Записки старого рыцаря Акры

Глава 1. Пока горит лампа

«Память человеческая подобна огню масляной лампы. Пока есть масло — она освещает прошлое. Но стоит ей погаснуть, и даже величайшие дела превращаются в прах.»

Из записей Анселя де Нантеса, Акра, около 1148 года.

Я долго откладывал этот день.

Не потому, что боялся смерти — человек, проживший большую часть жизни с мечом в руках, давно перестает страшиться собственной кончины. Я боялся другого. Пока воспоминания живут лишь в моей голове, они принадлежат мне одному. Стоит перенести их на пергамент — и они станут достоянием тех, кто придет после. Кто-то поверит написанному, кто-то усомнится, кто-то назовет меня лжецом, а кто-то — стариком, которому изменяет память. Но это уже будет не мое дело. Господь знает истину, а человеку остается лишь попытаться передать ее настолько честно, насколько позволяют годы.

Сейчас, когда я вывожу эти строки, вечернее солнце медленно опускается за башни Акры. Из окна моего дома виден кусочек гавани, где покачиваются на волнах торговые суда. За долгие годы я привык различать их по силуэту еще прежде, чем замечал флаги. Генуэзские галеры держатся на воде иначе, чем пизанские. Венецианские купцы любят украшать корму резьбой, а корабли из Марселя почти всегда перегружены так, что кажется, будто очередная волна непременно отправит их на дно. Когда я был молод, мне казалось, что этот порт существовал всегда. Лишь с возрастом начинаешь понимать, насколько хрупкими бывают даже самые великие города. Камень переживает человека, но не вечность.

Дом, в котором я живу, стоит неподалеку от северной стены. Его построили уже после того, как Акра стала главным портом нашего королевства. Здесь выросли мои дети, здесь умерла моя жена, сюда не раз возвращались друзья после долгих походов. Теперь же комнаты кажутся слишком просторными для одного старика. Лишь вечером, когда слуги расходятся по своим углам, а город постепенно затихает, я люблю сидеть у окна, слушая море. Оно шумит точно так же, как и полвека назад, когда я впервые увидел эти берега. В отличие от людей, море не стареет.

Я часто думал, стоит ли вообще писать эти воспоминания. Ведь найдутся люди куда ученее меня. Монахи уже составляют хроники, канцлеры берегут государственные грамоты, священники записывают деяния патриархов, а поэты складывают песни о королях и победах. Но всякий раз, когда мне доводилось читать подобные сочинения, я ловил себя на одной и той же мысли: авторы слишком редко рассказывают о том, как все выглядело на самом деле. Они помнят даты, но забывают лица. Помнят исход битвы, но не помнят, как дрожали руки у молодых оруженосцев накануне первого боя. Они описывают коронации, но не знают, сколько дней голодали солдаты перед тем, как эти короны были добыты.

Я видел слишком многое, чтобы позволить всему этому исчезнуть вместе со мной.

Меня зовут Ансель де Нантес. Если Господь позволит, эти записи переживут своего автора. Если же нет — значит, такова Его воля. Я не был королем, не основывал орденов и не носил короны. Всю свою молодость я провел в конруа принца Роберта Нормандского, а зрелые годы — на службе Левантийскому королевству, которое мы создали собственными руками. Я видел, как рождалось наше государство, видел его первые победы и первые ошибки. И потому считаю своим долгом оставить после себя не сказание о героях, а память о людях.

Моя история началась далеко отсюда, где пахнет морской солью и восточными пряностями. Она началась среди влажных лугов и густых дубрав Нормандии, где ветер несет запах дождя, а зимнее небо почти всегда скрыто за тяжелыми облаками. Именно там стоял небольшой дом моего отца — человека, которого я никогда не помнил, но чье имя сопровождало меня всю жизнь.

Его звали Гуго де Нантес.

Наш род никогда не принадлежал к числу могущественных баронов. Мы не владели десятками замков и не собирали огромные дружины. Земли семьи были невелики, зато мужчины нашего рода испокон веков служили мечом своим сеньорам. Для одних богатством становятся серебро и пашни, для других — честное имя. Отец оставил мне именно его.

О Гуго я знаю лишь по рассказам тех, кто сражался рядом с ним. Уже став взрослым человеком, я не раз встречал стариков, служивших еще герцогу Вильгельму. Стоило им услышать мою фамилию, как разговор неизменно возвращался к одному и тому же человеку. Они вспоминали его смех, говорили о необыкновенной силе, рассказывали, что в молодости он считался одним из лучших копейщиков герцогства и участвовал еще в великом походе через Ла-Манш, когда нормандцы отправились завоевывать Англию. Одни уверяли, что отец был среди тех, кто первым ступил на английский берег. Другие клялись, будто видели его возле самого герцога в день великой битвы. Правда, как это часто бывает, давно растворилась среди десятков историй, и теперь уже никто не смог бы отделить ее от красивых солдатских выдумок.

Когда я появился на свет, Англия все еще оставалась неспокойной. Покорить страну оказалось легче, чем удержать ее в повиновении. Гарнизоны постоянно отправлялись усмирять новые мятежи, а старые саксонские роды никак не желали смириться с властью пришельцев. Во время одной из таких служб мой отец погиб. Никто так и не рассказал мне, где именно это произошло — под стенами ли какой-нибудь северной крепости, в лесной засаде или во время осады очередного саксонского укрепления. Домой он уже не вернулся.

Мать пережила его совсем ненадолго. Говорят, она долго ждала мужа, отказываясь верить в принесенную весть. Затем заболела. В ту зиму холод проникал даже сквозь толстые каменные стены, а лекари были бессильны против горячки, которая день за днем забирала ее силы. Через несколько месяцев я остался круглым сиротой, еще не научившись произносить имена тех, кого потерял.

Иногда я думаю, что Господь проявил ко мне милосердие, лишив памяти о тех днях. Человек способен вынести многое, но не каждый ребенок должен помнить собственное сиротство.

Если бы тогда кто-нибудь сказал, что сын бедного нормандского рыцаря однажды увидит Иерусалим, станет свидетелем рождения нового королевства и состарится на берегу Восточного моря, над ним лишь рассмеялись бы.

Но Господь любит вести человека такими дорогами, которые невозможно увидеть заранее.

Именно поэтому следующей моей семьей стали не рыцари и не родственники.

Моим домом стал монастырь. А его колокол на долгие годы заменил мне голос отца.

Глава 2. Под звон колокола

«Есть люди, которые считают монастырь самым тихим местом на земле. Они никогда не жили в одном из них.»

Процессия появилась на улице, когда солнце уже клонилось к западу. Я заметил ее случайно, подняв глаза от пергамента, на котором вот уже добрый час безуспешно пытался уместить воспоминания полувековой давности. Два десятка монахов медленно поднимались по дороге от гавани к верхнему городу. Их плащи были покрыты дорожной пылью, посохи стерлись от долгого пути, а впереди процессии несли простой деревянный крест. Они негромко пели псалом, и ветер доносил до моего окна лишь отдельные латинские слова, давно знакомые мне с самого детства.

Я слушал этот напев и вдруг поймал себя на мысли, что без труда могу продолжить его до самого конца. Прошло больше пятидесяти лет, но память удивительно цепко хранит то, что однажды было выучено еще ребенком. И тогда мне невольно пришло в голову: если бы Господь не распорядился иначе, сегодня я, вероятно, шел бы в такой же процессии. Такой же седой, такой же сутулый, с тонзурой на голове и молитвенником под мышкой, направляясь к очередной святыне, а не сидел бы в собственном доме в Акре, вспоминая времена, когда мир казался куда больше, чем оказался на самом деле.

Детство редко спрашивает человека, какой путь он хотел бы избрать. Особенно если он сирота.

После смерти родителей меня определили в бенедиктинское аббатство, расположенное в нескольких днях пути от Руана. Родственников, готовых взять меня на воспитание, не нашлось, а монастыри в те годы были не только местом молитвы, но и последним прибежищем для многих детей, оставшихся без семьи. Одних родители отдавали туда добровольно, исполняя данный Богу обет, других — ради образования или будущей церковной карьеры. Были и такие, как я, кого привела туда сама судьба.

Вопреки тому, что думают многие, монастырь вовсе не был местом бесконечной тишины. Напротив, жизнь в нем подчинялась настолько строгому порядку, что порой напоминала военный лагерь куда больше, чем рыцарский замок. Позже, уже служа принцу Роберту, я не раз ловил себя на мысли, что армейская дисциплина показалась мне удивительно знакомой. Просто вместо колокола там звучал рог, вместо настоятеля приказы отдавал сеньор, а вместо псалмов люди повторяли команды сержантов.

Наш день начинался задолго до рассвета.

Если память не изменяет мне, первый удар колокола раздавался около пятого часа. Летом солнце уже готовилось подняться над лесом, но зимой казалось, будто Господь вовсе забыл вернуть свет на землю. Мы, мальчишки, ненавидели этот звук всей душой. Он был громким, безжалостным и никогда не опаздывал. Стоило ему прозвенеть, как десятки сонных фигур поднимались с жестких соломенных тюфяков. Каменный пол даже летом оставался холодным, а зимой казалось, будто ступаешь босыми ногами прямо по льду.

Первой была утреня.

В те годы я искренне считал, что Господь мог бы немного сжалиться над детьми и позволить нам молиться после восхода солнца. Но святой Бенедикт придерживался иного мнения, а его устав в монастыре значил больше любого желания. Настоятель говорил, что тот, кто не способен победить собственную сонливость, никогда не победит искушений. Тогда мне казалось, что самое большое искушение — снова лечь спать хотя бы на несколько минут.

После молитвы начинался день, расписанный почти до последнего мгновения. В монастыре существовало правило, которое каждый послушник знал наизусть: Ora et Labora — «Молись и трудись». Лишь став взрослым, я понял, насколько точно эти два слова описывали жизнь бенедиктинцев. Они действительно умели соединять молитву с работой так, словно между ними вовсе не существовало разницы.

Мы учились читать, переписывали книги, работали в саду, носили воду, убирали конюшни, помогали на кухне, ухаживали за виноградниками и овцами. Никто не сидел без дела. Даже самые почтенные монахи, уже не способные долго стоять на ногах, перебирали зерно, чинили одежду или помогали в библиотеке. В монастыре праздность считалась почти таким же грехом, как гордыня.

Из всех наук легче всего мне давалась латынь.

Брат Матфей, обучавший нас грамматике, однажды сказал, что память у меня «цепляется за слова, словно репейник за шерсть собаки». Я действительно быстро запоминал молитвы, отрывки из Священного Писания и целые страницы латинских текстов. Иногда достаточно было прочитать абзац дважды, чтобы повторить его почти без ошибок.

Зато Господь, очевидно, решил уравновесить этот дар другой особенностью.

Почерк мой был ужасен.

Каждый раз, когда нас отправляли в скрипторий переписывать рукописи, я заранее понимал, что день будет испорчен. Стоило брату Матфею пройти между столами, как он непременно останавливался возле меня, долго молча смотрел на очередную кривую строку, а затем тяжело вздыхал.

— Ансель, — говорил он наконец, — ты словно пытаешься писать куриной лапой.

Иногда мне казалось, что перо специально не слушается именно моих пальцев. Чернила растекались, буквы плясали, золотые инициалы больше напоминали переплетенные виноградные лозы после сильного ветра, чем те прекрасные узоры, которые без труда выводили старшие переписчики.

Признаться, я терпеть не мог скрипторий.

Запах дубовых чернил, скрип гусиных перьев, боль в спине после нескольких часов неподвижной работы… Все это казалось настоящей пыткой для мальчишки, которому куда больше хотелось оказаться в конюшне или во дворе, где можно было хотя бы немного побегать.

Теперь же, спустя полвека, я улыбаюсь собственной глупости. Именно благодаря тем бесконечным часам в скриптории я сегодня способен записывать эти воспоминания. Господь нередко учит человека тому, что пригодится ему лишь через много десятилетий.

Пища наша была такой же простой, как и жизнь.

Черный хлеб, густая похлебка из чечевицы или гороха, репа, капуста, лук, иногда сыр. По большим праздникам подавали рыбу, а мясо появлялось на столе столь редко, что каждый такой день запоминался надолго. Мы, мальчишки, съедали все до последней крошки, хотя постоянно мечтали о настоящем рыцарском пире, где столы ломятся от жареной дичи, окороков и сладкого вина.

Впрочем, однажды я совершенно случайно узнал, что даже монахи остаются людьми.

Как-то ночью брат-погребщик отправил меня за пустой корзиной. Спускаясь в винный погреб, я услышал смех. Осторожно приоткрыв дверь, я увидел нескольких старших братьев, сидевших за небольшим столом. Перед ними стоял кувшин молодого вина, лежали ломти солонины, сыр, вареные овощи и еще теплый хлеб.

Тогда мне показалось, будто я стал свидетелем страшной тайны.

Я был уверен, что утром настоятель непременно узнает обо всем и виновных ждет суровое покаяние. Но никто ничего не сказал. Лишь много лет спустя я понял, что даже самые благочестивые люди остаются людьми. Одни лучше других справляются со своими слабостями, но не существует человека, который вовсе их не имеет.

И все же жизнь наша текла спокойно и размеренно, словно вода в мельничном ручье. Казалось, так будет всегда. Один день почти не отличался от другого, времена года сменяли друг друга, мальчишки взрослели, старые монахи уходили к Господу, а на их место приходили новые. Никто из нас даже представить не мог, что совсем скоро привычный порядок будет нарушен одним-единственным известием.

Это произошло вечером, когда до заката оставалось не больше часа.

Еще утром монастырь жил своей обычной жизнью, но после полудня настоятель неожиданно созвал старших братьев. Вскоре по двору забегали послушники, кухонные слуги потащили из погребов лучшие бочки с вином, в трапезной начали натирать до блеска серебряные кубки, а брат-повар приказал зарезать сразу двух откормленных баранов — неслыханная роскошь для нашего аббатства.

Мы, мальчишки, переглядывались, пытаясь понять, что происходит.

Ответ пришел лишь под вечер.

Старый брат-привратник, всю жизнь прослуживший при монастырских воротах, медленно закрыл тяжелые створки, обернулся к нам и, пригладив седую бороду, произнес слова, которые я запомнил на всю жизнь:

— Завтра к нам прибывает сын Завоевателя… Принц Роберт Куртгёз.

И в тот миг я еще не знал, что вместе с ним в монастырские ворота войдет и моя новая судьба.

Глава 3. Люди войны

«В детстве мне казалось, что рыцаря можно узнать по мечу. Позже я понял, что настоящий воин отличается вовсе не оружием. Его выдают спокойствие и уверенность, с которой он входит в любой двор, словно уже знает, чем закончится этот день.»

Из записей Анселя де Нантеса.

На следующее утро монастырь проснулся раньше обычного.

Впрочем, назвать это пробуждением было трудно. Скорее, никто по-настоящему и не ложился спать. Еще затемно на кухне снова растопили печи, в трапезной меняли скатерти, брат-погребщик лично проверял бочки с вином, а привратник уже несколько раз поднимался на надвратную башню, всматриваясь в дорогу, уходившую на север.

Нас, мальчишек, тоже подняли раньше обычного. Никто не объяснял причин, хотя объяснения уже и не требовались. Весть о прибытии сына Завоевателя успела облететь все аббатство. Даже старики, редко покидавшие библиотеку, теперь выходили во двор под любым предлогом. Каждый хотел увидеть принца Роберта собственными глазами.

Теперь, спустя столько лет, многие удивляются, зачем наследнику герцогства понадобилось путешествовать по своим владениям с тремя десятками вооруженных всадников. Они представляют Нормандию спокойной землей, где закон одинаково действовал от Руана до самого побережья. Хотел бы я, чтобы это было правдой.

После смерти великого герцога Вильгельма страна еще долго не знала настоящего покоя. Бароны ссорились между собой, старые счеты передавались от отца к сыну, а в лесах скрывались люди, для которых война закончилась лишь потому, что им больше никто не платил. Бывшие сержанты, дезертиры, наемники без хозяина, беглые крестьяне — все они легко сбивались в шайки и начинали жить разбоем. Богатый купец редко отправлялся в путь без охраны, а одинокий рыцарь вполне мог исчезнуть на лесной дороге, если против него оказалось полтора десятка отчаявшихся людей. Поэтому каждый объезд герцогских земель был не только путешествием, но и демонстрацией власти. Люди должны были видеть своего сеньора, а те, кто нарушал мир, — помнить, что рука герцога способна дотянуться и до самой глухой чащи.

Ближе к полудню брат-привратник наконец поднял руку.

— Едут.

Все разговоры сразу стихли.

Я взобрался на край каменной стены, стараясь не попасться на глаза настоятелю, и посмотрел туда, куда были обращены взгляды остальных.

Сначала показалось лишь облако дорожной пыли. Потом из него начали выступать отдельные фигуры всадников. Они двигались размеренно, без суеты, словно ехали не первый десяток миль за этот день. Не было ни знамен, развевающихся на ветру, ни блестящих лат, какими художники любят украшать героев старых сказаний.

Всю жизнь я считал, что именно тогда впервые увидел рыцарей.

Нет.

Рыцарей я узнал гораздо позже.

Тогда же я впервые увидел людей войны.

Это были крепкие мужчины, загорелые и небритые, с лицами, покрытыми дорожной пылью. Их кольчуги не сияли серебром. На многих звеньях уже проступала рыжая ржавчина, которую не всегда удавалось вовремя счистить. Сюрко были выгоревшими на солнце и не раз зашитыми грубыми нитками. На щитах виднелись глубокие зарубки, копья были испачканы засохшей грязью, а ножны некоторых мечей носили следы стольких ремонтов, что казались старше своих хозяев.

Но именно это производило на меня самое сильное впечатление.

Они выглядели не красивыми.

Они выглядели опасными.

Никто из них не оглядывался по сторонам. Никто не старался произвести впечатление. Они просто делали свое дело, и в каждом движении чувствовалась привычка человека, который уже много лет живет в седле. Позже я понял, что настоящая сила почти никогда не бывает шумной.

Во главе ехал высокий мужчина с густыми светлыми волосами и короткой бородой. Его плащ был почти такого же цвета, как дорожная пыль, а на поясе висел длинный меч без всяких украшений. Он ничем не отличался от остальных настолько, чтобы мальчишка сразу понял, кто перед ним. Лишь позже я заметил, что остальные всадники незаметно держались чуть позади него, словно само собой разумеющимся считали его право ехать первым.

Это и был принц Роберт.

Когда ворота закрылись за последним всадником, двор мгновенно ожил.

Не успели лошади остановиться, как люди уже занялись привычной работой. Одни снимали седла, другие развязывали поклажу, третьи проверяли подпруги, четвертые протирали кольчуги промасленной ветошью. Один из оруженосцев сразу же принялся точить меч своего господина, хотя тот еще даже не успел снять плащ.

Тогда я впервые понял одну вещь.

Воин заканчивает бой.

Но никогда не заканчивает службу.

Если оружие не привести в порядок сегодня, завтра оно может подвести тебя в самый неподходящий момент.

Нам, молодым послушникам, поручили помочь с лошадьми.

Именно тогда я впервые оказался так близко к настоящему боевому коню.

До этого мне приходилось видеть только монастырских тяжеловозов, возивших телеги, да крестьянских лошадок, годных скорее для плуга, чем для войны. Поэтому я ожидал встретить настоящее чудовище.

И снова ошибся.

Боевой конь оказался не намного выше остальных.

Не шире.

Не тяжелее настолько, чтобы это сразу бросалось в глаза.

Его отличие заключалось совсем в другом.

Он стоял неподвижно.

Вокруг лязгали кольчуги, стучало железо, кричали люди, хлопали двери конюшни, а он лишь изредка поводил ушами, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Когда оруженосец снимал с него седло, конь терпеливо ждал. Когда кто-то случайно уронил копье прямо рядом с его ногами, он даже не вздрогнул.

Мне доверили поднести ведро с водой.

Я приблизился осторожно, стараясь не смотреть животному прямо в глаза. Конь повернул голову и долго рассматривал меня. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь спокойного взгляда у лошади. Казалось, будто передо мной стояло существо, прекрасно понимающее свое предназначение.

Позже один старый сержант сказал мне слова, которые я запомнил навсегда:

— Запомни, мальчик. Хорошего коня не делают сильные ноги. Хорошего коня делает смелое сердце.

Тогда я еще не понимал, насколько он прав.

К вечеру двор снова стих.

Всадники успели вымыться, привести себя в порядок и занять места в трапезной рядом с братией. По монастырскому обычаю никто не получал отдельного стола. Настоятель сидел рядом с гостями, простые монахи — рядом с оруженосцами, а мы, мальчишки, разместились в самом конце длинной дубовой лавки, откуда было прекрасно видно все происходившее.

Когда на столах появились хлеб, овощная похлебка, сыр и кувшины с вином, брат-чтец поднялся со своего места. По обычаю именно он должен был читать Священное Писание во время трапезы, пока остальные ели молча.

Он уже успел раскрыть книгу, когда принц Роберт неожиданно поднял руку.

В трапезной стало тихо.

Настоятель удивленно посмотрел на гостя.

Роберт улыбнулся.

— Простите меня, отец, — произнес он, чуть склонив голову. — Но, боюсь, сегодня Господь послал моим людям испытание, с которым они не справятся.

Настоятель вопросительно поднял бровь.

— Еще одна длинная проповедь перед ужином.

На мгновение воцарилась тишина.

Затем кто-то из сержантов негромко усмехнулся. За ним рассмеялись остальные. Даже несколько монахов не смогли скрыть улыбки.

Сам настоятель покачал головой.

— Ваше чувство юмора не изменилось, милорд.

— Зато аппетит стал только сильнее, — ответил Роберт. — А голодный человек слушает Писание хуже, чем сытый. Давайте сначала накормим людей, а затем поговорим о делах, которыми Господь поручил нам заниматься.

Настоятель закрыл книгу.

— Что же вас интересует?

Роберт отломил кусок хлеба и, словно речь шла о самых обыденных вещах, спросил:

— Каков нынче урожай?

Настоятель ответил сразу.

Затем последовал новый вопрос:

— Исправен ли мост через Авр?

— Да.

— Жалуются ли крестьяне на разбойников?

— В последние месяцы чаще прежнего.

— Десятина?

— Чуть меньше прошлогодней.

— Почему?

И разговор продолжился.

Я слушал его, забыв про еду.

В тот вечер я впервые понял, что человек, управляющий страной, думает совсем не так, как герои рыцарских песен. Он почти не говорил о войне. Его интересовали хлеб, дороги, мосты, налоги, урожай, безопасность паломников и благополучие людей, которых он, возможно, никогда больше не увидит.

В тот вечер за нашим столом сидел не просто сын Вильгельма Завоевателя.

Передо мной сидел человек, который нес на своих плечах целое герцогство.

И именно тогда, сам того не понимая, я впервые захотел стать частью его мира.

Глава 4. Негоже мечу ржаветь

«Иногда Господь открывает человеку новую дорогу самым обыденным способом. В моем случае это произошло из-за опустевшего кубка вина.»

Из записей Анселя де Нантеса.

Когда кубок принца опустел, настоятель едва заметно повернул голову в мою сторону.

— Ансель, принеси милорду еще вина.

Я поднялся почти мгновенно. На кухне брат-погребщик уже приготовил большой глиняный кувшин, будто заранее знал, что разговор за главным столом затянется. Обхватив его обеими руками, я осторожно двинулся обратно в трапезную. Кувшин был тяжелым, и я больше всего боялся не пролить драгоценное вино на каменный пол или, того хуже, прямо на плащ сына Вильгельма Завоевателя.

Когда я подошел к столу, разговор продолжался. Роберт сидел вполоборота к настоятелю, медленно разламывая ломоть еще теплого хлеба. Он слушал внимательно, не перебивая, а настоятель рассказывал последние новости, пришедшие из Англии вместе с купцами и паломниками.

— Говорят, король Вильгельм вновь собирает чрезвычайный налог, — произнес настоятель. — Некоторые епископы уже не скрывают недовольства, да и купцы начинают жаловаться. Торговля идет хуже прежнего, а люди опасаются новых поборов.

Роберт ненадолго задумался, потом сделал небольшой глоток вина и негромко усмехнулся.

— Моему брату всегда было проще считать серебро, чем человеческие сердца.

Настоятель не ответил. Подобные разговоры требовали осторожности.

— Наш отец, — продолжил Роберт уже серьезнее, — был рожден для войны. Он видел мир как поле, которое нужно покорить. Но удержать землю куда труднее, чем завоевать ее. Сюзерен должен думать не только о крепостях и мечах. Если крестьянин боится своего господина больше, чем разбойника в лесу, значит, власть уже начинает гнить изнутри.

Он говорил спокойно, без раздражения и без злобы. Это были не слова человека, осуждающего брата. Скорее, человека, которого печалит выбранный им путь.

Разговор постепенно перешел к делам самого герцогства. Роберт подробно расспрашивал о дорогах, о состоянии мостов, о том, насколько безопасно стало путешествовать паломникам, каков нынешний урожай, исправно ли окрестные деревни выплачивают десятину и не увеличилось ли число разбойников в соседних лесах. Тогда, сидя в самом конце трапезной, я впервые понял, что настоящий правитель большую часть времени думает вовсе не о войне. Его заботят мосты, мельницы, хлеб, торговые пути и безопасность людей, которых он, возможно, никогда не увидит. Лишь спустя годы я осознал, насколько важным оказался для меня тот разговор.

Я осторожно наклонил кувшин, стараясь наполнить кубок так, чтобы не расплескать ни капли. В этот момент Роберт неожиданно поднял на меня глаза.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Ансель, милорд.

— Ансель… — повторил он, словно примеряя имя на слух. — А чей ты сын?

— Гуго де Нантеса, милорд.

Казалось, время на мгновение остановилось.

Роберт медленно поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд изменился. Исчезла легкая улыбка, с которой он разговаривал всего минуту назад. Теперь он словно видел перед собой не тринадцатилетнего послушника, а кого-то другого, давно ушедшего в прошлое.

— Гуго де Нантес… — тихо произнес он.

Настоятель сразу понял, что произошло.

— Да, милорд. Это его сын.

Несколько секунд принц молчал. Потом откинулся на спинку скамьи и едва заметно улыбнулся.

— Господи… Я ведь совсем забыл, что у него остался мальчишка.

Он посмотрел на меня так внимательно, будто искал знакомые черты.

— Подойди ближе.

Я сделал несколько шагов вперед.

— Ты очень похож на него ростом. Такой же долговязый. Только взгляд другой. Гуго смотрел на мир так, словно собирался немедленно броситься в драку. Ты же сначала наблюдаешь.

Я удивился.

Тогда я и сам не замечал этой своей привычки.

Роберт между тем продолжал разглядывать меня.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Читать умеешь?

— Да, милорд.

— Латынь?

— Да.

— Хорошо?

— Брат Матфей говорит, что лучше многих взрослых.

— А писать?

Я невольно улыбнулся.

— Намного хуже.

Теперь улыбнулся уже сам Роберт.

— Значит, не все Господь раздал тебе сразу.

За столом негромко засмеялись.

Даже настоятель позволил себе легкую улыбку.

— Почерк у него действительно ужасный, — подтвердил он. — Но память необыкновенная.

Роберт кивнул, словно сделал для себя какую-то отметку.

— Верхом ездить умеешь?

— Немного.

— А оружие?

— Только деревянный меч.

— И нравится тебе жизнь в монастыре?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Я задумался. Настоятель никогда прежде не спрашивал меня, нравится ли мне что-либо. Здесь каждый просто исполнял свое предназначение.

— Да, милорд.

— Почему?

— Здесь спокойно.

Роберт внимательно посмотрел мне в глаза.

— А ты любишь спокойствие?

На этот раз я молчал долго.

Наконец честно ответил:

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что… другого мира я никогда не видел.

На лице принца снова появилась улыбка. Но теперь в ней не было ни тени насмешки.

Он перевел взгляд на настоятеля.

— Отец, можно задать вашему воспитаннику еще один вопрос?

Настоятель утвердительно кивнул.

Роберт снова посмотрел на меня.

— Если бы Господь позволил тебе самому выбрать свою дорогу… какую жизнь ты предпочел бы?

Я почувствовал, как сердце забилось быстрее.

Вопрос оказался труднее всех предыдущих.

Я никогда не думал об этом.

Детей вроде меня редко спрашивали, чего они хотят.

Я медленно выдохнул.

— Не знаю, милорд.

— Но ведь о чем-то ты мечтаешь?

Я невольно посмотрел в сторону окон, за которыми в вечернем свете были видны кони его конруа.

Совсем тихо ответил:

— Иногда… когда вижу рыцарей… думаю, каково это — увидеть мир.

Роберт проследил за моим взглядом.

Потом очень спокойно сказал:

— А хотел бы сменить рясу на меч?

Настоятель едва не поперхнулся вином.

— Милорд!

В его голосе впервые за весь вечер прозвучало настоящее возмущение.

— Простите, но вы ставите мальчика в крайне неловкое положение. Он воспитывается здесь с младенчества, готовится принять обеты и является одним из лучших наших учеников. К тому же монастырь не настолько богат людьми, чтобы столь легко отдавать каждого грамотного послушника.

Роберт не стал спорить.

Он лишь спокойно поднялся из-за стола.

— Тогда окажите мне честь, отец. Поговорим наедине.

Они вышли из трапезной, оставив меня одного среди десятков людей. Никогда прежде ожидание не казалось мне таким долгим. Я пытался представить, о чем они говорят за закрытой дверью, но всякий раз мысли заводили меня в тупик.

Когда дверь наконец открылась, оба выглядели совершенно спокойными.

Настоятель первым подошел ко мне.

Роберт остановился рядом и положил тяжелую ладонь мне на плечо.

— Отец убедил меня лишь в одном.

Я вопросительно поднял глаза.

— Ты действительно мог бы стать хорошим монахом.

Он сделал небольшую паузу.

— Но мне кажется, Господь дал тебе слишком крепкие плечи не для того, чтобы всю жизнь носить книги.

На его лице появилась та самая спокойная улыбка, которую я запомнил на всю жизнь.

— Негоже хорошему мечу ржаветь в монастыре.

Он помолчал всего мгновение.

— Пойдешь ко мне на службу?

В тот момент я даже не подумал посмотреть на настоятеля.

Не стал просить времени.

Не попросил помолиться.

Мне казалось, что ответ я знал всю жизнь, просто никогда не произносил его вслух.

— Да, милорд.

Роберт коротко кивнул.

— Тогда на рассвете ты покинешь аббатство.

И только позже, уже лежа без сна на своем соломенном тюфяке, я вдруг понял, что впервые за тринадцать лет не жду утреннего колокола. Впереди меня ждала совсем другая жизнь. И, как выяснилось, Господь давно приготовил ее для меня.

Глава 5. Первый день в конруа

«Монастырь научил меня молиться. Конруа научила меня жить среди людей. И, признаться, второе оказалось куда труднее первого.»

Из записей Анселя де Нантеса.

Ночь почти прошла без сна.

Я лежал на своем жестком соломенном тюфяке, вслушиваясь в знакомые звуки аббатства, и вдруг понял, что слышу их в последний раз. За тринадцать лет они стали настолько привычными, что я давно перестал обращать на них внимание: тихие шаги ночного брата по коридору, потрескивание огня в кухонной печи, посвистывание ветра под крышей и мерное дыхание десятков спящих послушников. Только теперь, зная, что утром покину монастырь, я понял, насколько родными стали эти звуки. Человек редко замечает счастье привычки, пока не приходит время расстаться с ней.

Колокол прозвонил, как всегда, еще до рассвета. Мы собрались на утреню, и впервые за все годы молитва показалась мне слишком короткой. Я украдкой рассматривал каменные стены, старые деревянные скамьи, лица монахов, которых знал почти всю жизнь. Настоятель после службы подозвал меня к себе. Он не произнес длинного наставления и не пытался удержать. Лишь положил руку мне на голову и сказал:

— Куда бы Господь ни привел тебя, Ансель, помни: читать Писание легче, чем жить по нему. Не забывай утренние молитвы, даже если однажды вместо колокола тебя будут будить боевые трубы.

Я молча кивнул. В тот момент мне казалось, что отвечать что-либо бессмысленно. Некоторые слова человек понимает лишь спустя годы.

Получив благословение, я вернулся в келью, забрал свой нехитрый скарб — сменную рясу, нож, несколько восковых табличек для письма, псалтырь, подаренный братом Матфеем, и шерстяное одеяло. Все мое имущество легко поместилось в небольшой дорожный мешок. Сейчас это кажется удивительным, но тогда мне казалось, что я уношу с собой целую жизнь.

Во дворе монастыря царила совсем иная атмосфера, чем час назад в храме. Если братия начинала день с молитвы, то люди Роберта — с работы. Одни уже седлали лошадей, другие подтягивали подпруги, третьи проверяли наконечники копий. Кто-то точил нож, кто-то смазывал кольчугу жиром, кто-то ворчал на оруженосца, забывшего вечером вычистить стремена. Никто не кричал и не суетился. Каждый точно знал, что должен сделать, и потому весь двор напоминал хорошо отлаженный механизм.

— Эй, монашек!

Я обернулся.

Невысокий широкоплечий воин с густой седеющей бородой стоял возле конюшни, опершись рукой на шею своего коня. Лицо его было испещрено мелкими шрамами, а нос, судя по всему, ломали не меньше двух раз.

— Ты Ансель?

— Да.

Он внимательно оглядел меня с головы до ног.

— Хорошо. Меня зовут Клавье Вьель. Я десятник. Пока не научишься чему-нибудь полезному — будешь делать то, что скажу я. И сразу запомни: не называй меня господином. Господ здесь один.

Он кивнул в сторону Роберта.

— Для остальных я просто десятник. Или Клавье. Если заслужишь.

Я поспешно кивнул.

— Вот и славно. Жофруа! Дрого! Забирайте мальца.

Из-за конюшни появились двое молодых воинов. Одному было лет двадцать пять, другому едва перевалило за двадцать. Первый оказался высоким и светловолосым, с открытым лицом и вечной улыбкой человека, который умудряется находить повод для шутки даже в самый скверный день. Второй был ниже ростом, темноволосый, с хитрым прищуром и таким выражением лица, словно заранее знал обо всех человеческих слабостях.

— Это наш новый брат, — объявил Клавье. — Не сломайте его до вечера.

— Постараемся, — совершенно серьезно ответил темноволосый.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — буркнул десятник и ушел проверять остальных.

Жофруа первым протянул мне руку.

— Жофруа.

— Дрого.

Мы пожали друг другу руки, после чего Жофруа без лишних слов вручил мне поводья спокойной серой кобылы.

— Она вьючная. На ней поедешь, пока не заслужишь что-нибудь получше. И не обижайся. С нее почти все начинают.

Я с благодарностью взял поводья.

Пока мы заканчивали сборы, разговор как-то сам собой перешел на совсем невоенные темы.

— Ну что? — спросил Дрого, затягивая подпругу. — К дочке мельника опять собираешься?

Жофруа даже не поднял головы.

— Собираюсь.

— Значит, все-таки решил жениться?

— Если Господь позволит.

Дрого тяжело вздохнул.

— Ох, не нравится мне эта барышня. Помяни мое слово, Жофруа: если тебя однажды не прикончат валлийцы, бретонцы или разбойники, то она точно сведет тебя в могилу.

Жофруа рассмеялся.

— Это еще почему?

— Потому что она смотрит на тебя так же, как мясник на откормленного кабана.

Оба громко расхохотались.

Даже я невольно улыбнулся.

Через несколько секунд Дрого вдруг повернулся ко мне.

— А ты-то чего смеешься? Женщин хоть видел?

Я честно кивнул.

— Конечно.

— Голых?

Я почувствовал, как кровь мгновенно прилила к щекам.

— Нет.

— Ну тогда не считается.

Жофруа хлопнул друга по плечу.

— Отстань от него. Он вчера еще в монастыре жил.

— Вот потому и спрашиваю.

Дрого хитро прищурился.

— Не переживай, Ансель. Если Господь приведет тебя в добрый город, мы быстро исправим этот страшный недостаток.

Я окончательно покраснел.

Оба снова рассмеялись, но смех их не был злым. Скорее, так старшие братья подшучивают над младшим.

Когда мы наконец выехали за ворота аббатства, дорога потянулась между полями и влажными лугами Нормандии. Утреннее солнце только начинало разгонять туман, стелившийся над небольшими речками. По обе стороны дороги тянулись яблоневые сады, за которыми поднимались дубовые рощи. Изредка попадались деревушки — десяток соломенных крыш, маленькая каменная церковь, мельница и дым, лениво поднимавшийся из очагов. Мне казалось, что мир бесконечно велик. Теперь, спустя полвека, я понимаю, насколько маленькой была тогда моя вселенная.

Дорога располагала к разговорам.

— А что вообще делает оруженосец? — наконец решился спросить я.

Жофруа посмотрел на меня.

— Все.

— Это не ответ, — заметил Дрого.

— Зато честный.

Он немного подумал.

— Запоминай. Пока ты оруженосец, твоя главная задача — сделать так, чтобы твой рыцарь думал только о бое. Конь накормлен — твоя забота. Кольчуга почищена — твоя забота. Меч наточен, копье цело, ремни не порвались, вода есть, седло не натирает лошади спину — все это твоя работа.

— А если что-то забудешь… — добавил Дрого.

— То милорд может погибнуть.

Последняя фраза прозвучала без тени улыбки.

Несколько минут мы ехали молча.

Потом я спросил:

— А десятник?

— Командует десятком.

— А выше?

— Сотник.

— А выше всех?

Жофруа улыбнулся.

— Выше всех Господь. А если говорить о нашей конруа — милорд Роберт.

— И запомни еще кое-что, — неожиданно сказал Дрого. — Здесь ты больше не монастырский послушник. Здесь никто не станет смотреть, сын ты рыцаря или крестьянина. Если в бою ты прикроешь товарища щитом — станешь своим. Если побежишь — никто не вспомнит, насколько хорошо ты знал латынь.

Эти слова почему-то запомнились мне лучше многих проповедей.

Так, разговаривая и почти не замечая дороги, мы ехали до самого вечера.

Солнце уже начинало клониться к горизонту, когда головные всадники внезапно остановились. По цепочке мгновенно прошла команда соблюдать тишину. Разговоры стихли сами собой.

Впереди, у дороги, стояла перевернутая купеческая повозка.

Один мул лежал с распоротым брюхом. Второй еще был жив и слабо перебирал ногами. Возле телеги неподвижно лежали двое мужчин в дорожной одежде, а чуть дальше несколько человек торопливо стаскивали с мертвецов сапоги и переворачивали мешки с товаром.

Разбойники.

Они даже не подозревали, что смерть уже смотрит им в спину.

Роберт выехал вперед.

Достаточно было одного взгляда.

Он не стал долго рассуждать.

Не стал требовать сдачи.

Лишь спокойно произнес:

— Копья.

По всему строю раздался глухой стук древков.

Потом последовал второй приказ.

Короткий.

Холодный.

— Никого не щадить.

И в следующее мгновение конруа сорвалась с места.

Я остался возле вьючных лошадей вместе с двумя оруженосцами. Перед моими глазами пронеслась лавина людей и коней. Послышался топот копыт, чей-то крик, лязг железа… а потом все закончилось так же быстро, как началось.

Когда пыль начала оседать, разбойники уже лежали на земле. Кто-то был мертв, кто-то еще пытался ползти, но сопротивления больше не было.

Меня поразило не само сражение.

Оно длилось слишком недолго, чтобы я успел что-либо понять.

Меня поразили лица победителей.

Они не радовались.

Не смеялись.

Не кричали.

Люди Роберта молча вытирали мечи, проверяли своих коней и так же спокойно возвращались в строй, словно только что выполнили тяжелую, но совершенно обычную работу.

В монастыре меня учили, что убийство — тяжкий грех.

В тот вечер я впервые увидел людей, которые убивали не из ненависти и не ради удовольствия.

Они делали это потому, что иначе нельзя.

И именно тогда я понял, что мир за монастырскими стенами устроен куда сложнее, чем мне казалось прежде.

Глава 6. Кан

«Когда я был мальчишкой, мне казалось, что война состоит из битв. Позже я узнал, что битва занимает лишь несколько минут. Все остальное время солдат живет, работает и ждет следующего приказа.»

Из записей Анселя де Нантеса.

После короткой расправы над разбойниками никто не праздновал победу. Несколько человек лишь молча осмотрели убитых купцов, надеясь, что хоть кому-нибудь удалось выжить, но надежды не оправдались. Один из сержантов перекрестил погибших, другой снял с дороги перевернутую телегу, чтобы она не мешала проезжим. Роберт тем временем уже думал о другом. Для него это столкновение было не концом дела, а лишь его началом.

Он подозвал Клавье.

— Сколько людей тебе нужно?

— Моей десятки хватит.

— Коней оставь здесь. Идите пешком. Лагерь должен быть где-то рядом. Такие люди редко отходят далеко от места добычи. Возьми только оружие и вернитесь до темноты.

Клавье коротко кивнул.

— Будет сделано, милорд.

Не прошло и нескольких минут, как десятник вместе со своими людьми исчез среди деревьев. Я проводил их взглядом и подумал, что теперь наконец можно будет отдохнуть. Как же мало я тогда понимал жизнь солдата.

Стоило разведчикам скрыться в лесу, как весь лагерь пришел в движение. Одни принялись искать подходящее место для стоянки, другие собирали хворост, третьи уже расчищали землю под костры. Несколько человек отвели лошадей к ручью, а оруженосцы тут же начали снимать с них седла и тщательно осматривать спины животных. Позже Жофруа объяснил мне, что плохой воин может позволить себе мозоль на собственной ноге, но никогда — на спине своего коня. Уставшая или натертая лошадь способна погубить хозяина быстрее любого копья.

Мне тоже нашлась работа. Вместе с другими оруженосцами я несколько раз сходил к ручью за водой, затем помог собрать валежник и наконец принялся чистить дорожную сбрую. Работа была простой, но бесконечной. Казалось, стоит закончить одно дело, как тут же находится другое.

Наверное, именно тогда Дрого заметил мое удивление.

— Что смотришь?

— Я думал… после боя люди отдыхают.

Он усмехнулся, не переставая строгать деревянный колышек.

— Это ты в монастыре отдыхал после молитвы. А солдат отдыхает тогда, когда ему прикажут. Остальное время он работает.

Жофруа, сидевший неподалеку, даже не поднял головы.

— Иногда между работой приходится убивать людей.

Все вокруг восприняли эти слова совершенно спокойно. Никто не засмеялся и не стал спорить. Лишь много лет спустя я понял, насколько точной была эта простая солдатская мудрость.

К вечеру над лесом начали сгущаться сумерки. На краю лагеря уже выставили часовых, лошади были накормлены и стреножены, над кострами закипали котлы с похлебкой. В этот момент из леса раздался короткий условный свист. Часовые сразу ответили таким же сигналом.

— Свои, — спокойно сказал кто-то.

Через несколько минут между деревьями появились люди Клавье. Шли они налегке, но настроение у всех было заметно лучше, чем несколько часов назад. Двое несли небольшой окованный железом сундук, еще двое — свежеразделанную тушу молодого оленя, перекинутую через длинный шест. За ними, со связанными руками, брели пятеро оборванных мужчин. Один был босиком, другой так торопился убежать, что, судя по всему, не успел даже натянуть сапоги.

Клавье подошел к Роберту.

— Нашли лагерь, милорд. Все были там. Пятеро. Взяли теплыми. Один, кажется, собирался ужинать.

По строю пробежал тихий смешок.

— Что нашли?

— Монет немного. Серебряные кубки, несколько церковных подсвечников, пара кошелей, украшения… Все ценное поместилось в один сундук. Остальное — тряпье да утварь.

Он слегка кивнул в сторону туши.

— И еще олень.

Роберт впервые за весь вечер улыбнулся.

— Значит, сегодня люди поужинают как следует.

Никто не стал долго обсуждать добычу. Сундук сразу убрали к обозу, связанных разбойников посадили под охрану, а вокруг большого костра вскоре уже вращался вертел с оленьей тушей. Запах жарящегося мяса быстро разнесся по всему лагерю. После нескольких дней дорожной пищи такой ужин казался настоящим пиром.

Я сидел рядом с Жофруа и Дрого, молча наблюдая за людьми вокруг. Кто-то чинил сапоги, кто-то точил нож, кто-то негромко рассказывал смешную историю о том, как однажды его конь испугался собственного отражения в реке. Люди смеялись, перебивали друг друга, спорили, делились хлебом и вином. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что все это удивительно напоминает трапезную нашего монастыря. Только вместо монахов здесь сидели воины, а вместо чтения Писания звучали грубоватые солдатские шутки.

Той ночью я впервые уснул не под монастырским колоколом, а под потрескивание костра и негромкие голоса часовых.

Еще до рассвета лагерь уже ожил. Костры тщательно залили водой, угли засыпали землей, чтобы не оставить случайного пожара, а место стоянки привели почти в такой же порядок, каким нашли накануне. Даже остатки костей закопали подальше от дороги. Тогда меня это удивило.

— Разве не все равно? — спросил я у Жофруа.

Он покачал головой.

— Сегодня здесь переночевали мы. Завтра могут остановиться другие. Лес и без нас достаточно опасен.

С этими словами он забросил седло на спину своего коня.

К полудню впереди начали вырисовываться башни Кана.

До этого дня самым большим сооружением, которое мне доводилось видеть, было наше аббатство. Поэтому Кан показался мне настоящим городом. Конечно, сейчас я понимаю, что по меркам будущих лет он был совсем невелик, но для тринадцатилетнего мальчишки несколько сотен домов, окружавших мощную крепость, выглядели почти столицей мира.

Город жил своей обычной жизнью. На дорогах теснились телеги с зерном, ремесленники тащили связки досок, возле рынка спорили торговцы, женщины несли корзины с хлебом, босоногие мальчишки носились между лавками, а откуда-то из-за домов доносился непрерывный звон кузнечного молота. Воздух был наполнен запахом дыма, свежего хлеба, кожи, навоза и речной воды. Позже мне довелось увидеть Константинополь, Антиохию, Иерусалим и Александрию, но именно Кан навсегда остался в моей памяти первым настоящим городом.

Над всем этим возвышался замок, построенный еще Вильгельмом Завоевателем. Он не походил на сказочные дворцы, которые я рисовал в своем воображении. Это была огромная крепость, возведенная прежде всего для войны. Высокие каменные стены опоясывали целый внутренний город, где располагались казармы, мастерские, склады, конюшни, часовня, кузницы и дома гарнизона. В центре господствовал массивный донжон — главная башня, способная выдержать долгую осаду. Лишь позже я понял, что замок вовсе не был одним зданием. Он представлял собой целый мир, живший по собственным законам.

У ворот нас встретила стража. Узнав принца, караульные тут же распахнули тяжелые створки, и конруа без задержки въехала во внутренний двор. Гарнизон, казалось, уже давно ждал своего господина. Люди приветствовали Роберта без лишней пышности, но с искренним уважением. Здесь не было той церемониальности, которую я позже увидел при королевских дворах. Каждый занимался своим делом, и даже приезд хозяина замка не останавливал повседневную работу.

Жофруа легко спрыгнул с коня и махнул мне рукой.

— Пойдем. Покажем тебе новое жилище.

Конюшня оказалась больше всего нашего монастырского двора. Здесь уже трудились десятки оруженосцев, конюхов и слуг. Одни чистили стойла, другие меняли подстилку, третьи разбирали сбрую после дороги. Возле дальней стены лежали аккуратные стопки овса, сена и соломы.

— Спать будешь здесь, — сказал Дрого, указывая на широкий деревянный настил под навесом. — Не пугайся. Зимой теплее всего именно рядом с лошадьми.

Потом он повел меня по внутреннему двору.

— Здесь едим. Здесь оружейная. Там кузница. Вон там баня. Если десятник велит — моешься без разговоров. За конями следишь каждый день. Навоз вывозят каждое утро. Колодец держат в чистоте. А если какой-нибудь болван вздумает справлять нужду возле воды…

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Клавье собственноручно оторвет ему уши.

Я невольно улыбнулся.

За годы странствий мне доводилось слышать множество историй о том, будто в наше время люди вовсе не знали чистоты. Это неправда. Мы не понимали болезней так, как понимают их нынешние лекари, но любой опытный гарнизон прекрасно знал: грязный колодец, испорченная пища или навоз возле жилья способны убить больше людей, чем осада. Поэтому чистота была не прихотью, а вопросом выживания.

Вечером, лежа на свежей соломе среди десятков лошадей, я долго не мог уснуть. За стенами конюшни перекликались часовые, где-то в кузнице еще стучал молот, из донжона доносились голоса, а ветер приносил запах дыма и свежего сена.

Еще несколько дней назад моей жизнью управлял монастырский колокол.

Теперь ее ритм задавал гарнизон.

И странное дело… я все меньше ощущал себя чужим.

Глава 7. Первое оружие

«Люди думают, будто рыцаря создает битва. Это неправда. Битва лишь показывает, чему его научили долгие месяцы, когда никто не смотрел.»

Из записей Анселя де Нантеса.

Первые дни в Канском замке пролетели так быстро, что я почти перестал замечать течение времени. Лишь много позже я понял, что жизнь гарнизона подчинялась собственному распорядку, ничуть не менее строгому, чем устав святого Бенедикта. Только здесь вместо монастырского колокола людей будил ржущий жеребец, вместо настоятеля распоряжения отдавал десятник, а вместо молитвы каждый начинал утро с заботы о своем оружии и коне.

Просыпались мы еще затемно. Конюшня оживала раньше, чем над башнями замка появлялись первые лучи солнца. Лошади чувствовали приближение нового дня лучше любого человека. Стоило одной начать переступать копытами, как через несколько мгновений просыпались остальные. Затем вставали оруженосцы, конюхи и лишь потом — сами воины.

В первое же утро Жофруа разбудил меня легким толчком в плечо.

— Вставай.

Я сонно приподнялся.

— Еще темно…

Он только усмехнулся.

— Коню все равно, темно или светло. Есть он хочет сейчас.

Это было первое правило, которое мне предстояло выучить.

Пока рыцарь спит, его конь уже должен быть накормлен.

Пока рыцарь завтракает, его седло должно быть готово.

Пока рыцарь надевает кольчугу, оруженосец обязан убедиться, что ни один ремень не лопнул, ни одна пряжка не ослабла, а оружие находится там, где ему положено быть.

В монастыре мне казалось, что главное в жизни — дисциплина.

Теперь я понимал, что дисциплина бывает разной.

Там она спасала душу.

Здесь — жизнь.

Работы хватало с утра до вечера. Мы чистили стойла, меняли солому, вывозили навоз за пределы замка, поили лошадей, разбирали дорожную поклажу после каждой поездки, натирали кожаную сбрую жиром, чтобы она не пересыхала, и часами чистили кольчуги песком и маслом. Я искренне полагал, что после переезда в гарнизон меня сразу начнут обучать владению оружием, однако дни проходили один за другим, а вместо меча в руках у меня по-прежнему оказывались ведро, щетка или скребок.

Наконец однажды вечером я не выдержал.

Мы сидели возле конюшни, когда Жофруа в очередной раз разбирал седло после дневной тренировки.

— Когда же меня наконец начнут учить воевать?

Он даже не поднял головы.

— Уже учат.

Я недоуменно посмотрел на него.

— Но я ведь еще ни разу не держал настоящего оружия.

На этот раз ответил Дрого.

— А если завтра у милорда порвется подпруга во время боя?

Я пожал плечами.

— Тогда он упадет.

— И погибнет.

Он спокойно посмотрел мне в глаза.

— Так вот. Сейчас ты как раз учишься делать так, чтобы этого никогда не произошло.

Лишь спустя много лет я понял, насколько прав был Дрого. Победы рождаются задолго до первого удара меча.

Через несколько дней Клавье наконец подозвал меня к себе.

— Пойдем.

Он не стал объяснять куда. Мы пересекли внутренний двор, прошли мимо кузницы и остановились возле небольшой оружейной. За тяжелой дубовой дверью висели десятки копий, мечей, щитов, топоров и булав. В полумраке помещение казалось почти часовней, только вместо икон на стенах покоилось оружие.

Клавье молча снял со стены длинный меч и протянул его мне.

Я с благоговением взял его обеими руками.

Клинок оказался значительно тяжелее, чем представлялось в детских мечтах.

Несколько секунд десятник внимательно наблюдал за мной, затем неожиданно забрал меч обратно.

— Красивый?

— Очень.

— Забудь о нем.

Я удивленно поднял глаза.

Клавье усмехнулся.

— Все мальчишки мечтают о мече. Потому что в песнях рыцари машут именно мечами. Только песни редко рассказывают, сколько лет требуется, чтобы научиться владеть им по-настоящему.

Он снова повернулся к стене и снял совсем другое оружие.

Это был небольшой нормандский топор. Простое деревянное топорище, узкое лезвие без украшений, немного потемневшее от времени.

Ничего героического.

Ничего красивого.

Просто рабочее оружие.

Я долго рассматривал его.

Почему-то именно он сразу привлек мое внимание.

Клавье заметил мой взгляд.

— Этот нравится?

— Да.

— Хорошо.

Он вложил топор мне в руки.

— Запомни одну вещь, Ансель. Меч требует мастерства. Он не прощает ошибок. Чтобы владеть им достойно, нужны годы. А вот хороший топор честнее. Он проще. Понятнее. Не требует лишних движений.

Он сделал короткий взмах.

Лезвие со свистом рассекло воздух.

— Чтобы хорошо владеть мечом, нужно терпение.

Клавье снова посмотрел на меня.

— Чтобы хорошо владеть топором, нужно лишь не испугаться ударить первым.

Я молчал.

Он видел, что я внимательно слушаю.

— Когда-нибудь ты научишься владеть всем. Но начинать надо с простого. Никогда не стыдись простого оружия. Оно пережило не одного гордеца с дорогим мечом.

Я крепче сжал рукоять.

И почему-то сразу почувствовал, что этот топор действительно станет моим первым оружием.

С того дня начались настоящие тренировки.

Каждое утро после работы в конюшне мы выходили на учебный двор. Первые занятия совсем не походили на героические поединки, о которых рассказывали менестрели. Никто не разрешал размахивать оружием как вздумается. Напротив, большую часть времени мы вообще тренировались без него.

Клавье часами заставлял нас правильно ставить ноги, удерживать равновесие, поворачиваться по команде, двигаться вперед и назад, не ломая строй. Если кто-нибудь ошибался, упражнение начиналось сначала.

Иногда мне казалось, что десятник нарочно испытывает наше терпение.

Но однажды он остановился посреди двора и негромко произнес:

— Один человек может быть очень храбрым.

Он сделал несколько шагов.

— Десять человек могут выиграть драку.

Потом поднял руку.

— Но только строй выигрывает войну.

После этих слов никто больше не жаловался.

Постепенно к упражнениям добавились удары по деревянным чучелам, работа со щитом, бег в полном снаряжении и бесконечные часы, проведенные с учебным топором. К вечеру плечи горели огнем, ладони покрывались мозолями, а руки дрожали так сильно, что ложку приходилось держать двумя пальцами.

Жофруа лишь смеялся.

— Значит, завтра станет легче.

— Правда?

— Нет.

Зато ты привыкнешь.

Через несколько недель Клавье начал брать меня вместе с Жофруа и Дрого в городские патрули. До этого Кан казался мне просто большим поселением вокруг замка. Теперь же я увидел его совсем иначе.

Мы медленно ехали по узким улицам, здороваясь с ремесленниками, мельниками, кузнецами и торговцами. Возле пекарен пахло свежим хлебом, на кожевенном дворе — дубильными растворами, у речной пристани рыбаки разгружали утренний улов. Между лавками бегали дети, женщины спорили с торговцами, а где-нибудь в тени непременно сидел нищий, надеявшийся на милостыню.

— Запоминай, — сказал однажды Дрого. — Мы охраняем не стены.

Он обвел рукой улицу.

— Мы охраняем вот это.

Я посмотрел вокруг.

Людей.

Лавки.

Пекарню.

Колодец.

Детей.

Мастерские.

И вдруг понял простую вещь.

Замок существовал вовсе не ради себя самого.

Он существовал ради города.

Вечером, возвращаясь в конюшню после очередного патруля, я положил свой топор возле тюфяка и долго смотрел на него в полумраке.

Еще совсем недавно самым тяжелым предметом, который я ежедневно держал в руках, была монастырская Библия.

Теперь рядом со мной лежало оружие.

Странно устроен человек.

Он привыкает почти ко всему.

Даже к мысли о том, что однажды этим самым топором ему, возможно, придется защищать чужую жизнь или отнимать свою у другого человека.

И, сам того не замечая, я переставал быть мальчиком, которого принц Роберт однажды встретил в трапезной монастыря. В Канском замке из послушника медленно рождался оруженосец.

Глава 8. Последняя мирная осень

«Память удивительно избирательна. Я уже не вспомню, сколько раз за те годы точил свой топор, но до последнего дня буду помнить запах осеннего леса в ту охоту. Наверное, потому, что никто из нас тогда еще не знал — это была последняя осень нашего прежнего мира.»

Из записей Анселя де Нантеса.

другие части цикла

Странно устроена человеческая память. Она способна сохранить один-единственный вечер во всех подробностях и одновременно стереть из памяти целые годы. Если бы меня попросили подробно рассказать обо всем, что происходило между моим прибытием в Кан и осенью тысяча девяносто пятого года, я, пожалуй, не смог бы сделать этого. Перед глазами возникает не множество отдельных дней, а один бесконечный, длинный день, пахнущий лошадиным потом, угольным дымом кузницы, свежей соломой и льняным маслом, которым мы натирали кольчуги после каждой тренировки.

Я рос почти незаметно для самого себя. Руки стали крепче, плечи шире, движения увереннее. Топор, который когда-то казался тяжелым, теперь ощущался продолжением собственной руки. Клавье уже не следил за каждым моим шагом, а Жофруа и Дрого все чаще поручали мне работу, которую прежде выполняли сами. Наступил день, когда десятник неожиданно приказал мне показать новичку, как правильно чистить кольчугу и укладывать седло. Лишь тогда я понял, что сам перестал быть мальчишкой.

Осень того года выдалась необыкновенно теплой. Октябрь окрасил нормандские леса золотом и багрянцем, воздух стал прозрачным, а утренние туманы поднимались над речными долинами медленно, словно не желая покидать землю. Именно в это время герцог Роберт объявил большую охоту.

Для человека, никогда не жившего среди знати, подобное мероприятие могло показаться простым развлечением. На самом же деле охота была не менее важной частью жизни герцогства, чем военный совет или собрание баронов. Она позволяла встретиться людям, редко видевшимся в течение года, обсудить дела своих владений, заключить новые соглашения, устроить браки, разрешить старые споры и напомнить всем, кто является хозяином этих земель. Поэтому к назначенному дню в Кан начали съезжаться бароны, рыцари, аббаты, епископы, их семьи, оруженосцы, сокольничие, псари и слуги. Казалось, сам замок стал тесен для такого количества людей.

Я никогда прежде не видел столько знатных дам одновременно.

Они совершенно не походили на тех крестьянок и городских женщин, которых мы встречали в Кане. Их платья были сшиты из тонкой шерсти и дорогих тканей, украшены вышивкой, а волосы скрывали легкие покрывала, расшитые серебряной нитью. Однако сильнее всего меня удивило другое — почти все они уверенно держались в седле. Позже я понял, что для нормандской знати это было столь же естественным умением, как чтение псалмов для монаха.

Среди прибывших была и младшая сестра герцога — леди Агата.

К тому времени ей исполнилось около тридцати лет. Она уже давно была замужем, однако возраст лишь прибавил ей достоинства. Сейчас, вспоминая тот день, я понимаю, что тогда впервые увидел настоящую благородную женщину. Не менестрельную красавицу из песен, а человека, воспитанного при дворе Вильгельма Завоевателя. Она говорила спокойно, смеялась редко, но искренне, уверенно управляла лошадью и держалась так, что окружающие невольно уступали ей дорогу.

Охота началась еще до полудня.

Псарни спустили собак, егеря ушли вперед искать следы, а длинная процессия всадников медленно углубилась в осенний лес. Воздух был наполнен запахом сырой листвы, влажной земли и прелых желудей. Где-то далеко слышался лай гончих, перекликались рожки загонщиков, а солнечный свет пробивался сквозь пожелтевшие кроны широкими золотыми полосами.

К вечеру собаки наконец подняли крупного кабана.

Зверь, словно пушечное ядро, вылетел из густого орешника, с треском ломая молодые деревца. Лошади шарахнулись в стороны, собаки бросились следом, и вся охота мгновенно превратилась в беспорядочную скачку.

Именно тогда произошло то, чего никто не ожидал.

Лошадь леди Агаты испугалась выскочившего зверя, резко взвилась на дыбы и сорвалась в галоп. Несколько всадников попытались перехватить поводья, но было уже поздно. Испуганное животное неслось прямо через лес, ломая кустарник и не разбирая дороги.

— За ней! — коротко приказал Роберт.

Я даже не успел подумать.

Ударил пятками своего коня и первым бросился следом.

Ветки хлестали по лицу, копыта скользили по мокрой листве, впереди лишь изредка мелькало светлое платье Агаты. Она отчаянно пыталась удержать поводья, но лошадь уже не слушалась человека.

Все закончилось внезапно.

Земля впереди резко оборвалась.

Испуганное животное не успело остановиться, сорвалось в неглубокий овраг и вместе с всадницей покатилось вниз. Я натянул поводья в последний момент, соскочил с коня и бросился вниз.

Леди Агата лежала возле поваленного дерева. К счастью, падение смягчила влажная листва, однако подняться самостоятельно она уже не могла.

Именно тогда я услышал рычание.

Пять волков появились почти бесшумно.

Наверное, их привлек шум падения или запах крови пораненной лошади. Они не спешили нападать. Медленно расходились полукругом, внимательно наблюдая за нами.

Позже мне доводилось видеть сарацинские атаки, штурмы крепостей и десятки сражений. Но самые страшные минуты моей жизни связаны вовсе не с ними.

Самыми страшными были те несколько мгновений, когда волки еще только решали, нападать или нет.

Я почти не помню, как схватил рогатину.

Наверное, сделал это машинально.

Встал между зверями и Агатой, выставив древко вперед, как нас когда-то учил Клавье. Волки не боялись меня. Они лишь внимательно смотрели, ожидая, когда человек допустит ошибку.

Мне казалось, что прошла целая вечность.

На самом же деле — несколько ударов сердца.

Потом где-то наверху послышался топот множества лошадей.

Раздались крики.

Охотничьи рожки.

Волки одновременно подняли головы, прислушались и почти беззвучно растворились среди деревьев.

Через несколько мгновений в овраг уже спускались Роберт, Жофруа, Дрого и остальные.

Я только тогда почувствовал, как сильно дрожат мои руки.

Вечером, когда охота уже закончилась, а добытого кабана разделывали возле лагеря, Роберт неожиданно подозвал меня к своему костру.

Вокруг сидели почти все участники охоты.

Герцог некоторое время молча смотрел на меня, затем снял с собственного пояса небольшой охотничий нож в простых кожаных ножнах.

Никаких драгоценных камней.

Никакой золотой отделки.

Хорошая сталь.

Роговая рукоять.

Рабочая вещь.

Он протянул его мне.

— Возьми.

Я растерянно посмотрел на Роберта.

— Милорд…

— Хороший нож нужен человеку каждый день.

Он улыбнулся.

— А меч…

На мгновение замолчал.

— Дай Бог, чтобы как можно реже.

Я принял подарок обеими руками.

В этот момент ко мне подошла леди Агата.

Она внимательно посмотрела сначала на нож, потом на меня.

На губах появилась едва заметная улыбка.

— Значит, теперь вы будете носить при себе вещь, которая всегда будет напоминать вам обо мне, сэр Ансель.

Я почувствовал, как лицо мгновенно вспыхнуло жаром.

Кажется, тогда покраснели даже мои уши.

Агата тихо рассмеялась и, слегка склонив голову, вернулась к остальным дамам.

Жофруа терпел ровно столько, сколько требовали приличия.

Когда она отошла достаточно далеко, он наклонился ко мне и совершенно серьезно прошептал:

— Все.

Пропал наш монашек.

Дрого сокрушенно покачал головой.

— Не успел человек получить первый нож, как уже начал нравиться благородным дамам.

За костром прокатился добродушный смех.

Я лишь еще крепче сжал подарок Роберта, не зная, куда девать глаза.

Праздник продолжался почти до самой темноты.

Музыканты играли, слуги разносили жареное мясо и молодое вино, а люди оживленно обсуждали удачную охоту.

Именно тогда во двор лагеря въехал всадник.

Конь был покрыт пеной, сам гонец едва держался в седле.

Он сразу потребовал проводить его к герцогу.

Веселье постепенно стихло.

Роберт внимательно прочитал принесенное письмо.

Лицо его осталось спокойным, но в глазах появилось выражение, которого я прежде никогда не видел.

Он медленно поднял голову.

— Из Клермона…

Больше он тогда ничего не сказал.

Но теперь, спустя столько лет, я точно знаю:

именно с этого письма закончилась наша юность.

Впереди нас ждала совсем другая история. История, которая навсегда изменит не только наши жизни, но и весь христианский мир.

Глава 9. Совет в Руане

«Люди любят говорить, что Первый крестовый поход начался в Клермоне. Возможно, для истории так оно и было. Но для меня он начался несколькими днями позже, в тихой комнате герцогского дворца в Руане, где несколько взрослых людей спорили о вещах, которых пятнадцатилетний оруженосец тогда почти не понимал.»

Из записок Анселя де Нантеса.

После большой осенней охоты мы почти сразу покинули Кан. Обратная дорога прошла без происшествий, но настроение в отряде заметно изменилось. Еще несколько дней назад Жофруа с Дрого без конца спорили о дочери мельника, смеялись над моим смущением при разговоре с леди Агатой и придумывали все новые поводы для шуток. Теперь же разговоры неизменно возвращались к одному и тому же письму, которое привез папский гонец. Никто не знал его содержания, но все понимали: случилось нечто важное.

Руан встретил нас привычным шумом большого города. После Кана он всегда казался мне совсем другим. Кан был прежде всего крепостью — суровой, военной, подчиненной жизни гарнизона. Руан же жил торговлей. Еще издали были видны десятки кораблей на Сене. У причалов разгружали бочки с вином, связки шерсти, древесину и мешки с зерном. Над рынками поднимался дым бесчисленных очагов, звенели молоты кузнецов, перекликались лодочники, а улицы были настолько тесны, что двум нагруженным повозкам приходилось подолгу ждать, пока одна уступит дорогу другой. Именно здесь билось сердце герцогства, и именно отсюда Роберт управлял Нормандией.

На следующее утро после нашего возвращения герцог приказал собрать ближайших советников. Заседание проходило не в большом парадном зале, как я когда-то представлял себе подобные собрания, а в просторной рабочей палате. В центре стоял длинный дубовый стол, заваленный картами, свитками, восковыми табличками и тяжелыми счетными дощечками казначея. На стенах висели карты Нормандии, Южной Италии и земель, лежавших далеко за Константинополем. Здесь принимались решения, которым предстояло менять судьбы тысяч людей.

Мне, как оруженосцу герцога, было позволено находиться в комнате. Я стоял за креслом Роберта, стараясь не пропустить ни единого слова.

Когда все собрались, Роберт молча развернул письмо, полученное несколькими днями ранее.

— Его Святейшество Урбан, епископ Рима, сообщает, что на соборе в Клермоне обратился к князьям и государям Запада с призывом оказать помощь восточным христианам и освободить Святую землю. Император ромеев Алексей Комнин просит поддержки против турок, захвативших большую часть Малой Азии.

Он аккуратно свернул письмо и положил его на стол.

— Господа… Что вы думаете?

Первым заговорил один из старых баронов.

— Это беда греков. Пусть сами и разбираются.

Несколько человек согласно кивнули.

Архиепископ Руана спокойно сложил руки перед собой.

— После Манцикерта у них осталось не так уж много возможностей разбираться самостоятельно.

Барон нахмурился.

— Манцикерт был больше двадцати лет назад.

— Именно поэтому положение и стало столь тяжелым, — ответил архиепископ. — Тогда был пленен император Роман Диоген, а сельджуки получили возможность занять почти всю Малую Азию. Земли, которые веками кормили Константинополь, одна за другой оказались потеряны. Сегодня турки стоят там, где еще недавно находились богатейшие византийские провинции.

В комнате ненадолго воцарилась тишина.

Роберт медленно поднялся, подошел к карте и положил ладонь на побережье Малой Азии.

— Многие считают, что речь идет лишь об Иерусалиме, — тихо сказал он. — Но дело вовсе не в нем.

Его палец медленно двинулся по карте.

— Потеряй ромеи эти земли окончательно — и сельджуки выйдут к самому Босфору. За Босфором — Балканы. За Балканами — Адриатика. А там уже и Южная Италия.

Он посмотрел на собравшихся.

— До Апулии рукой подать.

Никто не возразил.

Все прекрасно знали, что нормандские князья рода де Отвилей всего несколько лет назад сами воевали на юге Италии и хорошо понимали, насколько близко находятся византийские и итальянские владения.

Молчание нарушил казначей.

Он осторожно придвинул к себе счетные книги.

— Если позволите, милорд…

Роберт кивнул.

— За последние годы через Руан прошло товаров с Востока больше, чем когда-либо прежде. Шелк. Перец. Корица. Благовония. Стекло. Краски. Лекарства. Книги.

Он перелистнул несколько страниц.

— Все это мы покупаем.

Роберт задал вопрос, который, как мне тогда показалось, не имел никакого отношения к войне.

— А что покупают у нас?

Казначей задумался.

— Немного шерсти. Иногда древесину. Железо…

Он покачал головой.

— Почти ничего.

— Значит, — спокойно произнес Роберт, — серебро всегда течет на Восток.

Никто не стал спорить.

— Мы платим за их богатства, — продолжил герцог. — Они почти не нуждаются в наших товарах.

Один из молодых баронов пожал плечами.

— Так было всегда.

— Именно это меня и беспокоит, — ответил Роберт. — Если поток серебра идет только в одну сторону, однажды кто-то останется без серебра.

Слова герцога заставили советников переглянуться. Для большинства из них война была привычным делом, но Роберт вновь показал себя человеком, который привык думать не только о поле боя, но и о том, что происходит далеко за его пределами.

Другой барон, седовласый владелец нескольких небольших замков, неожиданно сменил тему.

— Даже если Папа призовет к походу, кто туда пойдет?

Он невесело усмехнулся.

— У меня четверо сыновей. Землю после моей смерти получит старший. Второму останется служба в церкви. А двое младших…

Он развел руками.

— Им останется только меч.

— Как и тысячам других, — заметил маршал герцогства.

— Вот именно.

— Они найдут себе господина.

— Или начнут искать землю силой.

Роберт некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Вспомните де Отвилей.

Все сразу поняли, о ком идет речь.

— Они тоже были младшими сыновьями. Им почти ничего не досталось в Нормандии. Они ушли на юг… и построили собственные владения.

Он посмотрел на каждого из присутствующих.

— Европа давно стала тесной для своих лучших воинов.

Эти слова почему-то запомнились мне сильнее многих проповедей.

Лишь спустя годы я понял, что речь тогда шла вовсе не о жажде славы. Европа действительно переживала время, когда множество молодых людей благородного происхождения умели только одно — воевать. Они рождались не наследниками, а людьми, которым отец мог оставить лишь коня, кольчугу, меч и доброе имя рода. Все остальное им предстояло добыть самостоятельно.

Совет продолжался еще долго. Спорили о деньгах, о риске, о вере, о долге перед христианами Востока. Каждый находил собственные доводы, и удивительнее всего было то, что почти каждый по-своему оказывался прав.

Когда разговор наконец стих, Роберт подошел к окну. Некоторое время он молча смотрел на серую осеннюю Сену, по которой медленно шли торговые суда.

Не оборачиваясь, он произнес:

— Через несколько дней я отправляюсь в Клермон.

В комнате стало тихо.

Никто больше не задавал вопросов.

Совет был окончен.

Мне тогда было всего пятнадцать лет. Я плохо понимал, что такое торговый баланс, государственные интересы, судьба Византии или право наследования. Мне казалось, что взрослые вновь обсуждают вопросы, которые никогда не коснутся простого оруженосца.

Я ошибался.

Теперь, прожив долгую жизнь, я знаю: именно в тот день, в небольшой рабочей палате герцогского дворца в Руане, для меня начался Первый крестовый поход. Еще не прозвучал клич «Deus vult!», никто не нашивал крест на плащ, не седлал коней и не давал торжественных обетов. Но решение уже медленно рождалось.

История редко меняет мир одним громким словом.

Гораздо чаще она начинается с тихого разговора за дубовым столом.

Глава 10. Крест

«Теперь мне кажется странным, что мы так долго готовились к походу, который, по мнению большинства, должен был закончиться через несколько месяцев. Никто не собирался основывать новые государства. Никто не мечтал прожить остаток жизни на Востоке. Мы шли поклониться Гробу Господню, помочь ромеям вернуть потерянные земли и вернуться домой. Так нам тогда казалось.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Роберт отсутствовал почти месяц.

За это время Руан жил ожиданием. Каждый день в город прибывали гонцы, паломники и купцы, и каждый привозил собственную версию того, что произошло в Клермоне. Одни уверяли, что сам Господь явил Папе знамение. Другие рассказывали, будто после речи Урбана тысячи рыцарей одновременно опустились на колени и нашили кресты прямо на свои плащи. Третьи утверждали, что французы уже собирают огромное войско и выступят на Восток еще до зимы. Слухи множились быстрее, чем успевали рождаться, и никто уже не мог отличить правду от красивого вымысла.

Сам Роберт молчал.

Лишь поздним ноябрьским вечером его небольшой отряд появился у ворот Руана. Мы, оруженосцы, выстроились во внутреннем дворе, ожидая возвращения герцога. Казалось, он совсем не изменился за время отсутствия. Та же уверенная посадка в седле, тот же спокойный взгляд. Только на правом плече теперь был пришит небольшой красный крест.

Когда Роберт спешился, никто не решался первым нарушить молчание.

Он снял перчатки, оглядел собравшихся и произнес всего одну фразу:

— Я принял крест.

Больше говорить ничего не требовалось.

Каждый понимал, что означают эти слова.

На следующее утро по всему герцогству начали расходиться гонцы. Баронов созывали в Руан, рыцарям передавали приказ готовиться к походу, монастыри получали распоряжения молиться за будущих паломников, а городские старосты — составлять списки тех, кто собирался отправиться на Восток. Казалось, вся Нормандия одновременно пришла в движение.

Никогда прежде мне не доводилось видеть столько работы сразу.

Кузнецы почти не покидали горнов. С раннего утра до поздней ночи они ковали наконечники копий, переклепывали кольчуги, правили мечи и подковывали лошадей. Кожевники шили новые седла, ножны и дорожные сумы. Плотники мастерили походные сундуки и телеги. Купцы скупали овес, солонину, муку, воск и бочки для вина. Священники почти без отдыха принимали исповеди. Казалось, само герцогство готовилось отправиться в далекое путешествие.

Очень скоро выяснилось, что собрать войско гораздо труднее, чем поднять знамя.

Поход стоил огромных денег.

Нужно было вооружить людей, купить запасных лошадей, заготовить провиант, оплатить корабли и обозы, оставить средства семьям тех, кто уходил. Многие мелкие рыцари продавали часть своих земель, закладывали виноградники, мельницы и даже родовые дома. Некоторые обращались за помощью к монастырям, другие занимали деньги у богатых купцов. Казалось, золото и серебро исчезали так же быстро, как вода в песке.

Но больше всех рисковал сам Роберт.

Однажды утром герцог вновь собрал ближайших советников. Мне снова довелось стоять за его креслом, как несколькими месяцами раньше.

— Денег недостаточно, — спокойно сказал он. — Даже если каждый барон исполнит свой долг, этого не хватит.

Казначей лишь молча развел руками.

Он давно уже пересчитал все возможные доходы.

Тогда Роберт произнес слова, заставившие советников переглянуться.

— Я закладываю Нормандию своему брату, королю Вильгельму.

В комнате повисла тишина.

Все понимали, о чем идет речь.

За десять тысяч марок серебра герцогство переходило под управление английского короля до возвращения Роберта из похода.

Один из баронов не выдержал.

— Милорд… А если вы не вернетесь?

Роберт спокойно посмотрел на него.

— Тогда мне уже будет все равно, кому принадлежит Нормандия.

Эти слова произвели на меня большее впечатление, чем любая рыцарская клятва. Только спустя годы я осознал, насколько огромной была ставка. Роберт оставлял дома не только владения, но и власть, доверяя судьбу своего герцогства человеку, с которым отношения никогда не были простыми.

Подготовка продолжалась всю зиму.

Постепенно Руан начал меняться. На улицах становилось все больше вооруженных людей. Одни прибывали из дальних владений герцога, другие приходили служить добровольно, третьи надеялись найти место в свите какого-нибудь богатого барона. Среди них встречались опытные рыцари, безземельные младшие сыновья, простые сержанты, лучники, ремесленники, священники и даже крестьяне, решившие отправиться паломниками. Все они были очень разными, но теперь носили на одежде один и тот же знак.

Красный крест.

Я часто замечал, как Жофруа подолгу сидел вечерами, глядя на небольшой домик за городской стеной.

— Думаешь о дочери мельника? — однажды спросил Дрого.

Тот только кивнул.

— Хотел успеть жениться до похода.

— И?

Жофруа невесело усмехнулся.

— Теперь придется просить ее дождаться.

Дрого долго молчал.

Потом неожиданно сказал:

— Странно.

Еще месяц назад мне казалось, что нет ничего лучше дороги на Восток.

А теперь почему-то все чаще думаю о доме.

Никто не стал смеяться.

Каждый понимал, что думает о том же.

Через несколько дней Клавье подозвал меня в оружейную.

На длинном столе лежало снаряжение Роберта.

Кольчуга.

Шлем.

Щит.

Боевой пояс.

Меч.

Запасное копье.

Дорожные сумы.

Десятник внимательно посмотрел на меня.

— До сих пор ты помогал.

Теперь отвечаешь.

Я не сразу понял смысл его слов.

Клавье положил ладонь на ножны меча.

— За все это.

Он медленно обвел рукой лежавшее перед нами снаряжение.

— Если перед боем окажется, что ремень сгнил, подпруга лопнула, меч затупился или конь не подкован, виноват будешь не милорд.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Виноват будешь ты.

В тот день я впервые почувствовал себя не мальчиком при рыцаре, а человеком, которому действительно доверили чужую жизнь.

Весна приближалась быстро.

Наконец наступило утро, которого все ждали и одновременно боялись.

Колокола Руана звонили еще до рассвета. Площадь перед собором была заполнена людьми. Священники благословляли уходящих, матери плакали, дети цеплялись за плащи отцов, жены торопливо поправляли ремни и дорожные сумы, словно надеясь этим уберечь близких от опасностей далекого пути.

Я оглянулся.

Позади оставался город, ставший моим домом.

Впереди лежала дорога, о которой я пока не знал ничего.

Роберт медленно выехал вперед. За ним развевалось красное знамя Нормандии с двумя золотыми львами. Он долго смотрел на своих людей, словно стараясь запомнить каждое лицо.

Потом поднял руку.

Никакой торжественной речи не последовало.

Лишь спокойный приказ человека, который уже принял решение.

— В путь.

Колонна медленно двинулась вперед.

Я обернулся всего один раз.

Колокола продолжали звонить над Руаном, дым поднимался над городскими крышами, а люди еще долго стояли вдоль дороги, провожая нас взглядами.

Тогда мне казалось, что впереди нас ждет долгое паломничество, после которого мы обязательно вернемся домой.

Я еще не знал, что для многих из нас слово «дом» вскоре навсегда изменит свой смысл. Именно в тот день закончилась моя юность и началась дорога, которая приведет меня сначала к стенам Константинополя, затем под Антиохию, а спустя годы — в Акру, где я теперь и записываю эти строки.

Глава 11. Дорога через Европу

«Мы думали, что идем вместе с нашим герцогом. Лишь спустя несколько недель дороги я понял, что вместе с нами движется целый мир.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Сентябрь 1096 года.

Почти десять месяцев прошло с тех пор, как герцог Роберт вернулся из Клермона. Все это время Нормандия жила подготовкой к походу. Теперь ожидание закончилось.

На рассвете ворота Руана вновь распахнулись.

Красные знамена с двумя золотыми львами медленно качнулись над колонной, трубы подали сигнал к выступлению, и бесконечная вереница людей, лошадей и повозок двинулась на юг.

Если бы меня тогда спросили, сколько нас было, я не смог бы ответить. Мне казалось, что вся Нормандия вышла на дорогу. Позже летописцы подсчитают, что под знаменами Роберта находилось около тысячи рыцарей, несколько тысяч сержантов и пеших воинов, сотни оруженосцев, десятки священников, кузнецов, плотников, лекарей, поваров, обозников и слуг. Вместе с войском шли купцы, менялы, паломники и даже семьи некоторых рыцарей, намеревавшиеся сопровождать своих мужей хотя бы до Италии.

