми незащищенными, не могущими сопротивляться вашей «чёрной чуме» ни духом, ни телом, ни разумом, ни чувствами, ибо всё это вы садистически вытравливали из своих жертв. Вы вообразили себя Страшным судом и его архангелами, но вы судили и карали лишь Человеческого Младенца – и рожденного, и не рожденного...
Что же делали в те времена мы? Играли на уличных подмостках, изображая людей свиньями в хлеву, блеяли баранами, мычали коровами, стучали в бубны, жонглировали куриными головами и бросались в толпу серпантинами из кровавых кошачьих кишок... Мы снаряжали свои дырявые и шумные Корабли Дураков и писали великую похвалу Глупости, той самой Глупости, которую, наверное, боялись и вы, ибо только в самых страшных снах она приходила к вам, чтобы вскрыть ваши черепные коробки, вынуть мозги и положить вместо них детские свистульки... У нас никогда не было Ордена, но у нас всегда была Школа – виртуальная Школа, изустная Школа, Школа живой традиции.
Так не наша ли Глупость спасла многих из тех, кого вы могли предать своим жерновам? Следовать Глупости означало тогда спасти свою жизнь. Боюсь, что сейчас это звучит как откровение. Что ж, прекрасно! Пусть насладятся новым открытием все умные и самонадеянные головы нашего Предела. Мы, нынешние и рассеянные по мирам соискатели, будем продолжать играть на вековечных подмостках, будем ликовать и молиться – мы, дети, чей дом разрушен и оплеван, предан огню и проклятиям!
Но знайте также, господа монахи всех Орденов и Канонов, что ваши современные космические шуты не безоружны. В их арсенале – наиболее продвинутые и специализированные психогенные практики и технологии, дающие небывалую закалку духа. Почти каждый из действующих соискателей является неуязвимым для физической поимки и расправы, ибо обладает именным высокомодульным засасывающим компрессом моего личного производства. Наконец, все вместе мы – не только соискатели, но и сотрапезники, сотворцы, соэнергетические союзники, содизайнеры и сопровайдеры, сохранители к соопытные соиспытатели и сокамикадзе самой радикальной нонсенсорной доктрины, именуемой Памятью Глупости. Примечательной особенностью этого секретного оружия является его вирусоподобная проникающая способность, а также то, что оно может с успехом работать в обе стороны, уравновешивая или же бесконечно перетягивая энтропийные потенциалы Зла и Добра...»
СЕЯТЕЛЬ ЗНАЕТ
Глава, в которой Колдо, как неусыпный вселенский Дух-инкогнито, скользя через бездны от планеты к планете, приглядывается и прислушивается к волнам людских деяний, строит прогнозы относительно грядущих бурь и потрясений
Нет более верного и надежного способа удостовериться в плодах творений своих, чем стать их собственноличным свидетелем. Можно с распухшей головой сутками просиживать перед экраном галактического интервидения, просматривать в записи тысячи программ и каналов, вылавливая из эфира миллионосветолетних концов крохи интересующих тебя «начал»; можно всю жизнь слышать о каком-нибудь пентакриловом пиве, производящемся на планете твоих воплощенных снов и мечтаний, но так никогда и не попробовать его на вкус; можно ждать исполнения судьбы, безвылазно запершись в своём родовом поместье на каком-нибудь искусственном острове, но так и не дождаться ничего – не увидеть настоящей природы, не увидеть настоящих живых людей; можно оставаться вековечным долдоном какой-нибудь тугоумной идеи или идеи гениальной, но никогда не рискнуть взяться за её даже мало-мальское воплощение... но можно всё сделать не так и даже совсем не так, как это принято в кодексах или как от тебя могут ожидать...
Разумеется, от Колдо ожидали чего-то сверхординарного, ожидали новых разоблачений, скандальных шутовских историй – словом, чего-то такого, что следовало из его проникновенного послания. Ожидали схватки. Однако ничего подобного не происходило.
Репортеры-разведчики, отправившиеся по установленным координатам сигнала, откуда транслировалось Обращение (а этим местом оказалась малонаселенная планета Капана), Колдо по адресу источника не застали. Апартаменты, которые занимал соискатель, представляли собой довольно заурядный туристический дворец-конструктор с киберобслуживанием. К моменту прилета репортеров он был уже сложен и отправлен на склад турфирмы, поэтому говорить о находке каких-либо потерянных «артефактов» не приходилось. Исключение составлял, впрочем, один использованный и брошенный засасывающий компресс, уже успевший порядочно подпортиться и потому не годный ни для нейрорентгена, ни для мнемосканера.
Некоторые из прибывших на Капану репортеров-разведчиков все же решили провести передачу с места находки этой запрещенной в ряде систем принадлежности, и тем самым начало комментаторской эстафете в истории конфликта соискателя с Орденом Привратников было-таки положено.
Вскорости интрига стала активно проникать в мозги космического сообщества, и вместе с тем вопрос о местонахождении Колдо продолжал оставаться самым актуальным. Разрешить этот вопрос без помощи спецслужб уже не представлялось возможным. Разумеется, пройти мимо такого момента славы, как слежка, розыск, горячие пересуды и перетолки, никак не могло большинство авантюрных анонимщиков Предела: участились случаи появления двойников соискателя. В течение месяца фэновская лихорадка и кампания двойников охватили более пятидесяти планет-государств и их доминионов. Удивительным и справедливым моментом оказалось то, что препятствовать цепной реакции колдомании было совершенно невозможно. Секретные службы захлебывались в рапортах, отчетах, рейдах, арестах, допросах и бесконечных протоколах...
К концу второго месяца выяснилось, что сторонников и желающих разобраться с Орденом-погромщиком и их магистрами числом перевалило за 400 миллионов. Это была целая интернациональная армия. Пиком накала страстей стал призыв одного из вождительствующих Лжеколдо с планеты Парфенон о проведении «Крестового похода» против всей Канонической церкви...
Начиная эту главу объяснением её краткого содержания, мы, к вящему удивлению, обнаружили, что наш герой собственнолично в подлинной своей натуре в ней не обнаруживается. Это обстоятельство лишь подтверждает верно сказанное: «...как неусыпный вселенский Дух-инкогнито...». Таким образом, можно с определенностью отметить, что соискатель фактом своего исчезновения спровоцировал, а лучше сказать – выстроил эффект одного из классических колдобридов своей теории. Продолжая упо¬добляться библейскому стилю, этот колдобрид можно проиллюстрировать следующей харизматической сентенцией: «Исчезнувшее да размножится!» Нам же, в оправдание сказанного, остается признать, что Колдо, чье провидчество обладает всеми смыслами и оттенками бесподобных свойств, отправляет нас по верному пути и потому, нисколько не покривив душой, мы с легкостью и удовольствием готовы обрисовать картины тех самых «человеческих деяний», что творились в разных мирах, на разных планетах. Смеем также утверждать, что их свидетелем и участником, причем одновременным, был и являлся наш неунывающий, неугомонный, но всеми любимый и всех волнующий соискатель.
Итак...
Планета Рекс (11 Портал, созвездие Гончих Псов, Церберская система)
...Едва только первые лучи живительного Цербера прикоснулись к титаново-бетонным стенам Первого Города Рекса, жители Второго Города Рекса (их просто всего два на планете и существует, остальное – так называемая «неприкосновенная земля») выезжают на веренице мощнейших тягачей с телескопическими штурмовыми лестницами, вылетают на бураволетах, выпрыгивают на десантных прыгалетах, выходят стройными легионами, облаченные в причудливые доспехи солдат-штурмовиков, и вся эта доблестная, вооруженная до зубов армада выстраивается и зависает в воздухе в двух милях от стен Первого Города Рекса в трепетном волнующем ожидании приказа своего главнокомандующего. Между тем жители Первого Города Рекса вытаскивают на свои стены похожие на подъемные краны киберманипуляторы с насадками в виде громадных ковшей, грабель, лотков, утюгов, каталок, молотков и клещей; закрепляют на специальных площадках стволы квантовых гаубиц и зениток; выползают на стены легионы облаченных в причудливые доспехи солдат-защитников... и вся эта армада также застывает в экстазе от созерцания собственной мощи и мощи осадной армии Второго Города Рекса. Начинается праздник – столетняя традиция двух конкурирующих городов-государств. Десятки миллионов зрителей занимают свои места у телеэкранов. Бой, приступ, осада будут продолжаться в течение ближайших трех суток беспрерывно. Победа одной из сторон, согласно традиции, повлечет за собой весьма оригинальные последствия: в город побежденной стороны вторгнется политическая власть, законодательство и торгово-промышленная инфраструктура го¬рода-победителя. Ровно один год город-пораженец будет жить по законам и порядкам города-победителя. Город-пораженец обязан будет покупать товары победителя, развлекаться его культурой и искусством, питаться его деликатесами и консервами. Город-победитель выплеснет перепроизводство своих благ на город-пораженец, овладеет им со всей страстью, силой и великолепием, на какие только будет способен... Толпы безработных переселенцев-победителей ринутся строить и заселять новые кварталы в городе проигравших. Если Первый Город Рекса выдержит осаду, значит, победит он, но в следующем году, согласно простому чередованию, наступит его очередь штурмовать Второй Город Рекса...
Совсем недавно Палата Присяжных Рефери обоих Рексов вынуждена была признать некоторое нововведение (инициатива исходила от народа): перед началом схватки на летающей сценической площадке появлялся Колдо Роттердамский в образе ангела и зачитывал весь список правил ведения войны-игры, а также список гарантированных прав стороне-победительнице...
Планета Упуат-Дапи (18 Портал, созвездие Лебедя, Морфейская система)
...Упуатдапийцы – великие утописты. Уже более ста поколений их ученая каста генетиков-воспитателей трудилась над проектом, который называла «Совершенный порядок». Краеугольным камнем этого проекта была идея не создавать и пересоздавать собственно «порядок», а вырастить идеальное поколение, подходящее для некого сакраментального порядка. Ничего предосудительного в таком понимании с виду не виделось.
Но эксперимент затянулся... И продолжал затягиваться, если не сказать, что стал неотъемлемой частью жизни упуатдапийцев, их своеобразной религией, согласно которой все «плоды» священной работы правящей касты оставляют «существовать», выселяя их за пределы так называемого Первого Круга испытаний – центрального мегаселектора. Каждое выселенное поколение создавало, таким образом, свой «круг» и расселялось за пределами Первого Круга испытаний, приращивая к мегагороду как бы своё «годовое кольцо», «кору», внешнюю оболочку. Время испытания каждого очередного поколения занимало несколько лет. По истечении этого срока приходил этап выселения, или «откладки» кольца. Сами генетики-воспитатели должны были жить во всех слоях мегагорода, совершать там свои малопонятные литургии, результатом которых, однако, становился новый генетический отбор. Юных кандидатов на несколько лет отправляли в Круг Испытания: там они жили, учились и проверялись соответствующими тестами «совершенного порядка», а так как названым тестам соответствовали лишь единицы, они же – эти единицы – пополняли ряды правящей касты; все остальные служили материалом «откладки кольца»... Спустя столетия такой жизни выяснилось, что некоторые из колец-поколений как бы потерялись, захирели, более того полностью утратили контроль над собой правящей касты, стали неуправляемыми и дикими. Внутри упуатдапийской культуры образовались непредвиденные моральные «прогнилья», и древо её зашаталось...
Очевидным вариантом спасения Упуат-Дапи мог оказаться только какой-нибудь весьма убедительный и серьезный колдобрид, прослеженный в схеме древней социальной традиции планеты, и, к великому счастью, достойные самодеятельные соискательские таланты здесь обнаружились именно среди диких потерянных колец-поколений. Они первыми прорвали утопическую изоляцию своего мира и вышли в галактический эфир с лозунгом «Свобода от религиозных перегибов!», из чего Колдо и его вселенский Дух-инкогнито мог заключить, что время упуатдапийского утопизма и всего «совершенного порядка» сочтено...
Планета Флорин-Грааль (21 Портал, созвездие Весов, Граальская система)
... Конституционная империя на 9 материках и 20 атоллах планеты издавна славилась своими изысканными и экзотическими гражданскими свободами. Император Поцурцион 116 Паралепс (кстати, знаменитый коллекционер и владелец галактического дендрогербария), любимец Сената, вот уже без малого сорок лет продолжал начинания своих предшественников: юридической «селекции» и закрепления всевозможных гражданских и личных прав своего народа. Примечательной особенностью конституции Флорин-Грааля являлось то, что в её параграфы и пункты обязательно заносились собственные имена и фамилии обладателей того или иного права. В частности, там можно было встретить следующие оригинальные описания: «Наш подданный Карципал Навигатор, внучатый племянник знаменитого Птолемея Толмача, имеет право каждый седьмой день недели, проснувшись на петушиной зорьке в своём всеподобающем флете столицы нашей, выйти на балкон и, плюясь, ярясь неистово, с помощью мегафона или без оного, прокричать трижды в открытое уличное пространство: «Долой транссексуальных недобитков, вонючих паранаркоманов и мнемоконструкторов! Долой всю эту драную шоблу из извращенцев недочеловеческой культуры! Да здравствует император, ура!..» Или другой пример: «Подданный наш, Гапролекс Искусник, сын Гапролекса Пиромана, имеет право в любой день недели, любого месяца, писать, сочинять, публиковать доносы, наветы, поклепы, оболгательные письма на всех своих недругов, конкурентов, недоброжелателей, подозрительных, с его, Гапролекса, точки зрения, индивидов любого пола и звания...» Или другой пример: «Подданный наш, Бонапарт Простец, имеет право совокупляться с собственными взрослыми клонированными двойниками обоих полов, выращенными им в собственной домашней лаборатории (в количестве пяти копий), добровольно, в любое время года, бесплатно или за деньги, при всякой возможности...» Или другой пример: «Подданный наш Афрондиан Умелец (в прошлом политический иммигрант с планеты XX Век, созвездие Волопаса) имеет эксклюзивное право заниматься сбором любого потребного или непотребного компромата на особ, облеченных властью, как то: первых советников, сенаторов, прокураторов, префектов, в любом удобном для консервации и хранения виде, поставлять вышеназванные материалы в Личную канцелярию его Императорского Величества, требовать за поставленную информацию надлежащую оплату (включая натуральную), а также защиту своей особы вплоть до временного заключения в спецохранной имперской тюрьме на любой срок...»
Таким образом, «Банк Конституции», как его называли на Флорин-Граале, насчитывал несколько миллиардов файлов, и это тем более примечательно, что существовал он уже без малого восемьсот лет, то есть с момента убеждения Сената и знаменитого меморандума Императора Поцурциона 45 Паралепса, добровольно укротившего тираническое единовластие своей династии.
Колдомания охватила Флорин-Грааль почти так же быстро, как и другие миры, но здесь она имела свои особенности... Во-первых, несколько десят¬ков подданных потребовали переписать их именные файлы в Банке Конституции и «оговорить» в них новые права. В частности, это касалось узаконивания и беспрепятственного распространения нескольких версий колдобинарной теории; во-вторых, Сенатская комиссия обнародовала четыре заявления от лидеров так называемой Эксцентрической Партии (Раздробленной), где каждый из них объявлял себя тайным личным преемником Колдо Роттердамского и требовал своего немедленного принятия в Сенат на должность подвице-спикера (что и было сделано в кратчайшие сроки); наконец, в-третьих, Император Поцурцион 116 Паралепс выступил в передаче «Интергалактический мост», где недвусмысленно заявил, что 18 из его 56 патрульных звёздных крейсеров уже отправлены к Порталу планет Канонической церкви и будут нести там неустанную патрульную и разведывательную службу. Император призывал все «заинтересованные в конфликте» стороны поддержать его личную инициативу не только для острастки зарвавшегося Ордена, но и «для пущей солидности» в деле того, что никакая позорная Инквизиция в нашу космократическую просвещенную эпоху уже не пройдет...
Из всего вышеописанного Колдо, точнее его вселенский Дух-инкогнито, вынужден был признать, что зерна посеянные дают быстрые, а иногда даже неожиданные всходы и что процесс этот носит пока ещё не угрожающий, но в целом неуправляемый характер. Оценив все возможные и вытекающие из сложившейся ситуации последствия, соискатель пришёл к единственно верному выбору – вернуть себе истинное физическое существование, стать в авангарде и одновременно на заслоне предреченной им смуты и, наконец, открыто выступить на арену непосредственного интеллектуального поединка с Магистром Ордена Привратников Фламмарионом Загросом.
ПОЕДИНОК
Глава, в которой правдивыми хроникерами Школы живописуется известная, ставшая легендарной схватка двух духовных начал, двух изощренных страстотерпцев, двух выдающихся ваятелей реальности, притом ни одному из них не отдается явного предпочтения, но каждый оценивается по достоинству сказанного
Ко времени прилета на Цезарию (планету Ордена) соискатель уже успел оповестить несколько своих сотоварищей по ремеслу и сколотить из них весьма представительную свиту, о которой ещё будет рассказано. Получив в подарок лучший трехпалубный звездолёт из флотилии Императора Поцурциона 116 Паралепса, верительные грамоты от 19 независимых арбитражных комиссий Предела, мнемокристаллы с записями бессчетного числа акций поддержки своей знаменитой «страстной печали», Колдо явился пред очи преподобного Премьер-Магистра Фламмариона Загроса и всей братской кеновии Ордена.
Была пятница. Отслужив Привратную литургию за успение и сакральное содухотворение всех Канонических святых, Премьер-Магистр переоблачился в непробиваемые титаново-кварцевые доспехи, надел поверх кирасы пурпурную мантию, перепоясался поясом, расшитым великолепными цезарийскими изумрудами, прицепил на мочку левого уха клипсу в виде цельнограненого алмазного креста, надел на запястье правой руки четки из огненного опала, засунул за пояс жезл с навершием в виде золотой головы священного цезарийского льва-грызуна (предание гласило, что именно этот лев-грызун, до настоящего времени обитающий в заповедных горах Цезарии и роющий глубокие норы-шахты в местах залегания драгоценных пород, первым вышел на встречу звездолётов бедных монахов-переселенцев, отчего получил прозвище «рудокоп-смиренец» (впоследствии лев-грызун был частично одомашнен, но драгоценный инстинкт свой сохраняет до сих пор, что, собственно, и не уберегает его от залетных браконьеров-звероловов и контрабандистов, с которыми монахи Ордена ведут давнюю неустанную борьбу)). Свершив эти подобающие уставу переоблачения, Фламмарион Загрос вышел на арену колизиума Великой Храмины Ордена.
На тот момент в колизиуме уже собралось 12 сэкунд-, 36 кварт- и 108 окт-магистров, несколько десятков светских инопланетных миссий-наблюдателей, более пятисот аккредитованных репортеров-разведчиков, кардинальский совет Канонической Церкви в полном составе и около тысячи киберохранников от галактической службы безопасности. По всему залу бесшумно сновали, парили и бегали вездесущие гравикамеры, обеспечивая полную и фронтальную съемку всех настоящих и предстоящих событий, во всех ракурсах, репликах, жестах, реакциях и телодвижениях. Появление на арене преподобного магистра было встречено сведением бровей, прищурами, вставаниями и довольно неровными аплодисментами...
– Братья во Каноне, – начал свою речь Фламмарион Загрос, подняв руки ладонями к собравшимся. – Видит Бог, я честно и до последнего дня надеялся, что наш конфликт со Школой Нонсенсоров не будет вынесен на суд мирян всего Предела, ибо мы лучше, чем кто-либо из присутствующих здесь, знаем, что суд мирской изворотлив, развратен и подвержен погибельным искусам, а посему не может быть признан Церковью, каковая сама лишь может выступать от лица высшей морали и справедливости.
Колизиум зашумел, большей частью в своей «небратской» половине.
Магистр продолжал:
– Сегодня наш авторитет подвергают сомнению, ересиархи ложных учений ведут свои миры к пропастям расколов и социальных тупиков. Кто же сегодня должен стоять на страже этих процессов? Такие же крамольные выскочки, сеятели смут, враги божественных заповедей, враги Канонов?! Нет, воистину нет! И это «нет», это благое сопротивление силам разрушителей Духа святого, это деятельное «нет» преосуществляет наш Орден, самый выстраданный, самый долговечный и богоугодный союз Привратников нового Нетленного Иерусалима! Возрадуемся же и призовем его Приход, братья, его Снисхождение к брегам планет и светил наших, к лампадам молящихся и праведных! Аллилуйя, братья!
Колизиум возрадовался, но опять-таки лишь половиной своих слушателей. Премьер-Магистр щелкнул костяшками, и тотчас перед преподобным материализовался старинный, щедро изукрашенный изумрудами и алмазами креслолёт. Пристегнув Фламмариона своими автозахватами, сверкающий «насест» взмыл в воздух, описал над ареной впечатляющий круг, после чего, опустившись, но не приземляясь, застыл на уровне первых рядов колизиума. Вытащив из-за пояса свой львиноголовый жезл, Премьер-Магистр перекрестил им свод и народ колизиума, трижды сказал «Аминь», и в это время раздался гулкий удар гонга. С тяжелым скрежетом и выпарами красного дымка раскрылись одни из четырех выпускных врат арены...
Как вы уже догадались, под этим заранее продуманным братьями Ордена мрачноватым «эффектом неожиданности» должен был состояться выход второго действующего лица настоящего «представления» – Колдо. Предвидя возможное внимание своих оппонентов, Колдо, как уже говорилось в начале, сопроводил себя свитой из числа своих лучших друзей-соискателей. Итак, на арену поочередно, один за другим, с поклонами и раздачами воздушных поцелуев вышли: Пип Камарилья, Иерихон Фаллопий Сакс, Филук Козельский, Оз Карамбоз, Брамлес Шантеклер, Кульбит Кубете, Марцелиус Сюр, Кузёма Спец, Гименей Гимнаст, Ахилл Драч, Джокер Покер, Йор Додо и, наконец, сам источник мирового сочувствия, вдохновения и замешательства – Колдо Роттердамский. Вся чертова дюжина соискателей, с иголочки одетые в белоснежные френчи, с эполетами и аксельбантами, обутые в ботфорты с плазменными шпорами и в четырехугольных серебристых киверах на головах, выглядели не иначе как заправская команда экзотических рейнджеров на парадном плацу.
– Преподобный Фламмарион! – Колдо выступил вперед и отвесил поклон парящему в кресле магистру. – Досточтимая публика! Досточтимый конклав, синклит, синод, синедрион, пантеон!.. Судьи третейские, посланники, пресс-наблюдатели, архонты, асессоры, вице-легаты, конфедераты, коадьюторы, андроиды... Самому Провидению было угодно сегодня свести нас под этим куполом, ибо судьбы вселенского столпотворения в опасности! Социальная сумятица наших пажитей, наших мирных обетований грозит достигнуть столь высокой степени динамической суеты, что управлять ими завтра откажется даже Хаос, который, как известно, сам по себе является последней границей формальной вменяемости... Однако, однако, господа, все мы сегодня должны осознать и другое – свою благодарность. Да, благодарность тем природным, тем божественным, тем генетическим инстинктам, которые восстают в нас, которые взывают к вивисекциям справедливости, к прививкам самопожертвования, к внутренней борьбе, к гражданскому неповиновению скрытым силам Зла и тех жутких конгломератов, тех монстров, той абсурдной псевдоупорядоченности, которые мы не устаем порождать своим желанием владеть, царствовать, управлять, подчинять, побеждать, доминировать, распоряжаться... Культ нашего разума, мнимого и немнимого могущества сталкивает нас к пропасти апокалиптической тьмы и пустоты! Обезличенные уроды нашей гиперволи порождают страшные неодолимые фантомы ложной причинности, ложной оправданности. Тем ценней, господа, если есть ещё усомнившиеся в этих фантомах, если есть ещё не зараженные вирусами самоуспокоенности, способные высмеивать себя и своего обворованного тупыми социальными галлюцинациями собрата... Четыре месяца назад Школу Нонсенсоров как единственную в своём роде гуманитарную технологию, способную излечивать болезни разумности, воли и памяти, – четыре месяца назад десант Ордена Привратников без предупреждения, без малейшего оправдания и уж, конечно, совершенно без учета последствий подверг жестокому и непоправимому физическому разгрому. Этим вопиющим актом нанесено оскорбление не только нам, но и всему Пределу, по крайней мере той его части, которая ещё способна различать, какими «сортами» свобод можно поступаться вчера и сегодня, а какими – никогда! Я и мои друзья готовы предъявить вам материалы о сотнях и сотнях самых чудовищных рецидивов болезней нашей гипертрофированной разумности... Устав вашего Ордена, господин магистр, насколько мне известно, до последнего времени провозглашал не только идеи духовной аскезы, религиозной терпимости, но также в весьма путаных формулировках выдавал своим братьям вердикты о «проявлении заботы к крайним заблуждениям» светской идеологии и пресечении этих заблуждений «силой харизматической проповеди». Если я правильно воспроизвожу выдержку... Тогда мне, Ваше Преподобие, становится ясно, что подразумевает под собой эта самая «харизматическая проповедь»...
– Усердие, господин Колдо, – ответил невозмутимый Фламмарион, – усердие и ещё раз усердие! Ваша речь произвела на меня впечатление, но боюсь, что мы с вами всё равно говорим на разных языках. Вы смущаете нас и угрожаете всему человечеству каким-то секретным мифическим оружием, которое называете Памятью Глупости. На мой взгляд, вы сильно преувеличиваете свои возможности. Вопросы разума, так же как и неразума, всё ещё находятся в веденье Господа. Нужно ли так самонадеянно обманываться на этот счет?
– Все дело в том, магистр Фламмарион, что это самое оружие, реальность которого вы сейчас так благодушно отрицаете, уже запущено и проходит очень длительное и очень серьезное испытание. И что самое замечательное, инициатором «запуска», по-видимому, как раз-таки и является не кто иной, как Господь!
– Ересь! Страшная и невозможная ересь! – магистр, вероятно, хотел вскочить на ноги со своего парящего креслолёта, но вовремя вспомнил, что опора для ног у него отсутствует. – Я призываю всех пастырей нашей Церкви обратить внимание на это порочное утверждение господина предводителя нонсенсоров... Оно не только вызывающе лживо, цинично к чувствам верующих, оно посягает на святость великого Замысла Творца нашего и Спасителя! Теперь вы можете понять и согласиться, что деяние Ордена в попрании сего вертепа лжеучений и ересей было упреждающим перстом, велением истинно праведной воли снизошедшего на нас архангельского наущения! Можем ли мы занимать после всего сказанного хоть какую-нибудь оправдательную позицию? Анафема! Анафема! Я требую анафему этим злословным отступникам!!!
Колизиум пришёл в движение и загудел всеми своими зрительскими уровнями. Особенно негодовали трибуны братьев-Привратников, сэкунд-, кварт- и окт-магистров. Видя, что внимания и тишины в такой обстановке привычными способами не добиться, Колдо вернулся в шеренгу своих товарищей. Соискатели обнялись за плечи и, громко и ритмично отстукивая каблуками космоботфортов о каменные плиты арены, высекая искры из плазменных шпор, пустились отплясывать древнюю, как мир, джигу. Лица их сияли вдохновением, а танец был настолько великолепен и слажен, что уже через несколько минут колизиум погрузился в абсолютную, словно заговоренную тишину.
– Неужели вы не видите?.. Эти ряженые шуты издеваются над нами! – крикнул магистр и взмыл на величественном креслолёте под самый купол Храмины. – Их не только следовало разгромить и рассеять, но и приговорить к заточению в ледяных камерах хронотюрьмы! Бесы! Бесы! Анафема!
Колизиум молчал. Колдо подал знак прервать танец. Соискатели остановились, с улыбками переводя дух.
– Господа, да позволено мне будет завершить свою мысль, которую господин Фламмарион так неудачно попытался извратить и выставить нас чуть ли не самой опасной организацией Предела. Мы не служители Храма, подобного вашему, мы не поем молитвы, подобно вам, не стоим коленопреклоненными перед Завещанными Вратами Грядущего Иерусалима, но мы любим Господа своей Любовью. И Господь, и его «секретное оружие», о котором мы пророчествуем сегодня, есть оружие величайшего сакрального очищения! Память Глупости, говорим мы, – это то горнило и та Бескровная жертва, пройдя которую, разумность человеческая спасется. Сегодня она больна, наша разумность, она блукает в лабиринтах нелепых экспериментов над себе подобными, но эта разумность – великая часть нашей души, составляющей славу Господню! Вы можете не знать всех наших имен, всех масок, всех трюков... вы можете высокомерно называть нас шутами, но сами себя мы давно зовем соискателями, нонсенсорами. На своём языке вы называете нас искусителями, и в этом вы не ошибаетесь: мы действительно искушаем вашу больную разумность, совершая при том свои парадоксальные чудеса, предлагая маслом тушить огонь и носить воду в решетах, мы ве¬рим, что этими и многими другими чудесами из Памяти Глупости обережем вас от худших фантазий, худших соблазнов и зол. Вы разрушаете нашу Школу и хотите объявить нам анафему... В таком случае, вы – сумасшедшие фанатики, убежденные в собственной непогрешимости. Идя к Господу, вы на самом деле ушли от него. Вы стали религиозной кастой, одиозной и самодовлеющей, обреченной править тризну своего неистребимого двуличия, – вот же куда завела вас болезнь вашей «смиренной» разумности. И теперь, когда нас слышат и видят сотни населенных миров, я хочу пожелать вам одного: молитесь, братья Привратники, Бескровной жертве, просите Господа очистить вас священной Памятью Глупости!..
Этими словами соискателя завершился легендарный духовный поединок на Цезарии, планете Ордена Привратников III Канонической Церкви, и было у него неисчислимое число свидетелей, и никто не мог его исказить, подтасовать, переписать или придать ему какой-либо иной смысл, выгодный или не выгодный противоположным сторонам. Истину в этом непростом столкновении каждый разумный индивид должен был отыскать сам. Вскорости, к счастью, он, мировой индивид, этим и занялся.
ПО ДОРОГЕ В РЕНЕССАНС
Глава, в которой мы наконец-таки пытаемся подвести итоги (не подводя черту), выбрать «тот самый» аргумент, не слишком оглядываясь на многообразие предпосылок, предвосхитить неистощимый процесс, счастливо освобождаясь от вечно иссякающих результатов
Тридцать четвертый постулат колдобинарной теории Колдо гласит: «Частные последствия любого общего правила могут, но никогда не противоречат один другому.
Примеры:
Общее правило: человеку свойственно ошибаться.
Последствия: судьба неудачника, самоубийство.
Вывод: судьба не противоречит смерти. Нет противоречия.
Общее правило: самоуверенные люди игнорируют обстоятельства.
Последствия: пошёл напролом – оказался в тюрьме.
Вывод: самоуверенность от тюрьмы не уберегает. Нет противоречия.
Общее правило: знания – сила.
Последствия: перекачался знаниями, заработал острый ганглионевроз и геморрой.
Вывод: знания не останавливают болезни. Сила – не панацея. Нет противоречия... и т. д. и т. п.».
Таких и подобных им постулатов в колдобинарной теории никак не меньше трехсот, притом многие из них весьма оригинальны по мысли, нередко в логическую конструкцию привлекаются так называемые транссенсорные матрицы Нибиуса Лунка (известного ученого-одиночки, жившего в конце третьего тысячелетия, основателя квантово-плексусной парапсихометрии). Вообще надо отметить, что Колдо очень скромно оценил вклад своей Школы в копилку частных Ноосферных Расширений. Чего стоит, например, практикум уже называвшегося нами соискателя Йора Додо, добившегося духовной материализации своего «ангела-распрямителя» – женщины по имени Опапанакса, с которой он не расстается и которая не только вылечила его от шизофрении, но и открывает перед ним абсолютно неведомую до сих пор свободу трансцендентных возможностей... А иллюзионист-соискатель Брамлес Шантеклер, поставивший в недоумение всю академию искусств магии своим феноменальным и до сих пор неразгаданным номером «Путешествие сознания вглубь Вселенной без никакой виртуальной технологии»... А знаменитый поэт-гиперреалист и человек-театр Оз Карамбоз... И это мы говорим лишь о соискателях – друзьях Колдо, его сокурсниках, о ближайшей, так сказать, группе поддержки. Но даже названных примеров достаточно для констатации того факта, что после премьерного показа по межпортальному телевидению «Цезарийского эпизода» Галактику охватил подлинный информационный бум: труды Школы, её вековая история, её выпускники и герои стали постоянно обсуждаемой темой. В этот-то момент из разных концов Предела, словно из небытия, начали появляться и подключать к ведущим программам свои интерфайлы все безымянные, но довольно многочисленные хроникеры-соискатели. У кого-то из них оказалась и уникальная видеоверсия трагического, расписываемого на все лады разгрома Школы Нонсенсоров. Правительства 56 планет, входящих в 37 Порталов Федерации, подписали меморандум с осуждением действий Ордена Привратников. Наконец, не выдержав прессинга общественного мнения, Каноническая Церковь сдалась: Фламмарион Загрос и ещё шесть из двенадцати его сэконд-магистров были «разжалованы» в ординарные монахи. Сообщество, однако, посчитало этот шаг недостаточным искуплением и потребовало от магистратуры Ордена полного возмещения причиненного ущерба. Тогда же, по многостороннему соглашению, Каноническая Церковь освободила от своего протектората одну из безымянных планет 21 Портала в созвездии Зайца и передала её в вечное пользование Независимой Ассоциации Нонсенсоров – именно так теперь было решено переименовать многострадальную Школу Нонсенсоров.
Вновь начавшуюся кампанию благотворительной помощи соискателям возглавил всё тот же Император Флорин-Грааля Поцурцион 116 Паралепс. В считанные дни «великий благотворитель» собрал несколько миллионов добровольцев, готовых незамедлительно приступить к строительству на планете НАН городов-факультетов будущей Школы.
Поистине, такого разворота событий не ожидал никто, даже Колдо. Соискатель, к тому времени устав от избытка внимания и обилия соблазнительных предложений и приглашений, удалился на свою любимую Капану, в край высоких водопадов и цветущих гор, снова арендовал дворец-конструктор и предался созидательным коррект-медитациям. Впервые за много лет он чувствовал умиротворение и желание послушать самого себя без свидетелей и аудитории. Он не испытывал торжества ни от победы, ни от громкого бенефиса, который ему уготовила судьба. Человек сложной и загадочной натуры, взрывного, но вместе с тем тонко управляемого сознания, он ощущал нечто необыкновенное – просветленную растворенность во всем, и, странно, опять-таки, за много лет впервые, он стал понимать, что это чувство, в отличие от всех других, не требует никакого усиления, более того, оно настолько магически тепло, глубинно и камертонно, что отпадает всякая мысль о его контроле. Самоотождествление претит ему, и в то же время сознание «точки сборки» не пропадает, а незримо присутствует, и к ней, к этой точке, можно вернуться в любой момент, будучи притом в столько значительном качестве, что все свои прежние кажутся каким-то полуслепком, полуоригиналом...
«Когда-нибудь, – размышлял Колдо, – когда Память Глупости действительно очистит нас на все времена в прошлое и будущее, мы вернемся, мы вспомним о том, какие мы на самом деле, и мы будем искать Это – Это, которому ещё нет ни имени, ни названия, а может быть никогда и не будет... И что, если там, в том дивном пространстве, тоже будут нужны свои соискатели и свои нонсенсоры, подобно тому, как даже самой чистой воде нужны существа, фильтрующие её, подобно тому, как всем самым радужным краскам нужен белый цвет, готовый примерить их и настроить на созвучия, подобно тому, как даже самой великой, недоступной Воле нужен хотя бы один секрет, один Ключ, открывающий все её значения... Когда-нибудь. Когда-нибудь...»
На этой, как нам кажется, возвышенно-очистительной ноте мы закончим наше третье повествование о Колдо, ревнивом подвижнике, космическом нонсенсоре и благородном соискателе истины, оставив его в просветленном созерцании, любующегося жемчужной пряжей водопадов в Капанских горах, оставим его, мысленно скользящего по невидимым тропам к рассвету его душевного Ренессанса...
К пущей, и даже в чем-то вящей, важности заметим, что герой наш отказался от предложенного ему поста президента Независимой Ассоциации Нонсенсоров на планете НАННОН (так её теперь стали называть), уступив эту честь своему замечательному и продвинутому коллеге Йору Додо (с Опапанаксой). Школа Нонсенсоров в новом доме собирала свои блестящие умы, как некогда в незапамятные времена на нашей древней прародине Земле «Камерата фиорентика» собирала свои рассеянные в духе миров силы, чтобы с неустанной заботой и любовью снова вести их к непреходящему царству истины и красоты.
Конец повести
Апрель – июнь 2002 года
Симферополь
Затерянный мир. Рассказ
Цикл рассказов с участием главного героя, космяки Яна-Рудольфа Жнивограса, задуман мной в 2015 году в результате непрекращающегося знакомства с темой древних космических, земных и внеземных артефактов.
Истину ищет каждый сам, в одиночку.
Вместе мы находим сознание.
Сознание, умноженное на истину, рождает веру.
Сколько шагов от веры до истины?
Пропасть...
Как сейчас помню нашего вновь назначенного комбригады полковника Арнольда Штуца: деревянный мужик, облачённый в сталь и кожу, бравый солдат, одним словом. Бравые все становились деревянными, это им так и на роду, и по уставу полагалось. Чем меньше разных там разглагольствований, расслабляющих эмоций, тем крепче карьера, успешней послужной рост. Здесь я нового ничего не скажу. Загляните в историю Фронтальных Покорителей Космоса: везде впереди кого ставили? И кого над такими, как я, ставили? Глубинная связь с деревом, генетическая кодировка: словарный запас – тысяча слов в год – лимит без права увеличения; физическая форма – дубовая кора, обязательно инъецированная анаболиками со стероидами одиннадцатого поколения. Одиннадцатое поколение, считай, всё на командный состав и разошлось. А почему? Всё по уставу. Настоящий командир не должен быть уязвим ни чужими, ни, что примечательно, своими, способными на покушение на жизнь комсостава в условиях разногласия с мнением комсостава, пьяных драках и так далее... У нас-то никто этих деревянных не трогал. Охота была кулаки ломать. Это они между собой иногда что-то выясняли, друг о друга трубы гнули и прочий металлопрокат.