Это уже была не просто армия.

Это был движущийся город.

Дорога быстро приобрела собственный ритм. Просыпались мы еще затемно. Пока священник служил короткую утреннюю молитву, оруженосцы уже седлали коней, проверяли подпруги и раздавали овес. После восхода солнца колонна трогалась в путь. До полудня мы проходили несколько лье, затем делали короткий привал у ближайшей реки или ручья. Лошади отдыхали, люди ели хлеб, сыр и солонину, кузнецы тут же осматривали подковы, а плотники чинили телеги, если какая-нибудь ось не выдерживала дороги. Затем снова марш — до самого вечера.

Поначалу мне казалось, что впереди нас ждут бесконечные приключения.

Очень скоро я понял, что настоящий поход состоит вовсе не из подвигов.

Он состоит из тысяч одинаковых дней.

Из натертых ног.

Из пыли.

Из дождя.

Из заботы о коне.

Из бесконечной дороги.

И лишь изредка — из войны.

Чем дальше мы уходили от Нормандии, тем больше менялась земля вокруг.

Особенно сильное впечатление на меня произвела Бургундия.

До этого мне казалось, что Нормандия богата. Здесь же богатство словно было разлито повсюду. По обе стороны дороги тянулись ухоженные виноградники. Каменные мосты соединяли берега быстрых рек. В деревнях мельницы работали почти без остановки, а поля были настолько велики, что взгляд не сразу находил их конец. Огромные монастыри возвышались над окрестностями подобно небольшим крепостям, а возле рынков толпилось столько людей, сколько я прежде видел разве что в Руане.

Я долго рассматривал бесконечные виноградники.

— Что смотришь? — спросил Дрого.

— Никогда не видел столько лозы.

Жофруа улыбнулся.

— Теперь понимаешь, почему бургундцы так любят свое вино?

— А я думал, потому что оно хорошее.

— Оно и хорошее потому, что его много.

Дрого хмыкнул.

— Не потому.

— А почему?

— Потому что богатые люди всегда могут позволить себе делать хорошие вещи.

После небольшой паузы он добавил:

— Запомни это.

Тогда я еще не понял, что он имел в виду.

Позже, побывав в Сирии, Египте и Константинополе, я не раз вспоминал эти слова.

Каждый день к нашей дороге присоединялись новые люди.

Сначала появились небольшие отряды из Шампани.

Потом — бургундские рыцари.

Затем все чаще навстречу попадались целые колонны паломников с такими же красными крестами на одежде.

В один из дней мы увидели на соседней дороге огромную колонну лотарингцев.

Тысячи копий.

Десятки знамен.

Бесчисленные обозы.

Я никогда прежде не видел столь большого войска.

— Кто это? — спросил я.

Жофруа посмотрел вдаль.

— Люди герцога Готфрида.

Я еще долго провожал взглядом бесконечную колонну.

До этого момента мне казалось, что крестовый поход — это наш герцог и несколько тысяч нормандцев.

Лишь теперь я понял, что Господь поднял в путь не Нормандию.

Он поднял всю Европу.

Однако не все рассказы, которые мы слышали по дороге, были радостными.

Чем ближе мы подходили к Италии, тем чаще жители деревень вспоминали других паломников, прошедших здесь несколькими месяцами раньше.

Однажды вечером мы остановились на ночлег возле небольшого монастыря. Настоятель оказался гостеприимным человеком и охотно рассказал Роберту последние новости.

— Здесь уже проходило огромное войско, — сказал старик.

— Какое именно? — спросил герцог.

— Если это вообще можно назвать войском.

Он тяжело вздохнул.

— Мужчины, женщины, дети… Почти без рыцарей. Почти без припасов. Многие были вооружены лишь дубинами и охотничьими копьями. Они говорили, что Господь накормит их в дороге.

За столом повисла тишина.

— Люди Петра Пустынника, — тихо произнес один из священников.

Это имя я услышал впервые.

Позже Жофруа объяснил мне, кто такой Петр.

— Он проповедник.

Говорят, после его речей люди бросали дома и сразу отправлялись освобождать Гроб Господень.

— И что с ними стало?

Ответил Дрого.

— Они слишком поспешили.

Он некоторое время молчал.

— Когда человек идет в паломничество, ему достаточно веры.

Когда он идет на войну…

Он посмотрел на наш лагерь.

На обоз.

На кузнецов.

На конюхов.

На часовых.

— Ему нужна еще и дисциплина.

Мы тогда еще не знали всей трагедии. Народный крестовый поход Петра Пустынника уже завершился страшной катастрофой в Малой Азии, где большинство его участников погибло от рук сельджуков. Но слухи об этом еще не достигли Запада. Люди говорили лишь о том, что первые паломники исчезли где-то далеко за Константинополем.

В тот вечер я долго думал над словами Дрого.

Впервые мне стало страшно.

До этого крестовый поход казался мне длинным путешествием.

Теперь я начал понимать, что впереди нас ждет настоящая война.

Когда впереди наконец показались первые предгорья Альп, я понял, насколько огромен Божий мир.

Горы поднимались к самому небу, заслоняя горизонт. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Мы медленно карабкались по узким дорогам, где двум повозкам уже было трудно разъехаться. Воздух становился холоднее, ночи — длиннее, а лошади быстрее уставали от бесконечных подъемов.

Но стоило нам перевалить через горные проходы, как мир вновь изменился.

Южные склоны встретили нас мягким солнцем, совсем другими деревьями и запахом теплой земли. Каменные дома стали выше, крыши — положе, а на дорогах все чаще звучала незнакомая итальянская речь. Здесь уже чувствовалось дыхание древнего Рима.

Через несколько дней мы увидели впереди бесчисленные лагерные костры.

Сотни.

Потом тысячи.

Над ними колыхались знамена Франции, Лотарингии, Фландрии, Прованса, Нормандии и Южной Италии.

Казалось, половина западного христианского мира собралась в одном месте.

— Вот теперь, — тихо произнес Жофруа, остановив коня, — начинается настоящий поход.

Я долго смотрел на бескрайнее море палаток.

До этого дня мы были всего лишь одним отрядом на большой дороге.

Теперь же я впервые увидел армию, какой Европа не знала со времен Карла Великого.

А впереди, всего в нескольких днях пути, лежал Рим — город святого Петра, где нам предстояло получить последнее благословение перед дорогой в неизвестность.

Глава 12. Вечный город

«До Рима мы были паломниками. Покидая его, мы стали крестоносцами. Но главным открытием для меня оказался вовсе не Святой престол, а сам город, переживший собственную славу.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Когда после долгих недель пути перед нами наконец показались стены Рима, я поймал себя на мысли, что волнуюсь сильнее, чем перед любой битвой. Еще в монастыре это имя звучало почти в каждой молитве. Рим был городом апостолов, местом, куда стремились паломники со всей Европы, столицей христианского мира. В моем воображении он давно превратился в нечто почти сказочное. Мне представлялись бесконечные дворцы, золотые купола и улицы, по которым когда-то ходили великие императоры. Я ожидал увидеть величайший город земли.

Действительность оказалась куда интереснее.

Наш лагерь разбили за городскими стенами. Десятки тысяч людей невозможно было разместить внутри, и равнины вокруг Рима быстро покрылись бесчисленными шатрами. Если смотреть с ближайшего холма, казалось, будто рядом с древним городом вырос второй — полотняный. Повсюду дымились костры, ржали лошади, звенели молоты кузнецов, а между палатками сновали купцы, монахи, оруженосцы и паломники. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь огромного войска. Здесь были нормандцы, французы, фламандцы, лотарингцы, бургундцы, провансальцы, ломбардцы. Люди говорили на разных наречиях, спорили, торговались, смеялись, но всех объединял один и тот же красный крест на одежде.

На следующий день Жофруа, Дрого и еще нескольким оруженосцам разрешили войти в город. Мне выпала честь сопровождать их.

Мы прошли через старые ворота, сложенные из таких огромных каменных блоков, что я невольно подумал: люди ли вообще строили подобное? Широкая мощеная дорога уходила вперед, а по обе стороны поднимались здания, не похожие ни на что из увиденного мною прежде. Огромные полуразрушенные арки возвышались над небольшими средневековыми домами, древние колонны соседствовали с деревянными лавками ремесленников, а жители без всякого почтения использовали мрамор, добытый из античных храмов, для строительства новых стен.

Я долго молчал, стараясь понять собственные чувства.

Рим был прекрасен.

Но его красота оказалась иной.

Передо мной стоял не молодой победитель, а старый воин, переживший десятки битв. Он уже не владел миром, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, кем он был когда-то.

Мы вышли к Колизею.

Даже разрушенный, он поражал воображение. Огромное кольцо из камня возвышалось над городом подобно крепости. Сквозь проломы в стенах прорастали деревья, между арками бегали дети, а возле входа какой-то торговец продавал лепешки и сыр.

— Здесь действительно дрались люди? — спросил я.

— Говорят, десятки тысяч приходили смотреть на это, — ответил Жофруа.

Я покачал головой.

Мне трудно было представить столько зрителей в одном месте.

Потом мы долго ходили по развалинам древнего Форума. От многих зданий остались лишь колонны да обломки стен, но даже они внушали благоговение. Старый монах, сопровождавший группу паломников, остановился возле одной из арок и тихо сказал своим спутникам:

— Когда-то отсюда управляли всем известным миром.

Я посмотрел вокруг.

Между мраморными колоннами паслись козы. Торговец громко спорил с покупателем из Генуи. Несколько мальчишек гоняли деревянный мяч прямо там, где когда-то проходили триумфы римских императоров.

В тот момент я впервые понял простую вещь.

Даже величайшие государства смертны.

Мы уже собирались возвращаться к главным улицам, когда Жофруа неожиданно улыбнулся.

— Ну что, монашек…

Он хлопнул меня по плечу.

— Хочешь увидеть настоящий Рим?

Не дожидаясь ответа, он свернул в узкий переулок.

Чем дальше мы уходили от больших храмов и площадей, тем сильнее менялся город. Широкие улицы исчезли, уступив место тесным проходам между двух- и трехэтажными домами. Из открытых окон свисало белье, где-то громко ругались женщины, пахло дымом, жареным мясом и кислым вином. Здесь уже не было благоговейной тишины паломнических кварталов. Рим жил своей обычной жизнью.

Мы вышли к небольшой площади.

Вокруг нее теснилось сразу несколько трактиров. Под навесами сидели люди в самых разных одеждах. За одним столом спорили немецкие наемники, рядом пили вино какие-то ломбардцы, чуть дальше громко смеялись фламандские сержанты. На крыльце скучали женщины в ярких платьях, слишком открытых для добропорядочных горожанок. Они лениво переговаривались между собой, время от времени окликая проходивших мимо мужчин. Возле дверей самого большого трактира стоял широкоплечий вышибала с дубиной, а неподалеку старый ветеран пытался продать прохожим потрепанный шлем и короткий меч с зазубренным лезвием.

Я остановился как вкопанный.

— Разве…

Я не сразу нашел слова.

— Разве здесь можно так жить?

Дрого посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— Это Рим.

Жофруа рассмеялся.

— Здесь можно жить как угодно.

Будто подтверждая его слова, одна из женщин заметила нас и громко окликнула Жофруа.

— Эй, красавчик! Неужели проходишь мимо?

Жофруа картинно поклонился.

— Прости, милая. Господь сегодня требует от меня другого путешествия.

Женщина звонко рассмеялась.

— Возвращайся живым. Тогда поговорим.

Когда мы отошли подальше, Дрого не удержался:

— Смотри-ка… Даже в Риме ты умудряешься заводить знакомства.

— Завидуешь?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что тебя женщины любят. А меня только трактирщики, когда я плачу серебром.

Мы дружно рассмеялись.

Я же невольно оглянулся назад.

Всего в нескольких сотнях шагов отсюда возвышались величественные храмы, где тысячи людей преклоняли колени перед мощами апостолов. Здесь же шумели трактиры, играли в кости наемники, торговцы спорили о цене вина, а женщины искали себе клиентов.

Это были два совершенно разных мира.

И оба назывались Римом.

На следующий день еще до рассвета весь лагерь пришел в движение. По рядам ходили священники, напоминая людям привести оружие и одежду в порядок. Многие рыцари надевали лучшие плащи, словно собирались не на войну, а на коронацию. Кто-то исповедовался прямо возле палаток, кто-то молился в одиночестве, кто-то молча точил меч, стараясь не думать о том, что ожидало нас впереди.

Сам герцог Роберт вместе с другими предводителями похода отправился в город еще затемно. Нас, оруженосцев, дальше внешнего двора не пустили. Мы лишь наблюдали, как один за другим исчезали за древними стенами люди, чьи имена уже знала вся Европа: герцог Роберт Нормандский, Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский, Боэмунд Тарентский и другие князья, которым предстояло вести тысячи людей через половину известного мира.

— Представляешь, — тихо сказал Жофруа, глядя им вслед. — Если собрать всех этих людей за одним столом, получится половина западной Европы.

— Скорее половина всех неприятностей Европы, — усмехнулся Дрого.

Мы рассмеялись, но совсем тихо. Даже Жофруа понимал, что сегодня не время для громких шуток.

Ожидание длилось несколько часов. За это время площадь перед собором Святого Петра постепенно заполнилась людьми. Одни становились на колени прямо на холодную землю, другие читали псалмы, третьи молча перебирали четки. Никогда прежде я не видел столько людей, объединенных одной целью. Здесь не было привычных споров между нормандцами и французами, не вспоминали старые распри между баронами, никто не мерился богатством или происхождением. Все различия словно растворились под красными крестами, пришитыми к плащам.

Когда князья наконец появились вновь, я сразу заметил перемену в лице Роберта. Он выглядел спокойным, но спокойствие это стало другим. Так выглядит человек, который окончательно принял решение и больше не собирается оглядываться назад.

Клавье подошел к нему первым.

— Милорд?

Роберт коротко кивнул.

— Завтра выступаем.

Всего два слова.

Но именно тогда я окончательно понял: обратной дороги уже не существует.

На следующее утро папские легаты совершили торжественную службу для собравшихся войск. Тысячи людей заполнили равнину перед городом. Над морем голов колыхались сотни знамен, а легкий ветер заставлял одновременно трепетать тысячи красных крестов. Голоса священников поднимались над лагерем, смешиваясь со звоном колоколов и шумом многотысячной толпы.

Каждый понимал происходящее по-своему.

Для кого-то это было великое паломничество.

Для кого-то — возможность заслужить отпущение грехов.

Для кого-то — долг перед Христом.

Для кого-то — шанс обрести землю, которой никогда не смог бы получить дома.

Я тогда еще не знал, что спустя годы летописцы будут спорить, почему именно десятки тысяч людей покинули Европу. Одни будут писать только о вере, другие — лишь о богатстве Востока, третьи вспомнят о безземельных младших сыновьях и бесконечных междоусобицах.

Но, стоя среди этих людей, я понял одну простую вещь.

У каждого была своя причина.

И все они одновременно были правы.

После службы многие составляли завещания. За длинными столами сидели монахи и нотариусы, записывая последние распоряжения рыцарей. Один оставлял мельницу старшему сыну, другой просил аббатство заботиться о престарелой матери, третий завещал серебро на строительство часовни. Никогда прежде я не видел столько людей, спокойно готовившихся к собственной смерти.

Жофруа долго смотрел на очередь.

— Пойдешь?

— Куда?

Он кивнул в сторону монахов.

— Завещание писать.

Я рассмеялся.

— Что я могу оставить? Старый топор?

— Вот именно, — улыбнулся он. — Тебе проще.

Мы оба засмеялись.

Только Дрого почему-то не поддержал шутку.

Он долго молчал, потом тихо произнес:

— Странная штука жизнь.

Еще год назад самым большим моим страхом было не получить новый щит к весеннему смотру.

Теперь я думаю о том, увижу ли когда-нибудь Нормандию.

Никто ничего не ответил.

Иногда молчание говорит больше любых слов.

Вечером я снова поднялся на один из холмов, откуда открывался вид на город. Солнце медленно опускалось за древние стены, окрашивая их теплым золотистым светом. Отсюда Рим казался одновременно величественным и усталым. Огромные базилики возвышались над лабиринтом небольших домов, древние арки бросали длинные тени на площади, а над всем этим неспешно поднимался дым сотен очагов.

Я вспомнил Форум.

Колизей.

Полуразрушенные акведуки.

Торговцев, продававших хлеб прямо среди античных колонн.

Шумный квартал трактиров.

Женщин, смеявшихся вслед Жофруа.

И величественную базилику Святого Петра, где тысячи людей преклоняли колени.

Все это существовало одновременно.

В тот день я понял, что человек остается человеком в любом городе. Святыня не делает всех святыми, так же как трактир не превращает каждого посетителя в грешника. Господь создал людей разными, и, наверное, именно поэтому великие города всегда состоят из множества противоположностей.

Лишь спустя много лет, уже сидя у окна собственного дома в Акре, я осознал еще одну мысль.

Рим больше не владел миром.

Его легионы давно исчезли, императоры стали воспоминанием, а многие великие дворцы превратились в руины. Но стоило епископу Рима обратиться к христианам, как князья почти всей Европы подняли свои знамена и двинулись в путь.

Рим потерял власть над землями.

Но сохранил власть над человеческими сердцами.

На рассвете следующего дня наш лагерь начали сворачивать. Повозки вновь выстроились в длинные колонны, кузнецы затушили горны, а конюхи выводили оседланных лошадей. Роберт, как всегда, ехал впереди своего конруа. Он молча посмотрел на город, перекрестился и дал знак трубачу.

Мы покидали Рим.

Тогда мне казалось, что оставляю позади прошлое человечества.

Я еще не знал, что впереди меня ждет город, который совсем не походил на древнюю столицу апостолов. Если Рим был величественным старцем, сохранившим мудрость, но утратившим былую силу, то Константинополь оставался молодым исполином — богатым, шумным, блистающим золотом и мрамором, городом, где еще жила Империя.

Именно между этими двумя столицами мне предстояло впервые задуматься о том, каким должно быть настоящее королевство. Но до этого были еще тысячи лье дороги, византийские земли и первое знакомство с Востоком, который до сих пор существовал для меня лишь на страницах монастырских книг.

Глава 13. Via Egnatia

«Человек не замечает, как заканчивается один мир и начинается другой. Нет стены, нет пограничного столба, нет реки, разделяющей их. Просто однажды ты просыпаешься и понимаешь, что вокруг говорят на другом языке, крестятся иначе, а дороги почему-то стали лучше.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Мы покинули Рим ранним утром, когда над древними стенами только занималась заря. Город апостолов медленно исчезал за спиной, растворяясь в сизой дымке, а вместе с ним оставалась позади привычная Европа, которую я успел узнать за свои пятнадцать лет. Впереди лежала Южная Италия — земля, о которой в Нормандии рассказывали почти с тем же уважением, что и о Святой земле.

Для нас она была особенной.

Именно здесь несколько десятилетий назад младшие сыновья нормандских рыцарей, которым дома не досталось ни замков, ни земель, сумели построить собственные владения. Историю рода де Отвилей знали почти все. Еще недавно они были такими же безземельными авантюристами, как сотни молодых рыцарей, покинувших Нормандию в поисках удачи. Теперь же они правили Апулией, Калабрией и большей частью Южной Италии, а имя Роберта Гвискара произносилось с уважением даже среди тех, кто когда-то воевал против него.

Мы часто проходили мимо крепостей, над которыми развевались знакомые нормандские знамена.

Я остановил коня возле одной из них.

— Она тоже принадлежит де Отвилям?

Жофруа кивнул.

— Когда-то здесь сидел византийский стратиг.

— А теперь?

— Теперь нормандский кастелян.

Дрого усмехнулся.

— Видишь, монашек… Иногда хороший меч стоит дороже древнего права.

Я задумался.

Еще недавно эти земли принадлежали императору ромеев.

Теперь ими управляли нормандцы.

История менялась куда быстрее, чем мне казалось в монастыре.

Чем дальше мы продвигались на юг, тем сильнее менялась сама земля. Дороги становились суше, солнце — жарче, а воздух уже не пах сырой листвой Нормандии. Повсюду тянулись оливковые рощи, виноградники и кипарисы. Каменные дома были сложены из светлого известняка, крыши покрывали красной черепицей, а на рынках все чаще звучала итальянская речь.

Мне казалось, будто я попал в совершенно другую страну.

В одном из городов к нашему войску присоединился еще один большой отряд.

По лагерю быстро разнеслась новость:

— Боэмунд.

Имя это я слышал и раньше. О сыне Роберта Гвискара рассказывали почти легенды. Одни называли его лучшим полководцем Южной Италии, другие — самым опасным человеком для Византии, третьи утверждали, что именно он однажды станет великим государем.

Я увидел его лишь вечером.

Он подъехал к шатру Роберта без всякой пышности, в сопровождении нескольких десятков всадников. Высокий, широкоплечий, с короткой темной бородой и удивительно спокойным взглядом, он держался в седле так естественно, словно родился верхом на коне.

— Это и есть Боэмунд? — тихо спросил я.

Жофруа даже не повернул головы.

— Да.

— Он совсем не похож на человека из легенд.

Дрого усмехнулся.

— Именно поэтому люди и становятся легендами.

Два Роберта — герцог Нормандии и сын Гвискара — долго беседовали наедине. Мы не слышали их разговора, но уже на следующий день оба войска выступили вместе.

Теперь наша армия стала еще больше.

Через несколько дней впереди показалось море.

Я видел его впервые.

До этого вода для меня была рекой, озером или проливным дождем. Здесь же перед глазами лежала бескрайняя синяя гладь, уходившая за самый горизонт. Казалось, она не имеет конца.

Мы вышли к порту Бриндизи.

Гавань была переполнена кораблями. Купеческие суда соседствовали с боевыми галерами, матросы кричали друг другу на незнакомых языках, грузчики носили бочки, мешки и клетки с домашней птицей, а над всем этим висел густой запах соли, дегтя, мокрых канатов и рыбы.

— Ну что, монашек? — улыбнулся Жофруа. — Не передумал идти в Иерусалим?

Я не ответил.

Честно говоря, море внушало мне куда больший страх, чем любая дорога.

Погрузка заняла почти весь день.

Лошадей заводили на корабли по широким деревянным сходням. Большинство животных отчаянно сопротивлялось, чувствуя непривычный запах воды и качку. Несколько коней пришлось буквально затаскивать силой. Оруженосцы работали без отдыха, успокаивая животных, закрепляя седла и складывая снаряжение в трюмы.

Когда наш корабль наконец отчалил от берега, я долго смотрел на удаляющийся берег Италии.

Море оказалось совсем не таким спокойным, как выглядело с суши.

Едва корабль вышел из гавани, палуба начала медленно покачиваться. Горизонт то поднимался, то опускался, а желудок неожиданно решил жить собственной жизнью.

Жофруа посмотрел на меня.

— Первый раз?

Я лишь кивнул.

— Не переживай.

Все через это проходят.

Дрого сидел неподалеку, опершись спиной о борт.

Лицо у него было подозрительно бледным.

Жофруа не удержался.

— А ты чего такой зеленый?

— Молчи…

— Тоже первый раз?

— Второй…

— И легче?

Дрого тяжело вздохнул.

— Намного хуже.

Мы рассмеялись.

Даже море не смогло отучить нас смеяться друг над другом.

Через несколько дней впереди показался берег Балкан.

Корабли один за другим входили в гавань Диррахия — первого большого города ромеев, который нам предстояло увидеть.

Я ожидал встретить чужую землю.

Но первое, что бросилось в глаза, было совсем другим.

Порядок.

На пристани никто не кричал.

Каждый корабль подходил к своему месту.

Чиновники что-то записывали в длинные свитки.

Солдаты спокойно проверяли прибывающих.

Повозки двигались строго по очереди.

Даже купцы не толкались, как это бывало на рынках Руана.

— Странные люди, — пробормотал Дрого.

— Почему?

— Слишком спокойно работают.

Я ничего не ответил.

Меня же поразило другое.

Все записывали.

Товары.

Количество лошадей.

Имена владельцев.

Даже число прибывших кораблей.

Позже, уже став бейлифом Акры, я не раз вспоминал тот день.

Тогда я впервые увидел государство, которое держалось не только на мечах, но и на людях с чернильницей и восковой печатью.

От Диррахия начиналась дорога, о которой мне прежде никогда не доводилось слышать.

Ромеи называли ее Виа Эгнатия.

Она была построена еще древними римлянами и пересекала Балканы с запада на восток. За тысячу лет сменились императоры, исчезли целые государства, через эти земли прошли варвары, болгары, франки и нормандцы, но дорога продолжала жить.

Широкая каменная мостовая тянулась через горы и долины, соединяя крепости, мосты и почтовые станции.

Я провел рукой по отполированным временем каменным плитам.

Сколько людей прошло здесь до нас?

Сколько армий?

Сколько купцов?

Сколько паломников?

В тот день я впервые подумал о странной вещи.

Империи рождаются и умирают.

А хорошая дорога переживает почти всех своих создателей.

Именно по этой дороге нам предстояло идти к городу, о котором уже начинали складывать легенды сами крестоносцы.

К Константинополю.

«Мы ожидали увидеть греков. Вместо этого встретили римлян. Они сами называли себя ромеями, считали своего императора наследником Цезаря, а свою империю — Римом. Тогда я впервые понял, что на свете существует больше одного Рима.»

Из записок Анселя де Нантеса.

От Диррахия наш путь повернул на восток. Именно здесь начиналась знаменитая Виа Эгнатия — дорога, проложенная еще во времена древних императоров. До этого мне казалось, что хорошие дороги бывают только возле больших городов. Здесь же каменная мостовая уходила за горизонт, пересекая горы, долины и реки так уверенно, словно была построена совсем недавно.

Я не переставал удивляться.

Мы проходили мост, сложенный из огромных тесаных блоков, которому, по словам одного из местных проводников, было уже больше тысячи лет. За ним начинался новый участок дороги, столь же ровный, как и предыдущий. Через каждые несколько лье встречались небольшие станции, где меняли лошадей императорские гонцы, отдыхали чиновники и останавливались караваны. Гарнизоны были немногочисленны, но дисциплина чувствовалась во всем. Солдаты не слонялись без дела, как это нередко бывало в замках Запада, а спокойно исполняли службу, проверяя документы купцов, сопровождая важные грузы и следя за порядком на тракте.

Больше всего меня поражало то, что здесь почти никто не кричал.

На рынках торговались так же оживленно, как и в Руане, но стоило разговору коснуться службы императора, как люди сразу становились удивительно собранными. Каждый чиновник что-то записывал. Каждый сборщик пошлин вел учет. Каждый начальник гарнизона оставлял отметки в длинных свитках.

Я однажды спросил Жофруа:

— Неужели они действительно все записывают?

Он пожал плечами.

— Похоже на то.

Дрого усмехнулся.

— Вот поэтому у них никогда не бывает свободного времени.

Мы рассмеялись.

Но я продолжал наблюдать.

Позже, уже много лет спустя, мне часто приходилось слышать, будто великие государства держатся исключительно на армии. Это неправда. В тот день на Виа Эгнатия я впервые понял, что государство держится еще и на людях, которых почти никто не замечает: писцах, сборщиках налогов, дорожных мастерах, судьях, смотрителях мостов и таможенниках. Пока они честно делают свою работу, армия вообще получает возможность существовать.

Наверное, именно тогда во мне впервые проснулся интерес не только к войне, но и к самому устройству государства.

По дороге нам все чаще встречались большие караваны.

Такого я прежде не видел никогда.

Огромные вереницы мулов и верблюдов тянулись по дороге с востока на запад. На вьюках лежали тюки шелка, мешки с пряностями, рулоны дорогих тканей, медные сосуды, стеклянная посуда и товары, названий которых я тогда даже не знал.

Караваны сопровождали люди самых разных народов.

Армяне.

Греки.

Сирийцы.

Евреи.

Иногда попадались арабы.

Они говорили между собой на языках, которые для моего слуха сливались в один непрерывный поток незнакомых слов.

Я смотрел на них с неподдельным удивлением.

— Они все торгуют вместе? — спросил я.

Ответил не Жофруа.

Рядом ехал пожилой ломбардский купец, который уже несколько дней двигался вместе с нашей колонной.

Он улыбнулся.

— Серебро понимают на любом языке.

Я тогда засмеялся.

А старик продолжил:

— Там, где встречаются хорошие дороги и надежная власть, обязательно появляются купцы.

Эти слова я запомнил почти дословно.

Через несколько дней пути мы впервые увидели настоящую византийскую крепость.

Она не была похожа ни на один нормандский замок.

Здесь не было высокой насыпи с деревянным донжоном, как в Нормандии. Не было и тяжелых квадратных башен Кана. Перед нами возвышались широкие каменные стены с круглыми башнями, сложенные с такой аккуратностью, что между блоками почти невозможно было просунуть нож.

Возле ворот стояла стража.

Я невольно остановил коня.

Это были не обычные ромейские солдаты.

Высокие, светловолосые мужчины с длинными усами и тяжелыми двуручными топорами спокойно наблюдали за проходившими колоннами.

Даже среди наших рослых нормандцев они казались настоящими великанами.

— Кто это? — тихо спросил я.

Дрого тоже посмотрел в сторону ворот.

— Варяги.

— Наемники?

— Нет.

Жофруа покачал головой.

— Телохранители императора.

Я долго не мог отвести от них взгляд.

Они почти не двигались.

Не разговаривали.

Не смеялись.

Казалось, будто их высекли из северного гранита.

Тогда я еще не знал, что одному из этих людей суждено стать моим другом.

Чем дальше мы продвигались на восток, тем сильнее менялась сама земля.

Все чаще попадались большие монастыри с необычными куполами. Вместо привычных латинских песнопений здесь звучала греческая речь. Священники носили длинные темные одежды, а крестились иначе, чем мы. Даже иконы казались непривычными — строгие, почти неподвижные лица святых смотрели прямо в глаза, словно испытывая человека.

Я спросил одного пожилого монаха:

— Они тоже христиане?

Он улыбнулся.

— Конечно.

— Тогда почему все здесь иначе?

Старик ненадолго задумался.

— Потому что Господь один.

А народов много.

Ответ показался мне странным.

Но со временем я понял, насколько он был мудрым.

Однажды вечером мы остановились на ночлег возле большого холма. С вершины открывался вид далеко на восток. Солнце уже клонилось к закату, когда впередсмотрящие неожиданно начали переговариваться между собой.

Жофруа молча остановил коня.

— Ансель…

— Что?

Он поднял руку.

— Смотри.

Я поднялся немного выше.

Сначала мне показалось, что впереди сверкает море.

Потом я различил длинную темную линию.

Потом — едва заметные башни.

А еще через несколько мгновений солнце вспыхнуло на чем-то золотом.

Никто из нас не произнес ни слова.

Даже Дрого молчал.

Перед нами лежал город, которого не было видно целиком.

Он был слишком велик.

Мы видели лишь его силуэт, растворявшийся в вечерней дымке.

И тогда я впервые понял, почему ромеи называют его не просто столицей.

Они называют его Царицей городов.

Именно туда вела нас древняя Виа Эгнатия. Именно там нам предстояло впервые встретиться с императором, увидеть Святую Софию и понять, что Восточная Римская империя вовсе не была тенью древнего Рима. Она жила собственной жизнью, богатой, сложной и удивительной. Но тогда, стоя на вершине холма, я еще не мог представить, что Константинополь изменит мои представления о государстве, торговле и власти гораздо сильнее, чем все книги, прочитанные мною в монастыре.

Глава 14. Царица городов

Часть I. Второй Рим

«Некоторые города поражают человека своими стенами. Другие — своими дворцами. Но существуют и такие, которые меняют само представление о мире. Константинополь оказался именно таким городом.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Последний ночлег перед Константинополем мы разбили в небольшой роще неподалеку от дороги. Осень уже вступала в свои права, и вечера становились прохладнее, но Балканы все еще хранили тепло южного солнца. Над лагерем поднимался дым сотен костров. Где-то ржали лошади, кузнецы заканчивали править подковы, оруженосцы чистили сбрую, а повара снимали с огня котлы с густой похлебкой. Казалось, вечер был таким же, как десятки предыдущих, но чувствовалось едва уловимое напряжение. Никто не говорил об этом вслух, однако все понимали: завтра мы увидим столицу Восточной Римской империи.

После ужина люди еще долго не расходились. Возле одного из костров собралось несколько рыцарей, сержантов и купцов. Среди них оказался тот самый пожилой ломбардский торговец, который еще в Италии рассказывал невероятные истории о Константинополе. Его звали Пьетро, и за последние недели мы привыкли к его рассказам так же, как к ежедневной молитве.

— Ну что, друзья, — сказал он, подбрасывая в костер сухую ветку. — Завтра вы наконец увидите город, которому нет равных.

Жофруа усмехнулся.

— Ты уже раз двадцать это говорил.

— Потому что это правда.

— Мы были в Риме.

— Именно поэтому я и говорю.

Дрого покачал головой.

— Не может быть города больше Рима.

Старик рассмеялся так искренне, что даже несколько рыцарей обернулись в нашу сторону.

— Вы, северяне, судите сердцем. Для вас Рим — святыня. Для купца же любой город начинается с гавани.

Он немного помолчал, словно подбирая слова.

— В Константинополе кораблей больше, чем вы видели за всю жизнь. Там на рынке можно встретить сирийца, египтянина, армянина, варяга, араба и франка, стоящих рядом у одной лавки. Там продают шелк, который ткали где-то за пределами известных нам земель, специи, прибывшие через полмира, драгоценные камни из Индии и меха с далекого севера.

Жофруа недоверчиво хмыкнул.

— А золото на улицах не валяется?

— Нет.

— Вот видишь.

Пьетро улыбнулся.

— Потому что его давно подобрали.

Все вокруг рассмеялись.

Только я молчал.

Меня занимало совсем другое.

— Скажи, — спросил я, — если город действительно настолько богат, почему его жители сами не освободят Иерусалим?

Старик внимательно посмотрел на меня.

Потом медленно ответил:

— Потому что богатство и сила — не одно и то же, юноша.

Эти слова почему-то запомнились мне лучше всех остальных.

На рассвете лагерь ожил раньше обычного. Пока над холмами еще стелился густой туман, трубачи уже собирали людей, а конюхи выводили оседланных лошадей. Колонна медленно вытянулась на дороге. Впереди ехал герцог Роберт со своей свитой, за ним двигались рыцари, затем сержанты, обоз и пешие паломники.

Дорога постепенно поднималась вверх.

Чем выше мы поднимались, тем чаще люди начинали смотреть не под ноги лошадям, а вперед.

Даже разговоров стало меньше.

Казалось, все ждали одного и того же мгновения.

Первым остановился один из разведчиков, посланных вперед.

Он поднял руку.

Колонна замедлилась.

Жофруа, ехавший немного впереди меня, повернулся и негромко произнес:

— Ансель… Поднимись сюда.

Я пришпорил лошадь и поднялся на гребень холма.

Сначала мне показалось, что впереди лежит море.

Оно занимало почти весь горизонт и переливалось под утренним солнцем серебром.

Но потом взгляд начал различать детали.

Из легкой дымки постепенно выступали башни.

Сначала одна.

Потом десяток.

Потом сотни.

За ними медленно поднималась длинная каменная стена, настолько огромная, что взгляд не мог сразу охватить ее целиком. Казалось, она не заканчивается вовсе, уходя куда-то за линию моря.

Еще выше возвышались купола.

Одни были покрыты темной черепицей, другие сверкали так ярко, словно были позолочены.

Над всем этим господствовал огромный храм, размеры которого невозможно было оценить с такого расстояния.

Я невольно задержал дыхание.

Передо мной был город.

Но город совсем иной природы, чем все, что я видел прежде.

Рим поражал своим прошлым.

Константинополь поражал настоящим.

— Господи… — тихо произнес кто-то позади.

Кажется, это был Дрого.

На этот раз никто не стал смеяться.

По мере приближения город словно продолжал расти. То, что издалека казалось одной крепостной стеной, постепенно превращалось в сложнейшую систему укреплений. Перед нами лежал широкий ров, за ним поднималась первая линия стен, затем вторая, а еще выше — третья, увенчанная мощными башнями. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь совершенной обороны.

— Это все одна крепость? — спросил я у Клавье.

Десятник коротко кивнул.

— Стены Феодосия.

— Их действительно никто не брал?

— Почти семь веков они защищают этот город.

Жофруа присвистнул.

— Значит, придется заходить через ворота.

Даже Клавье позволил себе улыбнуться.

Но, продолжая смотреть на эти стены, я неожиданно понял, что шутка Жофруа не так уж далека от истины. Подобную крепость нельзя было взять одной лишь храбростью. Ее создали люди, прекрасно понимавшие, как думает осаждающий.

Перед воротами нас ожидало новое удивление.

Вместо привычной толпы здесь царил почти безупречный порядок. Купеческие обозы двигались своей очередью, паломники — своей, военные отряды — своей. Никто не пытался пролезть вперед. У каждого въезда стояли ромейские чиновники. Одни сверяли списки, другие осматривали грузы, третьи ставили восковые печати на документы. Рядом спокойно дежурили солдаты, почти не вмешиваясь в происходящее.

Я снова поймал себя на том, что разглядываю вовсе не стены.

Меня интересовали эти люди.

Как они работают.

Почему никто не спорит.

Почему каждый знает свое место.

Жофруа заметил мой взгляд и тихо рассмеялся.

— Опять смотришь на писцов?

— Да.

— Все нормальные люди сейчас любуются городом.

— А мне интереснее понять, как он живет.

Дрого покачал головой.

— Знаешь, Ансель… Иногда мне кажется, что Господь случайно сделал тебя рыцарем.

Я улыбнулся.

Тогда я еще не понимал, насколько близок он был к истине.

Когда наша колонна наконец миновала ворота, мне в лицо ударил теплый морской ветер. Он пах не только солью и дегтем. В нем смешивались ароматы ладана, восточных пряностей, свежего хлеба, смолы, жареной рыбы и еще десятков запахов, которых я прежде никогда не чувствовал.

Я остановил коня и глубоко вдохнул.

До этого дня богатство представлялось мне серебром в сундуках, драгоценностями или дорогими доспехами.

Константинополь пах совсем иначе.

Он пах движением.

Он пах морем.

Он пах торговлей.

И тогда, еще не увидев ни Святой Софии, ни императорского дворца, ни великого ипподрома, я впервые подумал, что могущество государства рождается не только на поле боя. Иногда оно начинается с гавани, куда каждый день приходят сотни кораблей, с дорог, по которым беспрерывно идут караваны, и с людей, которые спокойно записывают все это в свои книги.

Именно с этой мыслью я впервые переступил порог Царьграда — города, которому предстояло изменить всю мою дальнейшую жизнь.

Часть II. Город, где встречается мир

«Позже мне довелось увидеть Дамаск, Каир, Иерусалим и Александрию. Но ни один из этих городов не подарил мне того чувства, которое я испытал, впервые бродя по улицам Константинополя. Здесь я понял, что такое настоящая столица мира.»

Из записок Анселя де Нантеса.

После прохождения городских ворот нашему войску не позволили сразу двигаться дальше. По распоряжению императора каждый крупный отряд размещался в заранее отведенном месте за пределами центральных кварталов, чтобы десятки тысяч вооруженных людей не превратили столицу в огромный военный лагерь. Роберт воспринял это спокойно. Он слишком хорошо понимал, что будь положение обратным, он и сам не впустил бы столь многочисленное иностранное войско свободно разгуливать по улицам собственного города.

Первые два дня ушли на устройство лагеря. Коней разместили на просторных пастбищах за городской стеной, обоз аккуратно выстроили вдоль дороги, оруженосцы вновь занялись привычной работой: чистили доспехи, латали подпруги, проверяли копья и сушили отсыревшие попоны. Казалось, жизнь продолжала идти так же, как в Нормандии или Италии, но стоило поднять голову, как взгляд неизменно упирался в сверкавшие на солнце купола Константинополя. Город словно постоянно напоминал о своем присутствии.

На третий день нескольким оруженосцам разрешили войти в город вместе с небольшим обозом. Клавье доверил сопровождение Жофруа и Дрого, а меня отправил с ними, наказав смотреть в оба и не отставать.

— Запомни, — сказал он перед самым выходом, — это не Руан и не Кан. Потеряешься — искать тебя будем до самого Иерусалима.

Мы вошли в город через одни из западных ворот и почти сразу растворились в людском потоке. Уже через несколько минут я понял, что ничего подобного прежде не видел. В Руане улицы казались широкими, пока по ним не начинали одновременно двигаться две телеги. Здесь же по каменной мостовой непрерывно текли целые реки людей. Купцы вели нагруженных мулов, носильщики катили тележки с товарами, монахи спешили к храмам, чиновники торопливо переходили площадь, а где-то между ними ловко лавировали мальчишки, предлагая прохожим воду, лепешки или свежие фрукты.

Меня поражало не столько количество людей, сколько их разнообразие. За несколько часов прогулки я увидел больше народов, чем за всю предыдущую жизнь. Мимо нас прошли темноволосые сирийцы в длинных одеждах, армянские купцы с богато расшитыми поясами, грузины, которых я узнал лишь по рассказам одного монаха, несколько евреев в темных шапках, итальянцы, говорившие на наречии, похожем на язык Пьетро, и даже смуглые люди, которых Жофруа назвал арабами.

— Они ведь мусульмане? — удивился я.

— Некоторые.

— И их пускают в город?

Жофруа пожал плечами.

— Пока они приезжают торговать, а не воевать, ромеям безразлично, какому Богу они молятся.

Этот ответ удивил меня не меньше, чем сами арабы.

В Нормандии мир казался гораздо проще. Свой и чужой определялись почти сразу — по языку, гербу или сеньору. Здесь же рядом могли идти грек, армянин и араб, спорить о цене товара, а потом вместе сесть за один стол в трактире.

Мы незаметно вышли к одному из городских форумов. Огромная площадь была заполнена торговыми рядами, но это совсем не напоминало привычный западный рынок. Здесь почти не кричали. Каждый ремесленник знал свое место, товары были аккуратно разложены под навесами, а между рядами свободно проходили повозки. Я невольно остановился возле лавки, где торговали тканями.

Никогда прежде мне не доводилось видеть такого шелка.

Он переливался на солнце так, словно был соткан из воды. Рядом лежали ткани глубокого пурпурного цвета, позволительного лишь самым знатным людям Империи, тончайший лен из Египта, ковры из Сирии и меха, привезенные, как уверял торговец, с далекого севера.

— Не трогай, — тихо сказал Дрого, заметив, как я протянул руку.

— Почему?

— Потому что потом придется продать всю Нормандию.

Мы рассмеялись, а торговец, прекрасно понявший шутку по выражению наших лиц, лишь добродушно улыбнулся.

Чем дальше мы углублялись в город, тем сильнее менялось мое представление о богатстве. До сих пор мне казалось, что богатый город — это город, где много золота. Теперь я видел совсем другое. Богатство заключалось не в сокровищницах, а в бесконечном движении людей, товаров и денег. Корабли ежедневно привозили новые грузы, склады наполнялись товарами, караваны уходили дальше на запад, а на их место приходили другие. Казалось, весь известный мир непрерывно дышал через этот город.

Мы спустились к гавани Золотого Рога, и здесь я окончательно потерял дар речи.

Если порт Бриндизи показался мне огромным, то Константинополь вообще не поддавался сравнению. У причалов стояли сотни кораблей. Тяжелые византийские дромоны соседствовали с итальянскими торговыми судами, рядом покачивались небольшие рыбацкие лодки, а чуть дальше разгружались массивные грузовые корабли, пришедшие, как объяснил Пьетро, из Александрии.

Я долго молча смотрел на лес мачт.

— Ну? — спросил Жофруа.

— Что?

— Ты опять считаешь?

Я улыбнулся.

— Уже сбился.

— И правильно.

— Почему?

Дрого хлопнул меня по плечу.

— Потому что корабли здесь никогда не заканчиваются.

Ветер доносил запах соли, дегтя, мокрых канатов и каких-то незнакомых пряностей. Повсюду работали грузчики, скрипели подъемные краны, перекликались матросы. Я впервые увидел порт, который жил не только днем, но, как рассказывали местные, и ночью.

Стоя на каменной набережной, я неожиданно вспомнил слова старого ломбардца.

«Богатство и сила — не одно и то же».

Теперь я начинал понимать их смысл. Константинополь был богат не потому, что обладал несметными сокровищами. Он был богат потому, что сумел стать местом, где встречался весь мир. Здесь никто не производил шелк, не добывал пряности и не выращивал благовония. Но все это проходило через руки ромейских купцов, чиновников и менял.

Именно здесь мне впервые пришла в голову мысль, которую тогда я еще не сумел ясно сформулировать.

Государство может разбогатеть не только завоевывая земли.

Иногда достаточно стать местом, через которое проходит дорога между ними.

Эта мысль еще долго не давала мне покоя. В тот день я просто смотрел на гавань, пытаясь понять, как одному городу удалось собрать у своих причалов почти весь известный мир. Лишь годы спустя, когда судьба приведет меня в Акру, я вспомню этот порт и пойму, что именно здесь, на берегу Золотого Рога, впервые увидел не просто великий город, а образец того, каким может стать государство, если оно сумеет превратить свое положение на карте в источник силы. Но тогда впереди меня ждали еще величайший храм христианского мира, императорский дворец и человек, встреча с которым навсегда свяжет мою судьбу с Востоком.

Часть III. Император и Короткобородый

«В тот день я встретил двух людей, каждому из которых было суждено изменить мою жизнь. Один правил величайшей империей христианского мира. Другой стоял у дверей его дворца с боевым топором в руках. Тогда мне казалось очевидным, кто из них оставит более глубокий след в моей судьбе. Как же сильно я ошибался…»

Из записок Анселя де Нантеса.

Через несколько дней после нашего прибытия в Константинополь по лагерю разнеслась новость: император Алексей Комнин приглашает западных князей во дворец. Приглашение касалось лишь самих предводителей похода и небольшой свиты. Остальным предстояло ждать в лагере.

Для меня это означало лишь одно — впервые в жизни увидеть настоящий императорский двор.

Накануне вечером Клавье лично проверил наше снаряжение. Он долго осматривал кольчугу Роберта, провел пальцами по ремням седла, убедился, что ножны сидят плотно, а затем подозвал меня.

— Завтра будешь рядом с герцогом.

Я почувствовал, как внутри все сжалось.

— Слушаю, десятник.

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Запомни одну вещь.

Я молча ждал продолжения.

— Завтра ты увидишь людей, которые считают себя хозяевами половины мира. Не таращи глаза, не разевай рот и помни, что ты оруженосец герцога Нормандии.

Я кивнул.

Клавье усмехнулся.

— И еще…

Он немного помолчал.

— Побольше смотри.

И поменьше говори.

Большой дворец оказался совсем не похож на замки, к которым я привык. В Нормандии крепость прежде всего была оружием. Толстые стены, узкие бойницы, тяжелые башни — все говорило о войне. Здесь же, даже проходя через многочисленные ворота и внутренние дворы, я постоянно чувствовал, что нахожусь не в крепости, а в резиденции древней империи.

Повсюду журчала вода. Между галереями били небольшие фонтаны. Мраморные колонны поддерживали широкие портики, а стены были покрыты мозаиками, переливавшимися золотом и лазурью. Я никогда не видел столько света внутри здания. Казалось, сами стены отражали солнечные лучи.

Особенно меня поразили сады. Среди кипарисов и цветущих кустарников неторопливо гуляли павлины. Где-то в тени деревьев журчали искусственные ручьи, а воздух был наполнен запахом цветов, каких я прежде не встречал.

Жофруа, шедший рядом, тихо пробормотал:

— Не дворец, а монастырский рай.

Дрого покачал головой.

— Нет.

Он внимательно посмотрел вокруг.

— Рай должен быть скромнее.

Я невольно улыбнулся.

Но в глубине души понимал: такого великолепия я действительно представить себе не мог.

Чем ближе мы подходили к главным покоям, тем чаще нам попадалась дворцовая стража.

Именно тогда я впервые увидел варягов по-настоящему.

Они стояли вдоль коридоров через равные промежутки, словно каменные статуи. Высокие, широкоплечие, в длинных кольчугах, с тяжелыми двуручными топорами, поставленными на древко перед собой. Ни один не разговаривал. Ни один не обернулся вслед проходившим князьям.

Их спокойствие производило куда большее впечатление, чем любое проявление силы.

Я поймал себя на мысли, что разглядываю не золоченые своды дворца, а именно этих людей.

В этот момент один из варягов неожиданно перевел взгляд на меня.

Он был примерно лет на десять старше меня. Светлые волосы были коротко подстрижены, а борода — аккуратно подравнена, совсем не так, как у остальных северян. Его лицо не выражало ни высокомерия, ни неприязни.

Лишь легкое любопытство.

Наверное, он заметил, с каким интересом я рассматривал его топор.

На одно мгновение уголки его губ едва заметно дрогнули.

Это была почти незаметная улыбка.

Я невольно улыбнулся в ответ.

И мы пошли дальше.

Тогда я не придал этому никакого значения.

Пока князья находились на аудиенции у императора, мы ожидали во внутреннем дворе. Разговор длился долго. Мы не слышали ни единого слова, но по лицам выходивших баронов было ясно: беседа оказалась непростой.

Первым появился Раймунд Тулузский. Он шел быстрым шагом, что-то раздраженно объясняя своим людям.

Следом вышел Готфрид Бульонский. Его лицо оставалось совершенно спокойным, словно ничего особенного не произошло.

Боэмунд, наоборот, выглядел необычайно задумчивым. Он молча застегивал перчатку, не обращая внимания ни на кого вокруг.

Последним появился Роберт.

Клавье сразу подошел к нему.

— Милорд?

Герцог снял перчатку и коротко ответил:

— Император хочет, чтобы все земли, принадлежавшие ромеям до прихода турок, были возвращены ему.

Жофруа удивленно поднял брови.

— А мы?

Роберт пожал плечами.

— Мы идем освобождать Гроб Господень.

Это был весь разговор.

Лишь годы спустя я пойму, насколько тяжелые решения принимались тогда за закрытыми дверями дворца. Но в тот день политика казалась мне чем-то очень далеким.

Мы уже собирались возвращаться к выходу, когда случилось происшествие, изменившее всю мою дальнейшую жизнь.

Я нес за Робертом дорожный сундук с запасными ремнями и инструментами для доспехов. Один из ремней неожиданно выскользнул и упал на мраморный пол.

Я наклонился поднять его.

Но чья-то рука оказалась быстрее.

Это был тот самый варяг.

Он молча поднял ремень и протянул мне.

— Держи.

Я замер.

Он произнес это по-франкски.

Медленно.

С сильным акцентом.

Но совершенно понятно.

— Ты говоришь на нашем языке?

Варяг пожал плечами.

— Немного.

Потом, заметив мое удивление, добавил:

— Отец научил.

Я внимательно посмотрел на него.

— Ты не грек.

Он усмехнулся.

— К счастью для моего командира.

Я невольно рассмеялся.

— Меня зовут Ансель.

Он кивнул.

— Хакон.

Я хотел спросить что-то еще, но в этот момент из глубины коридора раздался громкий оклик:

— Короткобородый!

Варяг обернулся.

— Иду!

Он посмотрел на меня и, словно извиняясь, развел руками.

— Так меня здесь называют.

Я не удержался:

— Почему?

Он машинально провел ладонью по своей аккуратно подстриженной бороде.

— Потому что остальные решили, будто вместе с ней я состриг половину своей северной души.

В его голосе не было ни обиды, ни раздражения.

Скорее добродушная насмешка над самим собой.

Я улыбнулся.

— Тогда до встречи… Короткобородый.

Он коротко кивнул.

— До встречи…

И после небольшой паузы добавил:

— …монах.

Я удивленно поднял брови.

— Почему монах?

Хакон посмотрел на мою коротко остриженную тонзуру, которая после многих месяцев службы уже почти заросла, но все еще была заметна.

— Видно.

Я машинально коснулся головы.

Он негромко рассмеялся.

Потом развернулся и вновь занял свое место в строю, словно разговора вовсе не было.

Я еще несколько секунд смотрел ему вслед.

Тогда мне казалось, что это была всего лишь случайная встреча.

Но Господь иногда связывает человеческие судьбы такими тонкими нитями, что человек замечает их лишь много лет спустя.

В тот день я встретил варяга по прозвищу Короткобородый.

И еще не знал, что однажды буду доверять ему так же, как когда-то доверял Жофруа, Дрого и самому Клавье. Именно этот человек станет для меня проводником в мир ромеев, а позже — братом, которого мне никогда не дала кровь. С этого дня история моего крестового похода перестала быть только историей нормандца. Она стала историей дружбы двух людей, выросших по разные стороны Европы, но нашедших общий язык далеко от своих домов, под сводами величайшего города христианского мира.

Глава 15. Через Босфор

Часть I. Последний вечер

«Человек редко замечает, где заканчивается одна эпоха его жизни и начинается другая. Иногда границей становится река. Иногда — морской пролив. Для меня такой границей оказался Босфор.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Несколько дней спустя после приема у императора наш лагерь пришел в движение еще до рассвета. По рядам один за другим проходили десятники, поднимая людей, конюхи уже выводили оседланных лошадей, а оруженосцы торопливо укладывали последние тюки на повозки. Над Босфором еще висел утренний туман, когда первые византийские корабли начали подходить к берегу.

Император не собирался долго держать западное войско возле своей столицы.

В этом его трудно было винить.

Десятки тысяч вооруженных людей, привыкших брать все силой, были плохими соседями даже для самого могущественного государя.

Пока лошади неохотно заходили на широкие сходни, а гребцы готовили суда к отплытию, я невольно оглянулся назад.

Константинополь медленно просыпался.

Над городом поднимался легкий дым, золотые купола уже ловили первые лучи солнца, а в гавани начинали двигаться десятки кораблей. Даже с такого расстояния столица ромеев казалась живой, словно огромный организм, который никогда не спит.

Я долго смотрел на нее, пока Жофруа не толкнул меня плечом.

— Прощаешься?

— Наверное.

Он тоже обернулся.

— Красивый город.

— Очень.

Дрого усмехнулся, поправляя подпругу своей лошади.

— Не привязывайся.

Мы сюда еще не торговать приехали.

Я улыбнулся, но ничего не ответил.

Тогда мне казалось, что Константинополь навсегда останется позади. Лишь много лет спустя я понял, что именно там впервые родились мысли, которые определят всю мою дальнейшую жизнь.

Переправа заняла всего несколько часов.

Море было спокойным, и даже Дрого, тяжело переносивший качку во время путешествия из Италии, на этот раз держался с достоинством. Он даже успел отпустить несколько шуток в адрес Жофруа, утверждая, что тот стал слишком часто любоваться византийскими девушками.

— Смотри, — сказал он, кивнув на противоположный берег. — Еще немного, и ты начнешь отпускать бороду по-гречески.

Жофруа хмыкнул.

— Если это поможет понравиться дочери мельника, я готов хоть на лысо побриться.

Все вокруг рассмеялись.

Я тоже.

Наверное, это был последний раз за долгое время, когда наш смех звучал так беззаботно.

Когда нос корабля мягко коснулся песчаного берега, я первым спрыгнул на землю. Под ногами был все тот же влажный песок, вокруг росли такие же деревья, как и на европейском берегу, а ветер по-прежнему пах морем.

— Значит… это Азия? — спросил я, оглядываясь.

Жофруа развел руками.

— Пока что она ничем не отличается от Европы.

— Подожди немного, — усмехнулся Дрого. — Турки быстро объяснят тебе разницу.

Первые дни пути по малоазиатскому берегу оказались обманчиво спокойными. Мы двигались вслед за византийскими проводниками, шли по старым дорогам, пересекали небольшие деревни и монастыри, многие из которых были заброшены.

В некоторых селениях еще оставались жители.

Они встречали крестоносцев настороженно. Старики осеняли себя крестным знамением, женщины прятали детей за спинами, а мужчины внимательно следили за каждым нашим движением. Лишь позже один из греческих священников объяснил нам причину такой осторожности.

— За последние годы через эти земли прошло слишком много армий.

Он сказал это спокойно.

Без упрека.

Но его слова заставили меня задуматься.

Для нас поход только начинался.

Для них война длилась уже не одно десятилетие.

Иногда вдоль дороги попадались сожженные дома. Где-то еще торчали обугленные балки крыш, а возле разрушенных храмов лежали опрокинутые колокола. В таких местах даже Дрого переставал шутить.

— Это сделали турки? — спросил я однажды.

Клавье, ехавший впереди, не оборачиваясь ответил:

— Иногда турки.

Он немного помолчал.

— Иногда свои.

Больше никто вопросов не задавал.

К вечеру третьего дня войско остановилось на большой равнине. До Никеи оставалось совсем немного.

Лагерь разбивали молча.

Казалось, даже самые разговорчивые люди стали тише.

Кузнецы с раннего вечера принялись точить мечи и менять погнутые наконечники копий. Священники принимали исповедь почти без остановки. Одни рыцари молились в одиночестве, другие сидели возле костров, глядя в огонь так, словно пытались увидеть в нем завтрашний день.

Даже лошади чувствовали приближение чего-то необычного.

Они беспокойно переступали копытами и часто вскидывали головы, вслушиваясь в ночную тишину.

Я как раз заканчивал чистить сбрую, когда услышал знакомый голос.

— Ансель.

Я поднял голову.

Передо мной стоял Клавье.

— Возьми плащ.

И пойдем за мной.

Он не стал ничего объяснять.

Мы молча прошли через половину лагеря, миновали кузнецов, возле которых красным светом полыхали горны, и остановились у большого шатра, охраняемого двумя сержантами.

Это была походная оружейная герцога.

Внутри пахло железом, кожей, маслом и свежими деревянными стружками. Вдоль стен стояли копья, аккуратными рядами висели щиты, а на длинных столах лежали кольчуги, шлемы и мечи, приготовленные для завтрашнего похода.

Клавье подошел к одному из столов.

Некоторое время молча смотрел на разложенное снаряжение.

Потом повернулся ко мне.

— Снимай акетон.

Я растерянно посмотрел на него.

— Десятник?..

Он перебил меня.

— Завтра ты идешь в первом строю моего десятка.

В акетоне туда не ходят.

Я молча расстегнул ремни.

Клавье взял тяжелую длинную кольчугу и привычным движением набросил ее мне на плечи.

Вес оказался таким, что я невольно качнулся.

Десятник только усмехнулся.

— Теперь понимаешь, почему старые солдаты не любят бегать?

Железо постепенно легло на плечи. Потом появился кольчужный капюшон, широкий пояс, тяжелый каплевидный щит и наконец нормандский шлем с длинным наносником.

Когда все было закончено, Клавье сделал несколько шагов назад и долго смотрел на меня.

Потом молча подошел, поправил ремень щита и тихо сказал:

— Вот теперь…

Он едва заметно кивнул.

— Теперь я вижу не мальчишку из монастыря.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Теперь я вижу воина моего десятка.

Эти слова значили для меня больше любой награды.

Больше любых рыцарских шпор.

Потому что их произнес человек, который учил меня всему, что я умел.

Клавье подошел к большому дубовому сундуку, стоявшему в дальнем углу шатра. Некоторое время он молча перебирал лежавшие внутри вещи, а затем осторожно достал длинные ножны, обтянутые потемневшей от времени кожей.

Сердце у меня замерло.

Я узнал их сразу.

Даже спустя пятнадцать лет.

Меч моего отца.

Часть II. Первые стрелы

«Накануне первой битвы люди редко думают о смерти. Они думают о доспехах, оружии, лошадях и о том, не забыли ли что-нибудь в лагере. Лишь позже понимаешь, что все это были попытки не думать о главном.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Я долго не решался взять меч.

Казалось, стоит только коснуться старых ножен, и передо мной вновь возникнет человек, которого я никогда не знал. Не герой песен, не телохранитель герцога Вильгельма, а просто мой отец.

Клавье первым нарушил молчание.

— Роберт хранил его пятнадцать лет.

Я поднял глаза.

— Все это время?

Десятник кивнул.

— Мог оставить себе. Мог подарить любому рыцарю. Но однажды сказал мне: «Вернешь его сыну. Когда придет время».

Я осторожно вынул клинок из ножен.

Сталь потемнела от времени, но лезвие по-прежнему оставалось прямым, без единого скола. Видно было, что за мечом ухаживали так же тщательно, как и за оружием самого герцога.

— Почему сейчас? — тихо спросил я.

Клавье некоторое время молчал.

Потом спокойно ответил:

— Потому что завтра твой отец уже не сможет стоять между тобой и смертью.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Теперь это твоя работа.

Я опустил взгляд на меч.

Он казался тяжелее, чем несколько мгновений назад.

Клавье неожиданно протянул руку.

— Дай сюда.

Я послушно передал ему оружие.

Он несколько раз привычно взмахнул клинком, словно вспоминая давно забытое движение.

— Хороший меч.

Он говорил скорее сам с собой.

— Как и его хозяин.

Я долго не решался задать вопрос.

Но все-таки спросил.

— Ты знал моего отца?

Клавье усмехнулся.

— Нет.

Я удивленно посмотрел на него.

— Не как человека.

Он снова взглянул на клинок.

— Как воина.

Иногда этого вполне достаточно.

Он вернул мне меч.

— Мы не служили в одном десятке. Но несколько раз дрались рядом. Хороший был боец.

Десятник на мгновение замолчал.

— Очень хороший.

Я невольно улыбнулся.

Клавье тоже.

— Только совсем без головы.

— В каком смысле?

— В самом прямом.

Он уселся на край сундука и оперся локтями о колени.

— Пока остальные думали, как победить, твой отец уже бежал вперед.

Я молча слушал.

— Иногда казалось, что он больше викинг, чем нормандец. Дрался так, словно смерть была для него старой знакомой. Никогда не искал легкой дороги, никогда не отходил назад. Такие люди становятся героями.

Он посмотрел на меня неожиданно серьезно.

— И слишком часто становятся покойниками.

В шатре снова стало тихо.

Клавье поднялся.

Подошел ко мне.

Своими руками закрепил меч на поясе.

Потом негромко сказал:

— Не повторяй его ошибок.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Смелость — хорошее качество. Но она ничего не стоит, если после боя тебя некому будет благодарить.

Он поправил ремень ножен.

— Не теряй головы, Ансель.

Его ладонь легла мне на плечо.

— Она у тебя одна.

Когда мы вышли из шатра, лагерь уже постепенно затихал.

Лишь кузнецы продолжали работать возле горнов, а где-то неподалеку слышалось негромкое пение священников. Над равниной поднималась холодная малоазиатская ночь.

Клавье остановился возле костра.

Снял с пояса небольшую флягу.

Сделал несколько глотков.

Потом молча протянул ее мне.

Я удивленно посмотрел на десятника.

— Пей.

Я осторожно пригубил.

Кислое красное вино оказалось намного крепче того, что подавали в монастыре.

Я невольно поморщился.

Клавье рассмеялся.

— Ничего.

Привыкнешь.

Это была первая кружка вина, которую мне предложили не как послушнику, прислуживающему за столом, а как воину.

Мы долго сидели молча.

Иногда тишина говорит больше любых слов.

Наконец Клавье поднялся.

Надел шлем.

И уже уходя, бросил через плечо:

— Завтра держись рядом со мной.

Я коротко кивнул.

— Да, десятник.

Это были последние слова, которые он сказал мне в мирной жизни.

Утром лагерь проснулся еще до первых лучей солнца.

Приказ выступать передавали от костра к костру почти шепотом. Люди собирались быстро, без лишних разговоров. Даже Дрого, обычно не упускавший случая пошутить, молчал, сосредоточенно проверяя тетиву своего лука.

Лишь когда мы уже заняли место в походной колонне, Жофруа негромко произнес:

— Ну что, монашек…

Готов?

Я посмотрел на свой новый шлем.

На щит.

На меч отца.

Потом перевел взгляд на дорогу.

— Не знаю.

Дрого криво усмехнулся.

— Это хороший ответ.

Тот, кто говорит, что готов к первой войне…

Обычно никогда на ней не был.

Чем дальше мы продвигались к Никее, тем чаще становилось ощущение, что за нами наблюдают.

Дорога петляла между невысокими холмами, покрытыми редким кустарником. Иногда впереди мелькали силуэты всадников, но стоило нашим разведчикам направиться в их сторону, как они бесследно исчезали.

Я несколько раз пытался рассмотреть хоть кого-нибудь.

Безуспешно.

Клавье заметил мои попытки.

— Ищешь турок?

— Да.

— Если ты их не видишь…

Он не договорил.

Я сам понял продолжение.

— Значит, они уже видят нас.

Клавье удовлетворенно кивнул.

— Именно.

Первая стрела прилетела совершенно неожиданно.

Она со свистом ударилась в ствол старого дуба всего в нескольких шагах от дороги.

Лошади нервно вскинули головы.

Несколько человек машинально схватились за оружие.

Но вокруг вновь воцарилась тишина.

Только ветер качал верхушки деревьев.

— Не двигаться! — спокойно приказал Роберт.

Колонна замерла.

Прошла почти минута.

Потом еще одна.

Никто больше не стрелял.

Жофруа тихо выдохнул.

— Они проверяли нас.

Клавье коротко кивнул.

— И нашли.

Спустя несколько часов разведчики привели первых пленных.

Несколько сельджукских всадников попытались атаковать византийский дозор, но были оттеснены конруа Роберта. Все произошло настолько быстро, что я почти ничего не успел понять.

Лишь увидел, как легкая конница так же стремительно исчезла за ближайшим холмом, словно растворившись в воздухе.

На земле остались лежать двое убитых.

Один из них оказался совсем молодым.

Наверное, ненамного старше меня.

Я долго смотрел на его лицо.

Не было ни клыков, ни демонического оскала, о которых рассказывали некоторые паломники.

Передо мной лежал обычный человек.

Такой же молодой.

Такой же смертный.

Такой же испуганный незадолго до смерти, как, наверное, был бы любой из нас.

Я молча отвернулся.

В этот момент Клавье подошел ко мне.

Он ничего не сказал.

Лишь посмотрел в ту сторону, где скрылись сельджуки.

Потом произнес всего одну фразу:

— Привыкай.

В его голосе не было ни жестокости, ни равнодушия.

Лишь усталость человека, слишком давно знавшего цену этим словам.

К вечеру наше войско поднялось на очередной холм.

Солнце уже клонилось к закату.

Внизу, среди зеленых равнин, раскинулось огромное озеро.

На его восточном берегу возвышался город, окруженный мощными каменными стенами и многочисленными башнями.

Даже с такого расстояния было видно, что крепость хорошо подготовлена к обороне.

По стенам двигались люди.

Над башнями развевались зеленые знамена сельджуков.

Клавье остановил коня рядом со мной.

Я молча смотрел вперед.

— Это Никея? — спросил я.

Он покачал головой.

— Нет.

Я удивленно посмотрел на него.

Десятник не отрывал взгляда от крепости.

— Это война.

На следующее утро нам предстояло познакомиться с ней по-настоящему.

Глава 16. Никея

Часть I. Под стенами города

«Никея стала первой крепостью, которую мне предстояло брать приступом. До того дня я искренне полагал, что осада — это лишь бесконечные удары тарана и лестницы, приставленные к стенам. Лишь позже я понял, что настоящая осада начинается задолго до первого штурма.»

Из записок Анселя де Нантеса.

На рассвете передовые разъезды сообщили, что до города осталось меньше часа пути. Колонна постепенно замедлила движение, словно вся огромная армия одновременно затаила дыхание. Даже самые разговорчивые люди ехали молча. Каждый понимал: впереди нас ждет первая настоящая цель похода.

Когда дорога поднялась на широкий холм, Никея открылась перед нами во всем своем величии.

Я ожидал увидеть крепость.

Увидел целый город.

Высокие каменные стены широким кольцом охватывали дома, башни и храмы. Над ними возвышались десятки квадратных башен, расположенных так близко друг к другу, что между ними почти не оставалось незащищенного пространства. Южную сторону прикрывало огромное озеро Аскания, спокойная вода которого доходила почти до самых стен. Позже я узнал, что именно через него гарнизон получал продовольствие и подкрепления. Тогда же меня поразила лишь одна мысль: взять такую крепость будет куда труднее, чем я представлял себе, покидая Нормандию.

— Впечатляет? — спросил Клавье, заметив, что я не могу оторвать взгляд от города.

— Да.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что стены должны внушать уважение. Если ты начинаешь их презирать, значит, скоро полезешь на них без головы.

Я улыбнулся.

Это была одна из любимых привычек Клавье — превращать любой разговор в урок.

Армия окружала Никею почти целый день. Каждый из крупных князей занимал свой участок, и вскоре вся равнина вокруг города покрылась шатрами. Над лагерями поднимались знамена герцога Роберта, Боэмунда Тарентского, Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского и десятков менее известных сеньоров. Еще утром перед стенами простирались пустые поля, а к вечеру здесь вырос целый город из дерева, полотна и железа.

Однако отдыхать никому не позволили.

Я ожидал, что сразу начнут готовить тараны или осадные башни. Вместо этого десятники раздали топоры, пилы и лопаты.

— Чего стоишь? — окликнул меня Дрого, уже закинув на плечо тяжелый топор. — Или думал, что Господь сам построит нам лестницы?

Весь следующий день прошел в тяжелой работе. Одни рубили лес, другие очищали стволы от ветвей, третьи связывали толстые жерди в длинные штурмовые лестницы. Кто-то плел огромные корзины для земли, кто-то копал траншеи, кто-то заготавливал бревна для будущих осадных машин. Даже рыцари, чьи имена знали во всей Франции, без всякого смущения помогали таскать древесину и укреплять лагерь.

Я впервые понял, что осада — это не столько битва, сколько огромная строительная площадка.

Тысячи людей трудились с утра до вечера, чтобы однажды дать нескольким сотням других возможность подняться на стены.

— Запомни, — сказал Клавье, когда мы вместе укладывали очередное бревно в основание будущей осадной площадки. — Замки редко берут мечом.

Он вытер рукавом пот со лба.

— Их берут терпением.

Через два дня трубы возвестили о первом приступе.

Люди Раймунда Тулузского должны были испытать оборону на своем участке стены. Нашему десятку предстояло поддерживать штурм снизу, поэтому еще затемно Клавье быстро распределил обязанности.

— Жофруа, отвечаешь за лестницы. Если хоть одна упадет без дела — сам полезешь на стену.

Жофруа только кивнул.

— Дрого, собираешь людей для прикрытия. Щиты впереди, лучники за ними.

— Сделаем.

Клавье повернулся ко мне.

— Ансель, идешь со мной. Будем вытаскивать раненых и подавать все, что потребуется наверху. Смотри внимательно. Сегодня учись.

Эти слова неожиданно принесли облегчение. После вчерашнего разговора у костра я почти убедил себя, что сегодня придется самому карабкаться по лестнице под градом стрел.

Клавье словно прочитал мои мысли.

— Не торопись.

Он затянул ремень на моем шлеме.

— На стену ты еще успеешь.

Едва первые лучи солнца коснулись башен Никеи, как сотни людей одновременно подняли тяжелые лестницы и побежали вперед. Почти сразу со стен послышались сигнальные трубы, а мгновение спустя небо потемнело от стрел.

До этого дня мне казалось, что рассказы о «тучах стрел» — обычное преувеличение.

Нет.

Когда одновременно стреляют несколько тысяч лучников, воздух действительно начинает жить собственной жизнью. Стрелы не свистят поодиночке. Они издают непрерывный шипящий гул, похожий на шум сильного ливня.

Первая лестница с глухим ударом легла на стену.

За ней вторая.

Третья.

По ним сразу начали подниматься люди Раймунда.

Мы с Клавье не успели сделать и нескольких шагов вперед, как сверху обрушился огромный камень. Он ударил в середину одной из лестниц, дерево с сухим треском переломилось, и люди вместе с обломками полетели вниз.

— За мной! — коротко бросил Клавье.

Мы бросились к месту падения. Один из сержантов оказался придавлен собственным щитом, другой без сознания лежал рядом, а третий, держась за раздробленную руку, пытался подняться самостоятельно. Мы втроем вытащили их из-под обломков и потащили назад, под прикрытие больших ростовых щитов.

Стоило вернуться, как работа начиналась снова.

Поднести новую лестницу.

Передать наверх связку копий.

Поднести воду.

Унести раненого.

Вернуться обратно.

Снова поднимать лестницу.

Я почти не видел самого боя.

Только ноги людей, карабкавшихся вверх.

Только стрелы, с глухим стуком впивавшиеся в дерево.

Только лица раненых, которых мы успевали вытаскивать прежде, чем сверху падал очередной камень.

Лишь однажды, подняв голову, я увидел турецкого лучника, стоявшего на зубцах стены. Он быстро натянул тетиву, выпустил стрелу и тут же исчез за каменным парапетом. Через мгновение его место занял другой.

Оборона работала так же слаженно, как и наши действия внизу.

К полудню стало ясно, что приступ не удался.

Лестницы одна за другой разбивались о стены, лучники не могли заставить защитников покинуть позиции, а потери росли с каждым часом. Когда трубы наконец подали сигнал к отходу, никто не спорил с этим решением.

Люди возвращались в лагерь медленно и молча.

Кто-то поддерживал товарища под руку.

Кого-то несли на носилках.

Многие места в строю остались пустыми.

Вечером лагерь будто притих. Даже возле костров говорили вполголоса. Клавье сидел, положив меч на колени, и неторопливо правил лезвие точильным камнем. Некоторое время никто не нарушал тишину. Только потрескивали поленья в огне.

Наконец Жофруа тяжело выдохнул.

— Не люблю осады.

— Их никто не любит, — спокойно ответил Клавье, не поднимая головы.

— Я думал, все будет быстрее.

— Быстро бывает только у глупцов.

Или у мертвецов.

Он закончил точить клинок, вложил его в ножны и впервые за весь вечер посмотрел на нас.

— Завтра наш участок.

Наступила тишина.

— Люди Раймунда будут поддерживать нас снизу.

Мы пойдем на стены.

Дрого криво усмехнулся.

— Значит, теперь наша очередь лезть в пекло.

— Значит, наша, — спокойно ответил Клавье.

Никто больше ничего не сказал.

Мы разошлись по своим местам, уверенные, что на рассвете вновь придется брать в руки лестницы и идти под стены Никеи.

Но судьба распорядилась иначе.

На следующий день война сама пришла к нам из-за горизонта.

Часть II. День, когда пришел султан

Ночь прошла на удивление спокойно. В лагере почти не разговаривали. Кто-то спал, завернувшись в плащ прямо возле костра, кто-то молился, кто-то в последний раз правил оружие. Я долго не мог уснуть. Перед глазами вновь и вновь возникали стены Никеи, разбитые лестницы и люди, падавшие вниз вместе с обломками дерева. Казалось, завтра мне самому предстоит оказаться среди них.

Еще до рассвета по лагерю прокатились звуки рогов. Люди поднимались молча, словно каждый уже успел мысленно прожить этот день. Оруженосцы подносили лестницы к заранее определенным участкам, лучники проверяли тетивы, священники торопливо благословляли тех, кто собирался идти на приступ. Я уже затягивал ремни шлема, когда над стенами города внезапно поднялся странный шум.

Сначала никто не придал ему значения.

Потом турецкие сигнальные трубы зазвучали одна за другой.

Но это были совсем другие звуки.

Не тревога.

Ликование.

По зубцам стен побежали люди, показывая куда-то на юг. Гарнизон размахивал знаменами, кричал что-то своим товарищам за стенами, а затем над крепостью раздался протяжный рев тысяч голосов.

Клавье медленно поднялся на ближайшую насыпь.

Прикрыл ладонью глаза.

Очень долго смотрел вдаль.

Потом тихо произнес:

— Не нравится мне это…

Через несколько мгновений на южном горизонте появилась пыль.

Сначала тонкая полоса.

Потом целое облако.

Оно быстро росло, закрывая собой линию холмов.

Рядом уже стоял Роберт.

Он смотрел туда же.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Гонец к Боэмунду, — спокойно приказал он. — И к Готфриду.

Не прошло и минуты, как по лагерю поскакали всадники.

Вслед за ними загудели трубы.

Но теперь сигнал был совсем другим.

Не к штурму.

К построению.

— Лестницы бросить! — разнесся чей-то крик.

— Всем по коням!

Люди, еще мгновение назад готовившиеся идти к стенам, бросились обратно в лагерь. Штурмовые лестницы так и остались лежать на земле. Кто-то срывал с себя рабочие рукавицы, кто-то торопливо застегивал кольчугу уже на бегу. Осадный лагерь за несколько минут превратился в огромный муравейник.

Клавье уже стоял возле наших коней.

— Быстро!

Больше он ничего не сказал.

Мы молча вскочили в седла.

Рядом строился весь конруа герцога Роберта.

Копья поднялись вверх.

Щиты легли на левое плечо.

Впервые я стоял не на учениях, не на тренировке и не на турнире.

Впервые передо мной собиралась настоящая армия.

— Не смотри по сторонам, — негромко произнес Клавье, подъезжая ко мне. — Держи дистанцию до моей лошади. Что бы ни случилось — не отрывайся.

Я коротко кивнул.

Он посмотрел на меня еще раз.

— И не думай.

Делай то, чему тебя учили.

Это были последние наставления, которые я получил перед первым настоящим боем.

Через несколько минут армия Кылыч-Арслана показалась полностью.

Тысячи всадников покрывали равнину. Они двигались удивительно легко, почти без строя, словно огромное живое облако. Солнце отражалось на наконечниках копий и изогнутых саблях, разноцветные знамена колыхались над головами, а впереди непрерывно сновали легкие лучники.

Они не спешили атаковать.

Они наблюдали.

Наверное, так же, как мы несколько дней назад рассматривали стены Никеи.

— Красивые… — неожиданно пробормотал Дрого.

Жофруа повернул голову.

— Что?

— Лошади.

Жаль будет портить.

Клавье даже не улыбнулся.

— Заткнитесь.

Герцог Роберт выехал вперед.

Он медленно объехал строй, внимательно всматриваясь в лица своих людей. Никаких длинных речей он не произносил.

— Сегодня, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали первые ряды, — турки пришли спасать Никею.

Он поднял меч.

— Сделаем так, чтобы обратно они уходили без желания возвращаться.

Это было все.

Никаких красивых слов.

Никаких обещаний.

Он просто развернул коня.

И в тот же миг по всей линии протрубили трубы.

Копья медленно опустились.

Я вдруг понял, что пальцы так крепко сжимают древко, что начали неметь.

Лошадь подо мной нервно перебирала копытами.

Впереди уже слышался глухой гул тысяч копыт.

— Держать строй! — крикнул Клавье.

В следующую секунду вся земля словно пришла в движение.

Сначала шаг.

Потом рысь.

Потом галоп.

Я почти ничего не видел.

Только спину Клавье.

Белый хвост его коня.

И собственное копье, направленное вперед.

Расстояние сокращалось стремительно.

Турецкие лучники выпустили первый залп.

Над нашими головами что-то прошелестело.

Потом второй.

Кто-то вскрикнул справа.

Но строй не остановился.

Еще несколько ударов сердца.

И мир исчез.

Я не помню самого столкновения.

Помню только страшный удар, от которого задрожали руки. Мое копье с такой силой вошло во что-то живое, что древко едва не вырвало из ладоней. Позже я понял, что попал не во всадника, а в грудь его коня. Животное рухнуло прямо под копыта следующих рядов, а мое копье осталось торчать в его теле.

Некогда было даже оглянуться.

Правая рука сама потянулась к мечу.

Все дальнейшее превратилось в бесконечную череду движений.

Щит.

Удар.

Щит.

Еще удар.

Крик.

Лошади.

Пыль.

Я уже не различал, кто передо мной.

Не видел лиц.

Не думал.

Только повторял то, чему меня сотни раз учил Клавье на плацу в Кане.

Не размахивай широко.

Не открывайся.

После удара сразу прикрывайся щитом.

Держи место в строю.

Не гонись за одним врагом.

В какой-то момент сильный удар пришелся сбоку.

Моя лошадь взвилась на дыбы.

Мир перевернулся.

Я ударился о землю так, что на несколько секунд перестал понимать, где верх, а где низ.

Шлем слетел с головы.

Щит исчез.

В ушах стоял сплошной звон.

Когда зрение наконец прояснилось, вокруг уже бушевал настоящий ад…

Часть III. После первого боя

На какое-то мгновение мне показалось, что весь мир сузился до нескольких шагов вокруг меня.

Лошади проносились совсем рядом, взметая копытами землю и камни. Кто-то кричал по-французски, кто-то по-гречески, совсем рядом звучала незнакомая тюркская речь, но слова уже не имели никакого значения. Остались только движение и желание выжить.

Я попытался подняться.

В тот же миг прямо на меня налетел сельджукский всадник.

Он что-то крикнул, замахиваясь саблей.

Я даже не успел испугаться.

Все произошло само собой.

Левая рука машинально потянулась к поясу.

Пальцы сомкнулись на знакомом топорище.

Именно так, сотни раз подряд, начиналась каждая тренировка в Кане.

Меч в правой руке.

Топор в левой.

Не думать.

Действовать.

Сабля с лязгом ударилась о клинок. Я почти не почувствовал удара. Следующим движением топор коротко описал дугу и врезался в плечо лошади. Животное испуганно шарахнулось в сторону, всадник потерял равновесие, а я уже отступал назад, выставив перед собой меч.

Я даже не видел его лица.

Только глаза.

Темные.

Такие же испуганные, как, наверное, были сейчас мои.

В следующую секунду между нами промчались чьи-то кони, и сельджук исчез в облаке пыли.

Потом был еще один.

Еще.

Я перестал считать.

Потом перестал понимать, где вообще находится наш строй.

В какой-то момент рядом оказался Жофруа.

— Ансель!

Жив?!

Я только кивнул.

— Тогда за мной!

Мы буквально врезались в группу наших пехотинцев, отбивавшихся от нескольких турецких всадников. Все происходило настолько быстро, что невозможно было разобраться, кто кого теснит. Лошади сталкивались грудью, люди падали, кто-то продолжал драться уже на земле. Воздух был наполнен пылью, криками и металлическим звоном.

Я не помню, сколько это продолжалось.

Минуту.

Час.

Или целую вечность.

Память сохранила лишь отдельные картины.

Помятый шлем Клавье.

Разрубленный пополам щит какого-то фламандца.

Белого коня без всадника.

Каплю крови, медленно стекавшую по лезвию моего меча.

И голос Роберта.

— Вперед!

Всегда вперед.

Потом произошло то, чего я сначала даже не понял.

Шум начал удаляться.

Турецкие всадники больше не пытались прорваться сквозь строй тяжелой конницы. Они отходили небольшими группами, продолжая стрелять на ходу, но прежнего натиска уже не было. Еще через несколько минут стало ясно: сельджуки уходят.

Я стоял посреди истоптанной равнины и тяжело дышал.

Меч все еще был зажат в правой руке.

Топор — в левой.

Я посмотрел вниз.

Мои руки дрожали.

Не от страха.

От напряжения.

Клавье подъехал первым.

Спрыгнув с коня, он внимательно осмотрел меня с головы до ног.

— Ранен?

Я машинально покачал головой.

Только теперь заметил длинную царапину на кольчуге, проходившую через левый бок. Сабля скользнула по кольцам, не сумев их прорубить.

Клавье коснулся поврежденного места.

— Хорошая работа кузнеца.

Потом посмотрел на мой топор.

— Видишь?

Я молчал.

— Потому я и говорил: сначала научись топору.

Меч хорош, когда вокруг есть место.

В такой свалке топор честнее.

Он поднял с земли мой потерянный щит и протянул мне.

— И никогда больше не бросай его.

Щит спасает чаще, чем меч.

Я только сейчас понял, что действительно потерял его во время падения.

Потери оказались тяжелыми.

По всему полю монахи уже собирали погибших. Раненые стонали прямо на земле, ожидая перевязки. Конюхи безуспешно пытались успокоить перепуганных лошадей, а оруженосцы искали среди павших своих господ.

Я долго ходил между телами.

Сам не понимая зачем.

Наверное, хотел убедиться, что живы Жофруа, Дрого и остальные.

Когда все наконец собрались возле нашего знамени, Клавье пересчитал людей.

Не хватало двоих.

Один был убит.

Второй оказался тяжело ранен.

Десятник тяжело выдохнул.

— Для первого боя…

Он не договорил.

Но мы и так поняли.

Могло быть гораздо хуже.

Ближе к вечеру герцог Роберт объезжал своих людей.

Он не произносил речей.

Не поздравлял с победой.

Просто останавливался возле каждого десятка, расспрашивал о потерях и ехал дальше.

Когда он приблизился к нам, Клавье коротко доложил:

— Один убитый.

Один тяжелый.

Остальные в строю.

Роберт молча кивнул.

Его взгляд остановился на мне.

Я только сейчас понял, как выгляжу.

Шлем был смят с одного края.

Лицо перепачкано кровью и пылью.

В правой руке я по-прежнему держал меч.

В левой — нормандский топор.

Герцог смотрел несколько долгих секунд.

Потом неожиданно улыбнулся.

Совсем немного.

— На одно мгновение…

Он говорил негромко, будто обращался скорее к самому себе.

— Мне показалось, что рядом со мной снова сражается Гуго де Нантес.

Я опустил глаза.

Не знал, что ответить.

Роберт тронул поводья и уже собирался ехать дальше, но вдруг остановился.

— Только одно запомни.

Я поднял голову.

— Твой отец слишком часто искал смерть.

Не повторяй его ошибок.

С этими словами он пришпорил коня и двинулся дальше вдоль строя.

Клавье проводил его взглядом.

Потом тихо сказал:

— Видишь…

Даже герои иногда получают одинаковые советы.

Когда солнце начало садиться, мы вновь посмотрели на стены Никеи.

Город по-прежнему стоял.

Зеленые знамена все еще развевались над башнями.

Армия султана ушла.

Но гарнизон не сдался.

Осада продолжалась.

Я сидел возле костра и впервые за весь день смог спокойно взглянуть на собственный меч.

На лезвии уже не осталось крови.

Я попытался вспомнить людей, с которыми сегодня сражался.

Хотел вспомнить хотя бы одно лицо.

Не смог.

В памяти остались только удары, крики, клубы пыли и лошадиные глаза, полные такого же ужаса, как и человеческие.

Тогда я впервые понял одну простую вещь.

На войне гораздо легче убить человека, чем потом вспомнить, кого именно ты убил.

Именно это испугало меня сильнее всего.

В тот вечер никто уже не говорил о завтрашнем штурме. Люди чинили доспехи, хоронили павших товарищей и готовились к новой осаде. Мы отбили армию султана, но до победы было еще далеко. Настоящая война только начиналась.

Глава 17. Победа без триумфа

«В молодости мне казалось, что после каждой победы трубят трубы, поют песни и делят добычу. Под Никеей я впервые увидел победу, после которой люди молча точили мечи и расходились спать.»

Из записок Анселя де Нантеса.

После поражения армии Кылыч-Арслана осада вошла в новую стадию. Никто уже не сомневался, что город обречен. Турки по-прежнему удерживали стены, продолжали стрелять из луков и время от времени совершали короткие вылазки, но надежда на скорое спасение исчезла вместе с султаном, ушедшим в глубь Анатолии.

Работы не прекращались ни днем, ни ночью. Пока плотники собирали новые лестницы и тараны, землекопы подводили к стенам траншеи, а кузнецы без отдыха чинили кольчуги и ковали наконечники копий. Я все чаще ловил себя на мысли, что осада напоминает огромную мастерскую, где каждый человек выполняет свое ремесло. Здесь одинаково нужны были плотник, кузнец, каменщик и рыцарь.

Однажды утром лагерь неожиданно пришел в движение. Люди начали показывать в сторону озера, и вскоре уже весь склон холма был заполнен любопытными.

По воде медленно шли византийские корабли.

Я долго не мог понять, как они вообще оказались здесь. Еще несколько дней назад озеро было пустым.

— Их привезли из моря, — спокойно сказал Клавье.

Я удивленно посмотрел на него.

— По суше?

— По суше.

Он некоторое время молча наблюдал за судами, затем негромко добавил:

— Запомни одну вещь, Ансель.

Я повернулся к нему.

— Иногда хороший плотник выигрывает войну раньше, чем лучший рыцарь успевает обнажить меч.

Я вновь перевел взгляд на корабли.

Они медленно занимали все озеро, окончательно отрезая город от внешнего мира.

В тот день я впервые задумался, что война выигрывается не только на поле боя.

Прошла еще неделя.

Гарнизон держался упрямо, но чувствовалось, что силы защитников на исходе. Мы уже почти закончили готовить осадные машины, а вечером Клавье объявил, что утром нашему участку предстоит идти на решающий приступ.

Жофруа только усмехнулся.

— Значит, на этот раз уж точно полезем.

— Полезем, — спокойно ответил Клавье.

— И возьмем город?

Десятник пожал плечами.

— Если Господь позволит.

Мы легли спать, твердо уверенные, что следующий день станет самым тяжелым за весь поход.

Но Господь, как это часто бывает, распорядился иначе.

На рассвете лагерь проснулся от непривычной тишины.

Не было свиста стрел.

Не били сигнальные трубы.

Даже со стен никто не кричал.

Люди один за другим выходили из шатров и молча смотрели в сторону города.

Я поднял голову.

Зеленые знамена исчезли.

Над башнями развевались пурпурные штандарты Византии.

Некоторое время никто не произносил ни слова.

Потом лагерь словно взорвался.

— Какого дьявола?!

— Когда они успели?

— Нас обманули!

Жофруа зло ударил кулаком по поваленному дереву.

— Мы столько людей положили!

Дрого молча сплюнул.

Я посмотрел на Клавье.

Он стоял, опершись на копье, и спокойно рассматривал город.

— Что произошло?

— Город сдался.

— Но…

— Император договорился раньше нас.

Я ничего не понимал.

— Значит… победили ромеи?

Клавье повернулся ко мне.

— Нет.

Победили мы.

Просто не так, как рассчитывали.

Он помолчал, будто подбирая слова.

— Скажи мне, Ансель…

Город наш?

— Наш.

— Турецкие знамена сняли?

— Да.

— Значит, победили.

Я все еще сомневался.

— А добыча?

Клавье только усмехнулся.

— Вот поэтому решения принимают князья, а не десятники.

Он поправил ремень меча.

— Остальное уже не нашего ума дело.

Позже мы узнали правду.

Ночью византийцы тайно приняли капитуляцию гарнизона. Пока мы готовились к последнему штурму, императорские военачальники уже входили в город через ворота, обращенные к озеру.

Многие рыцари были недовольны.

Кто-то открыто ругал ромеев.

Другие считали, что император лишил армию законной добычи.

Но Роберт не сказал ни единого дурного слова.

Когда один из молодых рыцарей горячо заговорил о предательстве, герцог спокойно ответил:

— Никея снова принадлежит христианам.

Разве ради этого мы сюда пришли?

Больше никто спорить не решился.

Через несколько дней нас небольшими группами начали впускать в город.

Император не хотел, чтобы огромная армия одновременно оказалась за стенами. И, наверное, был прав.

Я ожидал увидеть дымящиеся развалины.

Вместо этого передо мной открылся живой город.

На улицах работали ремесленники. У колодцев женщины набирали воду. Где-то лаяли собаки, торговцы торопливо открывали лавки, а дети, забыв о недавней осаде, уже носились по узким улочкам.

Возле одного из домов я заметил мальчика лет десяти. Он осторожно выглядывал из-за двери, крепко прижимая к груди деревянного коня. Наши взгляды встретились всего на мгновение. Я улыбнулся ему, но мальчик испуганно исчез в доме.

Я долго смотрел на закрывшуюся дверь.

Потом неожиданно понял, что случись генеральный штурм, этого ребенка, скорее всего, уже не было бы в живых.

Наверное, именно тогда я впервые задумался о том, что иногда милосердие тоже бывает победой.

На следующий день лагерь начали сворачивать.

Повозки одна за другой покидали свои места, кузнецы тушили горны, конюхи седлали лошадей. Войско снова превращалось в походную колонну.

Перед самым выступлением Клавье подозвал наш десяток.

Он внимательно посмотрел на каждого.

— Запомните Никею.

Жофруа улыбнулся.

— Первую победу?

— Нет.

Клавье покачал головой.

— Первый урок.

Мы молчали.

Десятник медленно обвел взглядом стены города.

— Иногда войну выигрывает не тот, кто сильнее машет мечом.

Иногда ее выигрывает тот, кто оказался терпеливее.

Он поправил плащ и первым направился к своему коню.

Мы последовали за ним.

Впереди лежала Анатолия.

А вместе с ней — дорога к Дорилею, где слова нашего десятника должны были приобрести совсем иной, куда более тяжелый смысл.

Глава 18. Земля султана

«После Никеи нам казалось, что самое трудное уже позади. Мы ошибались. Иногда победа опаснее поражения — она делает человека слишком уверенным в себе.»

Из записок Анселя де Нантеса.

На рассвете лагерь начал оживать задолго до сигнала труб. Конюхи выводили лошадей, оруженосцы укладывали поклажу на вьючных животных, кузнецы гасили последние угли походных горнов, а повара спешно раздавали горячую похлебку тем, кому предстояло провести весь день в седле. Еще недавно под стенами Никеи стоял настоящий город из шатров, а теперь от него оставались лишь вытоптанная трава, потухшие кострища да свежие насыпи вокруг крепости.

Я оглянулся в последний раз.

На башнях уже развевались пурпурные знамена императора. Город вновь принадлежал Византии, а мы уходили дальше на восток.

— Прощаешься? — спросил Клавье, поравнявшись со мной.

— Наверное…

Он посмотрел в сторону крепости и покачал головой.

— Не стоит привязываться к местам, парень. В походе у солдата дом там, где вечером поставят палатку.

Сказав это, он пришпорил коня и направился к своему десятку.

Колонна двигалась медленно. Армия растянулась на многие километры, и вскоре стало понятно, что дальше идти всем вместе невозможно. Дороги Малой Азии были слишком узкими, колодцев — слишком мало, а десятки тысяч людей и лошадей ежедневно требовали невероятного количества воды и пищи.

В тот же день князья собрались на короткий совет.

Вскоре по рядам прошла весть.

Армию разделят.

Первой дорогой должны были идти Боэмунд Тарентский, герцог Роберт Нормандский, Танкред и Роберт Фландрский. Вторую колонну возглавляли Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский и остальные князья. Между ними оставался всего один день пути — достаточно близко, чтобы прийти друг другу на помощь, и достаточно далеко, чтобы не оставить всю округу без воды и продовольствия.

Когда мы вновь двинулись вперед, я подъехал к Клавье.

— Неужели нельзя было идти всем вместе?

Он усмехнулся.

— Можно.

— Тогда почему разделились?

— Потому что мечей у нас много, а хлеба вокруг — мало.

Я молчал.

Клавье продолжил:

— Люди часто думают, будто армия движется благодаря храбрости. Нет. Она движется благодаря овсу, воде и хлебу. Если забыть об этом, никакой героизм уже не поможет.

Я вспомнил монастырское хозяйство, где даже несколько десятков человек ежедневно требовали огромного труда. Теперь же передо мной шли десятки тысяч людей.

И действительно, прокормить такую армию было не менее сложной задачей, чем выиграть сражение.

Чем дальше мы уходили от Никеи, тем сильнее менялся окружающий мир.

Исчезли густые леса, к которым я привык еще в Нормандии. Холмы стали пологими, трава — выжженной солнцем, а ветер приносил запах сухой земли вместо привычной сырости. Иногда казалось, будто сама природа здесь была другой. Реки встречались все реже, деревья росли небольшими рощами, а деревни больше напоминали укрепленные поселения, чем мирные крестьянские общины.

Людей почти не было.

Иногда мы проходили через покинутые селения. Двери домов стояли открытыми, колодцы были пусты, а домашняя птица давно разбежалась по окрестностям.

— Ушли заранее, — сказал Жофруа.

— Или их предупредили, — добавил Дрого.

Клавье спешился возле одного из домов и некоторое время внимательно рассматривал землю.

— И то, и другое.

— Откуда знаешь?

Он указал на едва различимые следы.

— Видишь?

Я присел рядом.

Сначала ничего не заметил.

Потом различил отпечатки множества копыт.

— Конница?

Клавье кивнул.

— И довольно большая.

— Когда прошли?

Он провел ладонью по земле.

— День… может, полтора назад.

Жофруа сразу оживился.

— Значит, султан снова собирает войско?

Клавье поднялся.

— Может быть.

— Тогда почему мы не идем за ним?

Десятник поправил перевязь меча.

— Потому что, если враг хочет, чтобы ты шел за ним, скорее всего, впереди тебя уже кто-то ждет.

Эти слова запомнились мне лучше любых наставлений по владению оружием.

Дни становились все жарче.

Под кольчугой постоянно скапливался пот, вода в бурдюках быстро нагревалась, а лошади уставали значительно раньше, чем в Европе. Теперь мы гораздо чаще делали короткие привалы, позволяя животным перевести дух.

Во время одной из остановок Дрого снял шлем и тяжело выдохнул.

— Никогда не думал, что буду скучать по нормандскому дождю.

Жофруа рассмеялся.

— Еще месяц назад ты клялся, что ненавидишь дождь.

— Теперь ненавижу солнце.

Даже Клавье позволил себе улыбнуться.

— Не переживай.

Через пару недель будете мечтать хоть о такой жаре.

Мы переглянулись.

— Почему?

Десятник посмотрел куда-то вдаль.

— Потому что дальше будут горы.

И голод.

Он сказал это настолько спокойно, будто говорил о завтрашнем дожде.

Несмотря на победу под Никеей, Клавье изменился.

Со стороны это было почти незаметно. Он по-прежнему шутил с Жофруа, подгонял ленивых оруженосцев и каждый вечер проверял оружие своего десятка. Но теперь он гораздо чаще уезжал вперед вместе с разведчиками, лично осматривал места будущих стоянок и никогда не позволял людям располагаться лагерем прежде, чем сам объедет ближайшие холмы.

Однажды вечером я не выдержал.

— Ты чего-то ждешь?

Он поднял голову от костра.

— Нет.

— Тогда зачем каждый раз проверяешь дозоры сам?

Некоторое время Клавье молчал.

Потом медленно подбросил в огонь сухую ветку.

— Вот именно поэтому.

Я не понял.

— Потому что ничего не происходит.

Он посмотрел на темнеющий горизонт.

— Больше всего меня пугает не бой.

Меня пугает тишина перед ним.

Той ночью мне впервые выпало стоять в дальнем карауле.

Лагерь уже спал. Где-то тихо ржали лошади, потрескивали догорающие костры, а над бескрайней равниной висело необыкновенно яркое звездное небо. Воздух стал прохладнее, и после дневной жары это казалось настоящим подарком.

Я всматривался в темноту до боли в глазах.

Несколько раз мне чудилось движение на дальних холмах.

Я крепче сжимал копье.

Но каждый раз это оказывался лишь ветер, колыхавший высокую сухую траву.

Утром я рассказал об этом Клавье.

Он не стал смеяться.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что смотрел.

Он затянул подпругу своего коня.

— Настоящий часовой не тот, кто всегда замечает врага.

Настоящий часовой — тот, кто боится его пропустить.

К полудню следующего дня дорога вывела нас на высокий холм. Клавье поднял руку, и наш десяток остановился. Внизу, среди зеленых лугов, извивалась небольшая река. Вода ярко блестела на солнце, а широкая долина казалась удивительно мирной после выжженных равнин, через которые мы шли последние дни.

Вскоре подъехал Роберт вместе с несколькими рыцарями. Они долго рассматривали местность, обсуждая, где лучше разбить лагерь.

Жофруа довольно присвистнул.

— Вот это место.

И вода рядом.

И трава для лошадей.

Дрого согласно кивнул.

— Лучше не найти.

Клавье долго молчал.

Потом негромко произнес, будто разговаривал сам с собой:

— Хорошее место…

Я посмотрел на него.

Он не отрывал взгляда от противоположных холмов.

— Для лагеря? — спросил я.

Он медленно покачал головой.

— И для засады.

В тот момент никто из нас еще не знал, что уже через несколько часов эта тихая долина войдет в историю как Дорилей, а многие люди, с которыми мы вместе прошли путь от Нормандии до Малой Азии, больше никогда не увидят следующего рассвета.

Глава 19. Дорилей

Часть I. Засада

«О войне любят рассуждать люди, никогда не слышавшие свиста стрел. Когда же они наконец слышат его впервые, все разговоры заканчиваются. Остается только желание пережить следующий удар сердца.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Первое июля встретило нас прохладным утром. Над долиной еще стелился легкий туман, а солнце только начинало окрашивать вершины холмов в золотистый цвет. После нескольких недель непрерывного марша это утро казалось почти мирным. Рядом тихо журчала небольшая речка, лошади жадно тянулись к воде, а по лагерю уже разносился запах горячей похлебки. Кто-то успел снять кольчугу, кто-то еще спал, завернувшись в плащ прямо возле костра, и лишь часовые неторопливо обходили дозоры, больше прислушиваясь к привычке, чем к чувству опасности.

Наш десяток проснулся одним из первых. Жофруа возился со сбруей своего коня, тихо напевая какую-то нормандскую песню, Дрого безуспешно пытался разжечь отсыревший хворост, а я помогал подтягивать подпруги на запасных лошадях. После Никеи все будто немного расслабились. Мы одержали первую крупную победу, впереди не было ни крепостных стен, ни видимой армии противника, а окружающая долина казалась настолько спокойной, что трудно было поверить словам Клавье, сказанным накануне вечером.

«Хорошее место для лагеря… и для засады.»

Я невольно посмотрел на холмы, окружавшие долину. Они были невысокими, покрытыми редким кустарником и выжженной солнцем травой. Ничего необычного. Ни дыма, ни всадников, ни отблесков оружия. Только ветер лениво перекатывал сухие стебли по склонам.

Клавье, как всегда, не разделял общего спокойствия. Пока остальные готовились к завтраку, он уже объехал передовые дозоры и теперь медленно возвращался в лагерь. Его взгляд скользил по вершинам холмов, задерживаясь на каждом овраге, каждой ложбине, каждом участке, где мог укрыться человек. Я давно заметил, что опытный воин смотрит на местность совсем иначе, чем юноша. Там, где я видел красивый пейзаж, он видел десятки мест, удобных для нападения.

Подъехав к нам, Клавье даже не слез с коня.

— Быстрее заканчивайте, — коротко сказал он. — Через четверть часа выступаем.

Дрого поднял голову.

— Опять спешим?

— Да.

— Думаешь, султан снова где-то рядом?

Клавье немного помолчал.

— Думаю, если бы я был султаном, именно здесь и стал бы ждать.

Жофруа усмехнулся.

— Хорошо, что ты не султан.

Впервые за все время Клавье не ответил шуткой. Он только посмотрел на дальний гребень холма, после чего развернул коня и направился к шатру герцога Роберта.

Я проводил его взглядом и сам не заметил, как внутри появилось неприятное чувство тревоги.

Все произошло настолько быстро, что впоследствии я долго пытался восстановить события по порядку и каждый раз понимал, что память сохранила лишь отдельные обрывки.

Сначала раздался короткий свист.

Один-единственный.

Кто-то из людей даже не обратил на него внимания, решив, что это обычная птица.

Потом второй.

Третий.

А через мгновение воздух словно разорвался.

Над лагерем пронесся густой рой стрел.

Они падали отовсюду одновременно, с сухим треском впиваясь в дерево, кожу и человеческую плоть. Один из конюхов, стоявший всего в нескольких шагах от меня, даже не успел вскрикнуть. Стрела вошла ему в шею, и он рухнул прямо возле ведра с водой. Испуганные лошади рванулись с привязи, ломая колья и опрокидывая повозки, а по всему лагерю почти одновременно раздались крики дозорных.

— Турки!

— К оружию!

— Тревога!

Еще мгновение назад лагерь жил своей обычной утренней жизнью, а теперь вокруг царил хаос. Люди выбегали из палаток, натягивая кольчуги уже на бегу, оруженосцы пытались поймать обезумевших лошадей, священники хватали кресты вместо мечей, а над всем этим продолжал разноситься непрерывный шелест стрел.

Я инстинктивно схватил щит, едва успев закрыться, когда одна из стрел с глухим ударом вонзилась в дерево буквально перед самым лицом. Сердце билось так сильно, что я почти не слышал ничего вокруг.

И тогда я увидел их.

Из-за дальних холмов один за другим вылетали сельджукские всадники. Их было так много, что казалось, будто сама земля рождает новых воинов. Они двигались широкими полукругами, не приближаясь вплотную к лагерю, и почти без остановки выпускали стрелы, сменяя друг друга с удивительной легкостью. Пока один отряд отходил назад, его место уже занимал следующий.

Это была совсем не та война, которой нас учили.

Не строй против строя.

Не удар копий.

Не рукопашная.

Враг словно растворялся в пространстве, появляясь сразу в нескольких местах.

На какое-то мгновение лагерь охватила настоящая паника.

Несколько молодых рыцарей, не успев дождаться приказов, бросились к своим коням, намереваясь догнать турок. Именно этого сельджуки и ждали. Они мгновенно расступились, осыпая преследователей стрелами, а затем так же быстро исчезли за очередным холмом. Никто из тех рыцарей обратно уже не вернулся.

И именно тогда над всем этим хаосом прозвучал голос Клавье.

Он не кричал громче остальных.

Но его почему-то услышали все.

— Ко мне!

Десятник уже стоял возле нормандского знамени, успев надеть шлем и взять в руки копье. Вокруг него стремительно собирались наши люди.

— Щиты вперед!

Лучников назад!

Не бегать!

Не ломать строй!

Его уверенность действовала лучше любого приказа. Сначала к нему подошел наш десяток. Потом несколько бойцов из соседнего конруа. За ними подтянулись фламандцы, потерявшие своего десятника, затем лотарингцы, чье знамя исчезло в первые минуты нападения. Уже через несколько минут Клавье командовал не десятью людьми, а несколькими десятками совершенно незнакомых воинов, которых объединяло лишь одно — желание выжить.

Я вдруг понял удивительную вещь. Никто не спрашивал, кто он такой и имеет ли право ими командовать. В бою люди инстинктивно идут за тем, кто сохраняет хладнокровие.

Клавье сохранял.

— Не гонитесь за ними! — снова прозвучал его голос. — Они сильнее нас в поле. Заставьте их прийти к вам!

Мы сомкнули щиты, образовав плотную линию, за которой укрылись лучники. Первая волна сельджуков налетела почти сразу. Стрелы сыпались непрерывно, некоторые всадники пытались прорваться ближе, но всякий раз натыкались на выставленные копья и были вынуждены отходить. За первой атакой последовала вторая. Потом третья. Время перестало существовать. Остались лишь щит, меч, голос Клавье и нескончаемый свист стрел, наполнявший долину Дорилея.

И тогда я впервые понял, что настоящий десятник — это не человек, который лучше всех владеет мечом.

Настоящий десятник — это человек, рядом с которым даже испуганные люди перестают бояться.

Часть II. Пока держится строй

«Позже летописцы напишут, что в тот день Господь даровал крестоносцам победу. Возможно, так оно и было. Но тогда, посреди пыли и крови, нам казалось, что Господь наблюдает за нами молча и ждет, сколько еще мы сумеем простоять.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Время перестало существовать.

Сначала я еще пытался считать атаки, но очень скоро бросил это бесполезное занятие. Сельджуки накатывались волна за волной, будто море, разбивающееся о прибрежные скалы. Они никогда не задерживались перед строем надолго. Подлетали на расстояние выстрела, осыпали нас стрелами, иногда делали короткий наскок с копьями и тут же исчезали, чтобы через несколько минут появиться совсем с другой стороны.

Самым страшным было даже не это.

Самым страшным было ожидание.

После каждой атаки наступала короткая тишина. Люди жадно хватали воздух, меняли разбитые щиты, вытаскивали стрелы из земли и раненых товарищей, а затем снова поднимали головы, пытаясь угадать, откуда на этот раз появится враг.

Клавье не позволял расслабляться ни на мгновение.

Он постоянно перемещался вдоль строя, поправляя щиты, меняя местами уставших бойцов и подбадривая тех, кто начинал терять самообладание. Иногда казалось, что он успевает оказаться сразу в нескольких местах. Там, где кто-то делал шаг назад, через секунду уже стоял Клавье. Там, где между щитами образовывалась щель, он сам втискивался в строй, закрывая ее собственным телом.

— Не смотрите на них! — кричал он. — Смотрите на соседа! Пока рядом с вами стоит брат, строй жив!

Я не знал, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два. Солнце поднялось уже высоко, кольчуга раскалилась так, что казалось, будто ее только что вынули из кузнечного горна, а руки начали дрожать от усталости. Щит наливался тяжестью с каждым новым ударом стрел, и несколько раз я ловил себя на мысли, что уже не чувствую собственных пальцев.

Дрого, стоявший рядом, тяжело дышал.

— Еще немного… — прохрипел он. — Еще немного, и руки сами отвалятся.

Жофруа попытался усмехнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Зато потом не придется чистить доспехи.

Никто не засмеялся.

Сил не осталось даже на это.

В какой-то момент сельджуки изменили тактику.

До этого они кружили вокруг всего лагеря, проверяя нашу оборону. Теперь же их удары стали сосредоточенными. Они снова и снова били в один и тот же участок, словно почувствовали, где люди начинают уставать быстрее остальных.

Вскоре справа послышались тревожные крики.

Я повернул голову и увидел, как один из соседних отрядов медленно пятится назад. Судя по гербам на щитах, это были фламандцы, потерявшие своего десятника еще в первые минуты нападения. Они держались из последних сил, но строй постепенно ломался. Несколько человек уже бросились бежать к лагерю, увлекая за собой остальных.

Клавье увидел это одновременно со мной.

— За мной! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, бросился к пролому.

Мы побежали следом.

Картина, открывшаяся перед нами, была страшной. Люди уже почти перестали слушать команды, каждый думал только о собственном спасении. Несколько щитов валялись на земле, копья были сломаны, а сельджукские всадники, заметив беспорядок, начали смелее подходить к строю.

Клавье буквально врезался в отступающих.

Одного бойца он схватил за плечо и грубо развернул лицом к врагу.

— Назад!

Другому собственноручно поднял щит.

Третьего, совсем молодого сержанта, встряхнул так сильно, что тот едва не выронил меч.

— Ты хочешь жить? Тогда стой!

Неожиданно это подействовало.

Люди словно очнулись.

Кто-то снова поднял щит.

Кто-то занял место в линии.

Кто-то, увидев Клавье впереди, перестал пятиться.

Я и сам не заметил, как оказался рядом с ним, плечом к плечу удерживая край строя.

Именно в этот момент коротко свистнула стрела.

Раздался глухой удар.

Клавье качнулся.

Я увидел торчащее из-под правой руки древко.

— Клавье!

Он опустил взгляд, словно с удивлением обнаружил стрелу в собственном боку. Затем совершенно спокойно ухватился за древко, одним движением обломил его почти у самой кольчуги и отбросил в сторону.

— Царапина.

Голос его звучал ровно.

Он сделал глубокий вдох и снова повернулся к людям.

— Сомкнуть строй!

Быстрее!

Не дайте им увидеть брешь!

Я смотрел на него и понимал, что это вовсе не царапина. Из-под кольчуги уже медленно стекала кровь, пропитывая пояс и полы сюрко.

— Клавье…

Он резко посмотрел на меня.

— Ансель.

Где твое место?

Я машинально поднял щит.

— В строю.

— Тогда стой.

Это был не приказ.

Это был урок.

Последний урок моего наставника.

Бой продолжался.

Теперь Клавье двигался чуть медленнее, но, казалось, замечал это только я. Остальные по-прежнему видели перед собой человека, который удерживал рассыпающийся строй одним своим присутствием. Он отдавал команды, перестраивал людей, подбадривал раненых, словно вовсе не чувствовал боли.

Несколько раз я видел, как он украдкой прижимал ладонь к боку.

Каждый раз, когда убирал руку, перчатка становилась темнее.

Я хотел подойти.

Помочь.

Сказать хоть что-нибудь.

Но не успевал.

Каждый миг приносил новую атаку.

Новую брешь.

Нового раненого.

И вдруг…

Что-то изменилось.

Сначала я не понял что.

Потом заметил, что сельджуки начали оглядываться назад.

И почти одновременно над дальними холмами вспыхнули новые знамена.

Их было много.

Очень много.

Красные.

Белые.

Золотые.

Кресты Лотарингии.

Знамена Тулузы.

Штандарты Готфрида.

Раймунда.

Гуго Вермандуа.

Вторая армия наконец подошла.

На несколько долгих секунд вся долина будто замерла.

А затем над полем боя прокатился такой крик, какого я больше никогда в жизни не слышал.

Крестоносцы поняли.

Мы выстояли.

Клавье медленно снял шлем.

Вытер рукавом окровавленный лоб и впервые за весь день улыбнулся.

Совсем немного.

Так, что это заметили лишь те, кто стоял рядом.

— Успели…

Это было последнее спокойное слово, которое я услышал от него в тот день.

Потому что через мгновение Роберт поднял меч, и вся христианская армия двинулась вперед, навстречу врагу, который впервые за весь день начал отступать.

Часть III. Последний приказ

«Победу празднуют только те, кто не видел цену, которой она была куплена.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Появление второй армии изменило ход битвы почти мгновенно.

Еще несколько минут назад сельджуки были уверены, что окружили небольшое войско Боэмунда и Роберта. Теперь же на их фланги обрушились свежие силы Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и остальных князей. То, что еще недавно было тщательно подготовленной засадой, неожиданно превратилось в ловушку уже для самих турок.

По всему полю один за другим зазвучали трубы.

— Вперед!

Я не помню, кто именно отдал этот приказ.

Помню только, что строй словно ожил. Люди, еще недавно державшиеся исключительно на упрямстве, вдруг почувствовали, что теперь они не одни. Щиты пошли вперед, копья опустились, а тяжелая конница наконец получила возможность сделать то, ради чего создавалась.

Я тоже побежал вместе со всеми.

Помню только бесконечную пыль, грохот копыт и мелькающие перед глазами лица. В какой-то момент сельджуки начали отходить. Потом их отход превратился в бегство. Еще несколько минут назад они кружили вокруг нас, уверенные в собственной победе, а теперь сами уходили к дальним холмам, стараясь не принимать ближнего боя.

Но радости почему-то не было.

Наверное, все силы остались там, где мы несколько часов подряд просто пытались удержать строй.

Когда трубы наконец возвестили окончание преследования, долина будто вымерла.

Вместо грохота оружия слышались только стоны раненых, ржание покалеченных лошадей и негромкие голоса священников, переходивших от одного человека к другому. Победители и побежденные лежали вперемешку. Над полем уже кружили первые вороны.

Я медленно опустился на землю.

Только теперь почувствовал, как дрожат руки.

Щит был весь иссечен стрелами.

На мече засохла кровь.

Я долго смотрел на свои ладони, не понимая, почему они продолжают трястись.

— Живой?

Я поднял голову.

Передо мной стоял Жофруа.

Шлем он держал под мышкой, а по щеке тянулась свежая царапина.

— Живой.

— Дрого тоже.

Я облегченно выдохнул.

— А Клавье?

Жофруа ничего не ответил.

Только отвел взгляд.

И тогда я понял.

Мы нашли его неподалеку от того самого места, где несколько часов назад удерживали рассыпавшийся строй.

Он сидел под невысоким дубом, прислонившись спиной к стволу. Шлем лежал рядом, меч был аккуратно вложен в ножны, словно бой давно закончился и десятник просто решил немного отдохнуть.

Рядом уже стоял Дрого.

Он молчал.

Клавье открыл глаза, когда мы подошли.

Улыбнулся.

Очень устало.

— Живы…

Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Живы, — тихо ответил Дрого.

Клавье кивнул.

Его дыхание стало тяжелым.

Только теперь мы увидели, насколько сильно пропиталась кровью кольчуга под правым боком. Обломанное древко стрелы он давно вытащил сам, но вместе с ним ушли и последние силы.

Жофруа опустился рядом.

— Сейчас лекаря приведем.

Клавье едва заметно покачал головой.

— Поздно.

Наступило долгое молчание.

Впервые за много лет я не знал, что сказать этому человеку.

Он посмотрел сначала на Жофруа.

— Теперь… люди твои.

Жофруа только стиснул зубы.

Потом Клавье перевел взгляд на Дрого.

— Не горячись.

Думай… прежде чем рубить.

Дрого медленно кивнул.

Наконец он посмотрел на меня.

Очень долго.

Будто видел не оруженосца, а того мальчишку, которого когда-то встретил в монастырской конюшне.

— Ансель…

Я опустился рядом.

— Да.

— Помни…

Он сделал короткий вдох.

— Меч…

Не делает человека…

Воином…

Я молчал.

Он слабо улыбнулся.

Совсем как тогда, в оружейной Кана.

— Не…

Теряй…

Головы…

Это были последние слова, которые я услышал от Клавье Вьеля.

Он медленно закрыл глаза.

Сделал еще один, совсем тихий вдох.

И больше уже не вдохнул.

Никто не плакал.

Дрого снял шлем и опустил голову.

Жофруа долго смотрел куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с мертвым наставником.

Я сидел рядом и никак не мог заставить себя поверить, что человек, еще несколько часов назад державший на себе половину нашего строя, теперь больше никогда не отдаст ни одного приказа.

Через некоторое время к нам подошел Роберт.

Он ничего не спрашивал.

Ему было достаточно одного взгляда.

Герцог медленно опустился на одно колено возле тела Клавье. Осторожно снял с правой руки латную перчатку и двумя пальцами закрыл ему глаза.

Долгое время он молчал.

Потом негромко произнес:

— Хороший десятник…

Он поднялся.

Посмотрел на нас троих.

— Сегодня вы живы благодаря ему.

Больше Роберт ничего не сказал.

Развернулся и пошел дальше.

Ему еще предстояло собрать остатки своего войска.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы начали хоронить погибших.

Над долиной Дорилея медленно поднимался дым погребальных костров. Священники читали молитвы, люди молча копали землю, а вокруг снова царила та самая тишина, которой так боялся Клавье.

Я долго стоял над свежей могилой, не произнося ни слова.

Мне казалось, что вместе с ним мы похоронили не только нашего десятника.

Мы похоронили последние остатки той беспечной юности, с которой когда-то покинули Нормандию.

И только теперь я по-настоящему понял смысл его слов.

Война не делает человека воином.

Она лишь проверяет, сумел ли он им стать раньше.

Глава 20. Дороги расходятся

Часть I. После Дорилея

«После битвы каждый человек считает свои потери по-разному. Князь считает знамена, десятник — бойцов, лекарь — раненых. Простой солдат считает знакомые лица, которых больше не увидит у вечернего костра.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Утро после Дорилея началось без труб. Никто не подавал сигнала к подъему, не выкрикивал приказов и не обходил палатки, подгоняя заспавшихся оруженосцев. Люди просыпались сами — от стонов раненых, тяжелого запаха крови и дыма или просто потому, что спать среди мертвых оказалось невозможно. Ночной прохлады почти не осталось, солнце уже поднималось над холмами, освещая долину, которая еще накануне казалась нам удобным местом для лагеря. Теперь она была усеяна сломанными копьями, разбитыми щитами, опрокинутыми повозками и телами людей и лошадей. Сельджуков и христиан хоронили отдельно, но лежали они вперемешку, и до тех пор, пока кто-нибудь не переворачивал павшего лицом вверх, часто невозможно было понять, к какой армии тот принадлежал.

Клавье похоронили вместе с другими нормандцами на небольшом возвышении к западу от лагеря. Земля была твердой, пересохшей, и могилы приходилось вырубать кирками, поэтому работа затянулась почти до рассвета. Его меч, пояс и кольчугу не положили рядом с телом: хорошее оружие не хоронили, пока в живых оставались люди, способные им пользоваться. С него сняли только деревянный крест, который он носил под одеждой, и положили на грудь. Жофруа сам завернул десятника в плащ, Дрого помог опустить тело в неглубокую могилу, а я бросил на ткань первую горсть земли. Священник прочитал короткую молитву, и на этом все закончилось. Ни Роберт, ни кто-либо из старших воинов не произносили речей. После такой битвы мертвых было слишком много, чтобы каждому достались отдельные слова.

Я почти не помню, как вернулся к нашему костру. На прежнем месте стояли только Жофруа, Дрого и еще четверо людей из десятка Клавье. Один лежал в палатке с пробитым бедром, двое пропали во время преследования, а остальные погибли. Еще вчера нас было десять, не считая оруженосцев и слуг; теперь для переклички хватило одного взгляда. Никто не обсуждал произошедшее. Дрого молча чистил меч, хотя на клинке давно не осталось крови, Жофруа сидел, положив локти на колени, и смотрел на огонь, а я перебирал ремни своего щита, не замечая, что в третий раз проверяю одну и ту же пряжку. Мы привыкли, что Клавье всегда находился где-то рядом: осматривал коней, ругал ленивых, решал, кому идти в дозор, а кому искать воду. Теперь его не было, и вместе с ним исчезла сама уверенность, что кто-то уже подумал обо всем за нас.

Около полудня по лагерю прошел приказ герцога: уцелевшим старшим воинам, конруа и оруженосцам явиться к его шатру. Посыльный нашел нас возле костра, оглядел пустые места и уже тише добавил, что вызывают остатки десятка Клавье. Жофруа первым поднялся на ноги, машинально одернул сюрко и проверил, висит ли меч на месте. Дрого бросил на меня короткий взгляд, словно хотел что-то сказать, но передумал. Мы пошли втроем. Никто из нас не спрашивал, зачем понадобились Роберту. Ответ был слишком очевиден.

Перед герцогским шатром уже стояло около трех десятков человек. Одни были ранены и опирались на копья, другие пришли без шлемов и щитов, в разорванных сюрко и почерневших от крови кольчугах. Я узнал нескольких сержантов из соседних конруа, молодого бретонца, которого Клавье вернул в строй во время первой атаки, и двух фламандцев, сражавшихся рядом с нами на правом фланге. Почти все пришли одни. За их спинами не стояли десятки, которыми они командовали еще вчера.

Роберт не заставил нас ждать. Он вышел из шатра в той же кольчуге, в которой сражался накануне. На лице виднелась глубокая царапина, левое предплечье было перевязано, но держался герцог прямо и говорил спокойно. Рядом с ним стояли писарь с несколькими восковыми табличками и старый знаменосец, перечислявший погибших командиров. Ни карты, ни княжеского совета не было. Роберт занимался не планами похода, а тем, без чего никакой поход уже не мог продолжаться: заново собирал собственное войско.

— Десяток Гильома де Мортена, — произнес знаменосец.

Никто не ответил.

Роберт обвел людей взглядом.

— Кто старший из оставшихся?

Из второго ряда вышел коренастый сержант с перевязанной головой.

— Я, милорд. Рено из Байё.

— Сколько людей?

— Пятеро своих. Еще трое прибились во время боя.

— Теперь они тоже твои. Возьмешь пополнение из людей Этьена. С этого дня ты десятник.

Рено опустился на одно колено, но Роберт сразу велел ему подняться. Благодарностей он не ждал, поздравлять здесь было не с чем. Назначение означало лишь то, что прежний десятник погиб и теперь кто-то другой должен отвечать за его людей. Следом вызвали остатки конруа Этьена, затем людей Гильома Рыжего, потом бретонцев, потерявших сразу двух старших воинов. Каждый раз повторялось почти одно и то же: назвать погибшего, выяснить, сколько осталось, выбрать того, за кем остальные уже шли во время боя, приказать ему принять новых людей и явиться к писарю. Армия, разбитая накануне на десятки обломков, медленно складывалась заново.

Наконец знаменосец произнес:

— Люди Клавье Вьеля.

Мы вышли вперед. На одно мгновение мне показалось, что Роберт посмотрит мимо нас и спросит, где десятник, но герцог видел его смерть и прекрасно знал ответ. Его взгляд задержался на каждом из нас, затем он повернулся к Жофруа.

— Вчера после ранения Клавье ты удерживал левый край строя?

— Да, милорд.

— Люди слушались тебя?

Жофруа немного помедлил.

— Те, кто меня слышал.

— Других у тебя теперь не будет.

Роберт произнес это без насмешки. Он сделал знак писарю и продолжил:

— С этого дня ты десятник. Получишь четырех уцелевших из конруа Гильома и людей, оставшихся без командира у фламандского знамени. Разберешься, кто из них способен держать копье, кто годится в лучники, а кого сперва нужно накормить и отвести к лекарю.

Жофруа опустился на колено.

— Служу вам, милорд.

— Служи им, — Роберт кивнул в сторону ожидавших воинов. — Мне ты будешь полезен лишь до тех пор, пока полезен своим людям.

Жофруа поднялся и отступил на шаг. На его лице не было ни радости, ни гордости. Еще несколько дней назад он наверняка нашел бы шутку даже для такого случая, но теперь лишь сжал губы и коротко кивнул Дрого, когда тот занял его место перед герцогом.

— Ты собрал людей возле обоза, когда конница прорвалась к палаткам? — спросил Роберт.

— Собрал, милорд.

— Почему не присоединился к Жофруа?

— Кто-то должен был прикрыть лошадей и раненых.

Роберт едва заметно улыбнулся.

— Значит, научился думать прежде, чем рубить. Клавье бы удивился.

Дрого впервые за утро поднял глаза.

— Думаю, он назвал бы это случайностью.

— Возможно. Но случайность тоже можно использовать. С этого дня ты десятник. Получишь остатки двух разбитых отрядов и несколько новых людей из обоза. Пока они не научатся стоять вместе, будешь держать их ближе к моему знамени.

— Да, милорд.

— И еще, Дрого. Клавье мог позволить себе кричать на вас, потому что знал каждого с первого дня службы. Ты получишь людей, половина которых даже не понимает твоего наречия. Прежде чем требовать от них верности, добейся, чтобы они поняли твои приказы.

Дрого кивнул и тоже отступил. Теперь перед Робертом остался я. Я не знал, чего ожидать. Часть меня была уверена, что герцог назначит десятником и меня. После Никеи и Дорилея я уже не считал себя неопытным мальчишкой, а в последнем бою удерживал строй рядом с Клавье и помогал возвращать бегущих. Другая часть понимала, насколько нелепой была эта надежда: мне едва исполнилось семнадцать, и до вчерашнего дня я всегда действовал под чужим командованием.

— Ансель де Нантес, — произнес Роберт.

— Здесь, милорд.

— Ты ждал десяток?

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но лгать не стал.

— Думал об этом.

— Хорошо. Значит, честолюбие в тебе есть. Плохо лишь то, что ты пока путаешь опыт в бою с умением командовать людьми.

Я опустил взгляд.

— Да, милорд.

— Посмотри на меня.

Я подчинился. Роберт говорил без гнева и не пытался унизить меня. Он объяснял решение так же, как когда-то Клавье объяснял, почему мальчику лучше взять топор, а не меч.

— Ты хорошо учился и умеешь слушать. Вчера это сохранило тебе жизнь. Но десятник должен отвечать не только за собственный щит. Он должен заметить, что у одного человека лопнула подпруга, другой не ел два дня, третий боится, а четвертый собирается совершить глупость, чтобы доказать свою храбрость. Клавье умел видеть все это сразу. Ты пока нет.

Слова были справедливы, и именно поэтому задели сильнее любого упрека.

— Что прикажете?

— Остаешься при Дрого. Поможешь ему собрать новый десяток и займешь место старшего оруженосца. Он знает тебя, ты знаешь его, а его новые люди скоро станут нуждаться в вас обоих.

Роберт уже собирался вызвать следующего, но остановился и повернулся к входу в шатер.

— Подойди.

Из тени вышел высокий мужчина в длинной кольчуге, поверх которой был надет темный ромейский плащ. За спиной он нес тяжелый топор, но не тот широкий двуручный топор, с которым я впервые видел варягов во дворце, а более короткое походное оружие. Светлые волосы были подрезаны по плечи, борода аккуратно укорочена на греческий манер. Я узнал его сразу, хотя после Константинополя видел лишь несколько раз рядом с императорскими посыльными.

Короткобородый посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.

— Монах.

— Варяг, — ответил я прежде, чем успел подумать.

Дрого вопросительно поднял брови, но Роберт не дал ему заговорить.

— Это Хакон Торстейнсон. Он служит гвардии василевса и до Никеи сопровождал ромейских военачальников. Теперь по соглашению с императором будет находиться при моем конруа. Он знает греческий, армянский и язык турок, знает дороги и уже воевал в этих землях тогда, когда половина из вас еще училась держать деревянный меч.

Хакон спокойно выслушал представление, не выказывая ни гордости, ни недовольства. Роберт перевел взгляд на Дрого.

— Он пойдет с твоим десятком.

— Под моим командованием? — осторожно уточнил Дрого.

— Вместе с тобой, а не под тобой. В строю командуешь ты. На дороге, в переговорах с местными и при встрече с ромеями выслушиваешь его прежде, чем принимаешь решение. Спорить можете сколько угодно, но только после того, как люди накормлены, часовые выставлены, а лошади напоены.

Дрого изучающе посмотрел на Хакона.

— Он хотя бы умеет сражаться рядом с нормандцами?

— Я умею сражаться рядом с теми, кто не мешает мне размахивать топором, — невозмутимо ответил варяг.

Несколько человек вокруг тихо рассмеялись. Даже Роберт позволил себе короткую улыбку.

— Значит, договоритесь. Ансель, ты останешься между ними. Дрого научит тебя отвечать за людей. Хакон — понимать землю, по которой эти люди идут. Одного меча на Востоке недостаточно.

Тогда я еще не осознавал, насколько важным окажется это распоряжение. Мне казалось, герцог просто соединяет уцелевших людей так, чтобы хоть как-то закрыть пустоты после вчерашней бойни. Лишь много лет спустя я понял: именно в то утро рядом со мной оказался человек, которому предстояло научить меня всему, чего не успел и не мог дать Клавье.

Назначения продолжались почти до полудня. Один за другим перед Робертом проходили уцелевшие сержанты, оруженосцы и конруа. Одни получали десятки, другие присоединялись к новым командирам, третьих отправляли в обоз или к раненым. Герцог ни разу не повысил голос, но к концу совета его войско снова обрело хотя бы подобие порядка. Новые десятки еще не знали друг друга, люди говорили на разных наречиях и служили разным сеньорам, однако теперь каждый понимал, возле какого знамени должен собраться и чьи приказы выполнять.

Когда очередь дошла до последних воинов, Роберт устало провел ладонью по лицу и посмотрел на писаря.

— Сколько еще?

— Три группы, милорд.

Герцог кивнул в сторону ожидавших людей.

— Зовите следующих из моего конруа.

Мы отошли от шатра, уступая место другим. Для меня только что закончилась целая жизнь: десятка Клавье больше не существовало. Жофруа и Дрого стали командирами, я получил обязанности, к которым еще не был готов, а рядом с нами шел молчаливый варяг, которого никто, кроме меня, почти не знал. Однако лагерь уже возвращался к движению. Кузнецы чинили оружие, конюхи собирали уцелевших лошадей, новые десятники пересчитывали новых людей. Война не позволяла долго оплакивать прежний порядок. Она просто забирала его, а затем требовала немедленно построить другой.

Часть II. Первый уход

«Мы покинули Европу одной армией, но до Иерусалима дошли уже не теми людьми и не под теми знаменами. Первым от общего пути свернул Балдуин. Тогда многие назвали его честолюбцем. Позднее те же люди поняли, что именно честолюбцы чаще всего и основывают государства.»

Из записок Анселя де Нантеса.

Мы покинули долину Дорилея через два дня после сражения. Задерживаться дольше было нельзя: павшие уже лежали в земле, тяжелораненых распределили между повозками, уцелевших лошадей пересчитали, а новые десятки хотя бы научились собираться возле своих знамен. Этого Роберту оказалось достаточно. Войско не стало прежним и уже никогда не могло им стать, но снова обрело способность двигаться. В первый же час марша выяснилось, насколько сильно перемешались люди после битвы. Под началом Дрого теперь шли двое нормандцев, трое фламандцев, бретонец, молодой оруженосец из Анжу и пожилой лотарингский сержант, понимавший наши приказы лишь тогда, когда их сопровождали жестами. К ним добавились я и Хакон, формально не подчинявшийся десятнику, но занимавший место рядом с ним так естественно, словно всегда принадлежал нашему маленькому отряду.

Дрого воспринимал новое положение с плохо скрываемым раздражением. Раньше он отвечал за собственное оружие, лошадь и место в строю; теперь ему приходилось следить, чтобы фламандец не отстал из-за лопнувшей подпруги, анжуец не выпил всю воду до полудня, а лотарингец понял, кто заступает в ночной караул. В первый же вечер двое новых людей едва не подрались из-за места возле костра. Дрого разнял их, отобрал у обоих ужин и поставил вместе на вторую стражу, после чего долго сидел напротив огня с выражением человека, впервые осознавшего, почему Клавье так часто выглядел уставшим еще до начала боя.

— Если один из них завтра зарежет другого, — пробормотал он, — я брошу десяток и уйду в монастырь.

— Тебя не примут, — ответил Жофруа, остановившийся возле нашего костра перед обходом собственного отряда. — Ты слишком много знаешь о женщинах.

— Тогда останусь десятником. Это менее унизительно.

Жофруа рассмеялся, но ненадолго. Теперь он тоже постоянно оглядывался на своих людей, проверял оружие и пересчитывал часовых. Назначение словно за одну ночь сделало его старше. Он по-прежнему находил время для шуток, однако теперь шутил не потому, что ему самому было весело, а потому, что видел, как напряжены остальные. Иногда, отдавая приказ, Жофруа непроизвольно понижал голос и говорил короткими, рублеными фразами Клавье. Первые несколько раз это причиняло мне почти физическую боль. Потом я привык. Хорошие наставники редко оставляют после себя книги или памятники. Чаще они продолжают жить в чужих привычках, жестах и словах.

Хакон держался особняком. Он помогал выставлять дозоры, несколько раз разговаривал с армянскими проводниками и каждое утро отправлялся вперед вместе с разведчиками, но почти ничего не рассказывал о себе. Дрого сперва пытался выяснить, насколько варяг действительно полезен, задавая ему нарочито простые вопросы о воде, дорогах и ближайших поселениях. Хакон отвечал спокойно и всякий раз оказывался прав. Когда он предупреждал, что отмеченный на старой ромейской карте колодец пересох, мы находили лишь засыпанную камнями яму. Когда советовал обойти деревню стороной, через несколько часов выяснялось, что жители ушли, предварительно отравив источник. К концу третьего дня Дрого перестал проверять каждое его слово, хотя еще не решался признать это вслух.

Мне же варяг казался человеком, которого я уже встречал, но совершенно не знал. Мы обменялись несколькими словами во дворце, потом он несколько раз появлялся рядом с византийскими посланниками под Никеей, однако между коротким разговором о бороде и совместной службой пролегала огромная пустота. Я знал его имя, прозвище и то, что он служит императору. Все остальное приходилось угадывать. Он говорил по-франкски медленно, тщательно подбирая слова, но иногда употреблял выражения, которых не знал даже Дрого. В молитвах крестился по-гречески, а ругался на языке, напоминавшем старую речь нормандских воинов. За ужином ел почти все, что попадало в котел, однако отказывался от слишком сладкого вина, называя его сиропом для детей. Самым странным было то, что он никогда не казался чужим, хотя не принадлежал ни к одному народу среди нас полностью.

Первый настоящий разговор произошел через неделю после Дорилея. Колонна остановилась у небольшой реки, где вода еще не успела превратиться в грязь под копытами тысяч лошадей. Дрого отправился разбираться с людьми, занявшими наш участок берега, Жофруа проезжал дальше со своим десятком, а я остался наполнять бурдюки. Хакон сидел на плоском камне, сняв кольчужный капюшон, и коротким ножом срезал с сапога засохшую глину. Его борода действительно выглядела непривычно аккуратной для варяга, особенно рядом с длинными усами и космами некоторых северян, которых мы встречали в Константинополе.

— Так ты всегда будешь смотреть на мою бороду или когда-нибудь спросишь? — произнес он, не поднимая головы.

Я смутился.

— Уже спрашивал.

— Во дворце. Тогда тебе помешали.

— Почему ты начал стричь ее по-гречески?

Хакон провел ладонью по подбородку.

— Потому что длинная борода цепляется за кольца капюшона, пропитывается потом и собирает половину ужина. Ромеи хотя бы в этом оказались разумнее северян.

— А твои товарищи решили, что ты отрекся от предков?

— Некоторые считают, что мужество живет в волосах. Я много лет пытался найти его там, но безуспешно.

Я рассмеялся. Хакон посмотрел на меня и тоже улыбнулся. Впервые он показался не молчаливым императорским воином, а обычным человеком, способным получать удовольствие от чужого замешательства.

— Роберт сказал, что ты знаешь эти земли, — продолжил я. — Ты уже бывал здесь?

— Несколько раз. С ромейскими войсками, посольствами и однажды с купеческим караваном.

— Варяг охранял купцов?

— Варяг охранял императорское серебро, которое купцы должны были доставить в Константинополь. Это звучит достойнее?

— Немного.

Он убрал нож и кивнул на лежавший рядом бурдюк.

— Наполняй его до конца, монах. До следующей воды далеко.

Я опустил бурдюк в реку. Некоторое время мы молчали, слушая шум лагеря и крики конюхов. Вскоре по колонне начали передавать какую-то новость. Сначала она дошла до соседнего костра, затем кто-то повторил ее фламандцам, и уже через несколько минут вдоль берега заговорили о Балдуине Булонском. Утверждали, что он собирается отделиться от главной армии и повернуть на восток, к землям армян.

— Это правда? — спросил я.

Хакон не удивился.

— Вероятно.

— Он покидает поход?

— А куда, по-твоему, ведет поход?

— В Иерусалим.

— Для тебя. Для Балдуина дорога может вести в другое место.

Ответ мне не понравился.

— Мы все приняли крест ради Гроба Господня.

— Люди редко идут так далеко лишь по одной причине.

— Значит, он ищет землю?

Хакон пожал плечами.

— Он младший брат. Дома ему досталось бы немногое. Здесь у него есть воины, имя и города, которым нужен защитник. На Востоке этого иногда достаточно, чтобы стать государем.

Я вытащил наполненный бурдюк и завязал горловину.

— Разве можно оставить общее войско ради собственного владения?

— Можно. Вопрос лишь в том, принесет это войску вред или пользу.

— Людей станет меньше.

— Зато появится союзная земля к востоку от вашей дороги. Земля, способная присылать зерно, лошадей и воинов. Иногда тысяча людей, ушедших сегодня, полезнее десяти тысяч, которые завтра потребуют хлеба.

Я вспомнил слова Клавье о том, что армия движется благодаря воде, овсу и хлебу. Хакон рассуждал иначе, но говорил о том же: война зависела не только от числа мечей.

— Ты одобряешь его решение?

— Я его понимаю. Это не одно и то же.

— А что сказал бы император?

Хакон задумался, затем поднял с земли небольшой камень и бросил его в воду.

— Василевс предпочел бы, чтобы все города Малой Азии вернулись Империи, а все западные князья после победы отправились домой.

— Этого не случится.

— Именно поэтому я здесь.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Чтобы следить за нами?

— В том числе.

Он ответил так спокойно, что я не сразу понял смысл сказанного.

— И ты прямо признаешься?

— Ты спросил.

— А если я расскажу Роберту?

— Он и без тебя знает. Разумный князь всегда понимает, зачем при нем держат чужого человека.

Я ожидал услышать оправдания, но Хакон не оправдывался. Он служил императору и не видел в этом ничего постыдного. Однако Роберт доверил его нашему десятку, словно был уверен, что варяг не причинит вреда.

— Тогда почему ты помогаешь нам?

— Потому что сейчас наши цели совпадают. Вы хотите пройти через земли турок. Император хочет, чтобы турки потеряли эти земли. Мне не обязательно любить нормандцев, чтобы показывать им безопасную дорогу.

— Ты нас не любишь?

Хакон перевел взгляд на мой меч.

— Мой отец сражался против нормандцев.

— В Англии?

Он кивнул.

— После вашего завоевания он покинул дом и пришел в Константинополь. Я вырос среди людей, которые считали герцога Вильгельма узурпатором, а нормандцев — разбойниками.

Я почувствовал неприятный холод, хотя день оставался жарким. Мой отец служил Вильгельму Завоевателю и погиб во время усмирения саксонского восстания. Возможно, он сражался с такими же людьми, как отец Хакона.

— Мой отец был телохранителем Вильгельма.

— Знаю.

— Роберт сказал?

— Нет. Ты носишь меч Гуго де Нантеса. Старые варяги помнят имена некоторых людей Завоевателя.

Я не знал, как ответить. Еще недавно такая правда могла бы сделать нас врагами. Теперь мы сидели у одной реки посреди земли, одинаково чужой для нас обоих.

— Значит, ты должен меня ненавидеть.

— За что? Ты тогда даже не родился. Я тоже не выбирал, под каким знаменем сражался мой отец.

Хакон поднялся с камня и надел капюшон.

— Запомни, монах: если человек наследует все войны своих предков, у него не остается времени прожить собственную жизнь.

Это была первая фраза Хакона, которую я запомнил навсегда. Клавье обычно давал готовые ответы — простые, надежные и пригодные к немедленному употреблению. Хакон говорил иначе. После его слов вопросов становилось только больше.

На следующий день слух подтвердился. Балдуин Булонский отделялся от главной армии и направлялся на восток вместе с несколькими сотнями рыцарей и пеших воинов. Говорили, что армянские правители призывают его на помощь, что города открывают перед ним ворота и что богатая Эдесса готова принять западного князя. Большинство простых воинов знало об этих землях не больше, чем я. Для нас существовали лишь Иерусалим, Антиохия и бесконечная дорога между ними. Балдуин же уже видел на карте место для собственного государства.

Мы наблюдали за его уходом с небольшого холма. Колонна была невелика по сравнению с общей армией, но двигалась быстро и организованно. Над всадниками развевалось знамя с крестом, повозок почти не было, а проводники-армяне ехали впереди. Некоторые крестоносцы провожали их руганью, обвиняя Балдуина в измене обету. Другие смотрели с завистью. На Востоке земля и власть неожиданно перестали казаться недостижимыми дарами рождения. Их можно было получить, если оказаться в нужном городе с достаточным числом вооруженных людей.

Дрого стоял рядом, щурясь от солнца.

— Одни уходят за королевствами, а мы продолжаем идти за могилой.

— За Гробом Господним, — поправил Жофруа.

— Гроб от этого могилой быть не перестает.

Жофруа усмехнулся.

— Ты опять думаешь о смерти?

— Кто-то же должен думать, пока остальные мечтают стать графами.

Хакон, стоявший чуть поодаль, смотрел вслед Балдуину без осуждения.

— Через несколько лет, — сказал он, — люди будут спорить, был ли этот уход предательством или мудростью.

— А ты что думаешь? — спросил Дрого.

— Думаю, победитель назовет это мудростью. Проигравшего назвали бы предателем.

Дрого хмыкнул.

— Наконец-то ты сказал что-то понятное.

Колонна Балдуина постепенно скрылась между холмами. Тогда мы еще не знали, что его путь приведет к возникновению первого государства крестоносцев — графства Эдесского. Для нас это был просто уход одного из князей и нескольких сотен воинов, которых могло не хватить в следующем сражении. Лишь позднее я понял, что именно в тот день поход впервые перестал быть единым движением к одной святыне. От общей дороги начали расходиться другие пути — к землям, титулам, союзам и будущим княжествам.

Вечером Роберт приказал готовиться к продолжению марша. Перед нами лежали горные проходы, Киликия и дорога к одному из величайших городов Востока. Новые десятки еще учились действовать вместе, Дрого осваивался с командованием, Жофруа все чаще говорил голосом покойного наставника, а Хакон Короткобородый впервые занял место возле нашего костра не как человек императора, а как товарищ по дороге. До дружбы было еще далеко. Но именно тогда между нами исчезла первая граница — та, которую много лет назад провели мечи наших отцов.

Часть III. Под стенами Антиохии

«Никея научила нас брать города терпением. Антиохия же показала, что терпение тоже может истечь — вместе с хлебом, вином и кровью.»

Из записок Анселя де Нантеса.

К Антиохии мы подошли в последних числах октября. За долгие месяцы пути я успел увидеть стены Константинополя и Никеи, но даже они не подготовили меня к первому взгляду на древнюю сирийскую столицу. Город лежал в широкой долине Оронта, прижавшись к склонам горы Сильпий. Его укрепления не просто окружали дома и рынки: они поднимались по каменистым отрогам, цеплялись за вершины и уходили так высоко, что казалось, будто сами горы были превращены в крепость. Над городом господствовала цитадель, вырубленная из скалы и защищённая крутыми склонами, а внизу тянулась бесконечная цепь башен, ворот и стен, местами скрытая садами, ручьями и болотистыми низинами.

Дрого долго смотрел на укрепления, прикрывая глаза ладонью от солнца.

— Сколько здесь башен?

Хакон, ехавший рядом, пожал плечами.

— Достаточно.

— Это не число.

— А считать их бесполезно. Даже если узнаешь точное число, меньше их не станет.

Жофруа усмехнулся, однако быстро посерьёзнел. После Дорилея он смотрел на любую крепость уже не глазами молодого конруа, прикидывающего, где можно отличиться, а как десятник, которому предстояло вести людей под стрелы. Перед нами был город, для полного окружения которого не хватало всей армии крестоносцев. Стены Антиохии тянулись на многие тысячи шагов, а отдельные участки защищались не только камнем, но и самой местностью. На юге Оронт подходил к укреплениям, возле Собачьих ворот и ворот Сада сходились ручьи, образуя заболоченную низину, на востоке стены поднимались к цитадели и Железным воротам, а западные дороги связывали город с Харимом и морским побережьем. Даже огромная армия могла лишь расположиться возле главных выходов, оставляя между лагерями широкие промежутки.

Князья разделили подступы к городу между собой. Боэмунд Тарентский и его люди заняли позиции возле ворот Святого Павла, рядом расположились Танкред, Роберт Фландрский и нормандцы нашего герцога. Раймунд Тулузский с епископом Адемаром встал ближе к Собачьим воротам, Готфрид Бульонский — у южной дороги, ведущей к Оронту и воротам Сада. Остальные отряды заполняли пространство между ними, насколько хватало людей. Со стороны это напоминало плотное осадное кольцо, но стоило подняться на холм, как становилась очевидна правда: кольцо было разорвано во многих местах, а гарнизон всё ещё сохранял возможность совершать вылазки, получать вести и, вероятно, проводить небольшие отряды через дальние ворота.

— Мы не окружили город, — заметил я, рассматривая укрепления с одного из склонов.

— Окружили, — ответил Хакон. — Просто не заперли.

— Разве это не одно и то же?

— Для человека, стоящего снаружи, почти одно. Для человека внутри — огромная разница.

Первое время осада казалась удивительно лёгкой. Земля вокруг Антиохии была плодородной, в садах ещё оставались фрукты, в окрестных деревнях находили зерно и вино, а стада, не успевшие уйти вместе с жителями, обеспечивали лагерь мясом. После выжженных равнин Малой Азии долина Оронта показалась нам благословенной землёй. Люди ели досыта, лошади получали корм, а гарнизон города почти не беспокоил наши позиции. В лагерях уже начинали рассуждать, сколько недель потребуется, чтобы заставить Антиохию сдаться, и кому из князей достанется право первым войти в её ворота. Некоторые уверяли, что после поражений при Никее и Дорилее турки утратили решимость и не рискнут долго сопротивляться.

Хакон относился к этим разговорам без всякого восторга.

— Гарнизон вас изучает, — сказал он однажды, когда мы возвращались с дозора вдоль дороги к воротам Святого Павла. — Пока у вас есть еда и люди довольны, Ягисиян ничего не теряет. Зима ещё не началась, подкрепления не подошли, а вы сами показываете ему, где ставите часовых, как меняете караулы и по каким дорогам подвозите припасы.

Дрого посмотрел на молчавшие стены.

— Значит, скоро начнутся вылазки?

— Когда поймут, где ударить больнее всего.

Короткобородый оказался прав. Первые серьёзные нападения начались на дороге к Железному мосту, проходившей неподалёку от ворот Святого Павла. За мостом лежал Харим — укреплённое поселение, откуда небольшие мусульманские отряды могли тревожить наши позиции, нападать на обозы и исчезать прежде, чем тяжёлая конница успевала построиться. Несколько раз они атаковали людей, отправленных за кормом и древесиной, а затем начали появляться почти ежедневно. Боэмунд и Роберт Фландрский собрали войска и попытались захватить Харим, но взять укрепление с ходу не смогли. Противник отступал за стены, пережидал удар, а после возвращения крестоносцев вновь выходил на дорогу.

Наш десяток несколько раз сопровождал обозы между лагерем и Железным мостом. Эти переходы быстро перестали казаться обычной службой. Враг мог появиться из-за каждого холма, из садов или зарослей вдоль дороги. Мы шли с поднятыми щитами, отправляя разведчиков далеко вперёд, а повозки держали теснее друг к другу, чтобы при нападении успеть превратить их в подобие укрепления. Хакон почти всегда ехал первым, разговаривал с местными армянами и внимательно осматривал дорогу, однако даже он не мог предсказать все вылазки. Несколько раз мы возвращались в лагерь с ранеными и пустыми телегами, потому что возчики, испугавшись стрел, бросали упряжки и разбегались.

— Осаждаем мы, — однажды пробормотал Дрого, — а дороги почему-то принадлежат им.

— Потому что стены не мешают человеку выходить из ворот, — ответил Хакон. — Для этого перед воротами должен стоять другой человек.

У Раймунда Тулузского положение было не лучше. Возле Собачьих ворот между стеной и слиянием двух ручьёв лежала заболоченная местность. Через один из потоков был переброшен мост, позволявший гарнизону быстро выводить небольшие отряды и нападать на осадные работы. Люди Раймунда несколько раз пытались разрушить переправу, но защитники прикрывали её стрелами со стен и немедленно отбивали любое приближение. Тогда граф приказал построить деревянную башню: она должна была одновременно перекрыть мост, прикрыть людей и стать опорой для нападения на ворота.

Мы видели строительство с соседнего участка. Под прикрытием больших щитов плотники собирали каркас, арбалетчики отвечали на стрельбу со стен, а рабочие торопливо подносили брёвна и доски. Турецкие лучники били непрерывно. Стрелы стучали по щитам, вонзались в древесину, находили щели между укрытиями. Каждый новый ярус башни стоил нескольких жизней, однако сооружение постепенно поднималось над болотистой землёй. Казалось, ещё немного — и люди Раймунда действительно смогут закрепиться у самого моста.

Гарнизон не позволил им закончить работу. Ворота неожиданно открылись, и мусульманская пехота вырвалась наружу прежде, чем строители успели укрыться. Арбалетчики выпустили несколько залпов, но нападавшие преодолели мост, отбросили прикрытие и подожгли башню. Сухое дерево занялось быстро. Люди Раймунда пытались тушить огонь, вытаскивали раненых и отбивались у самого основания, однако вскоре от сооружения остался только почерневший каркас. Позднее граф приказал поставить три мангонели и разбивать стены камнями, но и они не принесли заметного результата. Камни скалывали кладку и разбивали зубцы, однако Антиохия была слишком велика, чтобы несколько машин могли серьёзно повредить её оборону.

Мост у Собачьих ворот удалось вывести из строя лишь самым простым способом. На него начали сваливать огромные камни, обрубленные деревья и землю, пока переправа не превратилась в непроходимую груду. Я наблюдал, как десятки людей несколько дней подряд тащили к ручью всё, что могли поднять, и невольно вспоминал слова Клавье о том, что крепости редко берут мечом. Под Антиохией мы всё чаще убеждались: для войны требовались не только храбрые рыцари, но и сотни людей, готовых часами таскать камни под огнём со стен.

Однако не все хотели ждать.

Через несколько дней после нашего прибытия в лагере появился седой старец, называвший себя паломником. Он переходил от костра к костру и рассказывал, будто ночью ему было открыто место, где стены Антиохии можно взять одним решительным приступом. В одних пересказах ему являлся ангел, в других — святой Георгий, а к вечеру некоторые уже клялись, что сам Господь обещал победу тому, кто первым поднимется на стену. История менялась с каждым новым рассказчиком, но её смысл оставался прежним: нужно было не готовить машины, не ждать общего приказа и не изучать укрепления, а просто проявить веру.

Мне доводилось видеть людей, которые смеялись над старцем. Но ещё больше оказалось тех, кто хотел поверить. После месяцев пути, битв и лишений мысль о том, что великая крепость может пасть от одного проявления решимости, была слишком соблазнительной. Несколько десятков молодых рыцарей и пехотинцев собрались ночью, нашли длинную лестницу и потащили её к указанному участку стены. Они не поставили в известность князей и не подготовили прикрытия. За ними пошли оруженосцы, священник с крестом и толпа любопытных, уверенная, что станет свидетелем чуда.

Шум достиг нашего лагеря уже после заката. Жофруа первым услышал крики и поднял десяток, решив, что гарнизон совершил вылазку. Мы поспешили к стенам и вскоре увидели одинокую лестницу, приставленную к каменной кладке. По ней уже карабкались люди, толкая друг друга и пытаясь быстрее добраться до зубцов. На стенах вспыхнули факелы, послышались крики защитников, а затем сверху полетели камни. Первый удар расколол край лестницы, второй сбросил нескольких воинов, третий пришёлся прямо в группу у основания. Лучники стреляли почти в упор. Люди пытались продолжать подъём, но лестница дрогнула, оторвалась от стены и рухнула назад вместе со всеми, кто находился на ней.

Приступ закончился быстрее, чем мы успели подойти. Уцелевшие тащили раненых, кто-то молился, кто-то проклинал старца, которого уже нигде не было видно. Защитники кричали со стен и били стрелами по отступающим, пока те не скрылись за щитами подошедших отрядов. Жофруа поставил наших людей поперёк дороги и приказал прикрывать отход. Он говорил коротко и уверенно, почти теми же словами, которые когда-то произносил Клавье:

— Щиты выше. Не бежать. Раненых передавайте назад. Держите линию.

На мгновение мне показалось, что десятник снова рядом. Я даже повернул голову, ожидая увидеть его помятый шлем и сердитое лицо. Но передо мной стоял Жофруа — измученный, перепачканный грязью, уже не тот молодой конруа, который когда-то смеялся над дочерью мельника по дороге в Кан.

Наутро никто не высмеивал участников ночного приступа. Глупость их замысла была очевидна, но слишком многие понимали, почему они решились. Мы пришли на Восток, веря, что исполняем волю Господа, и потому каждый сон, пророчество или слух мог показаться знамением. Вера помогала людям переживать голод и страх, но иногда она же заставляла их идти к стене с одной лестницей против целого города.

Положение стало меняться только в середине ноября, когда в гавань Святого Симеона прибыл генуэзский флот. Корабли привезли продовольствие, новых воинов, плотников, строителей, инструменты и материалы, которых остро не хватало осадной армии. В лагере впервые за долгое время появились свежая мука, солёная рыба, вино и железо для ремонта оружия. Вместе с припасами пришла надежда, что Антиохию можно не только окружить, но и действительно лишить связи с внешним миром.

Для защиты дороги от Харима на склонах горы Стаурин начали возводить небольшую крепость. Её назвали Малрегардом — Злым дозором. Название подходило месту: укрепление должно было следить за дорогой к Железному мосту и не позволять отрядам Ягисияна внезапно выходить к нашим лагерям. Люди работали быстро, используя камень, дерево и землю, а новые генуэзские мастера руководили строительством лучше многих рыцарей. Примерно тогда же Боэмунду наконец удалось выманить гарнизон Харима в поле и уничтожить его, после чего нападения с северо-запада стали реже.

Но морская дорога оставалась опасной. Чтобы добраться до гавани Святого Симеона, приходилось пересекать Оронт по мосту неподалёку от городских стен. Пространство перед ним простреливалось с башен, а через ближайшие ворота гарнизон мог совершать внезапные вылазки. Обозы проходили там только под сильной охраной, и даже тогда возвращались не все. Поэтому ниже по течению, возле лагеря Готфрида, начали сооружать новый переход. Лодки ставили борт к борту, связывали канатами и накрывали деревянным настилом. Получившийся мост выглядел непрочным, но позволял идти к гавани, не приближаясь вплотную к стенам. К Рождеству по нему уже проходили люди, лошади и повозки.

Так закончилась первая, ещё сравнительно благополучная пора осады. Провиант пока оставался в лагерях, генуэзские корабли поддерживали связь с морем, вокруг города появлялись первые укрепления, а князья всё ещё верили, что Антиохия падёт прежде, чем наступит настоящая зима. Но стены продолжали стоять. Гарнизон привыкал к нашим действиям, окрестные деревни постепенно пустели, а каждый мешок зерна приходилось везти всё издалека. Мы ещё называли себя осаждающими и смотрели на город как на добычу. Очень скоро должно было выясниться, что голод не признаёт стен и способен осадить обе стороны одновременно.

Глава 21. Зима под Антиохией

Часть I. Когда кончился хлеб

Антиохия не покорилась ни лестницам, ни башням, ни мангонелям. Наступил декабрь, и она выбрала себе другого союзника — время.

Сначала никто не понял, что произошло. Просто однажды утром обоз, пришедший из порта Святого Симеона, привёз меньше мешков с зерном, чем обычно. Через несколько дней исчезли свежие овощи. Затем стало трудно найти овёс для лошадей. Никто не тревожился. В лагере ещё шутили, что половина Европы идёт следом за ними и вскоре привезёт столько припасов, что ими можно будет завалить стены Антиохии. Но шутки стихли быстрее, чем ожидал кто-либо.

Зима на сирийской земле оказалась совсем не такой, какой представляли себе франки ещё в Нормандии. Вместо снегов пришли холодные проливные дожди. Земля, ещё недавно твёрдая и пыльная, превратилась в бесконечную вязкую грязь. Между палатками образовались целые озёра мутной воды, дороги исчезли, а лагерь, растянувшийся на многие мили, начал медленно утопать в собственной нечистоте. Ночью ветер приносил с гор ледяной холод, который легко пробирался сквозь шерстяные плащи и кольчуги. К утру люди просыпались не от звука труб, а от озноба.

Лошади переносили это хуже людей.

Каждый день возле лагеря появлялись новые туши. Сначала падали старые кони, прошедшие половину мира ещё с берегов Нормандии. Затем начали валиться молодые жеребцы, совсем недавно носившие рыцарей в атаках под Дорилеем. Их уже не хоронили. Несколько недель назад это показалось бы святотатством, но теперь возле каждой павшей лошади почти сразу собирались люди с ножами. Мясо больше не считалось пищей для собак.

Ансель видел это впервые и долго не мог заставить себя приблизиться. В монастыре ему говорили, что рыцарский конь — почти брат своему хозяину. В Нормандии старых коней отпускали доживать век на пастбищах. Здесь же всё изменилось. Один из сержантов молча перерезал сухожилия, другой разделывал тушу, третий уже разводил костёр. Никто не произносил ни слова. Никто даже не крестился. Голод меняет человека быстрее любой проповеди.

— Через неделю будут есть мулов, — негромко произнёс Хакон, наблюдая за этой картиной.

Ансель повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь?

Варяг пожал плечами.

— Видел.

— Где?

— Под Бари. Потом в Армении. Потом под Эдессой. Любая долгая осада начинается одинаково.

Он говорил без жестокости, словно рассказывал о смене времён года.

— Потом исчезнут собаки. Затем кошки. Потом начнут спорить из-за каждой пригоршни зерна.

Ансель хотел возразить, но промолчал. За последние недели Хакон ещё ни разу не ошибся.

Через несколько дней исчезли собаки.

Лагерь изменился почти незаметно. Раньше вечерами между палатками бегали десятки дворняг, выпрашивая объедки у солдат. Теперь не осталось ни одной. Их отсутствие ощущалось странной тишиной. Даже крысы, которых прежде было великое множество, словно стали осторожнее.

Рацион сокращали постепенно. Сначала перестали выдавать вторую лепёшку. Потом уменьшили дневную порцию мяса. Затем мясо исчезло вовсе. Каждый воин получал столько хлеба, сколько помещалось в одной ладони. И если раньше люди ели, разговаривая и смеясь, то теперь молчали. Каждый кусок пережёвывали долго, словно надеялись обмануть собственный желудок.

Дрого, теперь уже командовавший десятком, каждый вечер обходил своих людей. Он пересчитывал хлеб не хуже монастырского келаря. Однажды Ансель заметил, как товарищ незаметно отломил половину своей лепёшки и сунул её совсем молодому сержанту, едва державшемуся на ногах. Тот хотел отказаться, но Дрого лишь нахмурился.

— Приказ.

— А ты?

— Я сегодня уже ел.

Это была ложь. Ансель видел, что Дрого не притрагивался к хлебу с самого утра.

Жофруа всё ещё пытался сохранить прежнее настроение.

— Когда вернёмся домой, — сказал он однажды вечером, разглядывая тонкую лепёшку, — я женюсь только на дочери мельника.

Кто-то усмехнулся.

— Почему именно мельника?

— Потому что остальные слишком бедны.

Несколько человек даже рассмеялись.

Жофруа победно поднял свой жалкий кусок хлеба.

— Представляете? Просыпаешься утром, а вокруг мука. Настоящая. Целыми мешками. Хочешь — пеки хлеб, хочешь — кашу вари.

— А если она тебя не дождётся? — спросил один из сержантов.

Жофруа на мгновение задумался.

— Тогда найду другую дочь мельника.

На этот раз засмеялись уже громче. Даже Дрого невольно улыбнулся.

Ансель поймал себя на мысли, что все они смеются слишком долго. Не потому, что шутка была особенно удачной, а потому что каждому хотелось хотя бы на несколько мгновений забыть, где они находятся.