Арнольду Штуцу было с виду лет 55. А полковников всё равно раньше 50 не присваивали, даже генералы иногда были моложе. Но суть не в этом. Арнольда Штуца назначили руководителем операции на планету Затерянный Мир, куда нас в спешном порядке и перебросили с промежуточной базы на Мыльной Опере – 60 операторов, уже по-щипанных ветрами – бризами и ураганами ФПК.
Затерянный Мир – внеземелье оказалось ещё то, скажу я вам. И по слухам, и в реальности всё так и вышло, даже с лихвой. Как выяснилось уже много позже, наши штабисты, галактические картографы, ошиблись, дескать, и перекинули ненароком границы Конфедерации на десять сотен парсеков, как бы сказать, глубже положенного, захватив систему планеты, чьё злополучное название «Затерянный Мир», в аккурат, имела вся здешняя пограничная область. Говорят, штурман посудины нашей так и искал указанный жилой объект – методом сканер-тыка. Нашёл. Вот нас туда, то есть сюда, и скинули, как горох с противня. Поводов лететь реально-таки не было никаких. Но штабисты пустили мульку, что, дескать, планетку уже без малого как лет сто осваивает неизвестно кто и неизвестно откуда. Причём вроде и кораблей этих незнакомцев не наблюдают, а вот странное локальное копошение – да. Как такое вообще возможно, никто не знает, но налицо – осиная стратегия, так это по канонам и по градациям внеземных разведчиков называется.
Развели нас по шести взводам, снабдили кучей барахла для разбивки большого лагеря, обвешали оружием, пайками и аптечками, гуськом выпустили на десантном боте на внеземельское поле с «Дагомеи» и, как говорится, подняли аппарели на две недели... По тем же канонам и градациям, не допускается десантному боту во время проведения операции находиться на поверхности – только на орбите – и оттуда будут следить и, в случае чего, ждать SOS. По поводу SOS в наших подвижных и вечно тасуемых командованием десантных командах песенка такая ходила:
Слушай, девушка моя двухметровая,
Что-то тут у нас земля очень новая.
Током бьёт кругом, щиплет нос...
А давай дадим взасос – SOS!
В среднем каждую неделю какой-нибудь остряк добавлял в неё свой куплет, но концовку всегда старались уберечь. И девушку тоже старались уберечь, не променять на какие-нибудь предметы и суррогаты. А вот наших двухметровых красавиц попробовал бы ещё кто-нибудь на что-нибудь променять! Ну, хорошие все ребята были в бригаде, клянусь. Командиры взводов – тоже все адекватные, с чувством юмора и равновесия. Опять же, исключение составляли один штурм-полковник Арнольд Штуц и два его адъютанта: Гарри Пилсудский и Ежи Пулвертон. Конечно, оба уже давно с симптомами прогрессирующей одеревенелости.
Мы свою взводную палатку на десять человек накачали из баллонов в две минуты, облепили датчиками, понятное дело, втащили шмотки, поставили режим невидимости и залегли досыпать до утра. Хотя сами понимаете, какой там досыпать, ежели ты только ступил на планету, где ещё, может быть, нога человека не ступала. Завязался тихий разговор. Заводилой, конечно, был я, и все скоро подхватили тему, включая и трёх наших двухметровых девушек: Клариссу, Сильву и Агнетту.
– Прелюбопытное дело, – изрёк я в темноту, нашаривая верньер нагревателя своего термогамака, – лежишь и не знаешь, что на тебя свалится... Объект этот самый инородный в двух часах пешим броском, а что там? Может, там какая-нибудь гадость несусветная, химия какая-нибудь внеземная или ещё что-нибудь похуже.
– Да наверняка гадость, – подхватил наш взводный Серж-Гермес. – Чего ещё ждать от типов, которые за тысячи лет соседства с нами ни разу не зашли в гости...
– Как же, зайдут они с букетом цветов, – усмехнулся шёпотом Анатоль Кельт.
– Нет, ребята, – отозвалась Кларисса, – эти-то, видать, в гости и заходили, и заходят.
– Да, только рож своих не кажут и ботинки не снимают.
Мне кажется, я даже увидел в темноте улыбчивое лицо нашего коренастого крепыша Дмитрия Говора-Сварога.
– А может, потому и не кажут, Димон, что ты до них не созрел? – Агнетта наша всегда немного любит поязвить: такой у неё характер, что неудивительно: двухметровые десантницы все с характером, и каждая со своим.
– Вот и пойдём завтра с ними разбираться, кто созрел, а кто нет, – примирительно-философски заметил Анатоль Кельт.
– Не завтра, а сегодня, – уточнил я.
– А я бы им заехал по роже, если бы она ненароком нарисовалась. – Голос Камаля Зуул-Карнайна звучал жизнеутверждающими тембрами.
– Слушайте, братва и сестерва, – слышно было, что Сильва всё это время поругивалась про себя, – этому разговору сто лет в обед. Почему они не идут на контакт... может, мы не созрели... Говорите то, что уже давно подозревали. Не люди они, вот и всё. Точка.
– Да нет в Галактике нелюдей, – парировал мой сосед Герман Свон. – Это все знают.
– Точно, – согласился я весело, – нет в Галактике никаких больше тварей, кроме людей. Внеземельцы – это сказки.
– А вот и нет, Ян, – включился совсем не тихий «динамик» у нашего златорунного блондина Чешко Братика. – Подтверждений, что они есть, – куча. Хочешь, расскажу?
– Да я и сам тебе расскажу, – возразил я, – одна веселуха, а не подтверждения.
– Ладно, умники, – Серж-Гермес решил, что пора всё-таки утихомирить разгорающийся диспут, особенно в палатке, особенно на планетке с названием Затерянный Мир, особенно поблизости от предположительно внеземного объекта. – Ночь на исходе. Давай-те всё-таки поспим пару часов хотя бы.
Все утихли, и только я бросил в ночной эфир одну фразу:
– Ну у тебя и крепкие нервы, Серж.
– Учись, Ян, – ответил взводный.
Я промолчал.
Конечно, я промолчал. Всем нам было чему друг у друга поучиться. Не без того. Вот, например, Чешко Братик (и об этом знали наши двухметровые девчонки!) записан в книге галактических рекордов как суперсексмутант, единственный в своём роде, парняга, умеющий усилием воли увеличивать размеры своих детородных принадлежностей и языка (согласно некоторым оригинальным теориям последних времён, язык также следует относить к гениталиям) в восемь с половиной раз против трёх для обычного коитуса. Наши ребята как-то попросили его устроить показательное шоу. Две бригады десантников тогда расквартировались на базе Парящего Орла, родной планеты Анатоля Кельта. Чешко ничуть не смутился, а наоборот, решил на своей эректо-демонстрации подзаработать. Новость быстренько обежала всю бригаду. Несколько десятков смелых девушек также пожелали участвовать в смотре... Чешко и тут не смутился. Шоу было решено провести в пять заходов по сто шестьдесят человек (именно столько собралось желающих лицезреть органы сексмутанта двадцать третьего бригадного взвода Чешко Братика). И что я могу сказать? Да, я видел, это зрелище впечатляет не на шутку.
Сам я свидетелем не был, но говорят, в одном из других шоу особенно чувствительные девушки потеряли сознание... А Чешко? Да для него это как от пола отжаться – накачивал, удлинял, уширял свой детородный артефакт до богатырских, так скажем, величин. А девушки, по рассказам, потеряли сознание не от созерцания разбухающего на глазах высококачественного «предмета», а при виде языка Чешко, красивого, с бахромой, в раз-водах, с особыми, развившимися по краям микроприсосками. Такие дела! Братик заработал себе на хороший туристический межпланетный круиз, а ещё сообщил, что намерен всерьёз разбогатеть, бросить службу и заключить контракт с медицинской корпорацией планеты Брависсимо Браво на «поимку» и продажу своих мутантских половых генов. Я ещё тогда про себя подумал: «Да, тут замыслишься, в чём только счастье человека не бывает». Природа мутаций – богатая тема для расширения сознания. Чешко как-то мне по секрету, слегка подвыпив, проболтался: «Понимаешь, Ян, чтобы расширить себя в мире, надо расширить себя в сознании. Только так. Другого пути нашему братику-человеку нет. Ты потренируйся, Ян, может, чем чёрт не шутит, и у тебя получится, как у меня». Совет Чешко я, конечно, попробовал к себе применить, но, увы, чёрт в мой адрес шутить не удосуживался никоим образом. То есть, возможно, он и шутил, но сферу этих шуток я пока явно определить не мог.
Мы, учёная команда, половина – космяки, загонялись под армейский устав по целе-сообразности, и приходилось нам, помня о том, что интеллектом нас никого боги не обидели, выполнять разные боевые задачи: разыскивать тайные базы контрабандистов, секретные лаборатории и полигоны наших же учёных-авантюристов и политиков-отщепенцев, которых в галактике развелось немало, а эти ребята неплохо вооружались и умели кусаться всерьёз. Так мы по рангу должны были защищать сотни благонадёжных миров от миров неблагонадёжных, разбираться с ними, струнить, да ещё и частенько заглядывать в неосвоенные районы космоса на затерянные планеты. И приходилось нам с этим мириться, а ещё иногда развивать в себе какие-нибудь побочные способности, как, например, Чешко. Так-то вот.
Побочные, думал я, могут иногда перекрыть и основные, затмить собой, и что тогда вот такому братику-человеку, как Чешко, делать с его побочными способностями в десантной разведке? Удивлять двухметровых красавиц? Может, ещё и обслуживать их эксклюзивно? Может, ещё и должность такую в бригаде ввести?
Невелико предвиденье, но подозреваю, что таким «должностям» вся наша остальная не осчастливленная побочными способностями братва при случае обязательно бы подстроила какие-нибудь неудачные высадки, досадные оплошности с возможным больничным, а то и летальным исходом. Нельзя отбирать у людей свободу естественного отбора. Все остальные свободы в разных степенях своей половинчатости – это, так сказать, допустимый грабёж. Но может быть, я ошибаюсь, думал я тогда, и великое многообразие законодательных грабежей свободы ещё не постигнуто мной, и ждут меня великие открытия на непочатой колосистой ниве? Примерно с такими мыслями я, вместе с моими товарищами, провалился среди ночи в короткий сон.
Ранним утром нашу десантную бригаду ждало, согласно инструкции, обтирание умывочными салфетками и завтрак сухим пайком. После этого разрешалось, собственно, оглядеться, в смысле оглядеть себя и друг друга, а заодно понять, где же, собственно, мы находились, среди каких красот и чудес в дневном свете планеты Затерянный Мир.
– Взвод, подъём! – привычный голос Сержа-Гермеса, записанный им на армейский будильник на громкости в 110 децибел, пробудил всех, включая самого автора команды.
И трёх секунд не прошло, как уже все были на ногах. Разминались, потряхивали конечностями, зевали и строились посреди палатки. Из режима невидимости мир за смотровыми иллюминаторами казался нереальным, как на чёрно-белом негативе.
Серж-Гермес чертыхнулся, напялил походный шлем и, прохаживаясь вдоль нас с деланно недовольным видом, стал принимать какие-то инструкции от «поддубовика» Ежи Пулвертона, чья палатка от нас должна была находиться метрах в тридцати в центре лагеря, впрочем, ночью эту рекогносцировку по расположению палаток никто толком не запомнил.
– Выдвинуться в направлении объекта, через двадцать минут... да я понял, герр адъютант... Приказ полковника... Так точно! Подрывники?.. А как же исследование? Не обсуждается... Герр адъютант, у нас есть подрывники, не вижу смысла добавлять людей... Не обсуждается... Значит, плюс шесть человек из шестого взвода... Биосканирование и опорные радиореперы по всему маршруту... Никакого шума и ракетниц... Совершенно согласен... Будет исполнено... – Серж-Гермес скинул шлем на гамак Чешко Братика и с удовольствием потёр шею покалеченной пятернёй, лишённой указательного пальца. – Ну вы слышали... Если кто не понял: нас отправляют в боевую разведку. Прихватываем ещё шестерых с шестого взвода. Тащим с собой радиожелезо, несколько кумулятивных мин. На самом объекте запустим чертей с биосканерами... Дальше по обстановке. Всё. Быстро что-нибудь закиньте в желудки. Агнетта, приготовь всем уколы метаболического коктейля... Дышать вольно, везунчики!
Метаболический коктейль! Лучше не придумать способа защиты от окружающей нечисти, буде таковая нашлась бы на нашем пути, а найдётся или нет, никто заранее не знает, такое дело. Но вот так и становятся в ФПК мутантами... Десять коктейлей в год – и ты уже не можешь быть уверен, что завтра не обнаружишь костные наросты чуть повыше ушей или фантомную боль от прорастающего второго ряда зубов... Не всем, понятно, так везёт, как Чешко!
Достаём питательную пастилу и грызём, как грильяж, попутно обвешиваясь полез-ной боевой нагрузкой, толчёмся по палатке с периодом в одну минуту, дожидаясь, когда очередной товарищ или подруга посетит отсек для смены гигиенических памперсов... Агнетта подстерегает каждого на выходе из отсека и вкатывает в мягкое место инъекторную дозу. Герман Свон, Анатоль Кельт, Говор и Камаль разбирают индивидуальных турбомахов, или «чертей», как их уже давно нарекли в ФПК, цепляют их себе на плечи. Деваться некуда, но зрелище ещё то: из ранцевых отверстий торчат пневмоманипуляторные конечности и башка, похожая на стрекозью с глазищами по чайному блюдцу... Черти, правда сказать, умеют всё, даже летать на бреющем полёте, и даже, что крайне важно, могут вытащить и перенести раненого товарища в безопасное место, то есть работают как медицинские эвакуаторы...
Карабины наши, квантайзеры, тоже вещь очень незаменимая. Если лучевик заткнулся – переключай режим и засыпай в плазменный контейнер хоть песок, хоть гравий, всё равно стрелять будет. Никаких примитивных магазинов, вместо них патронташ из топливных брикетов: карбид гадолиния. Это идеальная заправка. Один брикет – полчаса не-прерывной работы, то есть прицельного огня из любой позиции.
Построились мы все гуськом, как в брюхе малого десантника перед заброской. Серж-Гермес впереди, задаёт темп щелкунчика, лёгкой рысцы, значит... выбегаем, приухивая и присвистывая, на свет из невидимого укрытия. Солнечный свет здесь яркий, и небо кажется лиловым золотом, дышится легко и прыгается также, даже с чертями за спиной. Справа и слева холмистые гребни похожи на куэстовые, расписаны на склонах какими-то крепкими породами вроде кварцитов, блестят раковистыми изломами и тянутся широким зигзагом в каньонообразную долину.
На площадке нашего лагеря, кажется, пусто, будто и не расквартировалось здесь с ночи шесть десятков орлов и орлиц из ФПК. Всё станет зримым, ежели придвинуть к глазу шлемный монокуляр, но не хочется... Так интересней.
Вот выскакивают из воздуха, будто разрезанного серебряным скальпелем, ещё шестеро, что из шестой роты. Вижу Гуго Младинца, Феликса Подковыру, Брайана Вольта, Алекса Шикотана, Илью Куртиса и, да, ещё одну нашу двухметровую девицу, Амалию... Гуго и Подковыра с чертями... Сержант Илья Куртис, их взводный, славный малый, мы приятели...
– Хорошо мы тут, однако, вписались с рани заветной, а? – Илья хлопает по перчатке Сержа-Гермеса, подмигивает нашим девушкам, меня одаривает тычком плеча в плечо. – Предложишь тему для спора, Ян?
– Да запросто, Иль, мозги свободны, – отвечаю весело.
– Это твои-то? – Куртис подпрыгивает, встряхивая весь свой арсенал, словно это какие-то выросшие на нём за ночь перья. – Считай, что поверил...
– Воины! – слышим мы в наушниках ещё не сильно приевшийся басистый хрип. – Это Арнольд Штуц. Трудные пути – это наши пешие девственные тропы... Гул их сотрясает мою память... Гул их сотрясает всё на свете, и нет тишины... Каков бы ни был притаившийся враг, он будет упорствовать и ломать ваши спины... На штурм, воины! Пусть сотрясётся мир, чтобы память крепко познала испытанное...
Я уже вижу, как беззвучно ржут Говор-Сварог и Подковыра, похихикивают двух-метровые девушки, поглаживая квантайзеры, точно младенцев, в сумках-кенгуру, вижу гримасы ядовитого благорасположения на лицах Чешко, Германа Свона, Камаля и Брайана Вольта, изломанные брови Сержа-Гермеса и Ильи Куртиса.
– Ну, вы слышали... – Серж-Гермес приопускает тонированное забрало шлема. – Выходим.
* * *
Так и пошли мы вдоль левого кварцитового гребня, «шелестя перьями» и прокладывая девственную тропу, сотрясающую память гулом ломаемых спин – сомнамБуллическим наваждением полковника Штуца. Затерянный Мир ничем не ужасал своих непрошеных земных гостей. Растительность, по большей части напоминающая стелющийся можжевельник и сероватый мох, безропотно принимала нашу поступь. Мы ставили радиомаяки, размером с орех, – неразрушимые реперы. Ультразвуковые сканеры и встроенные в шлемы камеры картировали местность. Гребни становились всё круче, а долина всё глубже опускала нас в широкий створ, и не было никаких угрожающих теней на земле, кроме наших собственных, выстроенных в пляшущий частокол...
Мы шли уже даже не гуськом, а сдвоенной цепочкой по восемь, когда вдруг чёрная линия идеального обрыва, как молния на скальном костюме, взрезанная светящимся бегунком страха, остановила нас.
Ноги невольно подкосились, и мы разом сели на землю.
Чтоб тебя! Чтоб тебя, думаю...
Выровненным слитком в километры длины и сотни метров ширины стояло, словно резервуар, залитый мгновенно окаменевшей антрацитовой влагой, – неземное строение.
Тут-то мы и припухли, все шестнадцать человек как один...
Иссиня-чёрным антрацитом простёршейся глади виделась нам крыша этого мегастроения, основание же его терялось на глубине метров в сто, и возможности спуска не было никакой.
– Вот вам и девственные тропы! – нервно рассмеялся Илья Куртис.
– Ну что будем делать, воины? – спросил Серж-Гермес без малейшей тени бравады.
– Свяжемся с базой или сразу чертей запустим? – взялся рассуждать Камаль.
– Может, на пальцах бросим: «камень, ножницы, бумага», – предложил я, поигрывая пневмоманипулятором одного из чертей.
– В любом случае, надо сканировать, – заключила Агнетта.
– Предлагаю вот что, Серж, – Илья Куртис уже собрался с мыслями. – Пусть черти перенесут шестерых на крышу и начнут облетать всю эту домину и сканировать по периметру и выбранным секциям. Десять останутся здесь наблюдать ситуацию извне... У нас шесть чертей, значит, можно одним махом всех и вернуть, случись что не так... А заодно пусть заложат пару-тройку кумулятивов.
– Поддерживаю, Илья, – кивнул Серж-Гермес.
– Простите, командир, – вмешалась Амалия, – но это внеземная база... Вы что, собираетесь её разворотить не изучив?
– Во-первых, какая это база, мы ещё не знаем. Во-вторых, у разведчиков должна быть своя разведка, Амалия... Кумулятивы жгут тихо, а воспользоваться ими всё равно придётся, другого пути нет...
– Всё, отставить обсуждение, – отрезал Серж-Гермес. – Кто полетит с чертями на крышу? Добровольцы есть?
Я поднял руку. За мной жребий выбрали Анатоль Кельт, Герман Свон, Брайан Вольт, Кларисса и Илья Куртис.
Чертей мы распаковали и завели довольно быстро. Как я уже говорил, помощники они настоящие, а если толком разобраться, то и единственное наше научное оборудование – летающие компьютеры с широкой анализаторной базой. А ещё антигравные турбомахолёты с грузоподъёмностью в сто килограмм. Могут любые пробы взять и вскрыть любую космическую коробку, включая звездолёт, и починить что угодно тоже могут. Смотря на что запрограммировать. Даже наши дубовые командиры от чертей не отказываются. По-этому лучшие и проверенные в операциях турбомахи заслуживают свои имена. У меня тоже был свой, но погиб почти год назад. Звал я его Фиделем. Всё, что осталось мне от товарища моего, – квантовый чип с номером 23, моим счастливым числом. Чип этот всегда при мне, вместе с нагрудным жетоном я его ношу. Новый чёрт мне теперь не скоро полагаться будет. Да может, и не нужно... Я по Фиделю грущу... Так, про себя иногда надеюсь, а вдруг чип до сих пор живой и я смогу когда-нибудь воскресить боевого друга... Но случай всё не выпадает.
Камаль Зуул-Карнайн мне своего чёрта доверил, не забыв напомнить, чтобы звал я его также Камалем. Забавный тандем у Камаля, подумал, хотя ничего удивительного; Герман Свон своего турбомаха звал Соней, это была «она», и выходило, что явная «чертячка».
Шесть пташек поочерёдно перепорхнули двадцатиметровую пропасть с живыми грузами и тотчас каждый по команде своего «тренера» приступили к симметричному облёту объекта, запустив ультразвуковые биосканы. Мы стояли на антрацитовой крыше. Сразу было ясно, что под нами громадное полотно из тысяч плит из весьма прочного синтетического материала, притом идеального поглотителя.
– Надо отзывать турбомахов, – категорически заявил Герман Свон. – ультразвук либо завязнет в этом, либо сильно исказится...
– Давай перестроим их на индуктивные инфравизоры, – посоветовал я.
– Они и сами переключатся, Ян, ты уже забыл, – заметил Илья Куртис.
– Да, забыл, – цыкаю с досадой.
– Слушайте, сестерва, а за нами-то тут вообще не секут? – Кларисса вперилась в чёрный горизонт крыши в поисках какой-нибудь привычной пониманию видеотехники.
– Если бы засекли, то ещё там, – сказал Брайан Вольт, махнув в сторону обрыва.
– Да, – кивнул Анатоль Кельт. – И уже бы кого-нибудь послали по наши души...
– По души, говорите, – Илья Куртис пытался усмехаться. – Если их души интересуют...
– Да, что-то их здесь явно интересует, – говорю я, – но не связанное с планетой...
– Почему ты так решил, Ян?
– А нет на орбите ни одного зонда, ничего для внешнего контроля...
– Вот и я так считаю, – Брайан утешительно посмотрел на Клариссу. – И здесь тоже ничего для внешнего контроля. Не напрягай глаза, подруга...
– Нет, глядеть-то надо в оба и всё время, – Куртис махнул рукой в сторону скальной стены справа, – пройдёмся...
– Моя Соня передаёт, – Герман Свон хлопнул себя по шлему. – Турбомахи приняли решение возвращаться...
– Что там, Герман, включи нас всех...
Через две минуты чертячка Соня прилетела к группе, приземлилась на все восемь конечностей и начала сообщать параметры квадрата, где сработал сигнал инфравизора... В объекте на глубине пятьдесят метров биоматериал большой массы и плотности, на глубине тридцать метров биоматериал рассеянный и предположительно в движении... Качественный анализ сигнала не идентифицирует человеческих тел...
– Проклятье! – выругался Илья Куртис. – Надо связаться с Сержем и всеми на том берегу и надо сообщать на базу... Пусть Штуц решает, что делать...
– Погоди, Иль, – я слегка успокаиваю всполошенного командира, – ты хочешь всё отдать на откуп этому воину с гулом в башке?
– Ну а ты что предлагаешь? Изучать? Как? Мы тут все как куропатки на противне, при желании всех запечь можно... Герман, прикажи Соне, пусть свяжется с остальными турбомахами, пусть все шестеро обследуют стены объекта, весь периметр, пусть поищут какой-нибудь вход-выход. Будем ждать ещё пять минут, а я пока с Сержем поговорю... – Куртис отошёл в сторону. Ясное дело, он нервничал. Да и кто бы тут не нервничал.
А я стал думать о том, как странно нас сюда всё-таки забросили, контрабандно как-то. Нет, конечно, могла быть и секретность операции и, наверное, она была. Но я помню, как нервничали пилоты десантного бота, да и капитан со штурманом крейсера, что остался на орбите. Со Штуцем у них, похоже, то ли конфликт возник, а то ли полная нестыковка. Вот и разберись...
В истории ФПК, конечно, разные страницы фигурировали, но никто нас, обычных операторов, за быдло не считал, мы умели воевать и выживать как солдаты, но мы умели и думать. Мутировали понемногу, но деревенели только совсем уж двинувшиеся, те, кто всю науку гулом в голове заменил. Или – кому заменили...
И вот, может, я чего-то не заметил, может и Илья Куртис, да и наш Серж-Гермес «расширил своё сознание» до сознания дубовика? Не хотелось бы...
Слышу, спорят наши сержанты о чём-то. И зря. Время уходит... Вот и солнышко местное тоже, не успев нас побаловать невиданными оттенками и отсветами на скалах, спряталось за плотную завесу облаков. Как бы грозовой фронт не пригнало с северных широт. Время уходит, и непонятно, знают о нас те, кто в теле чёрной громадины двигается... Чертячка Соня сказала, биоматериал не определяется как человеческий. Тут что, только я один это расслышал? А может быть, это животные? И чем этот антрацитовый мегаслиток не ковчег? А если и ковчег, то кто бы такое построил из земных миров, да ещё тайно и с таким размахом?
Вернулся Илья Куртис. Мрачный, озабоченный.
– Серж имел беседу со Штуцем минут десять назад. Четыре взвода под его командой уже маршируют по нашим радиомаякам. Приказано безотлагательно закладывать кумуля-тивы, спускаться вниз и любой ценой создавать штурмовой авангард, стрелять на поражение. Параллельно запускать чертей с целью максимального исследования всего содержимого. Законтачить турбомахов с компьютером крейсера, пусть всю информацию транслируют напрямую по спецканалу. Всё. Герман, возвращай Соню и остальных чертей, пусть перетаскивают группу Сержа. Будем дырявить крышу... Кларисса, ты у нас по штату подрывница. Бери в помощники Яна, Брайана, Анатоля и давай двигай на сектор, что указала Соня. Координаты видишь?
Кларисса надвинула экран-забрало на глаза.
– Вижу. Но карта нечёткая. Сырая...
– Ничего, разберёшься... Мы с Германом примем остальную братву и за вами. Герман, на тебе Соня и шесть турбомахов. Штуц с подкреплением несёт ещё два десятка... Всё, пошли...
– Ясно, командир! – Кларисса хлопнула по шлему. – Сестерва, готовы?
– Готовы! – отвечаем хором.
– Илья, – говорю я Куртису доверительно. – А ты сам-то понимаешь, что происходит?
– Нет, Ян. Но пусть и тебе это не мешает...
– Ты раньше так никогда не рассуждал...
– Ян... давай после поговорим. Выполняйте приказ, операторы.
Мы побежали по крыше вслед за Клариссой, чёрные плиты совершенно гасили звуки бега, словно мы были бестелесными. Уже это одно нагоняло холодок на спину. Небо темнело как по заказу...
Ладно. Вот мы, кажется, на месте. Пробежали метров двести. Кларисса осматривает плиты. Мы все снимаем наспинные ранцы. Раскрываем. В каждом по восемь ячеек с кумулятивами. Кларисса выкладывает минный орнамент, напоминающий четыре сросшиеся шестигранные соты с одним зарядом в центре каждой фигуры – двадцать зарядов на площади десять на восемь метров. В такую дыру средний армейский тягач пройдёт с запасом. Никто не спорит, значит, так надо... Пульт с пускателем клацает клешнями, как краб обхватывая руку нашей подрывницы...
– Все за мной, отходим быстро...
Сколько надо отбегать, она тоже знает. Падает на землю, переворачивается на жи-вот, мы рядом. У неё две комбинации: либо кассетой, либо все вместе, что выберет? Вы-бирает кассету: четыре центра и дальше по цепочке. Это как сваи забивать. Но кто знает, какая прочность у этих плит. Пошёл сигнал. Сработали активизаторы.
Кларисса жмёт пускатель. Крыша вздрагивает в конвульсивном припадке... В воздух взметаются поочерёдно двадцать дымных струй... На пятой уже становится слышен грохот от обрушивающихся раздробленных плит.
Оборачиваемся... По крыше с квантайзерами наперевес бегут наши, и турбомахи над ними чертячат с горящими глазищами...
Атака. Значит, атака. И нам вместе со всеми туда – в дыру, в кумулятивный про-бой...
* * *
Кумулятивы пробили и искорёжили не только плиты, но стенки какого-то туннеля, по ощущениям, ведущего на север... Заплясали лучи фонариков от квантайзеров. Шестнадцать человек кучно прошли аж метров сто, отмечая лишь тёмный ребристый металл покрытия под ногами.
– Похоже, мы обесточили этот участок, – сказал я Сержу-Гермесу.
– Меня другое волнует, – ответил сержант. – Нет связи со Штуцем, где его сорок человек?
– Ты не волнуйся, пойдут за нами, по горячим следам.
– По горячим, говоришь, – протянул Илья Куртис, – не уверен я в горячих следах... Ну что скажете, операторы, отпускаем турбомахов, пусть рисуют схемы хотя бы.
– Давай, – согласился Серж-Гермес. – Но не всех. Пусть двое летят сзади группы. Черти нам не защита, но глаза...
– Герман, ты слышал... Поговори с Соней, пусть распределятся...
Четыре турбомаха со стрекозьим шелестом крыльев улетели в темноту...
Обесточенный туннель словно бы вздрогнул и как-то плавно повернулся... Ребята с проклятиями попадали, а потом покатились вниз... И тут вспыхнул свет. Нет, не свет...
Мёртвый туннель пропустил нас через какую-то фосфоресцирующую мембрану в соседний или параллельный, но явно действующий туннель, он был шире предыдущего...
Мы внутри...
Оторопь и странный, испугавший нас же самих страх возникли у всех...
Фосфоресцирующий туннель казался металлическим, но металл был сплошь перевит складками, поверх которых струились, словно живое покрытие, узоры, похожие на сетку кровеносных сосудов, они бесконечно ветвились, заныривали вглубь стен, сверху, снизу, делали витки и снова выходили на поверхность, рассеиваясь на капилляры. По этим сосудам и капиллярам струился то ли сам свет, то ли какая-то жидкость цвета золотисто-зелёного берилла...
Мы застыли как изваяния. Немоту сцены прервал бурно запаниковавший Чешко Братик. Сорвавшись с места, он побежал вперёд с криком: «Кто здесь, эй, покажись!» Чешко и все увидели, как туннель словно бы скручивало винтом, но это была иллюзия... Чешко бежал по дорожке, казавшейся прямой, а на самом деле он ввинчивался в пространство, где гравитация работала иначе, потому что Братик, остановившись, в безмолвной панике оглянулся на нас, но он при этом стоял вниз головой... И ему стало скверно, он упал, и мы увидели, что наш герой-мутант лежит на потолке... Бред...
Агнетта рванулась к нему, и через три секунды гравитация скрутила её движение в противовинт... Агнетта оказалась там, где секунду назад был Чешко, а его самого повернуло в противофазу. Агнетта подпрыгнула, точней она попыталась упасть и достать товарища, но ничего не получилось... Тогда пташка наша двухметровая поняла и сделала не-сколько шагов поперёк туннеля... Чешко раскрутило по кругу в противоположную сторону...
Никто не шелохнулся, и только Алекс Шикотан, выругавшись, вздёрнул квантайзер и сдуру выпустил плазменный заряд по стене... Капиллярный металл поглотил вспышку, как масло поглощает раскалённую монетку... Берилловый свет в месте контакта с плазменным зарядом на несколько мгновений стал белым, по металлу прошёлся яркий всполох, и всё вернулось в исходное...
Чешко пришёл в себя и поднялся, потирая глаза.
– Агнетта, Чешко, – крикнул Куртис, – стойте на месте...
– Мы, наверное, потеряли турбомахов, – сказал Герман Свон. – Связи с ними нет...
– Сильва, поставь радиомаяк в этом месте и включи. – Левое веко у Сержа-Гермеса подрагивало, и глаз моргал без малейшей синхронности с правым. – Если Штуц пойдёт по горячим следам, как ты сказал, Ян, то их в этом месте также снесёт, как и нас, через
мембрану...
– Мембрану, которой нет, – констатировал Феликс Подковыра.
– Она есть, но мы её не видим, я так думаю...
– А мы умеем думать, – пошутил Говор-Сварог, – в такой обстановке...
– В кого стрелять-то будем? – Гуго Младинец с сочувствием посмотрел на Алекса Шикотана.
– В кого-то будем, – ответил Куртис мрачно. – Но точно не в стены... А ты, Алекс, поохраняй свои нервы на всякий случай. Ещё раз пальнёшь без приказа, я тебя оставлю одного на посту охранять радиомаяк, ясно?
– Прости, командир, но ты же видишь, что тут творится...
– Я вижу, что это не база на Мыльной Опере. И вы тоже.
– Нет, командир, не так ты сказал. Это внеземной объект, и мы сунулись сюда без приглашения. Вот это правда.
– Да, чёрт возьми, это правда...
– Тогда разбились по двое и пошли. Медленно... – Нервный тик на лице Сержа-Гермеса, к его счастью, прошёл.
Кто эти существа, которым так нравилось перемещаться в родном для них пространстве, мы ума приложить не могли, но, может, мы находились в коммуникационных туннелях и это безобразие скоро закончится... А с другой стороны, зачем в технических секторах подобные гравитационные выбрыки? Хорошо, пожалуй, было только двум нашим турбомахам, у них голова не кружилась – жужжали себе бесстрашно в полёте позади группы.
– Герман, какие новости? Нет сигнала от твоей Сони? – Илья Куртис шёл передо мной по стенке, закручиваясь в правый винт. Меня вело по левому.
Герман Свон буркнул что-то невразумительное.
И тут до меня дошло... Нами управляли. Каждым! Туннель вёл каждого по своей спирали... Но это же, это же означает, что они давно... видят нас?!
Будь ты всё неладно! Что же делать? Сказать о своём подозрении нашим команди-рам? А что это изменит? Куда, в какую ловушку нас ведут?
Но я промолчал. Пот лился с меня градом, виски давило, а в ушах отчётливо взрывались кумулятивы...
И тут туннель или его настройки изменились. Закончился калейдоскоп винтовой гравитации. Артерии и капилляры изменили цвет на неоново-синий. Такого же цвета, похожая на световую бахрому, растущую из стен к центру, заколыхалась впереди мембра-на... Переход в другой сектор, перекрёсток или что-то другое были за этим рубежом...
Чешко Братик, Агнетта, Феликс Подковыра и все, кто был впереди, активизировали квантайзеры. Мембрана колыхнулась, её явно потревожили с противоположной стороны.
Мы ждали...
Из мембраны вышло, словно всплыло, существо ростом не менее двух с половиной метров, облачённое в подобие комбинезона такого же цвета и фактуры, что и стены, с такой же светящейся капиллярной сеткой по всей поверхности, но явно лёгкой и гибкой. На существе был кольчужный плащ ярко-рубинового цвета и шлем, словно бы сросшийся с плечами, роль забрала выполнял экран из непроницаемо-чёрного гранёного стекла. Существо стояло и смотрело на нас из-под чёрного экрана... Четырёхпалая рука потянулась к некому подобию затвора на шлеме... Стекло никуда не сдвигалось, стекло на минуту превратилось в такую же жаброподобную мембрану. И вдруг мембрана разошлась колышущимися протуберанцами... Мы увидели пылающий взгляд на почти человеческом лице, почти человеческом... Бледно-голубого цвета щёки и лоб его казались мелкофасеточными, белые жгуты перевитых длинных волос и такая же борода вокруг... не рта, а короткого чёрного клюва, нос переходил в клюв от широко расходящихся надбровных дуг...
Существо слегка наклонилось и запустило правую руку через мембрану...
Мы непроизвольно вздёрнули квантайзеры. Существо издало клёкот, показавшийся нам смехом. В следующую секунду на пол туннеля, описав дугу, полетело спрессованное, искорёженное тело одного из наших турбомахов... Все узнали чертячку Соню...
– Ах ты сволочь! – вскричал Герман Свон.
Но существо уже исчезло за туннельной мембраной.
Плазменный заряд из квантайзера Свона лишь повторил предыдущий бесполезный опыт Алекса Шикотана.
Не сговариваясь и не дожидаясь ничьих приказов, мы все дружно побежали вперёд.
* * *
Мембрана, очевидно, сбросила нас на уровень или два ниже, чем мы были до этого. Через три минуты бега по новому туннелю всех остановила новая жертва ублюдков: такой же искорёженный и спрессованный лежал посреди чуждой реальности турбомах Камаля Зуул-Карнайна...
Потрясённый Камаль опустился на одно колено, снял шлем и, закрыв глаза, прочитал шёпотом короткий намаз.
Поднявшись, он сказал, обращаясь то ли к себе, то ли к нам, а то ли к незримым не-бесам:
– Нас сюда не звали. Мы вошли как враги, и теперь мы хотим им мстить за то, что они так себя защищают?
– Что с тобой, Камаль, опомнись. – Казалось, что скрип челюстей и сжатых кулаков Германа Свона услышали все шестнадцать человек и даже порхающие турбомахи в арьергарде. – Ты видел тех, кто здесь обитает, ты слышал смех этой твари, пойдём разотрём их в порошок... Заминируем всю их базу и взорвём к дьяволу. Командир, твоё слово...
– Меня сейчас больше волнует подкрепление, – ответил Серж-Гермес. – Где команда Штуца, куда они провалились...
– Туда же, куда и мы, – фыркнула Агнетта, – куда же ещё?
– А если их остановили вот таким же способом? – бросил Феликс Подковыра.
– Да, – встрял Чешко Братик, вытирая пот со лба, – и сразу после нас...
– Всех сорок человек и двадцать турбомахов, – мрачно добавила Кларисса.
– Да что вы тут городите, – разозлился Гуго Младинец. – Мы группа, и у нас есть задание. Надо идти, надо продолжать двигаться...
– Будем голосовать, Серж, или приказывать? – Илья Куртис почему-то с вырази-тельной усмешкой посмотрел на меня.
Я выразительно цыкнул.
– Ну вы всё поняли, – отчеканил наш взводный. – Вперёд!
* * *
Очередная мембрана вывела нас в огромный полутёмный зал, по ощущениям – склад или цех, а может быть, и то и другое, если судить по меркам людей... Впрочем, мерки людей, как я полагал, надо было давно оставить в прошлом, верней в другом мире. Наши злость и воинственный азарт снова спасовали перед непостижимым зрелищем.
Весь зал, разделённый на секторы с неширокими проходами, был уставлен чёрными прямоугольными колоннами разных размеров и объёмов, вершину каждой из колонн, а лучше сказать глыб, венчало навершие явно техногенных очертаний с какими-то баллонами, тягами, перемычками, захватами, клапанами, панелями – все до невероятия странной формы. И почти ко всем этим навершиям подключались светящиеся артерии с потолка.
– Генераторы, – предположил Дмитрий Говор-Сварог, – клянусь богами, это какие-то питающие элементы...
– Не исключено, – сказала Кларисса и рискнула потрогать чёрную глыбу. – Холодная... Серж, мы же не отменяли приказа для турбомахов исследовать здесь всё...
– Отменяли. Я не хочу потерять и этих двоих.
– А нас ты потерять не боишь...
И тут мы увидели, как из одного из проходов между чёрными глыбами выскочил гравилёт внемезельцев, и на нём стоял другой клюворотый ублюдок, другой, но очень похожий. Он был без шлема... Мы не стали отскакивать и прижиматься к краям прохода, а он, мельком оценив весь наш выводок, поднял гравилёт на метр выше наших голов и проскользнул мимо, крутя из стороны в сторону длинные зелёные рычажки, похожие на джойстики... Через пять секунд внеземелец снова повернул, возвращаясь, вероятно, в параллельный нашему проход...
– Никто не выстрелил, – констатировал Серж-Гермес, – и даже ты, Герман. Это правильно, по-вашему?
– А надо было? – спросил Феликс Подковыра ехидно.
– Я не знаю, братва... Мысли путаются...
– Соберись, командир, – заговорила двухметровая Сильва. – Между прочим, у меня радиомаяки закончились... У кого-нибудь есть?
– Ты всё их ставишь, девушка моя? Молодец. У кого ещё есть, поделитесь ...
Внезапный шум остановил нашу очередную словесную заминку на пути... Одна из чёрных глыбин с правого ряда сдвинулась и медленно поплыла вверх, освобождаясь от соседства таких же. Техногенное навершие оставалось на глыбе, но светящиеся артерии отсоединились.
Чешко, Анатоль Кельт и Герман Свон направили на глыбину квантайзеры, но, прежде чем выстрелить, включили фонарики. Глыбина словно вспыхнула и на несколько секунд стала прозрачной... Биолёд, подумал я, консервирующая гибернация... но это была лишь первая мимолётная мысль, потому что крик Анатоля Кельта опередил все последующие:
– Динозавр! Там замороженный динозавр, мать вашу!
Глыбина летела по воздуху, отдаляясь от нас на невидимый конец зала...
Ни Анатоль Кельт, ни Герман Свон так и не решились стрелять.
* * *
Мы шли по нескончаемому проходу и светили в каждую глыбу... Динозавры, наши земные динозавры... Потом всякое зверьё... Мамонты, саблезубые тигры, носороги, пещерные медведи, обезьяны, высокие, оскалившиеся, с дубинами в руках... Закончились звери... пошли рыбы, огромные осьминоги, моллюски... земноводные, птицы...
Анатоль Кельт комментировал почти все эти усыплённые артефакты, вспомнив о том, что он единственный из нас, учёных-десантников ФПК, – квалифицированный биолог с опытом работы в нескольких экспедициях.
– Мне одно непонятно, – рассуждал Илья Куртис, – где, как и когда они всё это добыли... Этих видов на Земле нет уже миллионы, десятки тысяч, тысячи лет...
– Позволь предположить, – сказал я.
– Давай, Ян.
– Порталы. Временные порталы. Мы до такого, может быть, никогда не дорастём, а они, видишь... Турбомахи ведь ещё на крыше доложили, что у базы нет ни входов, ни вы-ходов... А зачем им двери и окна, если они перемещаются по порталу. Нет спутников на орбите по этой же причине...
– Если ты прав, тогда мы наскочили на внеземной банк биоконсервантов. Значит, эти сволочи шныряют по мирам и временам и вытаскивают образцы... Что они с ними делают?
– Думаю, то же, что пытаемся делать мы здесь: изучают. Возможно, ставят опыты...
– А если просто жрут? – включился Феликс Подковыра.
– Не думаю, Феликс, – возразил я, – слишком дорогая жратва получится.
– Это ты так думаешь. А им раз плюнуть... Может, они все наши древние виды и повывезли с матушки-Земли, а братва? Как идейка?
– Дальше некуда! – прокомментировала Кларисса, отрываясь от созерцания очередного чудища в глыбине биольда.
– Ты говоришь, портал, Ян, – Серж-Гермес поплевал на руки и обтёр их об комбез. – Если так, значит, он здесь где-то должен быть...
– Вроде того, командир.
– Значит, надо его найти...
– Если бы знать, как он выглядит, Серж...
– Ты лучше помысли о другом, командир... – Герман Свон своё раздражение только наращивал. – Почему этот клюворотый на гравикаре нам не угрожал и вообще вёл себя, точно мы какая-то досадная мелюзга...
– Мне кажется, я уже знаю, – ответил Илья Куртис вместо Сержа-Гермеса. – Они ждут нас. Ждут там... – Он махнул рукой вперёд. – Поторопимся, что ли?
– Семь бед, – сказал взводный и осклабился, искренне подражая усмешкам замороженных динозавров.
* * *
Я всегда интересовался таким понятием, как нереальность. Насколько мы убеждены в том, что способны пережить чувство нереальности. Если нереальность не фиксируется сознанием, то как тогда воспринимается, вернее чем? Мы постоянно апробируем шкалы сравнения. Почему? Мы делаем это автоматически бессознательно или же картины нереальности сами формируют в нас инструмент некоего восприятия? Наверное, большинство моих товарищей и забыть позабыли, что Ян Жнивограс психолог, что мне по учёному рангу положено думать о таких вещах...
Мы прошли огромный зал внеземной базы и оказались в главной операторской, если так можно было назвать это место. Нас действительно как будто ждали.
Четверо «клюворотых», как их назвал Герман Свон, совершали здесь свою особенную работу. Мы были вооружены и враждебны этим существам, но никто из них не про-явил даже тени робости, смущения или страха. И это поражало.
Но больше всего поражало нас происходящее и та непостижимая технология, которую нам позволялось засвидетельствовать.
Охватывая по меньшей мере треть проёма зала, в воздухе колыхалась совершенно точная, идеальная в объёме и форме модель галактики...
Перед ней на двухэтажной платформе, похожей на причудливый лафет старинной пушки, размещалась конструкция, внешне напоминающая куб из кристаллических шестигранных сот, каждая размером в добрые полметра. Уже знакомые нам артерии и капилляры вездесущей светящейся энергии оплетали собой весь лафет снизу, словно стволы и по-беги вековечных лиан. На расстоянии метров в тридцать от лафета и кристаллического располагался пульт внеземельцев – помост в виде сложносоставного акведука в четыре арки, замкнутых дугообразным ромбом. К каждой из вогнутых сторон был причален гравилёт. Пульт, таким образом, являлся местом парковки четырёх цеховых гравилётов. Весь акведук светился огнями и переливами сложной индикации, понять которую адекватно вряд ли кто-либо из нас сумел...
Клюворотые перемещались по своим гравилётам, включали какие-то им понятные панели и разговаривали друг с другом по громкой связи. Мы слышали их клекочущую гортанную речь и холодели внутри...
Из полумрака едва различимого потолка опустилась, пролетела над нами уже знакомая глыбина биольда с древним осклабившимся ящером. Теперь мы видели его отчётливо. Странное сравнение пришло мне на ум – зародыш спящего страха в кристалле. Незримый управляющий луч направил глыбину прямо в ёмкость сотового куба... Отсоединилось транспортирующее навершие. В ту же минуту ожила модель галактики, повернулась в ракурсе наклонного диска, стремительно надвинулась, плеснув нам в глаза миллиардами звёзд, сделала оборот, снова надвинулась... Зелёный треугольник пометил место выборки... Мгновенное увеличение породило и высветило пурпурно-голубоватый шар с характерными очертаниями материков... Это был один из наших миров, более того все узнали родную планету Сержа-Гермеса и Клариссы – Новую Пацифиду... Зажглись соты, пробежав цепочкой ярких бело-синих вспышек по сложному алгоритму. Глыбина исчезла, унося своё содержимое по намеченному адресу...
– Вот он, их портал, Ян, – прошептал Илья Куртис, ошарашенный этим действом...
Клюворотые заклокотали новыми непереводимыми тирадами...
– Значит, не жратва, – брякнул Феликс Подковыра.
– Мы жратва, – прохрипел Серж-Гермес, – наш народ на Пацифиде станет жратвой. Неизвестно, сколько таких глыб они пульнули на Пацифиду...
Внеземельцы продолжали работу. Ещё одна глыбина с какой-то рыжей земноводной бестией была отправлена в созвездие Большого Пса, систему Аркатан, на планету Руна Светлояра – родной мир Говора-Сварога.
– Кого эти гнусы подселили в наши моря?.. – лицо Дмитрия выглядело как отбеленный пергамент, губы подрагивали...
– Эй, ублюдки, – закричал Феликс Подковыра, расталкивая товарищей и выходя вперёд из нашего неровного строя, – что вы хотите нам доказать, что?!
Клюворотые вдруг разом устремили взгляды на источник новых для них звуков. Не-надолго. На считанные секунды. Помеха их не обескуражила...
Одна за одной семь чёрных глыбин опустились на площадку перед порталом. Погасла галактика, открыв за собой знакомую нам жаброобразную мембрану. Клюворотые спрыгнули с гравилётов и решительно двинулись к нам, на ходу запахивая перед собой рубиновые чешуйчатые плащи. Плащи удлинились и вспыхнули, образуя ровное красное свечение, явный признак защитных полей.
Феликс так и остался стоять впереди нас на пять шагов. Странное оцепенение охватило мышцы, руки не слушались. Никто из нас не мог направить квантайзеры в клюворотых... Они подошли, огромные и спокойные. Сквозь красную поволоку полей их вид внушал приливные волны ужаса и беспомощности. Никто из нас не хотел верить в возможность такого финала... Два наших турбомаха-охранника рухнули на пол, раскидав пневмоманипуляторы, и застыли. Тогда знакомый нам по первому контакту клюворотый направил руку в сторону ближайшей глыбы. Яркий тонкий луч вырвался из его массивной наручи, покрытой капиллярной сеткой...
Глыба просветлела до мягкой дымчатой прозрачности... Внутри глыбины, как мухи в янтаре, замерли в движениях марша пятеро наших ребят с турбомахами из команды не дошедшего к базе подкрепления... Мы не могли даже вскрикнуть. Клюворотый перевёл луч на другую глыбу... Ежи Пулвертон с сигарой в зубах и ещё трое... Луч скакнул на соседнюю чёрную махину... Полковник Штуц, сомнамБуллический воин, отважно чеканит мгновенно замёрзший шаг, за ним две девушки под опекой трепливого бабника Гарри Пилсудского... Луч продолжает скользить по чёрным кристаллам биольда, засвечивая их содержимое...
Ещё минуты две внеземельцы осуществляют свою психологическую пытку, потом разворачиваются и уверенно идут к туннельной мембране на стене...
Я вижу, как мне кажется, все лица нашей группы, вижу бешенство и ненависть в глазах Сержа-Гермеса, Клариссы, Анатоля Кельта, Камаля, Алекса, Агнетты, Гуго Младинца...
Клюворотые уже возле мембраны.
– Огонь на поражение! – наконец кричит сбросивший оцепенение Илья Куртис.
– Догнать ублюдков! – надрывно хрипит Серж-Гермес. – За ними в туннель, в жабры... Бегом!.. Бегом!..
...................................................................................
Очередная мембрана вывела нас в огромный полутёмный зал, по ощущениям – склад или цех, а может быть, и то и другое, если судить по меркам людей... Впрочем, мерки людей, как я полагал, надо было давно оставить в прошлом, верней в другом мире. Наши злость и воинственный азарт снова спасовали перед непостижимым зрелищем.
Весь зал, разделённый на секторы с неширокими проходами, был уставлен чёрными прямоугольными колоннами разных размеров и объёмов, вершину каждой из колонн, а лучше сказать глыб, венчало навершие явно техногенных очертаний с какими-то баллонами, тягами, перемычками, захватами, клапанами, панелями – все до невероятия странной формы. И почти ко всем этим навершиям подключались светящиеся артерии с потолка.
– Генераторы, – предположил Дмитрий Говор-Сварог, – клянусь богами, это какие-то питающие элементы...
– Не исключено, – сказала Кларисса и рискнула потрогать чёрную глыбу. – Холодная... Серж, мы же не отменяли приказа для турбомахов исследовать здесь всё...
Что-то не так, думаю, мельком, что-то сбивается...
...........................................................................................
Мембрана, очевидно, сбросила нас на уровень или два ниже, чем мы были до этого. Через три минуты бега по новому туннелю всех остановила новая жертва ублюдков: такой же искорёженный и спрессованный лежал посреди чуждой реальности турбомах Камаля Зуул-Карнайна...
Потрясённый Камаль опустился на одно колено, снял шлем и, закрыв глаза, прочи-тал шёпотом короткий намаз.
Поднявшись, он сказал, обращаясь то ли к себе, то ли к нам, а то ли к незримым не-бесам:
– Нас сюда не звали. Мы вошли как враги, и теперь мы хотим им мстить за то, что они так себя защищают?
– Что с тобой, Камаль, опомнись...
Нам бы следовало подумать, остановиться и подумать... Здесь какая-то ловушка...
...........................................................................................
Чешко Братик, Агнетта, Феликс Подковыра и все, кто был впереди, активизировали квантайзеры. Мембрана колыхнулась, её явно потревожили с противоположной стороны.
Мы ждали...
Из мембраны вышло, словно всплыло, существо ростом не менее двух с половиной метров, облачённое в подобие комбинезона такого же цвета и фактуры, что и стены, с такой же светящейся капиллярной сеткой по всей поверхности, но явно лёгкой и гибкой. На существе был кольчужный плащ ярко-рубинового цвета и шлем, словно бы сросшийся с плечами, роль забрала выполнял экран из непроницаемо-чёрного гранёного стекла...
Существо слегка наклонилось и запустило правую руку через мембрану...
Мы непроизвольно вздёрнули квантайзеры. Существо издало клёкот, показавшийся нам смехом. В следующую секунду на пол туннеля, описав дугу, полетело спрессованное, искорёженное тело одного из наших турбомахов... Все узнали чертячку Соню...
– Ах ты сволочь! – вскричал Герман Свон.
Но существо уже исчезло за туннельной мембраной...
Что-то нужно изменить... Неужели никто не понимает, что мы уже были здесь...
Когда все бегут вперёд с проклятьями, я останавливаюсь и извлекаю из головы Сони чип памяти... второпях вешаю его на цепочку вместе с чипом Фиделя и моим личным жетоном...
............................................................................................
Я вижу, как мне кажется, все лица нашей группы, вижу бешенство и ненависть в глазах Сержа-Гермеса, Клариссы, Анатоля Кельта, Камаля, Алекса, Агнетты, Гуго Младинца...
Клюворотые уже возле мембраны.
– Огонь на поражение! – наконец кричит сбросивший оцепенение Илья Куртис.
– Догнать ублюдков! – надрывно хрипит Серж-Гермес. – За ними в туннель, в жабры... Бегом!.. Бегом!..
Все эти слова я уже слышал по нескольку раз... Что происходит с нами со всеми?
...........................................................................................
Кумулятивы пробили и искорёжили не только плиты, но стенки какого-то туннеля, по ощущениям, ведущего на север... Заплясали лучи фонариков от квантайзеров. Шестнадцать человек кучно прошли аж метров сто, отмечая лишь тёмный ребристый металл покрытия под ногами.
– Похоже, мы обесточили этот участок, – сказал я Сержу-Гермесу.
– Меня другое волнует, – ответил сержант. – Нет связи со Штуцем, где его сорок человек?
– Ты не волнуйся, пойдут за нами, по горячим следам...
...........................................................................................
Мы ставили радиомаяки, размером с орех, – неразрушимые реперы. Ультразвуковые сканеры и встроенные в шлемы камеры картировали местность. Гребни становились всё круче, а долина всё глубже опускала нас в широкий створ, и не было никаких угрожающих теней на земле, кроме наших собственных, выстроенных в пляшущий частокол...
Мы шли уже даже не гуськом, а сдвоенной цепочкой по восемь, когда вдруг чёрная линия идеального обрыва, как молния на скальном костюме, взрезанная светящимся бегунком страха, остановила нас.
Ноги невольно подкосились, и мы разом сели на землю.
Чтоб тебя! Чтоб тебя, думаю...
Выровненным слитком в километры длины и сотни метров ширины стояло, словно резервуар, залитый мгновенно окаменевшей антрацитовой влагой, – неземное строение...
«Огонь на поражение!» – отчётливо звучит у меня в голове.
«Догнать ублюдков! – словно отзывается эхом. – За ними в туннель, в жабры... Бегом!.. Бегом!..»
Это уже было или только будет?
............................................................................................
На площадке нашего лагеря, кажется, пусто, будто и не расквартировалось здесь с ночи шесть десятков орлов и орлиц из ФПК. Всё станет зримым, ежели придвинуть к глазу шлемный монокуляр, но не хочется... Так интересней.
Вот выскакивают из воздуха, будто разрезанного серебряным скальпелем, ещё шестеро, что из шестой роты. Вижу Гуго Младинца, Феликса Подковыру, Брайана Вольта, Алекса Шикотана, Илью Куртиса и, да, ещё одну нашу двухметровую девицу, Амалию... Гуго и Подковыра с чертями... Сержант Илья Куртис, их взводный, славный малый, мы приятели...
– Хорошо мы тут, однако, вписались с рани заветной, а? – Илья хлопает по перчатке Сержа-Гермеса, подмигивает нашим девушкам, меня одаривает тычком плеча в плечо. – Предложишь тему для спора, Ян?
– Да запросто, Иль, мозги свободны...
Почему мои мозги свободны, думаю я между тем и не понимаю, почему я так сказал...
У меня есть какое-то доказательство. Какое-то. Я должен буду его найти.
И оно мне всё подскажет...
............................................................................................
– Воины! – слышим мы в наушниках ещё не сильно приевшийся басистый хрип. – Это Арнольд Штуц. Трудные пути – это наши пешие девственные тропы... Гул их сотрясает мою память... Гул их сотрясает всё на свете, и нет тишины... Каков бы ни был при-таившийся враг, он будет упорствовать и ломать ваши спины... На штурм, воины! Пусть сотрясётся мир, чтобы память крепко познала испытанное...
Я уже вижу, как беззвучно ржут Говор-Сварог и Подковыра, похихикивают двухметровые девушки, поглаживая квантайзеры, точно младенцев, в сумках-кенгуру, вижу гримасы ядовитого благорасположения на лицах Чешко, Германа Свона, Камаля и Брайа-на Вольта, изломанные брови Сержа-Гермеса и Ильи Куртиса.
– Ну, вы слышали... – Серж-Гермес приопускает тонированное забрало шлема. – Выходим ...
...........................................................................................
* * *
В десантном салоне тишина... Шестьдесят человек мирно спят в своих креслах. «Да-гомея», малый крейсер ФПК, покидает систему Бета 05738 с условным названием «Затерянный Мир», так и не найдя здесь никакой базы внеземлян...
Холостой выстрел. Что ж, и такое бывало в практике...
Ещё несколько часов назад полковник Штуц потрясал руками перед капитаном и с пеной у рта доказывал, что база должна быть. А капитан ему предъявлял картинки сканирования всей планеты и качал головой... Молодой штурман и оператор космопоиска ты-кал сканер по маршруту орбитального облёта уже десятый раз...
Пришлось нашему деревянному полковнику сдаться и дать отбой всей миссии, даже не предприняв попытки разведвысадки...
Я сплю. Или делаю вид, что сплю. Сон всё равно не идёт, так, какая-то полудрёма. Но что-то в полудрёме мелькает, мелькает и не даёт покоя... Пытаюсь вспомнить самому себе данное обещание.
– Герман, – шепчу я товарищу, – Герман, ты не спишь?
Герман Свон лежит от меня справа через два кресла.
– Нет, – отвечает также шёпотом. – Что ты хотел?
– Твоя турбомашка, твоя чертячка Соня в порядке?
– Ну а что с ней станется, Ян... Отдыхает, как и все наши черти. А ты почему спра-шиваешь?
– Вспоминаю о своём тренерстве, Герман...
– Ничего, Ян, глядишь, через год-другой тебя восстановят в звании и получишь ты новый турбомах... Советую назвать женским именем. Девушки, они знаешь, какие сообразительные...
– Да уж, Герман... Ладно... Обещаю воспользоваться твоим советом...
Я тихо подымаюсь и, пройдя салон, добираюсь до технического отсека. Никто его не блокирует на корабле. Все ведь свои. От кого прятать арсенал?
Вхожу в отсек. Вот они, наши турбомахи, на полках почивают.
Неактивизированные.
Соня, чертячка Соня, где же ты, красавица? Герман, чудак, придумал ей титановые ресницы над глазищами... Прохожу по рядам с «квартирами»...
Соня на месте. И ресницы её неморгающие растопыренными протуберанцами глядят в полумрак отсека...
Протуберанцы... Что-то знакомое мне кажется в этом слове... Были какие-то другие протуберанцы. Были...
Нащупываю под майкой цепочку, вытаскиваю наружу...
Кроме жетона на цепочке висят два чипа памяти... Один из них «душа» моего турбомаха Фиделя... А второй?
Нажимаю кнопку механического вскрытия чипа на голове Сони. Чип на месте. Новенький и блестящий... А мои два на цепочке с лёгкой деформацией и словно подпаленные.
Что же это, думаю и сжимаю незнакомую мне пластинку металла. Закрываю глаза...
...........................................................................................
Нас поймали на этой планете.
Мы напросились. Шестнадцать операторов провели по всей базе, потом загнали во временную петлю и параллельно шаг за шагом стирали память...
Ещё сорок три блокировали на подходах.
Стёрли память даже экипажу «Дагомеи».
Предусмотрели всё. Всё, кроме... Вот этого чипа.
И ещё одного парня – психолога, Яна Жнивограса.
Определённо мутации всё-таки добрались и до меня. Чешко Братик был прав...
Нелегко будет найти ответ в изменённом времени – о времени, которое исчезло.
Но я постараюсь...
Севастополь
Январь 2017
Орфей совершенный. Повесть
Автор выражает благодарность Теодору Амадею (Фёдору Бирючеву) за профессиональную консультацию по вопросам теории музыки.
Музыка у меня в крови. Там она живёт и умножается. Я даже подумал, что если бы моя кровь прошла гематологическую экспертизу, где-нибудь на планете с цивилизацией, помешанной на медицине и биологии, то я бы не удивился открытию именно в моей крови новых телец. Наука бы, естественно, причислила меня к генетическим мутантам... Что ж, меня можно назвать и так... Секрет в том, что я умею играть на музыкальных инструментах четырёх галактических рас и сотен планетарных культур, способных различать и извлекать звуки из рукотворных творений своих прихотливых разумов...
Благодаря музыке дистанция между мирами может сократиться для меня до нескольких мгновений. Кровь Зодчих – вот что я несу в себе и чем обладаю. Как бы ни строилась гармоническая вибрация, я её улавливаю и могу создать необходимый инструмент. Далее... в резонанс с музыкой вступает моя кровь, и этот сверхобертон открывает пространственный портал. Почти сто пятьдесят лет назад я создал универсальный инструмент – Мою Лиру. Сто восемь струн Моей Лиры воспроизводят все вселенские звуки: от плеска родника в горах до рокота протуберанцев красных сверхгигантов.
Однажды в одном из своих «вольных туров» я попался на крючок Распорядителям. На службе у тайноправящих всегда были свои агенты с очень острым слухом и зрением, и меня, видимо, как-то отследили... Дело было на Кере, где я собирался дать концерт. Во время одной из моих репетиций в особняке, который я снял в Грэйборне – керуанской столице... Тогда я почти случайно переместился на планету, где царило «неисправимое» средневековье... Я застрял там на целых два года. Выбраться оттуда на сферокорабле я не мог по понятной причине: их появление там могло ожидаться лет этак через пару тысяч. Но агенты... Агенты Распорядителей внедряются и в такие миры. Это их секрет и их извечное правило.
Ключом к перемещению служила мне мелодия, которую я когда-то услышал в детстве на берегах Сиятельной Кавьятхэйаны, родины четырёх Зодчих – моей родины. Я часто импровизировал на эту тему, создавал из неё вариации, и поэтому к счастью или к сожалению, но Ключ действовал не всегда. Чтобы использовать его постоянно, требовалось изменять мелодию, украшать её ткань совершенно новыми музыкальными узорами. Неудивительно, что на такой поиск уходили годы...
Покинуть Карминдейль мне удалось благодаря вновь открытому Ключу. На сей раз «мой выход» оказался более прицельным. Артаэзис – любимая планета всех творческих фантазёров и их импресарио – встретил меня привычным блеском цивилизации. Я собирался тихо и радостно отпраздновать свою победу и освобождение, но, видимо, недооценил тайноправящих... Они уже явно находились под бременем своих нешуточных подозрений.
Распорядителям всегда хотелось, чтобы такие вольноотпущенники, как я, им были должны. Они свято верили, что их каста – единственная, способная по-настоящему «занять» некое могущество. Можно себе представить, как им было неприятно даже подозрение на появление «конкурента».
Что тайноправящим удалось разгадать в моей музыке оставалось открытым вопросом.
Всё же наша встреча произошла...
На Артаэзис прибыл один из них, тот, кого они прочили в мою неотступную тень... Тень назвалась Долгомером... Очень символичное прозвище! Хуже всего, что Долгомер, как и я, был музыкантом.
Ничего нового мои преследователи придумать не отважились, кроме того, что предложили войти в их великую касту, считая это лучшим подарком для потенциального недруга. Взамен они хотели получить конструкцию и настройки Моей Лиры. В качестве их гарантии, мне, кроме титула Распорядителя, обещалась неприкосновенная пожизненная «бесконтрольность».
Я рассмеялся Долгомеру в нацеленные на меня глаза и в навострённые уши, чем, по-видимому, вызвал у касты приступ усилившейся неприязни... Наш разговор закончился. Я покинул Артаэзис, сохранив свою независимость, но отголоски неприязни Распорядителей мне потом доводилось испытывать часто в разных местах Галактики... А я изо всех сил старался исправить свою оплошность...
* * *
– Значит, вы музыкант? Кхе-кхе... – пышнотелый, широкоскулый, как большая часть сларивов, вроде бы добряков, а на поверку часто каверзных самолюбивых интриганов, дворцовый советник Оцоргус Скор изобразил подобие улыбки. – Скажу вам по чести... Да, Их Величества Чета Двадцать Восьмая искали музыкантов среди местного населения, особенно тех, кто мог похвастаться знанием хотя бы азов древних квадропоэм нашей благословенной культуры, но увы... Время несправедливого забвения отобрало этих наследников Золотого Круга сларивов... – Оцоргус Скор побрызгал себе на лицо из причудливого пульверизатора «освежающей водой». Воздух комнаты наполнился запахом подгнивших морских водорослей. – Скажу вам по чести, Их Величества Чета Двадцать Восьмая не запрещали нам приглашать инопланетчиков для, так сказать, испытания... Но вот ведь какой факт, кхе-кхе, у нас образуется: Инструмент Цоара Влюблённого не звучал уже семьсот лет... Никто на планете не слышал этих звуков со времени правления последнего конунга Верцуга Шершавого. В старинных квадропоэмах Опуца Мерцающего и Бацераты Певчего есть описание того, какое волшебное воздействие на слушателей оказывал Инструмент Цоара... Вам бы надо было ознакомиться с этими текстами... Впрочем, кхе-кхе, мы подсовывали их всем безуспешным кандидатам... Знаете ли, что Инструмент огромен! Он занимает целую межгорную долину. Его мануалы – это три циркообразных террасы, и каждая клавиша, заметьте, требует отдельного исполнителя! Звуковые шахты полузавалены и нуждаются в расчистке... Понадобятся усилия нескольких сотен добровольных рабов... Возьмётесь ли вы, не сларив, за такую, кхе-кхе, работу?
Он считал, что озадачил меня. Он надеялся, что я откажусь. Он на самом деле вовсе не хотел, чтобы их древний величественный артефакт был восстановлен. Он боялся неведенья и совсем не понимал, что не ведает гораздо большего... Я разочарую его.
– Господин дворцовый советник, я согласен, – ответил я, подождав, пока он промокнёт дорогими салфетками свой лоб, щёки и подбородок, увлажнённые отвратительной «освежающей водой», и вдоволь настучится кончиками пухлых пальцев по крышке великолепного хрустального стола. – Когда я могу приступить?
Он уставился на меня взглядом, в котором погасла надежда...
– Да, – сказал он и как-то странно мотнул головой. – Вы можете приступать уже завтра. Я распоряжусь, чтобы вам выделили сопровождающего и коптер. Завтра вас доставят в долину Инструмента в Ветреных горах... Пять лет назад по приказу Их Величеств Четы Двадцать Восьмой там был построен Гостевой замок, который и служит пристанищем для таких... М-м... музыкантов... В замке имеется библиотека, где вы найдёте всё, что нам удалось собрать об истории Инструмента: разные легенды, предания, чертежи... Там же имеются и восстановленные тексты квадропоэм в переводах на самые распространённые языки Галактики... Сразу предупреждаю: копии не вывозятся под страхом смертной казни...Всё дальнейшее будет зависеть от вас. Исследуйте Инструмент. Помните, что ваша цель – восстановить музыку Цоара, а не просто сыграть собственную, таковы условия Их Величеств Четы Двадцать Восьмой. Если сумеете убедить нас в своей состоятельности, получите в помощь целую армию работников... Если нет, увы, контракт будет прерван... Согласны на такие условия?
– Согласен, господин дворцовый советник, – ответил я без колебаний, но заметил одну новую странность в речи Оцоргуса Скора: он больше не произносил своего «Кхе-кхе».
* * *
Зрелище Ветреных гор заворожило меня. Монументальной цепью идеально вылепленных склонов, облачённых в сиренево-белые снега, они заполнили собой весь обозримый из коптера горизонт. Я насчитал четырнадцать вершин. Мой сопровождающий, дворцовый архивариус Бенцелах Аис, удовлетворённый моим восхищением, сообщил, что Старших вершин у Ветреных гор тридцать восемь и большая часть их не просматривается из-за облачности. Младших вершин в два раза больше. И Старшие, и Младшие образуют трёхрядный каскад, дугой развёрнутый к северным равнинам. Эта дуга является ловушкой для сезонных ураганных ветров.
Чтобы построить Инструмент, Цоар Влюблённый приказал пробить три сквозных туннеля, каждый по восемь километров длиной. Огромными раструбами туннели эти заглатывают буйные ветра севера и подводят их к наклонным шахтам с другой стороны гор, в террасированную долину. Каждая наклонная шахта – это несколько регистров Инструмента. Шахт одиннадцать, и все они заполнены трубами, отлитыми из уникального золото-титанового сплава. Очень сложна система пружинных клапанов и противовесных затворов труб. На четырёх террасах долины сделаны мануалы, каждая клавиша – подвижная каменная плита, в металлическом коробе, встроенном в прямоугольное углубление. Исполнитель клавиши становится на плиту и ритмичным перемещением своего веса давит на её края, управляя таким танцем клапанами нескольких труб в шахте. Каждая плита-клавиша, согласно старинным описаниям, даёт четыре обертона одного звука: три гармонических и один негармонический... Для игры на Инструменте требуется триста двадцать четыре исполнителя клавиш и, вероятно, не менее ста технических помощников для контроля работы всех узлов, сцепок, затворов, жалюзи...
Да, первичная математика и инженерная конструкция Инструмента производила впечатление. Оставалось всё это увидеть воочию, попробовать расшифровать партитуры Цоара... Хорошая задача для того, у кого музыка растворена в крови!
Коптер, скользя на бреющем полёте с пчелиным жужжанием своих тяговых двигателей, вскоре оказался у места исполнения моей договорной миссии.
* * *
Церемония моего приёма в Гостевом замке затянулась до вечера. Управляющий и прислуга в количестве пятнадцати пёстро разнаряженных человек, включая двух поваров, залихватски жонглирующих всем, что хватали их ловкие руки, от ножей до сковородок, явно были обрадованы их новому поселенцу. Жизнь и работа в замке приобретала для них очевидный смысл. То обстоятельство, что я был не сларив, усилило их рвение.
Управляющего звали Цолер Бинус. Он и старшая прислужница, Рица Варх, посчитали своим неумолимым долгом устроить мне обстоятельную экскурсию по многочисленным галереям и смотровым башенкам замка. Через час после этой милой познавательной «пытки» меня и архивариуса пригласили на обед.
Ничуть не удивившись обилию и разнообразию блюд и напитков, я понял, где сокрыт натуральный источник пышности всех сларивов: печёные пироги с экзотическими начинками, сладкие и солоновато-пряные, слоёные и дрожжевые, тестовые запеканки, тортики и тарталетки, коврижки, крендели, хрустящие и мягкие, парные Буллочки и хлебцы для острых соусов – вся эта свежевносимая кулинарная коллекция не иссякала на нашем столе часа два.
Отведав всего понемногу, я решил, что не смогу думать о еде как минимум до завтрашнего ужина. Бенцелах Аис, развеселевший после вина, решительно со мной не соглашался. Более того, он шутливо назвал мою гастрономическую скромность «надуманным аскетизмом» и продолжал с аппетитом поглощать «пышность сларивов». После провозглашения примерно десятого тоста «во здравие Их Величеств Четы Двадцать Восьмой» архивариус сообщил, что уже «адекватно готов» провести меня в библиотеку-сокровищницу замка и продемонстрировать тамошние бесценные раритеты...
Нагрузив нам корзинку вечерними ореховыми баранками, сладким сливочным сыром и двумя бутылками прохладной медовицы, управляющий с поклоном ретировался. Мы вышли из трапезной почти следом. Бенцелах Аис, неся корзинку со съестными дарами в одной руке, а другой вальяжно поддерживая себя за мой локоть, произнёс:
– Кстати, господин музыкант, вы везли в коптере очень странной формы футляр... Я понял так, что содержимое этого футляра – ваш инструмент. Как он называется? Не поделитесь ли информацией?
– Да отчего же нет, господин Аис! Я вожу в футляре... Мою Лиру, – ответил я.
– Может быть, сыграете мне что-нибудь?
– Да отчего же нет, господин Аис! Только давайте не сегодня... Мне лучше играется на голодный желудок, так скажем... Давнее наблюдение.
– Понимаю... Тонкий вы народ, музыканты. Ну что ж, не сегодня так не сегодня...У нас с вами ещё много дней впереди.
– И столько же застолий? – спросил я с шутливой обескураженностью.
– И столько же застолий, – он понял мой юмор и добавил весело: – Но обещаю вам один разгрузочный день!
Через пять минут, поднявшись по винтовой лестнице на второй этаж и пройдя по высокому стрельчатому коридору, мы вошли в библиотеку замка.
* * *
Мы сидели за большим овальным столом под светом невысоких старинных электроламп и листали фолианты, чей возраст перевалил за шесть веков. К читальному залу, как объяснил мне архивариус, примыкало ещё два хранилища, доверху заставленных редчайшими книгами, голокартами, чертежами, нотными и поэтическими рукописями, а также магическими амулетами эпохи Цоара. Всё собрание хранилища имело баснословную цену. Над описанием и расшифровкой этого кладезя трудилось, однако, только несколько энтузиастов-знатоков: дворцовых советников и архивариусов. Бенцелах Аис относился к плеяде самых продвинутых специалистов, он, в сущности, и возглавлял Ведомство Сларивских Древностей, а также отдельную комиссию по восстановлению Инструмента.
– Понимаете, в истории создания Инструмента много белых пятен, как и в биографии самого маэстро... Хроники тех времён писались иначе, нежели сейчас, многое терялось, иногда досадно выхолащивалось... Квадропоэмы! Да, они великолепны, и я убеждён, что это настоящие ключи к личности Цоара... Мою позицию поддерживают не все. В комиссии есть отъявленные прагматики, готовые хоть завтра пустить к Инструменту не гениев слуха и чутья, а толпу инженеров с кибернетическими мозгами и техников с домкратами и тем самым погубить дело... До сих пор мне удавалось убеждать Их Величеств Чету Двадцать Восьмую в непозволительности таких действий... Нам нужен мистик, господин музыкант! Я верю в мистика, не в чревовещателя и авантюриста, а мистика. Я всякий раз верю в мистика... Хотите знать, что вы здесь восемнадцатый по счёту посетитель замка и музыкант... И вы моя последняя надежда... Оцоргус Скор, он принимал вас во Дворце, вы помните... Так вот, Оцоргус съест меня сразу после того, как я доем последнюю Буллочку на наших с вами застольях... Мне печально в этом признаваться. Я не хотел раскрывать перед вами столь двуличную реальность... Но вот она такова...
– Значит, мне не зря показалось, что Оцоргус Скор не хотел брать меня в испытание? – спросил я архивариуса, чувствуя, что готов сострадать этому забавному человеку, весёлому в своей грусти и вере.
– Оцоргус скользок, он умеет маскировать свои мотивы, но то, что они двусмысленны, это не вызывает сомнений, – подтвердил Бенцелах Аис со вздохом. – Хотите послушать отрывок из квадроэмы Бацераты Певчего? Он пережил Цоара всего на семь лет, он был из тех, кто слышал последнюю игру Инструмента...
– Отрывок в переводе?
Архивариус кивнул со значением, прикрыл глаза ладонью и стал читать по памяти:
– «...Пернатый горизонт, мерцающий опалом, он в ситец ночи вплёл, как кружевные острова вплетает океан в волнистый гребень... я вглядывался в усмирённый небом тот пернато-серебристый пепел, как дерево горящее глядит в протуберанцы одежд своих незримых прежде... где я?
Крушитель сердца превосходил движенье мыслей в каждый их момент... безмерный ток пространства окружал и загонял осколки под кожу, словно числа в промельки планет... исчезла твердь, и только звуков блеск, начертанный, как отраженье в горящей памяти, мне пел – ты есть!