Тем же вечером они сидели у небольшого костра. Дров почти не осталось, и огонь был таким слабым, что не столько согревал, сколько напоминал о доме. Дождь снова барабанил по натянутым полотнищам палаток, а где-то за чёрной стеной города перекликались дозорные Антиохии.

Хакон долго смотрел на город, прежде чем нарушить молчание.

— Мы допустили ошибку.

Ансель удивлённо поднял голову.

— Какую?

— Мы пришли брать город.

Он сделал паузу.

— Но никто не подумал, что город может взять в осаду нас самих.

Никто не ответил.

За стенами Антиохии ещё горели сотни огней. Там тоже экономили хлеб, тоже хоронили погибших и тоже ждали помощи. Но в отличие от крестоносцев жители города были под крышей, у своих колодцев и складов. Франки же медленно понимали страшную истину: они сами оказались пленниками огромного лагеря, окружавшего неприступные стены.

И настоящая битва за Антиохию только начиналась.

Часть II. Поход за хлебом

К Рождеству стало ясно, что ждать больше нельзя. Земля вокруг Антиохии была выжжена ещё в первые недели осады. Всё, что можно было собрать в ближайших деревнях, давно исчезло. Поля стояли пустыми, виноградники были обобраны, а немногочисленные крестьяне либо скрылись за городскими стенами, либо ушли далеко в горы, прихватив с собой последний скот. Продовольствие ещё приходило морем через порт Святого Симеона, но зимние штормы всё чаще задерживали корабли. Иногда обозы не появлялись по нескольку дней, и тогда лагерь начинал жить слухами. Кто-то уверял, что генуэзцы уже в пути, другие говорили, что сельджуки перерезали дорогу, третьи клялись, будто византийские корабли вовсе перестали выходить в море. Правды не знал никто.

На совете князей решение приняли быстро. Если хлеб нельзя было привезти, его следовало добыть. Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский вызвались возглавить большую экспедицию, которая должна была уйти далеко на юг, обследовать деревни, монастыри и караванные пути, собрать всё съестное, что ещё не успели вывезти мусульмане, и вернуться прежде, чем гарнизон Антиохии воспользуется отсутствием значительной части войска.

Поскольку добытая провизия предназначалась всему лагерю, каждый из князей выделил людей в общий отряд. Герцог Роберт не стал исключением.

Вечером он собрал оставшихся ветеранов своего войска.

— Сегодня голод не разбирает, кто нормандец, кто фламандец, а кто провансалец, — сказал он. — Если не найдём хлеба, весной осаждать Антиохию будет уже некому.

Он перевёл взгляд на Дрого и Жофруа.

— Вы поведёте свои десятки. На время похода будете подчиняться графу Роберту Фландрскому. Выполняйте его приказы так же, как мои.

Никто не стал спорить. Все понимали, что речь идёт не о добыче и не о славе. Они отправлялись искать пищу для всей армии.

Отряд собирался ещё затемно. Людей оказалось значительно меньше, чем в первые месяцы похода. Многие лежали больными, многие уже были похоронены, многие лишились коней и теперь не могли сопровождать рыцарей. Ансель с горечью отметил, что из тех двадцати с лишним всадников, которые когда-то выехали из Кана вместе с герцогом Робертом, в строю осталось меньше половины. Остальные погибли, умерли от болезней или навсегда затерялись среди бесчисленных лагерей, городов и дорог Востока.

— Снова в седле, — довольно произнёс Жофруа, поправляя подпругу своего коня. — Я уже начал забывать, что такое ехать, а не месить грязь.

— Не сглазь, — буркнул Дрого.

— Ты слишком мрачный.

— А ты слишком разговорчивый.

Жофруа рассмеялся.

— Значит, всё как обычно.

Даже Ансель почувствовал, что настроение изменилось. После нескольких недель, проведённых в промозглом лагере, сама возможность покинуть стены Антиохии казалась подарком. Холодный ветер бил в лицо, под копытами снова была дорога, а не липкая грязь лагеря. Люди невольно расправляли плечи. Казалось, будто сама жизнь возвращается вместе с движением.

Но радость исчезла уже через два дня.

Первые деревни встретили их пустыми дворами и распахнутыми дверями. В амбарах валялась только солома. Колодцы были засыпаны камнями, а на пастбищах не осталось ни одной овцы. Жители заранее узнали о приближении франков и ушли, забрав всё, что можно было унести. В нескольких местах разведчики находили свежие следы больших караванов, уходивших на юг. Казалось, сама земля предупреждала мусульман о каждом шаге крестоносцев.

— Нас ждут, — тихо сказал Хакон, спрыгнув с коня возле очередного пустого двора.

Он поднял с земли обгоревший деревянный ковш.

— Видишь?

Ансель кивнул.

— Они сами сожгли запасы.

— Нет.

Варяг бросил ковш обратно.

— Они не оставили нам ничего такого, что нельзя было бы унести.

Боэмунд тоже понял это. Он приказал не задерживаться и идти дальше, всё глубже уходя в земли эмирата. Чем дальше продвигался отряд, тем осторожнее становились дозоры. Разведчики всё чаще замечали на дальних холмах лёгких всадников, державшихся на расстоянии. Они не вступали в бой, не выпускали стрел, лишь наблюдали, словно передавая друг другу сведения о каждом переходе франков.

— Они считают нас, — сказал Хакон.

— Пусть считают, — ответил Жофруа.

Варяг покачал головой.

— Когда враг считает тебя, это значит, что он уже решил сражаться.

На третий день разведка донесла о движении большой конницы впереди. Боэмунд немедленно приказал строиться. Лица рыцарей изменились. За последние недели они успели почти забыть привычное чувство перед боем. Теперь оно возвращалось — вместе со звоном кольчуг, запахом конского пота и тяжёлым ожиданием.

Ансель затянул ремень шлема и посмотрел на своих товарищей. Дрого молча проверял копьё. Жофруа, вопреки всему, улыбался.

— Если повезёт, — сказал он, — вечером будем есть баранину.

— Если повезёт, — ответил Дрого, — вечером вообще будем живы.

Из-за невысокого холма показались первые зелёные знамёна. Их становилось всё больше. Лёгкая сельджукская конница растекалась по равнине, словно вода, занимая фланги и стараясь охватить франков с обеих сторон. Где-то впереди уже трубили рога, а над строем Боэмунда развернули красное знамя с золотыми львами Нормандии.

Ансель вдруг понял, что это будет совсем не похоже ни на Дорилей, ни на Никею.

Тогда они сражались за победу.

Теперь они дрались за хлеб.

Часть III. Бой за пустые обозы

Утренний туман ещё не успел рассеяться, когда сельджуки начали движение.

Они не бросились вперёд всей массой, как это сделали бы нормандцы. Их строй словно ожил. Отдельные сотни расходились в стороны, исчезали за складками холмов и вновь появлялись уже совсем в другом месте. Казалось, что противник окружает франков со всех сторон, хотя на самом деле основные силы Дукака ещё даже не вступили в бой.

Боэмунд внимательно следил за их манёврами. Он уже сталкивался с подобной тактикой под Дорилеем и не собирался повторять прежних ошибок.

— Не преследовать! — разнёсся его приказ вдоль строя. — Держать строй!

Первые стрелы ударили в щиты почти одновременно. Воздух наполнился сухим треском древков, звоном железа и криками раненых лошадей. Несколько рыцарей невольно подались вперёд, но сержанты сразу вернули их в строй.

Ансель пригнулся за каплевидным щитом. Стрела звонко ударила в дерево и, пробив внешний слой, застряла совсем рядом с его рукой. Он выдернул древко, отбросил его в сторону и невольно усмехнулся. Ещё несколько месяцев назад подобный удар заставил бы его сердце колотиться так, что он едва смог бы держать меч. Теперь он даже не успел испугаться.

— Привыкаешь, — пробормотал Хакон, заметив его взгляд.

Ансель ничего не ответил.

Спустя несколько минут Боэмунд поднял меч.

— Вперёд!

Нормандская конница двинулась тяжёлой волной. Земля задрожала под копытами. Сельджуки привычно начали отходить, осыпая франков стрелами, но на этот раз они отступали слишком медленно. Это была ловушка.

С флангов появились новые всадники.

Роберт Фландрский заметил опасность первым.

— Налево! Закрыть строй!

Его рыцари успели встретить удар почти лоб в лоб. Две конные массы столкнулись с таким грохотом, что даже лучники на мгновение перестали стрелять.

Дальше бой распался на десятки отдельных схваток.

Ансель уже не видел ни Боэмунда, ни Роберта. Перед ним были только люди и кони. Всё смешалось в бесконечном круговороте ударов, криков и грязи. Он отбил сабельный удар щитом, коротко рубанул сверху и почувствовал, как меч с хрустом рассёк плечо противника. Турок вывалился из седла, но в ту же секунду другой всадник уже налетал справа.

Хакон встретил его раньше.

Тяжёлый варяжский топор описал широкую дугу. Лошадь шарахнулась в сторону, а её всадник, потеряв равновесие, оказался под копытами.

— Не стой! — крикнул варяг.

Ансель пришпорил коня.

Чуть впереди Дрого уже бился сразу с двумя противниками. Один пытался зайти ему за спину, второй непрерывно колол коротким копьём. Дрого с трудом удерживал дистанцию, пока не появился Жофруа.

— Опять без меня начали? — весело крикнул он.

С разгона он врубился в одного из сельджуков, почти выбив того из седла. Второй тут же повернул коня, намереваясь уйти, но Жофруа оказался быстрее. Он настиг его уже на полном скаку, ударил мечом сверху и сбил с лошади.

Казалось, схватка закончилась.

Но падая, сельджук успел выхватить длинный кинжал.

Ансель увидел это слишком поздно.

Лезвие коротко блеснуло между крупами лошадей и с силой вошло Жофруа снизу, под край кольчуги, чуть выше бедра.

Жофруа резко вздрогнул.

— Проклятье…

Он инстинктивно ударил противника рукоятью меча по лицу. Турок рухнул в грязь и уже не поднялся.

Дрого первым подскочил к другу.

— Жофруа!

— Да живой я…

Жофруа поморщился, посмотрел вниз и осторожно потрогал кольчугу.

На пальцах выступило немного крови.

— Видишь? Даже сапоги не испачкал.

Он попытался улыбнуться.

— Если дочь мельника узнает, что меня чуть не зарезали каким-то ножиком, она меня потом всю жизнь дразнить будет.

Дрого облегчённо выдохнул.

— Дурак.

— Зато красивый.

Даже Ансель невольно улыбнулся.

Хакон быстро подъехал, заставил Жофруа приподнять кольчугу и внимательно осмотрел рану.

Кинжал вошёл неглубоко.

Кровь уже почти перестала течь.

Варяг молча достал чистую льняную повязку, туго перевязал бок и только после этого сказал:

— Несколько дней не снимай.

— Так плохо?

— Нет.

Хакон затянул узел.

— Если повезёт, через неделю забудешь, что тебя вообще ранили.

Жофруа хлопнул его по плечу.

— Вот видишь, Дрого? Даже ромей говорит, что жить буду.

Хакон ничего не ответил.

Ансель лишь на мгновение заметил, что варяг задержал взгляд на окровавленной ткани чуть дольше, чем следовало.

Но уже в следующую секунду где-то впереди вновь загремели рога.

Сельджуки начали отходить.

Франки не стали их преследовать.

Когда бой закончился, победителей не было.

Армия Дукака повернула обратно к Дамаску, так и не сумев пробиться к Антиохии. Боэмунд удержал поле, но обозы, ради которых они ушли из лагеря, оказались почти пустыми. Несколько десятков мешков зерна, немного сушёных фиников, несколько овец и коз — этого едва хватило бы прокормить войско на несколько дней.

Когда вечером отряд повернул обратно к Антиохии, люди молчали.

Они возвращались живыми.

Но каждый понимал одну простую вещь.

За три дня пути, десятки убитых и целое сражение они купили всего несколько дней отсрочки.

А впереди была ещё вся зима.

Глава 22. Лагерь обречённых

Часть I. Цена хлеба

Человек способен радоваться горсти зерна лишь однажды в жизни. После Антиохии я уже никогда не называл скромную пищу бедной. Голод меняет не желудок — он меняет память.

Из записок Анселя де Нантеса

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Еще несколько минут назад над полем стояли звон стали, крики людей и ржание обезумевших лошадей, а теперь их сменил тяжелый гул голосов победителей, разыскивавших товарищей среди павших. Лишь кое-где еще слышались короткие стоны раненых, которых оруженосцы и монахи спешно переносили подальше от места схватки.

Запах крови смешивался с запахом влажной земли. Над полем уже кружили первые вороны, будто они лучше людей знали, что любая победа неизбежно заканчивается пиром для смерти.

Ансель медленно вытер меч о плащ убитого сельджука и вложил его в ножны. Только теперь он почувствовал, как сильно дрожат руки. После каждого боя приходило одно и то же чувство — не радость, не страх, а странная пустота, словно вместе с последним ударом меча из человека уходило что-то невидимое.

Неподалеку Дрого помогал снять с лошади тяжелораненого сержанта. Жофруа сидел прямо на земле, прислонившись спиной к разбитой повозке, пока монах перевязывал ему бок. Рана выглядела неглубокой, и сам Жофруа лишь морщился, отпуская привычные шутки в адрес неуклюжего лекаря, но лицо его было непривычно бледным.

— Будешь жить, — буркнул Дрого, проходя мимо.

— К несчастью для тебя, — усмехнулся Жофруа. — Придется еще долго терпеть мое общество.

Ансель невольно улыбнулся. После подобных слов всегда становилось легче, словно сама жизнь упрямо отказывалась уступать место смерти.

Тем временем в центре небольшого лагеря уже собирали добычу. По приказу Боэмунда все, что удалось захватить, складывали в одну кучу. Никто не пытался что-либо утаить — каждый понимал, что эта вылазка совершалась не ради личной наживы, а ради спасения всей армии.

Когда последние телеги подъехали к лагерю, Боэмунд молча подошел к добыче.

Несколько мешков зерна.

Две повозки с мукой.

Полтора десятка овец.

Несколько коз.

Пара бочек с маслом.

Вот и всё.

Рядом, под белыми плащами, лежали погибшие.

Их оказалось почти столько же, сколько мешков с зерном.

Боэмунд долго смотрел на добычу, не произнося ни слова. Роберт Фландрский остановился рядом. Он тоже ничего не говорил. Оба прекрасно понимали, что выиграли бой, который почти ничего не изменил.

Наконец Боэмунд медленно провел ладонью по короткой бороде.

— Соберите капитанов.

Совет состоялся прямо под открытым небом. Никто не стал ставить шатер. Времени на церемонии не оставалось.

Круг замкнулся быстро. Роберт Фландрский, несколько баронов, командиры отрядов. Хакон остановился чуть позади, не вмешиваясь в разговор. Ансель вместе с другими оруженосцами держал лошадей своих господ и мог слышать почти каждое слово.

Первым заговорил один из фламандских рыцарей.

— Мы можем пройти дальше. Если впереди есть еще деревни…

Боэмунд покачал головой.

— Даже если есть, они уже знают о нас.

Он говорил спокойно, без раздражения, словно объяснял очевидную вещь.

— Сегодня мы разбили один отряд. Завтра они приведут три.

Никто не возразил.

Роберт Фландрский перевел взгляд на добычу.

— На сколько этого хватит?

Боэмунд ответил почти сразу.

— Если разделить на всю армию… на несколько дней.

Повисло молчание.

Все смотрели на жалкие запасы, ради которых погибли десятки людей.

Боэмунд нарушил тишину первым.

— Мы получили всё, что могли получить.

Он обвел взглядом собравшихся.

— Если останемся здесь еще хотя бы на день, то потеряем больше людей, чем сможем накормить.

Роберт Фландрский тяжело кивнул.

— Значит…

— Возвращаемся к Антиохии.

Решение было принято без споров.

Анселя это удивило. Он привык, что князья могли часами обсуждать любой пустяк, но сейчас никто даже не попытался оспорить слова Боэмунда. Иногда опытный полководец узнается не по громким победам, а по тому, как быстро он понимает, что продолжать бой уже бессмысленно.

Пока остальные расходились готовить колонну к обратному пути, Ансель заметил, что Боэмунд подозвал к себе Хакона.

Варяг подошел спокойно, будто заранее знал, что этот разговор состоится.

— Поедешь рядом со мной, — сказал Боэмунд.

Хакон лишь коротко кивнул.

Ансель проводил их взглядом, еще не подозревая, что именно этот разговор станет первым звеном цепи событий, которая вскоре изменит не только осаду Антиохии, но и судьбу всего крестового похода.

Часть II. Дорога назад

Колонна тронулась в путь еще до заката.

Впереди двигались всадники Боэмунда, внимательно осматривая окрестные холмы. За ними медленно катились телеги с ранеными и добычей, а замыкали шествие пехотинцы Роберта Фландрского. Никто не разговаривал громче необходимого. Даже лошади будто чувствовали усталость своих хозяев и шли молча, лишь иногда тяжело фыркая.

Дорога, по которой утром они уходили в надежде привезти хлеб для всей армии, теперь казалась гораздо длиннее. Победа не принесла облегчения. Каждый понимал: добытых припасов хватит ненадолго, а погибших уже не вернуть.

Ансель ехал рядом с Дрого, то и дело оглядываясь на Жофруа. Тот упрямо отказывался пересаживаться на повозку и держался в седле, хотя перевязанный бок явно причинял ему боль. На вопрос Анселя он лишь раздраженно отмахнулся.

— Если я сяду в телегу, монахи начнут читать надо мной молитвы. Лучше уж потерплю.

— Ты всегда был упрямым ослом, — буркнул Дрого.

— Зато живым.

Они ненадолго рассмеялись, и этот короткий смех прозвучал настолько неуместно среди унылой колонны, что все трое почти сразу замолчали.

Ансель перевел взгляд вперед.

Боэмунд ехал во главе отряда.

Рядом с ним — Роберт Фландрский.

Чуть позади — Хакон.

Варяг держался уверенно, будто вовсе не замечал, что находится среди франков. Он одинаково спокойно чувствовал себя и в лагере ромеев, и в шатре Роберта Куртгёза, и рядом с Боэмундом.

Через некоторое время Боэмунд придержал коня.

— Хакон.

— Государь.

— Поравняйся.

Варяг без лишних слов подъехал ближе.

Ансель оказался достаточно близко, чтобы слышать разговор.

— Ты ведь видел эти земли раньше?

— Несколько раз.

Боэмунд кивнул.

— Тогда скажи… если бы ты защищал Антиохию и узнал, что треть нашей армии ушла за провиантом, как бы ты поступил?

Хакон даже не задумался.

— Напал бы.

Боэмунд посмотрел на него с заметным интересом.

— Почему?

— Потому что лагерь остался слабее обычного. У людей меньше конницы. Они разделены. Пока основные силы далеко, гарнизон может ударить быстро и сразу отойти за стены.

Несколько мгновений Боэмунд молчал.

Потом едва заметно усмехнулся.

— Именно этого я и опасался.

Роберт Фландрский, до этого внимательно слушавший разговор, повернулся к Хакону.

— Значит, ты считаешь, что они рискнут?

— Если комендант не глупец.

— А если глупец?

На лице варяга впервые появилась легкая улыбка.

— Тогда он не удержал бы Антиохию столько месяцев.

Боэмунд коротко рассмеялся.

Не громко.

Скорее с уважением.

— Ты начинаешь мне нравиться, северянин.

Хакон ничего не ответил.

Лишь слегка наклонил голову.

Ансель все это время внимательно наблюдал за Боэмундом.

Его удивляло не то, какие вопросы задавал князь Таранто, а то, как он их задавал.

Боэмунд никогда не спорил сразу.

Не пытался показать, что знает больше остальных.

Он словно позволял собеседнику самому прийти к нужному выводу.

Даже сейчас он мог просто приказать ускорить марш, опасаясь вылазки из города. Но вместо этого заставил Хакона вслух произнести именно те слова, которые хотел услышать Роберт Фландрский.

И тот сразу понял опасность.

«Странный человек…» — подумал Ансель.

«Он убеждает, почти ничего не утверждая.»

Ближе к вечеру колонна поднялась на очередной холм.

Боэмунд остановил коня.

Перед ними, в серой дымке зимнего воздуха, показались десятки белых шатров.

Осадный лагерь.

Но над ним поднимались сразу несколько густых столбов черного дыма.

Боэмунд перестал улыбаться.

— Поздно…

Тихо произнес он.

И, пришпорив коня, первым сорвался вниз по дороге.

Остальные последовали за ним, еще не зная, что произошло в лагере за время их отсутствия.

Часть III. Дым над лагерем

Есть дым, который пахнет деревом. Есть дым, который пахнет городом. Но запах собственного сожжённого лагеря невозможно спутать ни с чем. Его помнишь до самой смерти.

— Из записок Анселя де Нантеса

Чем ближе колонна подходила к осадному лагерю, тем сильнее чувствовался запах гари.

Сначала Ансель решил, что ветер просто несет дым от многочисленных костров, которыми крестоносцы спасались от зимней сырости. Но вскоре стало ясно — горело не только сырое дерево.

В воздухе стоял тяжелый запах паленой кожи, мокрой шерсти и обугленного дерева.

Боэмунд пришпорил коня.

Всадники почти перешли в галоп.

Когда они поднялись на последний холм, лагерь открылся перед ними целиком.

Ансель невольно задержал дыхание.

Несколько десятков шатров превратились в обгоревшие остовы.

Возле рва еще дымились повозки.

По всему лагерю сновали люди с ведрами, засыпая последние очаги огня влажной землей.

Возле походной часовни монахи уже складывали тела погибших.

Казалось, сама осада воспользовалась отсутствием части армии.

У въезда в лагерь Боэмунда встретил Танкред.

Его кольчуга была покрыта копотью, а на левом рукаве темнела свежая кровь.

— Вы вовремя.

Боэмунд молча посмотрел на лагерь.

— Насколько плохо?

— Хуже, чем могло быть.

Но лучше, чем рассчитывали турки.

Танкред коротко рассказал, что произошло.

Едва разведчики донесли гарнизону о выходе большого отряда за продовольствием, Яги-Сиян приказал открыть ворота. Несколько сотен всадников и пехотинцев ударили по ближайшим участкам осадного лагеря. Их целью были не люди, а запасы, осадные сооружения и лошади.

Несколько башен, которые крестоносцы начали собирать для будущего штурма, были сожжены.

Погибли десятки людей.

Часть скота угнали обратно в город.

Лишь своевременный подход резервов заставил гарнизон отступить за стены.

Боэмунд слушал молча.

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Потери?

Танкред назвал число.

Ансель заметил, как Роберт Фландрский тихо выругался.

Боэмунд лишь кивнул.

— А город?

— Не пострадал.

— Значит…

Он перевел взгляд на стены Антиохии.

— Они добились именно того, чего хотели.

Хакон, до этого молчавший, негромко произнес:

— Они проверяли нас.

Боэмунд посмотрел на него.

— Нет.

— Они уже знают.

— Что знают?

— Что мы начинаем голодать.

Повисла тяжелая тишина.

Даже Роберт Фландрский ничего не ответил.

Боэмунд медленно снял перчатку и провел ладонью по мокрой гриве коня.

— Сегодня они сожгли дерево.

Завтра будут жечь людей.

И снова наступило молчание.

Добычу, ради которой погибло столько людей, начали распределять еще до наступления темноты.

Никто не спорил.

Никто не пытался получить больше своей доли.

Каждый слишком хорошо понимал цену этих нескольких мешков зерна.

Когда очередь дошла до нормандцев Роберта Куртгёза, Ансель с горечью смотрел, как интенданты делят муку.

Мешок.

Еще один.

Потом третий.

Каждая доля становилась все меньше.

Дрого тихо присвистнул.

— И ради этого…

Он не закончил.

Не нужно было.

Все понимали.

Жофруа осторожно опустился на бревно, придерживая перевязанный бок.

— Через неделю мы опять пойдем за хлебом.

Хакон покачал головой.

— Нет.

Все посмотрели на него.

— Почему?

Варяг поднял взгляд на стены Антиохии.

— Потому что теперь они будут ждать.

Ансель тоже посмотрел туда.

На крепостных башнях уже зажигались первые огни.

Ему вдруг показалось, что весь огромный город наблюдает за лагерем.

Не со страхом.

С терпением.

Словно его защитники знали то, чего пока еще не понимали сами крестоносцы.

И впервые за все время осады Ансель поймал себя на мысли, что, возможно, стены Антиохии не нужно брать штурмом.

Достаточно лишь дождаться, пока голод сделает свое дело.

Но не с городом.

А с теми, кто его осаждал.

Часть IV. Дни, похожие друг на друга

Самое страшное в долгом несчастье — не боль. К боли человек привыкает. Самое страшное — день, когда он перестает замечать, что несчастье стало его обычной жизнью.

— Из записок Анселя де Нантеса

Следующие недели почти стерлись из моей памяти. Если бы кто-нибудь спросил меня, сколько дней прошло после нашего возвращения, я бы не смог ответить. Время перестало делиться на недели и праздники. Оно измерялось количеством оставшегося хлеба, числом умерших за ночь и длиной очереди у походной кухни. Казалось, сама зима решила осадить нас вместе с Антиохией.

Каждое утро было похоже на предыдущее. Над лагерем висело низкое серое небо, ветер тянул с гор холодную сырость, а с крепостных стен доносились звуки мусульманских рожков, возвещавших очередную смену караула. Турки по-прежнему внимательно следили за каждым нашим движением, но больше не спешили покидать город. Они словно поняли то, что постепенно начинали понимать и мы: теперь главным союзником Антиохии были не ее стены и не мечи защитников, а голод.

Сначала уменьшились порции. Потом исчез белый хлеб. Следом закончилась хорошая мука, и повара начали подмешивать в тесто ячмень, овес и все, что еще удавалось найти в опустевших обозах. Через несколько дней и это стало роскошью. В больших котлах все чаще кипела мутная вода, в которой плавало несколько пригоршней зерна. Никто больше не жаловался. Жалобы исчезают тогда, когда человек понимает, что отвечать на них все равно нечем.

Постепенно лагерь начал поедать сам себя. Сначала зарезали старых мулов, потом ослов, за ними пришла очередь лошадей, уже не способных носить всадников. Для нормандского рыцаря конь был почти таким же товарищем, как оруженосец или брат по оружию, и многие долго не могли заставить себя прикоснуться к этому мясу. Но голод — терпеливый учитель. Он быстро избавляет человека от любых предрассудков. Через несколько дней уже никто не отворачивался от котла.

Самым страшным оказалось не отсутствие еды, а то, как быстро человек привыкает к несчастью. Еще месяц назад смерть каждого воина становилась событием для всего лагеря. Теперь монахи каждое утро обходили шатры с деревянными носилками, и почти никогда не возвращались обратно с пустыми руками. Кто-то умирал от ран, кто-то от лихорадки, кого-то просто находили холодным после очередной дождливой ночи. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что перестал считать умерших. Их стало слишком много, чтобы помнить каждого.

Даже разговоры у костров изменились. Прежде люди спорили о будущем штурме, строили догадки, кому достанутся богатства Антиохии, вспоминали родные земли и смеялись над неудачами товарищей. Теперь костры чаще всего окружала тишина. Люди сидели, протянув руки к слабому огню, и молча смотрели на угли. Казалось, каждый думал об одном и том же, но никто не решался произнести свои мысли вслух. Стоило кому-нибудь заговорить о доме, как разговор быстро угасал. Дом становился слишком далеким, чтобы о нем можно было говорить спокойно.

Даже Жофруа перестал быть прежним. Он по-прежнему уверял всех, что рана в боку — пустяк, смеялся над собственной неуклюжестью и каждый раз обещал, что уже через несколько дней снова сможет сесть на коня без посторонней помощи. Но смех его становился все тише. Иногда по вечерам его начинал бить озноб, несмотря на жаркий костер, а утром он выглядел еще бледнее, чем накануне. Никто не придавал этому большого значения. После стольких месяцев осады кашель, слабость и лихорадка стали обычными спутниками лагерной жизни.

Лишь Хакон, казалось, оставался прежним. Варяг редко говорил о войне. Вместо этого он рассказывал о северных морях, где лед весной трещит громче грома, о Новгороде, где зимой можно пройти по реке, не замочив сапог, или о Константинополе, где даже зимой рынки ломятся от фруктов и рыбы. Тогда я еще думал, что он просто любит рассказывать истории. Лишь много лет спустя понял: он делал это вовсе не ради нас. Он пытался сохранить в людях память о мире, в котором существовало что-то кроме голода, холода и смерти. И, пожалуй, это удавалось ему лучше любого священника.

Так проходил день за днем. Антиохия по-прежнему возвышалась над нами такой же неприступной, как в первый день осады, но теперь мне все чаще казалось, что настоящая крепость находится не за ее стенами, а внутри каждого из нас. Туркам оставалось лишь ждать, пока эта крепость начнет рушиться сама.

Часть V. Ушедшие ночью

Люди редко теряют доверие сразу. Обычно оно уходит ночью, тихо, как уходят хорошие друзья, не желающие будить хозяина.

— Из записок Анселя де Нантеса

Слухи всегда появляются раньше рассвета. Никто уже не мог бы сказать, кто первым произнес эти слова, но к тому времени, когда Ансель выбрался из шатра, возле соседних костров уже негромко переговаривались о том, что ромеи уходят. Сначала он лишь усмехнулся. За долгие месяцы осады лагерь успел пережить десятки подобных историй. То уверяли, что к Антиохии уже движется огромная армия императора Алексея, то рассказывали, будто сельджукский султан умер и его эмиры начали войну между собой, то клялись, что египетские Фатимиды готовы выступить союзниками крестоносцев. Подобные слухи жили один-два дня, а затем исчезали так же бесследно, как появлялись. Никто давно не принимал их всерьез.

Однако в этот раз все оказалось иначе. К полудню разговоры не стихли, а, напротив, стали звучать все увереннее. Кто-то видел, как еще затемно из византийского лагеря выезжали повозки. Другие утверждали, что ночью слышали шум множества копыт на дороге к мосту. Третьи уверяли, будто ромеи снимали шатры при свете факелов, стараясь не привлекать внимания. Пока это были лишь обрывки чужих наблюдений, но они удивительно хорошо складывались в одну картину. И главное — никто с самого утра не видел самого Татикия.

Любопытство взяло верх. Ансель вместе с Дрого и Жофруа направился к лагерю византийцев. Дорога заняла совсем немного времени, но еще издали стало ясно, что слухи возникли не на пустом месте. Там, где совсем недавно стояли аккуратные ряды палаток, паслись кони и дымили походные кухни, теперь ветер свободно гулял между пустыми площадками. Землю покрывали темные круги от давно погасших костров, валялись сломанные колья, обрывки веревок и клочья соломы, которые никто уже не собирался убирать. Все выглядело так, словно люди покинули лагерь не в панике, а спокойно и обстоятельно, забрав с собой все, что представляло хоть какую-нибудь ценность.

— Значит… это правда, — негромко произнес Дрого.

Жофруа долго осматривал пустое место, после чего медленно покачал головой.

— Нет… так не бегут.

Ансель понимал, что тот имеет в виду. Если бы ромеи спасались от внезапной опасности, здесь непременно остались бы повозки, брошенное имущество, уставшие животные или хотя бы разбросанное оружие. Но ничего подобного не было. Все выглядело слишком аккуратно. Это был не побег. Это был заранее подготовленный уход.

Неподалеку они заметили франкского сержанта, который о чем-то спорил с двумя пехотинцами. Ансель подошел ближе и спросил, известно ли тому, что произошло.

— Если бы знали… — устало ответил сержант. — Одни говорят, что Татикия вызвал император. Другие уверяют, будто он испугался Кербоги. Третьи вообще считают, что ромеи никогда и не собирались оставаться здесь до конца.

— А сам ты что думаешь?

Сержант некоторое время молчал, глядя на пустой лагерь. Затем тяжело вздохнул и тихо сказал:

— Думаю, уходить раньше союзников — дурная привычка.

Ансель ничего не ответил. Он еще не знал, прав ли этот человек, но понял другое. Именно так теперь начнет рассуждать весь лагерь. Когда нет объяснений, люди сами придумывают их, и чаще всего эти объяснения оказываются гораздо страшнее правды.

К вечеру слух окончательно превратился в свершившийся факт. Татикий действительно покинул осаду вместе с большей частью своего отряда. Никаких объявлений не последовало, никаких писем князьям не передали, никто из франкских вождей не получил официального объяснения причин. Византийцы просто исчезли, словно их никогда здесь и не было. По лагерю медленно расползалось тяжелое чувство растерянности. Одни пожимали плечами, другие начинали сердиться, третьи уже открыто говорили о предательстве, хотя никто еще не знал, что произошло на самом деле.

Когда начало смеркаться, к костру Роберта Куртгёза подошел оруженосец и, поклонившись, негромко произнес:

— Государь желает видеть Хакона.

Варяг спокойно поднялся на ноги. На его лице не было ни удивления, ни тревоги. Казалось, он ожидал этого приглашения с той самой минуты, как по лагерю поползли первые слухи. Ансель проводил его взглядом, ощущая, что вместе с уходом ромеев осада Антиохии незаметно вступила в новую, гораздо более опасную стадию.

Часть VI. Совет князей

Я прожил долгую жизнь и видел немало великих полководцев. Но самыми опасными всегда оказывались те, кто умел выигрывать сражения, еще не обнажив меч.

— Из записок Анселя де Нантеса

К вечеру по лагерю разошлось известие, что князья собираются на совет. Подобные собрания давно перестали быть редкостью, однако в этот раз чувствовалось особое напряжение. Весть об уходе Татикия успела облететь весь лагерь, и каждый понимал, что молчать дальше уже невозможно.

Ансель, как и прежде, сопровождал Роберта Куртгёза и остановился вместе с другими оруженосцами возле входа в большой шатер. Полотнище было приоткрыто, поэтому голоса собравшихся слышались достаточно отчетливо.

Первым заговорил Раймунд Тулузский.

— Возможно, у Татикия были причины.

— Возможно, — спокойно согласился Роберт Фландрский. — Но почему он не сообщил о них союзникам?

Ответа не последовало.

Слово взял Стефан Блуаский.

— Если император действительно вызывает своего полководца, он обязан подчиниться.

— Тогда тем более следовало предупредить нас, — возразил кто-то из баронов.

Несколько голосов поддержали его.

Разговор постепенно становился все громче. Одни пытались найти поступку ромея разумное объяснение, другие уже открыто выражали недовольство, однако никто не решался произнести слово, которое явно вертелось у всех на языке.

Все это время Боэмунд молчал.

Он сидел немного в стороне, положив обе руки на навершие меча, и внимательно слушал каждого выступавшего. Ни разу не перебил, ни разу не попытался навязать свое мнение. Казалось, происходящее вовсе его не касается.

Именно поэтому, когда наконец заговорил он, в шатре сразу стало тихо.

— Господа…

Боэмунд говорил негромко.

Так негромко, что собравшимся поневоле пришлось прислушаться.

— Мне неизвестно, по какой причине Татикий покинул лагерь.

Он сделал короткую паузу.

— Возможно, его действительно вызвал император.

Никто не возразил.

— Возможно, он отправился за подкреплением.

Несколько человек согласно кивнули.

— Возможно… существует еще какая-то причина, которой мы пока не знаем.

Боэмунд неторопливо перевел взгляд на каждого из присутствующих.

— Но есть вещи, которые мы знаем наверняка.

Теперь в шатре не было слышно ничего, кроме потрескивания жаровни.

— Мы знаем, что ромеи ушли ночью.

— Мы знаем, что нас никто не предупредил.

— Мы знаем, что осаждающая армия лишилась части своих сил.

— Мы знаем, что Кербога уже собирает войско.

— И мы знаем, что в лагере почти не осталось хлеба.

Он не повышал голос.

Не жестикулировал.

Он лишь перечислял факты.

Каждый следующий звучал тяжелее предыдущего.

Боэмунд сделал еще одну паузу.

Достаточно длинную, чтобы собравшиеся сами мысленно сложили все сказанное воедино.

И только после этого спокойно произнес:

— Если все это не является предательством…

Он снова замолчал.

В шатре стояла такая тишина, что Анселю показалось, будто слышно, как за стенами шумит ветер.

— …то внешне оно выглядит точно так же.

Он сел.

И больше не сказал ни слова.

Несколько мгновений никто не решался нарушить молчание.

Первым не выдержал один из северофранцузских баронов.

— Это и есть предательство.

— Император нас бросил, — поддержал другой.

— Нас просто использовали.

— Пока мы умирали под этими стенами…

Голоса становились все громче.

Теперь слово «предательство» звучало снова и снова, но уже не из уст Боэмунда.

Он лишь молча наблюдал за происходящим.

Ансель перевел взгляд на Роберта Куртгёза.

Герцог ничего не говорил.

Он сидел, задумчиво глядя на огонь жаровни, словно пытался отделить услышанные факты от тех выводов, которые из них только что сделали остальные.

Именно тогда Ансель впервые понял, что существуют люди, побеждающие не только мечом.

Одни выигрывают сражения.

Другие — разговоры.

Боэмунд умел делать и то, и другое.

Часть VII. Пурпур

Верность человеку заканчивается вместе с его приказом. Верность собственному слову заканчивается только вместе с жизнью.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Когда оруженосец Роберта Куртгёза передал приказ явиться в герцогский шатер, Хакон лишь молча кивнул. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно он ожидал этого разговора с той самой минуты, как узнал об уходе Татикия.

Ансель уже поднялся было следом, но варяг неожиданно свернул не к шатру герцога, а к своему небольшому навесу, стоявшему чуть в стороне от нормандского лагеря.

Он долго молчал. Не торопясь снял меч, прислонил его к седлу, затем расстегнул тяжелую застежку на плече. Пурпурная ткань медленно соскользнула с его кольчуги.

Ансель видел этот плащ сотни раз.

Он давно перестал замечать его.

Пурпур был частью самого Хакона, так же как меч, борода или широкий северный плащ из овчины, который тот надевал по ночам.

Но сейчас варяг держал его в руках так осторожно, словно это было не сукно, а святыня.

Он тщательно расправил каждую складку, стряхнул приставшую дорожную пыль, затем аккуратно сложил плащ в несколько раз и бережно убрал в кожаную поклажу. После этого плотно затянул ремни и лишь тогда снова поднялся.

На его плечах теперь осталась простая шерстяная накидка, ничем не отличавшаяся от тех, какие носили десятки других воинов.

Ансель не выдержал.

— Почему?

Хакон посмотрел на него спокойно.

— Потому что сейчас меня будет слушать не император.

Он ненадолго замолчал.

— И судить тоже.

Несколько мгновений Ансель пытался понять смысл этих слов.

— Но ты ведь все еще служишь василевсу.

— Служу.

— Тогда зачем…

Варяг едва заметно улыбнулся.

— Пурпур принадлежит не мне.

Он коснулся ладонью поклажи, куда только что убрал плащ.

— Он принадлежит тому, кто его пожаловал.

Ансель молчал.

Хакон продолжил уже тише:

— Если я войду в шатер Роберта в этом плаще, говорить с ним будет не Хакон Короткобородый.

Он выдержал короткую паузу.

— Перед ним окажется вся Ромейская империя.

Варяг застегнул простой дорожный плащ.

— А сегодня это никому не поможет.

Он поднял меч, привычным движением повесил его на пояс и неторопливо направился к шатру герцога.

Ансель смотрел ему вслед и вдруг понял, что впервые с момента знакомства Хакон выглядел не византийским посланником, не варяжским офицером и не человеком императора.

Он выглядел просто воином.

Тем самым, с которым они делили хлеб, холод и опасность все эти долгие месяцы.

Когда варяг остановился у входа, стражник молча приподнял полог шатра.

Изнутри донесся голос Роберта Куртгёза:

— Входи, Хакон.

Варяг переступил через порог шатра и остановился. Роберт Куртгёз сидел за простым походным столом, на котором лежали карта Сирии, несколько свитков и деревянная чаша с уже остывшим вином. Кроме герцога в шатре никого не было. Роберт поднял голову, внимательно посмотрел на гостя и почти сразу заметил отсутствие пурпурного плаща.

— Значит, я не ошибся.

Хакон вопросительно посмотрел на него.

— Ты оставил пурпур.

— Оставил.

— Почему?

Варяг некоторое время молчал, словно заранее понимал, что этот вопрос прозвучит первым.

— Потому что сегодня ты хотел видеть Хакона, а не человека императора.

Роберт несколько секунд изучал его лицо, затем медленно кивнул.

— Да. Именно так.

Он указал рукой на скамью.

— Садись. Мне не нужен пленник и не нужен обвиняемый. Мне нужен человек, который способен сказать правду, даже если она ему самому не нравится.

Хакон сел напротив. Несколько мгновений оба молчали. За стенами шатра шумел лагерь, где еще продолжали обсуждать уход ромеев, но здесь этот шум казался далеким и почти несуществующим.

— Я не стану спрашивать тебя, почему ушел Татикий, — наконец сказал Роберт. — Если ты знаешь ответ, ты не сможешь его открыть. Если не знаешь, вопрос бессмысленен. Меня интересует другое. Почему остался ты?

Хакон не отвел взгляда.

— Потому что мой приказ остается прежним.

— Разве?

— Да.

— Насколько мне известно, ты подчинялся Татикию.

— Подчинялся.

— А он ушел.

— Ушел.

Роберт слегка наклонился вперед.

— Тогда почему ты все еще здесь?

Варяг медленно сложил ладони на коленях.

— Потому что Татикий никогда не был тем человеком, которому я приносил присягу. Я служу не ему. Я служу василевсу. Когда мы покидали Константинополь, император поручил мне сопровождать франкское войско, наблюдать за походом, помогать там, где смогу, и возвращаться с донесениями. Этот приказ никто не отменял. Татикий мог распоряжаться моим мечом, пока оставался командующим. Но изменить волю императора он не мог.

Роберт долго молчал, переваривая услышанное.

— Если бы он приказал тебе идти следом?

— Я бы подчинился.

— Но он не приказал.

— Нет.

— Почему?

Хакон едва заметно покачал головой.

— Не знаю. Возможно, считал, что я еще понадоблюсь здесь. Возможно, просто забыл обо мне. Возможно, не захотел лишать императора глаз и ушей среди франков. Любой из этих ответов может оказаться верным. Любой — ложным. Я не стану гадать там, где не располагаю знанием.

Роберт неожиданно усмехнулся.

— Хорошая привычка. Жаль, что она редко встречается среди князей.

Хакон позволил себе слабую улыбку.

— Среди людей вообще.

Герцог поднял чашу, сделал небольшой глоток и снова поставил ее на стол.

— Сегодня на совете Боэмунд говорил очень убедительно.

— Он всегда говорит убедительно.

— Ты давно его знаешь?

— Достаточно, чтобы научиться его опасаться.

Роберт заинтересованно поднял брови.

— Даже так?

— Особенно так.

Хакон говорил спокойно, словно обсуждал погоду.

— Большинство людей считают опасным того, кто хорошо владеет мечом. Это ошибка. Хорошего воина можно убить, можно обмануть, можно окружить. Гораздо опаснее человек, который умеет заставить других добровольно думать так, как выгодно ему.

Роберт ничего не сказал.

— Сегодня Боэмунд почти не говорил о Татикии. Ты заметил?

— Заметил.

— Он говорил о ночи. О пустом лагере. О голоде. О Кербоге. О том, что мы видели собственными глазами. Он перечислял только то, с чем никто не мог спорить. А потом остановился.

— Чтобы остальные сами договорили за него.

— Именно.

Хакон впервые за весь разговор тяжело вздохнул.

— Когда человек сам приходит к выводу, ему уже невозможно доказать, что этот вывод подсказал кто-то другой. Он будет считать его собственной мыслью. Это самая опасная победа, какую только можно одержать.

Роберт медленно провел пальцем по краю чаши.

— Ты боишься Боэмунда?

— Нет.

— Тогда почему называешь его опасным?

Варяг впервые отвел взгляд. Он смотрел не на герцога, а на огонь жаровни.

— Потому что сегодня он выиграл битву, которой никто не заметил.

— Какую?

— Битву за доверие.

Он немного помолчал и продолжил уже почти шепотом:

— До сегодняшнего дня франки еще могли считать Византию союзником. Теперь большинство будет видеть в ней предателя. И изменил это не уход Татикия. Люди забывают события. Они запоминают того, кто сумел их объяснить.

Роберт долго сидел молча. Затем медленно кивнул.

— Теперь я понимаю, почему ты снял пурпурный плащ.

Хакон поднял глаза.

— Если бы я пришел в нем, ты услышал бы оправдания Византии. А я хотел, чтобы ты услышал Хакона.

Роберт встал из-за стола, подошел к варягу и впервые за весь разговор положил руку ему на плечо.

— Сегодня ты говорил не как ромей.

Хакон покачал головой.

— Нет. Сегодня я говорил как человек, который очень не хочет, чтобы союзники стали врагами.

Роберт тяжело вздохнул.

— Боюсь… для этого ты опоздал.

Глава 23. Цена победы

Часть I. Тень Кербоги

Иногда враг приходит слишком поздно, чтобы спасти друзей, и слишком рано, чтобы позволить победителям насладиться своей победой. Тогда мне казалось, что Кербога идет освобождать Антиохию. Лишь спустя годы я понял: он шел уничтожить нас.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Весна наконец пришла и в Сирию. После долгих месяцев дождей и зимней сырости окрестные холмы вновь покрылись молодой травой, миндальные деревья зацвели, а воздух наполнился запахом влажной земли. Казалось, сама природа пыталась забыть о том, что совсем недавно здесь гремели осадные машины, умирали люди и неделями не смолкали крики раненых. Только наш лагерь оставался прежним. Весна обходила его стороной. Голод не замечает времени года.

После ухода Татикия жизнь словно остановилась. Мы по-прежнему занимали свои позиции, по-прежнему стерегли башни и ворота, по-прежнему смотрели на неприступные стены Антиохии, но исчезло главное — уверенность, что все это когда-нибудь закончится. Каждый новый день был похож на предыдущий. По утрам хоронили умерших, днем искали хоть какую-нибудь пищу, вечером чинили оружие, которое становилось ненужной роскошью для человека, давно не державшего в руках куска хлеба.

Жофруа почти перестал выходить из шатра. Рана, полученная во время злополучного похода за продовольствием, сначала казалась пустяком. Он и сам смеялся, уверяя, что любой нормандский мальчишка получал синяки похуже. Но смех закончился быстро. Кожа вокруг пореза почернела, поднялся жар, и даже цирюльники уже не скрывали тревоги. Иногда ему становилось легче, и тогда он упрямо пытался подняться на ноги, но к вечеру снова валился на солому, дрожа от лихорадки. Дрого почти каждую ночь сидел рядом с ним, хотя оба делали вид, будто просто разговаривают о доме.

Роберт Куртгёз старался не показывать отчаяния. Каждый день он объезжал лагерь, беседовал с десятниками, проверял дозоры и неизменно находил для каждого несколько спокойных слов. Лишь теперь, много лет спустя, я понял, насколько тяжело было нашим князьям. Они уже не командовали походом — они удерживали от распада целый мир, в котором тысячи вооруженных людей жили на последней надежде.

Лишь один человек, казалось, не смотрел на стены Антиохии вовсе.

Хакон.

Если раньше варяг внимательно наблюдал за городом, теперь он все чаще поднимался на ближайший холм и часами всматривался на восток. Иногда он стоял неподвижно до самого заката, прикрыв ладонью глаза от солнца. Его интересовали не башни, не дозоры и не вылазки гарнизона. Он ждал чего-то другого.

— Что ты там ищешь? — однажды спросил я, поднимаясь к нему.

Он не сразу ответил.

— Пыль.

Я невольно усмехнулся.

— Пыль? Здесь ее хватает.

— Не такую.

Только тогда он перевел взгляд на меня.

— Большая армия всегда видна раньше, чем появляются ее знамена. Сначала приходит пыль. Потом слухи. И только потом — люди.

Я запомнил эти слова. Через несколько недель они перестали быть просто словами.

В то самое время, когда мы еще надеялись продержаться до нового каравана или очередной удачной вылазки, далеко на востоке другой человек уже принимал решение, от которого зависела судьба всего похода.

Кербога, атабек Мосула, стоял под стенами Эдессы.

Город, недавно захваченный Балдуином Булонским, держался из последних сил. Несколько эмиров убеждали продолжать осаду. Франкский гарнизон был невелик, стены уже начали разрушаться под ударами осадных машин, и многие считали, что падение Эдессы — вопрос нескольких дней.

Кербога выслушал каждого.

Потом подошел к карте, расстеленной прямо на ковре, и медленно положил ладонь на Антиохию.

— Этот город никуда не уйдет, — спокойно произнес он. — И Эдесса тоже.

Один из эмиров осторожно возразил:

— Но франки уже заперты под Антиохией. Они сами погибнут от голода.

Атабек покачал головой.

— Голод может убить человека. Но он же способен сделать его безумным. Загнанный зверь опаснее сытого.

Он провел рукой по дороге, ведущей к Антиохии.

— Пока мы стоим здесь, они еще надеются. Если же мы придем раньше, чем город падет окончательно, мы уничтожим не крепость, а все франкское войско.

Он сделал короткую паузу.

— А когда их войско перестанет существовать…

Кербога вновь посмотрел на стены Эдессы.

— …этот город сам откроет ворота.

Никто больше не спорил.

На следующее утро лагерь пришел в движение.

Тысячи людей начали сворачивать шатры. Верблюды опускались на колени под тяжестью поклажи. Кузнецы гасили горны. Осадные машины, которые еще вчера били по стенам Эдессы, остались стоять неподвижно, словно забытые игрушки великана.

Армия Кербоги повернула на запад.

Навстречу Антиохии.

И навстречу нам.

Часть II. Человек на башне

Крепости редко бывают неприступными. Камень можно расколоть, ворота — сжечь, гарнизон — изморить голодом. Но чаще всего город погибает не тогда, когда рушится стена, а тогда, когда один человек внутри нее решает, что больше ничем ей не обязан.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

В конце мая в лагере стало известно, что Боэмунд нашел способ взять Антиохию. Слух появился внезапно, как появляются почти все великие слухи: сперва его произнес шепотом кто-то из слуг, затем повторил оруженосец, не называя источника, после чего к вечеру о нем уже спорили у каждого костра. Одни говорили, будто норманнский князь подкупил начальника городской стражи, другие уверяли, что христиане Антиохии готовы поднять восстание, третьи рассказывали о тайном подземном ходе, проложенном еще римлянами и забытом со времен первых императоров. Чем меньше мы знали, тем подробнее становились рассказы. Люди, еще утром не имевшие сил подняться с подстилки, к ночи уже обсуждали, кому достанется дворец Яги-Сияна и сколько золота хранится в подвалах цитадели.

Роберт Куртгёз не верил слухам, пока Боэмунд сам не пришел в его шатер. Он явился после заката, без свиты, в запыленном плаще и с тем спокойным выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда остальные еще не понимали, что решение уже принято. Внутри находились Роберт, Дрого, я и Хакон. Жофруа лежал за занавесью; лихорадка отпустила его на несколько часов, но он был слишком слаб, чтобы подняться. Боэмунд коротко взглянул в ту сторону, затем сел напротив герцога и положил руки на колени.

— У меня есть человек в городе, — сказал он.

Роберт подождал продолжения.

— Какой человек?

— Армянин. Зовут Фирузом. Он командует двумя башнями на южном участке стены.

— Командует или служит там?

— Для нашей цели разница невелика.

Хакон стоял у входа, прислонившись плечом к деревянному столбу. Пурпурного плаща на нем больше не было. Он оставил его в шатре Роберта после их последнего разговора и с тех пор носил только темную шерстяную накидку, такую же, как у большинства воинов. Без императорского цвета он казался ниже и старше, хотя взгляд его оставался прежним.

— Почему он хочет помочь? — спросил варяг.

Боэмунд повернул к нему голову.

— Потому что ненавидит Яги-Сияна.

— Это причина желать ему смерти, но не обязательно причина доверить город чужому войску.

— Еще он боится.

— Кого?

— Всех.

Боэмунд произнес это без усмешки, словно страх был такой же понятной мерой человека, как рост или вес. Фируз, объяснил он, был христианином, но служил мусульманскому правителю. Яги-Сиян доверял ему достаточно, чтобы поручить башни, однако не настолько, чтобы забыть о его вере. Несколько недель назад правитель заподозрил Фируза в том, что тот скрывает продовольствие, отнял часть имущества и приказал выпороть нескольких его слуг. По словам Боэмунда, это унижение оказалось последним камнем на чаше весов.

— И он готов открыть ворота? — спросил Роберт.

— Не ворота. Одну башню.

— Этого мало.

— Если на стене окажутся наши люди, они откроют соседний проход. Остальное сделает войско.

Роберт долго смотрел на него. В шатре было душно, хотя ночь уже опустилась на лагерь. Где-то за полотнищем кашлял Жофруа, и этот сухой, слабый звук странно мешал разговору о взятии одного из величайших городов Востока.

— Чего хочет твой армянин?

— Золота. Защиты. Земли после победы.

— И ты обещал ему все три?

— Я обещал, что он получит больше, чем имеет сейчас.

Хакон едва заметно усмехнулся.

— Ты снова не солгал.

Боэмунд посмотрел на него без раздражения.

— Ложь полезна лишь до тех пор, пока ее не проверили. Обещание можно исполнить множеством способов.

Роберт опустил взгляд на стол. Перед ним лежал кусок пергамента с грубо начертанной стеной Антиохии. Я видел на нем реку, гору Сильпий, ворота и множество башен, которые за месяцы осады стали для нас почти знакомыми. Боэмунд указал на юго-западный участок, где стены поднимались по склону и терялись среди камней.

— Здесь. Фируз дежурит на башне Двух Сестер. Подойти можно со стороны оврага. Ночью дозоры почти не видят подножия стены.

— Почти? — переспросил Роберт.

— Если бы они ничего не видели, город давно был бы нашим.

Он говорил ровно, но я уже понял, что план существовал не первый день. Наверняка Боэмунд неделями обменивался посланиями с человеком на башне, проверял его, торговался, заставлял ждать и снова обещал. Возможно, именно поэтому в последние недели он так часто исчезал из лагеря, объясняя свои отлучки осмотром постов. Боэмунд редко делился замыслом до тех пор, пока не убеждался, что остальным остается лишь принять его.

— Ты говорил с другими князьями? — спросил Роберт.

— Говорил.

— И что они ответили?

— Что Антиохия должна принадлежать тому, кто ее возьмет.

Роберт поднял глаза.

— Они действительно так сказали?

— Не все и не одинаковыми словами. Но никто не возразил достаточно громко.

В этом и заключалась цена помощи Боэмунда. Еще до того, как первый человек коснулся лестницы, Антиохия уже стала предметом спора. Каждый князь понимал: без тайного союзника город, вероятно, не взять; каждый также понимал, что норманн не собирается отдавать плод своей хитрости императору или союзникам. Боэмунд не требовал короны и не произносил слова «княжество». Он лишь просил признать очевидное: город должен достаться тому, кто откроет его ворота. Остальное другие додумывали сами.

— Раймунд согласился? — спросил Роберт.

— Раймунд не согласился ни с чем. Но и уходить от стен не собирается.

— А Готфрид?

— Сказал, что сперва надо взять город, а потом делить его.

— Разумно.

— Нет, — спокойно возразил Боэмунд. — Просто удобно.

Роберт еще несколько мгновений изучал карту, затем провел пальцем вдоль стены.

— Сколько людей ты хочешь взять?

— Не больше шестидесяти. Чем больше отряд, тем больше шума. Первыми пойдут мои норманны. Мне нужны несколько ваших людей, умеющих держать язык за зубами и не падающих с высоты.

Дрого сразу выпрямился. Я тоже понял, зачем Боэмунд пришел именно сюда.

— Я дам тебе десяток, — сказал Роберт.

— Пятнадцать.

— Двенадцать.

— Хорошо.

Герцог взглянул на нас.

— Дрого поведет людей.

За занавесью послышалось движение. Жофруа, должно быть, услышал слова Роберта и попытался подняться. Дрого быстро шагнул к нему, но больной уже откинул ткань. Лицо его осунулось, щеки покрывала нездоровая краснота, губы потрескались. Он держался одной рукой за столб, другой прижимал к боку грязную повязку.

— Я тоже пойду.

Никто не ответил сразу. Это молчание оскорбило его сильнее прямого отказа.

— Я десятник, — продолжил он. — Мои люди не полезут на стену без меня.

— Твои люди пойдут с Дрого, — сказал Роберт.

— Милорд…

— Ты останешься.

— Рана почти закрылась.

— Она гниет.

Жофруа побледнел. За месяцы похода Роберт научился говорить сурово, но сейчас в его голосе не было ни раздражения, ни власти — только усталость человека, который слишком часто приказывает другим жить и слишком редко способен заставить их подчиниться.

— Я могу держать меч.

— Возможно. Но ты не сможешь взобраться по лестнице.

— Тогда поставьте меня у ворот.

— Если ворота откроют, там будет достаточно людей.

Жофруа перевел взгляд на Дрого, потом на меня. Мы оба отвели глаза. Он коротко рассмеялся, и смех тут же перешел в кашель.

— Значит, вы возьмете город без меня.

— Мы еще ничего не взяли, — ответил Дрого.

— Но возьмете.

— Тогда оставим тебе лучшую часть добычи.

— Я не хочу добычу.

Он произнес это так тихо, что стало ясно: речь была не о золоте. Жофруа не хотел оставаться в шатре, пока остальные идут на дело, о котором будут рассказывать всю жизнь. Он боялся не смерти, а того, что война продолжится без него, отнимет у него место среди товарищей раньше, чем отнимет жизнь. В то время я не умел назвать это чувство. Теперь знаю: больной солдат страшится стать обузой сильнее, чем здоровый страшится стать трупом.

Роберт подошел к нему и положил ладонь на плечо.

— Ты останешься не потому, что перестал быть одним из нас. Ты останешься именно потому, что ты один из нас.

Жофруа закрыл глаза. Несколько мгновений он стоял, покачиваясь, потом позволил Дрого отвести себя обратно на подстилку. Боэмунд наблюдал за этим молча. Когда занавесь снова опустилась, он посмотрел на меня.

— А этот?

— Ансель, — ответил Роберт. — Пойдет с Дрого.

— Он умеет лазить?

— В детстве лазил по монастырским стенам, — сказал я.

Боэмунд впервые за весь разговор улыбнулся.

— Значит, Господь готовил тебя к Антиохии раньше, чем ты думал.

Мы выступили следующей ночью. О плане знали только князья, несколько рыцарей и те, кому предстояло первыми подняться на стену. Остальному войску сказали готовиться к походу. Чтобы обмануть гарнизон, лагерь начал сворачиваться еще до сумерек. Вьючных животных вывели на дорогу, знамена сняли, обозы двинулись прочь от города, и со стен это должно было выглядеть так, будто франки наконец отказались от осады. Люди ворчали, не понимая, почему после стольких месяцев им велено уходить именно теперь, но подчинились. Никто не знал, что ночью армия повернет обратно.

Дождь начался после захода солнца. Сначала редкий и теплый, затем все более сильный. Склоны под ногами стали скользкими, камни уходили из-под подошв, вода стекала по кольчугам и рукавам. Мы шли без факелов, держась друг за друга, чтобы не сорваться в овраг. Впереди двигались люди Боэмунда, за ними — наш десяток. Дрого шел первым, я сразу за ним. Меч отца бил по бедру, круглый щит я оставил в лагере, взяв только кинжал и короткий топор. На стену следовало подняться налегке; тяжелое оружие ждало нас внизу вместе с основной частью отряда.

Хакон остался с Робертом. Перед уходом он затянул ремень на моем плече и проверил ножны.

— Не смотри вниз, — сказал он.

— Я и не собирался.

— Все так говорят, пока не оказываются наверху.

— А ты часто лазил на стены?

— Нет. Я обычно входил через ворота.

Дрого фыркнул.

— Полезный совет.

— У меня есть еще один, — продолжил Хакон. — Если человек над тобой сорвется, не пытайся его поймать.

— Почему?

— Потому что тогда упадете оба.

Я подумал, что он шутит, но лицо варяга оставалось серьезным.

Теперь, шагая в темноте по мокрому склону, я снова вспомнил эти слова. Впереди почти ничего не было видно. Иногда между облаками появлялась луна, и тогда над нами вырастала черная стена, казавшаяся частью горы. Башни стояли так высоко, что приходилось запрокидывать голову. Даже зная о Фирузе, я не мог поверить, что кто-то способен добровольно впустить нас туда.

Отряд остановился в овраге. Люди прижались к камням и замерли. Сверху доносились голоса стражников, но дождь глушил слова. Боэмунд находился где-то впереди. Мы не видели его, пока из темноты не появился гонец и не передал приказ ждать.

Мы ждали долго.

По крайней мере, тогда мне так казалось. В подобных местах время перестает измеряться ударами сердца. Оно становится отдельным существом, которое нарочно движется медленнее, слушая вместе с тобой каждый звук. Вода текла за ворот кольчуги. Кто-то рядом беззвучно молился. Дрого сидел на корточках, сжав обеими руками рукоять меча. Я думал о Жофруа, лежащем в шатре, о Роберте, ждущем сигнала, и о человеке наверху, который должен был решить судьбу целого войска.

Наконец со стены блеснул огонь.

Один раз.

Погас.

Затем снова появился.

Это был знак.

Из темноты вынесли веревочную лестницу. Ее конец исчез наверху, словно сама стена проглотила его. Мы услышали тихий скрежет, потом лестница натянулась. Первый норманн перекрестился и начал подъем.

Второй пошел следом.

Потом третий.

Никто не возвращался.

Когда настала очередь Дрого, он обернулся ко мне.

— Если сорвусь, не лови.

— Уже слышал.

— Тогда запомни.

Он ухватился за мокрую веревку и полез. Я подождал, пока его сапоги исчезнут над моей головой, затем положил руку на первую перекладину.

Стена оказалась выше, чем казалась снизу.

Веревка качалась. Дождь бил в лицо. Камень был так близко, что я чувствовал его холод лбом, но иногда лестница отходила от стены, и тогда под ногами оставалась одна темнота. Я не смотрел вниз. Смотрел только на сапоги Дрого и поднимал руки, пока пальцы не начали неметь. Над головой слышалось тяжелое дыхание, шорох кольчуг и редкий стук оружия о камень. Никто не говорил.

На середине подъема лестница резко дернулась.

Кто-то наверху вскрикнул.

Тело пронеслось мимо меня, ударив плечом по веревкам. Я успел прижаться к стене. Человек падал молча, и лишь через несколько мгновений снизу донесся глухой удар.

Я не знал, кто это был.

И продолжил лезть.

Когда над головой показался край стены, чья-то рука схватила меня за запястье и рывком втащила наверх. Я упал на мокрые камни, пытаясь отдышаться. Рядом лежал мертвый стражник с перерезанным горлом. Другого держали двое норманнов, зажав ему рот. У башенной двери стоял невысокий бородатый человек в длинной темной одежде. Он дрожал так сильно, что это было видно даже при слабом свете лампы.

Фируз.

Боэмунд находился рядом с ним.

— Где остальные? — тихо спросил князь.

— В соседней башне, — ответил армянин. — Они ничего не знают.

— Ворота?

— Ниже. Но сперва надо взять лестницу и проход.

Боэмунд повернулся к нам.

— Дрого, веди своих вдоль стены. Без крика. Убейте часовых и спускайтесь к воротам.

Дрого кивнул. Мы двинулись следом, пригибаясь за зубцами. Внизу раскинулась Антиохия: темная, огромная, почти бесконечная. Между домами мерцали редкие огни. Город спал, не зная, что враг уже стоит на его стене.

Впервые за восемь месяцев я смотрел на Антиохию сверху.

И только тогда понял, что мы действительно можем ее взять.

Мы добрались до соседней башни прежде, чем часовые заметили движение. Один успел обернуться, но Дрого ударил его мечом в шею. Второй бросился к лестнице, ведущей вниз. Я догнал его у самого прохода и ударил топором между лопаток. Он вскрикнул, пошатнулся и рухнул по ступеням, увлекая за собой третьего. После этого тишина закончилась.

Снизу раздались крики.

Кто-то ударил в колокол.

По стене побежали огни.

— К воротам! — закричал Дрого.

Мы уже не скрывались. Норманны высыпали из башни, сталкивая стражников с площадки, рубя тех, кто пытался подняться по лестницам. Я почти не помню отдельных лиц. Помню только мокрый камень, свет факелов и ощущение, что все происходит слишком быстро. Один миг мы крались в темноте, в следующий — уже бежали по стене среди звона оружия.

Внизу начинал просыпаться город.

Дверь в помещение над воротами оказалась заперта. Дрого ударил плечом, но толстые доски не поддались. Мы навалились втроем. Изнутри кто-то пытался удержать засов. Тогда один из людей Боэмунда поднес факел к щели, другой всадил топор рядом с петлей. Дверь треснула. Мы ворвались внутрь.

Там было четверо стражников.

Бой продолжался не больше минуты.

Когда последний упал, Дрого отбросил меч и схватился за воротный механизм. Железная цепь не двигалась. Мы навалились вместе. Колесо заскрипело, словно город сопротивлялся до последнего. Где-то внизу застонало дерево. Створки начали расходиться.

Снаружи, за стеной, в темноте уже ждало войско.

Сначала я услышал топот.

Потом крики.

Потом тысячи голосов слились в один рев.

Франки возвращались к Антиохии.

Ворота раскрылись достаточно широко, чтобы внутрь ворвались первые всадники. Они шли под знаменем Боэмунда, а за ними двигались норманны Роберта, люди Готфрида, фламандцы, провансальцы и все те, кто еще несколько часов назад изображал отступление. Их лица блестели от дождя. Они кричали имена святых и своих князей. Кто-то упал под копытами, кто-то споткнулся о тела стражников, но поток уже невозможно было остановить.

Я стоял над воротами, тяжело дыша, и смотрел, как христианское войско заполняет улицы.

Мы взяли Антиохию.

И в тот миг ни один из нас еще не понимал, что самое страшное начнется после победы.

Часть III. Город победителей

Люди охотно вспоминают, как входили в побежденный город. Гораздо реже они рассказывают, что делали после того, как за ними закрылись ворота. Победа любит свидетелей. Ее цена предпочитает темноту.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Первые часы после открытия ворот не были похожи на победу. У победы, как я представлял ее в юности, должны были быть трубы, поднятые знамена, князья в сверкающих доспехах и священники, возносящие благодарственные молитвы. В Антиохии не было ничего подобного. Был дождь, превращавший улицы в потоки грязной воды; был рев тысяч людей, хлынувших через распахнутые ворота; были факелы, метавшиеся между домами, и колокольный звон, который сперва поднял тревогу, а затем утонул в общем грохоте. Город проснулся мгновенно и сразу понял, что уже погиб.

Мы с Дрого спустились со стены вслед за первыми отрядами. На ступенях лежали тела стражников, некоторые еще шевелились, но никто не останавливался, чтобы проверить, живы ли они. Люди Боэмунда растекались по ближайшим улицам, занимая перекрестки и лестницы, ведущие к башням. Где-то впереди гремел бой — короткий и яростный, потому что гарнизон не успевал собраться. Одни защитники пытались пробиться к цитадели на вершине горы, другие бросали оружие и скрывались в домах, третьи умирали там, где застала их тревога. Франки рубили всех, кто встречался на пути. В первые мгновения это еще можно было назвать боем. Очень скоро — уже нет.

Я увидел старика в длинной белой рубахе. Он выбежал из переулка, прижимая к груди мальчика лет пяти, и остановился перед нами, не понимая, куда идти. Дрого крикнул ему, чтобы он убирался с дороги, но старик не понял слов. Позади появился один из фламандцев, молодой, с окровавленным мечом. Он занес клинок прежде, чем я успел подумать, и мне пришлось ударить его по руке.

— Ты что делаешь? — заорал он.

— Он безоружен.

— Он сарацин.

— Он старик.

Фламандец посмотрел на меня так, словно разницы между этими словами не существовало.

— Город наш.

— Поэтому ты хочешь зарубить ребенка?

Он дернулся ко мне, но Дрого встал между нами.

— Иди дальше, — сказал он. — Здесь тебе нечего брать.

Молодой воин сплюнул в грязь и ушел, бросив через плечо ругательство. Старик все еще стоял перед нами. Я показал ему рукой на темный проход между домами. Он понял не сразу, потом прижал мальчика сильнее и побежал. До конца жизни я не узнал, спаслись ли они. В ту ночь Антиохия была слишком велика, чтобы один человек мог кого-нибудь спасти надолго.

К рассвету бой распался на сотни отдельных схваток. Гарнизон отступал к цитадели, а в нижнем городе уже начиналось то, чего ждали многие месяцы голода. Двери выбивали топорами. Складские замки разбивали камнями. Люди врывались в дома, вытаскивали сундуки, ковры, медную посуду, одежду, кувшины с маслом и мешки с зерном. За кусок хлеба, который еще вчера разделили бы на десятерых, теперь убивали своего. Я видел, как двое провансальцев сцепились из-за корзины сушеных фиников; один вонзил нож другому в живот и продолжил есть, пока тот умирал у его ног. Голод не исчез после открытия ворот. Он просто получил власть.

Особенно страшными были погреба. Люди находили там запасы вина и пили прямо из разбитых бочек, черпая ладонями, кубками, шлемами. Те, кто месяцами едва держался на ногах, пьянели после нескольких глотков. Они кричали, смеялись, обнимали незнакомых и тут же принимались грабить соседний дом. В одном дворе я увидел рыцаря, который сидел на куче зерна и плакал, зачерпывая его обеими руками. Он не пытался есть. Просто пропускал зерна между пальцами, словно не верил, что они настоящие.

Боэмунд действовал иначе. Пока прочие искали пищу и добычу, его люди занимали башни, ворота, склады и дворцы. На самых высоких зданиях появлялись красные знамена. К полудню стало ясно, что он берет не просто город — он берет власть над ним. Его отряды перекрыли главные улицы и не позволяли людям других князей приблизиться к некоторым складам. Там, где еще недавно находились чиновники Яги-Сияна, уже сидели норманнские рыцари и ставили стражу. Боэмунд понимал то, чего не понимали остальные: победитель определяется не тем, кто первым входит в город, а тем, кто утром способен приказать другим выйти из него.

Сам Яги-Сиян бежал еще в первые часы. Позже рассказывали, что он покинул Антиохию через дальние ворота с несколькими телохранителями, но в горах его бросили собственные люди. Крестьяне нашли его измученным, узнали и отрубили голову. Ее принесли в город как доказательство победы. Я видел эту голову уже вечером: седая борода была слипшейся от крови, глаза оставались полуоткрытыми. Люди передавали ее из рук в руки, насаживали на копье, смеялись и плевали в лицо человеку, которого еще вчера боялись. Я не испытывал к нему жалости. Но и радости не чувствовал. Мертвый враг удивительно быстро перестает быть врагом и становится просто мертвецом.

К цитадели тем временем стягивались уцелевшие защитники. Она возвышалась над городом на крутом склоне и казалась отдельной крепостью, способной пережить падение всего остального. Боэмунд послал туда отряд, но первый штурм захлебнулся. Камни летели сверху, стрелы били с башен, лестницы невозможно было поставить на склоне. Пришлось отступить, оставив цитадель врагу. Это мало кого тревожило. Внизу было достаточно пищи, вина и золота, чтобы забыть о нескольких сотнях людей на вершине горы.

К вечеру начались пожары. Никто не знал, кто поджег первый дом. Возможно, факел упал во время драки; возможно, хозяева сами пытались уничтожить имущество; возможно, кто-то решил выкурить спрятавшихся людей. Огонь быстро перекинулся на крыши, потом на навесы и лавки. Ветер гнал дым вдоль улиц. Люди выбегали из домов, где скрывались с утра, и попадали прямо в руки победителей. Женщины кричали, дети цеплялись за их одежды, мужчины пытались доказать, что они христиане. Иногда это спасало. Чаще никто не слушал.

Антиохия была городом, где веками жили рядом греки, армяне, сирийцы, арабы и турки. В темноте различить их было невозможно. Крест не всегда носили на виду, язык ничего не доказывал, а страх делал лица одинаковыми. Я видел армянина, которого убили за то, что он не сумел достаточно быстро произнести молитву по-латыни. Видел сирийского христианина, стоявшего на коленях перед рыцарем и показывавшего вырезанный на груди крест. Рыцарь смотрел на него, не понимая, а затем ударил мечом. Возможно, он решил, что крест нарисован недавно. Возможно, просто хотел сапоги.

Мы нашли Роберта у большой церкви, которую прежде использовали как склад. Он стоял на ступенях и пытался навести порядок среди собственных людей. Рядом с ним был Хакон, без шлема, с обнаженным топором. Варяг не участвовал в грабежах. Он вытаскивал пьяных воинов из дверей и ставил стражу у входа, где укрывались жители христианского квартала. Когда мы подошли, он окинул нас быстрым взглядом, убедился, что оба целы, и только потом заговорил.

— Цитадель держится.

— Мы видели, — ответил Дрого.

— Боэмунд уже поднял знамя над половиной города.

— И это тоже.

Хакон посмотрел на улицу, где трое солдат тащили тяжелый ковер, спотыкаясь о тела.

— Значит, вы получили то, чего хотели.

В его голосе не было упрека, и от этого слова прозвучали тяжелее.

Роберт велел нам собрать людей. Из двенадцати, ушедших с Дрого к стене, вернулись девять. Один сорвался с лестницы, двоих убили у ворот. Еще четверо были ранены. Мы нашли их в разграбленном доме, где какой-то греческий лекарь уже перевязывал раны, не спрашивая, кому они служат. Роберт приказал оставить у дома охрану, затем отправил нас к северным улицам, где люди Раймунда спорили с норманнами Боэмунда за склады.

К тому времени город уже перестал подчиняться кому-либо. Князья могли отдавать приказы, но на каждой улице существовал свой закон. Где-то солдаты охраняли церкви и выводили жителей в безопасное место, где-то ломали алтари в поисках серебра. Одни делились хлебом с детьми, другие отнимали его у раненых. В одном и том же человеке могли уживаться милосердие и жестокость, и между ними порой проходило не больше нескольких шагов.

У склада мы застали почти настоящий бой между своими. Норманны стояли перед воротами, люди Раймунда требовали открыть их, утверждая, что продовольствие принадлежит всему войску. Обе стороны держали оружие наготове. Еще немного — и кровь полилась бы уже не из-за Антиохии, а из-за ее зерна. Роберт появился вовремя. Он приказал разделить припасы, оставив треть раненым и больным. Люди Боэмунда возражали, но отступили, когда увидели, сколько нормандцев подошло вслед за герцогом.

Пока мешки выносили наружу, я подумал о Жофруа. Мы ушли из лагеря, не зная, увидим ли его снова. Теперь город был наш, и впервые за долгие месяцы у нас имелась пища, которая могла спасти его. Я нашел небольшую корзину с хлебом, кувшин вина и сверток сушеного мяса. Дрого увидел, что я делаю, и молча добавил горсть фиников.

— Вернемся за ним утром, — сказал он.

— Утром?

Он посмотрел на пожары.

— Сейчас мы не доведем его через эти улицы.

Я понимал, что он прав, но мысль оставить Жофруа в старом лагере, пока мы сидим среди запасов еды, была невыносима. Наверное, на моем лице это отразилось, потому что Дрого положил руку мне на плечо.

— Он дождется.

Я кивнул. Тогда мы оба еще верили, что хлеб способен исправить все, что сделал голод.

Ночь опустилась на Антиохию, но город не стал тише. Пожары освещали стены красным светом. В переулках продолжались крики, звон разбиваемой посуды, плач и пьяные песни. У церкви священники служили благодарственную мессу. Люди входили туда с окровавленными руками, опускались на колени и славили Господа за победу. Потом выходили и снова принимались искать добычу.

Я стоял на площади и смотрел на них. В детстве монахи учили меня, что победа правого дела освящает тех, кто за него сражается. В ту ночь я впервые усомнился в этом. Не в Господе, не в походе и даже не в необходимости взять город. Я усомнился в нас самих.

Мы провели под стенами Антиохии восемь месяцев. Мы хоронили друзей, ели траву и кожу, мерзли под дождем, терпели вылазки и стрелы. Мы считали город причиной всех своих страданий и верили, что стоит лишь войти внутрь — и страдание закончится. Но когда ворота открылись, мы принесли его с собой.

К утру дождь прекратился. Над домами висел тяжелый дым, в лужах плавала зола, а улицы были покрыты телами. Некоторые принадлежали солдатам гарнизона. Другие — жителям. Я не пытался считать.

На главной башне уже развевалось знамя Боэмунда.

Антиохия пала.

Только победители еще не знали, что теперь им придется защищать ее от армии, которая была больше всего войска, пришедшего из Европы.

Часть IV. Ворота закрываются

Мы вошли в Антиохию, потому что верили: за ее стенами нас ждут пища, кров и спасение. Через несколько дней те же стены стали границей между нами и смертью. Так я впервые узнал, что крепость отличается от тюрьмы лишь тем, с какой стороны стоят враги.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

На следующее утро мы с Дрого вернулись в старый лагерь за Жофруа. С высоты городских стен он казался опустевшим кладбищем, оставленным на склоне перед Антиохией: ряды промокших шатров, черные круги давно погасших костров, перевернутые повозки и кресты над могилами, которых за восемь месяцев стало больше, чем палаток. Еще вчера здесь жили тысячи людей, ругались из-за воды, чинили упряжь, молились, умирали, ждали нового дня. Теперь ветер хлопал разорванными полотнищами, бродячие собаки рылись возле кухонных ям, а между кольями валялись вещи, оказавшиеся слишком тяжелыми или слишком бесполезными для победителей. Я остановился у места, где прежде стоял наш костер, и вдруг почувствовал странную тоску. Мы ненавидели этот лагерь, проклинали каждую ночь, проведенную в нем, мечтали уйти отсюда хотя бы на несколько шагов, но, увидев его пустым, я понял, что здесь осталось нечто большее, чем сломанные копья и грязные подстилки. Здесь остались те, кем мы были до падения города.

Жофруа лежал там же, где мы его оставили. Рядом сидел старый слуга Роберта, которому поручили дождаться возвращения войска, а у входа в шатер стояла нетронутая корзина с водой. Жофруа не спал. Услышав наши шаги, он повернул голову и попытался улыбнуться.

— Значит, все-таки взяли?

— Взяли, — ответил Дрого.

— Без меня?

— С трудом.

— Я знал, что вы не справитесь как следует.

Голос его был слабым, но в нем снова появилась прежняя насмешка, и на короткое мгновение мне показалось, что все действительно кончится хорошо. Мы принесли хлеб, вино и мясо, однако Жофруа едва смог проглотить несколько размоченных в воде крошек. Он долго жевал их, словно забыл, как это делается, потом отвернулся. Дрого нахмурился.

— Ты должен есть.

— Я и ем.

— Это не еда.

— Тогда не приноси мне нормандский хлеб.

Хлеб был армянским, плоским и уже подсохшим, но спорить никто не стал. Мы соорудили носилки из копий и плаща, осторожно переложили Жофруа и понесли к городу. Он застонал лишь однажды, когда ткань натянулась под раненым боком, а потом всю дорогу молчал, глядя в небо. У ворот нас встретили запах гари и вереница людей, тащивших добычу из лагеря в город. Те, кто еще вчера не мог пройти сотни шагов без отдыха, теперь несли ковры, котлы, мешки зерна и разобранные части шатров. Победа возвращала силы быстрее любого лекаря, хотя чаще всего тратились они на то, без чего человек прекрасно мог прожить.

Мы устроили Жофруа в доме неподалеку от церкви, где обосновался Роберт. Прежние хозяева исчезли — бежали, погибли или прятались у родственников, этого никто не знал. Внутри сохранились низкие ложа, кувшины, несколько шерстяных покрывал и небольшое внутреннее помещение, куда почти не проникал дым с улицы. Греческий лекарь, перевязывавший наших раненых, осмотрел Жофруа, снял повязку и долго молчал. Рана казалась небольшой: узкая щель под ребрами, почти затянувшаяся по краям. Но кожа вокруг нее стала темной и твердой, а из глубины сочилась густая жидкость с тяжелым сладковатым запахом. Лекарь надавил рядом с порезом. Жофруа выгнулся и впервые закричал.

— Надо открыть, — сказал грек.

Он говорил на ломаной латыни, помогая себе жестами.

— Она и так открыта, — возразил Дрого.

Лекарь покачал головой и показал нож.

Мы держали Жофруа втроем. Ему дали вина, но он выпил слишком мало, чтобы оно помогло. Грек раскалил лезвие над светильником, разрезал почерневшую плоть и выдавил гной. Я видел, как Жофруа кусал сложенный ремень, пока на нем не остались следы зубов. Дрого держал его за плечи и что-то говорил — кажется, рассказывал о дочери мельника возле Кана, хотя не мог вспомнить ее имени. Когда все закончилось, лекарь промыл рану вином, вложил в нее полоску ткани и наложил новую повязку. Он не сказал, выздоровеет ли Жофруа. Только велел держать его в тепле, поить водой и давать легкую пищу.