Кристалл наития раскрыт и дышит гранями, на каждой преломляя свет... нет зыбкости, нет форм сомненья и гримас потерь, кричащих о любви-затворнице мне вслед... одно лицо в колодце, чьи ступени – жабры, чья вода – прикосновенье плавников комет и рокота ветров!
Вал сто девятый усмиряет шторм до разделённых капель, их заставляя замереть... в созвучном золоте лучей их амальгаме пенной, летящей бесконечными слоями... не удержать, не посягнуть, не выскользнуть, не раствориться... только время крошит последние в гербарии соцветия Вселенной!..»
Я молчал. И это был лучший ответ. Я знал такие состояния, когда сочинял и играл свою музыку. Я никогда не пытался описывать то, что переживал, считая слово не таким всепоглощающе объёмным квантом, как звук... Звук не требовал перевода. А перевод всегда страдал неточностями. Звук – почти никогда... Звук бывает просто фальшив. Тогда нужно вспоминать о настройках... А как настроить слово? Но опыт старинных сларивских квадропоэм мне был явно по душе. Даже в переводе они звучали совершенно...
– Хорошо, господин архивариус, завтра я бы хотел отправиться обследовать Инструмент самостоятельно, если мне будет позволено.
– Вам всё позволено, господин музыкант. Но возьмите с собой карту, припасы и снаряжение. Вы давно опускались в какие-нибудь пещеры или шахты? – Бенцелах Аис распечатал бутылку медовицы и принялся разливать так давно дразнящее его вино по фиалам.
– Не скажу, что мне приходилось проделывать это каждый день, – признался я.
– Вот видите. Ничего. Завтра утром я вас тщательно проинструктирую.
– Спасибо, господин Аис.
Он улыбнулся и пододвинул ко мне наполненный фиал.
– За Великого маэстро Цоара! – предложил я тост.
– За мистика! – подытожил архивариус и залпом выпил своё вино.
– Ещё один вопрос, господин Аис... Вы лучше других понимаете проблему. Почему никто из моих предшественников не сумел восстановить Инструмент?
– Открою вам один большой секрет, господин музыкант... Вы имеете право это знать. Инструмент восстановлен, и уже давно. Оцоргус Скор вас пугал... Во всяком случае, технически Инструмент безупречен. Проблема не в этом. Нет алгоритма настройки, и главное, никто не может расшифровать партитуру... И ещё одна загвоздка... Цоар хорошо знал ветра севера... Он ловил особый ураганный ветер, известный под именем Крушитель сердца...
* * *
В эту ночь мне не спалось. Куда-то подевалась прежняя уверенность. Личность Цоара взволновала меня. Удивляло и то, что сларивы так долго не обнародовали факт наличия у себя на планете такого не имеющего себе равных инструмента. Если верить легенде, то звучал он всего несколько раз, и все разы только при жизни Цоара, никогда после него... Это простое обстоятельство доказывало лишь то, что секрет игры знал только один человек и никому своё знание он не передал. У него были почитатели-друзья и почитатели-враги, у него была харизма убеждать и увлекать других, очевидно, тысячи других людей: не только простых скалорезов-проходчиков, инженеров и металлургов, но и могущественных конунгов, находивших на воплощение его проекта огромные средства... Поэты посвятили ему и его музыке десятки загадочных квадропоэм. Но сама музыка, созданная на Инструменте гения, прозвучала лишь несколько раз... Как увязать такие противоречия? Было что-то ещё сверх всего... Сверх всего известного и неизвестного... Было.
Сон не приходил ко мне. Я осознал, что сижу в кресле и шевелю угли в камине той же комнаты, где до меня так же прожили семнадцать предшественников и претендентов на раскрытие одной и той же тайны. И все семнадцать ушли ни с чем. У них всех лежали на том же самом столе папки с копиями драгоценных зашифрованных партитур Цоара. Оригиналы не выдавались после случая их неудавшегося похищения неким авантюристом Лабритцем Рунгом, выдававшим себя за продвинутого музыканта. Рунга не казнили, но упрятали в сларивскую тюрьму надолго... Так Бенцелаху Аису удалось добиться смягчения приговора у судий Их Величеств Четы Двадцать Восьмой. И после этого его, архивариуса, «мягкую адвокатскую душонку», люто невзлюбил дворцовый советник Оцоргус Скор... Интрига понятна. Хотя и не совсем. Бенцелах Аис не напоминал фанатика Инструмента. Фанатиком вполне мог быть сам Оцоргус, притом в самой тяжёлой форме – герметической. Архивариус искренне мечтал о возможности услышать музыку труб, продуваемых Крушителем Сердца! Романтик и мистик противостоял скрытому и эгоистичному ревнителю... Такой расклад сил в борьбе за обладание чем-либо могущественным и единственным в своём роде мне был знаком...
Не спалось... Я отворил тяжёлую фрамугу высокого окна. Свежий горный воздух ворвался в гостиную комнату моих покоев, как изголодавшийся по физическому миру призрак врывается в обещанное ему тело... Странно, подумал я, но скоро эти видениям обязательно суждено будет повториться...
Футляр с Моей Лирой стоял на широком комоде рядом с камином. С привычной небрежностью я написал указательным пальцем правой руки на чёрном лаковом боку своё имя. Чувствительный тактилосканер передал идентификацию автографа хранителю футляра. Хранитель отщёлкнул неразрушимые замки...
Я пододвинул кресло к окну и, глядя на распахнувшиеся огненно-опаловые крылья так близко расположенного к Слариву созвездия Манты, шевельнул струны Моей Лиры...
* * *
Спуск в звуковую шахту без страховочной верёвки и света мог быть чреват. Это я понял, едва ступив на отполированное базальтовое днище, уходящее вместе со стенами и сводом под крутым углом в подземную темноту горного массива. Почему здесь так тщательно обрабатывали камень, можно понять – Крушитель сердца должен был легко продвигаться во всей системе туннелей, не теряя скорость и мощь... Возможно ли было такое? На открытом пространстве ветер – это громадная толща потока воздуха. Совсем другое дело в многокилометровых туннелях... Ветер, даже ураганной силы, здесь должен был неизменно ослабевать... Но возможно, Цоар и его инженеры рассчитали силу давления ветра и нашли золотой коэффициент для сечения воздушных горловин и протоков такой, при котором Инструмент рождал звуки в тысячах своих управляемых заслонками и клапанами труб?
Семь часов моих радиальных кружений по плато не прошли зря.
Цоар учел всё – он создал потрясающий подземный аэродинамический организм с несколькими дополнительными наддувными колодцами на плато между северными уступами ловчей горной дуги и её южными отрогами с долиной наклонных шахт и мануалов Инструмента... Мысленно я нарисовал себе схему всего подземного устройства этого Инструмента, я уже точно знал, где и как должны быть устроены «усилители» – улитки взвихрения с подводными вертикальными колодцами, каждый глубиной не менее двухсот метров. Я на плато нашёл восемь колодцев, ведущих к усилителям. И самое важное: Крушитель сердца, он был не просто ураганным ветром, он был аэродинамической воронкой в несколько сот километров, зависающей над ловчей дугой Ветреных гор, он был единственным духовым «исполнителем» Инструмента, и он рождался раз в семь лет, но Цоар, в это трудно поверить, как-то мистически с ним общался! Как? Холодное пламя неистовых горловин Крушителя проникало в базальтовое нутро с вихревым эффектом торнадо, и триста двадцать четыре исполнителя ритмично «жонглировали» весом своих тел на каменных плитах клавиш, и рождалась неведомая по силе и звучанию музыка...
Я надел кожаные перчатки, привязал конец верёвки к одному из вбитых в стену шахты колец и, удерживая себя натяжением страховки, включив нагрудный фонарик, начал спускаться, а попросту скользить вниз... Холодный не сильный поток воздуха говорил о том, что шлюзы горловинных туннелей в нескольких километрах отсюда открыты. Ещё в замке Бенцелах Аис пообещал мне, что непременно позаботится о такой возможности. Старинная система управления всеми шлюзами была усовершенствована в то же время, когда стоился Гостевой замок. Больше никаких новшеств в Инструмент не привносилось. Я спускался и ловил свои ощущения...
Узорчатый голубовато-серый базальт с белыми кварцевыми прожилками под лучом фонарика, казалось, феерично кружил свои неподражаемые пассажи какого-то немыслимого кристаллического снегопада. Этот камень хранил память музыки, он словно бы навечно вплавил её в себя, застыл в величественных аккордах дивного сна. Но сам сон витал здесь, подёргиваясь блеском волн, перекатов цвета и теней... Прислушавшись, я уловил отчётливый, ни на что не похожий, едва различимый гул. Ещё через две минуты я увидел кружевную золото-титановую грибницу из труб Инструмента. Семилучевыми звёздами распорок крепилось это литейное чудо к стенам шахты. Сотни натянутых тросов оплетали многоярусный сросток красивейших, драгоценнейших «флейт», разных диаметров, от почти метрового до толщины в обхват пальцев... Тросы управления сводились в жгуты, а жгуты отводились и ныряли в боковые колодцы, распределяющие эти «нервы» по клавишам мануалов. Молочно-розовое золото духовой «грибницы» тянулось на десятки метров вниз по шахте и там принимало форму раструбов...
Спуститься ещё ниже по трубам мне позволили специальные поручни, которыми снабжалась удивительная конструкция. Фигурные прорези, странной формы створки, вентили, клапаны и ещё множество других приспособлений и надстроек попадались чуть ли не на каждом шагу... Я остановился. Выключил фонарик и снова прислушался. Духовая грибница издавала внутренний гул. Каким должно быть ухо музыканта, а точней, его магнетическая кровь, чтобы расслышать в обыкновенном гуле мелодию? Если я в плену бреда, то почему мне слышится этот звукоряд: соль-ми-рэ- до-рэ-ми-соль... Пять-три-два- один-два-три-пять...
Пирамидка... Кристаллик созвучия... Или Наития!.. И то и другое! Цоар поместил камертон настройки в самое сердце грибницы, каждой из одиннадцати духовых грибниц. Семизначный код. Любовь, космос, разделение, сознание, разделение, космос, любовь... Два диссонанса и пять гармоник... Инструмент Цоара всегда настроен, он самонастраивается! И тот, кто мог услышать мелодию» в гуле, мог бы это понять. Неужели никто из моих семнадцати предшественников не спускался в звуковые шахты? Наверное, спускались и слушали... но не понимали. Я могу в это поверить? Да, могу. Во мне кровь Зодчих...
Цоар видел музыку как бросание разноцветных, разных по плотности кристалликов в воду, при том, что каждый вносит свою звуковую частоту и создает сферическое расширение, пульсацию... Гармоники вплетаются в аккордные промежутки, заполняют паузы, и поднимают как бы растущее творение... Вал сто девятый!
Пора было возвращаться в замок. Я чувствовал себя и уставшим, и счастливым. Но многое, ещё очень многое, что касалось и жизни Цоара, и его музыки и судьбы, оставалось за чертой...
* * *
Бенцелах Аис, как мне сообщил любезный господин управляющий, ждал меня за ужином уже минут пятнадцать. Это было приятно слышать и также весело прикидывать в уме, сколькими тарталетками с рыбным балыком уже успел закусить жизнелюбивый дворцовый мистик и сколькими бокалами вина запить...
Оставив всё свое снаряжение в первой гостиной, я последовал за крепенькой пожилой служанкой в душевые и банные апартаменты Гостевого замка. Получив все инструкции о водных и мыльных арсеналах, а также о чистом белье, я прыгнул под струи горячей и холодной воды, затем на целые три минуты подставил свою спину щупальцам чудесного сларивского массажёра-осьминога и, наконец, облачившись в так называемый вечерний банный халат, отправился в столовую.
– Господин Музыкант, вот и вы, Слава Богам... Что же, сегодня свершились все ваши планы? Надеюсь, да. Прошу вас, присоединяйтесь... – Бенцелах Аис свой жизненный тонус поддерживал неизменным аппетитом.
Сказать по совести, я был сегодня солидарен с архивариусом и не замедлил наградить себя избранным кулинарным великолепием сларивской кухни. Мы наполнили наши высокие фиалы вином и почти в один голос проговорили тост в честь Их Величеств Четы Двадцать Восьмой. Традиция обязывала...
– Поделитесь какими-нибудь открытиями? Вы спускались в шахты?
Я рассказал досточтимому учёному о своём исследовательском походе на плато, обо всех наблюдениях, исключая открытия камертональной самонастройки духовых грибниц и музыкального кода Цоара.
Бенцелах Аис слушал с удовольствием и неподдельным вдохновением. В который раз за время наших бесед я чувствовал, что этот человек достоин большего доверия и что его страсть к Инструменту не наносная. Однако моя осторожность брала верх.
– Господин архивариус, вы ведь больше кого бы то ни было знаете историю Цоара... Зачем он создавал это чудо света? Неужели так сильны были его амбиции и жажда славы?
– Слава, говорите? Нет, мой друг, жажда славы не обуревала даже конунгов Золотого круга. Их было пять, Великих конунгов, участников последней галактической войны. Все они хотели мира, и все воевали за мир. Со своими армиями они уходили в космос и возвращались, привозя множество трофеев. Никто из них не погиб, но тысячами и тысячами погибали другие: рекруты, молодые наёмники. Возвращаясь, конунги продолжали строить цивилизацию, рожали и воспитывали детей, которых потом тоже брали на войну... Конунги старели и сменяли один другого. Так прошло сто двадцать лет... Сларив жил своей жизнью, и только союзнический договор собирал смертную жатву нашего народа. И жатва эта не уменьшалась. Прекратить войну и выйти из альянса означало бы пустить врагов в свой дом, неистощимых, заклятых врагов... Люди Сларива взмолились Богу-покровителю, прося его вмешаться и перекрыть ужасные кингстоны смерти... Тогда, как рассказывает предание, появился во дворце Верцуга Шершавого молодой и совсем никому не известный музыкант. Глубокая и странная печаль светились в его глазах. Цоар происходил из опального жреческого рода. Он поведал конунгу истину древней веры. Бог Сларива переживал время своей ночи, он спал, а время утра было ещё далеко. Но был способ, как разбудить Покровителя, заставить услышать боль наших сердец. Цоар сказал, что понадобится несколько лет для постройки не виданного в мире инструмента, чья музыка разбудит Бога и изменит время... Вот что двигало Цоаром, а вовсе не слава и амбиции...
– Красивая легенда... – сказал я, поражённый рассказом архивариуса. – Значит, сларивы верят до сих пор, что Цоар разбудил вашего Бога-покровителя и он остановил галактическую войну?
– Увы, должен сказать, что за семьсот лет люди изменились... Предание осталось, мой друг, но вера выхолостилась... Упростились мудрые ритуалы, даже язык стал другим, утратив прежние возвышенные падежи... Странно это звучит, вы чувствуете: «возвышенные падежи»! Но это правда... К счастью, страсть к прошлому не все потеряли и наша правящая чета, Их Величества, уже без малого двенадцать лет поддерживают и возрождают сларивский дух. Так появился этот замок и его архив, так стали появляться здесь музыканты-испытатели...
– Но Инструмент так ни разу и не зазвучал, – заключил я.
– Он звучал, господин музыкант, но это было жалкое подобие музыки, годное разве что для озвучивания низкопробных пьес в жанре ужасов. То ли вашим предшественникам не удавалось поймать нужный ветер, то ли Инструмент безнадёжно расстроен... Я даже не говорю о партитуре, ключ к её расшифровке до сих пор не найден. Более того, теперь есть уже и те, кто не хотят этого, кто противится духовной политике Их Величеств Четы Двадцать Восьмой, а я стал заложником последней пробы...
– Значит ли это, что Их Величества разочаровались в своей идее?
– Я бы не хотел принимать такой взгляд, но возможно.
Так завершился наш разговор и второй пир в Гостевом замке. Поблагодарив моего собеседника, я отправился в свои покои с настоятельным желанием открыть, наконец, копии партитур Цоара.
* * *
Первое, что бросалось в глаза: Цоар использовал криптографию, притом явно не нотного порядка.
На этом споткнулись все мои предшественники. Маэстро вовсе не стремился оставить что-либо после себя, доступное для повторения. Он записывал свою музыку в нотоносцы в виде таблиц как шифрованную памятку с весьма малым количеством символов.
Оставалось предположить, что в вопросах мелодической конфигурации, фактуры, повышения и понижения высоты звука, его динамики и тембральной окраски, последовательности ритмических рисунков, артикуляции, разноцветию гармоний, то есть всех элементов музыкальной речи, – маэстро доверял исключительно своей памяти. И всё же было нечто, чему Цоар учил – игре, или танцу на клавишах. И ни много ни мало – триста двадцать четыре человека, которые должны были научиться или обладать уникальным чувством ритма и памяти не хуже, чем у самого творца той музыки, что потрясала небеса.
Сегодня я обследовал мануалы Инструмента, становился на несколько базальтовых плит. Это совершенно сбалансированное, плавающее в пазах тяжёлого золото-титанового короба, творение реагирует на нажатие по принципу идеального координатного рычага. У него четыре положения: три ноты и септаккорд, то есть семь ступеней обертонального звучания... Как же из всего этого технологического кошмара создавалась мелодия?!
Я снова поймал себя на том, что теряю уверенность... Моё дневное восхищение масштабом Инструмента, замирание у края глубоких колодцев-усилителей, несказанное волнение при виде духовой грибницы сменились паническим страхом тупика... И самое ужасное, что наследная кровь Зодчих не помогала. Я не слышал музыки Цоара даже в первом приближении... Немота поглотила меня... Ни малейшего перелива, наигрыша, мотива... Ничего.
У любого сочинения есть свой алгоритм. Он может быть простым, сложным и даже странным... Звук живёт и движется в системе. Система может быть простой, сложной и даже странной... О чём я думаю? Я хочу прочитать партитуру герметичного гения. Я не могу этого сделать, потому что цепляюсь за знак, за символ. Но ведь язык, который я вижу в странных спиральках, стебельках, треугольниках и стрелках, – это понятный мне язык, и он называется музыка... Я умею говорить на этом языке, легко, даже виртуозно, я знаю, что определённые кодовые фразы этого языка воздействуют на метаприроду пространства...
Насколько преступен будет мой обман, если я скажу архивариусу и дворцовому советнику, что расшифровал партитуры Цоара, но при этом сыграю свою музыку на Инструменте, аранжировав её для исполнения на плитах-клавишах? Насколько велико будет моё преступление против нашего общего языка?
Семьсот лет Инструмент не играл, но в последние годы был расчищен и поддерживался в идеальном порядке. Архивариус что-то интригующе умалчивает... И дело здесь не в политике Их Величеств Четы Двадцать Восьмой... Заказ на конкурс музыкантов, способных сыграть музыку Цоара, – это заказ... А если?..
Воображение меня подтолкнуло к худшему опасению...
Что, если за проектом «воскрешения» Инструмента стоят Распорядители? Я расстался с ними двенадцать лет назад на Артаэзисе, попросту говоря, сбежал. Потом ещё однажды, три года назад, столкнулся нос к носу с Долгомером на Челезии. Долгомер был заявлен как композитор «Баргулесовой симфонии» на всегалактическом арт-шоу... Бездарность и плагиатор! Трудно было не узнать в его симфонии целые темы произведений из моего цикла «Музыка Кавьятхэйаны». По какому-то странному стечению обстоятельств, сферокорабль, на котором я должен был улететь на Аллювиа, но опоздал к отлёту, был блокирован таможенным патрулем и доставлен на искусственные досмотровые луны Тамарилиса, а это намного севернее Аллювиа, почти на краю рукава Горджеса... Всегда удивлялся: что делает таможенный патруль на краю сферы галактики?!. И тем не менее, не меня ли хотели перехватить «благочинные» Распорядители?
Так что же, говорил я себе, слегка успокоившись, если на Слариве проект Инструмента «подстраховывают» Распорядители – мне не избежать столкновения с ними на любом этапе. Но пусть это будет только моим опасением...
Итак, я знаю, как действовать. Базисные принципы игры на Инструменте мне понятны. Возможно ли провести одну из моих тем во всех его голосах с новыми контрапунктами?..
И да поможет мне Крушитель сердца! Кстати, видимо, завтра придётся взяться за изучение синоптических карт и местных роз ветров – дело для меня совершенно тёмное...
* * *
Сон ко мне опять не торопился, как и в первую ночь. Мой друг, Моя Лира, всегда была для таких случаев лучшим сопровождением. Или участием... Бессонница на двоих. Мы оба бессонничали с ней многие сотни удивительных ночей в разных мирах. Она, наверное, точно знала о крови Зодчих, которую я наследовал, родившись на Кавьятхэйане двести двадцать семь лет назад в семье мастера донжу, искусства высшего внимания и пространствомедитации. Последователи донжу верили в свои предания. Но особенно сильны были предания о Зодчих, творцах тонких прослоек Бытия. Отец, ещё не зная о музыкальных способностях сына, начал обучать меня донжу с десяти лет...
О Боги! Озарения шли у меня сегодня одно за другим... Квадропоэмы! Почему же я не понял этого с самого начала? Такие тексты могли принадлежать только донжу! Возможно, легенда о древнем расселении Зодчих в галактике не преувеличение! Зодчие могли оставить своих наследников не только на Кавьятхэйане...
Гостевой замок был тих, но также бессонен, как мы с Моей Лирой. Где-то высоко на своих кровлях и шпилях он мягко вращал похожие на языки пламени флюгера. Верней было сказать, что это первые лёгкие посланцы господина севера, Крушителя сердца, вращали дивные верньеры настроек пространства. И тайный язык, витающий в тонких прослойках Сларива, стал оживать... Камертон моей крови настроился на ни на что не похожую связь...
Я распахнул окно, извлёк Мою Лиру и заиграл «Приветствие странника», сюиту, написанную на Свароге больше пятидесяти лет назад, но мне показалось, что ещё вчера... Комната поплыла, затуманилась... А звёздное золото-рубиновое мерцание созвездия Манты словно бы заколыхалось в ночном небе, и по спине чудесной пловчицы побежали электрические искорки сверхновых... Небывалых сверхновых! Искусство донжу научило меня способности открывать глаза в моменты сильных переживаний. Цоар... Дух музыканта появился в комнате... Я должен был помочь ему на время обрести фантомную материальность. Искрящаяся переливами огненного опала пыльца сверхновых пловчицы Манты влетела в комнату, будто искры от костра, поглотившего сухую хвойную ветвь...
Он был высок и статен, облачён в трико и плащ с круглыми, похожими на эполеты наплечниками. Волевое лицо, грива пружинистых волос, целеустремлённый летящий взор... но вовсе не печальных глаз...
Я продолжал играть на Лире.
Благодаря специальным планкам, регулирующим микронатяжение струн, конструкция Моей Лиры позволяла быстро и свободно выбирать нужные мне краски из многообразной палитры тональностей, превращая музыку в объём, а я бы сказал, в квадрообъём... Включался сверхобертон... Резонировать и излучать волны начинало всё моё тело... Волны достигали любых предметов, стен, стёкол, шкафов, посуды, металла в любом его виде, и предметы слагали консонанс, каждый в своём тембровом диапазоне... Воздух тоже звучал, звучал и огонь в камине. Так, когда-то очень давно, я начал постигать звуки стихий. Возможно, если бы не философия и практика донжу, я бы никогда не развил этих способностей...
Дух Цоара слушал мою музыку глубоко и сосредоточенно. Он знал о моём существовании и присутствии на Слариве... И он знал о моей цели здесь. Искрящееся фантомное золото его образа не могло удержаться слишком долго в тонких прослойках медитации донжу: медленно истаивало, теряло цельность, растворялось... Он хотел успеть передать мне какой-то важный знак связи. Рука его волнообразно взметнулась вверх, причудливо расчертила воздух, и я увидел след – спираль в два оборота и линию, уходящую от центра к началу следующей спирали...
Неожиданный стук прервал моё видение. Дав себе немного опомниться, я пошёл открывать дверь. Кто бы это мог быть в полночное время?
На пороге стояли управляющий замка Цолер Бинус и старшая прислужница Рица Варх...
– Великодушно простите нас, господин музыкант, но мы... Мы должны с вами поговорить. Возможно, от этого разговора будет зависеть судьба Инструмента... – Цолер Бинус оглянулся в пространство коридора. – Вы, конечно, удивлены, почему на нашем месте не архивариус? Мы всё вам расскажем. Вы позволите нам войти?
Я позволил.
Они вошли. Управляющий внимательно проследил, насколько надёжно я замкнул дверь. В гостиной комнате уже было достаточно прохладно, поэтому я закрыл окно и предложил им места на диване поближе к камину.
Рица Варх с нескрываемым восторгом поглядывала на Мою Лиру, которую я просто оставил на кресле.
– Итак, господа, надеюсь, ваша информация по-настоящему важна...
– Я буду краток, господин музыкант. Прежде всего, разрешите признаться, что мы невольно подслушали вашу игру... Ваша музыка прекрасна. Ничего подобного в стенах Гостевого замка не звучало... Мы помним здесь многих. Рица, ты согласишься?
– Я соглашусь, Цоле, – ответила старшая прислужница и, наконец, перевела свой взгляд на огонь.
– Но это ведь не всё, что вы хотели мне сказать, верно?
– Верно, господин музыкант. Мы решились. Мы решились открыть вам то, что хранит наша каста. Ни дворцовый советник, ни Королевская чета не посвящены в эту тайну. Сегодня я говорил с Бенцелахом и предложил ему сделать последний правильный ход в отношении вас, но он отказался. Он не уверен, и он боится... Всегда трудно открывать великие тайны, ибо сердце не на месте, а разум уже так привык всё крепко держать на замке. Разум-то как раз и боится. Рица, ты подтвердишь мои слова?
– Да, Цоле, я подтверждаю. Боится разум.
– И это значит... – начал я нетерпеливо.
– Нас триста двадцать пять. Мы двенадцатое поколение хранителей Инструмента, исполнителей клавиш. Мы знаем настоящую историю Цоара Влюблённого. Большая часть нас рассеяна по планете. Здесь в замке нас одиннадцать, включая архивариуса. Четверо других – чужие нам люди. Господин музыкант, всё, что выставлено в библиотеке замка, лишь глянцевая поверхность, предназначенная больше для отвода глаз, чем для правды. Тайна должна бликовать, верно, Рица?
– Верно, Цоле, – отозвалась старшая прислужница всё так же коротко. – Это хорошее свойство тайны.
– Я продолжаю, господин музыкант... – Цолер Бинус напряжённо протянул руки к пламени в камине. Камин был в двух метрах от нас, но я почувствовал волну словно бы притянутого тепла. – Копии партитур, которые вы наверняка долго и мучительно разглядывали, – лишь выжимка, несколько шифрованных набросков. Настоящая голографическая партитура Цоара хранится в глубокой секретной шахте под замком, она была там всегда. Мы проведём вас в эту шахту. Рица, ты слышишь меня, я это сказал... Слышишь меня? Я больше не боюсь...
– Да, Цоле. Я слышу. Ты не боишься. Я с тобой.
– Не боитесь чего? – спросил я, посмотрев в их пристальные взгляды.
– Гнева нашего Бога, – произнесла Рица Варх.
* * *
Итак, долой сон! – сказал я себе с воодушевлением. Время давно потеряло свою власть надо мной. Донжу, музыка и наследная кровь Зодчих продлевали мои года. Их феноменальный сплав воплощался в моей жизни абсолютным движением творчества. Я знал, что меняю мир, верил, что музыка напитывает космос энергией, что у неё нам нужно учиться и ею связывать разъединённые души и пространства.
Когда-то в неизмеримо давнее время раса людей открыла законы сферофизики и частотных модуляций материи. Стало возможным космическое сфероплавание. Космос перестал быть пустыней, он стал безбрежными морями, с ветрами и штормами, он обрёл запахи, звуки и ритмы... В галактике появились широты. Планеты превратились в острова. А капитаны сферокораблей стали «стихийными композиторами», потому что любое плаванье по космическим морям запечатлевалось определённой музыкой управляющего органа. Возникло необычное поверье, что нет в галактике одинаковых путей и что музыка управляющих органов иногда меняет качество пространства, его мерность... Я никогда не был капитаном сферокорабля и не стоял на органном мостике, но слышал эту музыку, понимал её значение... Оказалось, что на разных широтах одна и та же мелодия действует по-разному... И корабль пройдёт разное расстояние за одинаковое время на одной и той же скорости... Для меня это, в сущности, было подсказкой только одного неписаного закона – космос, и вообще пространство, слышит музыку и реагирует на неё как живое существо. Реагирует непредсказуемо.
Не этого ли непредсказуемого гнева боялись мои ночные визитёры, сларивы, тайные хранители Инструмента Цоара? О каком гневе говорили, о каком Боге? Если музыка Инструмента могла разбудить Бога тогда, семьсот лет назад, то какова была его реакция на самом деле? Уж не гнев ли? Почему же тогда возникла эта каста хранителей, исполнителей клавиш, спрятавшаяся за ширмой многих наслоившихся друг на друга табу? Откуда черпали веру сами хранители и почему страх свой также из века в век культивировали с завидным и тайным от всех усердием?
Мы спускались на древнем и всё ещё прекрасно работающем эскалаторе двенадцатой наклонной шахты, что брала начало от подвальных помещений Гостевого замка. Цолер Бинус и Рица Варх были подчёркнуто, я бы даже сказал, отрешённо спокойны, заметно нервничал только мой сопиршественник – архивариус. Вероятно, сознание того, насколько глубоко меня, инородца, посвятили в тайну Инструмента, исподволь не давала ему покоя. Но я держался открыто и старался ничем не смутить его прошлую вынужденную «недоправду». Уверен, что болтливость в таких случаях была бы только во вред: засыпать вопросами людей, доверившихся тебе, – отвратительный тон. У меня, конечно, были вопросы...
Эскалатор выплеснул нас в чёрную пустоту одного-единственного зала и остановился.
– Рица, зажги свет, – попросил управляющий.
Рица Варх подтянула рукав своего бархатно-чёрного платья-плаща, и я увидел настоящий артефакт эпохи Великих конунгов – управляющий браслет-наручь. Сделан он был из того же примечательного золото-титанового сплава, что и духовые грибницы. Ювелирная отделка и изумрудного цвета индикация придавали браслету-наручи баснословно мистический вид. Старшая прислужница нажала несколько кнопок. Полиризованный свет яркими пучками брызнул из массивной звездообразной люстры зала на базальтовые стены... Прошло несколько секунд, прежде чем стало ясно, что стены только имитировали базальт... В толстом слое аквамаринового стекла, наплавленного поверх камня, вкруговую проявилось великолепной работы голографическое панно, испещрённое уже знакомыми мне значками партитуры гениального маэстро Цоара...
Что-то изменилось в поведении моих ночных сопровождающих.
– Но вот теперь, когда мы здесь, – кажется, Бенцелах Аис преодолевал последнюю грань недоверия, – позвольте узнать ваше настоящее имя, господин музыкант.
– Уже нет смысла его скрывать, Бенцелах. Моё имя Кавья Солерно, – ответил я, – а какое значение это имеет для вас?
Он облегчённо вздохнул.
– Пока мы спускались сюда, я чувствовал ваши вопросы у себя на затылке. Задавайте их.
– Вопрос к вам, Цолер. Вы назвали число триста двадцать пять, хотя клавиш на Инструменте всего триста двадцать четыре. Почему?
– Рица, ответь господину Солерно.
Рица Варх откинула капюшон своего платья-плаща. Седые волосы на её голове были причудливо заплетены в узорчатые стелющиеся косицы, пожилое, но всё ещё красивое лицо, казалось, с каждой минутой озарялось приливами некой внутренней силы и радости...
– Я, господин, могу вызвать для вас Крушителя сердца. На одной из ближних вершин Ветреных гор, которую мы зовём Алтарной, Цоар установил частотный коррелятор, некогда снятый с корабля конунга Верцуга Шершавого. Этот браслет на моей руке когда-то носил мой далёкий предок, Цоар доверил ему великую связь с Крушителем... Крушитель – пастух небесный, его ветер – это его дух... Он гуляет в северных широтах, но редко собирается в ураган... С помощью коррелятора, я могу призвать Крушителя... На частотах синего шума, господин, мне открываются тонкие радужные эфиры, и я вижу облик Крушителя... Я зову его... Три раза в своей жизни я призывала его, но некому было стать на место Цоара... Теперь вы на этом месте, господин Солерно. Инструмент сможет зазвучать снова...
– А как же гнев Бога? – спросил я, проглотив невольный комок смятения.
– Уже ничего нельзя остановить, – ответила Рица Варх. – Вы можете прочитать партитуру?
Смогу ли я прочитать партитуру? Да. Я спрашивал себя об этом в замке и спрашивал, стоя здесь в «святая святых» древнего творения Цоара Влюблённого. Сотни и тысячи барельефных знаков и символов по-прежнему ничего не подсказывали мне. Сларивская криптография семисотлетней давности, усложнённая воображением одного удивительного человека. Наверное, мне снова понадобится донжу...
На несколько минут я взял обет молчания и обошёл аквамариновую голограмму, прислушиваясь к любым своим ассоциациям и ощущениям. Пространство донжу оставалось безгласным... Почему?
– Скажите, архивариус, скажите, Цолер и Рица... Почему вы выбрали меня?
– Да, мы выбрали вас... Никто не посещал хранилища голограммы, кроме исполнителей клавиш. Двенадцать поколений... Я понимаю, в это трудно поверить, но это так. Всё решилось за несколько часов. Я всегда подозревал, что Оцоргус служит Распорядителям. Он позвонил мне по информеру и сообщил, что некого Солерно давно ищут в галактике. Серые тени... Оцоргус просто описал им вас. Они сказали, что эта была великая удача – заманить вас на Сларив. Они пообещали Оцоргусу большую награду и всем, кто привёл вас к Инструменту... Я, признаться, всё ещё сомневался, что именно вы – тот, кого мы ждали. Но Цолера убедила ваша музыка. Она правда восхитительна.
– Значит, и ваши старания оказались на руку Распорядителям?
– Возможно, господин Солерно. Но у нас другая цель, мы должны исполнить обещание...
– Какое обещание, архивариус?
– Вернуть Цоара Влюблённого на Сларив...
* * *
Подъём на Алтарную продлился не менее трёх часов. Рица Варх, Цолер и архивариус были, как мне показалось, совершенно неутомимы. Я обозревал красоты Ветреных гор и непрестанно думал о Цоаре. Редко кому из людей удавалось и при жизни, и «после неё» (определение, которое я давно считал бессмысленным!) настолько окружить себя ореолом загадочности. И всё же история выглядела так, что маэстро подготовил целую плеяду искренних приверженцев, которые, по счастью, конечно, не превратили его для себя в мученика, хотя могли бы так поступить. Но не поступили...
Итак, Цоар Влюблённый разбудил Бога. Бог был прогневан и забрал Цоара. Правда, при этом не позднее чем через неделю после последнего звучания Инструмента прекратилась стодвадцатилетняя галактическая война, уносившая жизни тысяч рекрутов-сларивов... Получалось, что Цоара вполне могли представить как добровольную спасительную жертву. Так поступила власть конунгов, но были и другие, кто противился такому отношению. И эти «другие», вечные друзья, – каста исполнителей клавиш, обладателей ключей, могущих открыть Двери снова – вернуть «жертву». Однако всё оказалось совсем не просто. Выполнить обещание каста не могла в течение семисот лет.
Не достаточно было обладать способом призвать Крушителя, не достаточно было понимать алгоритм игры на клавишах и уметь это делать... Не хватало ещё чего-то? Или кого-то...
Политическая конъюнктура прошедших веков зашорила имя Цоара, наслоила на него целый сларивский пирог из былей и небылиц, что-то неизбежно забылось, что-то предстало в искажённом свете... Внутри себя каста хранила чистоту образа и данный обет верности Цоару, почитая это делом целых поколений... И вот нити судьбы связались. Я попал в узел событий. Но не только я, а и те, кто мне этот узел готовил.
Сегодня в горах я понял, что не отступлюсь от цели. Более того, я намеревался выиграть у Распорядителей не дебют, не темп, а всю партию. Как? Не знаю. Но азарта мне прибавилось вдвое по сравнению хотя бы даже с событиями на Челезии.
– Господин Солерно, – позвал меня архивариус, вышедший на одну из обещанных смотровых площадок справа от тропы, – посмотрите, какой дивный вид отсюда...
Рица Варх стояла в пяти шагах от Бенцелаха Аиса. В руках её поблёскивал маленький антикварный бинокль со встроенными линзами частотных фильтров, наверняка из коллекции всё тех же древностей библиотеки замка.
Я подошёл к ней. Она встряхнула головой, как-то очень задорно, по-девичьи. Протянула мне бинокль с улыбкой.
– Я беру этот предмет для того, чтобы лучше видеть небо в синем шуме на частоте духа Крушителя сердца, – проговорила она, неотрывно и доверчиво глядя мне в глаза.
– А знаете, Рица, – начал я, взяв её за руку...
Она одёрнула руку лишь на мгновение, но я успел заметить маленький значок чуть повыше запястья на правой руке. На левой у неё по-прежнему был управляющий браслет-наручь, только не активированный.
– Вы смущаете меня, господин...
Я аккуратно и уверенно подтянул её правую руку к себе.
– Как называется этот ваш значок? – спросил я.
– «Стрела улитки», – она вздохнула. – Его нарисовала мне маме в детстве. Я знаю, почему вас это заинтересовало. Похожий знак есть в табличках партитуры...
К нам подошёл архивариус.
– У вас всё в порядке, господин Солерно? – Его вопрос адресовался не только мне.
– Архивариус, – попросил я голосом, который должен был внушить ему полное доверие, – подымите, пожалуйста, правую руку.
Бенцелах Аис выполнил мою просьбу слегка озадаченно.
Я узнал весёлые глаза моего гурмана сопиршественника и мистика.
– Как называется ваш знак, архивариус?
– «Свет камня».
– А ваш знак, Цолер?
– «Тетива ветра»...
– Так вот, любезные исполнители клавиш... Меня зовут Кавья Солерно. Я музыкант. Но я очень опасный музыкант! Скажу больше: я многосторонне дьявольски опасный музыкант, потому что меня хотят посадить на цепь и кормить из бриллиантовых мисочек, ещё чаще и щедрей, чем угощают на вашем любимом Слариве. Но они просчитаются, милые мои исполнители, просчитаются в самый неожиданный момент... А знаете почему? Потому что я только что понял, как мне читать партитуру Цоара. И потому что им тоже придётся услышать игру Инструмента!
– Господин Солерно, вы идёте по следу нашего друга, Великого наставника Цоара. Инструмент будет подвластен только вам. Мы ваши пальцы, господин... – Архивариус поклонился и отошёл.
Следующим ко мне подступил Цолер Бинус...
– Мы ваши пальцы, господин! – повторил управляющий с поклоном.
Рица Варх...
– Мы ваши пальцы, господин! – её голос был как-то по-особенному проникновенен.
– Значит, таков ваш ритуал? И вы меня к нему вели? Вы знали все подсказки, но сознательно испытывали меня? Я всё правильно понимаю, архивариус? – Наверное, мой вопрос ожидался ими.
– Да, мы испытывали вас. Но вы всё постигали и узнавали сами. Даже сейчас, когда заметили наши наручные знаки. Но признайтесь, что эта проверка была хороша!
Я засмеялся.
– Рица, так где же ваш алтарь-коррелятор? Я хочу видеть эфирные шлейфы Крушителя и призвать его в нужный день прийти к Ветреным горам всей его необузданной мощью. А вы, архивариус, вы к тому моменту соберёте всех триста двадцать четыре исполнителя клавиш...
– Господин Солерно, я это сделаю. Я переворошу весь Сларив... Обещаю...
– Нам останется только одно, архивариус... Вы покажете мне место, где стоял Цоар во время игры. Ведь он дирижировал, он задавал пульсацию, все чувства и экспрессию... У него был пульт. В долине мануалов нет ни одной одиночной скалы, ничего похожего, что напоминало бы такое место...
– Такое место есть, господин Солерно, – сказал Цолер Бинус. – Оно в воздухе.
– Цоар летал на древнем коптере во время игры? – Кажется, мой вопрос ошеломил меня самого.
– Нет, господин Солерно. Цоар Влюблённый плавал на силовой гравиплатформе.
* * *
Я играл на Моей Лире музыку Кавьятхэйаны по одной сюите каждую ночь. Не было смысла ни от кого прятаться в замке. Агенты тайноправящих были здесь. Работа вынуждала их быть цельными и помнить обязательства, а музыка вносила смятение в их души и звала к свободе... Они погибали от этого расщепления. Я видел их лица. Их лица выдавали мне всю меру их борьбы... Но я не сочувствовал их борьбе. Потому что никогда не любил соглядатаев... Ни тайных, ни явных. Магниты моей крови делали свой выбор.
Несколько раз в сопровождении Рицы Варх я спускался на эскалаторе в комнату с аквамариновой голограммой и постепенно увидел всю последовательность алгоритмических построений Цоара. Стрела Улитки в точности повторяла тот светящийся знак, что на несколько мгновений зажёг передо мной тающий призрак создателя Инструмента. Замысловатый ключ прочтения партитуры создавал звукоряд, притом так, что, говоря образным языком, выпущенная из сердцевины улитки стрела обязательно попадала в цель – начало следующей спирали, а та, закрутившись, выпускала из своего центра новую стрелу... Путь спирали и путь стрелы складывались из всего широкого диапазона Инструмента и включали разные комбинации его трёхсот двадцати четырёх клавиш...
Значков было сто восемь. Каждый был подчёркнут – от одной до трёх линий. Три вариации каждого знака – триста двадцать четыре в итоге. Я вновь обследовал шахты, слушал скрытый в шумах камертон. Звучание регистров поднималось соответственно террасам.
Три тональных вариации каждого из ста восьми аккордов. Цоар зашифровал все свои клавиши не просто нотами и интервалами, а целыми созвучиями, дав им метафорические имена: «Свет камня», «Пламя воды», «Песчаный водопад», «Ледяной колодец», «Шёпот грома», «Горн заката», «Кузнец нежности», «Трепет зноя», «Тетива ветра»... Так он чувствовал и понимал мир.
Аккорд каждого исполнителя должен был передаваться из поколения в поколение как родовой секрет.
Предусматривал ли Цоар вариативность этих аккордов? Это я узнаю, когда они соберутся здесь...
Ещё три дня мы продолжали пиршества с архивариусом и беседы в библиотеке. На четвёртый день Бенцелах Аис улетел в столицу Сларива. Он начинал программу сбора всех исполнителей клавиш.
В тот же день вечером меня пригласил управляющий в свой кабинет. На его информер пришло сообщение о том, что со мной желал поговорить дворцовый советник Оцоргус Скор. Перед тем как включить информер, Цолер Бинус вытащил из своего стола небольшой свёрток и вручил мне, сопроводив свой подарок фразой:
– Господин Солерно, пообещайте, что не будете вскрывать этот свёрток раньше, чем благополучно покинете Сларив.
– Вы же не думаете, что я брошусь в бега уже сейчас, когда мы у самой цели!?
Он покачал головой.
– Они подступают, господин Солерно... Серые тени сгущаются...
– Знаю, Цолер. Надеюсь, архивариус сделает всё, чтобы Инструмент не оказался под контролем тайноправящих. И мы с вами, Цолер...
– Господин Солерно, вы поразительный человек...
– Я музыкант, Цолер, и этим всё сказано.
Управляющий включил информер. Связь установилась через несколько секунд.
Обоняние, как разновидность слуха внутреннего существа, тут же включило для меня запах гниющих водорослей. На экране Оцоргус казался раздвинутым вширь ещё более, чем в жизни. Модное поветрие страсти сларивов к антиквариату вложила в руку советника пёстрый помпезный веер. Несмотря ни на какие усилия автовентиляции, пот усердного поедателя печёной сларивской «пышности» забисерил лоб дворцового служаки.
– Господин музыкант!
– Господин советник!
– Мне доложили о ваших значительных успехах. Признаюсь, я, кхе-кхе, весьма обрадован этой новостью. Примите мои поздравления. Сегодня я говорил с архивариусом, он занят в столице тем, что нанимает для вас людей для учёбы Игре на Инструменте Цоара. Я доложил Их Величествам Чете Двадцать Восьмой о ходе дел. Они разделяют мой оптимизм! Это большая честь для вас. Надеюсь, вы определите сроки и назначите день первого кхе-кхе, концерта? Событие обещает стать эпохальным, поэтому мы, кхе-кхе, оповестим о нём в должных кругах галактики... У нас будут серьёзные гости, господин музыкант. Я был приятно удивлён, что многие важные персоны знают о вас не понаслышке...
– Не сомневаюсь, господин советник, – это было всё, что я ответил Оцоргусу Скору.
Ночью мне снились величественные эфирные кружева Крушителя сердца и Рица Варх, читающая нараспев древние молитвы в радужном пространстве синего шума. И я, и Цолер Бинус стояли рядом. Мой сон просто повторил увиденное. Частотный коррелятор с боевого корабля Верцуга Шершавого по древней технологии был залит жидким серо-голубым базальтом и внешне выглядел как маленькая изящная пирамида в девять ступеней по четырём сторонам, с открытой площадкой на вершине. Видимо, моё эйфорийное состояние тогда слилось с тем, которое, по описаниям, обычно испытывает посетитель синего шума... Удивительно было видеть, как обычный лес превратился в цветущее всеми красками спектра тонкоматериальное покрывало, излучающее в небо радужную пыльцу. И мы все, и я, и Цолер, и Рица, излучали такую же пыльцу. Ярче всех поток шёл от Рицы...
* * *
За неделю Гостевой замок был заселён и даже перенаселён. Под видом добровольных наёмников Бенцелах Аис собрал всех наследственных исполнителей клавиш. На все эти дни прихожая в моих покоях на третьем этаже превратилась в тайную комнату для знакомого ритуала. Вновь прибывшие свидетельствовали о том, что они «мои пальцы», желали скорейшей возможности вдохнуть жизнь в Инструмент Цоара.
Я знакомился с десятками разновозрастных мужчин и женщин, переписывал их значки-татуировки, смотрел вариации (да и ещё тысячу раз да! вариации!) их танцев – и спрашивал себя, насколько они готовы сыграть музыку, которой никогда не слышали? Ведь времени на репетицию у нас не будет. При всех талантах частотной заклинательницы Рицы Варх, но призвать Крушителя на репетицию – это не только не укладывалось в рамки допустимого, но всячески отрицалось самими исполнителями клавиш. «Исполнитель воздуха» никаких обязательств людям не давал. Но может быть, они были неправы? Кто знает, не обладал ли таким странным договором с пастухом небес маэстро Цоар, выходец из сларивской жреческой семьи? Опальной семьи... Кто из конунгов того времени отправил семью Цоара в опалу? За что? Как это всё связывалось со строительством Инструмента?..
День ото дня музыка Цоара медленно вплывала в меня... Кровь Зодчих впитывала её как чистый эликсир. Сложный по составу и вибрациям, он отображался в моём внутреннем слухе целыми рядами. Я начинал понимать всю экспрессию так необходимых диссонансов. Низкие тона работали как загустители, высокие как растворители... Это были удивительные минуты открытий. Память донжу подсказывала мне, что такая музыка вся целиком работала с тонкими прослойками пространства, она их и ваяла, и раскрывала, как ларцы...
И я выбрал день для построения моей сакральной музыкальной «армии». Это было утро. Мы вышли к лестницам подъёма на террасы мануалов...
Небо над Ветреными горами вобрало в себя немыслимые оттенки серого, золотого и красно-пурпурного... В рельефной его росписи трудно было не заметить висящую над отдалёнными Старшими вершинами огненно-фиолетовую, в подкрасе преломлённых лучей сларивского светила, линзу – масштабную атмосферную флюктуацию – нарождающийся вихрь.
– Крушитель близко, господин Солерно. Он набирает силу, – сказала мне Рица Варх. – У нас сутки или двое, не больше.
– А как же гравиплатформа, Рица? Мне нужно будет увидеть построение наших исполнителей. И вот ещё что, я написал каждому участнику его партию... Гений Цоара нашёл идеальный баланс вариативности и заданности музыки. Звуки сливаются и разделяются по диссонансной фазе. Диссонансы – это стрелы, спирали – гармоники. Нужно это всем раздать... – Я протянул ей футляры с голографическими партиями.
– Когда вы успели это сделать, господин Солерно?
– У музыканта всегда есть ночи, Рица. Цолер помог. В библиотеке замка хранятся не только фолианты и амулеты, но и некоторое старинное оборудование... Партитура Цоара расписана по партиям для каждого, а его музыка... его музыка вскоре зазвучит для
каждого из нас.
Рица Варх приняла футляры с поклоном.
Когда мы поднялись на ярус первого мануала, Рица потянула меня за руку к скальному уступу.
– Идёмте, вы ведь хотели быть на своём месте...
На краю каждого яруса мануалов искусные каменотёсы последнего конунга установили по четыре массивные базальтовые стелы.
– Последние секреты Инструмента, – объяснила Рица Варх и активировала свой браслет-наручь. – Генераторы гравиплатформы. Активные ядра внутри камней... А ещё мюзоновый реактор на глубине километра под Алтарной вершиной... Он почти вечен. Следите...
– Это сработает? – спросил я, глядя вниз с высоты стометрового яруса террасы.
– Не сомневайтесь. У Цоара были инженеры множества технологий времён Последней войны. Конунги привозили на Сларив не только трофейное оружие...
Базальтовые стелы мягко завибрировали.
Я обернулся...
Монументальные лестницы амфитеатра и справа, и слева уже были пусты... Позади меня шеренгой в сто восемь человек выстроились исполнители клавиш первого мануала. На лицах людей, смотрящих на нас с Рицой, светилось такое чувство, которому я бы не подобрал сравнения... Они верили и не верили... Они торжествовали и заклинали что-то... Может, само грозное небо? Если ворожбой можно было назвать танец на клавише Инструмента, то, вероятно, это было их чувство. Но в нём вереницей мелькали жизни всех прошедших поколений, искавших свет и ответ на загадку музыки Цоара...
Легенда оживала на глазах...
Мы увидели, как прямо в воздухе перед скалой сформировался дельтовидный лоскут золотисто-рубиновой гравиплатформы. Дрожь пробежала у меня по спине. Платформа в точности повторяла своими очертаниями созвездие Манты. Казалось, сама пловчица ночного сларивского неба подплыла к нам и дружелюбно подставила свою спину...
Мы заступили на платформу, и она воспарила над гигантским амфитеатром долины Инструмента, как и когда-то семьсот лет назад. Платформа спокойно могла вместить несколько десятков человек, но едва ли Цоар брал с собой ещё кого-то, кроме «Стрелы Улитки». Вероятно, об этом знала и Рица Варх. В компании маэстро совершенно естественно могло быть и правящее семейство конунгов, и все их военачальники, но кто знает? Квадропоэмы не описывали эту деталь действа или слишком образно зашифровывали. Святящийся плотный воздух больше всего напоминал по ощущениям ковёр высокогорного шелковистого мха с той лишь разницей, что прозрачного...
Своё место на гравидельте я определил точно – угол, повёрнутый к мануалам.
Я подошёл к краю, преодолевая головокружение и чувство сиюминутной нереальности. Внутренний калейдоскоп сознания запустил передо мной картины пережитого: города, моря и горы сотен планет, взгляды людей и лица других рас. Память донжу подсказывала, что всё это когда-то было со мной... Всё ли? Музыка! Мистическая музыка вращала миры, и правила только она...
Триста двадцать четыре воина, вооружённых таким же мистическим чувством, идущим из глубины времени, триста двадцать четыре исполнителя клавиш заполнили террасы мануалов. Они приветствовали меня жестом разведённых рук. Тогда я тоже развёл руки и вдохнул время...
– Господин Солерно, – тревожно окликнула меня Рица Варх.
Я обернулся...
Над всей долиной позади нас, материализуясь на частоте сферы Сларива и зависая на своих гравипоплавках, один за одним стали появляться сферокорабли... Тайноправящие. Обещанные Оцоргусом Скором гости...
Мне показалось, что я услышал над Старшими вершинами рокот атмосферного веретена, наворачивающего круги энергии Крушителя сердца.
* * *
Наш традиционный обед с милейшим архивариусом был омрачён появлением в столовой Долгомера в сопровождении дворцового советника Оцоргуса Скора – людей, антипатию к которым мы, никак не договариваясь и уж совсем не как бутылку доброго вина, досадливо разделили: каждый выстроил в памяти свою цепочку неприятных воспоминаний и событий.
Высокомерный господин Долгомер...
Наверное, он добился высокого сана в иерархии тайноправящих. Он «отмерял долги» и преуспел в своей миссии. Где-то глубоко в его кропотливом мозгу помещался этот самый эталон меры долга неопределённого размера. Господин Долгомер прикладывал к людям свой пресловутый эталон и высокомерно объявлял вердикт: исчисление долга. Не в деньгах. Не в работе. В полной зависимости. Такова была стратегия Распорядителей. Липкая паутина, которой они опутали всю галактику, и уже очень и очень давно.
– Солерно, вы меня обескуражили, – Долгомер бесцеремонно уселся за обеденный стол. – Мне говорили, что на Слариве над программой возрождения Инструмента работает какой-то музыкант-инкогнито. Потом пошла целая кассета сообщений о неких смутных успехах этого подозрительного субъекта... Вот я здесь, и что же? Инкогнито – это вы! Зачем вам понадобилась такая тщательная маскировка? Вы продолжаете носить в ухе кольцо с построителем псевдооблика? Эта дорогущая штуковина хоть и делает своё дело безотказно, но она вам явно не к лицу... Вам ли скрываться от нас? Что же вы, так и будете скакать по мирам с этим причандалом отпетых шпионов? Камеры всегда видят вас как другого человека... Забавно. Однако моих глаз вам не обмануть...
– Долгомер, – сказал я, отхлебнув из своего фиала с чувством геометрически возрастающей злорадности. – Парирую с полной самоотдачей: ваше появление на Слариве меня не обескуражило, а наоборот, придало изрядную порцию куража... Удивляет только, почему у вас такая незначительная свита? Впрочем, позвольте предположить: господа, с которыми вы прибыли, отдыхают на своих кораблях. Им не нужны псевдооблики, потому что их мало кто знает в лицо, верно? Даже Их Величества Чета Двадцать Восьмая не могут ничего сказать о тех, кому задолжали до двадцать восьмого колена...
Высокомерный господин Долгомер брезгливо
выпятил губы.
– Оцоргус! – скомандовал он вдруг отрывисто, но посмотрел при этом почему-то на медленно жующего сларивскую тарталетку архивариуса. – Что вы стоите как истукан! Налейте мне вина!
Дворцовый советник «кхекнул» раза три, прежде чем подобострастно ответил:
– Да, мастер Долгомер! Сию минуту, мастер Долгомер. – Толстяк потянулся за самой дальней бутылкой, забыв о том, что может просто сойти с места...
– Мастер?.. – процедил я, усмехнувшись. – Красивый титул. Вы, конечно, заслужили его, сочиняя музыку? Вы прославились, Долгомер... Увы, это случилось... Я подозревал. Да, этого стоило опасаться, но... Теперь, конечно, мало что можно поправить, но если всерьёз постараться... Бенцелах, не грустите, мой друг, вы будете ещё очень долго архивариусом, обещаю. Завтра мы сыграем на Инструменте Цоара... Выпьем за это, мой друг!
– Солерно, я бы на вашем месте никого не спешил увещевать. Вы слишком самонадеянны! – Высокомерный господин Долгомер позволил себе что-то вроде предостерегающей отеческой улыбки.
– Моя самонадеянность, Долгомер, не ваша забота.
– Ошибаетесь, Солерно, – наша. Вы наивно полагаете, что если до сих пор мы не отняли у вас Лиру, то это следствие вашей изворотливости и самозащиты? Оставьте эти иллюзии. Нам пока выгодна ваша свобода... Вы, например, оказались на Слариве в нужное нам время... Вас приманили. Вы объясняете это верностью своим творческим идеалам. Нам выгодны ваши идеалы. Вы носите их в себе как часть нашей программы... Продолжайте. С вами никто не соревнуется, Солерно. Хорошо, что я сумел это вовремя понять и объяснить всем остальным. Ваши идеалы пожнут для нас новый урожай. Понимаете меня? Если музыка Цоара будет сыграна и подтвердятся все эти фантастические легенды, вы можете стать баснословной фигурой истории. По иерархии распорядителей, вы становитесь... Теперь сдержите свою иронию, Солерно, я открою вам некоторый секрет. Долгомер – это не прозвище, а ранг. Неужели вы не знали? Если музыка Цоара окажется реальностью, а вы её ключом... вы получаете право быть Долгомером для самих Распорядителей. Предвидя такую развязку, мы хотели подстраховаться и на самых честных началах предложить вам возможность войти в высший галактический совет. Более того, Распорядители готовы перенести столицу Клуба миров на Сларив... Подумайте, Солерно. И пусть не подведёт вас ваша самонадеянность на этот раз.
– Какие вдохновенные планы, Долгомер! – восхитился я с нешуточным сарказмом. – Так вы прилетели присягнуть мне на верность? А вы, господин советник, тоже подпишетесь под словами мастера Долгомера? Признайтесь, вы, когда беседовали со мной во дворце Их Величеств Четы Двадцать Восьмой, и представить себе не могли, кого принимаете на конкурс? Напротив, вы даже надеялись, что я откажусь от проекта, не так ли? Вам не страшно теперь чувствовать себя столь близоруким? Да вы не на своём месте, советник! Долгомер, вас окружают близорукие люди, подумайте... Сколько вы таким отмеряете положенного долга?
Высокомерный господин Долгомер поперхнулся вином. Закашлялся. Наконец-то. И начисто потерял свой высокомерный вид.
Что же до Оцоргуса Скора, я почему-то подумал сейчас, что если бы дворцовый советник носил в ухе построитель псевдооблика, то таинственный прибор сбоил бы от невозможности понять, есть ли у его обладателя лицо, а если да, то как классифицировать эту неподражаемую гримасу.
– Вижу так, Солерно, что ответа от вас я не дождусь? – Глаза Долгомера после упражнений в кашле налились кровью.
– Ответит музыка Цоара, – сказал я и поднялся из-за стола. Бенцелах Аис последовал моему примеру.
* * *
«...Пернатый горизонт, мерцающий опалом, он в ситец ночи вплёл, как кружевные острова вплетает океан в волнистый гребень... я вглядывался в усмирённый небом тот пернато-серебристый пепел, как дерево горящее глядит в протуберанцы одежд своих, незримых прежде... где я?»
Крушитель сердца... Небесный пастух... Исполнитель воздуха ... Он ворвался во врата, приготовленные для него стараниями гения! Вихрь стихийной протоплазмы пересёк незримую границу между частотами планетной сферы, из синего шума по нервам загустевших небес запустил он атмосферные токи, завидя цель – шлюзы открытых ему недр, с придыханием сорока ураганов, перевитых жгутами, табун ветров погнал, сам став их телами, пластичными, неиссякаемыми, бешеными... И горло Ветреных гор, едва поняв, что оживилось мгновенно слитыми атомами потока, мгновенно слитыми каналами в базальтовой тверди, повторяющими винтообразное жало Крушителя, горло это, почуяв спазм давно забытой жажды, запело могучим голосом, рокотом... Музыкой...
Первая Стрела Улитки... Вторая, третья...
тринадцатая...
Светящаяся золотисто-рубиновая манта гравиплатформы подняла меня на высоту второго мануала. Клавиши плыли у меня под руками. Каким-то чудом осуществлялась наша связь... по вновь открытым алгоритмам, или по заученным партиям каждой клавиши, или по вибрациям всего Инструмента, но более всего по обертонам моей крови... Я чувствовал немыслимое, я чувствовал в своих руках всех триста двадцать четыре человека, а они, ставшие моими пальцами, безошибочно, с абсолютным чутьём и слухом, переводили мой слух в движения своих тел, в музыку.
Голос Инструмента Цоара был подобен космическим штормам... Но каким штормам, Боги всесильные! Волна басов в металлическом блеске прядущейся музыки-ткани, словно запущенный челнок, проныривала сквозь терцовые построения, и те, в своих понижениях до лучащихся по цепной реакции бемолей, меняли свою окраску, будто готовясь к чему-то. Когда же в игру с тональностями ворвалось кружево диссонансов – пряжа музыки из густых низов стала расти во все направления, расплёскивая витки брызгами драматически-напряжённых аккордов... Экспрессия ритма прокатилась дальше вибрирующим largamente, но вот уже Улитка выпустила стрелу из сердцевины своей раковины – первой темы произведения, – и новая спираль подхватила композицию...
Прочитанная мной партитура воплощалась до единого знака. Свет камня... Пламя воды... Песчаный водопад... Ледяной колодец... Шёпот грома... Горн заката... Кузнец нежности... Трепет зноя... и ещё девяносто девять удивительных метафор. И я сейчас поднимался по ним и вместе с ними...
Вся долина Инструмента, его разнесённые по высоте на триста метров террасы мануалов, выше которых одиннадцать наклонных шахт с духовыми грибницами выдыхали в пространство поющие ветра Крушителя Сердца, а позади меня створ сцены шириной в два километра, заполненный сферокораблями тайноправящих и толпами зрителей-сларивов, – вся эта долина раскалилась запредельной музыкой Цоара...
Гравидельта поднимала и опускала меня над террасами, над зрителями, над бурлящими небесами, и музыка, неистовая музыка, за спиралью спираль, за стрелою стрела, – привносила в мир всё новые и новые грани незримых измерений. Боль сменялась болью, наслаждение – наслаждением, огонь – огнём, радость – радостью, а мы всё цвели, мы продолжали цветение бездны.
Они это видели, мои наблюдатели, мои свидетели, мои без пяти минут соратники, соизмерители, содолжники... Но была одна оговорка, одна поправка....
Рица Варх стояла позади меня на гравидельте, и Долгомер, и Оцоргус Скор, и Их Величества Чета Двадцать Восьмая, и ещё несколько десятков человек, пожелавших удостовериться в истинности происходящего... Они видели меня и движение рук моих, и они слышали залпы тайнозвучия семисотлетней давности, и содрогались их сердца, крушимые Крушителем, и ничего не было взамен этому, кроме немоты...
Пространство донжу... Мои учителя на Кавьятхэйане утверждали, что оно существует в реальности и что ведёт к нему множество путей. Зодчие не отдавали предпочтение ни одному из них. Им важно было сохранить всё множество, украсить его, развить и доверить своим последователям. С годами я понял, что музыка создавала не только частотные фильтры для тонких сфер, но и нечто большее: она проецировала эти сферы как наведённое поле там, где работали ключи...
Он подошёл ко мне и тронул за плечо... Не дух, не призрак, не фантом, а настоящий, вернувшийся из сфер, открытых его музыкой. Я вздрогнул. Я обернулся. Рядом с ним стояло колышущееся видение... Откуда такое дивное и проникновенное сходство? Каким провидением навеянное? Помолодевшая лет на сорок Рица! А он был в точности таким, каким явился тогда в мою комнату в замке... Высок. С гривой тёмно-русых волос. И рубиновые эполеты на плечах короткого бархатно-золотистого плаща...
Они видели, они были свидетелями его возвращения...
– Цоар! – обратился я нему. – Цоар Ферой! Смотри, прошло семьсот лет. Инструмент снова играет твою музыку...
– Ты её играешь, Кавья. Ты раскрыл все её тайны, кроме одной... Вот она, тайна – моя Рэдика.
Ради неё я построил Инструмент. Война забирала сларивов тысячами... Рэдика, дочь генерала Клица Варха, погибла. Моя любовь осиротела... Я не мог с этим смириться. Музыка открыла сферы развоплощённых сущностей... Я ушёл туда, чтобы найти её.
– Тебя видят, Цоар! Зайди на моё место и продолжи управлять своим Инструментом! Вал сто девятый!
– Вал сто девятый! – был его ответ.
С улыбкой он обнял свою призрачную возлюбленную. И пока гравидельта, словно копируя движения настоящей манты, плавно взмывала до уровня поющих шахт, он, разведя руки в широком жесте, приветствовал своих преданных исполнителей и всех сларивов, чьи сердца в этот мистический день были сокрушены величественной музыкой несравненного Инструмента.
* * *
Сфера Сларива уже казалась маленькой жемчужиной на горизонте космического моря Анхель. Гатчианский корабль «Ларгус» вёз меня на Артаэзис. Море Анхель, омывающее берега сотен звёздных сфер, переплетённое гравитационными течениями в кружевах тысяч незримых эклиптик, освежало весь рукав короля Кальвара запахами миндаля и вереска... Да, космос поистине расцветал на частотах сфероплавания, и можно было часами гулять по палубе под шелест металлитовых парусов-жалюзи, улавливающих радиационные ветра, слушать музыку управляющих органов, забывая, что для наблюдателей с планет ты, и все твои собеседники, и этот корабль – не что иное как поток сверхускоренных частиц плазмы...
Наверное, я не очень хорошо понимал все тонкости сферофизики, но мне и не требовалось этого. Искусство донжу давно обладало рецептами передачи знаний не в виде формул, а в виде, скажем, направленных энергоэмоций... А музыка... Музыка изначально только этим языком и обладала. И музыка была растворена в моей крови. Но теперь не только в моей...
Цоар Ферой и Рэдика Варх... Я узнал их удивительный миф. Он принадлежал великой Лиле Богов. Сто восемь мифов рассеяли Боги в нашей галактике. Сто восемь исполнителей клавиш заполняли уровень каждого мануала... Сто восемь имён дал Цоар сложным и простым аккордам своего Инструмента... Соединяясь в «спиралях» и «стрелах» зашифрованной партитуры, они создавали Вал Сто Девятый... Куда открывал врата этот вал и куда, в какие миры, доставлял он послание, нам не ведомо. Возможно, в тонкие миры самих Богов... Цоар смог вернуться на Сларив лишь на несколько минут в облике своего прежнего тела. Рэдика была с ним в изменённом теле. В своих телах они не могли остаться на Слариве, их путь давно пролёг для них дальше, где обретали они желанное единство, где их сущности уже не разлучались...
Но наша встреча и наш разговор на гравидельте не закончились простым приветствием...
Когда на сто восьмой спирали улитки Цоар поднял музыку Инструмента до высшего напряжения, и мы увидели радиальную волну, выхлестнувшуюся из чёрной линзы Крушителя сердца, и двенадцать сферокораблей тайноправящих, словно обрезанные от нитей своих гравипоплавков, обрушились на землю, Долгомер бросился в нашу сторону, но вмиг загустевший воздух запечатал его как муху в янтаре, и я услышал голос:
– Ты можешь попросить о чём хочешь, Кавья... Я донесу твоё желание. У тебя есть враги... Желающие отобрать у тебя секреты мастерства. Когда-то они были и моими врагами, неусыпными, страшными и вечно смутными серыми тенями. Это они развязали ту древнюю войну... На их руках кровь сларивов... Я вижу этих случайных зрителей здесь, их корабли. Желаешь ли ты отомстить им? Скажи, как поступить? Время остановилось, но у нас с Рэдикой его почти нет... Говори...
– Месть хороша, Цоар. Месть соблазнительна. Но ты ведь пришёл сюда не для этого. И я, Цоар, живу не для этого, даже когда прячусь от врагов... Как бы ты поступил, Цоар? Твой Инструмент стал для меня лучшим испытанием, лучшим Ключом. Я могу раскрывать пространство для тебя не один раз... Ты можешь являться на любую планету и вершить суд, вершить месть... Что ты сам видишь во мне, Цоар?
– Твою кровь, Кавья... кровь Зодчих, тех, кого и Боги считали вольноотпущенниками... Но так что же ты выбираешь, Кавья?
– Ты предложил месть. Значит, я буду мстить.
– Мсти.
– Пусть всем тайноправящим достанется по капле моей крови.
– Нашей! – поправил он.
И засмеялся. На волне Сто Девятого вала. Подошёл к Рэдике, и она, обняв его, растворилась в его теле.
– Ты сказал, Кавья. Теперь прощай...
– До встречи, Цоар, – ответил я...
* * *
Завершив прогулку по палубе «Ларгуса», я отправился в свою каюту. Услужливый стюард, с которым я успел познакомиться и даже разговориться на тему чудесных ветров моря Анхель, принёс на подносе мой скромный ужин. С великой радостью я обнаружил, что суперкарго «Ларгуса», видимо, отличался хорошим вкусом и в коллекции корабельных вин нашлась-таки бутылка отменной сларивской медовицы, запечатанная сургучом, на котором красовалось клеймо Их Величеств Четы Двадцать Восьмой.
Сларив... Не знаю, появится ли у тайноправящих желание перенести галактическую столицу с Керы на Сларив в ближайшие годы. В тот день, когда завершилась игра на Инструменте Цоара, по приказу Долгомера меня заключили под домашний арест в Гостевом замке. Не было сомнений, что тайноправящие испугались того, с чем столкнулись здесь, чему стали свидетелями. Для меня вопрос звучал, однако, иначе: как долго продлится их страх? Свидетель и соучастник моей «мести» ушёл. А как скоро начнёт она действовать, так же было интересно. Я надеялся, что скоро... Облик тайной власти изменится в галактике, возможно, надолго, возможно, раз и навсегда, но, даже поддавшись иллюзиям такой перспективы, я понял, что не стоило выжидать окончания инерции серых теней оставаться серыми. Поэтому, проведя ещё несколько абстрактных бесед с «неясно мутирующим» Долгомером и дав понять, что из меня ему не вытащить и грана информации об Инструменте Цоара, я решил бежать.
Цолер Бинус и Рица Варх помогли мне осуществить задуманное. К счастью, на тот момент и Долгомер, и все его серые коллеги начисто позабыли о Моей Лире. Идея спрятать Лиру посетила меня ещё раньше, в день появления сферокораблей тайноправящих. Цолер переправил инструмент в комнату с аквамариновой голограммой. Туда направились и мы втроём, нехитрым образом обманув не слишком расторопную и бдительную охрану, предоставленную Долгомеру от щедрот Их Величеств Четы Двадцать Восьмой.
Несмотря на выигранное время, я понимал, что попытки репетировать, проверяя работу нового Ключа, у меня не будет. Будет только одно исполнение...
Глядя на подсвеченную голограмму партитуры Цоара, я в который раз восхитился его гениальностью и тронул струны Моей Лиры... Я выбрал новый маршрут музыки для «стрелы» и «спирали», транспонировав аккорды вступления на пару тонов ниже. Странное чувство посетило меня во время игры. Мне показалось, что к струнам инструмента приложили пальцы все триста двадцать четыре Исполнителя клавиш...
Никогда ещё так не звучала Моя Лира, и я был счастлив, что у меня в слушателях оказались Цолер и Рица. Они чем-то напомнили мне постаревших Цоара и Рэдику. Я предложил друзьям-заговорщикам уйти со мной, но они отказались. «Вал сто девятый» открыл портал... Концентрация по системе донжу безошибочно переместила меня на Гатчие.
Так совершилось бегство из Гостевого замка в Ветреных горах ставшего милым моему сокрушённому сердцу Сларива.
С теплом я вспоминал сейчас моих друзей. И тогда, и теперь я знал, что ничего с ними не случится. История касты исполнителей клавиш будет оставаться тайной ещё долго, а может быть, и всегда. А настоящие или будущие Распорядители всё равно будут искать меня. Им нужен единственный источник...
Раскупорив бутылку, я открыл чемодан с Моей Лирой и достал тот самый маленький свёрток, что подарил мне Цолер. Увы, у меня здесь не было голопроектора. Но если бы был, то я бы непременно поставил маленький кристаллик искусственного квадродиаманта под лазерный пучок и тотчас бы в каюте открылась древняя живая картинка: двое счастливых существ стоят на скальном гребне и улыбаются восходящему солнцу. В проекции видна долина, но ещё нет на ней ни базальтовых террас, ни звуковых шахт Инструмента.
И зовут этих красивых молодых людей Цоар и Рэдика.
Кристаллик снова отправляется в место своего хранения. Я трогаю струны Лиры, и воображение рисует мне целый фейерверк светящейся радужной пыльцы, что изливается в небо, и где-то очень далеко, на далёкой планете, вспыхивает такое же пламя и тянутся вслед ему атмосферные шлейфы могучих ветров. Это Крушитель сердца. Мне кажется, он совсем рядом и ждёт. Я обещаю ему, что не задержусь слишком долго. Мы ещё сыграем вместе.
– Живи, друг, – говорю я. – Дыши свободно. Себя не заставит ждать Кавья Солерно. Музыкант!
Крым, Севастополь
Декабрь 2013 – март 2014 года.
Монада. Повесть
«С этого надо было начинать... Да, элементарно с этого, Саша! Какой ты, к чёрту, физик-технолог, если забыл о простой передаче импульса и нагородил целый огород лишних фильтров... Нейроны работают в мозге так же, как цепи твоей схемы, они усиливают один другого, а в синапсы они сбрасывают своё ключевое напряжение, предъявляют что-то вроде пароля для входа в систему, коммуникатор... Надо привести это в соответствие и перестроить схему считывания импульсов...»
Мысль, наполняя словно бы отсутствующий взгляд, скользила по периферийным блокам установки, похожей на огромную бабочку – многослойный сканер-скафандр, где каждый слой работал на своей модуляционной частоте, улавливающей тончайшие мозговые от альфы до лямбды ритмы. Картинка ни с чем не сравнимой интерференции этих ритмов выводилась на экран компьютера... Программа обработки и чёткой цифровой идентификации барахлила, визуальные картинки больше напоминали сюрреалистическую мазню сбрендившего художника, нежели что-то вменяемо-объяснимое... И уже закончились добровольцы в институте. Никто не хотел лезть в кокон. И всё из-за одного случая... Инженер-технолог Валентин Буллатов (и фамилия-то какая!), редкоземельщик, из отдела экспериментальных сплавов, тихоня, после пребывания в скафандре разгромил дорогостоящее оборудование, вывел из строя электронный микроскоп, закрылся в лаборатории, напустил какой-то газ и чуть не сыграл в заупокойную. Откачали его, конечно, освидетельствовали, признали нормальным, обложили подписками, но из НИИ уволили. Где он теперь? Ветер ищет...
Мысль скользнула на тёмное, полузакрытое жалюзями окно... Уже и ночь, пожалуй. Луна на ущербе. В последней четверти... Правильно, наверное, говорит всякий суеверный народ, что на ущербе луны дела из рук вон плохо идут и даже в парикмахерскую ходить не стоит... А вот лето кончается. Фея решила больше не донимать его уговорами выманить у начальства недельный отпуск и приехать к ней на карельские озёра, взять лодку напрокат, поплавать, понаслаждаться сосновыми лесами по живописным брегам... Где-то она сейчас там засела в финском коттеджике и пишет, пытается продолжать писать свой фэнтезийный роман, в котором он выведен другом-любовником её героини. Всё как в реальности. Но в реальности луна на ущербе. А их отношения тормозит его работа. Вечная тема...
Мысль встрепенулась, подняла тело, сунула в руку сигарету и заставила выйти на балкон. Институт уже давно закрылся, весь периметр поставлен на сигнализацию, даже в коридор теперь не выйти без специального звонка дежурному охраннику. Хорошо ещё, что визор в лаборатории отключён по его личной просьбе к начальству. Камеру для съёмок во время экспериментов он всегда включает сам. Это его привилегия. И хорошо, что есть балкон, пусть под решёткой, которую не разрезать и автогеном, но это всё-таки балкон. А на балконе – комната отдыха: цветник по стенам, мини-кухня с кофеваркой, микроволновкой, маленьким холодильником и святая святых –двумя креслами с полным функционалом разгрузки...
Город вдалеке. Его отсюда не видно, может быть только с крыши виден Павловск и его роскошный, громадный парк по берегам Славянки с императорским дворцом. Питер – где-то на горизонте, где-то там этот город его судьбы с таинственной историей, которой он, Искандер Рябов, ведущий инженер лаборатории экспериментальной психометрии, так досадно мало интересовался. Оставив родительский дом в Казани, выпускник Московского физико-технологического института Искандер Ерофеевич Рябов переехал в Петербург тринадцать лет назад по приглашению на работу сюда, в Павловский НИИ, и сразу попал в секретный отдел.