— Теперь ему станет лучше? — спросил я, когда мы вышли во двор.

Грек посмотрел на меня усталыми глазами.

— Если тело сильнее гнили.

— Он сильный.

— Гниль тоже.

В тот день мне впервые пришло в голову, что пища могла опоздать. Мы нашли зерно, хлеб, мясо и вино, но они не возвращали месяцы голода и не заживляли раны, которые тело слишком долго не могло одолеть. Люди ели до боли, до рвоты, до смерти. Некоторые, добравшись до городских запасов, набивали желудки так жадно, что к утру уже не просыпались. Священники и лекари ходили по улицам, приказывая размачивать хлеб, разбавлять вино и не прикасаться к мясу, однако мало кто слушал. Тот, кто много недель мечтал о пище, не желает, получив ее, упражняться в умеренности.

На второй день город начали делить. Боэмунд занял большую часть укреплений и дворец Яги-Сияна. Его красные знамена появились над башнями, складами и воротами, а норманнские стражники записывали имущество, будто Антиохия уже принадлежала их господину по праву наследства. Раймунд Тулузский закрепился возле дворца и нескольких башен, которые захватили его люди. Готфрид получил свой квартал, фламандцы — свой. Роберт не требовал большого участка, но занял церковь и дома вокруг нее, чтобы разместить раненых и остатки своих конруа. На улицах появлялись веревки, перегородки и часовые; еще вчера единый христианский лагерь превратился в десяток маленьких владений, каждое со своим знаменем, запасами и порядками. Мы взяли город вместе, но уже не могли договориться, кому принадлежит его хлеб.

Боэмунд, однако, понимал, что спорить надо быстро. Цитадель оставалась в руках турок. С ее высоты противник видел почти весь город и мог в любой момент ударить вниз. Норманны возвели поперек склона заграждения, заняли ближайшие дома и поставили щиты на крышах, прикрываясь от стрел. Несколько попыток приблизиться к воротам цитадели закончились потерями. Яги-Сиян был мертв, но его сын Шамс ад-Даула и остатки гарнизона продолжали держаться, ожидая помощи. В первые часы после победы это казалось досадной помехой. На третий день стало ясно, что именно люди цитадели первыми увидят то, чего мы боялись больше всего.

Утром Хакон поднялся на северо-восточную стену. Я нашел его там вместе с несколькими дозорными. Он стоял, положив ладони на зубец, и смотрел на равнину. Погода была ясной, небо выцвело от жары, а вдали над дорогой висело длинное серое облако.

— Пыль? — спросил я.

— Пыль.

На этот раз он не улыбнулся.

Сначала мы различили всадников. Они двигались широко рассыпанными группами, проверяя дороги и высоты. Затем появились передовые отряды, обозные животные, знамена и бесконечные колонны людей. Они шли с востока и севера, заполняя равнину постепенно, словно река, вышедшая из берегов. С расстояния невозможно было понять, сколько их. Каждый новый гребень холма выпускал еще одно войско. Под одними знаменами двигались тюрки Мосула, под другими — дружины сирийских эмиров; между ними шли курды, арабы, конные лучники из дальних земель, слуги, погонщики и обозы. Кербога не привел одну армию. Он привел множество армий, временно заставленных идти одной дорогой.

На цитадели затрубили рога. Звук прокатился над крышами, и гарнизон ответил криками. Люди внизу выбегали из домов, поднимались на стены, пытались разглядеть приближающегося врага. Те, кто еще несколько минут назад спорил о мешках зерна и найденном серебре, теперь молчали.

Роберт появился вскоре после нас. На нем не было шлема, волосы растрепал ветер. Он долго смотрел на равнину, потом спросил:

— Сколько?

Хакон пожал плечами.

— Больше, чем нас.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Роберт покосился на него, но не рассердился.

— Потому что князю иногда хочется услышать число вместо правды.

К вечеру пришли гонцы. Они подтвердили то, о чем уже говорила пыль: Кербога, атабек Мосула, снял осаду Эдессы и двинулся к Антиохии. С ним были войска многих эмиров, призванных вернуть город и уничтожить франков. Гонцы также рассказывали, что Балдуин удержал Эдессу. Пока Кербога собирал союзников и терял время под ее стенами, брат Готфрида укрепил власть, набрал воинов и сделал город своим. Для нас это была хорошая новость, но слишком далекая. Балдуин спас собственное владение. Мы же находились внутри Антиохии, перед которой теперь собиралась сила, способная раздавить все оставшееся войско похода.

Князья созвали совет в бывшем доме одного из городских чиновников. Я туда не входил, но слышал позже, как проходил спор. Одни предлагали немедленно выйти из города и дать бой до того, как армия Кербоги полностью развернется. Другие отвечали, что наши люди измотаны, кони почти все погибли, а пешее войско не выдержит удара конницы на открытой равнине. Раймунд требовал сперва покончить с цитаделью. Боэмунд возражал, что на это нет времени. Кто-то предложил послать к Кербоге и начать переговоры. Никто не верил, что он позволит нам уйти, но надежда на слова всегда появляется там, где не хватает мечей.

Роберт вернулся поздно. Мы сидели во дворе у комнаты Жофруа. Дрого менял ему повязку, я разминал в воде хлеб, а Хакон точил топор. Герцог вошел, сел на перевернутый кувшин и некоторое время молчал.

— Завтра закрываем ворота, — сказал он наконец. — Все выходы перекрыть. Запасы пересчитать. Людей распределить по стенам. Никому не покидать город без приказа.

— Значит, остаемся? — спросил Дрого.

— Значит, выбора нет.

Жофруа открыл глаза.

— Только взяли город, — прошептал он, — и уже боимся из него выйти.

Роберт посмотрел на него.

— Иногда достаточно взять город, чтобы понять, зачем его прежние хозяева держались за стены.

На следующий день последние отряды покинули старый лагерь. Они забрали оружие, животных, остатки продовольствия и все, что еще можно было использовать. Раненых перенесли в город. Шатры, которые не успели снять, сожгли, чтобы они не достались врагу. Я стоял на стене и видел, как огонь проходит по месту, где мы прожили восемь месяцев. Пламя охватывало навесы, веревки лопались, полотнища падали, выбрасывая в небо искры. Кресты над могилами оставались среди дыма. Никто не мог забрать мертвых с собой.

Последняя повозка вошла через ворота Святого Павла. За ней прошли несколько пехотинцев, тащивших раненого товарища. Стражники налегли на створки. Дерево заскрипело. Изнутри в пазы опустили тяжелые балки, натянули цепи, поставили дополнительные подпорки. Люди работали молча, хотя на стенах уже слышались крики приближающихся всадников Кербоги.

Когда засов лег на место, город словно выдохнул.

Мы были внутри.

Вместе с тысячами голодных воинов, ранеными, перепуганными жителями, неразделенными запасами, вражеской цитаделью над головами и армией Кербоги за стенами.

Антиохия стала нашей.

И потому уйти из нее мы уже не могли.

Часть V. Рыцари Антиохии

В песнях рыцаря узнают по шпорам, мечу и гербу на щите. В жизни все иначе. Иногда человек становится рыцарем в темной комнате, среди больных и умирающих, когда ему уже нечего обещать, кроме собственной верности.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Осада началась без труб и вызова. Кербога не посылал к стенам глашатаев, не требовал сдачи и не обещал пощады. Его всадники просто заняли дороги, переправы и холмы, после чего Антиохия оказалась отрезана от мира. Сначала они появлялись небольшими отрядами, проносились вдоль стен, осыпали дозорных стрелами и исчезали прежде, чем мы успевали ответить. Затем на равнине выросли шатры, загорелись тысячи костров, появились загородки для лошадей и длинные ряды повозок. Каждый день лагерь становился шире. Он окружал город медленно, уверенно, словно человек, затягивающий ремень на шее пленника.

На третий день люди Кербоги попробовали ворваться через ворота Святого Павла. Они подошли перед рассветом, прикрывшись щитами, и почти добрались до створок, но дозорные заметили их вовремя. В узком проходе завязалась схватка. Мы с Дрого стояли на стене и бросали вниз камни, черепицу, обломки дерева — все, что попадалось под руку. Варить смолу было не из чего, масло берегли для еды, стрел оставалось мало, поэтому город защищали его же обломками. Нападавшие отступили, оставив под воротами тела, однако никто не счел это победой. Мы понимали: Кербога лишь проверяет стены.

Гораздо опаснее была цитадель. Ее гарнизон спускался по склону ночами, нападал на посты Боэмунда и снова исчезал за укреплениями. Иногда турки били по нам одновременно с людьми Кербоги, и тогда город оказывался зажат между двумя врагами. На крышах поставили щиты, улицы перегородили повозками и бревнами, возле каждого прохода дежурили люди с копьями. В Антиохии больше не существовало безопасного места. Стрела могла прилететь сверху, камень — со стороны цитадели, а враг — появиться из переулка, который еще час назад считался нашим.

Запасы, казавшиеся неисчерпаемыми в ночь победы, начали таять. Часть продовольствия сгорела во время пожаров, часть разграбили и спрятали, часть уже съели. Князья приказали переписать зерно, но невозможно было сосчитать то, что лежало в запертых подвалах и тайниках. Люди снова стали резать хлеб тонкими ломтями, разбавлять вино водой и смотреть на лошадей с тем выражением, которое животные, вероятно, научились узнавать еще во время первой осады. Мы поменялись местами с гарнизоном Яги-Сияна, но голод остался прежним. Только теперь перед нами не было даже надежды на обозы.

Хуже голода был страх. В старом лагере человек мог смотреть на равнину и хотя бы воображать дорогу, по которой однажды уйдет. В Антиохии стены не позволяли обманывать себя. С одной стороны стояла армия Кербоги, с другой поднималась цитадель, а между ними тысячи людей делили несколько улиц и последние мешки зерна. По ночам воины исчезали. Одни спускались со стен по веревкам, другие подкупали стражу у ворот, третьи прятались среди городских жителей и переодевались в восточные одежды. Тех, кого ловили, приводили к князьям. Некоторых били, некоторых вешали на виду у остальных. Это почти не помогало. Человек, потерявший надежду, редко боится наказания.

Наш отряд уменьшался каждый день, хотя больших боев еще не было. Кто-то умер от старых ран, кто-то от лихорадки, кто-то просто не проснулся после ночного караула. Роберт собирал людей по улицам, ставил десятниками тех, кто еще умел отдавать приказы, соединял остатки разных конруа. Под одним знаменем теперь стояли рыцари, сержанты, оруженосцы, лучники и слуги, прежде едва знавшие друг друга. О прежнем порядке напоминали только имена погибших.

Жофруа становилось хуже. Лекарь снова открыл рану, промыл ее вином и вырезал еще немного почерневшей плоти, но жар не отступал. Иногда Жофруа узнавал нас и шутил, иногда смотрел сквозь нас, словно видел кого-то за спиной. Однажды ночью он долго говорил с Клавье. Он просил старого десятника не уходить вперед и обещал, что скоро догонит. Дрого пытался разбудить его, но лекарь остановил.

— Пусть говорит.

— Он разговаривает с мертвым.

— Значит, мертвый ему сейчас нужнее живых.

Дрого едва не ударил грека, но удержался. После этого он почти не отходил от ложа. Спал на полу, ел там же, менял воду и повязки, ругался с Жофруа, когда тот отказывался пить. Я сменял его на стенах, хотя формально Дрого оставался десятником. Никто уже не обращал внимания на звания. В Антиохии каждый исполнял ту обязанность, которую еще мог вынести.

На пятый день осады Роберт велел собрать остатки своего конруа во дворе церкви. Приказ передали после вечерней молитвы. Мы решили, что герцог собирается объявить о вылазке или распределить новые посты. Люди пришли вооруженными, многие в кольчугах и шлемах. Их оказалось меньше тридцати. Когда-то из Нормандии вместе с Робертом выступили сотни всадников, а за ними шли оруженосцы, слуги и пешие воины. Теперь весь тот мир мог поместиться в одном небольшом дворе.

Посередине стоял деревянный стол, накрытый белым полотном. На нем лежали распятие, Евангелие и обнаженный меч Роберта. Рядом ждал священник. Увидев его, люди притихли.

Жофруа тоже принесли. Дрого и я вынесли его на сложенном плаще и уложили у стены, но он потребовал поднять себя. Пришлось усадить его, подложив под спину свернутое покрывало. Лицо его было серым, волосы прилипли ко лбу, однако глаза оставались ясными.

— Что происходит? — спросил он.

— Скоро узнаем, — ответил я.

— Только не говори, что он собирается исповедовать нас всех. На это не хватит ночи.

Роберт вошел последним. Он был без плаща и шлема, в старой кольчуге, почерневшей от дождя, дыма и крови. На поясе у него не было меча — тот лежал на столе. Хакон остановился у двери. Он не принадлежал к нашему конруа и, вероятно, считал, что не имеет права входить, но Роберт жестом велел ему остаться.

Некоторое время герцог смотрел на собравшихся. Я заметил, как его взгляд задерживается на пустых местах, которых никто другой уже не видел. Возможно, он вспоминал Клавье. Возможно, Жана, погибшего у Никеи, братьев из Руана, павших у Дорилеи, тех, кого мы похоронили под стенами Антиохии или оставили без могилы на дороге. Роберт помнил людей лучше, чем умел управлять землями. В Нормандии это считалось слабостью. В походе стало одной из причин, по которым мы еще шли за ним.

— Когда мы выступали из дома, — начал он, — среди вас были рыцари, оруженосцы и слуги. Были младшие сыновья, бастарды, монастырские воспитанники и люди, у которых не имелось ничего, кроме коня и меча. На дороге мы потеряли многих. Другие ушли. Остались вы.

Он сделал паузу. За стеной послышался далекий крик часового, потом удар колокола. Никто во дворе не повернул головы.

— Я хотел посвятить вас иначе. На открытом поле, после победы. С трубами, знаменами и пиром. Хотел дать каждому новые шпоры, пояс и коня. Хотел, чтобы свидетелей было больше, чем могил.

Кто-то тихо усмехнулся, но смех быстро затих.

— У нас нет поля. Нет пира. Коней почти не осталось, а золото теперь весит меньше хлеба. Возможно, у нас нет даже завтрашнего дня. Потому откладывать больше не стану.

По людям прошел шепот. Я не сразу понял его слова. Посвящение в рыцари казалось чем-то принадлежащим другой жизни: залам замка, праздникам, турнирам, благословению дам и торжественному звону оружия. В детстве я видел, как в монастырской церкви посвящали сына местного сеньора. Он провел ночь в молитве, утром омылся, облачился в белое, получил золотые шпоры и новый меч. Я стоял за спинами взрослых и думал, что рыцарем человек становится потому, что все вокруг согласились назвать его так.

В Антиохии не было белых одежд. Мы неделями не снимали кольчуг, а вода была слишком драгоценна для омовения.

Священник прочел молитву. Он говорил о долге защищать слабых, хранить верность, не поднимать оружия против безоружного и не отступать перед неправдой. После всего, что произошло в городе, слова звучали почти как обвинение. Некоторые опустили головы. Я вспомнил старика с ребенком, убитого сирийца с крестом на груди и рыцаря, плакавшего над зерном. Мне показалось, что никто из нас не достоин прикоснуться к мечу на столе.

Возможно, в этом и состоял смысл клятвы. Ее дают не безупречные люди, а те, кому еще предстоит отвечать за собственные поступки.

Первым Роберт вызвал Дрого.

Тот словно не поверил.

— Милорд?

— Подойди.

Дрого поднялся, оставив Жофруа у стены, и вышел на середину двора. Он снял шлем и опустился на одно колено. Роберт взял меч обеими руками.

— Назови свое имя.

— Дрого де Брионн.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Дрого сглотнул.

— Обещаю.

Лезвие коснулось его правого плеча, затем левого.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Встань, сэр Дрого.

Он поднялся медленно. Никакой перемены в нем не произошло. Кольчуга оставалась рваной, на щеке темнел старый порез, сапоги были покрыты грязью. Но когда он отошел к стене, люди расступились перед ним иначе, чем прежде.

Роберт вызывал одного за другим. Некоторые были оруженосцами рыцарей, давно погибших. Другие носили копье столько лет, что уже не помнили, когда началась их служба. Один был незаконным сыном мелкого сеньора, другой — сыном кузнеца, получившим меч у мертвого хозяина. В Нормандии далеко не каждого из них признали бы достойным. В Антиохии родословную заменили стены Никеи, пыль Дорилеи и могилы у лагерных костров.

Когда Роберт назвал Жофруа, двор замер.

Дрого шагнул к нему.

— Он не сможет встать на колено.

— Тогда колено преклонит тот, кто еще может, — ответил Роберт.

Мы подняли Жофруа под руки. Он оказался почти невесомым. Ноги его не держали, и большую часть тяжести приняли мы с Дрого. Герцог подошел ближе.

— Назови свое имя.

Жофруа улыбнулся потрескавшимися губами.

— Ты его знаешь.

— Сегодня я должен услышать его от тебя.

Он закрыл глаза, собираясь с силами.

— Жофруа де Мортен.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Жофруа посмотрел на меч.

— Если сумею подняться.

— Обещание не зависит от того, способен ли человек стоять.

— Тогда обещаю.

Роберт коснулся клинком его плеч. Совсем легко, словно боялся причинить боль.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Сэр Жофруа.

Впервые за много дней лицо больного стало спокойным. Он не улыбнулся, не сказал ничего остроумного, не попытался скрыть слабость. Просто повторил, едва слышно:

— Сэр Жофруа.

Мы уложили его обратно. Дрого долго поправлял покрывало, хотя оно и без того лежало ровно.

Потом Роберт назвал меня.

Я не услышал первые слова. Сердце забилось так сильно, что заглушило голоса. Я шагнул вперед и опустился на колено перед человеком, который тринадцать лет назад увидел меня в монастырском дворе — худого мальчишку в слишком большой рясе, носившего воду и слушавшего чужие разговоры. Тогда Роберт просто велел взять меня с собой. Он дал мне коня, оружие, место у костра и дорогу, о которой я не просил. Теперь эта дорога привела меня во двор антиохийской церкви, окруженный врагами и мертвыми.

— Назови свое имя, — сказал он.

Я поднял голову.

— Ансель де Нантес.

Впервые я произнес его без сомнения. Не как монастырский воспитанник, не как оруженосец и не как сын человека, которого почти не помнил. Это было мое имя.

— Перед Господом и этими людьми обещаешь ли ты хранить верность, защищать тех, кто не может защитить себя, не бежать перед врагом и не посрамить оружие, которое носишь?

Я вспомнил Клавье, учившего меня держать топор. Вспомнил Агату у оврага, разбойников на дороге к Кану, море у Константинополя, сельджукского всадника над собой у Никеи. Вспомнил всех, кого не защитил в Антиохии.

— Обещаю.

Меч лег на правое плечо.

— Во имя Отца…

На левое.

— …Сына и Святого Духа.

Роберт убрал клинок.

— Встань, сэр Ансель.

Я поднялся.

Меч отца все еще висел у меня на поясе. Он сопровождал меня с Нормандии, был слишком длинным для мальчика, слишком тяжелым для оруженосца и слишком старым для красивой церемонии. Роберт положил ладонь на его рукоять.

— Твой отец носил его как рыцарь. Теперь носи и ты.

Я хотел ответить, но не смог. Перед глазами внезапно появился монастырский двор, мокрая солома, лошади Роберта и Клавье, протягивающий мне руку. Между тем днем и Антиохией лежало столько дорог, что я не понимал, как один человек мог пройти их за одну жизнь.

Роберт заметил мое молчание и тихо сказал:

— Не спеши благодарить. Я только что дал тебе больше обязанностей, чем чести.

— Я знаю, милорд.

— Тогда, возможно, ты действительно готов.

Я отошел к остальным. Хакон стоял у двери, скрестив руки на груди. Когда наши взгляды встретились, он слегка наклонил голову.

— Сэр Ансель.

В его устах титул прозвучал непривычно, почти насмешливо.

— Не начинай.

— Я лишь проявляю уважение к нормандским обычаям.

— Ты никогда их не уважал.

— Теперь один из них стал выше меня ростом и получил право требовать уважения.

Дрого тихо рассмеялся. Напряжение во дворе ослабло, люди заговорили, кто-то хлопнул меня по плечу. Но радость длилась недолго. Снаружи снова ударил колокол. На северной стене подняли тревогу: люди Кербоги приближались к воротам.

Новые рыцари надели шлемы.

Пира не было. Вместо кубков нам раздали по куску хлеба и по глотку разбавленного вина. Вместо золотых шпор каждый получил пост на стене. Посвящение закончилось так же просто, как началось. Роберт вернул меч в ножны, священник убрал Евангелие, а люди один за другим вышли со двора навстречу ночному караулу.

Перед уходом я присел рядом с Жофруа. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал.

— Сэр Жофруа, — сказал я.

Он приоткрыл один глаз.

— Звучит неплохо.

— Ужасно.

— Ты просто завидуешь.

— Меня посвятили после тебя.

— Значит, я старше по званию.

— На несколько минут.

— В бою и нескольких минут достаточно.

Он протянул руку, и я сжал ее. Пальцы его были горячими и слабыми.

— Ты рад? — спросил он.

Я посмотрел на людей, выходивших из двора. На Дрого, уже отдававшего распоряжения своему десятку. На Роберта, который снова стоял над картой города. На Хакона, ожидавшего меня у двери.

— Не знаю.

— Правильный ответ.

— Почему?

Жофруа закрыл глаза.

— Потому что счастливый рыцарь — это обычно человек, который еще не понял, во что его посвятили.

Я хотел возразить, но он уже отвернулся к стене.

Мы с Хаконом поднялись на северный участок укреплений. Ночь была ясной, и равнина за стенами мерцала огнями. Костры Кербоги тянулись от одного края горизонта до другого. Их было столько, что они походили на отражение звезд в черной воде. Между ними двигались люди, лошади и повозки. Вражеский лагерь не спал.

Хакон поставил топор у зубца.

— Теперь ты рыцарь.

— Так говорят.

— Чувствуешь себя иначе?

Я подумал.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что человек, который меняется от одного удара мечом по плечу, слишком долго ждал этого удара.

Мы стояли молча. Где-то внизу плакал ребенок. На цитадели кричали часовые. Из лагеря Кербоги донеслись трубы, и им ответили другие, более далекие, словно вокруг Антиохии переговаривались невидимые чудовища.

Я положил руку на рукоять отцовского меча. Вечером он был оружием оруженосца. Теперь стал мечом рыцаря. Сталь от этого не изменилась, и рука моя тоже.

Изменилось лишь то, что отныне я уже не мог утверждать, будто за мои поступки отвечает кто-то другой.

Часть VI. Копье святого Лонгина

Иногда Господь отвечает на молитвы людей. Иногда люди сами находят ответ, потому что иначе уже не способны жить. За долгую жизнь я так и не понял, где проходит граница между одним и другим.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Когда я впервые услышал имя Пьера Бартелеми, оно уже успело обойти почти всю Антиохию. О каком-нибудь удачном вылазочном бое или новом приказе князей слухи распространялись медленно, переходя от десятка к десятку, но рассказы о чудесах всегда бежали быстрее человека. Кто-то уверял, что бедному провансальскому священнику несколько ночей подряд являлся святой Андрей. Другие клялись, будто он видел во сне самого апостола Петра. Третьи пересказывали уже совсем невероятные вещи, прибавляя к каждому новому рассказу еще одно видение, еще один небесный голос, еще одно обещание Господа спасти франков. Я слушал все это без особого внимания. За время похода мне довелось увидеть достаточно людей, которые разговаривали с ангелами после долгих постов, горячки или бессонных ночей. Иногда подобные рассказы заканчивались смехом, иногда костром, а иногда становились началом новой легенды. Ни один здравомыслящий человек не мог заранее сказать, к чему приведет очередное откровение.

Когда утром Роберт приказал мне сопровождать Хакона в собор Святого Петра, я решил, что речь идет о каком-то совете князей. Уже подходя к церкви, мы поняли свою ошибку. Весь двор был забит людьми. Здесь собрались не только рыцари и сержанты, но и паломники, ремесленники, женщины, дети, раненые, которых принесли на носилках, и даже несколько сирийских христиан, еще недавно с опаской сторонившихся франков. Толпа стояла молча, что само по себе казалось странным. Обычно столько людей производили невообразимый шум, но теперь под сводами собора слышались лишь приглушенные голоса да скрип каменных плит, которые несколько рабочих осторожно снимали возле самого алтаря. В центре, окруженный священниками, стоял невысокий худощавый человек в простой провансальской рясе. Он выглядел скорее испуганным, чем вдохновленным. Его руки дрожали, губы что-то беззвучно повторяли, будто он непрерывно молился самому себе.

— Это и есть Пьер? — тихо спросил я.

Хакон кивнул, не сводя глаз с происходящего.

— Похоже, сегодня вся армия решила проверить, действительно ли святой Андрей знает, где искать железо.

Я усмехнулся.

— Ты не веришь?

— Я не знаю, во что верить.

Он немного помолчал.

— У нас дома тоже находились люди, разговаривавшие с богами. Иногда они действительно приносили мудрые советы. Иногда просто слишком долго голодали. Самое неприятное заключалось в том, что отличить одних от других почти невозможно.

Эти слова показались мне куда разумнее большинства проповедей, которые я слышал за последние недели.

Пьер наконец поднял голову. Голос его оказался неожиданно спокойным. Он не кричал, не взывал к небесам и не размахивал руками, как это делали странствующие проповедники. Он лишь повторил то, что, должно быть, говорил уже десятки раз. Святой Андрей открыл ему место, где скрыта величайшая святыня христианского мира. Под полом собора покоится копье, которым римский сотник Лонгин пронзил бок распятого Спасителя. Господь не оставил войско. Нужно лишь найти святыню, и тогда Он снова станет рядом со своими воинами. По толпе прошел едва слышный гул. Кто-то перекрестился, кто-то недоверчиво покачал головой, кто-то пробормотал молитву. Я заметил Раймунда Тулузского. Граф стоял неподвижно, внимательно слушая каждое слово. Немного поодаль, прислонившись к колонне, находился Боэмунд. Его лицо, как всегда, ничего не выражало. Он не выглядел ни насмешливым, ни вдохновленным. Казалось, князь Тарентский наблюдает не за Пьером, а за людьми вокруг него.

Рабочие начали копать почти сразу. Сначала они действовали уверенно, аккуратно снимая слой за слоем плотную землю под алтарем. Затем яма стала глубже человеческого роста, и землю начали подавать наверх корзинами. Прошел час. Потом другой. Под ногами собравшихся лежали целые кучи сырой земли, а внизу по-прежнему не находили ничего, кроме старых камней и обломков кирпича. Толпа постепенно менялась. Вначале люди перешептывались с надеждой, затем стали переговариваться все громче, потом начали расходиться. Я видел, как один старый сержант махнул рукой и пробормотал, что чудеса никогда не приходят вовремя. Кто-то рассмеялся. Несколько рыцарей уже повернулись к выходу. Даже Раймунд опустил голову. Только Пьер продолжал смотреть в яму так, словно видел там нечто, скрытое от остальных.

Неожиданно он сам спрыгнул вниз. Рабочие пытались остановить его, но священник оттолкнул одного из них, опустился на колени и принялся разгребать землю голыми руками. Это выглядело почти отчаянно. Под ногти забивалась глина, острые камни раздирали кожу, но он словно перестал чувствовать боль. Над собором повисла такая тишина, что я слышал тяжелое дыхание людей, стоявших рядом. Даже те, кто уже собрался уходить, остановились и снова повернулись к алтарю. Никто больше не смеялся. Все понимали: сейчас погибнет не репутация одного бедного священника. Если он ошибся, вместе с ним исчезнет последняя надежда целой армии.

Пьер вдруг замер. Его руки на мгновение исчезли в земле, затем он осторожно потянул что-то вверх. Сначала показался темный, покрытый влажной глиной кусок железа. Потом длинный наконечник копья. Он был ржавым, изъеденным временем и ничем не напоминал драгоценную реликвию, которую многие, вероятно, ожидали увидеть. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Затем одна женщина тихо заплакала. За ней на колени опустился старый рыцарь. Потом другой. Через несколько ударов сердца уже половина собора стояла на коленях. Люди молились, плакали, смеялись, обнимали друг друга. Я никогда прежде не видел, чтобы один ржавый кусок железа так быстро изменил выражение сотен человеческих лиц.

Я посмотрел на Боэмунда. Он молча развернулся и вышел из собора. Не презрительно и не торжественно — просто вышел. Тогда я еще не понял, что он увидел не святыню. Он увидел армию, которая еще утром считала себя обреченной, а теперь снова начинала верить в победу. Для полководца это было важнее любого чуда.

— Что думаешь? — спросил я Хакона.

Варяг долго смотрел на наконечник, словно пытался увидеть в нем нечто, чего не замечали остальные.

— Железо, — наконец сказал он.

— Только железо?

Он кивнул.

— Да. Но странная вещь… Оно одинаково выглядит и тогда, когда убивает человека, и тогда, когда спасает целую армию.

Спустя долгие годы меня не раз спрашивали, верю ли я, что в тот день мы нашли настоящее Копье Лонгина. Я всегда отвечал одинаково: не знаю. Возможно, под полом действительно покоилась величайшая святыня христианского мира. Возможно, Пьер поднял из земли обычное римское копье, забытое там много поколений назад. Для историков это, наверное, самый важный вопрос. Для меня — нет. Я видел другое. Еще утром люди смотрели на стены Антиохии так, словно уже выбирали место собственной смерти. Вечером те же самые люди чинили кольчуги, точили мечи и спорили о том, кто первым выйдет против Кербоги. Иногда чудо заключается не в найденной реликвии. Иногда оно рождается в сердцах тех, кто уже почти перестал надеяться.

Часть VII. Перед рассветом

Есть ожидание, которое длится часы, и есть ожидание, которое длится годы. Но самым долгим человеку всегда кажется то, что отделяет его от завтрашнего боя.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

После того как из-под пола собора Святого Петра подняли ржавый наконечник, в Антиохии не прибавилось ни хлеба, ни воды, ни здоровых людей. Раненые по-прежнему умирали в душных комнатах, истощенные лошади падали во дворах, а по утрам из домов выносили тела тех, кому уже не могли помочь ни лекари, ни молитвы. Над городом все так же стоял запах дыма, нечистот и разлагающейся плоти, на башнях цитадели еще держались люди Шамс ад-Даулы, а за стенами до самого горизонта тянулись костры Кербоги. Военное положение не изменилось ни на волос, однако изменилось нечто гораздо менее осязаемое и потому почти не поддававшееся объяснению. Еще недавно Антиохия жила в ожидании смерти, теперь она готовилась к бою. Кузницы, молчавшие из-за нехватки угля и человеческих сил, снова застучали; на площадях латали кольчуги, обтягивали сыромятной кожей расколотые щиты, выпрямляли древки копий, точили мечи и собирали из нескольких испорченных стрел одну пригодную. Люди, которые накануне едва находили силы подняться с земли, теперь спорили о построении, о воротах, о том, сколько турецких всадников сможет развернуться на равнине и выдержат ли наши ряды первый удар. Никто еще не объявлял дня битвы, но слово «рассвет» все чаще звучало в разговорах, сначала шепотом, затем все увереннее, будто само войско уже приняло решение, которого князья пока не осмеливались огласить. Я видел старого лотарингского сержанта, несколько дней не выпускавшего из рук пустой деревянной миски: теперь он сидел у стены и пришивал к ремню найденную где-то железную пряжку. Видел юношу, слишком слабого, чтобы натянуть тетиву, но все же пытавшегося сделать это снова и снова, пока пальцы его не начали кровоточить. Видел священника, обходившего дворы с копьем вместо креста, потому что древко креста давно пошло на растопку. Не знаю, было ли найденное железо подлинной святыней, но оно сделало то, чего не сумели сделать ни приказы, ни угрозы, ни обещания князей: оно заставило обреченных людей поверить, что у них еще есть завтрашний день.

Роберт в эти дни почти не спал. Утром он обходил стены, днем принимал десятников и посыльных, вечером присутствовал на советах, а ночью сидел над списками в доме, который после взятия города превратил в штаб. Когда я принес ему донесение от северных башен, он даже не услышал моих шагов. Перед ним не было ни карт, ни планов местности, ни рисунков вражеского лагеря. Весь длинный стол покрывали пергаменты с именами. Слева лежали списки погибших, справа — тех, кто еще мог держать оружие, а между ними оставалось совсем немного свободного места. Напротив герцога сидел писец с красными от бессонницы глазами и осторожно правил цифры. Роберт долго водил пальцем по строкам, иногда возвращался к уже прочитанному, будто надеялся обнаружить ошибку, способную вернуть ему хотя бы несколько человек.

— Сколько тяжелых всадников?

— Семьсот двадцать четыре, милорд.

Герцог покачал головой.

— Уже нет.

Писец поднял глаза.

— Роже де Сен-Клер умер перед рассветом. Исправьте.

Перо заскрипело по пергаменту. Семьсот двадцать четыре превратились в семьсот двадцать три. Роберт дождался, пока писец закончит, и придвинул к себе следующий лист.

— Пехота?

— Одиннадцать тысяч восемьсот сорок человек, если считать всех.

— А если считать тех, кто способен держать строй?

Писец замялся.

— Значительно меньше, милорд.

— Не считайте только здоровых. В следующем бою в строй придется поставить каждого, кто сумеет подняться.

Лишь после этого он заметил меня. Я положил донесение на край стола, но Роберт читать его не стал. Он продолжал смотреть на исправленную цифру, словно одно зачеркнутое имя весило больше, чем все донесения со стен.

— Знаешь, что самое страшное в таких списках, Ансель?

Я покачал головой.

— Они не лгут. Разведчик может ошибиться, гонец может перепутать дорогу, карта — оказаться неверной. Даже князь способен принять дурное решение.

Он провел пальцами по пергаменту, но чернила уже высохли.

— А когда писец вычеркивает имя, человек уже не вернется.

Роберт ненадолго умолк. За стенами комнаты кто-то отдавал приказы, во дворе звенело железо, однако здесь, над пергаментами, эти звуки казались далекими и незначительными.

— Когда мы покидали Нормандию, я не мог назвать по имени и десятой части своего войска. Нас было слишком много.

Он улыбнулся без радости.

— Теперь могу назвать почти каждого.

Тогда мне показалось, что герцог постарел не у стен Никеи, не во время Дорилейской битвы и даже не в голодные месяцы под Антиохией. Он постарел здесь, за столом, пока превращал людей в цифры и снова возвращал цифрам их имена. Когда писец вышел за новым свитком, Роберт наконец развернул мое донесение. Там говорилось о перемещении всадников у северных холмов и о новых шатрах, появившихся в лагере Кербоги. Герцог прочитал все до конца, затем аккуратно сложил пергамент и положил поверх остальных.

— Они продолжают прибывать.

— Да, милорд.

— А мы продолжаем умирать.

Он поднялся, застегнул пояс с мечом и приказал позвать оруженосца. Через час должен был начаться новый совет князей, и по тому, как Роберт еще раз посмотрел на списки, я понял: на этот раз говорить будут не о том, сколько времени способны выдержать стены. Говорить будут о том, сколько людей останется, если мы продолжим ждать.

Князья собрались в доме Боэмунда вечером, когда солнце уже коснулось западных холмов и длинные тени легли поперек двора. Внутрь меня не пустили, да я и не рассчитывал войти: молодому рыцарю, недавно получившему шпоры, было нечего делать среди людей, решавших судьбу всего войска. Я остался у дверей вместе с оруженосцами, гонцами и несколькими десятниками, которых могли вызвать для уточнения чисел. Створки прикрыли не полностью, и голоса из комнаты доносились достаточно ясно. Первым говорил Раймунд Тулузский. Он напомнил, что Антиохия обладает мощными стенами, что туркам не удалось взять город с ходу и что Кербога, собравший под своими знаменами множество враждующих эмиров, рано или поздно столкнется с раздорами в собственном лагере. Ему возражали другие. Кто-то говорил о голоде, кто-то — о цитадели, защитники которой могли ударить в спину, когда основное войско поднимется на стены. Голоса становились громче, в них появлялось раздражение, но за этим раздражением скрывалось то, чего никто не хотел называть своим именем: страх принять последнее решение. Пока князья спорили, ответственность за гибель армии принадлежала голоду, Кербоге, византийцам, оставившим поход, дурным дорогам и Божьей воле. Стоило им приказать открыть ворота — и вся эта ответственность ложилась бы на них.

Боэмунд молчал дольше остальных. Я почти видел его в полутемной комнате: высокий, неподвижный, с тяжелым лицом человека, который уже выслушал все доводы и теперь ждет, пока остальные устанут от собственных голосов. Когда он наконец заговорил, спор прекратился не сразу, но вскоре стих сам собой.

— Пока мы сидим за стенами, каждый новый день помогает Кербоге.

Кто-то возразил, что время может разрушить союз эмиров, однако Боэмунд словно не услышал.

— К нему приходят новые отряды. Ему привозят зерно, овец, стрелы и лошадей. Его люди смотрят на стены и знают, что за ними мы становимся слабее.

Послышался скрип угля по дереву. Вероятно, князь рисовал прямо на столе город и окружавший его лагерь.

— Мы надеемся, что его войско распадется. Возможно, так и случится. Через месяц. Через два. Через год. Но у нас нет ни месяца, ни двух.

— Стены дают нам преимущество, — произнес Раймунд.

— Стены дают нам время. А время теперь принадлежит ему.

В комнате снова стало тихо.

— Кербога уверен, что мы будем ждать. Он знает, сколько у нас осталось лошадей. Знает, что мы едим кожу, коренья и зерно, найденное в трещинах пола. Он уверен, что нам не хватит сил выйти из города, построиться и принять бой. Именно поэтому мы должны сделать это.

Кто-то тяжело отодвинул скамью.

— Ты предлагаешь бросить стены и вывести остатки армии против войска, которое превосходит нас во много раз?

— Я предлагаю выбрать место собственной смерти.

Голос Боэмунда оставался спокойным.

— Здесь мы будем умирать по одному. На равнине можем умереть все сразу. Но там у нас хотя бы будет возможность убить тех, кто пришел за нами.

Эти слова не были ни красивыми, ни обнадеживающими. В них не было обещания победы. Возможно, именно поэтому они подействовали сильнее любой проповеди. Боэмунд не предлагал князьям чудо. Он предлагал им единственный выбор, который еще оставался у людей, загнанных между цитаделью и армией Кербоги.

— Если мы выйдем, — спросил Готфрид Бульонский, — кто останется удерживать город?

— Раненые, горожане и те, кто уже не способен пройти до ворот. Достаточно, чтобы следить за цитаделью и закрыть створки за последним отрядом.

— А если нас разобьют?

— Тогда некому будет возвращаться.

После этих слов наступило молчание, продолжавшееся так долго, что во дворе стало слышно, как на крыше ходят голуби. Затем заговорил Роберт.

— Когда?

— Послезавтра на рассвете.

— Почему не завтра?

— Потому что завтра мы должны сообщить людям, что они победят.

В голосе кого-то из князей послышалась горечь.

— Ты уверен в победе?

— Нет.

Боэмунд ответил сразу.

— Но если мы скажем им правду, половина не дойдет до ворот.

Я вспомнил его лицо в соборе Святого Петра, когда Пьер Бартелеми поднял из земли покрытое грязью железо. Тогда князь смотрел не на реликвию, а на людей. Теперь я понял, что именно он увидел. Боэмунд мог сомневаться в Копье, в видениях Пьера и даже в самой возможности спастись, однако он никогда не сомневался в пользе надежды. Там, где священники видели волю Господа, он увидел оружие, и, как всякий умный полководец, собирался использовать его до последнего.

Когда двери открылись, князья выходили по одному. Раймунд был бледен, Готфрид сосредоточенно теребил ремень перчатки, Танкред говорил что-то одному из своих людей. Последним появился Роберт. Он увидел меня и задержался на верхней ступени.

— Передай Дрого: завтра собрать всех, кто еще числится в его десятке. Проверить оружие, обувь и ремни. Каждый должен иметь хотя бы один полный бурдюк.

— С водой?

— С тем, что найдет.

Он спустился во двор, но я не двинулся с места.

— Милорд.

Роберт обернулся.

— Мы действительно победим?

Он посмотрел на меня так, словно хотел ответить привычной шуткой, однако сил для нее уже не осталось.

— Послезавтра ты должен верить, что победим.

— А сегодня?

Герцог некоторое время молчал.

— Сегодня тебе разрешается быть умнее.

Хакона я нашел на западной стене. Он сидел на каменном зубце, положив топор поперек колен, и смотрел на лагерь Кербоги. С наступлением темноты равнина превращалась в море огней, окружавшее Антиохию со всех сторон. Костров было столько, что они казались отражением звезд, упавшим на землю, и лишь редкие темные промежутки отмечали дороги, русла ручьев и участки, где стояли привязанные кони. Когда-то подобное зрелище могло показаться прекрасным. Теперь каждый огонь означал людей, пришедших нас убить.

— Ты уже знаешь? — спросил я.

— Здесь трудно сохранить тайну. Особенно когда ее знают все князья, все оруженосцы и половина слуг.

Я встал рядом и положил руки на холодный камень парапета. Внизу, у подножия стены, двигались тени турецких дозорных. Один из них нес факел, и его свет время от времени отражался на наконечнике копья.

— Мы выходим послезавтра.

— Значит, завтра будем молиться.

— А ты?

— Проверю кольчугу.

— Я спросил, будешь ли ты молиться.

Хакон подумал.

— Если найду бога, который согласится меня выслушать.

Он говорил без насмешки. После ухода Татикии варяг остался единственным человеком в нашем отряде, продолжавшим носить на поясе знак императорской службы, хотя пурпурный плащ он больше не надевал. Его император находился далеко, византийская армия повернула назад, а сам Хакон должен был выйти на равнину вместе с людьми, которые еще недавно называли его предателем. Я не понимал, что удерживает его рядом с нами, и однажды уже спросил об этом. Тогда он ответил, что человек не выбирает всех битв, в которых ему приходится участвовать. Иногда достаточно оказаться не с той стороны закрытых ворот.

— Боишься? — спросил я.

— Конечно.

Он сказал это настолько спокойно, что я повернулся к нему.

— Ты?

— А почему нет?

— Я думал, северяне не боятся смерти.

— Северяне много лгут о себе. Особенно когда рядом есть женщины или вино.

Я усмехнулся, но Хакон продолжал смотреть на огни.

— Только глупец не боится перед битвой. Он либо не понимает, что произойдет, либо слишком молод, чтобы поверить в собственную смерть.

— А храбрый человек?

— Храбрость придумали трусы.

Я посмотрел на него, решив, что он шутит.

— Странные у вас на Севере поговорки.

— Это не поговорка. Человек, который не чувствует страха, не может быть храбрым. Он просто идет вперед, потому что не видит причины остановиться. Храбрость начинается тогда, когда причина остановиться есть.

Он поднялся, размял затекшие плечи и указал подбородком на турецкий лагерь.

— Там сейчас тоже боятся.

— Их в десять раз больше.

— Страх плохо считает.

Некоторое время мы молчали. Внизу сменялась стража, на башне цитадели ударили в металлическую пластину, и звук медленно прокатился над крышами. Мне вспомнилась Нормандия, монастырский двор, запах мокрой травы после дождя и Клавье, который говорил, что перед боем следует думать не о смерти, а о том, кто стоит слева и справа. Тогда эти слова казались простыми. Теперь слева от меня должен был стоять Дрого, справа — человек, имени которого я еще не знал, потому что слишком многие из нашего прежнего строя остались на дорогах Малой Азии и у стен Антиохии.

— Кто будет рядом с тобой? — спросил Хакон.

— Дрого поставит меня в первый ряд.

— Он тебе это сказал?

— Нет.

— Тогда, возможно, во второй.

— Ты считаешь меня трусом?

— Я считаю Дрого твоим другом.

Он взял топор и направился к лестнице, но у первой ступени остановился.

— Поговори с Жофруа сегодня.

— Почему сегодня?

Хакон не обернулся.

— Потому что завтра люди всегда находят слишком много дел.

Дрого уже сидел у постели Жофруа, когда я вошел. В комнате горела одна масляная лампа, от которой было больше копоти, чем света. Запах гниющей раны перебивал уксус, травы и благовония, которыми лекарь пытался очистить воздух. Жофруа лежал на спине, укрытый двумя плащами, хотя ночь была теплой, и смотрел в потолок. За последние дни лицо его осунулось так сильно, что кожа натянулась на скулах, а темные волосы казались чужими на почти прозрачном лбу. Он услышал мои шаги, но голову повернул не сразу.

— Решили?

Дрого опустил взгляд. Я понял, что он так и не нашел в себе сил сказать.

— Послезавтра утром.

Жофруа кивнул, словно речь шла о давно ожидаемом приказе.

— Значит, без меня.

— Не говори глупостей, — резко ответил Дрого. — За день тебе может стать лучше.

— А за два я могу отрастить новые ноги и крылья.

— Лекарь сказал…

— Лекарь сказал, что мне нельзя вставать. Он ничего не говорил о чудесах.

Дрого сжал кулаки, но промолчал. Жофруа перевел взгляд на меня.

— Помоги подняться.

— Тебе нельзя.

— Я теперь рыцарь. Мне положено не слушать разумных советов.

Он попытался улыбнуться, и на мгновение передо мной снова оказался тот Жофруа, который когда-то смеялся над моим монастырским произношением, спорил с Дрого о дочери мельника и мечтал вернуться из похода с поясом, золотом и историями, в которые никто в Нормандии не поверит. Мы осторожно подняли его с постели. Когда ноги коснулись пола, Жофруа застонал и вцепился в наши плечи, но отступить не позволил. До окна было всего несколько шагов, однако каждый из них занял столько времени, будто мы снова поднимались на антиохийскую башню по раскачивающейся веревочной лестнице. Наконец он оперся руками о каменный край и посмотрел на равнину. Отсюда лагерь Кербоги был виден лишь частично, но огни поднимались над крышами, и их красное мерцание отражалось на низких облаках.

— Красиво, — произнес Жофруа.

Дрого отвернулся.

— Что именно?

— Восток.

Он дышал тяжело, с долгими паузами.

— Я всегда думал, что вернусь домой и буду рассказывать о нем так долго, пока меня не прогонят из каждой таверны.

— Ты еще расскажешь.

— Конечно.

Жофруа сказал это без насмешки, словно соглашался ради друга.

— Сначала о Константинополе. Потом о Никее. Про Дорилею лучше молчать, иначе никто не поверит. А Антиохию можно оставить напоследок.

Он повернул голову к нам.

— Клавье бы поверил?

— Он был там, — ответил я.

— Я знаю.

Жофруа снова посмотрел в окно.

— Иногда мне кажется, что он стоит за дверью. Ждет, когда я перестану валяться и вернусь в строй.

Дрого закрыл лицо ладонью. Жофруа заметил это и нахмурился.

— Не смей.

— Что?

— Реветь.

— Я не реву.

— Ты всегда врал хуже, чем сражался.

Это была старая фраза Клавье. Он произносил ее всякий раз, когда кто-нибудь из нас пытался оправдать промах на тренировке. Мы невольно улыбнулись, и несколько мгновений комната вновь стала похожа не на место, где умирал человек, а на угол монастырского двора, залитый нормандским дождем. Потом ноги Жофруа задрожали. Мы отнесли его обратно к постели и долго поправляли плащи, пока он не перестал стучать зубами.

— Дрого.

— Я здесь.

— Ты выведешь их?

— Да.

— И вернешь?

Дрого не ответил.

— Хороший десятник должен врать увереннее.

— Верну.

— Вот теперь лучше.

Жофруа закрыл глаза, но через мгновение снова заговорил:

— Ансель.

— Да?

— Если увидишь Клавье раньше меня…

Он замолчал, собираясь с силами.

— Скажи ему, что я все-таки стал рыцарем.

— Сам скажешь.

— Тогда напомни. Я могу растеряться.

Дрого остался рядом с ним, а я вышел в коридор. У двери стоял Хакон. По его лицу нельзя было понять, как долго он слушал.

— Он заснул? — спросил варяг.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

Хакон посмотрел на закрытую дверь.

— Значит, еще может попрощаться.

Последнюю ночь перед битвой Антиохия провела без сна. В соборе Святого Петра служили мессу, на площадях священники исповедовали людей прямо под открытым небом, а возле домов горели маленькие огни, вокруг которых сидели семьи сирийских христиан и паломники. Одни молились громко, другие молчали. Кто-то отдавал товарищу последнюю монету, кто-то просил передать письмо жене, хотя никто не знал, кто сможет доставить его в Европу. Рыцари проверяли подпруги на лошадях, которые едва держались на ногах, пехотинцы обматывали ступни тряпками, чтобы не потерять обувь во время марша, лучники раскладывали стрелы по колчанам и выбрасывали те, у которых треснули древки. Во дворе перед штабом Раймунда готовили Святое Копье. Его укрепили на длинном древке, обернули тканью и поручили нести одному из священников, словно ржавое железо уже стало знаменем всего войска. Я долго не мог уснуть и незадолго до рассвета снова поднялся на стену. Хакон стоял там же, где накануне, только теперь был в кольчуге и шлеме. На востоке еще не появилось света, однако ночь уже начала бледнеть. В лагере Кербоги двигались огни: турки тоже поняли, что в городе происходит нечто необычное.

— Жофруа? — спросил Хакон.

— Жив.

Он кивнул. Мы больше не говорили. Перед битвой слова действительно становились ненужными. Все, что можно было сказать о дружбе, долге, страхе и смерти, уже было сказано другими людьми задолго до нашего рождения, однако ни одно из этих слов не могло сделать кольчугу крепче или остановить копье.

Через некоторое время Хакон произнес:

— Сегодня кто-нибудь из нас станет последним человеком, которого увидит другой.

Я посмотрел на него, но он не отвел глаз от равнины.

— Не лучшее напутствие перед боем.

— Зато честное.

Внизу послышался скрежет цепей. Затем тяжело застонали петли, и огромные дубовые створки городских ворот дрогнули. Их открывали лишь на несколько ладоней, проверяя, не разбухло ли дерево и не заклинило ли засовы. Глухой скрип прокатился по улице, отразился от стен домов и поднялся к башням. Люди во дворах замолчали. Даже священники на мгновение прервали молитвы. За долгие месяцы осады мы слышали множество звуков: грохот камней, удары таранов, свист стрел, крики умирающих и треск горящих башен. Но именно этот скрип я запомнил лучше всего. Впервые с того дня, как мы подошли к Антиохии, городские ворота готовились открыть не для того, чтобы впустить врага.

На рассвете Антиохия должна была сама выйти ему навстречу.

Часть VIII. Навстречу

Самый страшный шаг человек делает не тогда, когда бежит в атаку. Самый страшный шаг — первый, когда еще можно остаться на месте.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Рассвет над Антиохией наступал медленно. Небо еще оставалось серым, но восточный край уже начинал светлеть, словно кто-то осторожно приподнимал тяжелый занавес над миром, которому предстояло увидеть слишком много крови. Город не спал. Казалось, за эту ночь никто не сомкнул глаз. Во дворах догорали костры, возле которых священники до последнего принимали исповедь. Одни рыцари становились на колени прямо в пыли, другие молились молча, положив руки на рукояти мечей, третьи просто смотрели в землю, не находя слов ни для Бога, ни для самих себя. Никто больше не спорил о Святом Копье. Никто не говорил о том, настоящее ли оно. Теперь это уже не имело значения. Войску была нужна не истина, а решимость, и этой ночью Антиохия обрела ее. Лошади тихо переступали копытами, чувствуя тревогу людей, оруженосцы затягивали последние ремни, проверяли подпруги, помогали надевать кольчуги тем, у кого от голода уже дрожали руки. Впереди строя священники готовили древко, на котором было укреплено найденное Пьером железо. Оно выглядело бедно и почти жалко — покрытый ржавчиной наконечник, обмотанный полотном, — но тысячи глаз смотрели на него так, словно это было знамя самого Господа. Я нашел Дрого уже в полном вооружении. Он молча осматривал своих людей, поправлял ремни, менял местами тех, кто казался слишком слабым, и лишь увидев меня, коротко кивнул.

— Готов?

— Нет.

Он неожиданно усмехнулся.

— Хорошо. Значит, ты еще не сошел с ума.

Больше мы не разговаривали. Перед самым построением появился Роберт. Он ехал вдоль рядов медленно, без шлема, чтобы каждый мог видеть его лицо. Никто не приветствовал герцога криками. Не было ни поднятых мечей, ни восторженного гула. Люди просто смотрели на него, и в этой тишине слышалось гораздо больше доверия, чем в любом ликовании. Роберт остановил коня напротив нашего десятка и некоторое время молчал, словно подбирая слова, которые не покажутся ложью.

— Сегодня никто из вас не обязан совершить подвиг.

Он обвел взглядом строй.

— И никто не обязан умереть красиво.

Несколько человек невольно улыбнулись.

— Но каждый обязан удержать свое место. Пока строй стоит — живет армия. Когда строй дрогнет — погибнем все.

Он вытащил меч и поднял его к светлеющему небу.

— Не думайте о победе. Думайте о человеке слева. И о человеке справа. Сохраните строй — остальное сделает Господь.

Он пришпорил коня и поехал дальше. Дрого проводил его взглядом.

— Клавье сказал бы то же самое.

Я молча кивнул.

Гул прокатился вдоль стены неожиданно. Сначала глухо ударили тяжелые цепи, затем загремели воротки, и огромные дубовые створки, столько месяцев отделявшие нас от смерти, медленно пришли в движение. Их открывали сразу несколько десятков человек. Сырые балки скрипели так громко, будто протестовали против собственной судьбы. Узкая полоска света появилась между створками, постепенно расширяясь, пока наконец не превратилась в широкие ворота, за которыми лежала залитая утренним солнцем равнина. Никогда прежде она не казалась мне такой огромной. До самого горизонта колыхались знамена Кербоги. Черные, зеленые, алые полотнища медленно покачивались над бесчисленными шатрами. Тысячи коней, тысячи людей, бесконечные ряды копий, сверкавших в первых лучах солнца. Издали турецкий лагерь казался целым городом, выросшим за одну ночь. И именно туда нам предстояло идти.

— Вперед!

Приказ передали по цепочке, и строй дрогнул. Не от страха — от движения. Сначала пошли священники со Святым Копьем. За ними двинулись пехотные знамена, затем тяжелая конница. Мы проходили под сводом ворот медленно, почти торжественно, словно не выходили на битву, а покидали прежнюю жизнь. Когда мои сапоги ступили за городскую черту, я невольно обернулся. За спиной остались стены, столько месяцев бывшие нашей единственной надеждой. Теперь они уже не могли помочь никому. Впереди была только равнина.

Мы успели пройти не более тысячи шагов, когда турецкий лагерь ожил. Сначала прозвучали трубы. Затем одна за другой начали разворачиваться конные сотни. Пыль поднималась все выше, скрывая дальние ряды. По всему горизонту вспыхивали новые знамена. Казалось, сама земля начала двигаться нам навстречу. Кто-то рядом тихо прошептал молитву. Кто-то крепче сжал древко копья. Хакон, шагавший справа от меня, только поправил ремень щита.

— Теперь они нас увидели.

Я хотел ответить, но не успел.

Над турецким строем взвился первый сигнальный флаг.

Потом второй.

Потом сразу десяток.

И вдруг вся равнина загудела. Тысячи голосов слились в один низкий рев, от которого задрожала земля под ногами. В ответ загремели наши трубы. Священники подняли Копье выше, рыцари опустили копья, и медленный шаг армии сменился тяжелым, размеренным бегом. Мы еще держали строй, но расстояние между двумя войсками стремительно сокращалось. Я уже различал лица всадников впереди, блеск их кольчуг, белые зубы лошадей, разноцветные кисти на копьях.

Потом небо почернело.

Не от туч.

От стрел.

— Щиты! — закричал Дрого.

Мы подняли их почти одновременно. Первый удар был похож на град, обрушившийся на деревянную крышу. Стрелы с сухим треском вонзались в доски, скользили по железным умбонам, ломались о кольчуги, находили человеческую плоть. Кто-то вскрикнул. Кто-то рухнул, не успев сделать ни шага. Кто-то продолжал идти, не замечая торчавшего из плеча древка.

— Держать строй!

Это уже кричал Роберт.

Еще несколько десятков шагов.

Турецкие лучники расступились.

Из поднятой пыли показалась конница.

Тысячи всадников одновременно опустили копья.

И тогда я впервые по-настоящему понял, что такое страх.

— Вперед!

Мы побежали.

А через мгновение весь мир исчез за стеной копий, криков и железа.

Глава 24. Рождение Княжества

Часть I. Когда дрогнула земля

До первой битвы человек думает, что боится смерти. После первой он понимает, что больше всего боится умереть незаметно, так и не успев понять, ради чего жил.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Первую стрелу я не увидел.

Я услышал только короткий удар, словно кто-то с силой ударил палкой по мокрой ткани. Человек, шедший слева от меня, дернулся всем телом и вдруг осел на колени. Стрела вошла ему прямо под край шлема, туда, где кольчужный капюшон расходился с горжетом. Он не закричал. Только медленно повалился лицом вперед, и его щит с глухим стуком ударился о землю.

— Щиты!

Голос Дрого перекрыл свист новых стрел.

Мы подняли щиты почти одновременно. В тот же миг небо словно обрушилось на нас. Дерево загудело от ударов. Что-то с треском пробило мой щит, но наконечник застрял в досках, не дойдя до руки. Справа кто-то громко выругался. Позади коротко вскрикнула лошадь, и почти сразу ее крик оборвался. Мы продолжали идти, не ускоряя шага. Так приказал Роберт. Пока строй держался, у лучников было меньше шансов разбить нас.

Пыль поднималась с каждым десятком шагов. Сначала она стелилась у самой земли, потом стала подниматься выше колен, скрывая ноги людей. Вскоре я уже видел только спины впереди и край щита Дрого. Все остальное исчезло в густом желтоватом мареве, пахнувшем сухой землей, потом и конским навозом. Время от времени ветер разрывал эту завесу, и тогда впереди мелькали турецкие знамена — зеленые, красные, черные, — но уже через мгновение они снова растворялись в пыли.

Слева шагал Хакон. Варяг не пригибался под стрелами. Он держал круглый щит чуть выше головы и шел так спокойно, будто переходил через бурную реку, где нельзя позволить себе ни одного лишнего движения. Его топор покачивался у бедра, а губы едва заметно шевелились.

— Молишься? — крикнул я.

Он даже не повернул головы.

— Нет.

— Тогда что?

— Считаю шаги.

Ответ показался мне настолько нелепым, что я невольно усмехнулся.

— Зачем?

— Пока считаю — значит, еще жив.

Новая туча стрел ударила по строю. Одна из них с визгом скользнула по моему шлему. Мир на мгновение вспыхнул белым светом, в ушах зазвенело так сильно, что я перестал слышать собственное дыхание. Я покачнулся, но чья-то рука тут же толкнула меня в плечо.

— Не останавливайся! — рявкнул Дрого.

Я сделал еще шаг.

Потом еще один.

И только тогда понял, что все это время задерживал дыхание.

Впереди затрубили наши рога.

Им ответили турецкие.

Свист стрел постепенно стихал.

Вместо него рождался другой звук.

Глухой.

Нарастающий.

Тысячи копыт одновременно били по сухой земле.

Я еще не видел всадников.

Но уже чувствовал их приближение.

Пыль впереди вдруг разошлась, словно раздвинутая невидимой рукой.

Из серо-желтого марева один за другим начали появляться силуэты коней.

Сначала несколько.

Потом десятки.

Потом вся линия.

Солнце вспыхнуло на наконечниках опущенных копий.

— Копья к бою! — донеслось откуда-то впереди.

Мы почти одновременно опустили свои древки.

Время словно остановилось.

Я видел перед собой человека в зеленом кафтане и островерхом шлеме. Его конь несся прямо на меня. До него оставалось не больше пятидесяти шагов. Потом сорок. Потом тридцать. Я различил его лицо — смуглое, с густой черной бородой. Он что-то кричал, но слов уже нельзя было разобрать. Их поглощал рев тысяч людей, летевших навстречу друг другу.

Я крепче сжал древко копья.

И впервые за весь поход понял, что сейчас не будет ни осады, ни ожидания, ни новых переговоров.

Через одно биение сердца кто-то из нас перестанет существовать.

Часть II. Невозможное

Победа редко приходит в тот миг, когда ее ждут. Обычно она появляется тогда, когда уже никто не верит, что она еще возможна.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Первый удар оказался совсем не таким, каким я представлял его долгими месяцами осады.

Не было ни звонкого удара копий, ни красивого столкновения двух ровных линий, о котором любили рассказывать менестрели. Строй просто исчез. Люди смешались с людьми, лошади — с лошадьми, копья ломались еще до того, как успевали найти цель, а земля под ногами вдруг превратилась в вязкую кашу из пыли, крови и раздавленной травы. Я даже не понял, попал ли своим копьем в турка. Почувствовал лишь сильный толчок, древко вырвало из рук, и в следующее мгновение меня отбросило в сторону грудью чужого коня.

Я выхватил меч почти машинально.

Кто-то налетел на меня справа.

Я успел закрыться щитом.

Удар оказался такой силы, что руку свело до самого плеча. Турецкий всадник пронесся мимо, рубанув саблей по кромке щита, и исчез в пыльной круговерти раньше, чем я успел ответить. Сразу за ним появился другой. Потом третий. Они не задерживались. Проскакивали вдоль строя, били на ходу и вновь уходили в сторону, словно волки, испытывающие на прочность стадо.

— Не ломать строй! — раздался впереди знакомый голос Роберта.

Этот крик прозвучал громче оружия.

Мы прижимались друг к другу почти плечом к плечу. Каждый шаг давался тяжело. Турецкая конница вновь и вновь накатывала на нас, осыпая стрелами и короткими рубящими ударами, но не задерживалась. Их кони были легче наших, а всадники двигались так быстро, что казалось, будто они вообще не знают усталости. Несколько раз мне хотелось броситься вслед за одним из них, однако слова Клавье будто вновь прозвучали у меня в голове.

«Рыцарь погибает не тогда, когда идет вперед. Он погибает тогда, когда забывает, что рядом стоят его товарищи.»

Я остался в строю.

И, наверное, только поэтому продолжал жить.

Справа тяжело выдохнул Хакон. Его топор впервые опустился на человека. Я не видел самого удара — только услышал звук, похожий на треск расколотого полена. Варяг без единого слова выдернул оружие обратно и тут же закрылся щитом от новой стрелы. Для него все происходило так же спокойно, как рубка дерева где-нибудь на берегу далекого северного фьорда.

Время перестало существовать.

Было невозможно понять, сколько продолжался бой.

Минуту.

Час.

Или целую вечность.

Мы лишь медленно шли вперед, потом снова останавливались, потом снова отбивали очередной натиск. Иногда казалось, что турок вокруг становится меньше. Через мгновение они появлялись снова, словно вырастали прямо из облаков пыли. Несколько раз я замечал впереди Роберта. Его шлем невозможно было спутать с другими. Он уже сражался пешим, потому что лошадь под ним была убита, и теперь переходил вдоль первой линии, поднимая людей одним своим присутствием. Я видел, как он собственноручно поставил обратно в строй какого-то молодого рыцаря, потерявшего щит. Тот дрожал всем телом, но после нескольких слов герцога вновь поднял меч и занял свое место.

Потом произошло то, чего я долго не мог понять.

Турецкие атаки вдруг стали реже.

Не слабее.

Именно реже.

Между ними появились короткие, странные паузы.

Мы успевали перевести дыхание.

Поднять упавшие щиты.

Вытереть кровь с лица.

Кто-то впереди крикнул:

— Они отходят!

Никто не поверил.

Слишком много раз за этот день нам казалось, что враг дрогнул, и слишком много раз он возвращался новой волной.

Но потом справа донесся другой крик.

Еще громче.

— Они бегут!

Я поднялся на носки, пытаясь хоть что-то разглядеть поверх шлемов и копий.

Пыль постепенно рассеивалась.

И тогда я увидел.

Там, где еще совсем недавно сплошной стеной стояли турецкие знамена, теперь появлялись широкие разрывы. Отдельные конные отряды уже не шли вперед. Они поворачивали назад. Сначала медленно, сохраняя подобие порядка. Потом быстрее. Еще быстрее.

И вдруг весь горизонт пришел в движение.

Словно огромная ткань разорвалась сразу в десятке мест.

Люди, которые еще несколько мгновений назад были уверены в своей победе, начали уходить.

Сначала сотнями.

Потом тысячами.

И только тогда до меня донесся чей-то сорванный от радости голос:

— Кербога бежит!

Я не закричал вместе со всеми.

Я просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на удаляющееся войско.

Понять случившееся было почти невозможно.

Мы не стали сильнее за это утро.

Мы не получили нового оружия.

Не перестали быть голодными.

Но каким-то образом именно мы остались стоять на этом поле.

А они уходили.

Часть III. Поле мертвых

После битвы победителей всегда меньше, чем кажется.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Долгое время никто не понимал, что бой действительно закончился.

Мы продолжали стоять в строю, тяжело дыша, всматриваясь в клубы пыли, за которыми исчезала армия Кербоги. Еще несколько раз наши лучники выпускали стрелы вслед отступавшим всадникам. Несколько десятков рыцарей бросились было в погоню, но почти сразу прозвучал приказ возвращаться. Никто не хотел рисковать людьми после того, как невозможное уже произошло.

Постепенно шум начал стихать.

Сначала исчез свист стрел.

Потом смолкли трубы.

Потом перестали кричать люди.

Осталось только тяжелое дыхание тысяч уставших мужчин да жалобное ржание раненых лошадей, лежавших на истоптанной земле. Никогда прежде я не думал, что эти звуки могут быть страшнее самой битвы.

Я медленно опустил меч.

Только теперь заметил, что рука дрожит так сильно, что я едва удерживал оружие. На лезвии запекалась кровь. Я не знал, чья она была. В тот день никто из нас уже не смог бы ответить на такой вопрос.

— Жив?

Я обернулся.

Дрого стоял рядом, опираясь на копье. Левая сторона его лица была залита кровью.

— Ты ранен?

Он провел рукой по щеке, удивленно посмотрел на окровавленные пальцы и усмехнулся.

— Нет. Это не моя.

Хакон подошел молча. Его круглый щит напоминал ежовый панцирь — в нем торчало не меньше десятка стрел. Варяг вытащил одну из них, внимательно посмотрел на наконечник и отбросил в сторону.

— Хорошие стрелы.

— Только это ты сейчас можешь сказать?

Он пожал плечами.

— Если начали обсуждать оружие, значит, мы выжили.

Несмотря на усталость, я невольно рассмеялся. Смех получился коротким и каким-то чужим. Вокруг тоже смеялись. Не потому, что было весело. Просто людям вдруг стало необходимо убедиться, что они еще способны смеяться.

Мы пошли по полю.

Теперь оно казалось бесконечным.

Там, где утром колыхалась высокая трава, теперь лежали люди и кони. Некоторые были мертвы. Некоторые еще пытались подняться. Кто-то тихо звал мать на незнакомом мне языке. Кто-то просил воды. Несколько священников уже ходили между телами, склоняясь над каждым без различия — франком, нормандцем, провансальцем, турком или арабом. Перед смертью все люди становились одинаковыми.

Я остановился возле молодого турецкого всадника. Он был не старше меня. Его сабля все еще лежала рядом с рукой, но пальцы уже не могли сжать рукоять. Он смотрел прямо в небо широко открытыми глазами, словно до последней секунды пытался понять, почему именно его жизнь закончилась здесь, на чужой земле.

Я закрыл ему веки.

Не знаю зачем.

Наверное, потому что кто-нибудь однажды закроет и мои.

К вечеру на поле уже горели десятки костров. Одни разводили, чтобы приготовить наконец настоящий горячий ужин. Другие — чтобы сжечь тела погибших лошадей, иначе воздух быстро стал бы невыносимым. Над равниной поднимался густой сизый дым. Он медленно тянулся к Антиохии, словно сама битва не желала отпускать город.

Но прежде чем вернуться за стены, я вспомнил о Жофруа.

Все это утро я ни разу не подумал о нем.

И сейчас эта мысль ударила меня сильнее любого турецкого копья.

Я почти бегом поднялся к воротам.

Дрого молча пошел следом.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Ни одному из нас не хотелось произносить вслух то, чего мы оба уже боялись.

Часть IV. Цена княжества

Города редко достаются тем, кто берет их штурмом. Чаще они остаются тем, кто решается в них остаться.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Антиохия встретила нас не криками радости, а колокольным звоном. Пока мы еще спускались с холмов к городским стенам, тяжелые колокола один за другим начинали гудеть над городом. Их звук плыл над крышами, отражался от древних башен и уходил далеко в сирийскую равнину, словно возвещая не столько о победе, сколько о том, что осада наконец закончилась. Люди выходили на улицы, крестились, обнимали незнакомцев, падали на колени прямо посреди площади. Многие плакали. За долгие месяцы голода, болезней и непрерывного ожидания смерти никто уже не верил, что увидит этот день. Но даже среди общего ликования не исчезало чувство пустоты. Каждый оглядывался по сторонам, словно искал тех, кто должен был идти рядом, и почти каждый понимал, что кого-то уже никогда не увидит.

Жофруа похоронили тем же вечером.

На небольшой площадке возле монастырской стены собрались только свои. Роберт пришел без свиты, в простой кольчуге, еще не успевшей очиститься от засохшей крови. Дрого стоял молча, не поднимая головы. Хакон снял шлем и держал его обеими руками, как это делали варяги на похоронах своих товарищей. Священник говорил положенные слова, но я почти ничего не слышал. Перед глазами все еще стояло лицо Жофруа, когда он просил передать Клавье, что все-таки стал рыцарем. Судьба исполнила его желание с жестокой точностью. Он получил шпоры, меч и право называться рыцарем всего за несколько часов до смерти. Наверное, Господь иногда тоже любит странные совпадения.

Когда земля легла на крышку гроба, Роберт неожиданно задержался у могилы дольше остальных. Он молча положил на свежий холм небольшой деревянный крест, вырезанный наспех из древка сломанного копья, затем повернулся к нам.

— Мы потеряли слишком многих.

Он говорил негромко, будто обращался скорее к самому себе.

— Но именно благодаря им мы сегодня еще можем идти дальше.

Больше он ничего не сказал.

Лишь коротко кивнул и ушел в сторону цитадели, где его уже ожидали остальные вожди похода.

Совет собрался поздно ночью в бывшем дворце эмира. Еще совсем недавно здесь отдавал приказы Яги-Сиан, затем Кербога рассчитывал отпраздновать свою победу, а теперь за длинным деревянным столом сидели те, кого оба они считали обреченными. Перед каждым лежала не карта, а простой глиняный кубок с вином. Все выглядели смертельно уставшими. На лицах читались бессонные месяцы осады, а не торжество победителей. Даже Боэмунд, обычно державшийся с той спокойной уверенностью, которая заставляла окружающих прислушиваться к каждому его слову, сегодня выглядел старше своих лет.

Первым заговорил Раймунд Тулузский.

— Кербога разбит. Сирия больше не сможет собрать такую армию быстро. Господь открыл нам дорогу.

Несколько человек согласно кивнули.

Наступило долгое молчание.

Наконец Боэмунд медленно поставил кубок на стол.

— Дорогу к Иерусалиму — да.

Он сделал небольшую паузу.

— Но не дорогу назад.

Все взгляды обратились к нему.

Боэмунд спокойно выдержал эти взгляды, словно заранее знал, что этот разговор неизбежен.

— Если мы уйдем отсюда все до одного, — продолжил он, — через несколько месяцев Антиохию снова займут эмиры. Тогда осада, голод и все, кто погиб под этими стенами, окажутся напрасной жертвой. Мы оставим после себя лишь пустые могилы.

Он говорил без привычного красноречия. Не убеждал. Не спорил. Просто излагал вывод, к которому, по всей видимости, пришел уже давно.

— Этому городу нужен князь. Постоянный гарнизон. Люди, которые останутся здесь не на неделю и не на месяц.

Раймунд долго молчал. Я видел, как его пальцы медленно постукивали по краю кубка. Казалось, он взвешивал каждое слово еще до того, как произнести его вслух.

— Ты хочешь остаться.

Это был не вопрос.

Боэмунд кивнул.

— Да.

Снова наступила тишина.

Никто не вмешивался.

Все понимали, что сейчас решается судьба не только Антиохии, но и всего похода.

Раймунд медленно поднялся из-за стола.

— Хорошо.

Он произнес это так спокойно, что многие даже не сразу осознали смысл сказанного.

— Пусть будет так.

Боэмунд впервые за весь вечер позволил себе едва заметную улыбку.

Но Раймунд поднял руку.

— При одном условии.

Улыбка исчезла.

— Пока Иерусалим не взят, твои люди остаются с армией.

Боэмунд некоторое время смотрел на него, затем медленно наклонил голову.

— Согласен.

В тот вечер не было ни споров, ни взаимных обвинений. Только усталые люди, пережившие невозможную победу, пытались решить, каким станет мир после нее. Уже тогда никто из них не мог знать, что именно в этой комнате родилось княжество Антиохийское — первое государство крестоносцев на Востоке. Но каждый понимал другое: впереди их ждала последняя дорога, и пройти ее предстояло уже не всем.

Часть V. Последний путь

Есть дороги, которые заканчиваются у ворот города. И есть дороги, которые заканчиваются только тогда, когда человек становится другим.

— Из «Записок Анселя де Нантеса»

Прошла всего неделя после битвы, но казалось, будто Антиохия успела прожить целый год. Исчезли бесконечные очереди за горстью зерна. На улицах снова появились кузнецы, плотники и торговцы. Из окрестных деревень начали возвращаться крестьяне, прятавшиеся в горах во время осады, а вместе с ними в город потянулись первые обозы с хлебом, вином и овцами. Никогда прежде простой запах свежего хлеба не казался мне таким драгоценным. Люди ели медленно, словно боялись, что пища снова исчезнет. Даже смех звучал непривычно. За месяцы голода мы почти забыли, как смеются сытые люди.

Каждый день кто-нибудь уходил на городские стены. Не для дозора — опасность временно отступила, — а чтобы посмотреть на дорогу, ведущую на юг. Именно там, далеко за холмами, лежал Иерусалим. Никто из нас никогда его не видел, но все говорили о нем так, будто могли различить его башни за горизонтом. До Святого города оставалось еще несколько недель пути, однако впервые за весь поход эти недели казались достижимыми. Позади остались Константинополь, Никея, Дорилей, бесконечные анатолийские равнины, горы Киликии и страшная Антиохия. Мы прошли так много, что расстояние перестало измеряться милями. Теперь его измеряли именами тех, кого уже не было рядом.

В день выступления весь лагерь проснулся задолго до рассвета. Никто не отдавал особых приказов — люди просто знали, что пора идти дальше. Оруженосцы подтягивали подпруги, проверяли ремни на седлах, складывали вьюки. Кузнецы с самого вечера закончили последние починки, и теперь над лагерем звенело лишь тихое бряцание кольчуг да негромкое фырканье лошадей. Все происходило удивительно спокойно. После стольких месяцев осады никто уже не торопился. Мы научились ценить каждое утро, которое Господь позволял встретить живыми.

Я затянул ремни на седле своего коня и привычным движением проверил меч. Когда-то он казался мне слишком длинным и тяжелым. Теперь ладонь сама находила знакомую рукоять, словно оружие стало продолжением руки. Рядом возился Дрого, ворча себе под нос из-за упрямого вьючного мула, который в самый неподходящий момент решил показать характер. Хакон наблюдал за этой борьбой с совершенно невозмутимым видом.

— У нас дома, — наконец произнес он, — таких животных не держат.

Дрого раздраженно обернулся.

— Почему?

— Потому что их бы давно съели.

Несколько человек, проходивших мимо, расхохотались. Даже Дрого не удержался от улыбки.

— Напомни мне никогда не ездить к тебе на север.

— И правильно.

Хакон пожал плечами.

— Там тебе все равно было бы холодно.

Мы смеялись недолго, но этого оказалось достаточно. Смех перестал быть нервным, как после битвы. Он снова становился обычным человеческим смехом, и, наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что мы действительно пережили Антиохию.

Когда первые лучи солнца коснулись городских стен, к воротам вышли Роберт, Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский и остальные вожди похода. Чуть поодаль стоял Боэмунд. На нем уже не было дорожного плаща. Он был одет так, словно принимал гостей в собственном доме. Наверное, именно в тот миг я окончательно понял, что он остается. Антиохия стала его городом, так же как для нас целью оставался Иерусалим.

Роберт подъехал к нему первым. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. За три года похода им довелось пережить слишком многое, чтобы искать красивые слова на прощание. Наконец Роберт протянул руку.

Боэмунд крепко пожал ее.

— Береги город.

— А ты возьми Святой город.

Роберт кивнул.

— Постараюсь.

На этом они расстались.

Никаких торжественных речей не было. Никто не кричал вслед уходящему войску. Боэмунд лишь поднялся на крепостную стену и остался стоять там, пока первые колонны покидали Антиохию. Я оглянулся уже за воротами. Его высокая фигура все еще виднелась на башне, неподвижная, словно часть древней крепости, которую он решил сделать своим домом.

Мы снова вышли на дорогу.

Она тянулась на юг, между выжженными солнцем холмами, исчезая где-то за горизонтом. Ветер тихо колыхал знамена, а копыта тысяч лошадей поднимали знакомую пыль. Я смотрел вперед и вдруг понял, что впервые за весь поход чувствую не тревогу, а странное спокойствие. Мы уже пережили все, что казалось невозможным. Осталось лишь закончить путь, ради которого когда-то покинули Нормандию.

До Иерусалима оставалось меньше дороги, чем уже лежало за нашими спинами. И впервые эта мысль не казалась дерзкой мечтой. Она была обещанием, которое становилось все ближе.

Глава 25. Дорога к Святому городу

Часть I. Новый халиф

«Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит.» Евангелие от Матфея 12:25

Первые дни после выхода из Антиохии мы все еще ехали так, словно за каждым холмом нас ожидала новая сельджукская засада. Люди держали копья ближе к руке, дозорные подолгу всматривались в даль, а всякий клуб пыли на дороге заставлял колонну невольно сжиматься. Слишком долго турки являлись для нас самой землей, по которой мы шли. Они возникали из сухих оврагов, кружили вокруг лагеря, исчезали среди холмов и возвращались тогда, когда мы уже начинали верить, что путь свободен. Но день проходил за днем, а впереди не появлялось ни конных лучников, ни разъездов, ни даже брошенных костров, по которым можно было бы понять, что за нами наблюдают. Каменные селения по-прежнему встречали нас закрытыми воротами, на дальних башнях иногда показывались вооруженные люди, однако никто не спускался к дороге и не пытался преградить нам путь. Это спокойствие тревожило сильнее опасности. Войско, привыкшее ждать удара, не умело доверять тишине.

На четвертый день я не выдержал и спросил Хакона, почему турки внезапно перестали нас преследовать. Варяг ехал рядом, положив поводья на луку седла, и с таким вниманием рассматривал редкие оливковые деревья у дороги, будто надеялся найти среди них что-нибудь съедобное. Услышав вопрос, он сначала взглянул на меня, затем снова посмотрел вперед.

— Потому что здесь больше нет турок.

— Что значит — нет?

— То и значит. Мы вышли из их владений.

Я оглянулся на дорогу, уходившую назад к Антиохии. Земля вокруг ничем не отличалась от той, по которой мы шли прежде: те же выжженные склоны, та же пыль, те же серые камни, среди которых цеплялись за жизнь низкие кусты. Никаких межевых столбов, ворот или стен, отделявших одно царство от другого, не было.

— И где же прошла граница?

Хакон пожал плечами.

— Где закончилась власть одного сборщика податей и началась власть другого.

— Тогда чья это земля?

— Египетского халифа.

Я посмотрел на него, решив, что ослышался.

— Египет далеко.

— Для тебя далеко. Для его чиновников — нет.

Он говорил об этом без особого интереса, словно речь шла о соседних владениях двух нормандских баронов. Я же впервые ясно понял, что имя врага, которое сопровождало нас от Никеи до Антиохии, больше ничего не объясняет. Мы привыкли называть турками всякого, кто нападал на нас с луком и кривым мечом, и лишь немногие среди нас пытались разобраться, кому служили эти люди, какого правителя признавали и в какой мечети молились. Восток казался единым только тому, кто смотрел на него издалека.

— Значит, теперь против нас египтяне?

— Если решат воевать.

— А разве они не союзники сельджуков?

Хакон тихо хмыкнул.

— Ты ведь нормандец.

— И что?

— Ваш герцог воюет с английским королем, французский король — со своими вассалами, папа — с императором, а каждый барон при удобном случае отнимает землю у соседа. Но почему-то ты решил, что все мусульмане любят друг друга только потому, что молятся не так, как ты.

Мне нечего было на это ответить. Хакон иногда говорил о христианах с такой беспощадной простотой, что спорить с ним становилось невозможно. Я уже собирался оставить разговор, но он вдруг указал подбородком на едущий впереди отряд Раймунда Тулузского.

— Ты помнишь тех людей, что приезжали к нам, когда мы еще стояли под Антиохией?

— К нам приезжало много людей.

— Эти были богато одеты. Белые одежды, темные плащи, серебро на поясах. С ними еще шел переводчик, который говорил по-гречески лучше половины императорских писцов.

Я вспомнил. Посольство появилось в лагере еще до самых страшных месяцев голода, когда возле шатров князей иногда продолжали подавать вино и мясо, а мы еще верили, что Антиохия падет до зимы. Несколько десятков всадников въехали между палаток под белыми знаменами. Их принимали почтительно, но без радости. Они пробыли у нас несколько дней, встречались с вождями, обменивались дарами, затем уехали на юг. Простым воинам ничего не объяснили, и вскоре о них забыли.

— Послы из Египта?

— Фатимидские послы, — поправил Хакон. — Они надеялись договориться.

— О чем?

— О сельджуках.

— Не понимаю.

— Египтяне потеряли Иерусалим из-за турок. Турки забрали у них города в Сирии. Когда мы пришли с запада и начали убивать сельджуков, в Каире решили, что Господь, Аллах или кто-нибудь еще послал им очень полезных варваров.

— И они хотели союза?

— Они хотели, чтобы мы воевали там, где это удобно им.

— А наши князья?

— Наши князья хотели того же самого.

Хакон усмехнулся, однако в его голосе не было насмешки. Посольство, как я понял, не провалилось из-за одной ссоры или неосторожного слова. Напротив, обе стороны слишком хорошо представляли, чего хотят. Фатимиды были готовы признать наши завоевания на севере, возможно, даже снабжать нас и торговать с нами, если франки ограничатся теми землями, которые отнимут у сельджуков. Для египетского халифа Антиохия могла стать приемлемой ценой за ослабление турок. Но Иерусалим в такую сделку не входил.

— Значит, они предлагали нам оставить Святой город им?

— Они не считали, что вы имеете на него право.

— А мы не считали, что право имеют они.

— Вот поэтому и не договорились.

Хакон сказал это так буднично, словно речь шла о споре из-за лошади. Некоторое время мы ехали молча. Впереди растянулись знамена крестоносцев, выцветшие за годы похода, разорванные ветром и стрелами. Под ними двигались люди, которые пережили Малую Азию, Антиохию и Кербогу. Многие не умели читать и не знали, чем суннит отличается от исмаилита, но каждый из них мог назвать цель похода. Для князей она была вопросом власти, для священников — обета, для простых паломников — спасения души. Ни один египетский посол не мог предложить им ничего взамен.

— Они уже вернули Иерусалим? — спросил я.

Хакон кивнул.

— Пока мы сидели под Антиохией, фатимиды выгнали оттуда сельджуков.

Эта новость показалась мне почти нелепой. Мы покинули Нормандию, чтобы освободить Гроб Господень от турок, прошли тысячи миль, сражались с армиями султанов, а теперь выяснялось, что в Святом городе нас ждет совсем другой враг. За три года менялись правители, падали крепости, исчезали государства, но наша цель оставалась на месте, будто не принадлежала ни одному из тех, кто успевал водрузить над ней свое знамя.

— Тогда выходит, мы идем воевать с людьми, которые помогли нам победить сельджуков?

— Они не помогали нам, — ответил Хакон. — Они просто радовались, когда мы убивали их врагов.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Ты тоже радуешься, когда волки загрызают вора, забравшегося в твой двор. Но это не значит, что ты потом пустишь волков в дом.

Он пришпорил коня и выехал немного вперед, давая понять, что разговор окончен. Я еще долго смотрел ему вслед, обдумывая услышанное. Лишь много лет спустя я понял, насколько близки были египтяне к тому, чтобы увидеть в нас не захватчиков, а временных союзников. Они надеялись, что поход остановится в Сирии, что франкские князья разделят между собой Антиохию, Эдессу и прибрежные земли, а затем забудут об обещаниях, данных у себя на родине. Возможно, так поступила бы любая обычная армия. Но наше войско давно перестало быть обычным. Князья могли спорить о городах, владениях и вассалах, могли месяцами задерживать движение ради собственной выгоды, однако за их спинами шли тысячи людей, для которых весь поход имел лишь одну цель. Они не клялись увидеть Антиохию. Они не покидали дома ради Эдессы. Они шли к Иерусалиму.

К вечеру мы остановились возле небольшого селения, жители которого не заперли ворота, а вынесли к дороге хлеб, сушеные финики и кувшины с водой. За все потребовали серебро, и наши люди заплатили, почти не торгуясь. На башне над селением висело белое знамя египетского халифа. Оно едва шевелилось в горячем воздухе, и большинство воинов даже не подняли головы, проходя под ним. Они еще не знали, что сельджукская война для нас закончилась. Впереди начиналась другая земля, другой халиф и другая война. Но дорога оставалась прежней. Она по-прежнему вела на юг.

Часть II. Поход заканчивается по-разному

«Много званых, но мало избранных.» Евангелие от Матфея 22:14

Утро за утром колонна вытягивалась по дороге почти одинаково. За три года похода мы настолько привыкли к своим соседям, что уже не искали лиц — достаточно было взглянуть на знамена. Они были видны задолго до того, как различались люди: красные львы Нормандии, золотой крест Готфрида, алые полотнища Раймунда Тулузского. Иногда ветер складывал их в тяжелые складки, иногда разворачивал во всю ширину, и тогда казалось, будто вместе с нами идут не тысячи людей, а сами земли, из которых они пришли.

Лишь спустя несколько дней пути я поймал себя на странной мысли. Некоторых знамен больше не было.

Сначала я искал взглядом знамя Балдуина. Привычка осталась еще с Константинополя. Его отряд всегда держался немного в стороне, но на больших переходах штандарт младшего брата Готфрида неизменно появлялся среди общего моря полотнищ. Теперь его место пустовало. Балдуин больше не был крестоносцем, странствующим в поисках Святого Гроба. Он стал графом Эдессы. Его поход закончился раньше нашего — не поражением и не смертью, а новым государством, которое ему предстояло удержать.

Чуть дальше взгляд невольно искал другого человека.

Боэмунда.

Еще совсем недавно трудно было представить войско без его нормандцев. Именно они первыми бросались в самые опасные атаки под Дорилеем, именно их знамена развевались у стен Антиохии, именно их князь первым поднялся на стены города в ту долгую июньскую ночь. Теперь же место, где прежде шли его люди, занимали другие отряды. Боэмунд остался в Антиохии. Там, среди древних стен, начиналось новое княжество, и он сделал свой выбор.

Но были и другие отсутствующие.

Однажды вечером я спросил Дрого, не видел ли он людей графа Блуаского.

Он покачал головой.

— Их уже не увидишь.

— Почему?

— Уехали.

Я остановился.

— Как уехали?

— Домой.

Лишь тогда я узнал, что еще до нашего выхода на юг поход покинули Гуго де Вермандуа, брат французского короля, и Этьен, граф Блуаский. Их дружины повернули на север, к морю, откуда надеялись вернуться во Францию. Кто-то говорил, что они исполнили свой обет и теперь имеют право оставить войско. Кто-то называл их трусами. Другие лишь пожимали плечами. После Антиохии каждый сам решал, что считать концом своего пути.

Я долго думал об этом той ночью.

До тех пор мне казалось, что Первый крестовый поход — это одна длинная дорога, по которой все мы идем рядом. Но постепенно я понял, что ошибался. Для каждого она заканчивалась в своем месте.

Для Балдуина — в Эдессе.

Для Боэмунда — в Антиохии.

Для Гуго и Этьена — на дороге к родной Франции.

А для нас с Робертом, Раймундом, Готфридом и тысячами безымянных паломников она все еще продолжалась.

Наверное, именно тогда я впервые почувствовал, что наше войско стало меньше не только числом. Оно словно лишилось нескольких своих частей, без которых трудно было представить весь пройденный путь. Старые товарищи исчезали один за другим, но дорога оставалась. Она не спрашивала, устал ли человек, получил ли он княжество или соскучился по дому. Она просто тянулась дальше, на юг, к городу, который три года назад объединил под одним крестом герцогов, графов, рыцарей и простых крестьян. Теперь же именно этот город становился последней нитью, удерживавшей вместе тех, кто еще не свернул с пути.

Часть III. Голос войска

«Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.» Евангелие от Матфея 6:21

Зима пришла незаметно. На Востоке она была совсем не такой, как в Нормандии. Не было глубоких снегов, не замерзали реки, не скрипел под ногами лед. Вместо этого неделями лил холодный дождь, превращая дороги в вязкую грязь, а ветер, приходивший с моря, пробирал до костей не хуже любого северного мороза. Мы пережили уже столько лишений, что перестали считать времена года. Их сменяли не месяцы, а города. Никея была одним летом, Дорилей — другим, Антиохия растянулась почти на целую вечность. Теперь же казалось, будто сама дорога снова остановилась.

Причиной был Триполи.

Город лежал на берегу моря, богатый и хорошо укрепленный. Раймунд Тулузский, как и прежде, видел перед собой не только очередную крепость на пути, но и будущие владения. Он приказал начать осаду, рассчитывая, что после падения города путь к Иерусалиму станет безопаснее. Никто не спорил с тем, что Триполи представлял опасность. Никто не отрицал и того, что оставлять сильную крепость в тылу рискованно. Но среди простых людей все чаще звучал один и тот же вопрос: сколько еще ждать?

Первые недели недовольство почти не замечали. Люди ворчали у вечерних костров, как ворчат солдаты в любом войске. Потом разговоры стали повторяться все чаще. Затем их уже невозможно было не услышать. Достаточно было пройти вечером между палатками, чтобы вновь и вновь ловить обрывки одних и тех же слов.

— Мы не за этим сюда пришли…

— Еще одна осада…

— Потом будет еще одна…

— И еще…

Я сидел у костра вместе с Дрого и Хаконом, когда к нам подсел старый пехотинец из Пуату. Его имени я так и не узнал. За три года похода лица запоминались лучше имен.

Он молча протянул руки к огню.

Потом спросил:

— Сколько тебе было лет, когда мы вышли?

— Шестнадцать.

Он усмехнулся.

— А мне сорок.

Некоторое время он смотрел в пламя.

— Теперь мне сорок три.

Он произнес это без жалобы.

Как простой подсчет.

— За три года у меня дома могли вырасти дети, которых я больше не узнаю.

Дрого ничего не ответил.

Старик посмотрел куда-то в темноту.

— Я дал обет увидеть Святой Гроб.

Он помолчал.

— Не Триполи.

Эти слова неожиданно заставили замолчать всех.

Потому что спорить было невозможно.

Мы действительно покинули дома не ради очередной сирийской крепости.

Через несколько дней подобные разговоры перестали ограничиваться вечерними кострами. Их уже обсуждали открыто, не скрываясь от рыцарей и сержантов. Люди начали подходить к своим командирам, потом к баронам, затем требования дошли до самих князей. Никто не хватался за оружие. Никто не угрожал восстанием. Но чувствовалось, что терпение войска подошло к концу. Простые паломники, рыцари без земель, копейщики, лучники — все они словно одновременно вспомнили слова, произнесенные когда-то папой Урбаном в далеком Клермоне. Они шли освобождать Иерусалим. И теперь не понимали, почему этот путь снова остановился.

Однажды вечером Роберт собрал своих рыцарей. Я стоял чуть поодаль вместе с другими оруженосцами и хорошо видел его лицо. Он выглядел усталым. Не так, как после битвы, когда силы покидают тело. Это была усталость человека, которому приходится выбирать между двумя одинаково правильными решениями.

— Раймунд считает, что Триполи нельзя оставлять в тылу, — спокойно сказал он. — И он прав.

Никто не перебил его.

— Но и люди правы.

Он медленно обвел взглядом собравшихся.

— Три года назад они дали обет не ради Триполи.

Наступила долгая тишина.

Роберт продолжил уже почти шепотом:

— Если мы снова задержимся здесь на месяцы, многие уйдут сами.

Эти слова прозвучали страшнее любой угрозы. Впервые за весь поход опасность исходила не от сельджуков, не от голода и не от стен очередной крепости. Она рождалась внутри самого войска. Не из трусости — из усталости. Люди больше не желали ждать. Они готовы были идти к Святому городу даже без своих князей.

Именно тогда произошло то, чего, наверное, не ожидал никто. Впервые за все годы похода решение приняли не самые могущественные люди армии, а самые многочисленные. Голос тысяч паломников оказался сильнее честолюбия князей. После долгих советов было объявлено, что дальнейшую осаду прекращают. Триполи оставался за спиной, а армия вновь выступала на юг.

Это случилось тринадцатого января 1099 года.

Когда утром затрубили рога и колонны начали строиться в походный порядок, я увидел вокруг совсем другие лица. Никто не радовался так, как радуются после победы. Но люди впервые за долгое время улыбались. Они снова чувствовали движение. Дорога, которая почти остановилась, вновь ожила.

Позже, вспоминая тот день, я часто думал об одной странной вещи. Мы привыкли считать, что историю творят короли, герцоги и великие полководцы. Но иногда даже они вынуждены уступить людям, которые просто слишком долго идут к своей мечте. Именно так и случилось той зимой. Не князья повели войско к Иерусалиму. Это само войско заставило князей продолжить путь. И, наверное, в этом было больше Божьего промысла, чем во многих победах, свидетелем которых мне довелось стать.

Часть IV. Дорога вдоль моря

«И Господь будет идти пред тобою; Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя.» Второзаконие 31:8

После Триполи поход словно вновь вспомнил собственное предназначение. Мы больше не задерживались под стенами городов, не строили осадных башен и не вырубали леса для таранов. Каждое утро рога поднимали лагерь еще до рассвета, и длинная колонна снова вытягивалась вдоль дороги, уходившей на юг. Теперь нашим главным союзником стало время. Чем быстрее мы двигались, тем меньше возможностей оставалось у врагов собрать новую большую армию.

Вскоре море стало нашим постоянным спутником.

Оно то приближалось почти вплотную к дороге, то вновь исчезало за невысокими холмами, но соленый ветер сопровождал нас каждый день. После душных равнин Сирии этот ветер казался настоящим подарком Господа. Он приносил прохладу, запах водорослей и крики чаек — звуки, которых многие из нас не слышали с тех пор, как покинули Европу.

Еще одним подарком оказался пизанский флот.

Несколько кораблей почти постоянно держались неподалеку от берега, словно сопровождая наше войско. В удобных бухтах моряки выгружали зерно, солонину, вино, масло, инструменты и все то, чего нам так отчаянно не хватало под Антиохией. Я часто видел, как обозы, нагруженные свежим хлебом, догоняли колонну уже к полудню. Еще совсем недавно мы дрались за мешок ячменя, а теперь впервые за долгое время могли есть досыта. Никто не говорил об этом вслух, но каждый понимал простую вещь: если бы не корабли итальянцев, дорога к Иерусалиму оказалась бы куда тяжелее.

Война тоже изменилась.

Она больше не бросалась на нас с копьем наперевес.

Она наблюдала издалека.

Когда впереди показывались очередные крепостные стены, мы привычно ожидали сигнала к построению, но его не следовало. Гарнизоны закрывали ворота, выставляли дозоры на башнях и провожали нас взглядами. Иногда на стенах развевались зеленые знамена, иногда белые полотнища Фатимидов, но почти никто не решался выйти в поле против всей армии крестоносцев. Слишком свежей была память о судьбе Антиохии и разгроме Кербоги.

Тир остался позади.

Потом Акра.

Затем Кесария.

Каждый из этих городов был достаточно силен, чтобы задержать нас на месяцы. Каждый мог вновь превратить поход в бесконечную череду осад, голода и болезней. Но на этот раз князья оказались мудрее собственного честолюбия. Мы обходили крепости стороной, оставляя за собой лишь пыль дорог и удивленные взгляды защитников, ожидавших увидеть под своими стенами тысячи палаток.

— Странное чувство, — однажды сказал Дрого, глядя на стены Акры, исчезавшие за горизонтом.

— Какое?

— Всю дорогу мы штурмовали города.

Он улыбнулся.

— А теперь проходим мимо них.

Хакон посмотрел на крепость и спокойно ответил:

— Потому что наконец начали идти туда, куда собирались с самого начала.

И действительно, теперь каждый день был похож на предыдущий.

Мы поднимались до рассвета.

Шли до полудня.

Останавливались у колодцев или небольших ручьев.

Потом снова двигались вперед.

Иногда в лагерь приходили гонцы. Они приносили короткие новости. Где-то небольшой гарнизон согласился открыть ворота союзникам. Где-то Танкред занял очередную крепость, не встретив серьезного сопротивления. Где-то местные христиане вышли навстречу нашему войску с хлебом, вином и фруктами. Эти известия уже почти никого не волновали. Еще год назад они стали бы главной темой вечерних разговоров. Теперь же люди спрашивали совсем о другом.

— Сколько осталось идти?

На этот вопрос никто не мог ответить точно.

Одни говорили — месяц.

Другие — две недели.

Третьи уверяли, что до Святого города всего несколько дневных переходов.

Каждый новый ответ казался правдой.

Каждый следующий день снова ее опровергал.

Но удивительнее всего было другое. За три года похода мы привыкли считать расстояния сражениями. От Никеи до Дорилея. От Дорилея до Антиохии. Теперь же впереди не было ни больших битв, ни великих осад. Дорога впервые за долгое время принадлежала только нам.

В один из вечеров мы остановились на высоком берегу. Внизу шумело море, окрашенное закатным солнцем в густой багровый цвет. Люди молча сидели у костров. Кто-то чинил сапоги, кто-то точил меч, кто-то просто смотрел на волны. Никто не спорил о будущих владениях, не обсуждал добычу и не строил планов на богатства Востока. Все эти разговоры словно остались далеко позади, вместе с Антиохией.

Я поймал себя на мысли, что за последние дни почти перестал слышать название очередного города.

Зато все чаще слышал другое слово.

Иерусалим.

Его произносили тихо.

Будто боялись спугнуть.

Словно если сказать слишком громко, дорога снова найдет причину стать длиннее.

Наверное, именно тогда я понял, что поход изменился окончательно. Мы больше не искали побед. Не искали княжеств. Не искали славы. Все это осталось позади. Впереди был только один город. И чем ближе мы к нему подходили, тем меньше становилось все остальное. Даже огромное Средиземное море, бесконечно шумевшее справа от нас, казалось лишь случайным спутником на дороге к месту, которое уже три года жило в мыслях каждого человека под знаком креста.

Часть V. Последний выбор

«Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия.» Евангелие от Луки 9:62

Когда мы достигли Рамлы, многие ожидали увидеть еще одну долгую осаду.

Но город оказался почти пустым.

Фатимидский гарнизон покинул его незадолго до нашего прихода, уведя с собой большую часть жителей. Ворота стояли распахнутыми настежь, на улицах царила непривычная тишина, лишь ветер гонял по площади сухую солому да хлопал незакрытыми ставнями. После Антиохии подобная победа казалась почти неправдоподобной. Мы вошли в город без единого удара меча.

— Не нравится мне это, — пробормотал Дрого, осматривая пустые дома.

— Почему?

— Слишком легко.

Я тоже чувствовал странное беспокойство. Война редко дарит такие подарки. Если враг добровольно уступает город, значит, рассчитывает выиграть в другом месте.

Ответ не заставил себя ждать.

В тот же день князья вновь собрались на совет.

Подобные собрания всегда вызывали у войска одинаковую тревогу. За три года мы слишком хорошо усвоили одну простую закономерность: если в шатре собираются все вожди сразу, значит, впереди ожидает либо большое сражение, либо большое несогласие.

На этот раз оказалось второе.

Слухи поползли по лагерю еще до наступления вечера.

Одни уверяли, что предлагается идти на Дамаск. Другие говорили о походе в Египет, пока фатимидский халиф не успел собрать новую армию. Кто-то утверждал, что необходимо сначала захватить побережье и лишь потом приступать к Иерусалиму. Чем дальше слух уходил от шатра князей, тем невероятнее становился.

— Неужели все начнется сначала? — тихо спросил Дрого.

Я не ответил.

Потому что сам боялся именно этого.

Мы слишком долго шли к Святому городу, чтобы снова свернуть в сторону.

Вечером лагерь был необычайно тих.

Люди разговаривали вполголоса, словно опасаясь услышать решение раньше времени. Никто уже не спорил о добыче, никто не обсуждал будущие княжества. Все разговоры сводились к одному вопросу.

— Неужели опять?

Словно три года похода научили нас бояться не только врага, но и собственного честолюбия.

Совет продолжался до самой темноты.

Когда князья наконец начали выходить из шатра, вокруг уже собрались десятки рыцарей. Никто не осмеливался задавать вопросы первым. Все ждали.

Последним появился Роберт.

Он выглядел усталым, но спокойным.

Несколько мгновений он молча смотрел на собравшихся.

Потом сказал:

— Сегодня предлагали разные дороги.

Он сделал небольшую паузу.

— На Дамаск.

Еще одна пауза.

— На Египет.

Никто не произнес ни слова.

— Каждая из них могла принести богатство.

Роберт перевел взгляд на юг.

— Каждая могла принести новые земли.

Он медленно снял перчатку, словно собираясь с мыслями.

— Но ни одна из них не была той дорогой, по которой мы вышли из Европы.

Эти слова прозвучали неожиданно просто.

Без громких речей.

Без ссылок на Писание.

Без призывов к славе.

Лишь спокойное напоминание о том, ради чего тысячи людей покинули свои дома.

— Три года назад, — продолжил Роберт, — мы дали обет не Каиру.

Он посмотрел на рыцарей.

— И не Дамаску.

Затем совсем тихо произнес:

— Мы дали его Иерусалиму.

Дольше говорить уже не требовалось.

Люди переглядывались, и на лицах впервые за долгое время появилось облегчение.

Совет закончился.

Последний большой спор остался позади.

На следующее утро трубы вновь подняли лагерь.

Колонны медленно потянулись к юго-востоку, оставляя за спиной Рамлу.

Я оглянулся лишь однажды.

Потом перевел взгляд вперед.

Там, за невысокими холмами Иудеи, скрывался город, имя которого сопровождало нас все эти годы.

Теперь между нами и Иерусалимом больше не было ни новых планов, ни новых походов, ни новых целей.

Оставалась только дорога.

И она впервые за три года вела именно туда, куда обещала с самого начала.

Часть VI. Иерусалим

«Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя». Псалом 136:5

Утром седьмого июня дорога начала подниматься в холмы. Море осталось далеко за спиной, вместе с ровной прибрежной землей, садами и городами, мимо которых мы прошли, не задерживаясь. Здесь не было ничего похожего на богатую Сирию. Каменные склоны теснили дорогу с обеих сторон, редкие деревья цеплялись корнями за сухую почву, а между серых уступов лежали глубокие тени, в которых вполне мог укрыться неприятельский разъезд. Дозорные ехали далеко впереди, но никто уже не ждал большого сражения. Фатимиды оставили Рамлу, покинули деревни и отравили часть колодцев, предпочитая встретить нас за стенами Святого города. Мы знали, что Иерусалим близко, однако никто не мог сказать, за каким именно хребтом он появится. За три года Восток научил нас не доверять расстояниям. То, что местный проводник называл одним переходом, могло растянуться на два дня, а город, обещанный за ближайшим холмом, всякий раз скрывался за следующим.

Солнце поднялось быстро. К полудню кольчуга уже жгла плечи, пыль скрипела на зубах, а вода в бурдюках стала теплой и горькой. Войско двигалось медленно, разбившись на длинные отряды. Лошади тяжело дышали на подъемах, обозные мулы спотыкались о камни, пехотинцы шли, опустив головы и стараясь не смотреть на дорогу впереди. Я ехал рядом с Дрого. Хакон держался чуть позади, ведя коня в поводу: один из ремней на седле лопнул, и варяг, вместо того чтобы остановиться, пытался починить его на ходу, тихо ругаясь по-северному.

— Ты уверен, что мы идем верно? — спросил Дрого.

— Нет.

— Хорошо.

Я посмотрел на него.

— Что хорошего?

— Значит, когда заблудимся, виноват будешь не ты.

Он улыбнулся, однако улыбка вышла натянутой. В тот день все говорили меньше обычного. Даже самые шумные люди словно берегли слова для чего-то, что еще не произошло. Название города почти не звучало. Мы повторяли его годами — у костров, в бою, во время молитв, в лихорадке, на похоронах товарищей, — но теперь, когда он находился совсем рядом, произнести его вслух казалось опасным. Каждый боялся, что дорога снова обманет, что за холмами окажутся лишь новые холмы и нам придется идти еще день, неделю или месяц.

Колонна впереди неожиданно замедлилась. Сначала я решил, что на дороге опрокинулась повозка, но затем увидел, как остановились всадники Роберта. За ними начали тесниться нормандские рыцари, пехота сбилась с шага, обозники натянули поводья. Никто не отдавал приказа. Движение прекратилось само, словно передние ряды натолкнулись на невидимую стену.

— Что там? — спросил Дрого.

Я привстал в стременах, но увидел лишь спины людей и вершину холма впереди. Несколько рыцарей спешились. Затем один из них снял шлем. Другой опустился на колени прямо посреди дороги.

По колонне прошел шепот.

Слов невозможно было разобрать, однако они передавались назад быстрее, чем приказ, крик тревоги или весть о приближении врага. Люди поднимали головы. Кто-то бросал поводья оруженосцу и пробирался вперед пешком. Кто-то начинал креститься, еще не увидев ничего. Пехотинцы сходили с дороги и карабкались по склонам, стараясь подняться выше.

Мы с Дрого переглянулись и одновременно пришпорили коней.

На вершине холма уже собралась толпа. Я протиснулся между двумя всадниками, едва не столкнул одного из них вниз по склону, услышал ругань, но не остановился. Последние шаги конь прошел почти боком, ступая среди камней. Потом дорога выровнялась, люди впереди расступились, и я увидел город.

Он стоял на дальнем возвышении под белым полуденным небом.

Сначала я различил стены — светлые, почти серебряные в ярком солнце. Они тянулись вдоль холмов неровной линией, прерываясь башнями и воротами. За ними поднимались крыши, колокольни, купола и темные вершины строений, названий которых я тогда не знал. Над всем городом дрожал горячий воздух, и от этого стены казались зыбкими, словно Иерусалим не был построен из камня, а возник перед нами как видение. Он не походил ни на один город, который я представлял в детстве. Не был огромным, как Константинополь, не казался неприступным, как Антиохия, не поражал богатством, как Никея. Издалека он выглядел почти обычным. И все же никто вокруг не мог отвести от него глаз.

Дрого снял шлем.

— Это он? — спросил он так тихо, будто боялся, что ответ разрушит видение.

Я хотел сказать, что да, но голос не подчинился.

Хакон поднялся следом за нами. Он остановился, положив руку на гриву коня, и долго смотрел на стены. Варяг не преклонил колена. Он не давал нашего обета и не шел к этому городу с самого Клермона. Но даже на его лице исчезло привычное спокойное выражение.

— Иерусалим, — произнес он.

Одного слова оказалось достаточно.

Кто-то рядом заплакал. Не громко, не стыдясь слез и не пытаясь их скрыть. Старый рыцарь в выцветшем сюрко опустился на колени, прижал ладони к лицу и начал молиться. За ним преклонил колена оруженосец, затем два пехотинца, священник, лучник, еще один рыцарь. Это движение пошло по всему войску, от вершины холма к дороге, вниз по склонам, к обозам и последним отрядам. Никто не отдавал приказа. Не прозвучали трубы. Князья не вышли вперед с речами. Тысячи людей просто опускались на землю, словно ноги больше не могли держать их после того, как глаза увидели цель трехлетнего пути.

Я спешился и тоже встал на колени.

Камни больно впились в ноги, но я не почувствовал боли. Передо мной стоял город, ради которого мы покинули Нормандию, прошли через Италию и греческие земли, пересекли Босфор, пережили Никею, Дорилей и Антиохию. Где-то позади остались могилы людей, начинавших этот путь рядом с нами. Клавье не увидел Иерусалима. Жофруа не увидел его. Не увидели его те, кто умер от стрел, голода, болезней или просто упал у дороги, не имея сил подняться. Их было так много, что я уже не мог вспомнить все имена. И все же в тот миг мне казалось, будто они стоят рядом — за нашими спинами, среди знамен, копий и запыленных крестов.

Я подумал о монастыре, из которого когда-то смотрел на мир через узкое окно. О дворе аббатства, куда въехал Роберт. О первой дороге в Кан. О мече отца, который тогда казался мне слишком тяжелым. Тот мальчик не знал, где находится Иерусалим. Он лишь слышал его имя во время чтений и представлял город золотым, недостижимым, существующим где-то между землей и небом. Теперь я смотрел на его настоящие стены и не чувствовал ни радости, ни торжества. Было только странное, почти мучительное облегчение. Мы дошли.

Роберт стоял впереди нас, обнажив голову. Ветер шевелил его волосы и край выцветшего плаща. Рядом находились Готфрид, Раймунд и другие князья, но в тот день они ничем не отличались от простых воинов. Никто не выглядел победителем. Перед Иерусалимом все снова стали паломниками.

Священники начали петь псалом. Сначала голоса звучали разрозненно, теряясь среди ветра и шороха знамен, затем их подхватили стоящие рядом люди. Латынь смешивалась с французской, провансальской, итальянской и немецкой речью. Большинство не знало всех слов и повторяло лишь знакомые строки, однако песнопение ширилось, проходило через войско и поднималось над холмами. Я не пел. Я смотрел на город и пытался запомнить его таким, каким увидел впервые: белые стены, темные башни, сияние куполов и небо, в котором не было ни единого облака.

Молитва закончилась, но никто сразу не поднялся. Мы слишком долго стремились к этому мгновению и теперь не знали, что делать дальше. В течение трех лет Иерусалим был концом дороги. Ни один из нас всерьез не думал о том, что произойдет, когда дорога закончится.

Первым встал Роберт.

Он надел шлем, взял поводья и посмотрел на стены уже не как паломник, а как воин.

Город был перед нами.

Теперь его предстояло взять.

До штурма оставалось семь дней.

Глава 26. Под стенами Иерусалима

Новые обязанности

Когда первый восторг от вида Святого города улегся, войско вновь стало тем, чем было все эти три года, — огромным, шумным лагерем людей, которым предстояло есть, пить, спать, ухаживать за лошадьми, чинить оружие и готовиться к новой битве. Паломники снова становились солдатами, а молитвы постепенно уступали место привычной лагерной суете. Повсюду слышался стук топоров, скрип повозок, крики погонщиков и запах свежеразведенных костров. Иерусалим по-прежнему сиял впереди, но теперь каждый понимал: прежде чем войти в него, придется еще долго жить у его стен.

Герцог Роберт не любил откладывать дела. Уже на следующий день после прибытия он собрал своих старших рыцарей. Я вошел в шатер вслед за Дрого, неся восковые дощечки, пергамент и небольшой мешочек с сургучом. По старой привычке я ожидал встать у входа и молча ждать окончания совета, однако Роберт лишь мельком взглянул на меня.

— Оставайся.

Это было сказано так буднично, что сперва я даже не понял смысла этих слов.

В шатре собрались люди, с которыми еще недавно я не смел заговорить первым. Десятники, рыцари, старшие оруженосцы, командиры небольших отрядов. Перед ними лежала грубо нарисованная карта местности, а поверх нее — несколько камней, обозначавших лагери союзников.

Роберт долго смотрел на нас, словно прикидывал что-то про себя.

— Клавье погиб под Дорилеем, — наконец произнес он. — Его сотня слишком долго оставалась без постоянного командира. Так больше продолжаться не может.

Он повернулся к Дрого.

— С сегодняшнего дня эта сотня — твоя.

Дрого, который без колебаний шел в любую атаку, неожиданно замолчал. Он только коротко кивнул.

— Благодарю, господин.

Роберт перевел взгляд на меня.

— А ты…

Он сделал небольшую паузу.

— Ты больше не мой оруженосец.

Эти слова больно кольнули сердце. Почти шесть лет вся моя жизнь состояла в том, чтобы знать, где находится меч герцога, насколько устал его конь, когда следует менять подпругу и сколько осталось овса в дорожном мешке. Я привык считать себя продолжением его руки.

Роберт словно прочитал мои мысли.

— Не смотри так, Ансель. Я не лишаю тебя службы.

Он улыбнулся краешком губ.

— Просто теперь у тебя будет другой господин.

Несколько рыцарей переглянулись.

— С этого дня ты становишься маршалом сотни.

Я невольно нахмурился.

Роберт пояснил:

— Следить за обозом. За провизией. За кузнецами. За инструментом. За размещением лагеря. За водой. За тем, чтобы люди Дрого были готовы к походу раньше, чем он сам отдаст приказ выступать.

Кто-то негромко усмехнулся.

— Значит, теперь ты будешь отвечать за все, что никому не хочется делать.

В шатре раздался тихий смех.

Я поклонился.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, господин.

Когда совет закончился, мы с Дрого вышли наружу. Несколько минут молчали, слушая, как внизу, у лагеря, ревут волы, а где-то вдали плотники уже валят первые деревья.

Наконец Дрого тяжело выдохнул.

— Ну что, маршал…

Я посмотрел на него.

— Ну что, сотник…

Он невесело усмехнулся.

— Кажется, мы были счастливее, когда просто дрались.

Я тогда только рассмеялся.

Лишь спустя несколько дней понял, насколько он оказался прав.

Позже, вспоминая те дни, я часто думал, что Господь обладает странным чувством юмора. Пока мы были простыми воинами, мне казалось, что самое тяжелое в жизни — выдержать долгий переход, холодную ночь или конную атаку. Но стоило поручить одному человеку сотню, а другому — заботу об этой сотне, как оба почти сразу забыли о подвигах и начали переживать совсем о другом. Один — хватит ли людей выполнить приказ. Другой — хватит ли хлеба, воды, веревок, железа и терпения, чтобы этот приказ вообще можно было выполнить. И только тогда я впервые понял, что настоящая война начинается не на стенах крепости, а в тот момент, когда за каждым человеком приходится отвечать самому.

II. Лагерь

«Любой город начинается не со стен. Он начинается с человека, который знает, где сегодня ночевать, чем кормить людей и где найти воду.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда спустя годы люди спрашивали меня, какой была осада Иерусалима, большинство ожидало услышать рассказы о штурмовых башнях, поединках на стенах и великих подвигах. Я же всякий раз вспоминал совсем другое — запах свежесрубленного дерева, бесконечную пыль, рев волов, ругань кузнецов и длинные очереди к бочкам с водой. Лишь много позже я понял, что настоящая осада начинается задолго до первого штурма. Она начинается в тот день, когда многотысячное войско пытается превратить голую землю в город, которому предстоит жить под стенами другого города.

Севернее Иерусалима, неподалеку от церкви святого Стефана, расположился лагерь герцога Роберта. Справа от нас становились фламандцы Роберта Фландрского, западнее разворачивались знамена Готфрида и Танкреда, а далеко на юге, у горы Сион, укреплялся Раймунд Тулузский. С высоты ближайшего холма лагерь франков напоминал огромный рынок. Сотни палаток вырастали одна за другой, между ними прокладывались проходы, обозные телеги становились в длинные ряды, кузнецы уже разводили горны, плотники рубили деревья, а священники обходили новые стоянки с молитвой. Казалось, будто войско вовсе не собиралось брать город приступом, а намеревалось прожить здесь целое лето.

Очень скоро я понял, что должность маршала сотни почти не оставляет времени думать о войне. Пока Дрого считал людей, способных держать копье, я считал мешки с зерном, бочки с водой, связки стрел, топоры, молотки, веревки и даже деревянные колья. Если чего-то недоставало утром, к вечеру это могло стоить кому-нибудь жизни.

Первое же поручение оказалось неожиданно простым.

— Разбей лагерь, — сказал Дрого.

Только через несколько часов я понял, насколько обманчивыми были эти три слова.

Нужно было определить место для палаток, не мешая соседним сотням. Отвести участок под кухню, чтобы дым не шел на шатры. Найти место для коновязей. Проследить, чтобы повозки можно было быстро вывести ночью. Выкопать нужники достаточно далеко от колодцев и лагерных костров. Поставить караулы так, чтобы они видели друг друга в темноте. Все это казалось мелочами, пока одна из них не была упущена.

К вечеру ко мне уже подходили люди с десятком разных забот.

— Господин маршал, кузнецам нужен уголь.

— Господин маршал, плотники просят еще топоры.

— Господин маршал, волы не могут вытащить повозку.

— Господин маршал, закончились колья.

Я еще не успевал решить одну проблему, как появлялись две новые.

На третий день ко мне прибежал десятник третьего десятка.

— Господин маршал, пропали два молотка.

Я устало посмотрел на него.

— Они не могли пропасть.

— Но их нигде нет.

Мы обыскали половину лагеря, подняли на ноги кузнецов и плотников, успели обвинить друг друга в воровстве, пока наконец не выяснилось, что оба молотка с утра забрал возчик, чтобы починить ось телеги.

Я вернулся к своему столику, на котором лежали восковые дощечки с записями, и впервые поймал себя на мысли, что скучаю по тем временам, когда единственной моей заботой было вовремя подать герцогу шлем.

Вечером появился Дрого. Вид у него был не лучше моего.

— У тебя что? — спросил я.

Он тяжело опустился на бревно.

— Один десяток опять опоздал на смену караула.

— Почему?

— Потому что половина решила сначала поесть.

— И?

— Теперь будут учиться есть после службы.

Я невольно усмехнулся.

— А у тебя?

— За день исчезли два молотка, три лопаты, один мул и чье-то терпение.

Дрого впервые за весь день рассмеялся.

— Чье?

— Моё.

Он уже хотел что-то ответить, когда рядом совершенно бесшумно остановился Хакон. Варяг какое-то время молча переводил взгляд с меня на Дрого, словно внимательно изучал нас обоих.

— Забавно, — наконец произнес он.

— Что именно? — буркнул Дрого.

Хакон пожал плечами.

— Вас Антиохия так не изменила, как один месяц начальства.

Мы переглянулись.

Он был прав.

Еще совсем недавно Дрого первым лез в драку, смеялся громче всех у костра и считал, что в жизни нет ничего проще хорошего боя. Теперь он ворчал на опоздавших солдат так, словно родился старым сотником.

А я… я все реже думал о мечах и все чаще — о бурдюках с водой, запасах зерна и потерянных инструментах.

В тот вечер, уже засыпая, я вдруг понял, что за весь день ни разу не посмотрел на Иерусалим. Он по-прежнему стоял перед нами — величественный, недосягаемый, залитый закатным солнцем. Но впервые с тех пор, как мы увидели его стены, мои мысли были заняты не городом, а людьми, которым предстояло этот город взять.

Тогда я еще не знал, что настоящий полководец редко начинает день с карты и заканчивает его мечом. Гораздо чаще он начинает его с подсчета припасов и заканчивает поисками воды. И если крепости действительно берут храбрые люди, то возможность проявить свою храбрость им дают десятки незаметных рук, которые вовремя привезли хлеб, выковали гвозди, починили телегу и не забыли наполнить бурдюки. Именно под стенами Иерусалима я впервые понял, что порядок — такое же оружие, как копье или меч.

III. Посольство

«Не всякую битву начинают мечом. Некоторые начинаются словами, от которых зависит судьба тысяч людей.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На четвертое утро над лагерем не прозвучали сигнальные рога. Люди привычно готовились к работе, кузнецы разводили огонь, плотники уже точили топоры, когда со стороны Иерусалима показалось небольшое облако пыли.

Вначале никто не придал ему значения. За последние дни мы привыкли видеть на стенах дозоры, а иногда и небольшие конные разъезды. Но вскоре стало ясно, что всадники едут прямо к нашим позициям.

— Послы, — сказал кто-то рядом.

Действительно, впереди ехали всего несколько человек. Они не несли копий, а над ними развевалось белое полотнище. Стража немедленно открыла проход, однако дальше их не пустили. Вскоре к шатру герцога Роберта начали сходиться остальные князья.

Мне впервые довелось сопровождать Дрого не как оруженосцу, а как человеку, отвечавшему за его сотню. В сам шатер нас, конечно, не пригласили, но теперь я стоял совсем рядом с входом и слышал обрывки голосов. Иногда полог приподнимался, и я видел знакомые лица: Готфрид Бульонский, Роберт Фландрский, Танкред, Раймунд Тулузский. Никто не улыбался.

Переговоры продолжались недолго.

Когда послы покинули лагерь, вслед за ними вышли и князья. Лица у всех были одинаково спокойными, но именно это спокойствие говорило больше любых слов.

Дрого вопросительно посмотрел на герцога.

— Что они предложили?

Роберт некоторое время молчал, словно не хотел даже повторять услышанное.

— Правитель города говорит, что готов открыть ворота.

Мы переглянулись.

Слова прозвучали настолько неожиданно, что я на мгновение перестал дышать.

Но герцог продолжил:

— Не для войска.

Короткая пауза.

— Только для паломников.

Он посмотрел куда-то поверх наших голов, на сияющие вдалеке стены.

— Без оружия.

Еще одна пауза.

— Небольшими группами.

Теперь уже молчали все.

Я вдруг ясно представил себе этот путь. Несколько десятков усталых людей проходят через ворота, молятся у Гроба Господня, а затем вновь выходят наружу. Иерусалим остается тем же самым мусульманским городом, каким был вчера. Поход заканчивается. Князья расходятся по домам. Никто ничего не завоевал.

— И что вы ответили? — тихо спросил Дрого.

Роберт перевел взгляд на него.

— Мы пришли сюда не как гости.

Он говорил спокойно, без гнева.

— Мы пришли вернуть город.

После этих слов герцог повернулся и направился к своему шатру.

В тот же вечер по лагерю поползли слухи. Одни говорили, что мусульмане боятся штурма. Другие — что тянут время. Третьи были уверены, что где-то уже собирается большое египетское войско и каждый лишний день работает против нас.

Правды тогда не знал никто.

Но одну вещь понимали все.

Переговоры закончились.

Теперь говорить должны были лестницы, тараны и мечи.

Мысль Анселя в конце части

Много лет спустя я часто вспоминал тот день и задавал себе один вопрос: а что было бы, согласись тогда князья на предложение правителя Иерусалима?

Наверное, тысячи людей остались бы живы. Не было бы штурма, пожаров и крови.

Но не было бы и Иерусалимского королевства.

Иногда история предлагает мир не потому, что хочет прекратить войну, а потому, что надеется выиграть время. И если воин обязан знать, когда поднять меч, то правитель обязан знать, когда отказаться от слишком удобного мира. Именно тогда я впервые понял, что самые тяжелые решения принимаются не на поле боя, а за столом переговоров.

IV. Город, который нельзя было взять

«Есть крепости, которые защищают стены. Есть крепости, которые защищает сама земля вокруг них. Иерусалим принадлежал ко вторым.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Только на пятый день у меня впервые появилось время спокойно подняться на небольшой холм севернее лагеря. До этого я видел Иерусалим лишь мельком — между телегами, палатками и людьми. Теперь же город лежал передо мной целиком.

Я ожидал увидеть неприступную крепость.

Увидел нечто гораздо хуже.

Иерусалим не поражал высотой стен. После Константинополя они казались почти скромными. Не было здесь и бесконечных рядов башен Антиохии. Но город стоял так, словно сама земля решила стать его союзником.

На востоке стены обрывались к глубокому Кедронскому оврагу. На юге склон уходил в долину Еннома. Западные подступы были тесными и неудобными, а север, где расположились мы, оставался единственным местом, где можно было хоть как-то развернуть войско и подвести осадные машины.

Я долго рассматривал башни.

— Вот там, — раздался знакомый голос.

Рядом стоял Хакон.

Он указал на северо-западную стену.

— Самое удобное место.

— Для штурма?

Он покачал головой.

— Для смерти.

Я невольно усмехнулся.

— Ты всегда умеешь подбодрить.

— Просто смотрю внимательно.

Мы молчали.

Даже отсюда было видно, как по стенам непрерывно ходят дозорные. Где-то поблескивали наконечники копий. Иногда на солнце вспыхивали шлемы лучников.

Город тоже наблюдал за нами.

Не меньше, чем мы за ним.

Еще хуже оказалось другое.

Воды не было.

Первые разведчики вернулись уже к вечеру.

— Колодцы пусты.

Другие лишь качали головами.

— Не пусты.

— Отравлены.

Фатимидский наместник оказался умнее многих полководцев, которых мне довелось встретить. Он прекрасно понимал, что стены сами по себе не спасут город. Поэтому еще до нашего прихода приказал согнать внутрь весь скот, вывезти запасы продовольствия, а колодцы вокруг Иерусалима либо засыпать, либо испортить.

На следующий день я собственными глазами увидел последствия.

Двое наших людей привели мула, нагруженного бурдюками. Они нашли старый источник в небольшой ложбине.

Вода выглядела чистой.

Но стоило одному из солдат зачерпнуть ее ладонью, как старик-араб, которого мы взяли проводником еще под Рамлой, резко ударил его по руке.

— Не пей.

Он присел возле воды, понюхал ее, затем бросил внутрь пригоршню сухой травы.

Через несколько мгновений трава начала темнеть.

Старик только покачал головой.

— Мертвый источник.

Пришлось вылить все бурдюки обратно на землю.

С этого дня вода стала дороже вина.

Каждое утро десятки людей отправлялись за несколько миль искать новые источники. Они возвращались поздно вечером, усталые, покрытые пылью, иногда потеряв часть бурдюков, иногда — людей. Сарацинские конные разъезды прекрасно понимали, куда мы будем ходить, и старались бить именно по водоносам.

Очень скоро я перестал считать воду припасом.

Она стала оружием.

Каждый бурдюк означал еще один день осады.

Каждая потерянная бочка приближала поражение не хуже проигранной битвы.

Вечером я снова сидел над своими дощечками.

Рядом лежали записи.

Двадцать семь бурдюков.

Двенадцать новых бочек.

Четыре разбитых.

Семнадцать волов.

Два убитых.

Три десятка плотников.

Восемь кузнецов.

Шесть новых лестниц.

Ни одной законченной башни.

Я вдруг понял, что уже несколько дней не спрашивал, сколько у нас мечей.

Теперь меня гораздо больше интересовало, сколько осталось воды.

И именно тогда мне впервые пришла в голову страшная мысль.

Мы пришли осаждать Иерусалим.

Но если ничего не изменится, первым сдастся не город.

Первыми сдадимся мы.

Мысль Анселя

Годы спустя, став бейлифом Иерусалимского королевства, я не раз видел армии, уверенные, что победа зависит лишь от числа воинов. Они ошибались.

Голод, жажда и время служат не тому, кто прав. Они служат тому, кто лучше подготовился.

Под стенами Святого города я впервые понял простую истину: иногда Господь испытывает человека не мечом, а пустым бурдюком. И далеко не каждый способен выдержать такое испытание.

V. Первые лестницы

«Человек строит лестницу, надеясь подняться к победе. Но иногда он сам не знает, для кого строит — для себя или для смерти.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Несколько первых дней мы больше копали и считали, чем воевали. Но однажды утром лагерь проснулся под совсем другой звук. Вместо привычного звона кузниц со всех сторон раздавались тяжелые удары топоров. Лес, который еще вчера покрывал окрестные холмы, начал медленно исчезать.

Дерево требовалось для всего. Для лестниц, настилов, осадных башен, щитов, носилок и даже для укрепления собственных позиций. Уже к полудню длинные обозы непрерывно тянули к лагерю свежие бревна. Плотники работали почти без отдыха, а кузнецы едва успевали ковать гвозди, скобы и железные обручи. Казалось, вся армия вдруг превратилась в огромную мастерскую.

Для меня же начались самые беспокойные дни с тех пор, как Роберт сделал меня маршалом сотни. Одни требовали веревок, другие — новых пил, третьи спорили, кому достанутся последние бочки со смолой. Стоило удовлетворить одну просьбу, как тут же появлялись еще три.

— Господин маршал, плотникам не хватает людей.

— Господин маршал, кузнецы просят еще древесного угля.

— Господин маршал, у третьего десятка сломалась повозка.

Я уже перестал удивляться. Если раньше мне казалось, что войско движется благодаря приказам князей, то теперь я видел, насколько оно зависело от десятков незаметных людей, которых никогда не назовут в хрониках.

Особенно трудно приходилось с деревом. Хороших стволов вокруг Иерусалима почти не осталось. Приходилось отправлять людей все дальше от лагеря, а вместе с ними — вооруженную охрану. Сарацинские всадники быстро поняли, что без леса мы не построим ни одной башни, и начали нападать именно на лесорубов. Несколько раз наши люди возвращались лишь к вечеру, потеряв волов и бросив половину заготовленных бревен.

Однажды я сам отправился посмотреть, как идут работы. Под огромным дубом десяток плотников собирал первую длинную лестницу. Каждый занимался своим делом так спокойно, словно строил не оружие для штурма, а крышу крестьянского дома. Один тесал перекладины, другой подгонял боковые брусья, третий забивал длинные кованые гвозди.

Я остановился рядом со старым плотником, который аккуратно снимал стружку широким ножом.

— Хорошая получится?

Он даже не поднял головы.

— Если Господь позволит.

— А если нет?

Старик наконец посмотрел на меня.

— Тогда она станет хорошими дровами.

Я невольно улыбнулся. У ремесленников всегда был свой взгляд на войну. Для рыцаря лестница означала атаку. Для плотника — всего лишь еще одно изделие, которое нужно сделать добротно.

К вечеру я встретил Дрого. Он сидел на перевернутом бревне и точил меч.

— Как дела? — спросил он.

Я устало опустился рядом.

— Сегодня я выдал двадцать четыре связки веревок, восемьдесят семь гвоздей, пять топоров и три пилы.

— А я, — усмехнулся он, — весь день учил людей подниматься по лестнице так, чтобы не столкнуть вниз товарища.

Мы оба замолчали.

Через минуту рядом, как всегда неожиданно, появился Хакон. Он посмотрел сначала на Дрого, потом на меня, потом перевел взгляд на длинные ряды строящихся лестниц.

— Забавное войско, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

— Пока одни мечтают первыми подняться на стены, другие целый день считают гвозди.

Я хотел было возразить, но не нашел слов.

Потому что он снова оказался прав.

В тот вечер я долго ходил между рядами почти готовых лестниц. Они лежали на земле одна возле другой, похожие на длинные деревянные мосты. Завтра или послезавтра их понесут к стенам. Кто-то поднимется по ним первым. Кто-то сорвется вниз. Многие так и останутся лежать под этими перекладинами.

Я провел ладонью по гладкому дереву и неожиданно подумал, что победа никогда не рождается в одно мгновение. Ее начинают строить задолго до битвы — ударом топора, звоном молота, каплей пота плотника и гвоздем, который кто-то забил достаточно крепко.

Много лет спустя я понял, что люди чаще всего восхищаются тем, кто первым водружает знамя на стене. Но знамя не появилось бы там без тех, кто прежде срубил дерево, выковал гвозди, сплел веревки и собрал лестницу. История любит героев. Жизнь же почти всегда стоит на плечах мастеров, которых никто не запоминает.

VI. Изгнанники

«В молодости я думал, что война делит людей на друзей и врагов. Лишь позже понял, что чаще всего она делит их на тех, кто оказался по эту сторону стены, и тех, кому не повезло оказаться по другую.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На шестой день осады дозорные заметили необычное движение у северных ворот. Стража подняла тревогу, решив, что мусульмане готовят вылазку, однако ворота открылись совсем ненадолго, и вместо конницы из города потянулась медленная человеческая процессия.

Сначала мы различали лишь отдельные силуэты. Мужчины несли на плечах узлы с нехитрым имуществом, женщины вели за руки детей, старики опирались на посохи. Позади их подгоняли вооруженные стражники. Никто не кричал. Никто не сопротивлялся. Люди просто шли прочь от города, в котором прожили всю жизнь.

Когда процессия приблизилась к лагерю, стало ясно, кто перед нами.

Христиане.

Не франки.

Не нормандцы.

Не лотарингцы.

Они говорили по-гречески, по-арабски, кто-то знал немного сирийский язык. На груди у многих висели деревянные кресты, стертые временем. Некоторые священники несли старые иконы, завернутые в холст, словно это было последнее, что им позволили взять из дома.

По лагерю быстро разнеслась весть.

— Их выгнали.

— Почему?

Ответ пришел почти сразу.

Правитель Иерусалима не желал оставлять внутри города людей, которые могли открыть ворота крестоносцам.

Я помогал распределять пришедших по лагерям. Им давали воду, хлеб и место в тени. Почти никто из них не просил большего. Люди выглядели так, словно за один день состарились на десять лет.

Возле одной из повозок сидел седой священник. Он бережно держал на коленях небольшую икону Богоматери. Доска была треснувшей, краски почти исчезли, но он не выпускал ее из рук.

Я протянул ему бурдюк.

Он сделал несколько глотков и благодарно кивнул.

— Вы давно жили в городе? — спросил я.

Старик улыбнулся усталой улыбкой.

— Мой дед родился в Иерусалиме.

Он помолчал.

— И его дед тоже.

Эти слова неожиданно ударили сильнее любого рассказа.

Для нас Иерусалим был целью долгого похода.

Для него — просто дом.

— Вам позволили взять вещи?

Старик покачал головой.

— Только то, что смогли унести.

Он посмотрел на икону.

— Дом тяжелее дерева. Его с собой не заберешь.

Я не нашелся что ответить.

Вечером, обходя лагерь, я видел детей, впервые уснувших под открытым небом, женщин, пытавшихся приготовить ужин из того немногого, что им выдали, стариков, молча смотревших на стены города. Никто не плакал. Иногда горе становится настолько большим, что слез уже не остается.

Позже я встретил Хакона. Варяг тоже наблюдал за изгнанниками.

— Они вернутся? — спросил я.

Он долго молчал.

— Если город устоит — нет.

— А если мы победим?

Он посмотрел на Иерусалим.

— Тогда им придется учиться жить уже в другом городе.

Я тогда не понял этих слов.

Лишь спустя годы, став бейлифом Иерусалима, я увидел, насколько тяжело возвращаются люди в дома, из которых однажды были изгнаны. Стены можно восстановить за несколько месяцев. Сломанную жизнь — далеко не всегда.

Тот день изменил мое отношение к осаде. До этого я видел перед собой крепость, которую нужно взять. Теперь я впервые увидел город, в котором жили люди. И понял, что после любой победы кому-то придется не только чинить стены, но и заново собирать человеческие судьбы. Именно тогда, сам того не замечая, я начал думать уже не как воин, а как человек, которому однажды предстоит управлять этим городом.

VII. Весть с юга

«Самые страшные вести приходят не тогда, когда начинается битва. Они приходят тогда, когда ты еще можешь ее избежать, но уже понимаешь, что времени почти не осталось.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первая неделя под стенами Иерусалима подходила к концу. Лагерь постепенно перестал походить на временную стоянку и все больше напоминал настоящий город. Повсюду возвышались штабеля бревен, возле кузниц непрерывно звенели молоты, плотники заканчивали последние лестницы, а десятники уже по нескольку раз в день гоняли людей на построения. Даже разговоры у костров изменились. Если в первые дни все обсуждали сам город, его стены и святыни, то теперь чаще говорили о веревках, воде, гвоздях и смене караулов. Иерусалим незаметно превратился из мечты в тяжелую ежедневную работу. Казалось, что сама осада нашла свой привычный ритм, и многие уже начали верить, будто времени у нас достаточно.

Ближе к вечеру со стороны Яффской дороги показались всадники. Сначала никто не обратил на них особого внимания — разведчики возвращались почти ежедневно. Но очень скоро стало ясно, что происходит нечто необычное. Лошади шли последним галопом, их бока были покрыты густой пеной, а всадники не сбавили хода даже перед лагерем. Старший что-то быстро сказал караульным, после чего один из оруженосцев стремглав бросился к шатру герцога Роберта. Почти сразу по всему лагерю зазвучали сигнальные рога, созывавшие князей на совет. Я видел, как один за другим проходили Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский, Танкред и другие предводители. Никто не задерживался, никто не разговаривал. Даже люди, не знавшие причины тревоги, инстинктивно понижали голос, словно само молчание могло сделать дурную новость менее тяжелой.

Совет продолжался недолго. Когда князья начали выходить из шатра, по их лицам было ясно, что вести оказались именно такими, каких все опасались. Роберт подозвал старших командиров. Мы с Дрого подошли вместе. Герцог некоторое время молча смотрел на собравшихся, словно подбирая слова, а затем спокойно произнес: разведчики подтвердили, что в Египте визирь Аль-Афдаль собирает большое войско. Никто уже не спрашивал, правда ли это. Всех интересовало только одно. Один из рыцарей нарушил тишину:

— Когда?

— Скоро, — коротко ответил Роберт.

— Насколько скоро?

Герцог перевел взгляд на юг.

— Быстрее, чем нам хотелось бы.

Этих слов оказалось достаточно. Никто не стал расспрашивать о числе воинов или о том, сколько знамен несет египетская армия. Мы все понимали главное. Пока мы медлили под стенами Иерусалима, где-то далеко уже собирались люди, которые шли не защищать город, а уничтожить нас. Роберт еще раз посмотрел на стены Святого города, затем — в сторону пустынных дорог.

— Теперь у нас два врага. Один стоит перед нами. Второй идет к нам.

В тот вечер лагерь изменился так, как не менялся за всю неделю. Плотники больше не откладывали работу до утра. Кузнецы ковали при свете факелов. Возчики требовали запрягать волов еще затемно, а десятники перестали жаловаться на усталость людей. Все вдруг осознали простую истину: времени больше нет. Мы пришли осаждать Иерусалим, но если египетское войско появится раньше, чем падут его стены, осажденными станем уже мы сами. Именно тогда я впервые почувствовал, что настоящим противником иногда становится не армия, а время. Его невозможно остановить, невозможно запугать и невозможно победить в открытом бою. Его можно только опередить. Именно поэтому в последующие дни каждый удар молота, каждый срубленный ствол и каждый наполненный бурдюк стали для нас не просто работой — они превратились в отчаянную попытку выиграть у времени хотя бы еще один день.

Глава 27. Штурм Святого города

I. Перед рассветом

«За долгую жизнь я видел множество сражений. И теперь уже не помню, кто первым ударил мечом под Дорилеей, кто водрузил знамя над Антиохией и кто пал у стен Аскалона. Но ночь перед каждой большой битвой я помню до сих пор. Именно тогда человек остается наедине не с врагом, а с самим собой.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Ночь перед штурмом выдалась удивительно тихой.

Даже ветер, который почти каждый вечер приносил с Иудейских холмов прохладу, словно решил оставить нас в покое. Над лагерем висело чистое небо, густо усыпанное звездами. Где-то далеко, за темными очертаниями стен, мерцали редкие огни Иерусалима. Казалось невероятным, что всего через несколько часов этот спокойный город превратится в поле самой ожесточенной битвы за всю нашу жизнь.

По лагерю почти никто не спал.

Люди разговаривали вполголоса, словно боялись потревожить не товарищей, а собственные мысли. Кто-то сидел возле костра, медленно водя точильным камнем по клинку, хотя меч был заточен еще днем. Кто-то чинил ремни на кольчуге, проверяя каждую заклепку с такой тщательностью, будто от нее действительно зависела жизнь. Молодые оруженосцы натирали песком шлемы своих господ, старые сержанты обходили десятки, в последний раз пересчитывая людей. Несколько священников переходили от костра к костру, исповедуя тех, кто просил отпустить грехи до наступления утра. Некоторые рыцари становились перед ними на колени прямо в пыли, не обращая внимания ни на оружие, ни на любопытные взгляды окружающих. Другие предпочитали молиться в одиночестве, отвернувшись к темному силуэту Святого города.

Мне было не до молитв.

Пока остальные готовились к бою, я в который раз обходил позиции нашей сотни. Лестницы уже лежали возле переднего вала, укрытые сырыми шкурами от возможных огненных стрел. Веревки были свернуты в плотные бухты, бурдюки с водой расставлены так, чтобы их можно было быстро поднести к передовым отрядам, а запасные топоры, молоты и железные крючья ожидали своего часа рядом с плотниками. Я не меньше десятка раз пересчитал носильщиков, проверил, чтобы каждая лестница была закреплена за своей командой, и лишь потом позволил себе ненадолго остановиться. Чем ближе становился рассвет, тем яснее я понимал, что теперь отвечаю не только за собственную жизнь. Если хотя бы одна лестница окажется не на своем месте или вода не дойдет до нужного участка стены, погибнуть могут десятки людей. Эта мысль преследовала меня сильнее страха перед завтрашним боем.

Дрого я нашел сидящим возле небольшого костра. Меч лежал у него на коленях, но он даже не пытался его точить. Просто смотрел на языки пламени, словно видел в них что-то доступное одному ему.

— Не спится? — спросил я, присаживаясь рядом.

Он усмехнулся.

— А тебе?

— Мне некогда.

— Это не ответ.

Я пожал плечами.

— Если честно… тоже.

Некоторое время мы молчали. За последние годы между нами исчезла необходимость заполнять каждую паузу словами. Мы прошли вместе слишком долгий путь — от зеленых лугов Нормандии до этой каменистой земли, где каждый клочок почвы был полит кровью десятков поколений.

— Помнишь Кан? — неожиданно спросил Дрого.

Я удивленно посмотрел на него.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

Я невольно улыбнулся.

Конечно, я помнил. Нашу первую службу у герцога, бесконечные тренировки на плацу, ругань старого Клавье, первые мозоли от копья, первую настоящую кольчугу, которая тогда казалась невероятно тяжелой. Тогда нам обоим казалось, что война — это череда славных побед, а рыцарская жизнь состоит из турниров и подвигов.

— Клавье сейчас обязательно сказал бы какую-нибудь гадость, — тихо произнес я.

Дрого рассмеялся, но смех быстро стих.

— Нет… Он бы сказал: «Не геройствуйте, болваны. Герои долго не живут».

Мы оба замолчали.

Старый десятник погиб под Дорилеей, но иногда мне казалось, что его хриплый голос до сих пор звучит где-то рядом. За эти годы мы похоронили слишком многих. Жофруа. Рауля. Мишеля. Арно. Людей, без которых когда-то невозможно было представить наш вечерний костер. Теперь их места давно заняли другие, но память упрямо возвращала именно тех, кто уже никогда не увидит Иерусалим.

— Он был бы доволен тобой, — сказал я.

Дрого покачал головой.

— Нет. Он бы нашел, к чему придраться.

— Это точно.

Мы оба улыбнулись, и именно в этот момент из темноты появился Хакон. Варяг, как всегда, двигался совершенно бесшумно. В руках он держал кусок вяленой рыбы и с таким спокойствием ужинал, будто завтра нас ожидал обычный переход, а не штурм величайшей крепости христианского мира.

— Не понимаю франков, — произнес он, устраиваясь рядом.

— Почему? — спросил Дрого.

— Перед каждым большим боем вы перестаете есть.

Он спокойно отломил еще кусок.

— Очень странная привычка.

Я невольно рассмеялся.

— Есть не хочется.

— Именно поэтому и надо есть.

Хакон говорил с той невозмутимостью, которая порой раздражала сильнее любого крика.

— Завтра вас могут убить. А сегодня у вас есть горячая похлебка. По-моему, выбор очевиден.

— Ты невозможен, — покачал головой Дрого.

— Зато сыт.

Несколько секунд спустя мы уже смеялись втроем. Смех получился коротким и каким-то неловким, но именно он неожиданно снял напряжение, которое весь вечер висело над лагерем. Я тогда подумал, что, наверное, так и должна выглядеть настоящая дружба. Не громкими клятвами перед боем, а возможностью посмеяться за несколько часов до того, как судьба снова решит, кому из нас увидеть следующий рассвет.

И рассвет действительно приближался. На востоке небо едва заметно посветлело. Костры начали гасить один за другим, чтобы дым не мешал строиться. Где-то впереди раздался негромкий звук сигнального рога. Потом второй. Потом третий. Лагерь медленно поднимался на ноги. Люди молча надевали шлемы, затягивали ремни, брали копья и становились в заранее назначенные ряды. Никто больше не разговаривал. Все слова, которые нужно было сказать, остались в этой ночи.

Много позже я понял, что великие битвы редко начинаются с крика. Почти всегда они начинаются с тишины. Именно в этой тишине человек в последний раз может оглянуться назад, вспомнить тех, кто привел его сюда, и спросить себя, ради чего он готов подняться навстречу смерти. А когда первые трубы наконец разрывают утренний воздух, отвечать на этот вопрос уже поздно. Тогда остается только идти вперед.

II. Когда двинулись башни

«Любая осада похожа на огромный механизм. Пока он неподвижен, кажется, что все вокруг замерло. Но стоит повернуться первому колесу — и уже невозможно остановить остальные.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первые лучи солнца еще только коснулись вершины Масличной горы, когда над лагерем протяжно запели рога. Один за другим им ответили трубы других князей, и через несколько мгновений весь огромный лагерь пришел в движение. Еще минуту назад вокруг стояла почти монастырская тишина, нарушаемая лишь редким ржанием лошадей да потрескиванием углей в догорающих кострах. Теперь же воздух наполнился сотнями голосов, скрипом колес, лязгом оружия и короткими командами десятников. Люди выходили из палаток уже в полном вооружении, быстро занимали свои места, разбирали заранее приготовленные лестницы, канаты и большие плетеные щиты. Никто не суетился. Все движения были удивительно спокойными. За годы похода мы столько раз готовились к битве, что даже самый молодой оруженосец прекрасно понимал, где ему следует стоять и что делать.

Нашей сотне предстояло идти вместе с людьми герцога Роберта к северной стене, где плотники за последние дни собрали одну из больших осадных башен. Когда я впервые увидел ее завершенной, невольно остановился. Она возвышалась над лагерем почти как трехэтажный дом, обитая свежими бычьими шкурами, чтобы защитить дерево от огня. Огромные колеса едва виднелись под тяжелым каркасом, а внутри уже стояли лучники и арбалетчики, которым предстояло прикрывать штурмовые лестницы. Вчера она казалась мне чудом человеческого мастерства. Сегодня — огромным деревянным гробом на колесах. Стоило защитникам поджечь ее хотя бы в одном месте, и все, кто находился внутри, превратились бы в пленников собственного убежища.

— Не смотри на нее так, будто уже отпеваешь, — усмехнулся Дрого, заметив мой взгляд. — Лучше проверь людей.

Я кивнул и принялся обходить сотню. Носильщики уже разобрали длинные шесты, которыми предстояло поднимать лестницы, водоносы заняли свои места в хвосте колонны, а плотники в последний раз подтягивали железные скобы. Каждый десяток я проверял дважды. Веревки, крючья, запасные топоры, молоты, бурдюки с водой — за эту неделю я успел выучить расположение каждой вещи лучше, чем расположение комнат в доме моего покойного отца. Раньше перед боем я непроизвольно искал взглядом собственный меч. Теперь же первым делом искал людей, которые должны были нести лестницы. Наверное, именно тогда я окончательно перестал быть оруженосцем и стал тем, кем меня хотел видеть герцог.

Когда солнце окончательно поднялось над холмами, вперед выступили десятки волов. Толстые канаты натянулись, и огромная осадная башня медленно дрогнула. Сначала показалось, что она так и останется стоять на месте. Затем колеса с тяжелым скрипом сделали первый оборот. Следом второй. В воздух поднялось густое облако желтой пыли. Тысячи людей почти одновременно навалились на канаты, и деревянный исполин медленно пополз вперед. За первой башней двинулась вторая, потом третья. Слева уже несли длинные лестницы, справа катили тяжелые щиты, за которыми прятались лучники. Все это происходило одновременно, словно огромный невидимый механизм наконец получил долгожданный приказ начать работу.

Со стен Иерусалима тоже поняли, что ожидание закончилось. Вначале над зубцами появились десятки новых фигур, затем развернулись зеленые знамена Фатимидов, а вскоре над городом разнесся протяжный звук труб. Он был совсем не похож на наши тяжелые медные рога — высокий, резкий, почти пронзительный. Через несколько мгновений стены буквально ожили. По боевым площадкам забегали лучники, расчеты метательных машин принялись разворачивать свои орудия, а на башнях замелькали люди с корзинами камней, связками копий и огромными медными котлами. Город просыпался навстречу битве так же быстро, как и наш лагерь.

Я шел рядом с Дрого, стараясь не отставать от головного десятка. Расстояние до стен медленно сокращалось. Еще вчера они казались далекими и почти недосягаемыми. Теперь я уже различал лица людей, стоявших на башнях. Кто-то показывал на нас рукой. Кто-то натягивал лук. Один старик в белой чалме долго смотрел на приближающиеся башни, а затем спокойно перекрестился по-восточному. Только спустя годы я понял, что он, вероятно, был одним из тех восточных христиан, которых не успели изгнать из гарнизона или оставили служить при осадных машинах. Тогда же мне было не до размышлений. Между нами оставалось не больше двух сотен шагов.

Именно в этот миг над нашими головами с глухим свистом пролетел первый камень.

Он летел так высоко, что многие даже не подняли головы. Огромная глыба медленно описала дугу, после чего с оглушительным треском ударила в землю далеко позади колонны. Комья камней и песка взлетели выше человеческого роста, несколько волов испуганно заревели, но строй не остановился. Через несколько секунд прилетел второй камень. Потом третий.

Защитники Иерусалима сделали свой первый ход.

Много лет спустя я понял, что битвы редко начинаются с первого убитого. Чаще они начинаются с первого шага, который уже невозможно взять обратно. Когда огромные осадные башни покатились к стенам Иерусалима, никто из нас еще не пролил крови. Но именно в ту минуту дорога к победе стала дорогой без возвращения.

III. Под дождем стрел

«Ни один художник не сможет правдиво изобразить битву. Он обязательно нарисует слишком много героев и слишком мало страха.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Первые камни еще продолжали с тяжелым грохотом падать позади наших колонн, когда со стен поднялся новый звук. Он был почти незаметен на фоне труб, скрипа колес и человеческих голосов, но каждый, кто хоть раз бывал под обстрелом, узнавал его мгновенно. Тысячи тетив одновременно натянулись и сорвались. Над крепостной стеной словно возникло темное облако. На одно короткое мгновение оно застыло в воздухе, а затем двинулось к нам, постепенно закрывая утреннее солнце.

— Щиты! — закричал кто-то впереди.

Люди почти одновременно подняли каплевидные щиты над головами. Те, кто толкал осадную башню, прижались к ее бокам, лучники спрятались за тяжелыми деревянными навесами, носильщики лестниц инстинктивно сбились плотнее. Через мгновение стрелы ударили в строй. Они застучали по дереву с таким грохотом, словно начался сильный град. Одни глубоко входили в сырые бычьи шкуры, которыми была обита башня, другие со свистом пролетали между людьми, третьи вонзались в землю, мгновенно превращая сухую пыль в колючий лес древков. Послышались первые крики. Один из волов резко дернулся, получив стрелу в шею, и почти сразу рухнул на колени, продолжая беспомощно тянуть упряжь. Его место мгновенно заняли двое солдат, навалившихся на канат плечами. Башня не должна была останавливаться.

Я бежал вдоль нашей колонны, уже не замечая летевших стрел. Все мысли занимало лишь одно: чтобы лестницы не смешались, чтобы носильщики не потеряли своих мест, чтобы вода успевала доходить до передних рядов. Возле третьего десятка один из парней выронил тяжелый железный крюк. Он наклонился поднять его именно в тот момент, когда стрела ударила в верхний край щита и, изменив направление, вонзилась ему в плечо. Парень даже не вскрикнул. Просто сел на землю, глядя на торчавшее древко с каким-то детским удивлением.

— Перевяжите его! Крючья не бросать! — крикнул я ближайшим людям.

Двое подхватили раненого под руки, а третий уже поднял упавший инструмент и побежал дальше. Никто не остановился. В битве чужая боль всегда длится гораздо меньше, чем в мирной жизни. Не потому, что люди становятся жестокими. Просто иначе погибнут все.

Чем ближе мы подходили к стенам, тем плотнее становился обстрел. Теперь стрелы летели почти без перерыва. Иногда казалось, будто они падают отвесно с самого неба. Лучники на башнях стреляли уверенно и размеренно, не тратя ни одной стрелы зря. Несколько раз я замечал, как они целились вовсе не в рыцарей, прикрытых добрыми доспехами, а в тех, кто толкал осадные машины, нес лестницы или подвозил воду. Это были опытные защитники. Они прекрасно понимали, что убить командира трудно, а вот остановить всю атаку, перебив людей, которые двигают башню, гораздо проще.

Вдруг совсем рядом раздался сухой треск. Один из длинных шестов, на котором несли лестницу, раскололся от удара тяжелого камня, сброшенного со стены. Лестница перекосилась, люди едва удержали ее от падения. Я бросился к ним, почти не думая, что делаю.

— Запасной шест! Быстрее!

— Его нет!

— Тогда снимайте с второй лестницы!

— Но…

— Выполнять!

Пока люди торопливо переставляли крепления, над нами снова просвистели стрелы. Одна ударила в землю у самых моих ног, другая скользнула по шлему так близко, что я почувствовал, как металл обжег висок. На мгновение мир наполнился резким звоном, но уже через секунду я снова слышал только команды, крики и непрерывный скрип огромных колес. Лестницу удалось спасти. Через несколько мгновений она вновь двигалась вперед, словно ничего не произошло.

Лишь когда колонна приблизилась настолько, что можно было различить отдельные камни в кладке городской стены, я понял, насколько изменился сам. Еще год назад, под Антиохией, я наверняка уже стоял бы рядом с Дрого, сжимая копье и высматривая место, где первым подняться наверх. Теперь же я смотрел совсем в другую сторону. Меня интересовало, хватит ли людей на третью лестницу, успеют ли водоносы добраться до передовых рядов и сколько еще смогут выдержать волы, тащившие башню. В ту минуту я почти забыл о собственном страхе. Его вытеснила ответственность — куда более тяжелая ноша, чем любой доспех.

Впереди раздался протяжный крик. Осадная башня наконец подошла на расстояние выстрела арбалета, и лучники герцога Роберта дали первый дружный залп по стенам Иерусалима. Несколько защитников исчезли за зубцами, кто-то упал вниз, остальные тут же заняли их места. Настоящий бой только начинался.

Лишь много лет спустя я понял, что храбрость редко выглядит так, как ее изображают менестрели. Она не всегда заключается в том, чтобы первым броситься на стену с мечом в руках. Иногда самая большая смелость — это поднять упавшую лестницу под градом стрел, принести бурдюк воды туда, где его ждут, или снова впрячься в канат вместо убитого товарища. Именно такие люди чаще всего остаются безымянными. Но именно на их плечах и держатся великие победы.

IV. Первые на стене

«В юности мне казалось, что крепость берут одним отчаянным рывком. Под Иерусалимом я увидел совсем другое. Любая стена сначала требует десятков неудач, прежде чем позволит родиться одной победе.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда до стены оставалось меньше полусотни шагов, время словно перестало течь. Все вокруг двигалось мучительно медленно. Огромные башни продолжали ползти вперед, тяжело скрипя колесами, лестницы качались на плечах носильщиков, лучники почти без остановки обменивались залпами с защитниками, а над полем боя висел такой густой свист стрел, что отдельные выстрелы уже невозможно было различить. Казалось, сам воздух превратился в оружие. Люди перестали смотреть по сторонам. Каждый видел только несколько шагов перед собой и тот участок стены, к которому ему предстояло добраться.

— Лестницы вперед! — донесся приказ.

Носильщики почти бегом рванулись к крепостному рву. Мы с Дрого оказались рядом с первой группой. Десятки рук одновременно подняли длинную деревянную конструкцию, тяжелую, неудобную, пропитанную потом тех, кто строил ее всю предыдущую неделю. Кто-то поскользнулся на камнях, лестница опасно накренилась, но люди успели удержать ее. Еще несколько шагов. Последний рывок.

Дерево с глухим ударом легло на гребень стены.

— Вверх!

Первый рыцарь едва успел поставить ногу на нижнюю перекладину, как сверху полетел огромный камень. Он ударил почти в самый верх лестницы. Раздался сухой треск, словно ломалось вековое дерево во время бури. Лестницу отбросило назад, а вместе с ней вниз полетели люди. Один из носильщиков исчез под тяжелыми брусьями, второго ударило перекладиной по голове с такой силой, что его шлем раскололся, словно глиняный горшок. Еще мгновение назад все кричали, отдавали команды, подбадривали друг друга. Теперь над этим участком стены слышались лишь стоны раненых и торопливые команды десятников, уже поднимавших следующую лестницу.

— Вторую! Быстрее!

Никто даже не пытался подобрать погибших.

В бою существует жестокий закон: пока жива надежда прорваться вперед, мертвые должны ждать.

Вторая лестница оказалась крепче. Ее сумели поставить почти вплотную к башне, где защитникам было неудобнее сбрасывать тяжелые камни. Несколько сержантов успели подняться на десяток перекладин, прежде чем сверху обрушились длинные шесты с железными крюками. Сарацины действовали удивительно слаженно. Они не пытались поразить каждого человека. Они били по самой лестнице. Деревянная конструкция медленно оторвалась от стены, словно кто-то осторожно толкал ее гигантской рукой, затем начала падать. Люди еще цеплялись за перекладины, не желая отпускать дерево, но через мгновение все вместе рухнули вниз. Один рыцарь, закованный в железо, ударился о землю так тяжело, что даже не пошевелился. Другой поднялся почти сразу, пошатываясь, схватил меч и снова побежал вперед, будто не замечал крови, струившейся из-под забрала.

Я бросился к носильщикам, уже вытаскивавшим третью лестницу.

— Сюда! Между башней и контрфорсом! Быстрее!

— Там тоже сбросят!

— Не успеют!

Я сам не знал, правда ли это. Просто увидел небольшой участок стены, где защитникам приходилось одновременно отбиваться от арбалетчиков из нашей осадной башни. Возможно, именно там у нас появлялся хоть какой-то шанс.

Люди подчинились без споров. За последние дни они привыкли доверять моим расчетам так же, как раньше доверяли приказам Дрого. Мы почти бегом протащили лестницу последние несколько шагов. В этот момент очередной камень ударил совсем рядом. Один из носильщиков упал, зажимая раздробленную руку, другой мгновенно подхватил его место, и лестница даже не качнулась. Никто уже не думал о собственной безопасности. Все мысли свелись к одной-единственной цели — успеть поставить дерево раньше, чем защитники заметят наш замысел.

— Поднимай!

Длинные брусья медленно пошли вверх. Перекладины задрожали в десятках рук. Казалось, сама лестница сопротивляется, не желая становиться мостом между жизнью и смертью. Но затем верхний конец с глухим стуком лег на каменный зубец стены и… остался на месте.

Никто не успел крикнуть от радости.

— За мной! — раздался голос Дрого.

Он первым шагнул на перекладины.

За ним сразу же двинулись сержанты.

Потом рыцари.

Лестница дрожала под тяжестью людей, стрелы с сухим треском вонзались в дерево, сверху уже высовывались копья защитников, пытавшихся столкнуть первых штурмующих обратно вниз. Но она стояла.

Впервые за весь этот страшный день хотя бы одна из наших лестниц выдержала.

Я смотрел, как Дрого поднимается все выше, пока его фигура почти не сравнялась с зубцами стены. Еще несколько перекладин…

И тогда над гребнем крепости впервые сверкнул его меч.

Много лет спустя я понял, что победа редко приходит внезапно. Она рождается в тот миг, когда после десятков неудачных попыток одна-единственная наконец оказывается удачной. Большинство людей потом будут помнить лишь тех, кто первым оказался на стене. Но я до конца своих дней помнил другое — десятки безымянных рук, которые удержали эту лестницу, пока по ней поднимались те, кому суждено было открыть дорогу остальным. Именно они сделали возможным все, что произошло потом.

V. На стене

«Есть мгновения, когда человек перестает выбирать свою дорогу. Он просто идет вслед за теми, за кого уже давно чувствует ответственность.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Я видел только спину Дрого.

Она медленно поднималась по лестнице, перекладина за перекладиной, пока не оказалась почти на уровне зубцов крепостной стены. Стрелы продолжали стучать по дереву, несколько раз наконечники с противным визгом скользнули по его кольчуге, но он даже не обернулся. В такие минуты человек перестает замечать все лишнее. Перед ним остается лишь несколько последних ступеней и противник, который уже ждет наверху.

Первый сарацин появился над самым краем стены внезапно. Он перегнулся вперед, занося длинное копье, стараясь ударить сверху вниз, пока Дрого еще не успел поднять щит. Я успел только вдохнуть. Но Дрого словно ожидал именно этого. Он резко прижался к лестнице, наконечник копья лишь чиркнул по его шлему, выбив сноп искр, а уже в следующее мгновение он обеими руками толкнул щит вверх. Сарацин потерял равновесие, отступил назад, и Дрого одним движением преодолел последние перекладины.

Он исчез.