Фея появилась в его жизни неожиданно. С равной вероятностью могли появиться и Катерина, и Лидия, но появилась Фея. Он даже первое время не верил ей, что есть такое имя, что её так назвали родители. Хотя и с его именем тоже было всё странно. Все прадеды из казачьих поволжских степей, а вот имена имели причудливые для русского уха: Юлиан, Августин, Аврор, Ничипор, Никандр, Маркел... Отец, Ерофей Маркелович, со всей этой родовой лингвистикой очень дружил, семейные древа составлял с лёгкостью, как пасьянсы, и верил в некую харизму рода Рябовых. Чудесил папаша с младых ногтей и сына назвал не Александром, а Искандером – на арабский манер... Среди казанских татар Искандеров, однако, было уже много, не то что Авроров среди русских. Но вот и удосужилась завещанная наследственная харизма Рябовых наградить крайнего носителя прозвищами от сотрудников и друзей по институту: и Скадром его называют, и Сканером, и Сканом. Скан, похоже, ближе всего к теме оказался...
Рябов полуприлёг в кресле с сигаретой в руке и вперил взгляд в небо с ущербной луной. Мысль окончательно убежала в некое неощутимое параллельное пространство...
* * *
До утра он перестраивал схему установки. Запустил расчёты в компьютер, засел за монтажный стол и наскоро спаял дополнительную плату в блок фазового дистиллера частот. Боролся со сном, пил кофе, дважды отвечал на контрольные звонки... Снова с упорством одержимого просматривал данные, что выдавал ему компьютерный симулятор сканера. Нейронные показатели бодрствующего виртуального пациента гуляли в широких пределах, показывая асинхронность в разных отделах мозга. Он отправлял «пациента» в сон, моделировал его дельта-ритмы. Включил полное нейросканирование, добавив в меню слабые электроимпульсы от спинного мозга, плексусов солнечного сплетения, половой системы, рук и ног...
Если всё-таки верна теория Бехтеревых, что думает не только мозг, а всё тело, то и личность может растекаться по нейроканалам в любую точку. Руки мыслят (соображают) иногда раньше мозга, воспроизводя неповторимую моторику движений, осознанно или бессознательно... Человек во сне может писать и рисовать. Феноменология психики давно и основательно требовала пересмотра. И многие прежние установки отрицания того, что в психике человека возможно всё – Рябов своими опытами опровергал. В психике, а точней в «разумном теле» человека действительно было возможно все. Он уже приблизился к пониманию того, как сплетаются частоты в разных фазах активности этого «разумного тела», и что за этим следует. Последнее слово было за обратным процессом – управляемым точечным или комплексным воздействием на психоцентры.
К семи часам утра он рискнул и переключил режим сканера-скафандра на режим излучателя... Плеснул минеральной воды на голову, умыл лицо, закурил прямо в лаборатории и подсел за пульт контроля... Виртуальный пациент в активном режиме через некоторое время начал выдавать признаки беспокойства, ещё через минуту параметры на экране поплыли красными пиками вверх, фиксируя момент нарастающей паники... Рябов схватился за верньеры модуляции, но передумал...
«Ещё немного... Потерпи! Тебя всё равно нет. Ты же не живой человек в скафандре, ты просто набор характеристик псевдомыслящего белка с имитацией нервов тканей, с имитацией чувств и эмоций... Ты даже вскрикнуть не можешь... Вот ещё пять секунд на пятнадцати микрогерцах в лобные доли – и я тебе обещаю общее поле тактильной релаксации, словно душ Шарко...»
Проклятье! Рябов вздрогнул. На экране белыми бегунками поплыли неумолимые линии: виртуальный пациент впал в кому...
Не может быть... Этого не могло быть...
Конечно, он перестарался... взял слишком широкий частотный фронт, ударил, что называется, по всей вегетике, не учёл синхронизации импульсов, да и с мозгом нужно было быть поосторожней... Но, чёрт возьми, что такое этот виртуальный пациент – схема, набор параметров усреднённой нервной системы абстрактного человека. И всё-таки...
Щурясь от яркого утреннего света в окнах, чертыхаясь от злости и усталости, Рябов перещёлкал на пульте все тумблеры, снимая режимы нагрузок и обесточивая силовые блоки установки. Откинулся в кресле, переводя дух.
Ещё одни сутки насмарку. Ещё один безумный день и ночь с ущербной луной в небе.
Зуммер мобильника сыграл Четвёртую бетховенскую сонату почти до конца, прежде чем Рябов нажал на злополучный зелёный кружок.
– Ну, что у тебя, гений? – голос шефа из машины. Едет в институт, как всегда раньше прихода всех сотрудников. Такой у него характер и нрав долженствования. Перфекционист несчастный.
– Сергей Петрович, мне нужен живой испытуемый, – ответил Рябов бескомпромиссно. – Человек во плоти...
– Искандер, Скан, ну где я тебе его найду? Мне, что ли, самому забраться в твой кокон?
– Нет, вам пока не надо, Сергей Петрович.
– Спасибо. Ты скажи, что мне делать с твоими участившимися осечками... Мои отчёты, Саша, явно не радуют наших заказчиков.
– Дайте мне ещё два-три дня. Вот луна проскочит последнюю четверть... С новолуния у нас будет успех, я обещаю...
– Ты это сейчас придумал? – Шеф хмыкнул и, видимо, надавил на гашетку газа своего «шевроле», кого-то обгоняя на трассе. Характерные звуки выдали даже поток воздуха за приоткрытым окном пассажирской дверцы.
– Нет, с ночи.
– Ладно, Скан, поезжай домой. Отдохни. Но помни, ситуация у нас не тривиальная. На меня нажимают... Понимаешь?
– Но это же наука, Сергей Петрович. Наука! Новые рубежи, какой нажим?!.
– Знаю, что новые. Поэтому и беспокоюсь. – Шеф подбирал слова. – Ты сеанс свой сегодняшний записал?
– Нет.
– Вот и плохо. И чем мне ребят сегодня нагружать прикажешь?
– Ко мне в лабораторию никого не пускайте. Хотя постойте... Пусть Андрей Демидов поработает над компьютерными тестами. Но только он. Я ему позже сам позвоню.
– Ладно, гений... Будет исполнено. А ты джинна своего из лампы когда выгонишь? Может, ещё лекцию какую-нибудь напишешь по астрологии? Про
новолуние...
– Сергей Петрович, – Рябов взвился, – издёвку эту вашу я ни в каком виде не принимаю. Уж простите...
– Хорошо, Скан, не кипятись. Выпей лучше кофе. Может, меня всё-таки дождёшься? Я через десять минут буду...
– Нет, шеф. Сил у меня для личной встречи сегодня никаких не осталось. Еду домой отсыпаться.
– Хорошо. Значит, завтра опять в ночь выходишь?
– Нет, Сергей Петрович. Поработаю дома. Может, день, может два.
– Ясно, Саша. Будешь дожидаться новолуния...
– Его самого.
– Скан... Насчёт испытуемых... Будут. Я обещаю. Вернёшься на работу – будут. Сколько скажешь...
Рябов прервал разговор, выключив связь.
* * *
Зелёный «Matiz», верный ездовой товарищ Рябова, открыв хозяину дверь с брелока, почему-то решил не заводиться. Неужели тоже насмотрелся ущербной луны? Фары включались, радио и кондиционер работали. Двигатель сказал несколько раз по-грузински: «Вах-вах-вах-вах, генац-ц-ц-ц-ц-цва!.. генацва... вах-вах-вах... генац!..» Рябов, невольно уловив это странное звукоподражание, решил не помогать товарищу его завершать – открыл капот. Сверху на крышке воздушного фильтра лежал лист бумаги А4 с броской надписью красным фломастером: «Жан, я помню, что тебя давно пора отвезти на СТО, поработай ещё пару дней. Я сильно загружен» – и подписью: «Искандер».
Рябов взял лист и прочитал громко вслух:
– Жан, я помню, что тебя давно пора отвезти на СТО, поработай ещё пару дней. Я сильно загружен... – и добавил: – Пожалуйста, генацвале! – после чего закрыл капот, а лист с запиской сложил вчетверо и сунул во внутренний карман куртки.
Жан завёлся.
«Он снова мне верит, – подумал Рябов с грустью, – со мной всё ясно».
С машиной, «заправленной» шефом, они разминулись через пару минут после того, как Рябов прошёл двухминутный контроль на блокпосту и был выпущен за шлагбаум прилегающей территории института. Сергей Петрович Феоктистов помахал ему рукой. Рябов ответил тем же, без энтузиазма.
Объехав Мариентальский парк по Горбатому мосту и дальше проскочив кривым лонжероном по Садовой, выехал на Фильтровское шоссе. Прямое как стрела шоссе неожиданностей не преподносило. И это радовало. Организм, натренированный за последний год ночными бессонницами, хоть и не сдавался и продолжал сохранять всю правильную моторику водителя, но голова гудела, напоминая о пресловутых тета-ритмах в фазе быстрого сна. И действительно, внешняя симптоматика напоминала быстрый сон...
«Нет, это, конечно, полный бред, – подумал Рябов, втыкая четвёртую передачу, прибавляя газ и заходя на обгон надоевшей ему фуры, – быстрый сон в состоянии бодрствования... Мой гипоталамус меня бережёт! Не должны же были все мои друзья-нейрики настолько завраться».
Рябов рассмеялся. Кстати, на блокпосту сегодня опять не прозванивали его телефон. Значит, с секретчиками всё в порядке. Шеф наконец-то с ними договорился, и Скан получил в распоряжение ещё одну степень свободы. Теперь его телефон – это разрешённая к выносу и вносу флешка.
Рябов мимолётно вспомнил всю историю своего двойного конфликта с секретчиками и руководством НИИ. Тут, конечно, фактология событий выглядела из ряда вон... Нынешняя луна на ущербе в сравнении с теми громами и молниями просто круги на воде от хлопка ладошки, так себе – флюктуация прихотливого настроения ведущего разработчика.
История получилась скандальной, хотя никто из коллег-сотрудников почти ничего не заподозрил, ну, почти не заподозрил. Рябов, конечно, был не ребёнок и, когда несколько лет назад подписывал индивидуальное соглашение о секретности (со всеми пунктами угроз, наказаний и преследований), знал о запрете выноса любой научной информации из стен института в любом виде, включая записи формул в блокнотах, чертежи на столовых салфетках, не говоря уж о дисках или флешках, не вспоминая о любых электронных пересылках на чей-либо личный компьютер. Всё это он неукоснительно соблюдал. Появились телефоны со встроенной памятью и юэсбишными портами, и их стали проверять на блокпосту, причём без демонстрации процесса, как говорится. Помещали в небольшой контейнер, напоминающий СВЧ-печку, нажимали на кнопочку, оператор процесса что-то отслеживал на всегда закрытом для обзора посетителей экране, выщёлкивал на «клаве» учётную запись и возвращал ваш телефон, айфон, айпад... Отпад!
Рябов, неплохо знавший основы программирования, сообразил: отыскивают информацию с кодовыми метками. Попросту на каждом компьютере в НИИ стоит дополнительный блок цифровой обработки. И этот жук, даже не жучок, ставит характерные метки, теги. Информация начинает «фонить»...
Ладно, на работе нельзя вести никакую интернет-переписку. Электронные почтовые ящики запрещены. Wi-Fi нет, только ограниченная кабельная система. Но телефонную сеть в здании не глушат, хотя, скорей всего, каким-то образом коммутируют все звонки и фильтруют. Не зря же добрая четверть всех помещений в НИИ – это службы защиты, скажем так – весь четвёртый этаж...
Завещанная предками вольнолюбивая казачья харизма рода Рябовых взыграла в душе Искандера. Он вспомнил про декодер, использовавшийся в схеме считывания сигналов на стендовом сканер-скафандре – его детище. А цель этих усилий была проста: надоело ему, Скану, творцу науки, не иметь под рукой в любое время дня и ночи данных по проекту, рабочих схем, поправок, табличных и справочных данных, с которыми он мог бы работать и дома, просто потому, что бзики озарения иногда и не удержишь в голове, не прикажешь им откладываться в мозгу и ждать положенного времени приезда на работу.
В результате несложного опыта по перекодировке меток, а точней их снятия, «обнуления», Рябов умудрился пронести через блокпост небольшой шмат столь дорогой ему информации беспрепятственно. Элементарная осторожность и научная этика не позволили ему скачать на телефон данные по всему проекту. Да, он нарушал режим секретности, определённо, но ведь втайне и не со злым умыслом... Секретчики, однако, народ ушлый, главным образом, потому, что иногда им положено не доверять себе самим, своим глазам, ушам и прочим рецепторам и чувствилищам. Вот это обстоятельство Скан не учёл, и месяц назад его успешно проходивший тесты телефон оператор решил проверить напрямую... Экая вышла печаль.
Рябова задержали. Рябову устроили нешуточный допрос с перечислением всех пунктов угроз, наказаний и преследований. Пришлось раскалываться и делиться опытом по «прыжкам в высоту, длину и ширину», то есть по всем трём координатам физического пространства. Феоктистова вызвали на ковёр. Феоктистов отмазал Рябова, более того, шеф НИИ узаконил рябовское воровство, точней, легализовал под залог дополнительной опеки над нашкодившим гением, над его квартирой, домашним компьютером, личными связями, перемещениями в пространстве высоты, длины и ширины. Увы. Увы, плата оказалась для Скана моральным ярмом ещё большего порядка, чем была до того...
Рябов пожалел о содеянном, но отказываться от степени столь дорого оплаченной свободы не стал. Он был увлечённым человеком, устремлённым в будущий прогресс человечества с абсолютной верой в его ценность. М-да! И что тут скажешь?
Вероятно, и сейчас, прямо в этот момент, его пасут заботливые, расторопные и неуловимые секретчики.
Утренний Питер смешивал краски для ясного на редкость дня: даже водная гладь Обводного канала казалась не болотно-серой, а слегка как-то стыдливо полазурела. Вот и Бронницкая, 19. Бывший доходный дом о шести этажах, на два подъезда с сохранившейся коридорной проходной планировкой. Квартира Искандера – на шестом, под самой крышей.
Заехав во двор, Рябов припарковал Жана у центральной клумбы с миниатюрной ротондой, под которой возлежал один из многочисленных питерских львов, заботливо отдраенный от многодесятилетних наслоений прошедшей эпохи и оказавшийся в результате чистки – мраморным творением с бронзовым ошейником и подписью на плите у львиного подбрюшья: «От имени и по поручительству графа А.Ф. Чернышова-Безобразова скульптура сия дарована и установлена в год 1887». Право парковать личный транспорт во дворе «у графа» ему, Рябову, оформили пять лет назад стараниями всё того же Феоктистова, так что на поверку выходило, что учёный-изобретатель имел отчётливые привилегии перед своими разномастными соседями, большинства из которых он, кстати, вообще не знал.
– Спать, спать, спать, – повторял Скан, поднимаясь на новеньком, с иголочки лифте, упрятанном в клеточный колодец образца 1913 года, на пятый этаж, а дальше пешком по лестнице в коммунальный квартирный коридор своего этажа.
Железная дверь с двумя замками, бесшумная, словно походка пумы на охоте, легко впустила хозяина в недра двухкомнатной квартиры. В недрах кто-то находился, кроме него. Фея? Нет, не может быть. Искандер поискал в прихожей её любимые кожаные кроссовки... Кроссовок не было. Не было и подаренных им красных туфелек на высоком каблуке. Не было и сумочки-рюкзака на вешалке. Жар полыхнул Рябову в виски, желание спать сделало вид, что пропало.
– Кто здесь может быть кроме меня, чёрт возьми? – громко сказал Рябов, зачем-то нащупывая телефон в кармане ветровки, словно это был пистолет или электрошокер. – Фея, если это твои шутки, отвечай сразу...
Ответила тишина. Рябов обследовал комнаты, ванную, туалет и даже открыл дверь небольшого чулана. Никого в квартире не было. Вспомнил расположение мелких вещей на рабочем столе в зале, порядок книг в шкафу, складок в полотнах задёрнутых гардин...
– Дожились вы, Искандер Ерофеевич, доработались! – сказал сам себе со значением Рябов. Но только ли себе? Вспомнил о секретчиках. Не было гарантии, что кто-нибудь из господ службы не заглядывал сюда за последние сутки для отстройки оборудования, так скажем...
Вспомнил о сценах любви с Феей в спальне и представил, что скрытые камеры могут это заснять... Достал из холодильника початую бутылку коньяку. Налил себе полбокала. Залпом выпил.
В ванной, намыливая руки и ополаскивая их под краном, критически посмотрел на себя в зеркале. Персонаж в отражённом пространстве на девяносто процентов вызывал лишь ироническую усмешку. Оставшиеся десять процентов не определялись. Печаль...
Вот, значит, что с людьми умственных занятий и технических приложений делает ущербная луна!.. Вот что делает наука новых рубежей! И бессонница! И вся эта мистерия начинающейся мании преследования, поставленная на заботу его личного, рябовского уязвлённого сознания! Харизма рода получила досадный, чертовски досадный нокдаун. Как она собирается ответить?
Искандер добрался до кровати, сосчитал до девяти и заснул.
* * *
Разбудил Рябова зуммер не 4-й бетховенской сонаты, а его любимой композиции из Клауса Шульце Vanity of Sounds – позывные от друзей. Ритмично-вкрадчивая музыка, классика немецкой электроники, обладала удивительным свойством: выравнивала любой перекрученный психологический фон и побуждала к чему-то безымянно-высокому. Так, по крайней мере, объясняла Фея, когда устанавливала Рябову эту мелодию. Она вообще с самого начала их знакомства взяла над ним перманентное культурное шефство. Поиск телефона продлился минуту. Слегка пошатываясь, Рябов добрёл до прихожей. Айфон изливал призывные волны на несущих частотах от 43 до 440 герц на тумбочке под зеркалом.
Искандер глянул на таймер: семь вечера... Звонил Шань-Мэй, хозяин китайского ресторанчика, открытого здесь же, на Бронницкой, в 13-м доме. С чего бы вдруг?
– Алло, слушаю... Господин Шань-Мэй, я вам, случайно, не задолжал за какой-нибудь редкий ужин?
– О, нисколеко, Искяндэль-шифу...* Вы всегда так тоцны на лясчётах и так сцедри на цяй... Шань-Мэй до-воль-ний-ця. Мой звонокь от прьошения вашего знаком-ця. Он не велель плестовлять-ця его. Сказаль, цьто это тайна в подальок вам, Искяндэль-шифу... Столикь уже наклить-ця. Шань-Мэй заботиль-ця. Мы жьдём вас...
Шань-Мэй завершил звонок, выплеснув в лаконичных фразах своё врожденное благорасположение. Но вопрос повис в воздухе. Кто этот знакомец и откуда он заведомо знает, что Рябов дома? Может быть, кто-то из секретного отдела? Практика подсказывала, что народ этот ведёт себя крайне непредсказуемо. Внутренняя разведка. И этим всё сказано. Но всё для них сказано не бывает никогда. Чёрт с ними, если это так.
Рябов отправился в ванную приводить себя
в порядок.
Через десять минут он уже заходил в фарфорово-бархатный красно-золотой зал «Китайской кухни» в сопровождении всегда полусогнутого в поясе и улыбающегося Шань-Мэя.
Человека, поднявшегося из-за стола для приветствия, Рябов никогда не видел. Выглядел незнакомец спортивно, но габаритами не отличался. Носил серые брюки, белую рубашку, терракотовое кашне и такого же цвета джемпер. Темноволосый, кареглазый визави, в тон своим цветам, был смугл лицом. Взгляд держал фундаментально спокойным, без пристально-сверлильных крайностей. Чувствовалось, что за господином стояла хорошая психологическая подготовка. Незнакомец протянул руку для пожатия, кивнул с ноткой благодарности Шань-Мэю. Шань-Мэй с поклоном удалился.
– Искандер Ерофеевич, спасибо, что приняли моё приглашение. – Незнакомец сделал короткий приглашающий жест присаживаться. Рябов сел за накрытый красно-шёлково-драконьей скатертью стол, на котором уже красовались белоснежные приборы и пирамиды накрахмаленных салфеток. – Будем знакомы, меня зовут... Силантий.
Искандер вздёрнул брови.
– Неужели? – Слово вырвалось непроизвольно.
– Что вас так удивляет?
– Да ничего... – Рябов помедлил. – Редкое имя. А отчество? Позвольте, угадаю?
– Рискните.
– Порфирьевич? – предложил Рябов.
– Увы или к счастью – нет! – Силантий усмехнулся. – Всего лишь Фёдорович... Ну и достаточно, я думаю.
– Как скажете, – кивнул Рябов.
– Да, сказать мне вам, конечно, есть что... Но мы постараемся растянуть удовольствие. Вы ведь не откажетесь поужинать со мной. Здесь тихо и колоритно. Я люблю такие места, как и вы, я знаю.
– Вы, наверное, знаете обо мне почти всё. – Рябов решил ершиться. – В вашей системе статус подопытных должен быть максимально открыт, верно ведь?
– Ну что вы, Искандер Ерофеевич, какие «подопытные»?! Это слишком сильно сказано и на вас не распространяется. И потом... Скорей уж подопытные нужны вам. Я знаю, вы испытываете дефицит в таких кадрах...
– Кадры решают всё! – Рябов вытащил пачку сигарет из кармана куртки и положил на стол.
– Не всегда, – спокойно парировал Силантий.
– А что же тогда?
– Информация. Информация ценней кадров.
– Мило... Значит, в вашем ведомстве кадрами жертвуют чаще, чем информацией.
Силантий снисходительно улыбнулся.
– Не только в моём ведомстве так поступают, Искандер... Вы уж позвольте, буду называть вас просто по имени?
– Моё пожелание симметрично, – ответил Рябов и достал зажигалку из другого кармана.
– Давайте я сразу успокою вас, Искандер, по поводу ведомства. Я не секретчик, но знаю о них всё. И даже больше того, что им положено знать.
– Я от вас, Силантий, это слово «знаю» слышу уже в пятый раз...
– В третий, – поправил Силантий. – Но это хорошее слово, согласитесь?
Рябов промолчал с усмешкой. В мыслях щёлкнула формула: «Знание – Силантий» и обратная: «Силантий – знание»... Стало весело.
– Силантий, а что вы заказали Шань-Мэю? Я бы действительно перекусил, если честно...
– Кальмары со свининой и овощами, курицу с имбирём и кешью, сёмгу под медово-соевым соусом и водку... Выпьете со мной?
– Да отчего бы и нет!
Силантий подтолкнул бронзовый цилиндрик настольной музыки ветра. Тонкая мелодия полилась по залу. Через минуту стол оказался заполнен великолепными на вид и ароматными блюдами и графином охлаждённой до изморози имбирной водки. Силантий до краёв наполнил серебряные рюмки.
– Мой тост прост, – сказал он. – За тех, кто не тратит усилий зря!
Рябов кашлянул. Но водку выпил залпом. В душе потеплело. Пожалуй, стоило отведать закусок.
Еда была отменна, как и всё у Шань-Мэя.
– Если вы не секретчик, Силантий, но почему-то знаете о них всё, может быть, я общаюсь с коллегой от Академии наук?
Силантий подкидывал себе еду в рот с изяществом истого гурмана.
– Я вас безмерно удивлю, мой друг... Ваш НИИ давно и реально не входит в систему Академии наук. И в систему Минобороны не входит... Хотя и те и другие для проформы вьются у вас...
– Для проформы? – Рябов не поверил своим ушам.
– Да, но при этом искренне обманываются. – Силантий снова наполнил рюмки и задумчиво провёл по кромке своей, пытаясь извлечь некие запредельные для слуха герцы. – Есть такая схема прерывания информации, Искандер: пирамида с отсутствующими этажами... средних этажей в ней как бы нет, нет опор, нет лестниц, лифтов, нет ничего, что похоже на связь и коммуникации, но конструкция держится и работает... Нижние этажи ничего не знают о верхних. Знаком вам такой образ?.. Ничего не напоминает?
– Мне как технарю напоминает. Силовые поля. Только никто их в реальности не создал.
– Вы уверены? – Силантий поднял свою рюмку. – Но ведь рисуют же этот знак, и очень давно. Энергия силовых полей... Энергия – та же информация... Думаете, зря?
– Знак, говорите... Хорошо. Предположим, не зря... – Они чокнулись рюмками и выпили. – Но почему вы считаете возможным доверять мне такие сведения, Силантий, про Академию и всё прочее?.. Вы, я так понимаю, с верхних этажей пирамиды? Значит, вы сами нарушаете свои же принципы. Общаетесь с учёным – представителем с отрезанного этажа...
– Вы всё логично представили, Искандер. – Силантий был невозмутим. – Но давайте чуть порассуждаем в таком стиле: вы реально герметичный для мира учёный, физик-технолог, внедрившийся к тому же в управляющие принципы нейрофизиологии, создаёте уникальный сканер-излучатель на основе новой психометрической парадигмы... Я ничего не упускаю? Что-то у вас буксует последнее время, вам не хватает опытного материала, попросту экспериментальной статистики... Мы вам даём карт-бланш. Очень достойный карт-бланш... Ваша возлюбленная Фея Альбертовна Лужская сейчас отдыхает в Карелии в частном пансионате господина Брагина, на острове Малый Янц... Как насчёт целого острова в частной собственности с собственным замком и маленьким озёрным портом? Ах, ещё забыл... Через год – закрытая защита докторской диссертации и руководство всем НИИ... Да, и вот: Фея Лужская напишет свой дебютный роман. Его издадут сначала в пяти, а потом в двадцати странах. Это высокий этаж пирамиды, Искандер Ерофеевич, не вершина, конечно, но всё же... Взамен нам нужен ваш сканер как полностью готовый инструмент, со всем функционалом нейро-
программирования...
– Нейропрограммирования? – переспросил Рябов, который всё время, пока слушал, жевал кусок кальмара и только теперь, в конце пышной речи собеседника, смог-таки его проглотить. – Вы не ошиблись, Силантий?
– Нисколько. В вашем секретном отчёте за номером шестьдесят четыре – пятьдесят четыре – шестьдесят четыре – индекс 32 приведён полный список, как бы это сказать, ожидаемых эффектов от направленного частотно-модуляционного послойного воздействия сканера-излучателя на нейроплексусы и мозговые отделы реципиентов... Я правильно повторяю смысл описанного?
– Давайте ещё выпьем, Силантий, – мрачно предложил Рябов и, достав сигарету из пачки, закурил.
Силантий налил по третьей рюмке и вопросительно посмотрел на пускающего дым Искандера.
– Здесь отличная вытяжка. А Шань-Мэй мне простит мелкую вольность...
– Не сомневаюсь в ваших вольностях, Искандер. Мы санкционировали без малого их все. И готовы добавлять...
Рябов поперхнулся от затяжки. Выпил минералки. Нервы летели к чёрту. Нейроплексусы... Так вот они какие, настоящие благодетели и хозяева, настоящие заказчики Феоктистова... Эти, похоже, читают секретные отчёты, как мы романы, анализируют и на каждую строку выставляют баллы, и ничто им не помеха... С островами в подкладке, с министерствами в подбрюшье, с усилиями, которые не тратят зря...
– Ваше здоровье, Искандер! Продолжим ужин?
Рябов выпил. Снова затянулся сигаретой, глядя на полыхающих на скатерти драконов.
– Луна в последней четверти, – сказал он самому себе философски и принялся за еду.
– Вы о чём, простите?
– Да это так, Силантий, личные наблюдения...
– Так что же на счёт карт-бланша, Искандер? Никаких письменных протоколов мы не заводим. Только слово.
– Феоктистов говорит, что я гений. А если это не так? Он слишком верит мне. А вы моим отчётам. И как тут быть?
– Наша аналитика подтвердила, что вы гений. Гению нужен кредит. Считайте, что он открыт...
– Значит, о плохом развитии сюжета вы предпочитаете не говорить, Силантий?
– Не всегда. Да, не всегда... Но сегодня у моей камеры пыток выходной. Он может счастливо затянуться на всю вашу оставшуюся жизнь... Поверьте.
Рябов собрал всю свою волю, чтобы не ретироваться прямо сейчас и завершить ужин с инквизитором рассечённой пирамиды. Силантий оставался воплощением самой вежливости до самого прощания.
* * *
Утром следующего дня позвонил Феоктистов и сказал, что первых добровольцев ему нашли. Трёх студентов-медиков. Дескать, ребята согласились на подработку в качестве лабораторных крыс. Сработал надёжный капиталистический подход. Так что, ежели Рябов подготовит первую серию несложных рабочих тестов оборудования, испытуемых ему доставят в любое время, хоть днём, хоть ночью, без разницы. Секретчики НИИ готовы выделить пару своих сотрудников в сопровождение студентов. Сергей Петрович справлялся, как проходит творческое время в ожидании новолуния.
Рябов слушал голос Феоктистова, отвечал односложно и думал о том, знает ли шеф о его вчерашней встрече и беседе с Силантием? По некоторой логике могло так быть, что Силантий напрямую с шефом НИИ и не общался вовсе или не считал необходимым. Система невидимых связей в рассечённой пирамиде работала непредсказуемо.
Рябов курил, сновал из угла в угол по квартире. Мысли путались, складывались какие-то смутные образы смутного будущего. Наверное, впервые за много лет он не рвался на работу, не впрягал мозги в безумную эвристическую гонку.
Подготовить серию несложных рабочих тестов... Да, с несложными сложностей не было. Сканирование и составление первичных нейро- и психограмм с учётом всех потенциальных прогнозов поведения, в весьма широком диапазоне, он получал ещё и на своих коллегах. Он чётко мог определить, в каких стадиях нейрорегресс действует на высшие центры, знал, как они связываются, «договариваются», как может меняться характер человека в зависимости от разного чередования и наложения мозговых ритмов. Открытие Рябова состояло в том, что ритмы порождал не только мозг, а вся нервная система человека буквально ими фонила... И его сканер-скафандр мог считывать до сотни разных фонов одновременно. Родились понятия нейрогармоник, нейроалгоритма, даже нейросимфонии. Это была беспримерно увлекательная работа – ныряние пытливого ума в самую скрытую, тонкую область, своего рода «тёмную материю» сознания. Казалось, вот ещё немного глубины – и сама вселенная поставит тебе на экране автограф... Казалось, будут ответы на вечные вопросы...
Наконец Рябов не выдержал и позвонил Фее.
– Привет, родная! Как пишется роман? Надеюсь, твой герой-любовник ещё жив и не попал в какую-нибудь безвыходную засаду?
– Привет. Ну, ты знаешь, мой герой всё-таки наделён многими талантами. Магический – один из них. Нет для него безвыходных засад. А ты откуда сейчас звонишь?
– Ты не поверишь... Из дома.
– Что-то случилось, Скан? Ты не в духе?
– Не в духе ли я? Ужасный вопрос. Нет ответа. Есть другое...
– Что же это?
– Я люблю тебя, Фея! И знаешь что?
– Что, Саша?
– Выходи за меня замуж.
– Эту новость я слышу уже в третий раз. Она хороша. Но знаешь, Скан, если я соглашусь, то тебе обязательно нужно знать, что фамилию я твою себе не возьму. Ты представляешь себе этот кошмар: Фея Рябова! Есть Курочка Ряба, но это курочка, Скан, а я женщина. Ну была бы я какой-нибудь Ольгой, Фёклой...
– Нет, Фёклой лучше не надо, – поспешил возразить Искандер. – Но ты всегда можешь взять себе псевдоним.
– Нет, Скан, я просто останусь на своей фамилии, в укор твоей харизме.
– Нет у меня никакой харизмы, Фея!
– Нет, есть, и тебе следует ею дорожить. Я готова дорожить ею даже вместо тебя...
– Вот это уже новость для меня. Расскажешь, как ты это хочешь делать?
– Расскажу, когда приедешь. Но ты ведь не собираешься, верно?
– Пока не могу, родная. А остров Малый Янц, он красив?
– Да, он красив. И небо над ним божественно. И Гиперборея рядом. Она дышит мне в память.
– А я дышу тебе в затылок, Фея, и целую...
– Да, это чудесно... До встречи, Скан. Не опаздывай раньше времени.
Рябов улыбнулся. Это была её любимая фраза. Она всегда говорила её, когда они назначали друг другу свидания.
Воодушевлённый разговором с Феей, Рябов решил дисциплинировать подрасшатавшийся дух. По факту он не сказал Силантию ни да, ни нет, возможно, и хорошо, что не сказал. Но получалось, что высший этаж рассечённой пирамиды эту нечёткость Рябова трактовал как его молчаливое согласие продолжать работу и добиваться результатов. С другой стороны, откуда у них была уверенность, что он поверит каждому слову Силантия, что их версия доказательности логики событий и реалий его жизни, окружения и работы – возьмёт абсолютный верх? Да, их версия сильна, но единственная ли она? Как это можно проверить? Как? И почему ему сейчас исподволь так хочется противиться всему услышанному от Силантия?
Над ним повесили спелую гроздь и сообщили, что если он до неё дотянется – весь куст или даже весь виноградник также достанется ему. Лиса потому и назвала кисть зелёной, что слишком хорошо оценила свою неспособность дотянуться до неё. А он? Он протестует не против спелой грозди, а против тех, кто её подвесил. И всё же он не может остановить себя обманной формулой «он просто зелен»... И дело-то вовсе не в грозди...
Тогда в чём же? В голове снова замаячил образ ущербной луны. Что за навязчивая ассоциация?
Рябов набрал телефон Демидова, своего штатного программиста, работавшего в НИИ однако сразу на нескольких темах.
– Андрей, я собирался позвонить ещё вчера... Тебе Феоктистов передал мои инструкции? Ты был в
лаборатории?
– Да, Искандер, был. И список твоих вопросов на листике видел.
– Что-нибудь сделал из этого?
– Подогнал программу под функционал поступенчатого считывания слоёв сканирования в диаграмму на 3D с чёткой цветовой индексацией. Всё работает. Но я увидел, что ты немного перестроил схему. И виртуальник впал в кому...
– Да, с виртпациентом такая беда... Андрей, мне кровь из носа нужен не только плавный контроль, мне необходим плавный ввод излучений на всех контурах, понимаешь? И я должен видеть этот ввод на экране как процесс. Модуляции частот будут теперь напоминать игру на фортепиано. Надо собрать сенсорник, Андрей, управляющий экран-сенсорник, с полной обратной связью и качественной 3D-отрисовкой. Можешь что-нибудь придумать?
– Попробую, Скан. Задачка не из слабых. Сколько дней даёшь?
– Пока два. До первых результатов.
– Маловато, конечно, но берусь.
– Берись, прямо сейчас.
Через два дня, после основательного изучения нотной грамоты, основ теории музыки, нескольких уроков интернет-самоучителя игры на синтезаторе и многочасовых прослушиваний электронных композиций Клауса Шульце Рябов приехал в НИИ с целью начать эксперименты со студентами.
Студентов обещали под вечер. Рябов позвал Демидова, и они посвятили себя выводу виртуального пациента из комы. Это было сродни решению математической задачи – подбора алгоритма для открутки параметров регрессии мозга в направлении «я очнулся». Операция прошла в три шага. Рябов последовательно сыграл три нейрогаммы с модуляцией в частотах тета-ритма. На вегетику направил приливный фронт частот, которые образно назвал «хоралами природы». Всё сработало превосходно. Лёлик – так они с Андреем окрестили виртуальника – ожил через считанные секунды.
– Скан, – Демидов снял запотевшие очки и с чувством пожал руку Рябову, – ты точно гений. Это ведь реальный способ вытаскивать пациентов с «полутого света». Это Нобелевка...
– Нет, Андрей. Для нас это просто одно из рабочих следствий.
– Ну и что? Знаешь, сколько открытий являются следствиями из чего-то? Сотни и сотни...
– Боюсь, дружище, нам не дадут возможности запатентовать метод. Мы – отрезанный этаж.
– Что это значит?
– Ну хотя бы то, что информации о Павловском НИИ нет в интернете.
* * *
Игорь, Филипп и Татьяна – так звали ребят. Все учились на третьем курсе в «Мечникове». Ничего сверхпримечательного. Сколько им пообещали заплатить за опыты, Рябов на собеседовании не спросил. Когда начальник секретного отдела Олег Думцев взял слово и начал инструктировать студентов относительно их особого правового статуса и того, что им необходимо будет подписать специальное требование о неразглашении любой информации, Рябов вышел из кабинета за номером 404. «Сейчас начнёт пугать гражданское население», – подумал он и отправился в местную курилку на четвёртом этаже.
Итак, у него трое добровольцев... Надо бы толком приглядеться к их психотипам, задать личные вопросы, но, во-первых, не хотелось это делать при Думцеве, а во-вторых, опыты по целевым нейрокоррекциям этими тремя не должны ограничиваться. Ему нужны десятки и десятки испытуемых, причём не только студентов – людей разных занятий, разных возрастов...
Рябову не терпелось поскорей сесть за пульт стендовой установки и опробовать новейший сенсорник. Работа обещала быть творческой. И никого больше в лабораторию, никого, ну разве что позвать Демидова, хотя лучше и без него...
Разглядывая установленный на помосте жёсткий многослойный сканер-скафандр, изящно подвешенный внутри главного кольцевого контура с горизонтальной осью вращения, с множеством кабелей, заведённых в частотные модули, а от них в силовые блоки и далее на пульт управления, Филипп и Игорь присвистнули, а Татьяна сказала, что с этой установки можно рисовать сюрреалистическую версию Витрувианского человека Леонардо да Винчи. Неплохая ассоциация!
– Профессор, мы полетим в космос, не покидая тело? – спросил Филипп. Из всей троицы он был самым высоким и взъерошенным, в хипповатой майке, с кучерявой копной на голове и в узких солнцезащитных очках. Игорь контрастировал с ним простотой одежды и короткой причёской, Татьяна выглядела девушкой из небедной семьи, одета была под стать Филиппу – во всё яркое, слегка аляповатое, но явно дорогое. Из-под кислотно-оранжевой крашеной пряди на Искандера смотрели внимательные карие глаза. Рябов попросил восхищённых испытуемых ничего не трогать и про себя заключил, что ребята явно хотят подзаработать на что-то не включённое в семейные бюджеты. Впрочем, какое всё это имело значение...
– Филипп, вы будете первым. Кстати, для вас лично и для всех остальных – я не профессор. Я изобретатель. Но если хотите, можете меня называть профессором, никаких имён и фамилий вам в нашем НИИ всё равно не назовут. Вопрос ко всем: вы какую медицинскую специализацию для себя выбрали?