Всего на одно мгновение.

А потом над стеной сверкнул его меч.

Вокруг сразу же началась яростная свалка. Со стены доносились удары железа о железо, крики сразу на нескольких языках, треск древков и тяжелое дыхание людей, сражавшихся почти вплотную друг к другу. Стоявшие внизу не видели самого боя. Мы различали лишь головы, мелькавшие между зубцами, и иногда — поднятые над стеной клинки.

— Вторая пара! Быстрее! — закричал кто-то сверху.

Следом за Дрого начали подниматься сержанты.

Лестница заходила ходуном.

Я уже собирался отправить наверх еще нескольких людей, когда услышал знакомый голос.

— Ансель!

Я поднял голову.

Дрого перегнулся через зубцы.

На его лице была кровь. Своя или чужая — определить было невозможно.

— Наверх!

Я невольно оглянулся на своих людей.

Носильщики держали лестницу.

Водоносы продолжали передавать бурдюки вперед.

Запасная лестница уже двигалась к соседнему участку стены.

Все работало.

Еще неделю назад я бы остался здесь.

Но теперь моя сотня уже дралась наверху.

И мое место было рядом с ней.

Я поправил ремень щита и шагнул на первую перекладину.

Только тогда понял, насколько крутой казалась лестница снизу. Каждый шаг приходилось делать почти вслепую. Под ногами скрипело дерево, вокруг продолжали со свистом пролетать стрелы, а где-то совсем рядом тяжелый камень ударил в соседнюю лестницу. Она затрещала, качнулась, и люди вместе с ней полетели вниз. Никто даже не закричал. Лишь короткий глухой удар возвестил о том, что еще одна попытка закончилась неудачей.

Я заставил себя не смотреть туда.

Сейчас существовала только эта лестница.

И только вершина стены.

Последние несколько перекладин дались тяжелее всего. Щит уже почти невозможно было держать над головой, руки дрожали от напряжения, а дыхание стало таким тяжелым, будто я вновь оказался на перевале в Малой Азии. Вдруг прямо перед лицом мелькнул клинок. Кто-то из защитников попытался достать меня сверху, но Дрого успел первым. Раздался звон металла, затем короткий вскрик, и чье-то тело с грохотом рухнуло вниз, едва не сбив меня с лестницы.

— Живее! — крикнул Дрого, протягивая руку.

Я ухватился за его предплечье.

Одним сильным рывком он буквально втащил меня наверх.

Несколько мгновений я просто стоял, пытаясь перевести дыхание.

Передо мной открылась совсем другая война.

Никаких красивых построений.

Никаких конных атак.

Стена оказалась узкой каменной дорогой шириной всего в несколько шагов. Люди дрались почти вплотную друг к другу, не имея возможности размахнуться мечом. Щиты сталкивались с таким грохотом, что дрожали зубы. Кто-то падал с зубцов вниз, кто-то, смертельно раненный, оседал прямо под ноги товарищам, и через него тут же перепрыгивали следующие. Здесь не существовало ни отдельных поединков, ни славных подвигов. Было лишь непрерывное давление двух человеческих масс, каждая из которых пыталась сделать всего один шаг вперед.

— Не стой! — крикнул Дрого.

Он уже снова бился впереди.

Я выхватил меч отца.

Тот самый меч, который когда-то казался мне пропуском в мир рыцарской славы.

Сегодня он был всего лишь инструментом.

Таким же, как молот плотника или топор лесоруба.

Я сделал шаг вперед.

И впервые в жизни ступил на стену Иерусалима.

Позже я часто вспоминал этот миг. Не потому, что исполнилась мечта тысяч паломников. И даже не потому, что мы наконец прорвались на городские стены. Я запомнил другое чувство. Оказавшись наверху, я неожиданно понял, что никакой вершины не существует. За каждой взятой стеной начинается следующая битва, за каждой победой — новая ответственность. Наверное, именно в тот день закончилось мое долгое путешествие к Иерусалиму. И начался путь человека, которому однажды предстояло жить в этом городе, а не просто завоевать его.

VI. Ворота

«Самые важные ворота в жизни человека редко открываются ключом. Обычно их приходится открывать кровью.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

На стене невозможно было понять, сколько времени прошло с начала штурма. Может быть, несколько минут. Может быть, целый час. Битва уничтожает привычный ход времени. Она делит мир иначе — на мгновения, в которые ты еще жив, и мгновения, когда кто-то рядом уже падает на камни.

Дрого постепенно теснил защитников вдоль боевого хода. Не стремительным броском, а медленно, шаг за шагом, словно тяжелый таран. Здесь нельзя было размахнуться мечом во всю силу. Каждый удар наносился почти в упор, за кромкой щита, локтем к локтю с товарищами. Иногда противников разделяло расстояние не больше вытянутой ладони. Люди не сражались — они буквально сталкивали друг друга с узкого прохода, цепляясь за выступы стены, скользя по крови, спотыкаясь о мертвых и раненых.

Я оказался рядом с одним из сержантов, который безуспешно пытался вытащить застрявшее между камнями копье. Он выругался, бросил древко и выхватил короткий меч. Именно тогда я окончательно понял, почему Клавье всегда заставлял нас упражняться не только с копьем, но и с топором, мечом и кинжалом. На стене длинное оружие почти сразу становилось бесполезным. Здесь побеждал не тот, кто сильнее бил, а тот, кто быстрее приспосабливался к тесноте. Я отбил удар изогнутой сабли, плечом прижал противника к зубцу и, не успев даже осознать происходящее, почувствовал, как клинок сам нашел щель между кольчугой и воротом. Человек медленно осел на камни, а поток людей уже нес меня дальше. В тот день у меня не было времени думать о тех, кого я убивал. Если бы я остановился хотя бы на секунду, рядом лег бы уже я сам.

Внезапно впереди раздался крик:

— Башня наша!

Я поднял голову. Над одной из башен уже развевалось красное знамя Нормандии с двумя золотыми львами. Кто именно водрузил его, я так и не узнал. Знамя появилось всего на несколько мгновений, но этого оказалось достаточно. Франки, поднимавшиеся по лестницам, словно получили новые силы. Защитники же впервые дрогнули. Их строй не рассыпался, однако исчезла прежняя уверенность. Они начали пятиться, оглядываться назад, перекликаться с соседними башнями. Дрого почувствовал это раньше остальных.

— Не останавливаться! Давить!

Его голос почти утонул в общем грохоте, но люди услышали. Шаг за шагом мы двигались вперед, пока наконец не достигли широкой башни, внутри которой вниз уходила каменная лестница.

— К воротам! — крикнул кто-то.

Эти слова словно пронзили весь отряд.

До этого мгновения каждый бился за участок стены перед собой. Теперь у битвы появилась цель.

Мы начали спускаться.

Внутри башни было темно и прохладно. Узкие винтовые ступени были настолько тесными, что приходилось идти почти по одному. Именно здесь сопротивление оказалось самым ожесточенным. Несколько защитников встретили нас на площадке между маршами. Никто уже не пытался красиво фехтовать. Щиты били в лица, люди хватали друг друга за кольчуги, сталкивали вниз по ступеням. Один сарацин сорвался с лестницы и, ударяясь о каменные стены, исчез где-то внизу. Через мгновение его место занял другой.

Когда мы наконец выбрались во внутренний двор, меня впервые поразила тишина. Не настоящая — битва продолжалась повсюду, — но совсем другая, чем на стене. Здесь звуки словно вязли между высокими домами и башнями. Вокруг уже метались небольшие группы воинов, кто-то пытался закрыть проходы телегами, кто-то тащил к воротам тяжелые балки, удерживавшие створки.

— Вон они! — закричал Дрого.

Мы бросились вперед.

Толстый дубовый брус лежал в железных пазах. Четверо наших людей навалились на него, но он даже не сдвинулся. Тогда подошли еще шестеро. Потом еще несколько. Дерево медленно заскрипело.

Казалось, сама крепость не хочет отпускать нас внутрь.

Наконец балка вышла из первого паза.

Потом из второго.

— Еще!

Люди уперлись плечами.

Тяжелый брус с грохотом рухнул на каменный пол.

На мгновение наступила странная тишина.

Я хорошо помню этот миг.

Все вокруг словно замерли, понимая, что сейчас произойдет.

Двое рыцарей одновременно навалились на створку.

Она дрогнула.

Еще раз.

Снаружи уже слышались приглушенные удары.

Наши.

Они поняли.

Ворота начали открываться.

Сначала появилась узкая полоска света.

Потом в щель просунулось копье.

Затем щит.

И наконец внутрь Иерусалима с громовым ревом хлынула первая волна франков.

Этот крик невозможно было спутать ни с чем.

Он был не криком ярости.

Он был криком людей, которые три года шли к этому городу и наконец переступили его порог.

Лишь спустя много лет я понял, что города редко падают в тот момент, когда ломается их стена. Настоящее поражение наступает тогда, когда открываются ворота. Именно в эту секунду заканчивается осада и начинается новая история — история тех, кому предстоит жить среди только что завоеванных стен. Тогда я еще не мог знать, что однажды эти ворота будут открываться передо мной уже не как перед завоевателем, а как перед бейлифом Иерусалимского королевства. Но, наверное, именно в тот день моя судьба окончательно вошла в этот город вместе с первой волной франков.

VII. Святой город

«В двадцать лет мне казалось, что победитель всегда счастлив. Под Иерусалимом я впервые увидел, что иногда победа бывает тяжелее поражения.» Из воспоминаний Анселя де Нантеса

Когда ворота распахнулись, город словно перестал быть крепостью. Еще несколько мгновений назад все силы защитников были обращены наружу, к стенам, башням и лестницам. Теперь же война хлынула внутрь, растекаясь по улицам, дворам и площадям. Через распахнутые створки непрерывным потоком вливались новые отряды франков. Кто-то бежал к цитадели, кто-то сворачивал в узкие переулки, кто-то уже поднимал знамя над ближайшей башней. Боевой клич тысяч людей отражался от каменных домов, смешиваясь с лязгом оружия, ржанием лошадей и криками тех, кто еще продолжал сопротивляться. Казалось, сам город содрогается под тяжестью этой человеческой лавины.

Наша сотня двигалась медленнее остальных. Дрого не позволял людям рассыпаться по улицам, хотя вокруг уже начинался хаос. Мы очищали квартал за кварталом, проверяя каждый двор, каждую мастерскую, каждую башню. В нескольких местах защитники еще пытались держаться, но их сопротивление быстро угасало. Многие бросали оружие, надеясь на пощаду. Другие сражались до последнего. Бой уже перестал быть похожим на сражение двух армий. Он распался на десятки отдельных схваток, каждая из которых решалась сама по себе. Именно это, пожалуй, и страшнее всего в падении большого города. В какой-то момент война перестает иметь единое лицо.

Мы вышли на небольшую площадь, где еще недавно, вероятно, шумел рынок. Теперь здесь царила почти неправдоподобная тишина. Посреди площади лежала перевернутая телега, рядом валялись разбросанные корзины с инжиром, гранатами и глиняной посудой. Возле стены сидела молодая женщина, прижимая к себе двух детей. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, но не кричала и не пыталась бежать. Она просто ждала. Рядом стоял старик, опустив руки вдоль тела. В них не было оружия. Не было даже попытки защищаться. Только усталость человека, который понял, что его мир закончился несколько минут назад.

Один из молодых сержантов уже сделал шаг вперед, крепче перехватывая меч.

— Нет.

Я сам удивился, насколько твердо прозвучал мой голос.

Сержант обернулся.

— Господин?

— Они не воины.

Он нерешительно посмотрел на Дрого.

Тот молча кивнул.

— Идем дальше.

Никто не стал спорить.

Мы прошли мимо.

Женщина продолжала смотреть нам вслед, словно не веря, что осталась жива.

Тогда я еще не думал о милосердии. Не считал себя лучше других. Просто передо мной были не враги, а люди. И почему-то именно в тот момент слова настоятеля нашего монастыря, которые я давно считал забытыми, неожиданно вернулись в память: «Меч дан человеку для защиты порядка, а не для служения гневу.»

Мы поднимались все выше по улицам города. Все чаще навстречу попадались отряды франков. Некоторые несли добычу. Другие искали своих товарищей. Третьи молча сидели у стен домов, слишком уставшие, чтобы даже снять шлем. На лицах многих была кровь — чужая и своя, смешавшаяся до неразличимости. Никто уже не кричал о победе. После нескольких часов непрерывного боя люди словно разучились радоваться. Они просто продолжали идти вперед, пока впереди не осталось никого, кто мог бы сопротивляться.

Лишь к вечеру мы добрались до площади перед Храмом Гроба Господня.

Я не помню, кто первым снял шлем.

Кажется, это сделал Роберт.

Потом один за другим стали обнажать головы остальные.

Кто-то опустился на колени.

Кто-то плакал.

Кто-то молился.

Некоторые просто молчали.

Я тоже снял шлем.

Тяжелый металл глухо ударился о каменные плиты.

Передо мной стоял храм, ради которого мы покинули Нормандию три года назад. Ради которого погибли Клавье, Жофруа и сотни других людей, чьи имена уже никогда не попадут в хроники. Ради которого мы прошли через голод Антиохии, снег Анатолии, жажду под Иерусалимом и сегодняшний страшный день.

Я ожидал почувствовать ликование.

Но почувствовал только усталость.

Такую глубокую, что она заполнила собой все остальные чувства.

Я долго смотрел на стены храма, пока рядом не остановился Хакон.

Он тоже снял шлем.

Несколько мгновений мы молчали.

Потом варяг тихо сказал:

— Теперь начинается самое трудное.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Город взят.

Он медленно покачал головой.

— Нет.

Он обвел взглядом улицы Иерусалима.

— Теперь его нужно удержать.

Тогда мне показалось, что он говорит лишь о новой войне.

Лишь спустя много лет я понял истинный смысл его слов.

Удержать город — значит не только защитить его стены.

Это значит научиться судить, а не мстить.

Строить, а не разрушать.

Мирить людей, а не сталкивать их друг с другом.

Именно в тот вечер, стоя перед Храмом Гроба Господня, я перестал мечтать о новых битвах.

Наверное, именно тогда впервые родился тот человек, которого спустя годы жители Иерусалима будут знать уже не как оруженосца герцога Роберта и не как рыцаря Первого крестового похода.

А как своего бейлифа.

Так Господь даровал нам Святой город. Но лишь годы спустя я понял, что взять Иерусалим оказалось намного легче, чем заслужить право быть его хранителями. Именно это стало настоящим испытанием всей моей жизни.

Глава 28. Новый Иерусалим

«Победа длится один день. Потом начинается жизнь. И она всегда оказывается гораздо труднее войны.»

Из воспоминаний Анселя де Нантеса

другие части циклаI. После победы

На следующее утро меня разбудила тишина.

Не труба, не крик десятника, не звон оружия и не топот людей, спешивших занять место в строю. Просто тишина — такая глубокая и непривычная, что я некоторое время лежал, не открывая глаз, и пытался понять, что именно в ней было неправильным.

За три года похода мы почти забыли, что утро может начинаться иначе.

Мы просыпались от холода, от голода, от дождя, от грохота ворот, от свиста стрел, от хриплых приказов. Иногда нас будили стоны раненых. Иногда — известие о том, что ночью умер еще один человек, с которым вчера делил хлеб. Но всегда существовало какое-то дело, которое нужно было сделать прежде, чем поднимется солнце: надеть кольчугу, оседлать коня, укрепить лагерь, проверить оружие или приготовиться к тому, что сегодняшний день станет последним.

В то утро делать было нечего.

Во всяком случае, так мне показалось.

Я открыл глаза и увидел над собой почерневшие балки чужого дома. Через узкое окно в комнату проникал свет. В воздухе еще стоял запах дыма, пота и старой крови. На полу рядом со мной спали Дрого и двое сержантов. Один из них прижимал к груди шлем, словно боялся, что его украдут. Другой лежал на спине с открытым ртом и храпел так громко, что в любой иной день его давно ударили бы сапогом.

Но никто не торопился вставать.

Город был взят.

Когда я вышел наружу, солнце уже поднималось над Масличной горой. Оно освещало стены, крыши домов, башни и купола с таким же равнодушием, с каким освещало их накануне, когда мы карабкались по лестницам и рубились на улицах. Солнцу не было дела до того, кто владел Иерусалимом. Оно не различало франков, сирийцев, греков, армян или мусульман. Для него все мы были лишь короткими тенями на древнем камне.

Улица перед домом была пуста. В пыли лежал разбитый щит, рядом валялось копье с обломанным древком. Чуть дальше виднелись тела, которые еще не успели убрать. Из окна напротив тянулась тонкая струйка дыма. Где-то за стеной дома трещало дерево, и несколько человек перекликались, разбирая завал.

Я не стану подробно рассказывать о том, что произошло в Иерусалиме после падения стен.

Не потому, что хочу скрыть правду.

И не потому, что мне нечего помнить.

Город был разграблен. На улицах пролилась кровь. Погибли люди — вооруженные и безоружные, виновные и те, чья вина заключалась лишь в том, что они оказались за стенами в день штурма. Многие из наших считали случившееся Божьим судом. Они говорили, что Господь сам привел нас сюда и предал город в наши руки, а значит, все совершенное в тот день было частью Его воли.

В молодости мне хотелось верить в такие простые объяснения.

Старость отучает человека от простоты.

Я не собираюсь оправдывать нас. Но и судить тех людей спустя десятилетия мне кажется слишком легким занятием. Легко сидеть в теплом доме, держа в руках перо, и рассуждать о милосердии. Гораздо труднее судить человека, который три года голодал, видел, как умирали его друзья, ел мясо павших лошадей, пил грязную воду, хоронил детей, братьев и товарищей, а затем наконец ворвался в город, который считал целью всей своей жизни и доказательством того, что все перенесенные страдания имели смысл.

Страдание не делает людей лучше.

Иногда оно просто делает их жестокими.

А победа, когда приходит слишком поздно, способна сорвать с человека последнюю узду.

Некоторые в тот день потеряли страх перед смертью. Другие — страх перед Богом. Были и такие, кто потерял самих себя и больше никогда не смог стать прежним. Я видел их потом: тихих, молчаливых, не способных смотреть на собственные руки. Но видел и других — тех, кто рассказывал о случившемся с гордостью, словно об удачной охоте. Война не создает в человеке новое зло. Она лишь дает старому возможность выйти наружу.

Я тогда еще не умел думать об этом.

Мне было девятнадцать лет. Я был жив, город лежал у наших ног, и этого казалось достаточно.

— Не стой посреди улицы, — сказал Хакон.

Я обернулся. Он вышел из соседнего дома без шлема, с перевязью через плечо и куском хлеба в руке. На его кольчуге засохла кровь, но сам он выглядел так, словно только что вернулся не со штурма, а с долгой и утомительной охоты.

— Почему? — спросил я.

— Потому что тебя примут за человека, который знает, что делать.

— А разве это плохо?

— Очень. Такие люди быстро получают работу.

Он откусил хлеб и посмотрел вдоль улицы.

На перекрестке уже собирались солдаты. Одни вытаскивали обломки из прохода, другие тащили ведра к тлеющему дому. Несколько сержантов расставляли караулы. У стены лежала груда собранного оружия: копья, мечи, щиты, луки. То, что еще вчера принадлежало защитникам города, теперь становилось добычей, запасом или просто металлом, который можно было перековать.

— Похоже, ты прав, — сказал я.

Хакон вздохнул.

— Я почти всегда прав. Это одно из моих худших качеств.

Мы пошли к площади.

По дороге нам несколько раз приходилось обходить завалы. В одном месте рухнула часть дома, перекрыв половину улицы. Рядом работали нормандцы, фламандцы и двое людей Танкреда. Еще вчера они едва понимали друг друга, а теперь вместе таскали камни, споря жестами и руганью.

Чуть дальше тушили пожар. Цепочка людей тянулась от цистерны к горящему дому. Ведра переходили из рук в руки. Вода выплескивалась на камни, смешиваясь с золой и кровью. Один из священников, подоткнув рясу, работал вместе со всеми. Когда ведро дошло до него, он перекрестился, а затем вылил воду на огонь.

Иерусалим начинал очищать себя.

Не от греха. Для этого одного утра было недостаточно.

От следов боя.

К полудню улицы уже не казались безжизненными. Появились первые повозки. Сержанты начали распределять людей по участкам стены. Плотники осматривали ворота. Каменщики проверяли поврежденные башни. В одном дворе складывали мешки с зерном, найденные в домах и складах. Возле колодца стоял вооруженный караул, не позволяя никому брать воду без разрешения.

Это вызвало недовольство.

— Мы проливали кровь за этот город! — кричал какой-то рыцарь из Лотарингии. — А теперь должны спрашивать, можно ли нам напиться?

Сержант, поставленный у колодца, оказался человеком разумным и спорить не стал.

— Можете пить сколько угодно, господин. Но сначала мы вытащим оттуда мертвеца.

Рыцарь заглянул вниз и больше не возражал.

На ступенях одного из домов сидели трое раненых. Им перевязывали руки и головы. Рядом лежал молодой человек, которого уже не пытались спасти. Его лицо было закрыто плащом. Никто не знал его имени. Вчера такие смерти казались частью великого дела. Утром они снова становились просто смертями.

Я заметил Дрого возле ворот. Он стоял рядом с десятником и что-то записывал на обломке доски углем.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Считаю людей.

— Зачем?

— Потому что вчера у нас было сорок семь человек, а сегодня я вижу только тридцать девять.

— Остальные могли разойтись по городу.

— Именно поэтому я их считаю.

Хакон заглянул ему через плечо.

— Плохая новость, — сказал он.

Дрого нахмурился:

— Какая?

— Тебе тоже нашли работу.

Около полудня пришел посыльный от герцога.

Он нашел нас у башни Давида, где несколько человек пытались вытащить из ворот погнутое железо.

— Ансель де Нантес?

— Я.

— Герцог Роберт приказал тебе явиться во двор большого дома возле западной стены.

— Зачем?

Посыльный пожал плечами.

— Он не сказал. Но велел прийти немедленно.

Хакон посмотрел на меня с выражением человека, чье пророчество только что сбылось.

— Я предупреждал.

Дом, который занял Роберт, прежде принадлежал кому-то богатому. Во внутреннем дворе находился небольшой фонтан, теперь забитый пеплом и обломками. Вдоль стен стояли вооруженные сержанты. На земле были разложены щиты, связки стрел, мешки с зерном и несколько медных сосудов. Писец сидел за низким столом, занося что-то в длинный свиток.

Во дворе собралось около двух десятков человек: рыцари, десятники, оруженосцы, несколько священников и двое незнакомых мне мужчин в восточной одежде. Роберт стоял перед ними без шлема и кольчуги, в одном поддоспешнике. Он выглядел усталым, но в его голосе не было ни торжества, ни облегчения.

— Город взят, — сказал он, когда подошли последние опоздавшие. — Теперь нужно сделать так, чтобы он не умер у нас в руках.

Кто-то улыбнулся, решив, что герцог шутит.

Роберт не улыбнулся.

Он указал на разложенные во дворе вещи.

— Это все, что удалось собрать за утро. Мы не знаем, сколько у нас зерна. Не знаем, сколько исправных колодцев. Не знаем, сколько людей способны нести караул. Мы даже не знаем, сколько наших солдат осталось в городе и сколько разбрелось по домам в поисках добычи.

Он посмотрел на нас по очереди.

— Вчера это было войско. Сегодня это толпа вооруженных людей. Если к вечеру она снова не станет войском, завтра мы начнем убивать друг друга из-за воды и хлеба.

Никто больше не улыбался.

Роберт развернул грубо начерченную схему города.

— Нормандцы займут западную стену и часть башен. Люди Готфрида отвечают за северные ворота. Танкред уже поставил своих у Храма. Все найденное оружие сносить в назначенные дворы. Зерно, масло, вино и соль учитывать. Колодцы очистить и охранять. Любого, кто попытается поджечь дом или склад, схватить.

Один из рыцарей спросил:

— А если он окажется знатным человеком?

Роберт даже не повернул головы.

— Тогда схватить особенно быстро, пока он не успел объяснить, почему ему позволено больше, чем другим.

По двору прошел тихий смех.

Затем герцог начал раздавать поручения.

Одного десятника он отправил на стену. Другому велел собрать плотников. Третьему — найти людей, умеющих очищать цистерны. Дрого получил приказ пересчитать тех, кто еще способен нести службу. Мне Роберт протянул восковую табличку.

Я узнал ее сразу.

Во время осады на ней были записаны лестницы, веревки, бурдюки, связки хвороста и количество людей, выделенных для каждого участка стены. Поверхность была вся в царапинах. Старые записи стирали и наносили новые, но на воске все еще можно было различить следы прежних чисел.

— Пройдешь по складам возле западной стены, — сказал Роберт. — Запишешь зерно, масло, соль и вино. Отдельно — сколько нашли ручных мельниц и сколько больших жерновов уцелело.

Я взял табличку, не скрывая разочарования.

Еще вчера я поднимался на стены с мечом в руке.

Сегодня мне предлагали считать мешки.

Роберт заметил мое выражение.

— Что-то не так?

— Нет, господин.

— Тогда почему ты смотришь на табличку так, словно она тебя оскорбила?

Кто-то рядом усмехнулся. Я почувствовал, как краснею.

— Я думал, сегодня будет совет о дальнейших действиях.

— Это и есть дальнейшие действия.

— Я имел в виду военные.

Роберт подошел ближе.

— Ансель, вчера мы брали город. Сегодня мы должны понять, чем будем кормить людей, которые его взяли. Если через три дня кончится хлеб, нам не поможет никакая победа.

Он постучал пальцем по табличке.

— Меч нужен, чтобы войти в город. Чтобы остаться в нем, нужны числа.

В тот день я впервые услышал от Роберта слова, смысл которых понял лишь много лет спустя. Тогда они показались мне почти унизительными. Я считал себя воином, а не писцом и не смотрителем складов. Мне казалось, что настоящая служба совершается на стене, в седле или в строю, а мешки с зерном существуют сами по себе и появляются там, где они нужны, словно по воле Господа.

Молодость вообще склонна считать хлеб чем-то естественным, а людей, которые его доставляют, — почти невидимыми.

Я поклонился и пошел выполнять приказ.

Хакон догнал меня у ворот двора.

— Что тебе поручили?

Я показал табличку.

— Считать зерно.

Он одобрительно кивнул.

— Значит, герцог считает тебя умнее большинства рыцарей.

— Почему?

— Потому что рыцарю можно доверить меч. А зерно доверяют только человеку, который понимает, что оно важнее меча.

Я тогда решил, что он снова насмехается.

Но Хакон говорил серьезно.

К вечеру я обошел три склада, два частных двора и помещение возле стены, где нашли несколько десятков мешков ячменя. Часть зерна отсырела. В одном складе крысы съели больше, чем смогли унести солдаты. Масла оказалось меньше, чем ожидали. Соль лежала в разбитых кувшинах, смешанная с пылью. Из четырех больших жерновов два были повреждены, а третий никто из наших не умел приводить в движение.

Мне пришлось искать местных жителей, способных объяснить, как устроена мельница.

Именно тогда я впервые понял, что город нельзя удержать одними победителями.

Ему были нужны те, кто жил в нем до нас.

Когда солнце начало опускаться за стены, я вернулся во двор Роберта. На табличке теснились цифры и короткие пометки. Герцог быстро просмотрел их и нахмурился.

— Мало.

— Да, господин.

— На сколько дней?

— Не знаю.

Он поднял глаза.

— Узнаешь завтра.

— Как?

— Найдешь людей, которые знают, сколько хлеба ест город.

Так закончился первый день нашей победы.

Утром мне казалось, что война завершилась. К вечеру я понял, что она лишь сменила оружие. Вместо стрел нас теперь ждали пустые склады, испорченные колодцы, сломанные жернова и тысячи голодных ртов. Ни один из этих врагов не носил доспехов, но каждый мог погубить Иерусалим быстрее, чем любая армия.

Победа действительно продлилась один день.

Потом началась жизнь.

II. Прошла неделя…

Прошла неделя.

Потом еще несколько дней.

Иерусалим уже не был тем городом, который мы взяли приступом. С улиц убрали тела, пожары погасили, поврежденные ворота закрыли толстыми брусьями, а на башнях появились постоянные караулы. Запах гари еще держался в тесных переулках, особенно там, где огонь успел забраться под деревянные перекрытия, но город постепенно возвращал себе привычные звуки. По утрам снова скрипели двери. Во дворах стучали молотки. Возле колодцев спорили женщины. На рынках появились первые корзины с зеленью, кувшины с маслом и лепешки, такие тонкие, что Хакон называл их съедобной кожей.

Иерусалим переставал быть городом, который мы взяли.

Он становился городом, в котором нам предстояло жить.

Это оказалось труднее, чем мы думали.

Во время похода все было просто. Перед нами находился враг, за спиной — дорога, а между ними стояли мы. Нужно было идти вперед, добывать пищу, искать воду, сохранять строй и не умирать раньше, чем закончится следующий день. Даже самые тяжелые решения обычно сводились к выбору между плохим и еще худшим. Оставаться или двигаться дальше. Штурмовать или ждать. Сжечь последнюю телегу ради костра или сохранить ее для раненых. Зарезать лошадь сегодня или надеяться, что завтра найдется зерно.

После победы простые решения закончились.

Теперь требовалось определить, кому принадлежит каждый дом, кто отвечает за каждую башню, сколько людей должно стоять у ворот и где брать хлеб для тех, кто несет караул. Нужно было решать, что делать с оставшимися жителями, кому позволить вернуться, кого допустить к рынку, каким священникам передавать церкви и кто станет следить за тем, чтобы солдаты разных сеньоров не начали делить город между собой при помощи мечей.

Даже колодец мог стать причиной войны.

В первые дни люди Готфрида заняли несколько больших цистерн на севере города. Нормандцы решили, что вода предназначена только для них, и попытались наполнить бочки. Завязалась драка. Сначала толкались и ругались, затем кто-то выхватил кинжал. Когда прибежали сержанты, один человек уже лежал на земле с рассеченной щекой, а двое других грозились позвать своих рыцарей.

Роберт велел поставить у цистерны смешанный караул — двух нормандцев, двух лотарингцев и одного провансальца.

— Теперь они будут следить друг за другом, — объяснил он. — А если начнут драться, то хотя бы не смогут обвинить в этом один народ.

К вечеру они уже играли в кости.

Подобным образом создавался новый порядок. Не указами и торжественными клятвами, а бесконечной чередой мелких решений, каждое из которых казалось недостойным внимания князей, пока из-за него не начинали хвататься за оружие.

Я продолжал считать запасы.

К концу третьего дня мы примерно знали, сколько зерна находилось в городе. К четвертому выяснили, что почти половина непригодна для долгого хранения. Мешки лежали в сырых помещениях, часть была испорчена, а многое растащили еще в день штурма. Некоторые солдаты прятали зерно под лежанками, в подвалах и даже в пустых гробницах, надеясь продать его позднее.

Роберт приказал объявить, что каждый добровольно сдавший припасы получит установленную долю обратно, а тот, у кого зерно обнаружат после заката, потеряет все.

— И руку? — спросил один из сержантов.

— Зачем?

— Чтобы остальные боялись.

Герцог посмотрел на него с усталостью.

— Если мы начнем отрубать руки каждому дураку, к осени некому будет держать копья.

К закату зерна принесли больше, чем мы нашли за предыдущие два дня.

Люди редко бывают настолько глупы, насколько о них думают властители. Чаще они просто пытаются понять, какое поведение принесет им больше выгоды и меньше неприятностей. Роберт это знал. Он не любил длинных речей, не слишком доверял законам и совсем не верил, что человек становится честным от одного страха перед Богом. Но он прекрасно понимал цену ясного приказа.

Постепенно склады наполнялись, хотя ненадолго. Мы пересчитали масло, соль, сушеные плоды и вино. Нашли несколько больших печей, но не хватало людей, умеющих ими пользоваться. Франкские повара привыкли к походным котлам и простым очагам. Городские печи были устроены иначе, и первая попытка испечь в них хлеб закончилась тем, что половина лепешек сгорела, а остальная прилипла к стенкам.

Хакон съел одну и долго жевал.

— Ну? — спросил я.

Он постучал лепешкой о край стола. Та издала звук, похожий на удар деревянного щита.

— Можно выдавать лучникам.

— Зачем?

— Вместо камней.

Нам пришлось искать местных пекарей.

Поначалу они боялись приходить. Среди жителей ходили слухи, что франки собирают ремесленников, чтобы заставить их работать без платы, а затем убить, когда они станут не нужны. Возможно, в другом городе так и произошло бы. Возможно, подобное происходило и в Иерусалиме, только не там, где служили мы. Я не могу поручиться за каждую улицу и каждый отряд. Город был велик, а власть в первые дни существовала лишь там, куда доставал голос конкретного рыцаря.

Первым согласился явиться старый сириец по имени Матфей. Он был низким, сухим человеком с седой бородой, желтыми от муки руками и привычкой щуриться, словно постоянно ожидал удара. Вместе с ним пришли двое сыновей и племянник. Все четверо остановились во дворе, не решаясь приблизиться к печи.

— Скажи им, что никто их не тронет, — приказал мне Роберт.

— На каком языке?

Герцог посмотрел на меня.

— На том, который они поймут.

Это был разумный приказ, но выполнить его оказалось непросто. Я знал немного латыни, еще меньше греческого и несколько слов на языке местных жителей, большинство из которых относилось к воде, пище, цене или угрозам. Матфей говорил на сирийском и немного по-гречески. После нескольких неудачных попыток мы нашли армянского священника, который понимал греческий и мог объясняться на ломаной латыни.

Таким образом, простая фраза Роберта прошла через четыре языка.

— Они получат плату, — сказал герцог. — И долю хлеба.

Армянин перевел мои слова на греческий, Матфей переспросил по-сирийски, затем долго обсуждал что-то с сыновьями.

— Что он говорит? — спросил Роберт.

Священник выслушал ответ.

— Он спрашивает, будут ли платить каждый день.

— Нет. Каждые три дня.

Матфей снова заговорил.

— Теперь что?

— Спрашивает, почему не каждый день.

Роберт нахмурился.

— Потому что у меня нет времени каждый вечер считать, сколько лепешек испек каждый пекарь.

Старик выслушал перевод и впервые улыбнулся.

На следующее утро печи заработали.

Очередь за хлебом растянулась на половину улицы. Сначала выдавали порции караулам и раненым, затем рабочим, расчищавшим улицы, и лишь потом остальным. Люди ругались, пытались пройти вперед, жаловались на размер лепешек и обвиняли счетчиков в воровстве. Мне казалось, что они неблагодарны. Мы наладили выпечку, нашли зерно, восстановили печи, а вместо благодарности услышали лишь споры.

Матфей, наблюдавший за очередью, заметил мое раздражение.

— Когда люди спорят о хлебе, это хорошо, — перевел священник его слова.

— Что здесь хорошего?

Старик ответил:

— Мертвые не спорят.

Эту фразу я запомнил.

Через несколько дней возле пекарни появились торговцы. Сначала осторожно, почти тайком. Один принес корзину лука, другой — сушеный виноград, третий предлагал глиняные кувшины. Они раскладывали товары прямо на земле и собирались уйти при первом крике. Потом кто-то выставил навес. За ним появился второй. К концу недели на площади уже торговали мясом, маслом, свечами и тканью.

Цены были чудовищными.

За небольшой кувшин масла просили столько, сколько в Нормандии стоила овца. Пучок лука продавали за серебро. Солдаты возмущались, но покупали. Некоторые пытались отобрать товар силой, и тогда торговцы исчезали на два дня. Когда рынок пустел, Роберт отправлял сержантов искать виновных. После нескольких показательных порок и конфискаций грабить торговцев стали реже.

— Почему мы их защищаем? — спросил один из молодых рыцарей. — Они наживаются на нашей победе.

— Потому что завтра они привезут еще, — ответил Роберт.

— По такой цене?

— Пока по такой.

— Нужно приказать им продавать дешевле.

Герцог усмехнулся.

— Тогда они не приедут вовсе.

Рыцарь не нашелся с ответом.

Я тоже.

Мне тогда впервые пришлось задуматься о том, что приказ не способен создать хлеб. Можно заставить торговца открыть мешок. Можно отобрать у него зерно. Можно даже назначить цену. Но нельзя заставить его вернуться в следующий раз, если дорога опасна, плата мала, а у ворот его встречают люди с обнаженными мечами.

Город нуждался не только в запасах.

Он нуждался в доверии.

Это слово редко произносили на военных советах, но без него не двигался ни один караван. Купец должен был верить, что его не ограбят на дороге. Погонщик — что получит плату. Пекарь — что у него не отнимут хлеб. Крестьянин — что солдаты не уведут последнего мула. Даже человек, который ненавидел нас, мог согласиться торговать, если был уверен, что вернется домой живым и с серебром.

Мы еще не умели создавать такое доверие.

Зато быстро научились понимать его цену.

Каждое утро я обходил склады, затем шел к печам, после чего проверял выдачу провианта караулам. К вечеру возвращался во двор Роберта и докладывал, сколько зерна израсходовано, сколько хлеба испечено и сколько людей получило порции. Табличка все чаще висела у меня на поясе рядом с мечом.

Хакон это заметил.

— Скоро тебе понадобится второй оруженосец.

— Для чего?

— Один будет носить щит. Другой — таблички.

— Продолжай смеяться. Посмотрим, что ты скажешь, когда останешься без ужина.

— Тогда я признаю, что ты стал самым могущественным человеком в Иерусалиме.

Дрого получил постоянный участок стены и теперь редко бывал с нами. Он составлял списки караулов, проверял оружие и каждую ночь обходил башни. Через несколько дней мы встретились возле западных ворот. Он выглядел измученным.

— Я думал, после штурма можно будет поспать, — сказал он.

— Я тоже.

— Сколько ты спал прошлой ночью?

— Часа три.

Дрого кивнул.

— Значит, государство строится правильно. Никто не спит.

Мы рассмеялись, хотя сил на смех почти не оставалось.

Слово «государство» тогда еще звучало странно. У нас не было короля. Не существовало общих законов, постоянной казны и даже единого командования. Каждый князь распоряжался своими людьми. Готфрид контролировал одну часть города, Раймунд — другую, Танкред удерживал участки возле Храма, а Роберт заботился прежде всего о нормандцах. Приказы одного властителя не всегда признавали люди другого. В некоторых улицах действовало право Готфрида, в соседних — воля Танкреда, а за следующим поворотом все решал сержант, у которого было больше вооруженных людей.

И все же государство уже рождалось.

Оно появлялось в караулах у ворот, в списках зерна, в защите рынка, в распределении воды и в наказании тех, кто считал победу правом брать все, что захочется. Оно рождалось не во время молитв и не в торжественных речах, а там, где один человек впервые говорил другому: это принадлежит не тебе, а городу.

Мы еще не знали, кто станет правителем Иерусалима.

Но уже учились ему подчиняться.

На десятый или одиннадцатый день — теперь я не помню точно — меня вызвали к Роберту раньше обычного. Я ожидал очередного разговора о запасах, однако во дворе находились только несколько старших рыцарей и писец. Герцог стоял над картой, на которой были отмечены дороги к Яффе, Рамле, Вифлеему и северным землям.

— Сколько у нас зерна? — спросил он.

— Если выдавать нынешние порции — примерно на двенадцать дней.

— А если сократить?

— На шестнадцать. Может быть, на семнадцать.

— Потом?

Я посмотрел на карту.

— Потом ничего.

Роберт провел пальцем по дороге к Яффе.

— Из порта еще что-нибудь идет?

— Мы не знаем.

— Из Вифлеема?

— Несколько повозок. Этого мало.

— Из Рамлы?

— Дорога небезопасна.

Герцог некоторое время молчал. Затем спросил:

— Сколько людей в городе?

— Точно никто не знает.

— Значит, еды у нас на двенадцать дней для неизвестного числа людей.

— Да, господин.

Он выпрямился.

— Скоро князья соберутся решать, кто будет править Иерусалимом.

Один из рыцарей усмехнулся:

— Наконец-то.

Роберт посмотрел на него без всякой радости.

— Пока они будут делить власть, нам нужно найти тех, кто привезет хлеб.

Он снова перевел взгляд на карту.

— Потому что титулом людей не накормишь.

В тот день я еще не знал, что разговор о власти состоится в самом святом месте города и что сказанные там слова определят судьбу Иерусалима. Но теперь, вспоминая те дни, я понимаю: государство родилось не тогда, когда один из князей принял новый титул. Оно начало рождаться раньше — в тот миг, когда мы впервые пересчитали мешки и обнаружили, что их недостаточно.

Корону можно возложить за несколько минут.

Чтобы наполнить пустой склад, иногда требуется целое королевство.

III. Совет в Храме Гроба Господня

«Молодые люди думают, что государства рождаются в битвах. Старики знают, что битвы лишь освобождают место. Настоящее государство рождается тогда, когда люди впервые садятся за один стол и решают, как им жить дальше.»

— Из записок Анселя де Нантеса.

Когда спустя много лет меня спрашивали, какой день стал днем рождения Иерусалимского королевства, большинство ожидало услышать один ответ — пятнадцатое июля, день штурма. Я неизменно отвечал иначе. Государства не рождаются в тот миг, когда рушатся стены. Они появляются тогда, когда победители перестают думать только о войне и начинают спорить о том, как жить после нее. Именно поэтому настоящим началом нашего королевства я всегда считал совет, состоявшийся несколькими днями позже в Храме Гроба Господня.

К тому времени Иерусалим уже начинал меняться. На улицах по-прежнему лежали следы недавнего боя, но над ними постепенно брала верх новая жизнь. Караулы сменяли друг друга на башнях, в кузницах снова стучали молоты, в пекарнях разводили огонь, а на рыночной площади появлялись первые торговцы, осторожно присматриваясь к новым хозяевам города. Казалось, даже сам воздух стал другим. Он уже пах не дымом пожаров, а свежим хлебом и известью, которой заделывали пробоины в стенах.

Но самый главный вопрос еще оставался без ответа.

Кто будет править Иерусалимом?

Ответ вовсе не был очевиден.

Раймунд Тулузский считался самым могущественным из князей похода. За ним стояли огромные владения, богатство и тысячи воинов. Готфрид Бульонский снискал славу человека благочестивого и справедливого, которого уважали почти все армии. Даже мой господин, Роберт Куртгёз, принадлежал к числу тех, чье имя произносили вслух. Герцог Нормандии, сын Вильгельма Завоевателя, опытный полководец и один из предводителей всего похода — он также имел право претендовать на власть, хотя никогда не говорил об этом открыто.

Поэтому к храму в тот день шли не просто князья.

Каждый из них мог выйти оттуда правителем Святого города.

Нас, младших рыцарей и оруженосцев, внутрь не приглашали. Подобные решения принимались людьми, на плечах которых лежала судьба целого похода. Однако двери не закрывали, и во дворе быстро собралась толпа. Десятники, сержанты, писцы, капелланы, оруженосцы — каждый надеялся услышать хотя бы несколько слов. Иногда кто-нибудь из князей выходил наружу переговорить со своими людьми, затем вновь скрывался под сводами храма. Даже самые разговорчивые говорили вполголоса. Все понимали, что становятся свидетелями события, которое однажды войдет в летописи.

Я стоял рядом с Хаконом возле одной из колонн. Сквозь распахнутые двери было видно часть большого зала. За длинным столом сидели Раймунд, Готфрид, Роберт, Танкред и другие князья. Не хватало только Боэмунда. Он уже сделал свой выбор, оставшись князем Антиохии.

Меня тогда поразило совсем не то, что они говорили.

Меня поразило, как они говорили.

Не было ни криков, ни взаимных обвинений, ни угроз. После трех лет войны эти люди слишком хорошо понимали цену громким словам. Настоящая власть редко нуждается в повышенном голосе.

До нас долетали лишь отдельные обрывки.

— …паломники…

— …патриарх…

— …защита…

— …Святой Гроб…

По ним невозможно было понять ход разговора, но можно было почувствовать его тяжесть.

Наконец поднялся Раймунд Тулузский.

Он говорил долго. Его голос доносился до нас, но слова терялись под каменными сводами. Мы различали лишь отдельные фразы. Потом наступила тишина.

Прошло несколько долгих мгновений.

И вдруг кто-то во дворе негромко сказал:

— Отказался…

По толпе словно прошла невидимая волна.

— Отказался…

— Не принял…

Я повернулся к Хакону.

— От чего?

— От власти.

Я удивленно посмотрел на варяга.

— Значит… он действительно не хочет становиться правителем?

Хакон едва заметно усмехнулся.

— А может быть, хочет, чтобы его начали уговаривать.

— Ты слишком плохо думаешь о людях.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто я слишком долго прожил среди князей.

Тогда я не согласился с ним. Раймунд казался мне человеком искренне благочестивым, способным отказаться от любой земной власти ради Господа. Лишь спустя десятилетия я понял, что политика редко бывает настолько простой. Иногда отказ приносит человеку больше влияния, чем согласие. Не знаю, рассчитывал ли Раймунд именно на это. Я не стану приписывать ему мыслей, которых не мог знать. Но слова Хакона я запомнил навсегда.

После отказа Раймунда разговор в храме продолжился. Казалось, решение снова повисло в воздухе.

Именно тогда один из присутствующих священников — я уже не помню, был ли это Арнульф или кто-то другой, — неожиданно повернулся к Роберту.

— А что скажет герцог Нормандский?

В храме вновь стало тихо.

Даже мы во дворе перестали переговариваться.

Роберт медленно поднялся со своего места.

Он обвел взглядом сидевших за столом князей и неожиданно улыбнулся.

— Господа, — сказал он, — прежде чем принимать новое герцогство, мне бы неплохо вернуть старое.

Несколько человек непонимающе переглянулись.

Тогда Роберт развел руками.

— Я еще Нормандию из долгов не выкупил. Не стоит нагружать меня вторым государством.

На этот раз рассмеялись почти все.

Смеялся даже суровый Танкред.

Смеялись люди во дворе.

После нескольких часов напряжения эта простая шутка неожиданно разрядила атмосферу.

Когда смех стих, Роберт уже совершенно серьезно продолжил:

— Здесь есть люди, более достойные этой чести, чем я.

Он сел.

И в тот же миг поднялся Готфрид Бульонский.

Высокий, спокойный, с тем самым выражением лица, которое я потом видел у него еще не раз.

Он говорил недолго.

— Я не стану носить золотую корону там, где Господь наш Иисус Христос носил венец терновый.

И снова наступила тишина.

Но теперь она была совсем другой.

Если после слов Раймунда люди переговаривались, пытаясь понять его намерения, то после слов Готфрида молчали все.

Даже птицы, казалось, перестали кричать над крышей храма.

Я впервые увидел, как несколько простых слов способны изменить настроение целого собрания.

Лишь позже Роберт сказал мне фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

— Иногда хорошие слова стоят дороже тысячи копий.

IV. Дорога обратно

Храм Гроба Господня постепенно пустел. Князья расходились в разные стороны, каждый в сопровождении своих людей. Кто-то сразу направился к лагерю, кто-то задержался на площади, где его уже ждали вассалы и священники. Только что завершился совет, который должен был определить судьбу Иерусалима, но никто не выглядел победителем. Скорее наоборот. Казалось, каждый понимал, что вместе с властью на его плечи ложится груз, которого еще неделю назад не существовало.

Мы молча шли следом за Робертом. День клонился к вечеру, и длинные тени ложились на камни улиц. Ветер приносил запах извести, свежеспиленного дерева и хлеба из уже работавших пекарен. Город продолжал жить своей новой жизнью, совершенно не обращая внимания на то, какие решения только что приняли его новые хозяева.

Дрого с Жофруа ушли вперед, оживленно споря о том, как теперь следует называть Готфрида. Мы же с Хаконом держались рядом с герцогом.

Некоторое время никто не нарушал молчания.

Наконец я решился.

— Господин…

Роберт посмотрел на меня.

— Вы действительно не хотели стать правителем?

Он ответил не сразу.

Несколько шагов мы сделали молча.

— Хотел, — наконец сказал он.

Я даже остановился от неожиданности.

Хакон лишь едва заметно улыбнулся.

— Любой человек, который говорит, будто никогда не мечтал о власти, либо святой, либо лжец.

Роберт тихо усмехнулся.

— Но не настолько.

Мы свернули в узкий переулок, где было прохладнее. Вдалеке слышались удары молотов.

— Иерусалим — великая честь, — продолжил герцог. — Возможно, величайшая, какую только может получить рыцарь нашего времени. Но есть вещи, которые человек не выбирает.

Он на мгновение замолчал.

— Я родился старшим сыном Вильгельма.

Этого было достаточно.

Даже в девятнадцать лет я понимал, что означают эти слова.

Старший сын Завоевателя должен был однажды унаследовать все владения своего отца. Но судьба распорядилась иначе. Англия досталась одному брату, Нормандия оказалась заложена другому, а сам Роберт ушел в крестовый поход, надеясь однажды вернуть то, что считал своим по праву.

— Если Господь позволит мне благополучно вернуться домой, — негромко сказал он, — впереди у меня будет достаточно забот.

Он посмотрел куда-то вдаль, словно за стенами Иерусалима уже видел зеленые холмы Нормандии.

— Сначала вернуть свое герцогство.

Потом он усмехнулся.

— А если удача совсем уж улыбнется… возможно, однажды посмотреть и через Ла-Манш.

Я понял не сразу.

Зато понял Хакон.

Варяг тихо хмыкнул.

— Значит, все-таки английская корона?

Роберт посмотрел на него с той самой улыбкой, которая всегда появлялась перед хорошей шуткой.

— Раз уж мечтать, Хакон, так по-крупному.

Они оба рассмеялись.

Я же шел рядом, пытаясь понять, говорит ли герцог всерьез.

Лишь спустя много лет, когда я лучше узнал историю Европы и судьбу дома Нормандии, до меня дошло, что в тот вечер Роберт вовсе не шутил.

Иерусалим был для него наградой.

Англия — наследством.

И между этими двумя словами лежала огромная разница.

Некоторое время мы шли молча.

Потом Хакон неожиданно произнес:

— Значит, ты не завидуешь Готфриду?

Роберт покачал головой.

— Нет.

— Почему?

Герцог остановился возле нашей ставки и посмотрел на знамя с двумя золотыми львами, тихо колыхавшееся на вечернем ветру.

— Потому что сегодня он получил не корону.

Он получил обязанность.

И, открывая полог шатра, уже почти шепотом добавил:

— А обязанности имеют странное свойство. Они никогда не заканчиваются там, где тебе этого хочется.

V. Другая война

Солнце уже почти скрылось за западными холмами, когда по лагерю прошел приказ собраться всем маршалам, сотникам и десятникам, служившим под началом Роберта Куртгёза. Подобные советы обычно созывали перед большим походом или генеральным сражением, поэтому многие ожидали услышать разговор о Египте, Дамаске или новых крепостях, которые еще предстояло покорить. Мы собрались возле шатра герцога, переговариваясь вполголоса. Кто-то еще не успел снять кольчугу, кто-то держал шлем под мышкой. На широком деревянном столе лежали восковые таблички, несколько свитков и грубо начерченная карта окрестностей Иерусалима. Вместо мечей главным оружием сегодняшнего вечера были перья писцов, камешки, которыми отмечали дороги, и веревки с узлами, служившие мерой расстояний.

Когда все собрались, Роберт вошел в шатер. Он не стал садиться и не предложил сделать это другим. Несколько мгновений герцог молча рассматривал собравшихся, словно хотел убедиться, что каждый понимает важность предстоящего разговора. Затем он положил ладонь на карту и спокойно произнес:

— Господа… война закончилась.

По шатру пробежала легкая улыбка. Кто-то даже облегченно выдохнул. Но Роберт тут же покачал головой.

— Нет. Не спешите радоваться. Закончилась только одна война. Теперь начинается другая.

Он медленно провел рукой по карте.

— Нашими врагами больше не будут сельджуки. Теперь нам предстоит сражаться с голодом. С жаждой. С болезнями. С пустыми амбарами. С дорогами, по которым не идут обозы. Если через месяц в Иерусалиме не останется хлеба, никому уже не будет важно, кто первым поднялся на стены и кто водрузил знамя над башней Давида.

В шатре воцарилась тишина. Никто не спорил. За три года похода мы слишком хорошо усвоили простую истину: армии погибают не только от мечей. Иногда их уничтожает отсутствие воды или мешка муки.

После этого Роберт начал отдавать распоряжения. Все происходило спокойно, без лишних слов, будто он распределял людей перед обычным переходом. Одним маршалам было поручено проверить состояние городских укреплений и составить список повреждений. Другим — осмотреть цистерны, колодцы и водопроводы. Третьим предстояло собрать сведения обо всех запасах зерна, масла, соли и вина, оставшихся в городе. Несколько опытных воинов получили приказ организовать постоянную стражу у ворот и следить за порядком на рынке. Каждый понимал свою задачу, и никто не задавал лишних вопросов.

Лишь когда распоряжения почти закончились, Роберт поднял голову и посмотрел прямо на меня.

— Ансель.

Я сделал шаг вперед.

— Возьмешь десяток надежных людей.

Я невольно подумал, что нас отправят к какой-нибудь крепости или на разведку к египетской границе. Однако герцог произнес совсем другое.

— Найди тех, кто сможет накормить Иерусалим.

Наверное, выражение моего лица оказалось достаточно красноречивым, потому что Роберт подошел к карте и начал говорить медленно, словно объяснял очевидную вещь.

— Мне нужны купцы, которые знают дороги. Караванщики, способные провести обоз через всю Иудею. Мельники, которые умеют молоть зерно. Пекари, способные накормить тысячи людей. Мне нужны старосты деревень, хозяева складов, погонщики мулов, владельцы верблюдов. Все, кто знает путь между Яффой, Рамлой и Иерусалимом лучше, чем любой рыцарь знает поле битвы.

Я слушал его и все меньше понимал, почему он обращается именно ко мне.

— Почему я, господин?

Роберт улыбнулся так, словно давно ожидал этого вопроса.

— Потому что ты умеешь считать.

Я растерянно посмотрел на него.

— Во время осады ты считал лестницы. Потом — канаты. Потом — гвозди. Потом — бурдюки с водой. Пока остальные думали о штурме, ты следил за тем, чтобы этот штурм вообще мог состояться.

Он открыл небольшой деревянный ларец, достал знакомую восковую табличку и протянул ее мне. Ту самую, которую когда-то вручил перед строительством осадных башен.

— Теперь будешь считать зерно.

Я осторожно взял табличку в руки. За последние месяцы она потемнела от времени, по краям появились небольшие трещины, но я сразу узнал ее.

— Береги, — тихо сказал Роберт. — Она тебе еще долго прослужит.

В тот вечер я испытал странное чувство. Мне было девятнадцать лет. За три года похода я научился владеть копьем, мечом и топором, прошел через Никею, Дорилей, Антиохию и Иерусалим. Мне казалось, что впереди меня ждут новые битвы и новые подвиги. Вместо этого мой господин отправлял меня искать купцов, мельников, караванщиков и пекарей. Тогда мне показалось, что он поручает мне работу, недостойную молодого рыцаря.

Только спустя много лет я понял, насколько сильно ошибался. В тот вечер Роберт увидел во мне не человека, который лучше других умеет держать меч. Таких вокруг было множество. Он увидел человека, способного сделать так, чтобы у остальных всегда были хлеб, вода и силы этот меч поднять.

Если моя жизнь действительно изменилась в какой-то один день после взятия Иерусалима, то произошло это не на стенах города и не в Храме Гроба Господня. Это случилось вечером, в небольшом шатре с нормандскими знаменами, когда вместо нового оружия мой господин вновь вложил мне в руки старую восковую табличку. Именно тогда, хотя я сам этого еще не понимал, закончился путь юного рыцаря и началась дорога человека, которому однажды предстояло строить государство.

Глава 29. Дороги Святой земли

I. Совет Матфея

«Войну выигрывают армии. Страны строят дороги. Тогда я еще не понимал, что именно по дорогам течет кровь любого государства.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Прошло всего несколько дней после совета в Храме Гроба Господня, а моя восковая табличка уже покрылась десятками новых записей. Я переписывал остатки зерна в городских амбарах, отмечал количество масла, соли и вина, составлял списки ремесленников, соглашавшихся работать на новых хозяев Иерусалима. Люди Роберта возвращались из разных частей города, каждый приносил новые сведения, и постепенно передо мной складывалась полная картина нашего положения. Чем больше цифр появлялось на воске, тем яснее становилось одно неприятное обстоятельство. Мы могли удержать город силой оружия. Но прокормить его собственными силами не могли. Запасов хватило бы ненадолго, а за стенами лежала страна, которую мы почти не знали.

Передо мной лежала карта окрестностей Иерусалима. На ней были обозначены дороги, деревни, колодцы, старые римские тракты и монастыри, но она не отвечала на самый главный вопрос. Где искать людей, которые согласятся снова вести сюда караваны? Кто теперь распоряжается мельницами? Кто владеет складами? Какие деревни пережили войну, а какие были разорены? Самое же главное — кто вообще поверит франкам настолько, чтобы доверить им свой товар? Я снова и снова проводил пальцем по извилистым дорогам, пытаясь найти решение там, где его не существовало. В какой-то момент мне даже показалось, что Роберт ошибся, поручив это дело именно мне.

Я настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как в шатер вошел Хакон. Варяг некоторое время молча наблюдал за моими мучениями, затем без всякой спешки налил себе кружку воды, отпил несколько глотков и только после этого подошел к столу. Он долго смотрел на карту, не говоря ни слова, словно и сам пытался разобраться в моих записях, а затем спокойно спросил:

— Нашел?

Я покачал головой.

— Нет.

— А что именно ты ищешь?

— Людей, — ответил я после короткой паузы. — Купцов. Караванщиков. Мельников. Всех, кто сможет возить сюда хлеб.

Хакон понимающе кивнул и неожиданно постучал пальцем по карте.

— Тогда ты ищешь не там.

Я удивленно поднял на него взгляд.

— В каком смысле?

Он снова коснулся карты.

— Здесь нарисованы дороги.

Потом усмехнулся и легонько постучал согнутым пальцем мне по лбу.

— Но не люди.

Я продолжал молчать, ожидая объяснения.

— Мы пришли сюда неделю назад, Ансель. Мы умеем брать крепости, строить осадные башни и пробивать стены таранами. Но эта земля жила задолго до нашего появления. Здесь веками ходили караваны, собирали урожай, открывали рынки, спорили из-за воды и заключали сделки. Люди, которых ты ищешь, не появились вместе с нами. Они жили здесь всегда. Если хочешь узнать Святую землю, перестань спрашивать карту. Спроси тех, кто сам родился на этой земле.

Эти слова показались настолько простыми, что я невольно почувствовал досаду на самого себя. Несколько часов я ломал голову над тем, чего не могла подсказать ни одна карта. Мне нужен был не новый путь, а человек, который знает все дороги. Не список торговцев, а тот, кто давно ведет с ними дела. И тогда я сразу вспомнил Матфея — старого сирийского пекаря. Именно он одним из первых вновь затопил печь после штурма. Именно у него Роберт покупал хлеб для наших людей. Если кто и понимал, как устроена жизнь Иерусалима, то именно он.

Пекарню Матфея мы нашли без всякого труда. Запах свежеиспеченного хлеба разносился далеко по улице, перебивая запах извести, пыли и еще не до конца потухших пожаров. Старик как раз доставал длинной деревянной лопатой очередную партию круглых лепешек, а рядом несколько мальчишек складывали их в плетеные корзины. Увидев нас, Матфей широко улыбнулся и, к моему удивлению, вовсе не выглядел человеком, которого смущает появление вооруженных франков. Напротив, он приветствовал нас так, словно мы были постоянными покупателями.

— Я ждал, что ты придешь, франк, — сказал он, стряхивая муку с рук.

— Откуда ты мог это знать? — удивился я.

Матфей негромко рассмеялся и положил на стол еще горячую лепешку.

— Потому что теперь ты ищешь не врагов.

Он посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся еще шире.

— Теперь ты ищешь хлеб.

II. Дорога к Иордану

Матфей выслушал меня, не перебивая. Лишь изредка кивал, словно заранее знал, о чем пойдет разговор. Когда я закончил объяснять поручение Роберта, старый пекарь отломил кусок еще теплой лепешки, некоторое время молча жевал его, а затем поставил на стол деревянную кружку с водой.

— Вы, франки, удивительный народ.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Почему?

Матфей усмехнулся.

— Сначала вы захватываете город. Потом начинаете думать, чем его кормить.

Даже Хакон негромко хмыкнул.

— Обычно все делают наоборот.

Я хотел было возразить, но быстро понял, что спорить бессмысленно. Старик был прав. За три года похода мы научились брать крепости, но ни разу не задумывались о том, как живет страна после окончания войны.

Матфей перестал улыбаться и, опершись ладонями о стол, наклонился ко мне.

— Если ищешь торговцев, не трать время на городской рынок. Там ты найдешь только мелких лавочников. Люди, которые способны накормить Иерусалим, сейчас сидят совсем в другом месте.

— Где?

— В караван-сарае у дороги на Иерихон.

Он произнес это так спокойно, словно речь шла о соседней улице.

— Там сейчас собралось много торговцев. Они ждут.

— Чего?

Старик развел руками.

— Когда кто-нибудь наконец объяснит им, кто теперь хозяин этой земли.

Он ненадолго задумался.

— Они пережили византийцев. Потом египтян. Потом сельджуков. Теперь пришли вы. Каждый новый правитель обещает мир и безопасные дороги. Но караванщик верит не словам. Караванщик верит только тому, что видит собственными глазами.

Я уже собирался спросить, как найти этот караван-сарай, но Матфей словно прочитал мои мысли.

— Один ты его не найдешь. Дорога простая лишь для тех, кто ходил по ней всю жизнь.

Он повернулся к двери и громко позвал кого-то по-сирийски.

Через несколько мгновений во двор вошел молодой парень лет семнадцати. Высокий, смуглый, худощавый, с копной темных волос и неизменной улыбкой на лице. На нем была простая льняная рубаха, подпоясанная веревкой, а за спиной висела небольшая дорожная сумка.

Матфей положил руку ему на плечо.

— Это мой племянник Георгий.

Юноша немного смущенно поклонился.

— Я… говорить… по-гречески… немного, — произнес он с сильным акцентом.

Хакон тут же ответил ему на греческом.

Лицо Георгия заметно оживилось. Пусть язык давался ему тяжело, но он сразу почувствовал себя увереннее.

Матфей удовлетворенно кивнул.

— Он знает каждую дорогу между Иерусалимом, Иорданом и Иерихоном. Иногда мне кажется, что этот мальчишка успел пройти их раньше, чем научился ходить.

Георгий смущенно улыбнулся.

— Дядя… преувеличивать.

— Нисколько, — отмахнулся Матфей. — Именно он проводит вас к Тарику.

Я впервые услышал это имя.

— Кто такой Тарик?

Матфей на мгновение задумался, словно подбирал правильные слова.

— Не купец.

Он покачал головой.

— Купцов много.

Потом старик поднял указательный палец.

— Караванщик.

Он произнес последнее слово с таким уважением, будто говорил о каком-нибудь князе.

— Если обычный торговец продает товар, то Тарик продает возможность доставить этот товар через всю Святую землю. Он знает дороги, людей, колодцы, стоянки и племена бедуинов лучше любого военачальника. Если кто-нибудь способен снова открыть путь между Иорданской долиной и Иерусалимом, то только он.

Матфей внимательно посмотрел на меня.

— Но запомни одну вещь, франк.

Я кивнул.

— Не пытайся убедить его красивыми словами.

— Почему?

Старик улыбнулся той самой спокойной улыбкой человека, прожившего долгую жизнь.

— Потому что за свою жизнь он услышал их слишком много.

III. Караван-сарай

На следующее утро мы покинули Иерусалим вскоре после рассвета. Вместе со мной ехали Хакон, Георгий и десяток нормандских сержантов, которых Роберт выделил в качестве охраны. День обещал быть жарким, поэтому мы старались пройти как можно больше пути до полудня. Городские стены быстро скрылись за холмами, и вскоре вокруг нас осталась лишь выжженная солнцем земля. Где-то вдали темнели редкие рощи, между которыми извивалась старая дорога, протоптанная еще задолго до прихода римлян. Георгий ехал впереди, уверенно выбирая путь на каждой развилке. Иногда он показывал на одинокие башни, древние цистерны или заброшенные виноградники, рассказывая, кому они принадлежали прежде. Я слушал его вполуха. Для меня все вокруг было одинаково чужим. Лишь годы спустя я понял, что именно тогда впервые начал видеть Святую землю не как поле битвы, а как страну, в которой люди жили задолго до нашего появления.

Ближе к полудню местность начала постепенно меняться. Холмы расступились, дорога стала шире, и впереди показалось большое прямоугольное строение, окруженное высокой каменной стеной. Сначала мне показалось, что перед нами небольшая крепость. Над воротами возвышалась квадратная башня, а по углам виднелись невысокие дозорные площадки. Несколько вооруженных людей лениво наблюдали за дорогой, но не проявляли ни малейшего беспокойства при виде нашего отряда. Они слишком часто видели путников, чтобы хвататься за оружие при каждом появлении всадников.

— Караван-сарай, — сказал Георгий, заметив мой взгляд.

Я ожидал увидеть обычный постоялый двор. Вместо этого передо мной открылся целый маленький город. За массивными воротами раскинулся просторный внутренний двор, где десятки людей занимались своими делами, словно войны вокруг никогда не существовало. Одни разгружали тюки с тканями, другие чинили тележные колеса, третьи торговались возле навесов, под которыми были сложены мешки с зерном, корзины с фруктами, рулоны кожи и связки древесины. У длинной каменной поилке стояли ослы и мулы, чуть дальше лениво пережевывали корм верблюды. Возле кузницы звенел молот, где-то неподалеку кричали погонщики, ругаясь сразу на нескольких языках, а в воздухе смешивались запахи горячей пыли, свежего навоза, пряностей, дыма и жареного мяса.

Я впервые в жизни оказался в подобном месте и невольно остановил коня. До этого мне казалось, что вся торговля выглядит так же, как рынки Руана или Кана. Здесь же передо мной была совершенно другая жизнь. Не рынок, а сердце огромной сети дорог, связывавших Египет, Сирию, Месопотамию и Средиземное море. Если европейские города росли вокруг крепостей или соборов, то Восток, казалось, строил свои богатства вокруг караванов.

Мои размышления прервал громкий хриплый звук совсем рядом. Я резко обернулся и увидел огромную голову верблюда, оказавшуюся почти у самого моего плеча. Животное с любопытством рассматривало меня, лениво пережевывая какую-то колючку, а затем неожиданно шумно фыркнуло мне прямо в лицо. Я невольно отшатнулся, чем вызвал дружный смех нескольких погонщиков.

Хакон смеялся громче всех.

— Поздравляю, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Теперь Восток официально с тобой познакомился.

Даже Георгий не смог удержаться от улыбки.

— Он… хороший, — произнес юноша, похлопав верблюда по длинной шее. — Просто… любопытный.

— Если это у него любопытство, — пробормотал я, вытирая лицо рукавом, — то не хотел бы я увидеть раздражение.

Хакон снова рассмеялся.

— Привыкай. Думаю, это не последний верблюд, который решит проверить тебя на прочность.

Несмотря на шутки, я продолжал с интересом осматриваться по сторонам. Чем дольше мы находились во дворе, тем сильнее меня поражало спокойствие этого места. Здесь никого не интересовало, кто победил под Иерусалимом, какой князь получил больше славы или чье знамя развевалось над городскими стенами. Люди считали мешки с зерном, проверяли подковы, поили животных и заключали сделки. В тот день я впервые понял простую истину, которую позже неоднократно подтверждала вся моя жизнь: войны меняют правителей, но дороги продолжают жить по своим законам. И пока по ним идут караваны, страна остается живой.

IV. Тарик

Георгий уверенно провел нас через весь двор. По дороге ему то и дело кивали погонщики, здоровались ремесленники, кто-то окликнул его по имени с крыши склада. Было видно, что здесь его знают почти все. Мы миновали навесы с товарами, длинные конюшни, где стояли десятки мулов, и наконец оказались у двухэтажного каменного дома, выходившего окнами во внутренний двор. В отличие от шумной площади здесь царила почти монастырская тишина. Под широкой галереей несколько писцов сидели за низкими столами, аккуратно переписывая какие-то записи, а молодой слуга расставлял на ковре медные чайники и маленькие глиняные чашки.

— Подождите здесь, — тихо сказал Георгий и скрылся за тяжелой деревянной дверью.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут дверь вновь открылась, и юноша жестом пригласил нас войти. Комната оказалась неожиданно просторной и прохладной. Толстые каменные стены почти не пропускали дневной зной, а узкие окна были занавешены легкой тканью. Вместо привычных для меня скамей вдоль стен лежали ковры и большие подушки, посередине стоял низкий деревянный столик, на котором уже дымились чайник и несколько чашек. Я машинально поискал глазами кресло или хотя бы табурет, но ничего похожего не увидел.

Хакон, заметив мое замешательство, едва заметно усмехнулся и, не говоря ни слова, первым опустился на одну из подушек. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру, хотя чувствовал я себя при этом довольно неловко. Старый варяг явно уже не раз бывал в подобных местах, тогда как для меня даже такая мелочь казалась частью какого-то неизвестного мира.

Человек, ради которого мы приехали, сидел напротив нас. Если бы Матфей заранее не назвал его имени, я бы никогда не догадался, что передо мной один из самых влиятельных караванщиков Святой земли. На вид ему было около пятидесяти лет. Его темная борода уже заметно поседела, но спина оставалась прямой, а движения — спокойными и уверенными. Одежда была дорогой, но без всякой показной роскоши: длинная светлая туника, темно-синий плащ и широкий кожаный пояс, на котором висел короткий меч в простых ножнах. На его руках не было ни золотых перстней, ни драгоценных браслетов. Единственным украшением служил небольшой серебряный крест на тонком шнурке, почти скрытый складками одежды.

Он не поднялся нам навстречу и не поспешил начинать разговор. Вместо этого собственноручно разлил чай по маленьким чашкам и только после этого посмотрел сначала на меня, потом на Хакона.

— Матфей редко ошибается в людях, — произнес он на хорошем греческом языке. — Если он прислал вас ко мне, значит, считает, что разговор может оказаться полезным.

Хакон слегка наклонил голову.

— Надеемся, что так и будет.

Несколько мгновений в комнате снова стояла тишина. Мне казалось странным, что хозяин совершенно не торопится переходить к делу. В Нормандии подобную встречу уже давно начали бы с обсуждения цены, условий или хотя бы цели визита. Здесь же сначала молчали, пили чай и лишь потом позволяли разговору начаться. Позже я привык к этой восточной неторопливости и даже полюбил ее. Но тогда каждая лишняя минута казалась мне потерянной.

Наконец Тарик поставил чашку на стол и впервые обратился непосредственно ко мне.

— Матфей сказал, что вы ищете дорогу в Иерусалим.

— Не дорогу, — ответил я. — Караваны.

Он едва заметно кивнул.

— Это одно и то же.

Его спокойствие начинало меня смущать. Мне казалось, что он заранее знает все вопросы, которые я собираюсь задать.

— Вы хотите, чтобы торговля снова началась? — спросил он.

— Да.

— Чтобы в город пошли зерно, масло, древесина, железо?

— Именно так.

Тарик снова сделал маленький глоток чая.

— Хорошее желание.

Он ненадолго замолчал.

— И очень дорогое.

Я уже открыл рот, чтобы начать говорить о плате, но он поднял ладонь, мягко останавливая меня.

— Не спешите, молодой человек.

На Востоке цена редко бывает первым вопросом.

Она становится последним.

V. Разговор, который стоил дороже золота

Некоторое время мы сидели молча. За открытым окном доносился привычный шум караван-сарая: скрип тележных колес, крики погонщиков, негромкое мычание волов. Здесь, в прохладной комнате, этот шум казался далеким, словно принадлежал другому миру. Тарик не торопил разговор. Он спокойно пил чай, будто времени у него было больше, чем у всех остальных людей на свете.

Наконец он поставил чашку на стол.

— Скажите, молодой человек, сколько сейчас жителей в Иерусалиме?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю.

Тарик лишь кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. Сколько зерна осталось в городских амбарах?

Я задумался.

— Мы еще ведем подсчеты.

— Значит, тоже не знаете.

Он произнес это без насмешки, просто констатируя факт.

— Тогда скажите иначе. Если сегодня ни один караван не придет в Иерусалим, сколько дней город сможет прожить на своих запасах?

Я почувствовал, как внутри начинает нарастать раздражение. Мы приехали договариваться о поставках, а вместо этого меня словно допрашивали.

— Не могу ответить.

Тарик некоторое время молчал, внимательно разглядывая мое лицо, затем неожиданно улыбнулся.

— Хорошо.

Теперь удивился уже я.

— Что именно хорошо?

— Вы не стали придумывать ответ.

Он снова взял чашку.

— Многие молодые люди предпочитают говорить уверенно, даже если ничего не знают.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Торговец, который начинает верить таким людям, очень быстро становится нищим.

Хакон едва заметно улыбнулся. Кажется, разговор начал нравиться ему куда больше, чем мне.

Тарик поставил чашку и впервые слегка подался вперед.

— Теперь я задам вопрос, ради которого вы сюда приехали.

Я молча кивнул.

— Почему я должен отправить свои караваны в Иерусалим?

— Потому что город снова открыт для торговли.

Он покачал головой.

— Это не причина.

— Потому что мы гарантируем безопасность.

— Кто именно?

Я ответил сразу, почти не задумываясь.

— Герцог Роберт Нормандский.

На лице Тарика не дрогнул ни один мускул.

Он спокойно посмотрел на меня.

— Кто это?

Мне показалось, что я ослышался.

— Простите?

— Кто такой герцог Роберт?

Я невольно переглянулся с Хаконом.

— Один из предводителей крестового похода.

— Для вас — да.

Тарик слегка пожал плечами.

— А для моих караванщиков?

Он поднял руку, словно загибая невидимые пальцы.

— До вас эти дороги охраняли византийцы.

Пауза.

— Потом египтяне.

Еще одна.

— Потом сельджуки.

Он вновь сделал небольшой глоток чая.

— Потом снова византийцы.

Тарик посмотрел в окно, где во дворе медленно проходила вереница навьюченных мулов.

— Каждый новый правитель говорил одно и то же.

Он поднял взгляд на меня.

— Теперь дороги безопасны.

В комнате вновь повисла тишина.

— Потом приходили другие правители.

Эти слова прозвучали негромко, но весили больше любой длинной речи.

Я уже хотел возразить, начать рассказывать о Роберте, о том, как он держит слово, как умеет наводить порядок и как его уважают даже другие князья. Но Хакон незаметно коснулся моей руки.

Совсем легко.

Так, чтобы этого не заметил никто, кроме меня.

Я осекся.

Позже, когда мы вышли из комнаты, варяг признался, что сделал это намеренно.

«Ты собирался продавать ему имя герцога,» — сказал он тогда. «А ему нужна была не слава Роберта. Ему нужна была уверенность, что его люди вернутся домой.»

Лишь спустя много лет я понял, насколько огромной была эта разница. Для рыцаря честь человека была лучшей гарантией. Для караванщика же единственной настоящей гарантией оставалась дорога, по которой караван возвращался обратно.

VI. Первый караван

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Я понимал, что разговор зашел в тупик. Все, что я считал убедительным, для Тарика не значило почти ничего. Он не сомневался в храбрости Роберта, не спорил с тем, что франки взяли Иерусалим, но это никак не отвечало на главный вопрос, который волновал его больше всего: смогут ли его люди живыми вернуться домой.

Я посмотрел на чашку, давно остывшую у меня в руках, и неожиданно вспомнил слова Роберта, сказанные всего несколько дней назад.

«Государство строится не на победах, Ансель. Оно строится на том, что люди перестают бояться жить.»

Я медленно поднял голову.

— Что вам нужно?

Впервые за весь разговор Тарик не ответил сразу.

Он внимательно посмотрел на меня, словно проверяя, действительно ли услышал именно эти слова.

— Хороший вопрос.

Он слегка улыбнулся.

— Лучше всех предыдущих.

Я кивнул.

— Так что?

Караванщик сложил ладони перед собой.

— Мне нужно знать, что мои люди вернутся.

— Они вернутся.

Он покачал головой.

— Нет.

Его голос оставался таким же спокойным.

— Ты снова обещаешь.

Я замолчал.

Он был прав.

Я снова говорил словами.

Не делом.

В комнате повисла тишина. За окном кто-то громко прикрикнул на мулов, звякнула сбруя, затем вновь стало спокойно. Я смотрел на низкий столик, пытаясь найти ответ, которого не было ни в одной из моих заготовленных речей.

И вдруг он появился сам собой.

— Первый караван мы поведем сами.

Тарик чуть приподнял брови.

— Кто именно?

— Я.

Я перевел взгляд на Хакона.

— И мои люди.

Варяг даже не изменился в лице. Лишь едва заметно кивнул, словно подобное решение казалось ему совершенно естественным.

— Мы встретим караван за пределами Иерусалима.

Проведем его через все дороги.

До самых городских ворот.

И будем сопровождать обратно.

Я замолчал.

— Если понадобится…

Я посмотрел прямо на Тарика.

— Каждый следующий тоже.

Караванщик долго молчал.

Так долго, что я уже начал думать, будто снова сказал что-то не то.

Наконец он спросил:

— А второй?

— Тоже.

На этот раз Тарик покачал головой.

— Нет.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Почему?

Он впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему.

Спокойно.

Тепло.

— Потому что второй поведу я.

Теперь настала моя очередь молчать.

— Разве вы нам доверяете? — наконец спросил я.

Тарик тихо рассмеялся.

— Пока нет.

Ответ оказался настолько неожиданным, что я невольно улыбнулся.

— Тогда зачем?

Он поставил чашку на стол и поднялся.

Не торопясь подошел к открытому окну. Во дворе как раз седлали нескольких верблюдов. Молодой погонщик затягивал ремни, рядом писец что-то отмечал на восковой дощечке, а старик проверял содержимое одного из тюков.

Тарик некоторое время наблюдал за ними, после чего произнес, не оборачиваясь:

— Потому что я поеду рядом с вами.

Он наконец повернулся.

— Если вы действительно собираетесь строить здесь королевство…

Он сделал небольшую паузу.

— Я хочу увидеть это собственными глазами.

Он посмотрел на меня с тем спокойствием, которое бывает только у людей, проживших долгую жизнь.

— Если окажется, что я ошибся…

Он пожал плечами.

— Я потеряю один караван.

Не больше.

Я продолжал молчать.

Тарик медленно подошел обратно к столу.

— Но если окажется, что прав…

Он слегка коснулся ладонью деревянной поверхности.

— Тогда мои люди будут возить товары в Иерусалим еще очень долго.

Он посмотрел сначала на меня, затем на Хакона.

— Я не торгую зерном, молодой человек.

Я вопросительно поднял глаза.

— И не торгую тканями.

Он покачал головой.

— Я торгую доверием.

В комнате снова наступила тишина.

— Пока люди верят, что мои караваны приходят вовремя и возвращаются домой…

Он улыбнулся.

— У меня всегда будет работа.

— Но если они перестанут мне доверять…

Тарик развел руками.

— Тогда не спасет никакое золото.

VII. Дорога открывается

Следующие два дня пролетели незаметно. Пока я вместе с Георгием составлял перечень необходимых товаров, Тарик не терял времени даром. По всему караван-сараю непрерывно сновали его люди. Одни проверяли сбрую и колеса повозок, другие пересчитывали мешки с зерном, третьи спорили с писцами, которые вели длинные списки товаров и их владельцев. Временами мне казалось, что здесь нет ни одного человека, который бы не знал, что именно ему предстоит делать. Никто не отдавал громких приказов, никто не бегал по двору в суете, но огромный механизм постепенно приходил в движение, словно часы, заведенные опытной рукой. Тогда я впервые понял, почему Матфей говорил о Тарике с таким уважением. Управлять караваном оказалось ничуть не легче, чем командовать войском.

На рассвете третьего дня караван-сарай проснулся раньше обычного. Еще до первых лучей солнца во дворе уже горели факелы, слышались голоса погонщиков и скрип нагруженных повозок. Воздух был наполнен запахом свежего сена, пыли и животных. Сонные мулы нетерпеливо переступали копытами, волы терпеливо ожидали, пока им наденут ярма, а верблюды, как всегда, смотрели на происходящее с видом существ, давно привыкших к человеческой суете. Один за другим открывались тяжелые склады, откуда рабочие выносили последние тюки с товаром. Мешки с зерном, бочки с маслом, связки досок, железные полосы для кузнецов, инструменты, соль, лекарственные травы и ткани постепенно занимали свои места на повозках. Здесь не было ни дорогих шелков, ни золота, ни драгоценных камней. Только то, без чего невозможно жить городу.

Когда солнце показалось над холмами, я впервые увидел весь караван целиком. Он оказался значительно больше, чем я ожидал. Впереди медленно покачивались несколько десятков навьюченных мулов, за ними двигались тяжело нагруженные воловьи повозки, дальше шли верблюды, несшие самые объемные грузы. Между животными сновали погонщики, мальчишки-разносчики воды и вооруженные охранники Тарика. Вереница растянулась настолько, что ее конец терялся за воротами караван-сарая. Она походила скорее на небольшую армию, чем на торговый обоз.

Тем временем мои люди тоже готовились к дороге. Десяток нормандских сержантов проверяли подпруги, подтягивали ремни на щитах и осматривали копья. Роберт сдержал слово. Он прислал не случайных людей, а тех, кому доверял. Они прекрасно понимали, что сегодня их задача заключалась не в том, чтобы искать сражения. Наоборот, лучшей победой для нас было бы добраться до Иерусалима, ни разу не обнажив мечей.

Я уже собирался вскочить в седло, когда заметил Тарика. Он неторопливо обходил караван, здороваясь с людьми по имени. Где-то поправил плохо закрепленный тюк, где-то перекинулся парой слов с погонщиком, где-то сам проверил крепление на телеге. Никто не удивлялся его присутствию. Напротив, казалось совершенно естественным, что хозяин лично осматривает все перед дорогой.

Когда он подошел к своему верблюду, один из пожилых приказчиков все же не выдержал.

— Господин, — осторожно сказал он. — Вы действительно едете сами?

Тарик спокойно затянул подпругу, провел ладонью по шее животного и только потом поднял глаза.

— Конечно.

Приказчик растерянно переглянулся с остальными.

— Но зачем? Мы справимся и без вас.

На лице Тарика появилась легкая улыбка.

— Если я сам не верю собственной сделке…

Он легко взял поводья.

— Почему в нее должны поверить другие?

Больше вопросов никто не задавал.

Через несколько минут тяжелые створки ворот медленно распахнулись. Первые мулы неторопливо вышли на дорогу, за ними двинулись воловьи повозки, затем потянулись верблюды. По обе стороны колонны заняли свои места нормандские всадники. Впереди, немного опережая караван, ехали трое: Тарик на своем высоком верблюде, Хакон на сером коне и я, все еще не до конца понимая, что именно начинается этим утром.

Тогда мне казалось, что мы просто сопровождаем обоз с зерном в недавно взятый город. Лишь годы спустя я осознал, что ошибался. В то утро по дороге к Иерусалиму двигались не мешки с мукой и не повозки с железом. В город впервые после штурма возвращалась обычная жизнь.

И если день взятия Иерусалима стал днем рождения королевства, то именно в то утро оно сделало свой первый самостоятельный шаг. По дорогам Святой земли снова шел караван. А значит, люди начинали верить, что завтра будет похоже на сегодня. Для любого государства это значит больше, чем самая громкая победа на поле боя.

Глава 30. Дорога жизни

I. Долина Иордана

другие части цикла

«Есть земли, которые становятся святыми не потому, что они прекраснее других. Просто однажды по ним прошли люди, изменившие весь мир.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Мы покинули караван-сарай еще до рассвета. Первые повозки тронулись, когда на востоке только начинала сереть полоска неба, а последние ворота закрылись уже под первые лучи солнца. Огромный обоз двигался медленно, размеренно, словно живое существо. Впереди шли разведчики, затем несколько навьюченных мулов, за ними тянулись тяжелые воловьи повозки с зерном и инструментами. Верблюды, казалось, вовсе не замечали тяжести своего груза и важно покачивали длинными шеями, словно были настоящими хозяевами дороги. По обе стороны колонны двигались мои сержанты, внимательно осматривая окрестности. Пока никакой опасности не было, но привычка, выработанная за три года похода, заставляла каждого из нас время от времени поглядывать на ближайшие холмы.

Тарик ехал впереди на высоком светлом верблюде, который двигался с такой плавностью, будто вовсе не касался земли. Рядом с ним спокойно держался Хакон, а я, признаюсь, все еще украдкой посматривал на этих странных животных. За последние дни я привык к их запаху, к их недовольному ворчанию и вечной привычке смотреть на человека сверху вниз, но так и не смог избавиться от ощущения, что Господь создал их в особенно веселом расположении духа. Хакон быстро заметил мой интерес и тихо усмехнулся.

— Не переживай, — сказал он. — Через месяц ты уже будешь ругаться на них так же, как сейчас ругаешься на мулов.

— Сомневаюсь.

— Я тоже когда-то сомневался.

Даже Тарик, услышав наш разговор, улыбнулся, но ничего не сказал.

Чем дальше мы уходили от караван-сарая, тем заметнее менялась местность. Каменистые холмы постепенно уступали место широкой долине. Воздух становился влажнее, а среди пожелтевшей травы все чаще попадались невысокие деревья и густые заросли кустарника. Где-то неподалеку слышались птицы, которых я прежде никогда не видел, а легкий ветер приносил прохладу, удивительную после сухого жара окрестностей Иерусалима.

— Иордан, — неожиданно произнес Тарик, указывая вперед.

Я поднял голову.

Честно говоря, увиденное меня удивило.

С детства, слушая проповеди монахов, я представлял себе Иордан величественной рекой, достойной страниц Священного Писания. Мне казалось, что именно такими должны быть все реки, возле которых происходили великие события. Однако передо мной текла совсем небольшая река. Не ручей, конечно, но и не тот могучий поток, который рисовало мое воображение. Вода спокойно несла свои мутноватые струи между заросшими берегами, местами настолько узкая, что хороший лучник без труда перебросил бы через нее стрелу.

Наверное, разочарование слишком ясно отразилось на моем лице.

Тарик тихо рассмеялся.

— Разочарован?

Я смущенно кивнул.

— Если честно… немного.

Он понимающе улыбнулся.

— Почти каждый паломник говорит то же самое.

Я удивленно посмотрел на него.

— Правда?

— Конечно. Люди приезжают из Европы, ожидая увидеть великую реку, а находят Иордан.

Он развел руками.

— Летом он почти всегда такой. Зимой воды становится больше, иногда река даже выходит из берегов. Но большую часть года она спокойная и совсем не похожа на те реки, которые вы знаете на севере.

Некоторое время мы ехали молча.

Я смотрел на медленно текущую воду и вдруг поймал себя на мысли, что именно здесь, на этих берегах, Иоанн Креститель крестил Христа.

Не где-то в сказочной стране.

Не на страницах рукописи.

Здесь.

На этой самой реке.

Той самой, которая сейчас спокойно несла свои воды рядом с дорогой.

Я сам не заметил, как остановил коня.

Спешился.

Подошел к берегу.

Вода оказалась прохладной.

Я зачерпнул ее ладонью и долго смотрел, как капли медленно стекают между пальцами обратно в реку.

Тогда я впервые понял одну простую вещь.

В детстве мне казалось, что святые места должны поражать своим величием. Огромные горы, бескрайние реки, невероятные храмы. Но Святой земле не требовалось ничего подобного. Она оставалась удивительно простой. Такой же простой, как вода, текущая у моих ног. Святыню создавали не размеры и не красота. Святыню создавали люди и память о том, что однажды здесь произошло.

За моей спиной негромко прозвучал голос Хакона.

— Поехали, монах.

Я невольно улыбнулся.

— Я уже давно не монах.

Варяг пожал плечами.

— А иногда смотришь на мир так, будто еще не перестал им быть.

Я ничего не ответил.

Наверное, в тот день он был прав больше, чем мне хотелось признать.

Отлично. Здесь можно сделать очень спокойную, философскую главу. Она не столько про Мертвое море, сколько про то, как Тарик начинает открывать Анселю Восток.

II. Море, в котором нечего ловить

«Иногда человек понимает страну не в городе, а на дороге между двумя городами.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Некоторое время мы ехали молча. Караван неторопливо двигался вдоль долины, и каждый был занят своим делом. Погонщики негромко перекликались между собой, где-то впереди лениво звякали колокольчики на шеях мулов, а позади поскрипывали тяжелые воловьи повозки. Дорога была ровной, и впервые за многие месяцы мне не приходилось постоянно ожидать нападения из-за ближайшего холма. После трех лет войны подобное спокойствие казалось почти непривычным.

Тарик первым нарушил молчание.

— Знаешь, куда течет Иордан?

Я посмотрел на реку.

— К морю.

Он кивнул.

— К Мертвому морю.

Признаться, до того дня я почти ничего о нем не знал. В монастыре нам рассказывали о Галилейском море, о Геннисаретском озере, о Назарете, Вифлееме и Иерусалиме, но о Мертвом море говорили редко. Возможно, монахи считали, что паломнику достаточно знать места, связанные с земной жизнью Спасителя.

— Почему оно называется Мертвым? — спросил я.

Тарик слегка повернул голову.

— Потому что почти каждый чужеземец задает именно этот вопрос.

Даже Хакон усмехнулся.

— Значит, он не первый?

— Далеко не первый.

Караванщик указал рукой куда-то на юг.

— Вся вода Иордана приходит туда.

Он сделал небольшую паузу.

— И уже никогда не возвращается.

Я непонимающе посмотрел на него.

— В каком смысле?

— У моря нет выхода.

Он говорил спокойно, словно рассказывал давно известную истину.

— Солнце каждый день забирает воду обратно в небо. А соль остается.

Некоторое время мы ехали молча.

Я попытался представить себе море, которое становится все солонее лишь потому, что ему некуда течь дальше.

— И там действительно ничего не живет?

Тарик покачал головой.

— Почти ничего.

Потом, немного подумав, поправил себя:

— Так говорят.

Он улыбнулся.

— На самом деле Господь всегда найдет место для жизни. Но рыб там действительно нет. Не потому, что море злое.

Он посмотрел на меня.

— Просто оно никого не кормит.

Эта фраза показалась мне странной.

— Разве море обязано кого-то кормить?

Тарик улыбнулся уголками губ.

— На Востоке — обязано.

Он обвел рукой долину.

— Хорошая земля кормит людей.

Река кормит людей.

Источник кормит людей.

Даже дерево дает тень путнику.

Он вновь посмотрел куда-то вдаль.

— А море…

Пожал плечами.

— Оно берет воду.

И ничего не отдает.

Хакон негромко хмыкнул.

— Значит, плохое море.

Тарик тихо рассмеялся.

— Нет.

Он покачал головой.

— Просто честное.

Некоторое время мы ехали молча.

Потом караванщик продолжил уже совсем другим тоном.

— Но и оно приносит пользу.

Я удивленно посмотрел на него.

— Какую?

— Соль.

Он загнул палец.

— Смолу.

Еще один.

— Асфальт, который иногда сам всплывает на поверхность.

Я непонимающе нахмурился.

Тарик заметил это.

— Им смолят лодки.

Лечат некоторые болезни.

Иногда продают египтянам.

Он улыбнулся.

— На Востоке даже бесплодная земля редко бывает совсем бесполезной.

Я снова посмотрел на Иордан.

С детства мне казалось, что Святую землю делают особенной ее города, монастыри и храмы. Но чем дольше я ехал рядом с Тариком, тем сильнее понимал: эта страна жила не только молитвами. Она жила дорогами, источниками, торговлей, людьми, которые знали, где найти воду, где купить зерно и какой путь безопаснее в это время года.

Наверное, именно тогда я впервые начал смотреть на Палестину не глазами паломника.

А глазами человека, которому однажды предстояло стать ее частью.

III. Дорога располагает к разговорам

«Самые долгие дружбы редко начинаются за праздничным столом. Чаще всего они рождаются на дороге, когда впереди еще много миль, а вокруг нет ничего, кроме времени и разговора.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К полудню солнце поднялось уже высоко, и жара начала понемногу брать свое. Караван двигался медленнее, чем утром. Погонщики берегли животных, не позволяя им идти слишком быстро, а короткие остановки становились все чаще. Для человека, выросшего в Нормандии, подобная неторопливость сначала казалась почти леностью. Мне постоянно хотелось ускорить движение, пройти еще одну милю, добраться до следующего привала раньше положенного. Однако вскоре я заметил одну любопытную вещь. Никто здесь не спорил с солнцем. Его просто принимали как часть дороги. Восток жил по своим законам, и одним из них было умение не тратить силы напрасно.

Во время одной из остановок мы с Тариком и Хаконом немного отъехали в сторону от основной колонны. Георгий остался помогать погонщикам, а вокруг нас наконец воцарилась тишина. Несколько минут каждый ехал молча, наслаждаясь редким прохладным ветерком, тянувшим с реки. Затем Тарик неожиданно повернулся ко мне.

— Ты неплохо говоришь по-гречески.

Я пожал плечами.

— Нас учили.

— В монастыре?

Я удивленно посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

Тарик улыбнулся.

— По твоей речи.

Он немного подумал.

— Ты говоришь медленно. Осторожно. Так обычно разговаривают люди, которые сначала научились читать книги, а уже потом говорить с чужеземцами.

Даже Хакон одобрительно кивнул.

— Я тоже это заметил.

Мне стало немного неловко.

— До встречи с герцогом Робертом я действительно был послушником в бенедиктинском монастыре.

Тарик взглянул на меня с заметным интересом.

— И как же монах оказался среди рыцарей?

Я невольно улыбнулся.

— Очень просто. Герцог приехал в наше аббатство, увидел меня… и решил, что пользы от меня с мечом будет больше, чем с гусиным пером.

Хакон негромко рассмеялся.

— Иногда я начинаю в этом сомневаться.

Я бросил на него недовольный взгляд.

— Благодарю за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Тарик тоже улыбнулся, но не стал перебивать.

— Нас учили читать по-латыни, — продолжил я. — Потом считать. Немного греческому языку. Настоятель считал, что священник должен понимать книги, которые читает. А еще говорил, что человек, знающий два языка, живет сразу в двух мирах.

Я на мгновение задумался.

— Тогда я не понимал его слов.

Тарик тихо произнес:

— А теперь понимаешь.

Я кивнул.

— Да.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за много лет вспоминаю монастырь без сожаления. Когда-то мне казалось, что жизнь послушника осталась далеко позади, будто ее вовсе не существовало. Но именно там меня научили читать, считать, вести записи и не бояться чужих языков. Забавно, но все это теперь приносило куда больше пользы, чем многие часы тренировок с мечом.

Тарик вдруг снова посмотрел на меня.

— Женат?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я едва не рассмеялся.

— Нет.

— Обручен?

— Тоже нет.

Он чуть прищурился.

— Даже невесты нет?

— Нет.

Несколько секунд Тарик внимательно рассматривал меня, после чего совершенно серьезно покачал головой.

— Странно.

Я удивленно поднял брови.

— Что именно?

— Молодой. Здоровый. Не урод.

Он спокойно пожал плечами.

— Почему не женат?

Хакон не выдержал и громко расхохотался.

— Вот теперь, Ансель, ты действительно попал.

Я только беспомощно развел руками.

— Как-то… не до этого было.

— Три года похода, — согласился Тарик. — Пожалуй, уважительная причина.

Он улыбнулся и произнес это так буднично, словно речь шла о погоде:

— У меня тринадцать детей.

Я едва не выронил поводья.

— Простите… сколько?

— Тринадцать.

Он даже не задумался, перечисляя:

— Восемь сыновей.

Небольшая пауза.

— Пять дочерей.

Хакон тихо присвистнул.

— Похоже, друг мой, ты командуешь караванами не хуже, чем собственным домом.

Тарик впервые за весь день рассмеялся по-настоящему.

— Домом управляет жена.

Он поднял палец.

— Это куда сложнее.

Мы все трое засмеялись.

Когда смех немного стих, караванщик добавил уже совсем между прочим:

— Младшую зовут Лейла.

Он сказал это так спокойно, словно сообщил самую незначительную подробность на свете, и тут же перевел разговор на состояние дороги впереди. Тогда я не придал этим словам никакого значения. Для меня Лейла была всего лишь одним из тринадцати детей человека, которого я едва успел узнать.

Лишь спустя годы я не раз вспоминал этот разговор и улыбался тому, как странно Господь иногда вплетает судьбу человека в самые обыкновенные дорожные беседы. Тогда мне казалось, что мы просто едем в Иерусалим. На самом же деле дорога уже начинала менять мою жизнь, хотя я сам этого еще совсем не замечал.

IV. Первые плоды

«Город перестает быть завоеванной крепостью в тот день, когда в него снова начинают приходить торговцы.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К вечеру впереди вновь показались стены Иерусалима. Они уже не производили того ошеломляющего впечатления, какое испытал я несколько недель назад, впервые увидев Святой город с окружающих холмов. Тогда перед нами стояла цель, ради которой тысячи людей покинули свои дома и прошли через половину известного мира. Теперь же эти стены означали совсем другое. Они были не препятствием, а домом, куда мы возвращались.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая известняковые стены в теплый золотистый цвет. Над башнями лениво колыхались знамена крестоносцев, а на дозорных площадках виднелись часовые. Завидев длинную вереницу повозок, они сразу оживились. Один из стражников что-то громко крикнул вниз, и через несколько мгновений тяжелые створки городских ворот начали медленно открываться. Весть о прибытии каравана распространилась быстрее любого гонца. Еще до того, как первые мулы пересекли порог города, к воротам уже стекались ремесленники, носильщики, пекари, кузнецы и просто любопытные жители.

Я с интересом наблюдал за их лицами. Никто не встречал нас как победителей. Никто не приветствовал громкими криками. Все взгляды были обращены вовсе не на вооруженных нормандцев, а на нагруженные повозки. Люди считали мешки с зерном, прикидывали количество масла, заглядывали под полотнища, которыми были накрыты телеги. Они смотрели не на нас. Они смотрели на хлеб. И в тот момент я окончательно понял одну простую вещь. Для голодного города мешок муки значил куда больше, чем самое красивое рыцарское знамя.

Едва мы въехали на площадь, как навстречу нам быстрым шагом вышел Роберт. Как и всегда, он был без всякой свиты и церемоний. Поверх кольчуги на нем был надет простой нормандский сюрко, а в руке вместо меча он держал свернутую восковую карту. Казалось, герцог лишь на минуту отвлекся от десятка других дел, чтобы лично встретить прибывший караван.

Он внимательно осмотрел длинную колонну повозок, задержал взгляд на Тарике, затем перевел его на меня и широко улыбнулся.

— Ну что, Ансель… похоже, ты все-таки нашел своих купцов.

Я невольно улыбнулся в ответ.

— Скорее они нашли меня, господин.

Роберт тихо рассмеялся.

— Это тоже полезное умение.

Он подошел к одной из телег, развязал веревку и заглянул внутрь. Убедившись, что мешки действительно доверху наполнены зерном, удовлетворенно кивнул.

— Отличная работа.

Он повернулся к Тарику и слегка наклонил голову — ровно настолько, чтобы показать уважение равному, но не превратить приветствие в придворную церемонию.

— Благодарю вас.

Тарик ответил таким же сдержанным поклоном.

— Пока благодарить рано, господин герцог.

Роберт вопросительно поднял бровь.

— Почему?

— Потому что один караван — еще не торговля.

Он спокойно посмотрел на разгружавшиеся повозки.

— Настоящая торговля начинается тогда, когда второй приходит вовремя.

Роберт несколько секунд молча разглядывал сирийца, а затем неожиданно улыбнулся.

— Кажется, мы с вами понимаем государство одинаково.

На лице Тарика впервые появилось выражение искреннего уважения.

— Именно поэтому я и приехал сам.

Тем временем вокруг каравана уже кипела работа. Носильщики цепочкой передавали тяжелые мешки на склады, кузнецы тут же забирали железные полосы и инструменты, а городские пекари едва ли не спорили между собой, кому достанется первая партия зерна. Над площадью стоял привычный рабочий шум, но теперь он казался удивительно мирным. Еще совсем недавно здесь звенели мечи и кричали раненые. Теперь же слышались команды грузчиков, смех мальчишек и скрип тележных колес.

Роберт некоторое время наблюдал за этой картиной, затем повернулся ко мне.

— Идем.

— Куда, господин?

— Работы еще много.

Он усмехнулся.

— Победу мы уже отпраздновали. Теперь пора считать, сколько она стоила.

Мы с Хаконом и Тариком переглянулись и молча последовали за герцогом. Я тогда еще не знал, что впереди нас ждет совсем не пиршественный зал, а небольшая комната, больше похожая на мастерскую писца, чем на покои одного из самых знатных князей Европы. Именно там в ближайший час должны были родиться первые настоящие торговые правила нового Иерусалимского королевства.

V. Комната с картами

«В тот день я впервые понял, что государством управляют не из тронного зала. Государством управляют из комнаты, где пахнет воском, чернилами и пылью от старых карт.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Вместо большого зала для приемов Роберт привел нас в небольшое каменное помещение, примыкавшее к бывшему дворцу наместника. Здесь не было ни богатых ковров, ни золоченых кресел, ни длинных рядов слуг. Посреди комнаты стоял широкий деревянный стол, почти полностью скрытый под картами, восковыми табличками и свитками. У дальней стены работали два писца, непрерывно переписывавшие донесения, а на длинной лавке лежали мешочки с печатями, мерные гирьки и несколько раскрытых сундуков, доверху заполненных документами. Все выглядело скорее как контора богатого купца, чем как штаб одного из самых известных рыцарей Европы.

Роберт сразу подошел к столу, не снимая дорожного плаща. Казалось, он прекрасно чувствовал себя среди этих карт и записей. Здесь он был таким же уверенным, как на поле боя. Одним движением он развернул схему окрестностей Иерусалима и пригласил Тарика подойти ближе.

— Расскажите, — коротко сказал герцог. — Как бы вы построили снабжение города?

Тарик не торопился отвечать. Он внимательно изучил карту, затем перевел взгляд на меня, словно проверяя, совпадают ли наши мысли, и только после этого спокойно заговорил.

— Один караван ничего не меняет.

Он положил ладонь на дорогу, ведущую к Иерихону.

— Город должен знать, когда придет следующий.

Палец переместился дальше.

— Если сегодня люди увидели зерно, а потом месяц не увидят ничего, они снова начнут прятать запасы, взвинчивать цены и бояться завтрашнего дня.

Роберт молча кивнул.

— Значит?

— Караваны должны идти постоянно.

Тарик начал уверенно перечислять, а один из писцов тут же принялся заносить его слова в книгу.

— Летом — не реже одного большого каравана каждые две недели.

Он загнул палец.

— Между ними — небольшие обозы с тем, что быстро портится.

Еще один.

— Осенью можно увеличить объем перевозок.

Следующий.

— Зимой — уменьшить, но никогда не прекращать движение полностью.

Он посмотрел на герцога.

— Если дороги пустеют, люди начинают думать, что власть исчезла.

Я невольно отметил про себя эти слова. Никогда раньше мне не приходило в голову, что обычный обоз способен быть таким же символом власти, как гарнизон в крепости.

Затем разговор перешел к товарам. Роберт попросил меня зачитать список, который мы составляли еще в караван-сарае. Я развернул восковую табличку и начал перечислять.

— Зерно.

— Мука.

— Масло.

— Соль.

— Железо.

— Древесина.

— Инструменты.

— Кожа.

— Веревки.

— Лекарственные травы.

Тарик слушал молча и лишь изредка кивал.

Когда список закончился, Роберт неожиданно спросил:

— А шелк?

Тарик отрицательно покачал головой.

— Пока нет.

— Пряности?

— Потом.

— Драгоценности?

Тарик впервые позволил себе улыбнуться.

— Господин герцог, богатые люди всегда найдут, чем украсить свою жизнь.

Он слегка постучал пальцем по карте.

— Сейчас нужно сделать так, чтобы бедные не умерли с голоду.

Роберт негромко рассмеялся.

— Полностью согласен.

Некоторое время в комнате слышался лишь скрип пера по пергаменту. Затем герцог снова наклонился над картой.

— Есть еще один вопрос.

Он посмотрел на Тарика.

— Мы можем сопровождать ваши караваны.

Можем выставлять конные разъезды.

Но это не решит проблему полностью.

Он провел пальцем вдоль дороги.

— Где бы вы поставили заставу?

Тарик даже не задумался.

Он сразу наклонился над картой и уверенно указал на небольшую отметку между Иерихоном и Иерусалимом.

— Здесь.

Я внимательно посмотрел.

На карте были обозначены лишь какие-то старые развалины.

— Что это? — спросил Роберт.

— Руины древней иудейской крепости.

Тарик провел пальцем чуть южнее.

— Рядом находится источник.

Еще дальше.

— Здесь сходятся две дороги.

Он поднял глаза на герцога.

— Если разместить там два десятка хороших всадников и менять их каждые несколько недель…

Он вновь коснулся карты.

— Вы закроете почти весь путь между Иорданской долиной и Иерусалимом.

В комнате наступила короткая тишина.

Роберт не стал спорить.

Не начал искать другие варианты.

Он просто повернулся к писцу.

— Запиши.

Потом посмотрел на одного из сержантов, стоявших у двери.

— Завтра же отправьте людей осмотреть эти руины.

Если место подойдет…

Он перевел взгляд на Тарика.

— Построим заставу.

На лице караванщика впервые за весь разговор появилось настоящее удовлетворение.

Мне показалось, что именно в этот момент он окончательно поверил: франки пришли сюда не только воевать.

Они действительно собирались строить страну.

VI. Перед новой бурей

«Самое коварное свойство мира заключается в том, что он всегда кажется прочным именно накануне новой войны.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Когда разговор подошел к концу, писцы аккуратно свернули карты, а восковые таблички одна за другой исчезли в деревянных ларцах. Тарик еще некоторое время обсуждал с одним из помощников Роберта размеры будущих складов и удобные места для разгрузки караванов, после чего неторопливо поднялся. Мы вместе вышли во внутренний двор, где вечерний Иерусалим уже жил своей привычной жизнью. У складов продолжали работать носильщики, где-то неподалеку кузнецы заканчивали последний заказ, а над городом медленно поднимался запах свежего хлеба. Всего несколько недель назад здесь гремело оружие, а теперь люди спорили о цене муки, меняли подковы лошадям и ругались из-за очередности разгрузки телег. Для большинства горожан именно это и означало мир.

Тарик остановился возле своего верблюда и некоторое время молча смотрел на оживленную площадь.

— Хороший город, — наконец сказал он.

Я улыбнулся.

— Надеюсь, станет еще лучше.

Он задумчиво кивнул.

— Станет.

Потом посмотрел на меня.

— Если вы не забудете, что город сначала кормят.

И только потом защищают.

Я невольно рассмеялся.

— Кажется, этот урок я уже усвоил.

Тарик протянул мне руку. На Востоке мужчины редко обнимались при первой встрече, зато крепкое рукопожатие говорило о многом.

— Тогда до следующего каравана, Ансель.

— До следующего каравана.

Он легко вскочил на верблюда, коротко кивнул Хакону и медленно направился к воротам. Следом двинулись его люди. Я долго смотрел им вслед, пока последние верблюды не скрылись за поворотом улицы. Тогда мне казалось, что мы расстаемся всего на несколько недель. Я еще не знал, насколько тесно наши судьбы переплетутся в будущем.

— Неплохой человек, — негромко произнес Хакон.

— Очень.

Варяг усмехнулся.

— И очень осторожный.

— Разве это плохо?

— Для караванщика?

Он покачал головой.

— Это единственный способ дожить до старости.

Мы уже собирались идти отдыхать, когда за спиной послышался голос Роберта.

— Ансель.

Я сразу обернулся.

Герцог стоял у входа в свою рабочую комнату. Он уже успел снять дорожный плащ, но кольчугу так и не расстегнул. В руках он держал свернутый пергамент с еще не сломанной восковой печатью.

— Зайдешь на минуту.

Я кивнул и вошел вслед за ним.

В комнате почти ничего не изменилось. Только писцов уже не было, а на столе лежал раскрытый пергамент. Роберт некоторое время молча смотрел на карту южного побережья, затем поднял на меня взгляд.

— Хорошо поработал.

Эти слова прозвучали просто, без всякой торжественности. Но именно поэтому они стоили для меня очень дорого.

— Спасибо, господин.

Он слегка кивнул.

— Отдохнул?

Я улыбнулся.

— Немного.

Герцог тоже едва заметно улыбнулся.

— Значит, хватит отдыхать.

Он развернул письмо и положил его рядом с картой. На пергаменте стояло несколько коротких строк, написанных торопливой рукой.

— Наши разведчики вернулись с побережья.

Я почувствовал, как внутри снова появляется знакомое напряжение.

— Что случилось?

Роберт медленно провел пальцем по карте, остановившись на названии одного города.

Аскалон.

— Фатимидский визирь аль-Афдаль собрал армию.

Он говорил спокойно, будто обсуждал предстоящую перепись запасов зерна.

— Египтяне уже выступили.

В комнате повисла тишина.

Я смотрел на карту и вдруг понял, что тот мир, который только начал появляться вокруг нас, снова оказался под угрозой. Караваны, склады, будущие заставы, договоренности с Тариком — все это могло исчезнуть, если армия Египта сумеет отбить Иерусалим.

Роберт словно прочитал мои мысли.

— Именно поэтому мы и торопились.

Он свернул письмо и убрал его за пояс.

— Хлеб выиграл нам немного времени.

Теперь пришла очередь выиграть все остальное.

Герцог подошел ко мне и, как когда-то перед штурмом Иерусалима, положил руку мне на плечо.

— Собери своих людей.

Он выдержал короткую паузу.

— Через два дня выступаем.

Я молча кивнул.

Когда я вышел из комнаты, солнце уже окончательно скрылось за стенами города. На улицах зажигались первые огни, из домов доносились голоса, а где-то совсем рядом пекарь вынимал из печи вечерний хлеб.

Иерусалим впервые за долгое время жил спокойно.

Я тогда еще не знал, что это был последний мирный вечер перед Аскалоном. Через несколько дней нам предстояло вновь надеть кольчуги, оседлать коней и выйти навстречу армии, которая шла вернуть себе Святой город.

Так закончилась наша первая попытка научиться жить.

И начиналась последняя битва Первого крестового похода.

Глава 31. Последний поход

I. Послы из Египта

«Войны редко начинаются внезапно. Обычно сначала приезжают люди, которые предлагают избежать крови. Просто никто уже не хочет их слушать.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как первый караван Тарика благополучно достиг Иерусалима. Город постепенно оживал. На рынке вновь появились торговцы, кузницы с раннего утра наполнялись звоном молотов, а возле городских ворот все чаще можно было встретить людей, прибывавших из окрестных деревень с нехитрым товаром. Казалось, жизнь, еще недавно прерванная войной, медленно возвращалась в привычное русло. Именно в такие моменты человеку особенно легко поверить, что самое страшное уже осталось позади.

Однако опытные воины редко доверяют спокойствию.

В то утро меня разбудил не колокол и не окрик дежурного, а шум во дворе. Пока я надевал кольчугу, возле казарм уже собирались сержанты. По лицам людей было видно, что произошло нечто необычное, но тревоги не чувствовалось. Скорее любопытство. Вскоре появился один из оруженосцев Роберта и коротко приказал мне следовать за ним.

Во внутреннем дворе бывшего дворца уже стояли почти все главные люди похода. Готфрид Бульонский, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский, Танкред, Арнульф и мой господин Роберт Куртгёз разговаривали негромко, словно обсуждали обычное дело. Перед ними, под белыми знаменами, стояли трое всадников в богатых восточных одеждах. Их кони были покрыты яркими попонами, а за спинами виднелись несколько безоружных слуг. Даже человек, никогда прежде не видевший мусульманских посольств, без труда понял бы, что перед нами находятся люди высокого положения.

— Послы, — негромко сказал Хакон, встав рядом со мной.

— Откуда?

— Из Египта.

Он произнес это так спокойно, будто говорил о соседнем городе.

Один из послов сделал шаг вперед и заговорил на хорошем греческом языке, которым пользовались почти все образованные люди Востока. Голос его звучал спокойно и уверенно, без угроз и высокомерия.

— Наш повелитель, великий визирь аль-Афдаль, приветствует князей франков.

Никто не ответил.

Посол продолжил:

— Иерусалим принадлежит халифу Египта. Вы захватили его, воспользовавшись тем, что между мусульманскими государями шла война. Теперь эта война окончена.

Он сделал небольшую паузу, словно давая переводчику возможность повторить сказанное для тех, кто не понимал греческого.

— Если вы добровольно покинете город, каждому будет позволено уйти с миром. Вам никто не станет препятствовать в возвращении домой.

Во дворе стояла такая тишина, что было слышно, как фыркают лошади.

Посол закончил последнюю фразу уже заметно тверже:

— Если же вы останетесь, армия Египта придет и силой вернет то, что принадлежит халифу.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова.

Я перевел взгляд на Роберта. Лицо моего господина оставалось совершенно спокойным. Он не выглядел ни удивленным, ни рассерженным. Казалось, услышал именно то, чего давно ожидал. Готфрид тоже молчал. Затем медленно сделал шаг вперед.

— Передайте своему господину, — произнес он негромко, но так, что его услышали все, — что мы пришли сюда не затем, чтобы снова уходить.

Посол внимательно посмотрел на него.

— Это ваш окончательный ответ?

На этот раз вперед вышел Роберт Куртгёз.

— Нет.

Посол слегка поднял голову, словно ожидая продолжения.

Герцог спокойно указал рукой на открытые городские ворота.

— Наш окончательный ответ вы увидите, когда ваша армия подойдет к Иерусалиму.

Ни в его голосе, ни в лице не было злости. Только спокойная уверенность человека, который уже принял решение и не собирается менять его ни под угрозами, ни под обещаниями.

Послы переглянулись. Старший из них коротко поклонился.

— Мы передадим ваши слова визирю.

Они развернули коней и медленно выехали со двора. Никто не пытался их задержать. Никто не выкрикнул вслед оскорблений. Даже часовые на воротах молча расступились, позволяя им покинуть город.

Я долго смотрел им вслед, пока яркие одежды не скрылись за поворотом дороги.

— Значит… все-таки война? — тихо спросил я.

Роберт ответил не сразу.

Он смотрел туда же, куда и я.

— Нет, Ансель.

Он медленно покачал головой.

— Война уже давно идет.

Он перевел взгляд на стены Иерусалима.

— Просто сегодня мы узнали, когда начнется следующая битва.

II. Последний сбор

«Самые сильные армии — не самые многочисленные. Самые сильные армии — те, которым уже нечего друг другу доказывать.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

На следующий день весь Иерусалим жил ожиданием. Никто больше не говорил вслух о словах египетских послов, но они будто повисли над городом, проникнув в каждую улицу и каждый двор. Кузнецы с раннего утра не отходили от горнов, чиня кольчуги и подковы. На площадях оруженосцы проверяли ремни седел, сержанты пересчитывали копья, а писцы, не разгибая спин, составляли списки людей, способных держать оружие. Казалось, весь город одновременно готовился и к войне, и к жизни после нее.

К полудню князья вновь собрались на совет. На этот раз разговор был коротким. Разведчики подтверждали одно и то же: армия визиря аль-Афдала уже выступила из Египта и двигалась вдоль побережья к Аскалону. Времени оставалось немного.

Первым поднялся Готфрид.

— Ждать больше нельзя.

Никто не стал спорить.

Было решено, что уже десятого августа он выведет из Иерусалима основную часть войска. Вместе с ним отправлялись Роберт Фландрский, Арнульф и большинство рыцарей Лотарингии. Они должны были занять дорогу к Аскалону и не позволить египтянам неожиданно подойти к стенам Святого города.

Когда совет закончился, я заметил, что наш лагерь не спешит собираться.

Люди Готфрида уже выводили коней, складывали имущество на мулов и готовились к выступлению. В нашей же части лагеря царило удивительное спокойствие. Никто не бегал, не торопился и не отдавал поспешных приказов.

Я нашел Роберта возле карты.

— Господин… мы остаемся?

Он поднял голову.

— Пока да.

— Но ведь Готфрид уже выступает.

Герцог спокойно свернул карту.

— Именно поэтому кто-то должен сохранить холодную голову.

Я не сразу понял его мысль.

— Вы не согласны с ним?

Роберт покачал головой.

— Согласен.

Он немного помолчал.

— Но идти на войну, не зная, где находится противник, — плохая привычка.

В разговор неожиданно вмешался Хакон, который стоял рядом, прислонившись к стене.

— Значит, ждем своих разведчиков?

— Именно.

Роберт кивнул.

— Готфриду нужно было выступить первым.

Он посмотрел вслед уходившей колонне.

— А мне нужно знать, куда именно вести своих людей.

В этом был весь Роберт Куртгёз.

Некоторые называли его слишком осторожным. Другие — медлительным. За три года службы рядом с ним я понял другое. Он никогда не путал решительность с поспешностью. Если герцог шел в бой, значит, уже собрал столько сведений, сколько вообще можно было собрать.

Лишь много позже я узнал, что историки будут искать разные причины этой задержки. Одни напишут, будто между Робертом и Готфридом возникли разногласия. Другие будут утверждать, что дело было в старом соперничестве князей. Возможно, доля истины в этом существовала. После взятия Иерусалима каждый из них видел будущее молодого государства немного по-своему.

Но я был рядом с Робертом в те дни.

И видел совсем другое.

Он не спорил с Готфридом.

Он просто ждал донесений своих людей.

Потому что привык доверять собственным глазам больше, чем чужим предположениям.

Развязка наступила уже следующим утром.

Едва солнце поднялось над стенами Иерусалима, как во двор влетели трое всадников. Их кони были покрыты пеной, лица — серой дорожной пылью, а один из разведчиков едва держался в седле от усталости. Еще не спешившись, он громко произнес всего несколько слов:

— Египтяне подтверждены.

Роберт даже не стал задавать лишних вопросов.

— Где?

— Аскалон.

— Численность?

— Очень большое войско.

Герцог коротко кивнул.

Этого оказалось достаточно.

Он повернулся к нам.

— Поднимать людей.

Его голос звучал спокойно, почти буднично.

— Выступаем немедленно.

В лагере сразу началось движение. Никто не кричал, не суетился и не бегал по двору. За три года похода каждый уже прекрасно знал свое место. Оруженосцы седлали коней, сержанты строили десятки, маршалы проверяли обоз, священники благословляли людей перед дорогой.

Я вдруг поймал себя на мысли, что больше не вижу той огромной армии, с которой мы когда-то покинули Европу.

Не было бесконечных толп паломников.

Не было тысяч телег с семьями.

Не было случайных людей, мечтавших увидеть Святой город.

Остались лишь те, кто сумел пройти весь путь.

Несколько тысяч закаленных ветеранов.

Каждый из которых давно перестал быть просто паломником.

Теперь это была армия.

И ей предстояло выиграть свою последнюю битву.

III. Последний марш

«Есть дороги, по которым человек идет впервые. Есть дороги, по которым он возвращается домой. А бывают дороги, по которым люди идут навстречу собственной судьбе.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Мы покинули Иерусалим ранним утром. Городские ворота остались позади так же быстро, как когда-то остались позади стены Константинополя, Антиохии и десятков других городов, встречавшихся нам на пути. Разница заключалась лишь в одном. Тогда мы всегда шли к неизвестности. Теперь же за нашей спиной впервые оставался город, который мы могли назвать своим.

Дорога на юг была хорошо знакома многим проводникам, но для меня она выглядела совсем иначе. Мы уже не были бесконечной колонной паломников, растянувшейся на многие мили. Армия словно сжалась. Исчезли толпы случайных людей, семьи, странствующие монахи, торговцы, примкнувшие к походу ради наживы, и тысячи тех, кто мечтал лишь увидеть Святой Город. Остались те, кто пережил три года похода. Немногие, но именно они составляли теперь силу нашего войска. За это время мы перестали быть собранием отрядов из разных стран. Мы стали армией, где каждый знал соседей по строю лучше, чем собственных родственников, оставшихся далеко в Европе.

К полудню впереди показались стены Рамлы. Город уже несколько дней находился в руках франков, и потому мы прошли его без задержки. Именно здесь нас ожидали первые хорошие новости. На дороге, ведущей с севера, показался знакомый отряд. Над всадниками развевалось знамя с красным крестом Танкреда Тарентского.

— Смотри-ка, — негромко сказал Хакон. — Наш нормандец все-таки решил не пропустить последнюю драку.

Я невольно улыбнулся.

Танкред почти не изменился с тех пор, как мы расстались под стенами Иерусалима. Все такой же высокий, подтянутый, с неизменной уверенностью в каждом движении. Он первым подъехал к Роберту, и два старых соратника крепко обнялись прямо посреди дороги, словно расстались не несколько недель назад, а долгие годы.

— Я уж думал, ты решил оставить всю славу Готфриду, — рассмеялся Роберт.

Танкред покачал головой.

— Никогда не доверял лотарингцам собирать победы без нормандцев.

Даже суровые сержанты вокруг невольно улыбнулись.

Но на этом приятные встречи не закончились.

Следом за людьми Танкреда двигался еще один отряд. Во главе ехал высокий рыцарь с тем же гербом, что и у Готфрида Бульонского. Это был его старший брат — Евстахий Булонский. Месяцем ранее он выступил на север, рассчитывая подчинить Наблус, однако известие о приближении египетской армии заставило его отказаться от этих планов и поспешить обратно.

Когда оба отряда влились в наше войско, я неожиданно поймал себя на мысли, что снова вижу почти всех людей, рядом с которыми когда-то начинал этот поход. Не хватало лишь Боэмунда, оставшегося князем Антиохии. Его место теперь навсегда занимал север Сирии. Зато здесь были Роберт, Танкред, братья Булонские, Раймунд Тулузский, Роберт Фландрский и десятки других рыцарей, которых судьба вновь собрала перед последним испытанием.

Старый Хакон, словно угадав мои мысли, тихо произнес:

— Забавно.

— Что именно?

Он посмотрел вперед, где знамена разных князей постепенно выстраивались в одну длинную колонну.

— Три года назад каждый из них думал о своей славе.

Он немного помолчал.

— Теперь каждый думает только о том, чтобы остальные дожили до вечера.

Я перевел взгляд на знакомые лица. На многих уже появились седые волосы. Почти все носили новые шрамы, которых не было в Константинополе. Молодые оруженосцы стали рыцарями, десятники — сотниками, а некоторые командиры навсегда остались лежать под стенами Антиохии или Иерусалима.

Мы сами этого не замечали.

Но поход изменил каждого из нас.

Вечером армия остановилась на привал. Когда последние костры начали разгораться в сумерках, я долго смотрел на огромное поле, покрытое палатками. Их было значительно меньше, чем три года назад, но никогда прежде они не казались мне такими надежными.

Завтра нам предстояло соединиться с войском Готфрида.

А потом выйти навстречу армии, которая превосходила нас числом.

Никто еще не знал, что до Аскалона оставалось всего несколько дней пути. Но каждый понимал другое.

Мы снова стали одной армией.

И, возможно, в последний раз.

IV. Под знаменем Креста

«Одни армии несут впереди знамена своих государей. Мы несли впереди то, что считали свидетельством присутствия Господа. Поэтому многие из нас уже не боялись смерти.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

На третий день пути наше войско окончательно соединилось с людьми Готфрида Бульонского. Теперь дорога впереди была заполнена почти всеми, кто сумел пройти Первый крестовый поход от начала до конца. Отдельные знамена еще различались, каждый князь по-прежнему вел своих людей, но уже не возникало ощущения, что перед тобой несколько армий. Мы двигались как единое войско.

В тот же день Готфрид приказал построить колонну в новом порядке.

Впереди больше не ехали лучшие рыцари.

Не развевались богатые княжеские знамена.

Первым шел Арнульф.

Латинский патриарх Иерусалима держал в руках величайшую святыню нашего войска — Частицу Животворящего Креста. Она находилась в небольшом серебряном ковчеге, который несли перед всей армией с величайшей осторожностью. Многие снимали шлемы, когда процессия проходила мимо. Некоторые опускались на колени прямо у дороги.

Следом двигался Раймунд Ажильский.

Капеллан графа Раймунда Тулузского нес другую святыню — Копье Святого Маврикия, найденное годом ранее в осажденной Антиохии. О его подлинности спорили уже тогда, спорят и теперь. Но для нас, переживших Антиохию, подобные рассуждения не имели почти никакого значения. Мы слишком хорошо помнили, что произошло после его обретения. Иногда вера сама становится силой, способной изменить ход истории, независимо от того, что позже напишут ученые.

Когда процессия проходила мимо нашего отряда, многие сержанты перекрестились. Кто-то тихо читал молитву, кто-то просто опустил голову. Даже Хакон, всю жизнь остававшийся человеком удивительно спокойным, ненадолго снял шлем и осенил себя крестным знамением.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Не ожидал?

— Если честно…

Он усмехнулся.

— Немного.

Варяг спокойно поправил ремень щита.

— Я вырос среди людей, которые поклонялись Одину.

Он немного помолчал.

— Потом служил византийскому императору.

Еще одна пауза.

— Теперь служу Господу.

Я улыбнулся.

— Длинный путь.

Хакон пожал плечами.

— Для Бога, наверное, тоже.

Я невольно рассмеялся.

— Ты умеешь говорить очень странные вещи.

— Потому что слишком долго прожил.

Некоторое время мы ехали молча, наблюдая, как впереди медленно движется процессия со святынями.

Потом я неожиданно спросил:

— Как думаешь… они действительно помогут нам победить?

Хакон ответил не сразу.

Он долго смотрел вперед, где утреннее солнце отражалось в серебряном ковчеге.

— Не знаю.

Я удивился.

— Правда?

Он кивнул.

— Но знаю другое.

Я ждал продолжения.

— Каждый человек в этой армии верит, что Господь идет рядом с ним.

Он посмотрел на тысячи воинов, медленно двигавшихся по дороге.

— Иногда этого уже достаточно.

Я надолго запомнил эти слова.

В молодости мне казалось, что побеждают самые сильные армии. Потом я думал, что самые дисциплинированные. Позже, уже управляя людьми, я понял, насколько важны снабжение, дороги и запасы зерна. Но лишь с возрастом осознал еще одну простую истину.

Армия живет надеждой не меньше, чем хлебом.

Человек, потерявший веру, начинает проигрывать задолго до того, как поднимет меч.

Именно поэтому в то августовское утро впереди нашего войска шли не самые прославленные рыцари Европы.

Впереди шла надежда.

К вечеру разведчики вновь начали возвращаться один за другим. По их лицам было ясно, что они наконец увидели противника. Роберт внимательно выслушивал каждого, почти не задавая вопросов, а затем молча подходил к карте, отмечая новые сведения.

С каждым новым донесением становилось очевидно одно.

Армия визиря аль-Афдала была уже совсем близко. И до встречи оставались считанные дни.

V. Сколько их?

«Чем ближе армия подходит к врагу, тем быстрее растет его численность. Так было тысячу лет назад. Так остается и сегодня.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

На следующий день разведчики начали возвращаться почти каждый час. Одни приходили с побережья, другие двигались вдоль старых римских дорог, третьи расспрашивали пастухов и жителей небольших деревень. Роберт принимал каждого без исключения. Он не доверял одному донесению, каким бы убедительным оно ни казалось. За годы похода я успел заметить одну его привычку. Герцог почти никогда не принимал решений, пока не услышит одну и ту же новость хотя бы от нескольких независимых людей.

К полудню возле его палатки собрались почти все князья. Перед ними на земле лежала карта побережья, прижатая по углам камнями. Разведчики по очереди подходили к ней, отмечая места, где видели египетские дозоры, конные разъезды и дым многочисленных костров. Постепенно картина становилась все яснее. Визирь аль-Афдал действительно расположился лагерем неподалеку от Аскалона, в широкой долине Аль-Майдал. Он явно не собирался задерживаться надолго. Судя по всему, египтяне рассчитывали быстро двинуться к Иерусалиму и взять город в осаду, совершенно не ожидая, что франки сами выйдут им навстречу.

Однако самым горячим предметом споров оказалась вовсе не дорога.

А численность войска.

— Двадцать тысяч, — уверенно заявил один разведчик.

— Не меньше тридцати, — возразил другой.

— Я слышал, что их больше пятидесяти.

— Один сириец говорил о ста тысячах.

С каждым новым рассказом армия аль-Афдала становилась все больше.

Вскоре возле палаток уже обсуждали невероятные цифры. Кто-то уверял, что египтян столько, что они закрыли собой всю равнину. Другой клялся, будто видел бесконечные ряды шатров, уходившие за горизонт. Третий рассказывал, что к визирю присоединились сельджуки, арабы, персы, армяне, курды и даже эфиопы, которых прежде никто из нас никогда не видел.

Я невольно прислушивался к этим разговорам, пока однажды вечером не подошел к костру, возле которого сидели Роберт, Хакон и несколько сотников.

— Господин, — спросил я, — а сколько их на самом деле?

Роберт неторопливо перевернул веткой полено в костре.

— Не знаю.

Ответ оказался настолько неожиданным, что я даже растерялся.

— Совсем?

— Совсем.

Он поднял на меня глаза.

— И никто сейчас этого не знает.

Я хотел было возразить, но герцог продолжил:

— Разведчик видит лишь небольшой участок лагеря. Пастух пересказывает слухи. Купец повторяет то, что услышал на рынке. Каждый знает лишь маленькую часть правды.

Он пожал плечами.

— А остальное дорисовывает человеческое воображение.

Хакон негромко усмехнулся.

— Подожди еще пару дней.

Он бросил в огонь сухую ветку.

— И найдется человек, который поклянется, будто видел миллион египтян.

Все сидевшие у костра рассмеялись.

Даже Роберт улыбнулся.

— Через сто лет какой-нибудь монах обязательно так и напишет.

Смех стал громче.

Немного успокоившись, герцог поднялся и подошел к карте.

— Есть вещи куда важнее численности.

Он провел пальцем вдоль побережья.

— Мы знаем, где находится враг.

Потом указал на Аскалон.

— Знаем, куда он собирается идти.

Его палец остановился на нашем лагере.

— И знаем, что он не ожидает встретить нас здесь.

Роберт повернулся к собравшимся.

— Вот это имеет значение.

Он выдержал небольшую паузу.

— Остальное мы узнаем уже на поле боя.

Я смотрел на герцога и вдруг поймал себя на мысли, что именно этим он всегда отличался от многих других военачальников. Пока остальные пытались угадать то, чего знать не могли, Роберт принимал решения, опираясь только на проверенные сведения. Возможно, именно поэтому за три года похода ему удалось пережить столько битв.

Поздним вечером, когда костры уже начали гаснуть, в лагерь примчались еще двое разведчиков.

Они были настолько измучены, что едва держались в седлах.

— Господин… — тяжело дыша, произнес один из них. — Мы нашли… египетские стада…

Роберт резко поднял голову.

— Какие стада?

Разведчик сделал глубокий вдох.

— Огромные…

— Тысячи голов…

— Волы…

— Овцы…

— Козы…

— Верблюды…

Он наконец перевел дыхание.

— Они пасутся без охраны… всего в нескольких милях отсюда…

В лагере мгновенно наступила тишина.

Роберт медленно улыбнулся.

Очень спокойно.

И я сразу понял.

Он уже придумал, что с ними делать.

VI. Самая необычная военная хитрость

«Хороший полководец выигрывает битву еще до того, как услышит первый удар меча.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Разведчиков сразу провели к карте. Один из них, все еще тяжело дыша после долгой скачки, опустился на одно колено и указал место в нескольких милях к югу от нашего лагеря.

— Здесь.

Его палец описал широкий полукруг.

— Вся долина заполнена скотом.

— Чья охрана? — коротко спросил Роберт.

— Почти никакой.

— Совсем?

— Несколько пастухов и небольшие разъезды. Они уверены, что франки сидят за стенами Иерусалима.

В палатке наступила тишина.

Роберт медленно посмотрел на Готфрида, затем на Раймунда Тулузского.

— Похоже, визирь слишком уверен в себе.

Готфрид едва заметно улыбнулся.

— Значит, пора его разочаровать.

Через несколько минут вокруг карты уже стояли почти все князья. Разведчики подробно рассказывали о том, что увидели. Тысячи волов, овец, коз и верблюдов спокойно паслись на равнине. Это были запасы продовольствия, предназначенные для огромной египетской армии. Аль-Афдал рассчитывал быстро подойти к Иерусалиму и кормить своих людей прямо по мере продвижения войска.

Он не ожидал лишь одного.

Что навстречу ему уже идет армия франков.

Первым нарушил молчание один из рыцарей.

— Предлагаю перебить скот.

Несколько человек согласно кивнули.

— Без продовольствия египтянам придется отступить.

Другой командир покачал головой.

— Слишком долго.

— Тогда разогнать.

— Они снова соберут животных.

Пока остальные спорили, Роберт молча рассматривал карту.

Я уже хорошо знал этот взгляд.

Герцог никогда не спешил говорить.

Он сначала думал.

Потом принимал решение.

И лишь после этого начинал отдавать приказы.

Наконец он поднял голову.

— Заберем.

В палатке стало тихо.

— Всех?

— Всех.

Роберт посмотрел сначала на Готфрида, потом на остальных князей.

— Во-первых, это лишит визиря запасов.

Он загнул палец.

— Во-вторых…

На его лице появилась знакомая полуулыбка.

— Пусть попробует пересчитать наше войско.

Несколько секунд никто не понимал, о чем он говорит.

Потом первым рассмеялся Хакон.

— Господин…

Он покачал головой.

— Это самая дорогая военная хитрость, которую я когда-либо видел.

Даже суровый Раймунд Тулузский позволил себе улыбнуться.

— Почему дорогая?

Хакон развел руками.

— Потому что я никогда прежде не видел армии, которая шла бы в бой впереди собственного стада.

По палатке прокатился смех.

Даже Готфрид усмехнулся.

Роберт дождался, пока все успокоятся.

— Египетские разведчики увидят пыль.

Он провел рукой над картой.

— Услышат тысячи животных.

Еще одна пауза.

— И решат, что нас значительно больше, чем есть на самом деле.

Он посмотрел на собравшихся.

— Иногда врагу достаточно помочь ошибиться.

Приказ был отдан еще до рассвета.

Несколько сотен всадников стремительно вышли из лагеря и уже через несколько часов вернулись обратно, гоня перед собой бесконечную вереницу животных. Казалось, вся равнина пришла в движение. Тысячи волов тяжело переступали по дороге, овцы сбивались в плотные стада, козы разбегались в стороны, а верблюды, недовольно ворча, лениво следовали за погонщиками. Над этой необычной процессией поднималось огромное облако пыли, которое было видно за многие мили.

Я никогда прежде не видел подобного зрелища.

Армия двигалась навстречу битве.

И впереди нее шло целое море животных.

Тогда мне это показалось почти смешным.

Лишь спустя годы я понял, насколько удачным оказался замысел Роберта. Египетские дозоры действительно приняли поднятую стадами пыль за движение значительно более многочисленного войска. А сам визирь лишился продовольствия, которое должно было кормить его людей во время осады Иерусалима.

Иногда судьбу сражения решает не удар меча.

Иногда — вовремя уведенное стадо волов.

Когда солнце начало клониться к закату, передовые дозоры донесли, что до лагеря аль-Афдала осталось меньше одного дня пути.

Священники еще долго обходили лагерь, благословляя людей. Одни рыцари молча точили мечи, другие чинили сбрую, третьи сидели у костров, почти не разговаривая. Шутки, сопровождавшие нас весь день, постепенно стихли. Даже Хакон, обычно находивший повод улыбнуться в самой безнадежной ситуации, сидел молча, задумчиво глядя на огонь.

Я медленно прошел между рядами палаток. За три года похода подобные вечера стали почти привычными. Накануне каждой большой битвы лагерь неизменно становился одинаковым. Люди говорили тише. Кто-то писал последние письма домой, хотя прекрасно понимал, что они, скорее всего, никогда не дойдут до адресата. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в темное небо, оставаясь наедине со своими мыслями.

Я остановился возле небольшого холма и оглянулся назад.

Вдали, почти у самого горизонта, темнели холмы, за которыми скрывался Иерусалим.

Совсем недавно мне казалось, что взятие Святого города станет концом нашего пути. Что после этого каждый сможет наконец снять кольчугу, вернуться домой или начать новую жизнь на этой земле.

Теперь я понимал, насколько наивными были эти мысли.

Мы еще не победили.

Мы лишь открыли дверь.

А за ней нас уже ждала последняя битва.

Я тогда не мог знать, что утром многие из тех, кого я видел у вечерних костров, встретят рассвет в последний раз. Не знал и того, что именно поле под Аскалоном навсегда закрепит существование Иерусалимского королевства. История редко объявляет человеку заранее, что завтра он станет свидетелем события, о котором будут писать спустя столетия.

Для нас это был просто очередной вечер перед боем.

Ночь постепенно опустилась на лагерь. Один за другим гасли костры, стихали разговоры, только дозорные продолжали медленно обходить расположение войска. Где-то в темноте негромко фыркали кони, позвякивала сбруя, перекликались часовые.

А далеко впереди, всего в одном дневном переходе от нас, в долине возле Аскалона, точно так же засыпала армия визиря аль-Афдала.

Ни мы, ни они еще не знали, что следующий день решит судьбу Святой земли на многие годы вперед.

Глава 32. Аскалон

I. Перед рассветом

«Странно устроен человек. Вечером перед битвой он думает о смерти. А утром — лишь о том, успеет ли затянуть ремни на седле.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Ночь закончилась задолго до рассвета. Никто не отдавал приказа подниматься, но лагерь ожил сам собой. Здесь и там вспыхивали небольшие костры, оруженосцы торопливо седлали коней, сержанты проверяли строй своих десятков. Люди говорили вполголоса, словно боялись нарушить утреннюю тишину. После стольких лет похода каждый прекрасно знал свое место, и потому огромная армия собиралась почти без единого окрика.

Я вместе с Хаконом обходил нашу сотню. Кто-то подтягивал ремни кольчуги, кто-то в последний раз точил клинок, кто-то молча стоял на коленях, читая молитву. Лица были спокойными. Исчезло то нервное возбуждение, которое я видел перед Никеей или Дорилеем. Тогда многие из нас впервые шли в настоящий бой. Теперь рядом стояли ветераны. Каждый уже слишком хорошо понимал цену победы, чтобы тратить силы на лишние слова.

Когда первые лучи солнца коснулись восточных холмов, к лагерю почти одновременно прискакали несколько разведчиков. Их лошади были покрыты густой пеной.

— Нашли их!

Этой короткой фразы оказалось достаточно.

В лагере сразу наступила тишина.

Роберт, Готфрид, Раймунд и остальные князья собрались возле разложенной прямо на земле карты. Разведчики быстро указали расположение египетского лагеря. Аль-Афдал стоял в долине неподалеку от Аскалона. Его люди еще не ожидали появления франков. Судя по всему, визирь по-прежнему считал, что мы заперлись за стенами Иерусалима и готовимся к долгой осаде.

Готфрид выпрямился первым.

— Господа…

Он обвел взглядом собравшихся.

— Сегодня мы идем к ним.

Никто не возразил.

Приказы начали расходиться по войску почти мгновенно. Глашатаи один за другим повторяли распоряжения князей, сотники собирали своих людей, маршалы проверяли порядок движения. Еще недавно армия выглядела огромным лагерем. Теперь она вновь превращалась в оружие.

Вскоре стало ясно и построение войска. Готфрид принял на себя левый фланг. Правый возглавил Раймунд Тулузский. В центре выстроились лучшие рыцари похода — Танкред, Евстахий Булонский, Роберт Куртгёз и Гастон де Беарн. Позади каждого рыцарского соединения двигалась пехота, а затем обоз, который на этот раз остался далеко в тылу под усиленной охраной. Даже огромные стада, захваченные накануне, отвели в сторону. Теперь им предстояло ждать исхода битвы.

Роберт подозвал меня, когда его люди уже занимали свои места.

— Ансель.

— Господин.

Он указал рукой на строй нашей сотни.

— Сегодня забудь о зерне, караванах и складах.

Я невольно улыбнулся.

— С удовольствием.

Герцог усмехнулся в ответ.

— Сегодня ты снова сержант.

Он положил ладонь мне на плечо.

— И постарайся сделать так, чтобы завтра снова стать маршалом.

Я понял смысл этих слов без всяких объяснений.

Работа интенданта существовала лишь до тех пор, пока было кому считать припасы.

Если сегодня мы проиграем…

Никакие склады уже никому не понадобятся.

Я вскочил в седло и занял место рядом со своей сотней.

Впереди медленно двинулись святыни. Арнульф вновь нес серебряный ковчег с Частицей Животворящего Креста, за ним следовал Раймунд Ажильский с копьем Святого Маврикия. За ними пришли в движение знамена князей, и вся армия неторопливо покатилась вперед.

Солнце только поднималось над равниной.

До битвы оставалось совсем немного.

II. Вражеский лагерь

«Самый страшный миг перед битвой — тот, когда враг еще далеко и у тебя остается время представить, насколько он силен.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Мы двигались молча. Тысячи людей шли по выжженной солнцем равнине, и только мерный звон оружия да тяжелый перестук копыт нарушали утреннюю тишину. Никто больше не разговаривал. Даже обычно неугомонный Хакон ехал рядом, не отпуская ни одной своей привычной колкости. Каждый был занят собственными мыслями. Одни тихо молились, другие проверяли ремни на щитах, третьи то и дело бросали взгляд вперед, словно надеялись раньше остальных увидеть неприятеля. После стольких походов мы уже знали: чем ближе битва, тем меньше остается слов.

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда передовые разведчики неожиданно остановились на вершине невысокого холма. По цепочке всадников быстро передали приказ не двигаться дальше. Вскоре туда поднялись Готфрид, Роберт, Раймунд и остальные князья. Любопытство взяло верх и надо мной. Вместе с Хаконом я осторожно подвел коня ближе и впервые увидел то, ради чего мы покинули Иерусалим.

Внизу, насколько хватало взгляда, раскинулся лагерь армии визиря аль-Афдала.

Шатры покрывали почти всю долину. Над ними развевались десятки разноцветных знамен, а между рядами непрерывно двигались люди, кони и верблюды. Даже с такого расстояния было видно, что лагерь огромен. Здесь и там поднимались струйки дыма от походных кухонь, поблескивали на солнце наконечники копий, а за лагерем тянулись бесконечные загоны для животных. Если бы мы не увели накануне большую часть стада, картина была бы еще внушительнее.

— Красиво расположились, — негромко сказал Хакон.

Я ничего не ответил.

Впервые за долгое время я почувствовал, как внутри снова появляется знакомое напряжение. Перед нами стояла армия, которая превосходила нас числом. Насколько именно — никто не знал. Одни говорили о двадцати тысячах человек, другие называли тридцать, третьи были готовы поклясться, что египтян не меньше ста тысяч. Позже хронисты напишут еще более невероятные цифры. Но тогда, стоя на вершине холма, мы видели только одно — противника было очень много.

Роберт, не отрывая взгляда от долины, неожиданно спросил стоявшего рядом разведчика:

— Они нас заметили?

— Пока нет, господин.

Герцог удовлетворенно кивнул.

— Хорошо.

Он перевел взгляд на Готфрида.

— Значит, преимущество пока за нами.

Готфрид молча согласился. Времени на долгие обсуждения уже не оставалось. Если египтяне успеют построиться и вывести вперед тяжелую конницу, бой станет значительно тяжелее. Нужно было использовать неожиданность, пока она еще оставалась нашим союзником.

Приказы начали расходиться по строю один за другим. Глашатаи повторяли их громкими голосами, и вскоре вся армия пришла в движение. Девять больших соединений, заранее определенных князьями, начали занимать свои места. На левом крыле выстраивались люди Готфрида Бульонского. Правый фланг занимал Раймунд Тулузский. В центре вставали лучшие рыцарские дружины — Танкред, Евстахий Булонский, Роберт Куртгёз и Гастон де Беарн. Но на этом перестроение не закончилось. Каждую часть вновь разделили надвое, и вперед медленно двинулась пехота, прикрывая рыцарей и готовясь первой принять на себя удар неприятельских стрел.

Я невольно отметил, насколько иначе теперь выглядело наше войско. Под Никеей мы еще учились воевать вместе. Под Дорилеем спасали друг друга скорее отчаянием, чем умением. Под Антиохией нас держал голод и общая беда. Теперь же передо мной была настоящая армия. Каждый человек точно знал, где его место, кому он подчиняется и что должен делать после первого сигнала трубы.

Роберт медленно обнажил меч.

Никаких красивых речей он не произнес.

Лишь спокойно посмотрел на своих людей.

— Господа…

Он сделал короткую паузу.

— Сегодня закончим то, ради чего пришли сюда три года назад.

Он опустил забрало.

И этого оказалось достаточно.

По всему строю один за другим начали опускаться забрала шлемов. Загремели копья, сомкнулись щиты, заржали кони. Огромная армия, только что стоявшая неподвижно, словно ожила.

Впереди, за невысокими холмами, уже начинали трубить рога фатимидов.

Они наконец заметили нас.

III. Первые стрелы

«Пока армии разделяют сотни шагов, война еще кажется чем-то далеким. Первая стрела всегда напоминает человеку, что смерть уже вышла ему навстречу.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

С вершины холма мы отчетливо видели, как египетский лагерь приходит в движение. Еще несколько мгновений назад между шатрами царила обычная утренняя суета, но теперь она сменилась лихорадочной спешкой. По лагерю скакали всадники, трубачи один за другим подавали сигналы, слуги отводили в сторону верблюдов и вьючных животных. Повсюду поднимались знамена, а длинные ряды воинов торопливо занимали заранее приготовленные позиции. Визиря действительно застали врасплох, но нельзя было сказать, что его армия запаниковала. Египтяне действовали быстро и удивительно организованно.

— Они опытнее, чем я ожидал, — негромко произнес Роберт.

Стоявший рядом Хакон кивнул.

— Это не гарнизон крепости.

— Нет.

Герцог продолжал внимательно наблюдать за противником.

— Это полевая армия.

Постепенно перед нашими глазами выстраивалась вся линия неприятеля. В центре плотными рядами становилась пехота, по флангам собиралась конница, а вперед выдвигались многочисленные лучники. Среди знамен я заметил множество незнакомых цветов и символов. Позже мне объяснили, что под началом аль-Афдала собрались самые разные народы. Здесь были египтяне и арабы, курды и персы, армяне, а также отряды эфиопов, о которых я прежде только слышал. Это было не войско одного князя. Это была армия целого государства.

Наш строй тем временем медленно спускался с холма. Пехота шла впереди ровными рядами, прикрываясь высокими щитами. За ней двигались рыцари, терпеливо удерживая коней. Никто не спешил переходить в атаку. До противника оставалось еще слишком большое расстояние, и обе армии словно присматривались друг к другу, понимая, что через несколько минут между ними уже не останется ничего, кроме стали.

Потом над египетскими рядами одновременно поднялись сотни луков.

Я даже не успел ничего сказать.

Воздух внезапно наполнился тяжелым шелестом.

Первая туча стрел взмыла высоко в небо.

— Щиты! — почти одновременно прокатилось по нашему строю.

Я машинально поднял каплевидный щит над головой. Через мгновение вокруг раздался глухой грохот. Стрелы одна за другой ударяли в дерево, в землю, в кольчуги, в шлемы. Несколько лошадей тревожно заржали, одна, пораженная сразу несколькими стрелами, рухнула на колени, сбросив всадника. Где-то впереди закричал раненый пехотинец, но строй даже не дрогнул.

— Вперед! — донеслась команда.

Наши лучники немедленно ответили.

Теперь уже над головами франков поднялось темное облако стрел, которое медленно поплыло навстречу неприятелю. Через несколько секунд где-то впереди послышались такие же крики и ржание лошадей. Несколько минут обе армии словно обменивались ударами на расстоянии, стараясь ослабить друг друга еще до того, как в дело вступят копья и мечи.

Я рискнул осторожно выглянуть из-за щита.

Расстояние между строями стремительно сокращалось.

Египетские лучники продолжали стрелять почти без остановки. Наши отвечали тем же. Земля впереди уже была утыкана сотнями древков, будто после сильного града. Казалось, сама равнина покрылась сухой травой из стрел.

Именно тогда я впервые увидел эфиопов.

Они стояли в центре египетского войска плотной темной массой, выделяясь не только цветом кожи, но и необычным вооружением. Их большие круглые щиты и длинные копья совсем не походили на то, к чему мы привыкли за годы войны с сельджуками. Они двигались вперед уверенно и спокойно, словно заранее знали, что именно им предстоит принять на себя главный удар.

Хакон тоже заметил их.

— Не турки, — коротко сказал он.

— Нет.

— Значит, будут сражаться по-другому.

Я уже хотел спросить, что он имеет в виду, но в этот момент где-то впереди протрубил боевой рог.

Затем второй.

Потом третий.

Пехота почти одновременно ускорила шаг.

До столкновения оставались считанные мгновения.

Война на расстоянии закончилась.

Теперь все должен был решить холодный металл.

IV. Сталь против стали

«Пока противник далеко, кажется, что битва принадлежит полководцам. Когда сходятся первые ряды, она уже принадлежит обычным солдатам.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Наши пехотинцы почти одновременно перешли на бег. Сначала медленно, словно опасаясь нарушить строй, затем все быстрее, пока между двумя армиями не осталось нескольких десятков шагов. Лучники по обе стороны выпустили последние стрелы и торопливо начали отходить назад, освобождая место людям с копьями. Над равниной разнеслись звуки боевых рогов, крики сотников и глухой топот тысяч ног.

Первый удар оказался настолько сильным, что я почувствовал его даже с расстояния. Две плотные стены щитов столкнулись с таким грохотом, будто сошлись два огромных тарана. На мгновение обе линии словно замерли, затем сразу в десятках мест началась отчаянная схватка. Копья ломались одно за другим, люди падали, освобождая место тем, кто шел следом. В отличие от турок-сельджуков, которых мы привыкли видеть в бесконечных конных атаках, египетская пехота дралась упорно и не собиралась отступать после первого столкновения.

— Держать строй! — крикнул Роберт, поднимая меч.

Мы пока оставались позади пехоты. Рыцарская конница ждала своего часа, не вмешиваясь раньше времени. Это было самое тяжелое ожидание. Ты видел, как впереди гибнут люди, слышал звон железа и крики раненых, но продолжал удерживать коня на месте. Каждый рыцарь понимал: стоит сорваться вперед слишком рано, и строй превратится в беспорядочную толпу.

Именно тогда впереди произошло нечто неожиданное.

Из центра египетского войска выдвинулись эфиопские отряды.

Они двигались плотной массой, прикрываясь большими круглыми щитами и выставив вперед длинные копья. Их наступление оказалось настолько стремительным, что наши первые ряды невольно начали пятиться. На мгновение мне даже показалось, будто центр франкского войска дрогнул.

— Эфиопы! — крикнул кто-то впереди.

— Центр!

Роберт мгновенно понял опасность.

— Коней вперед!

По всему строю одновременно опустились копья.

Сотни тяжелых рыцарских копий.

Я почувствовал, как мой конь напрягся подо мной, ожидая команды.

— За мной! — прозвучал голос Роберта.

И в ту же секунду земля словно дрогнула.

Тяжелая нормандская конница пришла в движение.

Сначала шагом.

Потом рысью.

Еще через несколько мгновений мы уже неслись вниз по склону. Ветер засвистел в ушах, копье легло под мышку, а весь окружающий мир неожиданно сузился до узкой полосы между острием моего наконечника и сомкнутыми щитами противника. Именно в такие мгновения человек перестает думать. Все, чему тебя учили долгие годы, начинает работать само.

Но вдруг справа раздался тревожный крик.

— В тыл!

Я успел лишь повернуть голову.

За облаком пыли показались всадники.

Авангард фатимидской конницы, воспользовавшись суматохой первых минут, обошел поле боя и неожиданно ударил в тыл нашим последним рядам. Несколько пехотных десятков оказались буквально смяты этим внезапным натиском. На мгновение показалось, что строй действительно начинает разваливаться.

— Они прорвались! — закричал один из сержантов.

Но радость египтян оказалась недолгой.

Слева, словно из-под земли, показались знамена Готфрида Бульонского.

Лотарингцы не стали преследовать бегущих.

Они мгновенно развернули свои ряды и всей массой ударили во фланг прорвавшейся коннице. Это произошло настолько быстро, что египтяне даже не успели перестроиться. Их строй смешался, первые ряды начали теснить задние, а через несколько мгновений вся атака захлебнулась. Всадники, еще секунду назад мчавшиеся к нашему обозу, теперь сами отчаянно пытались вырваться из окружения.

Хакон коротко рассмеялся, не отрывая взгляда от поля.

— Поздно…

Я понял, что он имеет в виду.

План аль-Афдала почти сработал.

Еще несколько минут — и наш тыл действительно оказался бы в опасности.

Но Готфрид появился именно тогда, когда был нужнее всего.

Роберт поднял меч.

— Теперь!

Его голос перекрыл весь шум битвы.

— В атаку!

Я ударил шпорами коня.

И весь мир исчез в грохоте копыт, ломающихся копий и первом настоящем столкновении тяжелой рыцарской конницы.

V. Удар

«Есть мгновения, когда исход битвы решают не тысячи людей, а несколько ударов сердца.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Конь рванулся вперед с такой силой, что меня едва не отбросило назад. Под копытами задрожала земля, а вокруг одновременно пришли в движение сотни всадников. Мы уже не различали отдельных людей. Впереди была лишь плотная стена щитов и копий, стремительно приближавшаяся с каждым ударом сердца.

Я крепче прижал древко копья к боку, опустил голову и полностью доверился своему коню. Все, чему меня учили долгие годы, теперь происходило само собой. Не думать. Не смотреть по сторонам. Не пытаться выбрать цель. Просто держать строй и ждать столкновения.

Оно оказалось страшнее, чем я помнил.

Раздался оглушительный треск дерева.

Мое копье ударило в чей-то щит и мгновенно разлетелось на куски. В следующее мгновение конь буквально врезался в первые ряды неприятеля. Люди падали под копыта, кто-то отчаянно пытался удержать строй, кто-то уже бросал оружие, стараясь увернуться от несущихся лошадей. Вокруг стоял такой грохот, что невозможно было различить ни отдельных голосов, ни команд.

Я выхватил меч.

Передо мной возник египетский воин с длинным копьем. Он успел нанести удар, наконечник скользнул по моему щиту, а уже через мгновение мой клинок рассек древко почти у самого наконечника. Второго удара ему нанести не удалось. Конь ударил его грудью, и человек исчез где-то под копытами следующего ряда.

Слева промчался Хакон.

Его длинный северный топор описал широкий полукруг, и один из противников рухнул на землю вместе со щитом. Варяг даже не обернулся. Он работал спокойно, почти без лишних движений, словно колол дрова у себя дома, а не сражался посреди одной из важнейших битв похода.

— Не останавливаться! — донесся впереди голос Роберта.

Именно в этот момент я понял, что происходит.

Мы не дрались с отдельными людьми.

Мы ломали весь строй.

Тяжелая конница франков вклинивалась в ряды египетской армии, словно клин, раскалывающий толстое бревно. Там, где еще мгновение назад стояла плотная линия щитов, теперь образовывались широкие разрывы. В них сразу устремлялась наша пехота, добивая тех, кто еще пытался сопротивляться.

Несмотря на численное превосходство, фатимиды не могли остановить этот натиск. Я невольно сравнил их с сельджуками, с которыми мы столько раз сталкивались в Малой Азии. Турки почти никогда не принимали подобного удара. Они уходили в сторону, рассыпались, кружили вокруг, осыпая нас стрелами, а затем вновь собирались для новой атаки. Египетское войско выбрало иной способ сражения. Оно честно приняло бой лицом к лицу.

Именно это его и погубило.

В какой-то момент строй противника дрогнул.

Сначала совсем немного.

Кто-то сделал шаг назад.

Потом второй.

Еще через несколько секунд вся линия начала медленно откатываться к своему лагерю.

— Дави! — закричал Роберт.

Его люди словно только этого и ждали.

Теперь уже никто не думал о красивом строе. Рыцари и сержанты, пехотинцы и оруженосцы — все устремились вперед, не давая неприятелю ни мгновения, чтобы вновь сомкнуть ряды. Там, где еще недавно кипел упорный бой, теперь возникало стремительное преследование.

В этот момент я впервые увидел самого визиря аль-Афдала.

Конечно, тогда я еще не знал его в лицо. Лишь заметил группу богато вооруженных всадников под большим зеленым знаменем, вокруг которого отчаянно пытались удержать строй телохранители. Несколько мгновений они еще сопротивлялись, затем неожиданно развернули коней и галопом понеслись в сторону Аскалона.

— Они бегут! — раздался чей-то радостный крик.

Я поднял голову.

И понял, что это правда.

То, что всего несколько минут назад казалось огромной армией, начинало рассыпаться прямо у нас на глазах. Сначала побежали отдельные люди, потом небольшие отряды, затем целые сотни. Паника распространялась быстрее любого приказа. Одни бросались к крепостным стенам Аскалона, другие пытались укрыться в рощах, третьи просто спасались бегством, уже не думая ни о знаменах, ни о своих командирах.

Именно тогда Роберт произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь.

Он остановил коня, оглядел поле боя и негромко сказал, словно обращаясь скорее к самому себе:

— Всё.

Я удивленно посмотрел на него.

— Господин?

Он спокойно вытер кровь с клинка.

— Они уже проиграли.

Он поднял взгляд на бегущего противника.

— Теперь главное…

Небольшая пауза.

— Не дать им понять это слишком поздно.

И с этими словами он вновь пришпорил коня, устремившись вслед за отступающим врагом.

VI. Когда ломается армия

«Самая опасная минута битвы наступает не тогда, когда враг наступает. Самая опасная — когда он начинает бежать.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

То, что еще несколько мгновений назад было армией, теперь стремительно превращалось в огромную беспорядочную толпу. Приказы больше никто не слышал. Одни отряды продолжали отчаянно сопротивляться, другие уже бросали оружие, третьи, даже не оглядываясь, бежали к стенам Аскалона. Паника распространялась быстрее любого всадника. Стоило одному подразделению дрогнуть, как вслед за ним начинали отступать соседи. Именно так погибают армии — не от мечей, а от потерянной уверенности.

— Не разрывать строй! — раз за разом повторял Роберт.

Я впервые увидел, насколько трудно удержать победителей. Молодые рыцари уже рвались вперед, мечтая первыми ворваться в неприятельский лагерь или настигнуть визиря. Некоторые сержанты едва успевали хватать своих людей за поводья, возвращая их обратно в общий строй. Каждый хотел стать героем последнего дня похода. Но Роберт прекрасно понимал: именно в такие минуты победитель чаще всего сам становится жертвой собственной горячности.

Мы продолжали теснить противника вперед, не позволяя ему остановиться. Впереди уже виднелись стены Аскалона. Огромные ворота были распахнуты настежь, и к ним со всех сторон стекались бегущие египтяне. На башнях отчаянно трубили сигнальные рога, стражники пытались организовать оборону, но времени почти не оставалось.

Правый фланг, которым командовал Раймунд Тулузский, тем временем уже почти достиг моря. Отступавшие египтяне оказались зажаты между берегом и наступавшими франками. Одни бросались в воду, надеясь добраться до кораблей, другие отчаянно пытались вскарабкаться на прибрежные деревья, третьи искали спасения у городских стен. С высоты небольшого холма я видел, как лучники Раймунда методично осыпали стрелами тех, кто пытался укрыться среди ветвей. Картина была страшной, но война редко оставляет место милосердию в последние минуты сражения.

Я опустил меч. Передо мной молодой египетский воин, едва ли старше меня самого, отбросил щит и поднял пустые руки. Он тяжело дышал, лицо было покрыто пылью, а в глазах читался не страх даже, а полное непонимание происходящего. Еще час назад он стоял в рядах огромной армии, уверенный в скорой осаде Иерусалима. Теперь его мир рушился так же стремительно, как рушился строй его товарищей.

Я молча указал ему в сторону наших пехотинцев.

— Иди.

Он несколько секунд смотрел на меня, затем осторожно кивнул и медленно пошел прочь, постоянно оглядываясь, словно не веря, что остался жив.

Хакон подъехал ко мне почти сразу.

— Отпустил?

— Нет.

Я покачал головой.

— Взял в плен.

Варяг внимательно посмотрел вслед пленнику.

— Хорошо.

Я удивился.

— Ты ожидал другого?

Хакон усмехнулся.

— Три года назад…

Он перевел взгляд на поле боя.

— Ты бы, наверное, просто добил его.

Я некоторое время молчал.

Потом понял, что не могу с ним спорить.

Война действительно меняла людей.

Иногда к лучшему.

Иногда наоборот.

К тому моменту сопротивление почти прекратилось. Большая часть египетского войска уже скрылась за стенами Аскалона вместе с визирем аль-Афдалом. Другие бежали вдоль побережья, преследуемые конницей Раймунда. Лишь отдельные группы продолжали отчаянно отбиваться, прикрывая отход своих товарищей.

Когда мы достигли покинутого лагеря, стало окончательно ясно, насколько поспешным оказалось бегство. Повсюду стояли брошенные шатры, нераспакованные тюки с припасами, связки оружия, ковры, сундуки, дорогая посуда и сотни вещей, которые уже никто не пытался спасти. Лошади бесцельно бродили между палатками, верблюды недовольно ревели, оставшись без погонщиков, а над огромным лагерем стояла удивительная тишина.

Я медленно спешился.

Передо