– Я бы пошёл на судмедэкспертизу, – сказал Игорь серьёзно.
– Мне по душе пластическая хирургия, – изрек Филипп многозначительно и как-то так повёл руками в воздухе, словно поглаживая скульптурную лепку – фигуру личной невидимой Галатеи.
Рябов засмеялся.
– А вы, Таня?
– Как ни странно, нейрофизиология.
– А почему это должно быть странным? – Рябов интуитивно напрягся.
– Ну вы же занимаетесь чем-то подобным здесь. Это очевидно.
– Вам очевидно?
– Нам всем, понемногу...
– Вы прозорливы, Татьяна. Что же, если дело настолько облегчается, я задам вам всем один вопрос: что бы вы хотели изменить в себе, усилить или поправить? Отвечайте честно, из самой глубины души, но только с уверенностью, что не ошиблись, не приврали или не исхитрились...
– А вы будете колдовать с помощью этого скафандра, куда нас поместите? Прикольная тема... – Филипп даже снял очки.
– Итак, я жду ответа... Филипп, ваше слово.
– Не знаю, профессор... Ну, может быть, реакцию, ловкость, гибкость...
– Работоспособность, – сказал Игорь уверенно. – Меньше спать...
– А вы, Таня?
– А я бы хотела видеть сны. Пророческие сны. Хотя бы изредка. Но по своему желанию.
– Эк вас понесло! – Рябов снова засмеялся. – Давайте так... Чтобы вы могли мне больше доверять... Скажем так: я не только изобретатель и кроме волновой физики я изучил нейрофизиологию, точней я её перевернул... Я доказал, что нервы так же думают, как и мозг, что нервы можно обучать, как студентов, можно обучать плохому, можно хорошему... Нервы подвержены энграмматической кодировке определёнными частотами. Пучки электромагнитных волн, воздействуя на избранные центры, плексусы, создают гармонические резонансы, а те, в свою очередь, влияют на психосоматику, вообще на психику, на мыслеобразы, на подсознательный базис, но не просто влияют, они договариваются с мозгом... Вы об этом нигде не прочитаете... Теперь вот что: я включу камеры и всё, что происходит в этой комнате, будет записываться. Вы ребята умные, поэтому работаем на чистоту эксперимента... Никаких лишних вопросов. Я говорю, вы выполняете... Я спрашиваю, вы отвечаете односложно: да – нет, было – не было, знаю – не знаю, чувствую – не чувствую... Итак, для начала я изучу ваши ритмы. Потом построю гармоники частот, потом буду проигрывать ритмические нейрогаммы с вариациями... Вы будете чувствовать себя странно. С чем бы это сравнить? С музыкой. Только представьте, что она будет звучать у вас в теле, бежать, скользить по нервным клеточкам, вихриться... Ничего не бойтесь... Слушайте эту беззвучную музыку, запитывайтесь ею... Никаких вербальных рефлексий. Никакой лишней поэтики. Дышите глубоко. Никакой паники. У меня на экранах будут отмечаться все ваши биоданные. В случае малейших сбоев я прекращу сеанс и выведу вас на привычные показатели. Вам всё ясно?
– Более чем, профессор, – ответил за всех Филипп. Игорь и Таня кивнули.
– Итак, Филипп, раздевайтесь до трусов. Мы подымаемся вместе на помост. Я раскрою скафандр, и вы зайдёте в него спиной. В нём уютно, тело будет дышать: рециркуляция озонированного воздуха. Лицо останется открыто, но очки вы наденете, только мои, со специальными светофильтрами...
– Профессор, а как мне быть с раздеванием? – прищурила глаз под оранжевой чёлкой Татьяна.
– Таня, вы же будущий врач, а может быть и учёный... ладно, думаю, ребята в этот момент отвернутся. Что же до меня, то я обещаю сдерживать все лишние эмоции.
– Профессор, – Филипп принялся расстёгивать рубашку и весело мотать головой, – нужно было запустить Татьяну первой.
– Почему? – спросил Рябов.
– Мы бы сдерживали свои лишние эмоции синхронно втроём.
– Ладно, шутник, – сказал Рябов, – считайте, это блюдо в меню закончилось. Мы оставим Татьяну в одежде. Заодно выяснится, как поведут себя контуры и датчики при наличии некоторого слоя изоляции.
* * *
Студенты появились на контрольное сканирование уже через два дня. Все трое были в прекрасном настроении. Сняв у каждого картинки плексусных ритмов, Рябов пустился в расспросы об ощущениях своих подопечных, о всех психических эффектах первого сеанса нейропрограммирования – целевых и побочных.
Выяснилось, что Филипп, всю жизнь любивший пинг-понг, но всегда страдавший от малой реактивности, уверенно и с разгромным счётом обыграл двух лучших пингпонгистов факультета. Игорь подтянул занятия и за одну ночь без малейшей усталости написал два реферата, каждый объёмом по 50 страниц, проспав при том лишь два часа. Сложней всего оказалось с Татьяной. Пророческие сны ей пока не снились, но на интуитивном уровне она стала предугадывать реакции и ответы своих домашних и друзей. И это была не кажущаяся способность. Она держалась в подсознании и поддавалась управлению.
– Удивительно! – сказал Рябов, задумавшись. – А если я вас попрошу угадать мой следующий ответ вам всем, ребята? Попробуете, Таня?
Рябов сложил ответ в уме. Татьяна чуть откинула голову и прикрыла глаза:
– Вы скажете, что нам не потребуется второго сеанса воздействия. И ещё вы собираетесь попросить у начальства недельный отпуск. Вы мечтаете о поездке на озёра к тому, кто вас там ждёт.
У Рябова затылок полыхнул холодком. Он даже встал со своего кресла. Всё было в точности. Но если ответ о ненужности второго сеанса он сложил словесно, то желание взять отпуск и увидеть Фею было просто мимолётным образом...
– Я поражён. – Рябов как-то растерянно прошёлся по лаборатории. – Да, действительно, я решил, что вам не нужен второй сеанс. Нет определённой практики, что первый закреплённый результат не будет сбит. Наблюдайте за собой. Фиксируйте все изменения и запоминайте. Встретимся через десять дней. Тогда я попрошу вас каждого написать мне свой отдельный реферат... Договорились? Кстати, я не спросил: вам заплатили обещанные деньги за прошлый раз?
Ребята кивнули.
Ясно. Рябов успокоился. Значит, Феоктистов держит слово, как и вся пресловутая рассечённая пирамида.
«Что же, – подумал он, – сегодня напишу и положу на стол шефу первый положительный отчёт за последние полгода. Нужно будет вынести благодарность Демидову с премией. Сенсорник он сотворил просто отличный, да и вся компьютерная упаковка хороша... И да – мне... Мне – отпуск за счёт заведения. Пусть раскошеливаются... Вечером буду собирать чемодан».
Феоктистов не стал спорить. Перевёл на карточку Рябову стодвадцать тысяч рублей, спросил, достаточно ли, помялся, добавил ещё сорок и отпустил в Карелию на неделю.
Всё шло славно и безмятежно.
Вечером Рябов посетил заведение Шань-Мэя, заказав несколько блюдец острых закусок и маленький графин водки, подумал с удовольствием, какой подарок преподнесёт Фее, когда отыщет её на острове Малый Янц. Представил, как будет слушать вдохновенное чтение отрывка из её романа, как потом уткнётся носом в её ароматный затылок, как наступит для них обоих озёрно-сосновое утро и ещё несколько таких дней, ночей и утр подарят им чувство «почти вечности». И север, этот изумрудный кристалл освободившихся чувств и знамений, не будет спешить расставаться с летом. Они зажгут для него костёр на земле, на берегу, а он подарит им небо. Нет, конечно, до ночей с полярным сиянием ещё далеко, ну а вдруг?..
Рябов сидел за тем самым столиком, где они общались с Силантием. Сейчас он спрашивал себя – почему выбрал именно это место? Может быть, хотел ещё раз мысленно пробежаться по их диалогу, вспомнить что-то упущенное и недосказанное? Ответ не приходил на ум. Значит, руководило им нечто бессознательное, такое, с чем он как учёный уже нашёл способ разобраться. Или всё-таки не нашёл? Поверил, что можно легко править любые фобии и мании, выпрямлять внутренние пружины, разгружать заваленные полки, подсказывать самой душе, как ей следует себя вести, чтобы не проседала личность, чтобы не увядало тело, чтобы завтра сказать всему миру: «Я познал законы психической гармонии. Я знаю, как ей управлять. Тайна открыта». Но тайна не перестаёт быть тайной никогда... Где-то он это слышал. Она оставляет нам временные завоёванные рубежи и отступает вглубь... Искандер всегда интересовался вопросом: как далеко? Люди его круга, его касты, если угодно, задавали этот вопрос постоянно. В этом был смысл любого поиска.
Удалось поправить здоровье Жану. Сегодня после аккредитации своего отпуска Рябов заезжал на СТО, отчеканил пару тысяч за диагностику и ещё столько же за лечение. Какие-то расшатавшиеся клеммы на электрике, контакты, провода... Нервы, одним словом... Почти как у людей. Жан был готов к поездке, помыт с шампунем, осчастливлен двумя новыми запасками, положенными в багажник и, увы, занявшими его весь, но своё «грузинское приветствие» верный «матиз» теперь проговаривал без запинки.
Утром в семь тридцать позвонил Феоктистов. Рябов был ещё в постели.
– Что случилось, шеф? Наш НИИ затопило волнами нового потопа?
– Скан, есть работа. Очень серьёзная. Отменить невозможно. Задержи свою поездку на сутки. Говорить по телефону не могу. Приезжай.
Настроение обрушилось виртуальными волнами потопа.
* * *
Через час Рябов уже был в институте. В кабинете разливались волны не потопа, а ароматического озона – вечное правило, заведённое в учреждении для всех ценных сотрудников, кому не полагалось болеть в не очень здоровом питерском климате, – убивать летучие бактерии, которые, увы, легко нарушали режим секретности повсеместно. Феоктистов добавлял в свой озонатор южные фитонциды: масло гвоздики и лаванды. Но ничего благостного, в отличие от атмосферы кабинета, его лицо не выражало. На бледных скулах фигурная соломенная бородка выглядела и без того тускло. Глаза воспалились и щурились от света, как у альбиноса.
Шеф заварил две чашки кофе в настольной итальянской кофеварке, одну чашку поставил перед Рябовым, сел в кресло, вытащил и положил перед собой чистый лист бумаги, взял простой карандаш. Он не мог говорить с сотрудниками без того, чтобы сопровождать свою речь рисунками, похожими на схемы с человечками и стрелками. Иногда он демонстрировал эти непонятные схемы, со словами: «Видишь, посмотри, здесь всё ясно...» Меру ясности каждый выбирал сам. Обычно в процессе разговора он менял несколько листов. Отработанные не комкал или рвал, а бережно складывал в выдвижной ящик.
Рябов терпеливо ждал начала разговора и прихлёбывал кофе.
Шеф наконец начал рисовать.
– Мне позвонили ночью, Скан. О наших успехах уже знают. Ты же понимаешь, я не держу отчёты у себя в сейфе больше двух часов... Там... – Феоктистов непроизвольно нарисовал треугольник. Рябов вздрогнул и пододвинулся к столу. – Там, – продолжал шеф, зарисовывая треугольник ровными параллельными линиями, – очень заинтересовались. Я так понимаю, что интерес обострился до какой-то безотлагательной точки. – Сергей Петрович нарисовал жирную точку под треугольником, рядом поставил знак вопроса. – Я несколько испугался сам, Искандер. Тестовая работа от контрразведки... Суть такова... Через час сюда приедет машина с сопровождением. Привезут одного заключённого из спецтюрьмы... Это их ведомство. Где у них что, я не знаю. Не моё дело. Ладно... Об этом субъекте вводная информация такова... Он для них очень ценный кадр, очень ценный, но выпал из обоймы... – Феоктистов нарисовал несколько линий и заострил их в виде частокола. – Помешался. Год назад совершил покушение на одного высокопоставленного военного чиновника... Страдает манией убить этого самого чиновника... А чин этот из их системы. Вот этот чин и дал команду привезти к нам субъекта и подвергнуть воздействию твоего скафандра... Психиатры, их местные разумеется, с ним уже работали. Безрезультатно. Диагностируют параноидальную шизофрению. Субъекта, назовём его полковником, – Феоктистов нарисовал крупную пятиконечную звезду вокруг жирной точки, – нужно вернуть в строй, поскольку для него намечено задание, которое может выполнить только он... куда-то его заслать, где знают только его, только его личность и все идентификаторы. Подмена не пройдёт... – На рисунке шефа появилась стрелка от звезды. Острие стрелки упёрлось в круг, круг разделился восьмью спицами, к каждой спице по контуру круга пририсовалась короткая наклонная линия, получался солнцеворот. Пятиконечная звезда появилась в центре солнцеворота. Потом от круга в сторону пошли параллельные линии, на линии сверху был добавлен новый треугольник.
«Он показывает свою ассоциативную связь, – подумал Рябов. – Насколько всё это выглядит правдоподобно? Вот и решай потом его ребусы!»
– А если у меня не получится, Сергей Петрович? Скафандр работает, это точно. И виртуальника мы подняли из комы, и ребята-студенты показывают чудеса, но метод ещё сырой. Сырой метод...
– Ты попробуй, гений. Просто попробуй. Если получится – нам заплатят, хорошо заплатят. Всему институту. Один сеанс – и мы в дамках, понимаешь... Посмотри на схему, – Феоктистов поднял листок, – здесь всё ясно, видишь... Короче, Скан, я буду сам тебе сегодня ассистировать. Давай готовь оборудование. Я дождусь гостей, встречу и буду у тебя в подручных. А завтра, завтра езжай в Карелию и будь счастлив...
Рябов отправился к себе. Комментарий к ситуации пока не складывался, ни хороший, ни плохой. Нужно было хотя бы собраться и продумать алгоритм частот излучателя и, да... теперь это не казалось смешным – мелодию ввода. Придётся-таки воздействовать и на лобные доли, как тогда с виртуальником. Конечно, музыкант из него пока неважный и на самом деле он не создавал новых произведений.
Работа на сенсорнике чем-то походила на работу диск-жокея: он включал музыкальный фрагмент, анализатор-эквалайзер выдавал ему амплитуды звуковых сигналов и всю частотную картину. Потом Рябов засылал эту картинку на контурный программатор, отстраивал ритмику колебаний и начинал сеанс. Модуляция колебаний могла идти послойно, а могла и фронтально на все нейроцентры, мелодия ввода излучений чуть менялась, для слуха это напоминало импровизацию. На пяти экранах пульта Рябов видел всю биоритмию пациента, включая магнитоэнцефалограмму, но и не только. На экраны выводились данные о фоновой электроактивности спинного мозга и всех нервных стволов того, что в отделе называли «вегетикой», в которой Рябов выделял сорок два центра. На все эти центры и были настроены контуры излучателей скафандра. Режимы сканирования и излучения работали синхронно.
Рябов вспоминал мимоходом классическую симптоматику параноидальной шизофрении, но ничего нового и путного из неё не извлёк. Его личная классификация, построенная на парадигме «мыслящих нейронов», любую психическую болезнь объясняла разновидностями частотного нейрорегресса всего организма, а не только мозга. Лечение состояло в перенастройке тета-ритмов, электромагнитной гармонизации гиппокампа и избирательной поправке фона вегетики. Модуляция пиков частот могла создать эффект запоминания. И запоминали как раз-таки синапсы, как их называл Рябов, «микромозги» нейронов.
Теперь, если повезёт, Рябов создаст новый шедевр методики лечения. И этот шедевр наверняка ляжет под толстое сукно открытий на неизвестное время. Потому что распоряжаться всем будет рассечённая пирамида...
Рябов прослушал несколько любимых мелодий из готического рока, включив на всю катушку интуицию. Сенсорник по очереди выдавал ЗD-картинки с частотным рельефом мелодий. Самой удивительной и многообещающей оказалась композиция «Дер фрайе Фалль» – «Свободное падение» – из альбома «Хофнунг» группы «Лакримоза». Выделив волновую картинку диапазона от 4 до 8 герц и наложив её на тета-ритм виртуального пациента, Рябов разглядел её гармонизирующую уникальность. Полученная линия не имела правильной геометрии, скорей она напоминала что-то прихотливое наподобие трамплина с двумя отчётливыми пиками посередине или абриса разведённых крыльев... Если многократно повторить эту модуляцию частот, встроив её в мелодию как скрытый ритм... Можно рискнуть.
Прибежал взмыленный Феоктистов.
– Скан, они уже здесь. Думцев решил их консультировать о правилах НИИ, но эти товарищи, похоже, сами взяли нашего секретчика в оборот. И теперь он там бледнеет, без меня... Через пять минут они поднимутся. Полковник под присмотром двух особистов и ещё один наблюдатель с ними. Все в штатском. Кстати, полковника зовут Виктор, Виктор Вороновский... Аппарат готов, Саша? Говори, что мне делать...
– Будете смотреть на экраны, Сергей Петрович. Ничего больше не трогайте и ведите светскую беседу.
– Светскую? Скажешь тоже... Ты не забудь включить все камеры. Мне скандал не нужен.
– Всё будет вовремя включено.
В лабораторию позвонили. Рябов нажал кнопку разблокировки дверей.
Первым вошёл человек в наручниках. Виктору Вороновскому на вид было лет сорок с хвостиком; крепкого телосложения, он, однако, выглядел худощавым и удивительно был похож на Киану Ривза времён роли в фильме «Джон Уик» – такая же небритость на щеках, непослушная прядь тёмных волос и цепкий взгляд всегда будто бы усталых глаз...
«Да, такого не подменить, – подумал Рябов с иронией, – разве что самим актёром... Где же тут параноидальная шизофрения? Но Киану бы сыграл и не такое...»
Двое особистов прочитались по непроницательно-скользким лицам, экономным движениям обвешанных мышцами костяков, облачённых в серые неприметные костюмы и чёрные рубашки без галстуков.
Четвёртым вошёл... Рябов кашлянул... Силантий.
– Господа, начнём работу. – Феоктистов вживался в роль ассистента. – Знакомьтесь: автор нашего скафандра-сканера, заведующий лабораторией Искандер Ерофеевич Рябов. По правилам работы института, мы обязаны производить аудио- и видеозапись, фиксирующие все стадии экспериментов для их дальнейшего секретного архивирования...
Один из особистов испытующе глянул на Силантия. Силантий еле заметно кивнул и, пройдя вперёд, остановился за спиной Рябова.
– Сегодня вы нарушите штатный режим, – сказал особист твёрдым голосом. – Оставьте только аудиозапись. Это наше условие.
– Здравствуйте, Искандер, – тихо прошептал Силантий. – Не отвлекайтесь. Считайте меня голосом за кадром...
Феоктистов расслышал фразу и сделал вид, что ничего не понял.
Силантий подал знак рукой, и второй из особистов расстегнул наручники Вороновского. Вороновский стоял молча и сосредоточенно поглаживал освободившиеся запястья.
– Виктор, – обратился Силантий к нему, – я с самого начала не верил в твою болезнь, ты знаешь... Но наши психиатры настаивали. Что ещё сказать? Никто не хочет мириться с твоей изменившейся судьбой. Никто. Даже тот, кого ты попытался убить... В любом случае, сегодня ты вернёшься к нам и мы забудем твою ошибку. А это наверняка ошибка. Просто сбой программы в твоей голове. Что скажешь?
– Ошибка, говоришь? – Голос Виктора отдавал хрипловатым металлом. – Ошибка – вы все, стоящие передо мной. Вы все ошибка глобальной системы. И сегодня я найду подтверждение своим выводам... Давайте засовывайте меня в свой электрический мешок, чего медлите?
Феоктистов что-то беззвучно мямлил, как всегда щурясь от света. Силантий смотрел на Искандера. Виктор смотрел на скафандр. Была в полковнике лёгкая нервозность, но моторика мышц лица не повторялась, как это часто бывает у параноиков. Рябов подумал, что за словесной агрессией Виктора стояла вовсе не болезнь, а умелая симуляция.
– Виктор, – обратился он к полковнику. – Здесь за вас ответственность несу я. В том, что вы видите перед собой, нет ничего страшного. Вам придётся раздеться до трусов и войти в скафандр, телу вашему будет свежо и приятно, вы услышите музыку. Вам даже покажется, что музыка растекается у вас по жилам и нервам... Сергей Петрович, сопроводите Виктора. Инструмент я закрою дистанционно. А вас, – Рябов кивнул серо-чёрным особистам, – я попрошу отойти от двери. В неё никто не ворвётся, я вас уверяю. Станьте, пожалуйста, на сторону господина... Да, сюда, пожалуйста. Так вы не будете меня отвлекать...
– Вы правильно распорядились, – прошептал Силантий за спиной. – Что скажете о Викторе?
– Думаю, что он болен. Ваши психиатры правы.
– Не мои, Искандер. Мои далеко...
Рябов не ответил.
Через три минуты, когда Виктор уже был в скафандре, Рябов начал сеанс. Предварительное сканирование нарисовало ему все графики нейроактивности пациента и всю биометрию. На одном из экранов 3D-построитель обозначил объёмную модель задействованных на теле частотных контуров, включая мозг. Данные поступали и менялись с периодом в наносекунды. Программа строила пластичный «нейрорельеф» Виктора синхронно всем переменам его состояния.
«Если я прав, то симулируемый регресс здесь уже нарисовался в виде вот этой неестественной воронки правильной формы посреди высоких холмов. – Рябов перекидывал внимание с экрана на экран. – Виктор совершенно психически здоров. Если я раскрою его искусное притворство, ему несдобровать... Значит, я ничего не раскрою, а продолжу делать всё, что наметил. Но результат... Как я отслежу результат без контрольного теста? Второй раз Виктора ко мне вряд ли привезут...»
Рябов колебался секунд двадцать, но потом зазвучала «Дер фрайе Фалль». Рябов положил пальцы на экран сенсорника. Надел наушники и включил запись сеанса. Вывел звук на колонки. «Они хотят аудиозапись эксперимента, они её получат в лучшем виде», – решил он и закрыл глаза. Сейчас начнётся его настоящее камлание. На каждую музыкальную фразу, аккорд, ноту будет приходиться нагрузка излучателя. Теперь он доверится игре пальцев, слуху и чутью... Программа запишет всё. Всю алгоритмию. А он, Рябов, когда они уберутся отсюда, останется и повторит сеанс над собой... Это правильное решение. Может, и раньше нужно было попробовать...
«Свободное падение» озаряло невиданной красотой чувств. Борьба отчаяния и возрождения вздымала эфирные вихри, и те влетали в «телесный разум» человека в скафандре со всеми частотными модуляциями, как волны разноцветного прилива. Бурые оттенки отмывались, светлели, и вот уже от молоточков фортепиано, струн скрипок, коленцев труб и мембран литавр посыпалась фиолетовая пыльца... И горизонт раскрылся, и солнечные лучи подставили летящему человеку ладони, и поймали, и опустили на изумрудную землю, человека, не поверившего, что так может завершиться его прыжок с высоты... Вся жизнь переливалась искорками силы и смысла. И была во всём этом тайна. И у тайны был голос...
Потом все ушли. Виктор был бледен и шёл пошатываясь. Наручники ему то ли забыли надеть, то ли решили этого не делать. Силантий молчал. Феоктистов перестал кривляться глазами и был как-то не по себе, не по-шефски возвышенно-спокоен. Он ничего не понял в происходящем, но музыка его
впечатлила.
– Сергей Петрович, – сказал Рябов, – я останусь до ночи. Поработаю.
– Конечно, конечно, Скан. Добавь к своей неделе отпуска ещё три дня.
– Подарок принимаю, – ответил Рябов с улыбкой.
* * *
Бурые оттенки отмывались, светлели, и вот уже от молоточков фортепиано, струн скрипок, коленцев труб и мембран литавр посыпалась фиолетовая пыльца... И горизонт раскрылся, и солнечные лучи подставили летящему человеку ладони, и поймали, и опустили на изумрудную землю, человека, не поверившего, что так может завершиться его прыжок с высоты... Вся жизнь переливалась искорками силы и смысла. И была во всём этом тайна...
Всё было так, как Рябов представлял себе, играя на сенсорнике. Даже лучше. Даже ярче. Но голова кружилась, и тело никак не могло поймать... ощущение тела.
Пришлось подождать, пока автоматика отщёлкнет замки скафандра. За окном уже был поздний вечер. В лаборатории горел только контрольный свет на стенах и ярким полукольцом пульт с экранами.
Эластичные оболочки лоскутами отслоились от тела. Вытянув ногу из ножного футляра, Рябов сделал шаг и чуть не свалился на титановую решётку площадки.
– Долго тебя пришлось ждать, – сказал чей-то голос, похожий на его собственный.
– Кто здесь, чёрт возьми? – Рябов стоял, обхватив ноги повыше колен. – Что ты делаешь в моей
лаборатории?
– Даже странно, – продолжал голос, не отвечая на вопрос, – ты ведь уже знал, что эксперимент с Виктором удался... Потом спал, потом сел за схемы, всё проанализировал до мельчайших подробностей...
Рябов психанул:
– Кто ты, я тебя спрашиваю? Как ты сюда попал? Выйди, или мне придётся вызывать охрану...
– Ладно, раз ты такой упрямый. Слушай: я – это ты. Только не падай. Распрямись и спустись
с подиума...
– Что значит «я – это ты»? Ты в моей голове?
– Не совсем. Я рядом. Но слышишь меня только ты.
– Значит, галлюцинация. Я понял... – Рябов почувствовал наконец, что ноги окрепли, и спустился с площадки стенда.
Лаборатория была закрыта на все швы. На двери спокойно светился красный лазерный глазок блокировки замков.
«Значит, всё-таки провалил я опыт», – скакнула досадная мысль и принялась искать глазами одежду.
– Ничего подобного, – сказал голос, но звучал он явно со стороны. Во всяком случае, правое ухо в этом не сомневалось, ибо звук шёл справа. – Твой нейропрограмматор – вершина искусства. Мои поздравления.
– Стоп, стоп, стоп! – рявкнул Рябов, натягивая штаны и отчаянно пытаясь восстановить всё в памяти последних десяти минут. Он активирует стенд, включает силовики, даёт задержку до начала полного цикла программы... За это время, уже будучи раздетым, заходит в скафандр... Его сканирует система на всякий случай, но алгоритмы частот не меняются, они повторяются в точности такими, какие были выбраны для Вороновского... Скафандр защёлкивается, и начинает звучать «Свободное падение»...
– Всё правильно, – подхватил мысли Рябова голос. – Так ты, собственно, и открыл канал для меня. И вот я рядом... Нет смысла думать, что меня нет.
Рябов потёр виски, надел рубашку и свитер. Сел в кресло. На пульте стоял стакан с какой-то жидкостью. Похоже на коньяк. Он что, пил здесь, что ли? До начала опыта?
– Ты выпил, а потом лёг спать до девяти вечера, – сказал голос. – Тебе снилась Фея, в красном газовом платье. Её тело светилось и влекло тебя. Вы танцевали вокруг костра... Какие ещё тебе нужны подтверждения?
– Подтверждения чего?! Что моё изобретение сделало меня шизофреником?! А прежде – сделало шизофреником ещё одного человека, совершенно здорового! Виктору теперь и симулировать не придётся!
– К Виктору пришла его монада, как я к тебе...
– Монада?
– Да, монада. Неразрушимая сущность. Так, по крайней мере, нас назвали в древности земной истории. Мы существуем. Ты существуешь. Ты живёшь там и здесь. Ты в настоящем и будущем. Ты – твой высший разум. Мы просто разделились на время, для удобства общения. Могу пояснить...
Рябов всё-таки хлебнул из стакана. Коньяк... Грузинский, кажется.
– Ты называешь его «Привет от Генацвале», – объяснил голос. – Позавчера, собираясь в Карелию, ты загрузил в багажник Жана семь бутылок. Когда приехал в институт, решил прихватить с собой одну... Если хочешь, пей. Ты всё равно не сопьёшься... Ещё нужны подтверждения?
– Пожалуй, да. Предлагай...
– Здесь, в лаборатории, за твоей спиной стоял человек по имени Силантий. Во время опыта он крутил пуговицу на своём джемпере, пуговица была плохо пришита, отвалилась. Никто этого не увидел и не услышал. Пуговица закатилась под коммутационный блок... Ты сидел спиной в наушниках и играл на сенсорнике. Найди пуговицу. Вот металлическая линейка, её длины хватит, чтобы пошарить под блоком...
Рябов взял линейку и проделал все несложные поисковые действия.
После первого же «прошаривания» пуговица цвета каштана и размером с десятирублёвую монету выскочила на свет. Рябов подобрал её, покрутил в пальцах и спрятал в карман. Силантий оставил артефакт от своего пребывания в лаборатории. Может, это какая-нибудь специальная штуковина с микроэлектронной начинкой?
– Ты не поверишь, – сказал голос с нотками воодушевлённой иронии, – просто пуговица.
Рябов вернулся к столу, сделал ещё глоток коньяка и поперхнулся:
– Ты сказал, что я живу в будущем? Значит, я уже там?
– В будущем живут все. Это порядок вещей, – ответила монада.
– И никаких страшных судов?
– Страшилки нужны только неразвитым или растущим. Тем, кому нужно утверждаться через ошибки и жёсткие испытания. Впрочем, этот древний путь всегда был. Мы не можем так просто его отменить. Мы можем его превзойти. Но вера для этого не нужна.
– Мы – это кто в твоей градации? – спросил Рябов.
– Ноосфера. Монадическая цивилизация Земли, существующая на других физических частотах.
– Так какая же ваша вера?
– Вера в цельность и многоплановость Творения и Мироздания. Их, вообще-то, невозможно разделить. Мироздание творится ежесекундно, а творение всегда имеет форму и энергию. Ты к этому скоро привыкнешь.
– Но я-то здесь, в своём мире, – возразил Рябов неуверенно.
– Ты и останешься в нём. Ты на самом деле всегда думал о ноосфере. Ещё в юности, опережая своих сверстников. Только ты не знал, что с этим делать. Но потом ты создал первичный план Зодчества и стал создавать свой инструмент, свой ключ. Ноосфера передала тебе его. Примерно так, как родители покупают детям новые учебники...
– Инструмент Зодчества... О чём ты?
– Инструмент роста и познания. – Голос у монады не менялся. Рябов окончательно расслышал свои личные голосовые нотки. – И Творения, того самого. Инструмент Зодчества получают многие.
– И что потом?
– По-разному. Ты можешь жестоко заблудиться, а можешь вырасти и самому совершенствовать свои инструменты, делать их тонкими, ёмкими, могущественными. Так ты построил скафандр-ключ. Теперь ты можешь приспособить его под грязные цели. Но они недолговечны. Они рассыпаются иногда на глазах одного поколения. Вы называете это «бренностью бытия»... Вы правы. Это бренность. Но монадам, как это ни покажется тебе странным, нужна и она. Склад поломанных игрушек существует. Вы называете его историей. Мы называем его библиотекой возможностей. Мы часто заходим туда, чтобы не отрываться от базы прошлых знаний. Это парадокс, мой друг, потому что прошлых знаний не существует. Есть одно множественное знание, длящееся в бесконечном времени. Ты живёшь и пополняешь его всей жизнью. Вот почему мы – монады. И вот почему материал Вселенной – эфир. Он скрепляет нас неразрывной связью. Даже если тебе кажется, что ты одинок. Это не так. Инструменты эфира всегда при тебе, то есть они на складе истории. Причудливо, не так ли?
– Причудливо, – согласился Искандер. – И сложно.
– Да, сложно. Заходи, бери и пользуйся... Но ты при этом можешь утратить цельность знания, расслоиться на многие миры. Фантомы твоих сущностей будут уверять тебя, что они есть, что всё правильно, что всё так и надо. Ты начинаешь им верить, а они разрушают твою цельность. Ты живёшь и пытаешься всю жизнь вспомнить, кто же ты такой, где твоё настоящее Я, где твоё настоящее место, где чувства, где силы, где твоё зодческое единство, и тебе приходится затрачивать так много усилий для осуществления простых вещей. Теперь подумай над этим. Я скоро вернусь...
– Ты вот так просто можешь уходить? – Рябов чувствовал, что весь застыл, замагнитился на месте.
– Да, могу. Но я с тобой надолго. Есть ещё один человек, такой же, как ты. Вас двое теперь с открытой связью.
– Вороновский...
– Он самый. Он станет твоим другом, и он поможет тебе пережить драму.
– Какую драму?
– Твоего выбора.
– Я ещё ничего не выбирал. – Рябов бросил настороженный взгляд в пустое пространство лаборатории, словно бы желая материализовать этот провокационный источник голоса. Но монада теперь ему не ответила.
С трудом собрав разбежавшиеся мысли, Искандер скачал на айфон файлы записи сеанса Виктора и своего. Отключил стенд и позвонил охране на турникете и охране на воротах, сообщив, что собирается уезжать домой.
Ночной Питер выстреливал в глаза протяжными, словно кабели чудовищного техногенного устройства, огнями и казался городом другой планеты.
* * *
Монада вернулась часа через три, уже в квартире. Рябов не спал. Теперь не спал. Переболев сознанием возможность того, что он в результате опыта заработал себе шизофрению, Искандер стал искать ответ на вопрос, что такое монада, в доступных источниках. Интернет был под рукой.
Информация по вопросу гуляла в широких пределах, начиная от древних пифагорейцев, утвердивших монаду в качестве элемента для построения четырех стихий, до Джордано Бруно с его «единицей бытия», от Лейбница, для которого монады были множественными и составляли все феномены бытия, включая сознание, в то время как обычные атомы считались «спящими монадами», от Эдмунда Гуссерля с его «эго, взятым в полной конкретности» до оккультизма Востока, в котором монада объединила собой три высших плана – Атма-Буддхи-Манас. Ещё добавлялся Даниил Андреев с его «Розой мира» и всплывало старое название символа Инь-Янь – «Великая Монада»...
– И как, ты удовлетворён? – раздался знакомый голос.
Рябов вздрогнул, хотя всё своё бессонное время ждал визитёра.
– Ты всегда так появляешься, за минуту до того подслушивая мысли? – спросил он, почувствовав сухость во рту.
– Конечно, сначала подслушиваю. Но это стиль и необходимость. Хотя я могу отключить эту способность на время, чтобы она тебе не мешала. Изначально твой разум для меня открыт, понимаешь...
– Не понимаю.
– Ты – та часть меня, или нас, если хочешь, часть, которая живёт на Земле, которая развивается и растёт. Образно говоря, ты моё тело. Разумное, как ты сам объявил в своей парадигме. Ты закрыт от меня только личным эго-сознанием, поверх которого вьётся вихрь под названием «личность» с её опытом. Это твоя защитная стенка. Но я легко прохожу сквозь неё... Поправлюсь: теперь легко. После твоего сеанса нейроскачка.
– Ах, вот как это называется?! Нейроскачок... Постой... – Рябов опешил. – Если всё так, как ты говоришь, значит, мы с тобой единый разум, лишь временно разделённый моей личностью и опытом? Выходит, я тоже монада?
– Разумеется. Ты внутри меня, а я внутри тебя... Мы целое. Оболочки опыта и личности нужны тебе. Без этого ты не сможешь расти и даже существовать как разумное тело. Так тебе яснее?
– Ну, можно сказать... – соврал Рябов и, пошатываясь, пошёл на кухню бороться с жаждой – заваривать себе очередную порцию кофе.
Чайник закипел быстро. Искандер засыпал молотый кофе любимой марки «Эгоист» в чашку и просто залил кипятком. Последнее время он любил такой способ приготовления напитка. Почему-то его называли «кофе по-польски»... При чём здесь были поляки, не ясно...
– Да ни при чём здесь они, – сказал голос.
– Ты опять проник, – возмутился Рябов. – А ведь обещал...
– Хорошо, хорошо. Отключаю эту перцепцию... Спрашивай меня о чём хочешь.
– Как твоё имя? Настоящее и древнее... Как величает тебя твоя цивилизация?
– Имя, которое я знаю всегда, одно: Дарсур Сиарх. Это мы с тобой. Все твои-мои предыдущие разумные тела и наша энергетическая сущность – это Дарсур Сиарх.
Рябов выпил кофе большими глотками, да так, что и не заметил. Достал сигарету. Открыл окно и сел на кухонную табуретку, скрестив ноги.
– Будешь учить меня, что это вредно?
– Нет, не буду. Ты всё сам знаешь о пользе привычек. Привычка кого-нибудь убивать страшнее.
– А что, есть такая привычка у людей?
Голос не ответил.
– Послушай, – начал Рябов, – ты сам сказал, что мне нужна оболочка личности и опыта, верно?
– Да, конечно.
– Так вот. Давай для удобства нашего общения я буду называть тебя по имени: Дарсуром или Даром...
– Хорошо. Давай. Но должен тебя предупредить об одной вещи. Тебя здесь прослушивают. В твоём айфоне вирус прослушки, которая включается со стороны в любое время. Меня они не услышат, меня слышит только твоё ухо, точней твой перестроившийся мозг. Так вот, меня не услышат... Но «монологи» Искандера могут насторожить твоих пастырей...
Рябов помыслил. Опасение было серьёзным.
– Что ты предлагаешь? – спросил он.
– Предлагаю тебе перейти на мысленную форму ответа. Привыкнуть будет не так просто, но ты научишься.
– Хорошо. Начну пробовать. Спасибо, что
беспокоишься...
– Не за что.
«Тогда вот ещё у меня вопрос, Дар... – Рябов начал отчётливо и будто даже с удивлением проговаривать слова про себя. – Ты сказал, что Вороновский поможет мне что-то там преодолеть, какую-то драму выбора... Ещё ты сказал, что у него тоже есть связь с монадой. Как зовут его монаду и что это за выбор?»
– Его монаду зовут Ведагор Сиарх. А выбор будет касаться твоей работы и будущего. Я сейчас не готов тебе ответить подробнее. Не из-за меня, а из-за твоей оболочки эго-сознания. Ей нужно привыкнуть к моему существованию.
«Да, согласен, – подумал Рябов в ответ. – Мне и впрямь нужно привыкнуть к твоему существованию. И я действительно подустал, Дар... Кофе подействовал как снотворное. Надо поспать часа три-четыре... Дашь мне это время?»
– Конечно, дам. Желания разумного тела должны исполняться.
Рябову показалось, что Дарсур Сиарх смеётся.
«А вы, монады, не так уж и безэмоциональны... – подумал он, – приятно сознавать».
– Ты знаешь, мне тоже, – ответила монада, продолжая смеяться.
«Дар, я завтра выезжаю в Карелию на своём Жане, составишь мне компанию?»
– Легче лёгкого. Но я буду, как бы ты сказал, «гуляющим пассажиром»!
«Дар, а как ты относишься к Фее?»
– Мы, как целое, её любим, но ты, как эго-сознание, – колеблешься...
«Значит, любим? – подхватил только эту часть ответа Рябов. – И давно?»
– Как только встретили, так и влюбились. И продолжаем хранить верность.
Рябов улыбнулся до ушей.
«Ладно, уважаемый Сиарх, – подумал он, – пойду я видеть сны...»
– Приятных снов, – сказал Дарсур Сиарх. – Ныряй в ноосферу. Её библиотека постепенно будет открываться тебе.
«Без тебя я там, наверное, мало что пойму...»
– Пытайся. Ты же учёный.
* * *
Жан преодолел уже четыреста сорок километров от Питера. Было три часа дня. Рябов решил прокатиться по Петрозаводску. Хотелось перекусить, да и заправиться ещё на один рывок до Сегежи. А оттуда только на моторной лодке ещё тридцать километров спускаться по Выгозеру... Но это, скорей всего, завтра утром. Нужно будет устроить Жана на хорошую парковку и нанять какого-нибудь частника на лодочной станции, взять у него телефон...
Дарсур, как и обещал, присутствовал в виде «гуляющего пассажира». Проехался с Рябовым от Питера до Синявино, «вышел», а потом «подсел» аж в Лодейном Поле за Ладогой. Получалось забавно. В одном месте на трассе, уже после Лодейного Поля, Дар, казалось бы, в спокойный момент неожиданно выдал:
– Снизь скорость, у тебя закрыт обзор, и фура впереди, ровно через минуту слева по просёлочной дороге будет выползать трактор с прицепом. Начнёт поворачивать... двигатель заглохнет... Фура успеет съехать на обочину, а ты можешь опоздать. Следи и проверяй...
Рябов обалдел, когда через минуту оказался свидетелем своего предсказанного, но исправленного будущего. Он мог разбиться. Из-за идущего впереди грузовика он точно бы не увидел помеху слева. Трасса шла как лента, просто в лесном коридоре с минимумом обзора, а тут ещё этот неуклюжий трактор, чтоб его двигатель никогда не говорил по-грузински!
Объехав опешившего тракториста, который прыгал вокруг своего «недоповёрнутого» транспорта, приговаривая вполне доходчивые выражения, Рябов помчал дальше на север.
«Фантастика, Дар! – сказал он мысленно. – У меня в машине навигатор с предсказанием будущего! Кто бы в такое поверил? Скажи, а это сложно?»
– Что сложно?
«Смотреть в будущее?»
– Скорей не всегда удобно и приятно. Мы знаем, что оно есть, но чтобы видеть его постоянно и изучать, требуется достаточно особая концентрация. В твоём случае это сделать пришлось, и не только мне. Многим сотням таких же, как я, монад, которые заняты контролем за земными технологиями.
«Вот это что-то новое, Дар. Можешь начать отсюда и поподробней?»
– Прежде чем я расскажу об этом, я буду вынужден ещё на несколько часов покинуть тебя. Меня ждёт что-то вроде совещания. Но сегодня, когда ты доберёшься до Сегежи и остановишься в гостинице «Выг» в 315-м номере, полулюксе, я появлюсь и расскажу то, что ты должен знать о себе и своём изобретении.
«И мне это не понравится, верно?» – Рябов задавал вопрос и предчувствовал недоброе. Неужели его встреча с любимой Феей будет омрачена? И что будет он говорить ей о себе, сумеет ли спрятать правду, какой бы она ни оказалась?
– А ты не прячь, – сказал Дарсур Сиарх. – Доверь ей всё, что будешь знать и чувствовать. Может, ты не замечал, но она любит в тебе ясность и открытость.
«Не замечал...»
– Постарайся заметить.
«А Вороновский?»
– Что Вороновский?
«Как мне вести себя с ним?»
– Ты сам всё поймёшь. У Вороновского, как и у тебя, период адаптации, но ему сложней. На него давят земные шефы. Сейчас его освидетельствовали психиатры и признали полностью здоровым. Завтра его выпустят. Но он уже другой...
«Я тоже другой... Ты знаешь, я думаю о странной вещи... Ты можешь ответить честно?» – Рябов вытащил сигарету из пачки и нервно поджёг её от прикуривателя.
– Делаю вид, что не слышу твоих мыслей, как обещал. Спрашивай...
«Вот и хорошо... Если бы мой эксперимент не открыл нашу связь, вы, то есть ваша цивилизация, всё равно бы вмешалась в мою судьбу и жизнь, верно?»
– Да, Искандер. Только ты бы при этом ничего не понимал. Но мы-то знали об итоге твоего эксперимента и были готовы.
«Я завербован, Дар?»
– Не нами, Скан. Своим высшим сознанием ты завербован. Нашим с тобой сознанием. Оно будет расширяться, наше сознание, многие предстоящие годы. Нелёгкие годы.
«Вот как... Значит, годы... И нелёгкие...» – Было смутно на душе, как-то отчаянно смутно.
Голос монады исчез.
Волшебный хвойный лес увлекал маленькое послушное авто всё дальше и дальше в карельскую глушь, ровно, как часики работал двигатель друга Жана. Человек за рулём докурил сигарету, выбросил её за борт, включил музыку, всё ту же, взволновавшую его разум и перестроившую разумное тело, и снова, как тогда, но только без герцевых вихрей от излучателя-скафандра, врывающихся в живые нервы-струны, почувствовал свободное падение...
* * *
Ноосфера открыла двери своей библиотеки. Она и раньше впускала туда отдельных людей, получивших связь с монадами. Тайна таких контактов хранилась тысячи лет. А земная история обрастала мифами, и запирала в ларцы недоступное знание, и хоронила ларцы, и забывала о ларцах. Новые поколения людей приспосабливались по-новому в древнем как солнце мире... А ноосфера – тонко структурированный эфир – простиралась в галактику, добегая за считанные секунды до самых дальних нейросозвездий... Остров по имени Земля никогда не был одинок. Но людям, отдельным людям, приходилось играть в своё одиночество. Не многие из них нашли способы, как поделиться радостью своих эвристических прозрений и открытий. Прежде эти люди, опередившие своё время, уходили в тень, в чудаки, в скитальцы, в мытари, в мифы, но скоро им нашлось гораздо более выгодное применение.
Страшно стало на Земле для отдельных людей, когда появилась Рассечённая Пирамида... Идеология пришлых монад из дальних нейросозвездий, до которых дотянулась молодая ноосфера Земли, не замедлила появиться в нашем космическом доме. Они основали здесь свой ноосферический анклав. Они успешно освоились в земной истории. Им нужен был тотальный контроль над всем и господство, а значит, энергия и информация – две самые ходовые валюты во Вселенной. Эти две валюты могли производить люди, в большом количестве, за блага цивилизации. Люди как дети уверовали в цивилизацию, но, сами того не понимая, стали строить её по внутреннему подобию пришлых, с чужими законами и принципами.
Постепенно эти принципы вошли в нашу кровь и плоть, как часть собственной программы. Многократно усложнённый мир стал требовать тонких инструментов для влияния и жатвы. Доминанты господства распределились по кастам. Отрезанные друг от друга касты лучше всего расслоили мир. Такую Пирамиду уже нельзя было просто так разрушить. Сверхоружия для неё не существовало. Она сама превратилась в сверхоружие с математической организацией невидимых связей.
Отдельный человек Рябов создал новейшую технологию чистки мозгов, самую лучшую за все времена, самую надёжную, построенную на точной научной парадигме, и теперь эта технология на расстоянии протянутой руки от Рассечённой Пирамиды.
Рябов, как увлечённый ребёнок, свято веривший в науку и в абсолютную полезность своего детища, мечтал, что цивилизация найдёт наилучшее и самое честное применение его инструменту. Он не знал только о космических корнях Пирамиды и о противоборствующих монадах. Теперь он сам одна из них. И он же «разумное тело», накликавшее беду. Вот с этим сведённым воедино сознанием и предстояло жить «долгие нелёгкие годы»...
Дарсур Сиарх, в обещанный раз и время заглянувший в гостиничный номер Рябова в Сегеже и в очередной раз «простреливший» голову своего «разумного тела» информацией критического характера, сказал, что оставит гения на несколько дней, не станет мешать их встрече и общению с Феей. Рябова, впрочем, такое обещание нисколько не успокоило. На что голос монады заявил следующее:
– Учись быть счастливым, Скан. Это важно. Это твоя цельность. И это по-настоящему земное качество. Пришлые его не знают и всегда подменяют чем-то другим... Так они себя выдают. Ты ведь работал с эмоциями, ты знаешь их генезис.
«Я думал, что знаю, – ответил Рябов обескураженно. – Но нет... похоже, нет...»
* * *
Утром некто Степаныч, выгозерский рыбак, а по преимуществу перевозчик разноценных и разномастных грузов, заправив бак моторной лодки с загадочным именем «Вяйня-мё» и захватив с собой в запас ещё две канистры с бензином, «на разъезды и обратную дорогу», доставил и высадил вдоволь налюбовавшегося видами озёрных красот Рябова на берег острова Малый Янц.
– Тут, значица, так: пойдёшь напрямки, с километр, могёт... Гостиничных домиков у него много, не проглядишь. Хозяина я знаю, Аврелием зовут, мужик он правильный, хлебосольный. Привет ему отряди от Степаныча... Ну и ежели что – звони. Телефон мой иногда чудесит, связь по нашим местам гуляет, как неродная. Но дозвонишься. Я за тобой приеду, коли жив буду. А пока прощай, Искандер Ерофеевич... Да ты на рыбалку-то сходи. По здешним заводям налим и сиг отменные шарятся...
– Спасибо, Степаныч, схожу конечно, – отозвался Рябов. – А не скажешь ли, что имя твоей лодки означает?
– Всю дорогу молчал, да? Не спрашивал... Ну хорошо. Ты рассуди... Я-то Иван, Ваня, значит, а лодку мою как? «Вяйня-мё»... Созвучно. А вообще карелы и финны сказывают правильно: «Вяйнямёйнен». Первочеловек тут местный с таким именем проживал... Так мы родственники поди!
Рябов рассмеялся, закинул на плечи объёмистый рюкзак с гостинцами, оттолкнул «Вяйня-мё» за нос от береговой мели:
– Прощай, Степаныч. Увидимся ещё.
Степаныч кивнул, завёл лодку и уплыл в наползающий на озеро туман. Погода обещала дождь.
* * *
Не было костра, но была комната с настоящим камином, казалось, даже жар от него пахнет смолистой хвоей, а в огненных лоскутах пламени мелькают подплывающие гиперборейские ладьи с фигурами последних северных переселенцев... Из ноосферы явствовало, что всё так и было, только более двадцати пяти тысяч лет назад. Фея, обнажённая под красным газовым платьем, струилась продолжением огня и неиссякаемого желания этой первой ночи их свидания на острове.
Она читала ему сегодня новые главы романа. Они пили коньяк, привезённый из Питера, ели жареного сига с луком и зеленью под морошковым соусом – фирменное блюдо, которым потчевал Аврелий всех первых гостей Малого Янца и «новоселов» его лесного гостиничного приюта. Потом растопили камин и бросили пушистое, мягкое, как карельский мох, покрывало на пол... И долго-долго не замечали существования четвёртого измерения.
Тем временем ночь над Выгозером, заперев своих моросливых братцев, день и вечер, на удивление незадачливым метеорологам зажглась вдруг ярким рушником Млечного Пути в чистом, безоблачном небе. И озеро стало зеркалом.
Они выбежали голяком под это сапфирное небо, закружились перед домиком, подпрыгивая и выкрикивая: «Мы с вами, звёзды! Мы здесь!»
Потом вернулись в дом, с жадностью пили воду из берёзовой кадушки и счастливые упали на мох покрывала, взявшись за руки, замерли, вслушиваясь в шёпот огня.
– Скан, когда ты успел стать таким безбашенным?.. Таким неугомонным любовником? – спросила Фея.
– Это упрёк или похвала?
– Это... Констатация... Так что же?
– Ну, видишь... Что-то стало со мной происходить, что-то, чего раньше не было...
– Расскажешь?
– Расскажу. Но давай не сегодня и не завтра... Лучше скажи, ты по-прежнему любишь меня?
– Скан, милый Скан... И по-прежнему, и очень давно. Я всерьёз думаю, что знаю тебя не одну сотню лет...
– А по-твоему, мы всегда были землянами?
– Ничего себе вопросы! Не знаю. Хотела бы я знать... А ты знаешь?
– Думаю, не всегда... Есть у нас инопланетный ген, очень далёкий... Рассудочный и беспощадный.
– Не хочу такого гена, Саша. Пусть его не будет, если и был когда-то... Я тоже бываю рассудочной и беспощадной... Вот треть персонажей своих заставила погибать... Эта игра мне когда-нибудь отзовётся. Может, мне исправить текст. Так не должно быть.
– Не должно, – ответил он, вкрадчиво целуя её в ключицу и шею. – Пусть они завтра все воскреснут. Твой маг их оживит...
– Если бы, Скан... Я уже не властна над своим текстом...
– Ты властна над целым миром. Я люблю тебя. Оставайся такой всегда...
– Вот прямо такой? – Она засмеялась. – Без тебя замёрзну... Кстати, какие планы на завтра, господин изобретатель?
– На завтра? Надо подумать... У Аврелия есть лодки напрокат и удочки?
– У него есть кое-что получше: плот с шестами. На плоту можно разбить палатку и даже разжечь
мангал...
– Правда?! – восхитился Рябов. – Тогда что же: пустимся в дрейф по озеру вокруг острова?
* * *
На плоту они проплавали два дня. К вечерам приставали к берегу. Зажигали костёр. Готовили ужин. Слушали лес и озеро. Спать уходили на плот. Потом вернулись в приют, и прошло ещё четыре дня их «первозданной» жизни. Рябов старательно не вспоминал о своих запредельных проблемах, учился быть счастливым. Фея светилась радостью вместе с ним. Они решили, что в скором времени распишутся, оставшись на своих фамилиях. Меньше всего в этом решении было притязаний Феи на великое писательство и желания прославиться.
Дарсур Сиарх не появлялся, и Рябов иногда по утрам, после очередного сна встряхивал головой и думал, а не приснилась ли ему в самом деле вся эта история контакта с монадой. Но сны снились особенные. Снилась библиотека ноосферы: что-то похожее на круговой экран, который управлялся мыслью. Фея постоянно говорила о Гиперборее, потому что роман её этой теме и посвящался. Рябову стали являться сны о Гиперборее. Целые доисторические полотна. Он не мог утерпеть и выдавал всё узнанное и увиденное Фее. Дошло до того, что как-то вечером она сказала, что возьмётся переписывать роман и просит у Рябова разрешение на его сны.
Спусковым крючком, однако, послужил не этот безобидный эпизод, а звонок Феоктистова на следующий день.
– Искандер, ты только не волнуйся. Но я подумал, что тебе надо было бы знать... Лабораторию опечатали. Как было сказано в вердикте, «до особых распоряжений»...
– То есть... – Рябов пытался сфокусировать тему. – Всё так плохо пошло с последним экспериментом?
– Совсем наоборот, Скан. Нас умыли золотом. Перевели на счета огромные деньги.
– Деньги перевели, золотом умыли, а лабораторию опечатали. Я даже не спрашиваю кто... Вспоминаю рисунки. Вы-то об этом, похоже, давно догадывались...
– Догадывался, не догадывался... Не нашего это ума дело. Для нас главное – работа.
– Теперь не знаю, шеф...
– Что значит: ты не знаешь?
– А то и значит...
– Нет, Скан. Ты прекращай свои упаднические настроения. Мы с тобой кто? Учёные невидимого фронта. И я, наверное, скоро буду на вторых ролях, Искандер... Ты меня понимаешь? Но я готов, видишь, не плачу. Знаю, ты меня не забудешь, если что... Ладно. Догуливай свой отпуск и возвращайся в Питер. Кстати, закрытую защиту докторской я тебе обеспечу. Что скажешь?
– Скажу, что подумаю. До встречи, Сергей
Петрович.
Фея была свидетелем этого разговора, и она видела, как меняется лицо Рябова.
– Саша, что случилось?
– У нас ещё коньяк остался? – спросил он.
– Да, конечно. Но всё-таки что стряслось?
– Если я тебе скажу, что все мои сны о Гиперборее – чистая правда, абсолютная информация, ты поверишь? – Он смотрел в её округлившие глаза и понял, что готов рассказать свою запредельную историю. А там будь что будет. И Дарсур Сиарх советовал так поступить.
– Поверю, – ответила она честно.
– Где наши телефоны, Фея?
– Твой у тебя в руках...
– Да, точно! – Рябов спохватился и вдруг перешёл на шёпот: – Фея, найди свой, пожалуйста. Возьми и этот... вынеси их оба из домика и спрячь где-нибудь подальше! А я выпью коньяка... Да и вообще, пойдём прогуляемся в лес.
* * *
Степаныч принимал рюкзаки от Рябова и укладывал их в лодку, на сей раз с гостиничного причала Аврелия, где стоял на берегу его вместительный эллинг и красовался весь парк прокатных лодок, лодочек и плотов.
– Что-то вы, Искандер Ерофеевич, оба невесёлые? Или отпуск ваш не пошёл впрок, может Аврелий чем обидел?
– Да нет. С Аврелием мы простились как лучшие друзья, – ответил Рябов и, держа Фею за руку, помог ей перебраться на борт «Вяйня-мё». – Дела в Питере зовут. Работа и всё такое... Степаныч, мы как скоро в Сегеже будем?
– Ну, сейчас пригрузились... Да через час и будем, могёт раньше... Фарватер крейсерский свободен. Плавают мало...
– Ладно, Степаныч, давай заводись. – Рябов прошёл на кормовые сиденья, уселся и обнял Фею. – Ты как?
– Да как и ты, милый... Пережили мы ночь со всеми мыслями. Мир теперь мне кажется совсем другим. И как в нём дальше жить?..
– Подождём моего «гуляющего пассажира». Он где-нибудь подсядет к нам по дороге. Подумаем вместе.
В Сегеже простились со Степанычем и «Вяйня-мё», пожелали им долгих лет и крепкого «родства». Пригрузились рюкзаками и пешком дошли до парковки гостиницы «Выг». Жан стоял на своём месте, выглядел грустным, хоть и был отчаянно помыт карельскими дождями, не оставившими на нём ни единого тусклого пятнышка.
Заглянули в гостиничный бар, заказали по чашке кофе и ещё наполнили им термос Феи. Выпили молча. Потом запрыгнули в Жана и помчались на выезд из города к трассе.
«Дарсур, дружище, ты где? – позвал монаду Рябов. – Ты нам здорово нужен. Отзовись...»
Отзывалась тишина.
Минут через пятнадцать, когда уже мчались на юг к Петрозаводску, раздался зуммер на телефоне Феи.
– Кто это тебя? – спросил Рябов.
– Номер незнакомый...
Рябов схватил телефон Феи и чиркнул пальцем по экрану...
– Алло, Фея Альбертовна? Добрый день. Это коллега вашего друга. Меня зовут Силантий... Вопрос простой, Фея Альбертовна. Искандер с вами рядом. Не говорите ему, пожалуйста, об этом звонке. Я не трачу времени на угрозы, понимаете... это не мой стиль. Но запомните, пожалуйста, что за разглашение любой секретной информации, полученной от вашего друга, вы будете отвечать не перед судом и прокурором. Этого не будет. Всё может решиться проще и быстрее, уверяю вас. Если хотите жить, храните мёртвое молчание. Да и, конечно, будьте ему преданной женой... Удачи вам. И ещё маленькая просьба: проверьте незаметно его телефон... Как-то странно он стал выпадать из эфира. Счастливой вам поездки.
Рябов выключил связь и ударил по тормозам, съезжая на обочину.
– Проклятье! – ругнулся он и полез за сигаретами в бардачок. Открыл дверь, вышел из машины. Фея выскочила следом.
– Кто это был, Скан? Не молчи...
– Пирамида, – коротко бросил Рябов. – Но звонили-то тебе. Вот в чём ужас...
– Ничего ужасного, – вмешался голос монады. – Здравствуй, Скан...
– Дарсур! Дар! – не выдержал Рябов и закричал вслух. – Тебя так долго не было. Мы в шоке, Дар, нужно что-то решать.
Фея посмотрела на Рябова с выражением странности. Это было и понятно, она ведь не могла слышать монаду. Как жаль, что не могла. Но в её глазах сверкнула надежда. Она не притворялась. Она верила.
– Я сейчас не буду подсаживаться к вам в машину, – сказал голос. – В Петрозаводске заедете в кафе «Легенда» по адресу Беломорская, 14-а. Там Вороновский. Он найдёт вас. Послушай всё, что он скажет. Я приду после вашего разговора.
* * *
В кафе «Легенда» было уютно и малолюдно. Дизайн под карельскую старину в ипостасях деревянного зодчества: на стенах, полах, скамьях, столах, украшенных нарядными скатертями с натуральными расшивками северных славянских узоров. Барную стойку подпирали навные существа: лесовики, болотники, банники и кикиморы, на потолке парили алконост и гамаюн, колонны в виде бородатых кумиров Велеса, Сварога и Рода из просмоленного кедра несли свой правый караул в зале, похожем на ухоженный хором...
Фея с восторгом от того, что попала в родную стихию, однозначно выбрала стол у окна с резными наличниками, обыгрывающими символ Солнца-Хорса, бога, устанавливающего, как она сказала, «красоту и хорошесть мира».
Подошёл официант, одетый как живое продолжение древних сказаний, с поклоном положил меню на стол...
Несмотря на располагающую обстановку, Рябов всё-таки чувствовал беспокойство. Насколько прочно Вороновский мог оторваться от своего надзора? С другой стороны, если он оказался в Петрозаводске, специально ради встречи с тем, кто ему открыл завесу...
Надо было как-то отвлечься... Рябов уткнулся глазами в меню и, видимо, не заметил, как забылся на какие-то считанные минуты. Сон наяву... Наваждение... Быстрый сон. Они где-то в лесистых горах с Феей... Уютный дом под красной крышей, похожий на маленький замок... В доме полно незнакомых нарядных людей... бегают дети возле накрытых столов... Рябов подходит к большому музыкальному центру, стоящему на веранде, и вдруг узнаёт во всех его частях блоки своей лабораторной установки. Кто-то трогает его за плечо. Он оборачивается и с ужасом понимает, что это его оживший сканер-скафандр и он в числе гостей дома...
Рябов очнулся. Фея держала его за руку, что-то шептала, а рядом с ним сидел Виктор Вороновский с сумкой на коленях, листом бумаги и карандашом в руке. «Неужели он тоже начнёт рисовать, как Феоктистов?» – скользнул вопрос в расторможенном сознании.
Виктор положил лист и написал:
«Дайте мне, пожалуйста, ваши мобильники».
Развернул надпись к Фее, потом к Рябову.
Они протянули ему свои телефоны. Виктор раскрыл сумку, извлёк из неё что-то вроде чёрной металлической шкатулки с кнопочной панелью на крышке. Открыв шкатулку и вложив в неё телефоны Искандера, Феи и свой, Вороновский закрыл крышку и нажал несколько кнопок. Шкатулка произвела звонок и зажгла красную индикаторную полоску сбоку на корпусе.
– Слава богу, до подкожных имплантов пока не доросли. Прошу любить и жаловать: электромагнитный изолятор третьего поколения из личной коллекции... Теперь можем говорить, – Вороновский скомкал листок и бросил его в сумку, – я рад вас видеть, Искандер. – Он протянул руку для пожатия. – Сказать спасибо за ваш эксперимент, наверное, будет мало, и вы знаете почему. О его настоящих результатах знаем только мы... то есть теперь, как я понимаю, – мы трое...
– Вы забыли о монадах, Виктор, – сказал Искандер, ответив на мужское приветствие.
– Я не забыл. Ведагор Сиарх общался со мной вчера вечером, когда я ехал сюда на автобусе. Послушайте, Искандер, и вы, Фея... Как ни печально мне это сообщать, но дорога домой вам заказана... Завтра ночью я взорву лабораторию. Это единственный способ не допустить передачи вашей установки Пирамиде... Вы бы сами на такой шаг не пошли и, даже если бы хотели, ничего бы не смогли сделать...
Сердце у Рябова ёкнуло. Вот оно, видение ожившего скафандра... Значит, только так...
– Как вы это сделаете, Виктор? – Вопрос был на самом деле ужасен.
– Стингер, точней его русский аналог, с расстояния в километр. Точечное попадание. Размалывает всё в труху. После этого – вирусная атака на все компьютеры НИИ...
– Вы себя обезопасили?
– Более того, скорей всего, я и буду распутывать это дело со стороны сами знаете кого. Вы, Искандер, увы, будете значиться первым подозреваемым. Но вам, я повторяю, возвращаться в Питер нельзя уже сейчас. Даже если ваша непричастность будет доказана, мной, они посадят вас в бронированную золотую клетку и заставят повторить установку... Плохо сработать вы не сумеете, водить их за нос тоже... Водить их за нос буду я, и искать вас, затерявшегося на просторах Земли, тоже буду я. И представьте чудо, Искандер: я вас не найду!
– Что же нам делать сейчас, Виктор? Пуститься в бега... но как? – Искандер смотрел на Фею с нескрываемой тревогой.
– Сейчас вы возьмёте курс на Сортавалу, потом на север до Вяртсиля, это приграничный городок. Найдёте вот этот адрес... – Виктор достал из внутреннего кармана куртки какую-то визитку с подписанным на белой стороне адресом. – К утру у вас будут финские паспорта и финские права. Номер на машине вам перевесят... Финны мотаются к нам как к себе домой. Их почти не проверяют. Снимите сколько сможете денег с карты, обналичьте в евро. В Хельсинки не задерживайтесь. Покупайте билет и летите в Штутгарт... Дальше я буду с вами на связи через Дарсура Сиарха... Эта связь не
опознаётся...
– А язык, как быть с языком? – спросила Фея. – Нам нужно выглядеть убедительными финнами...
– У Искандера есть монада. Она ваш абсолютный навигатор, помощник, переводчик, учитель и защитник на многие годы.
Годы! Вот опять всплывает это слово. И оно наполняется страшноватым смыслом: обречь себя на скитания. Обречь не только себя, но и любимого человека. В одночасье лишиться привычного уклада жизни, работы, лишиться дома, родины, чувства, что всё не зря... Возможен ли такой сценарий? Но не снится же ему этот сон длиной в целую жизнь? А как быть с отцом, который остался в Казани?.. У Феи только старший брат в Нижнем Новгороде... Где взять веру и силы, чтобы потом хоть как-то начать подыматься с колен?
Вороновский чувствовал их переживания и молчал, поглаживая сумку с электромагнитной шкатулкой – гарантией того, что никто их не слышат. Никто, кроме...
– Ты совершенно, прав, Скан, – послышался голос Дарсура Сиарха, – кроме меня и Ведагора. В этом и состояла драма твоего выбора, друг мой. Я оттягивал этот момент столько, сколько мог. Но сейчас ты на острие. Решайся... С этого момента ты уходишь в новое будущее... Говори вслух, если хочешь...
– Ты можешь приоткрыть мне это будущее, Дар? Хоть немного...
– Наша цивилизация была готова к твоему вопросу. Что ж, это стоит того. Твоя жертва стоит того. Ты зайдёшь в библиотеку ноосферы и изучишь новую тему. Через пять лет ты построишь мнемолингвопрограмматор. Люди, как и ты к завтрашнему утру, будут изучать чужой язык за несколько часов... Вы обоснуетесь с Феей в далёкой отсюда стране. Измените внешность. Но и не это главное. Ты создашь биомодуль для нас, Сиархов, точней, воссоздашь самый древний скафандр для тандема человек-Сиарх, мы сможем, как и вы, люди, действовать в вашем материальном мире. Ещё через сто лет облик земной цивилизации изменится... Пирамида не уйдёт, но она станет кардинально иной... Мне продолжать?
– Я мог бы добавить, – послышался новый голос из пространства, и Вороновский вздрогнул, – но ты уже всё сказал, Дарсур. Есть только одно уточняющее обстоятельство, и мы не будем его скрывать... Мы, как и наши противники, которых вы называете Пирамидой, пришли из космоса. Земля стала нашим общим домом на разных уровнях. Было решено заселить ваши «разумные тела» тонкоматериальным разумом эфира. Так мы подарили людям фактическое бессмертие. У меня всё.
– Есть ещё кое-что, Ведагор, – добавил Дарсур в общем эфире. – Но это для Феи, Скан... Скажешь ей после всего. Решено начать трансляцию для вас подлинной истории Гипербореи. Она может написать совершенно уникальный роман... Правда, вы, люди, то есть мы с вами любим всё немного приукрашать, не правда ли, Ведагор?..
– Да, любим. Поэтому все на Земле воспримут это как чистую фантастику.
– Но так было и раньше, Ведагор, ты вспомни только...
Когда они расставались с Вороновским перед дверцами неутомимого Жана, Виктор протянул сумку со шкатулкой Искандеру.
– Возьмите это. Как пользоваться, надеюсь, разберётесь. Последний вопрос: ваш домашний компьютер? Что в нём?
– Он чист. Всё самое важное для работы я сохранял в телефоне.
– Вот и берегите эту шкатулку. Свой постоянный мобильник я оставил дома. Тот, что лежит здесь, – специально для вас. Следящие спутники его не берут. Всю свою информацию перекиньте на него. От меня вы там тоже найдёте много любопытного и полезного. Руководства разные, советы и отдельные контакты. Это мой подарок... прощайте. И как мне советовала моя монада, учитесь быть счастливым, несмотря ни на что...
– Вот как, – сказал Рябов, обнимая Фею. – Значит, их советы совпадают.
– Думаю, что это часть их настоящей космической программы. То есть уже нашей...
– Значит в будущее? На долгие и нелёгкие годы?
Искандер Рябов и Виктор Вороновский обменялись рукопожатием.
Август-октябрь 2018 года
Севастополь
Фрагменты из днечника "Частные сентенции отдельного литератора"
Ещё раз О ФАНТАСТИКЕ
Если реалистическая художественная проза это литература характеров и их отношений, то фантастика, прежде всего, это литература идей, развернутых во времени и пространстве и прошлого и настоящего и будущего. Не стоит думать, что в фантастике забыты характеры и отношения. И то и другое здесь поставлены в не стандартные условия в непривычные ситуации. Развиваясь в такой новой среде характеры и отношения открывают многие неизвестные стороны и возможности человека. Ни какой другой жанр не дает столько свободы и столько же ответственности, как фантастика.
28.02.2020
По поводу парадокса Ферми
Я, конечно, искушенный фантаст, но хочу порассуждать как философ, что, впрочем, и не противоречиво. Мне кажется, что наука, прочно стоящая на материалистическом фундаменте (и спасибо ей, конечно, она делает наше существование комфортней, освобождая время для познания), все-таки кусает себя за хвост своих же формулировок и своих же данных. Решением парадокса Ферми для развития ряда цивилизаций, скажем третьего порядка, было бы признание существования фазового перехода на более высокую (невидимую для наших приборов и пока чувств) частотно-энергетическую ступеньку. Вот как раз миллиарды лет развития здесь очень даже нужны и объяснимы. Мы будем тыкать телескопами любой сложности в звездное небо и не увидим того, что есть в реальности. Мы видим ровно столько, сколько позволяет наш уровень развития сознания, техническая вооруженность. Мы не можем пока построить телескоп, который посмотрит в высокоэнергетический мир, а когда сможем, то это будет означать, что мы уже в нем живем. Но это только малая часть рассуждений... Наука в ее теперешнем виде не обеспечит нам прорыв в большой космос. Визуализация ничего не добавит, ну, может быть, чуть улучшит качество картинки, электромагнитное сканирование тоже не даст ответ. Просто мы можем не дешифровать ответ как «ответ». Вполне логично предположить также, что цивилизациям, перешедшим, образно говоря, на другую частоту вибрации мы не интересны. Они просто знают, что мы растем, выживаем и развиваемся. Мы пока еще цивилизация материальной борьбы. Материя не инертна, она подвижна и иновариантна. Но материалистическое мышление всегда имеет и видит перед собой горизонт событий. Может, тогда нам действительно помогут будущие миллиарды лет?.. Не уверен, что цивилизации нужно столько… точней разуму столько не нужно.
07.05.2020
Панас, Панас, лови не нас!»
Подвигло меня к написанию этой статьи нарастающее чувство, что земная цивилизация последних времён, а это небольшой период, и он связан, прежде всего, с развитием компьютерных и цифровых технологий, – напоминает заблудившегося в лесу телёнка. Но если телёнок, прислушиваясь к природному чутью, всё же находит дорогу домой, то цивилизация, как бы заигравшись, дорвавшись до технологии электронной обработки знаний, виртуализации и всеусложняющейся симуляции реальности, скорей уже не телёнок, а тот самый «Панас, Панас – лови не нас» из детской игры, которому завязали глаза шарфом, раскрутили до головокружения и оставили одного в невидимом пространстве, с небольшим шансом на возможность получить верную ориентировку. Уже не по детской аналогии задаёшь себе вопрос: а кто втянул «цивилизацию Панаса» в эту игру, кто его раскручивал, какую награду обещал, если вообще что-либо обещал, кроме обмана?
В мировом сообществе, управляемом кучкой невидимых игроков, мы становимся многомиллиардным Панасом. Вот Панас и ловит «не их», потому что «они» – тени и голоса, их вещественность виртуальна. Панас находит своих, таких же с завязанными глазами, Панас сбивается в толпу и ходит кругами в поисках чего-то обещанного. В поисках чего? У Панаса есть дозволенная ему наука, дозволенное образование, дозволенная свобода и дозволенные цели. Дальше дозволенного Панаса не пустят. А дальше – это куда? – спросите вы, если ещё не растеряли воображение и любопытство.
«Дальше» – это в будущее, господа…
Настоящее и счастливое будущее, не цифровое и не виртуальное, а вполне земное, вполне космическое, с цветущими планетами, с фантастическими городами, где стоят храмы знаний и храмы искусства, где никто не играет в тёмные игры господства, где все нужны каждому, а каждый нужен и важен для всех…
Такое будущее вовсе не утопия. Оно фантастично, да. Но оно возможно, если мы все однажды перестанем быть слепыми Панасами в чужой игре.
А сложно ли это, господа, снять не карантинные маски, а чёрные шарфы, которые на нас заботливо повязали. Печаль, что повязали не двадцать, не тридцать, не сто лет назад, а гораздо раньше. Игра втёмную началась очень давно. Просто вот как раз-таки тридцать лет назад игра стала подходить к логическому концу: стадо Панасов собралось, сбилось в удобную цифровую конфигурацию и теперь нужно его пометить, чтобы не разбежалось, когда откроется воронка под ногами и начнёт оно ссыпаться в горку бесполезных песчинок в клепсидре по ту сторону бытия…
А всё выигранное время будет принадлежать им – невидимым игрокам.
Что же сказать о фантастике, которая всегда была способом разведки будущего?
Хочется ответить каламбурно: способ остался, а разведки нет. Точней, разведка всегда была однобокой в мире Панаса.
Нынешняя доминирующая часть писателей (развлекающиеся прагматики) – не они ли придают фантастике черты флюгера, подстроенного под планы невидимых игроков?
Обуживая читательское воображение, они загоняют нас, например, в миры антиутопий, из которых мало кто находит выход, где все герои ущербны и в большинстве сломлены, даже если выглядят как выжившие на пепелище. Этот «пораженческий миф» «пандеминирует» мировую культуру и искусство, врастает в психологию и социологию, это тот же чёрный шарф для Панаса, только теперь он имеет законы жанра и наделён литературной псевдоаурой фантастической привлекательности.
Флюгер поворачивается в другие стороны. Социальный заказ незримого издательского ветра на «попаданчество» опускает идейную планку ещё ниже. Если дьявол – обезьяна Бога, то мейнстримная литература про попаданцев – обезьяна социально-политических и эволюционных конструкторов, или все той же темы прогрессорства, так ёмко и сложно обозначенной в творчестве Ефремова и Стругацких.
Многие современные сторонники «фантастики как флюгера» уже и забыли, что возлюбленный нами жанр – это не только литература заказных идей и тенденций, но и литература мировоззренческая, философская, гносеологическая, идущая от личности и опыта писателя. Забыли и не хотят вспоминать, не за коврижки и гонорары, а просто по потребности разума!
Забыли, что фантастика – это маяк, а не флюгер. Об этом я думаю сегодня и буду продолжать думать завтра…
Из творческого отчета
6 Крымкона «Фанданго»
(2012 год) Феодосия
В творческом аспекте самой загадочной выглядела идея Валерия Гаевского, что любое фантастическое произведение (или даже только его часть) можно воспринимать как некий целостный онтологический инструмент (по аналогии с технологическими объектами) для свободного внесения автором в цепочку применяемых и действующих артефактов человечества. Чем своеобразнее произведение, чем сложнее его идейно-литературное содержание, тем очевиднее его познавательная сущность, его явность для нас как инструмента ноосферной
технологии.
По этой причине, как считает Гаевский, нельзя, например, банально сводить такой практикум, как мастер-классы фестивалей, к элементарным курсам заезжих цеховиков, этаких слесарей высшего разряда литературы, где оные на грамматических ликбезах пытаются научить новичков, как писать фантастику. Разумеется, сами грамматические ликбезы никто отменять не собирается, но не следует ставить колесницу впереди коня; как-то все стали забывать тезис, что «узревший истину не ошибётся в языке её передачи». Такой девиз стоит написать на умозрительном свитке задач понимания литературы вообще. В мастер-классах должна быть реализована забытая традиция платоновских школ – совместного поиска истины всеми участниками: и мастерами, и учениками.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге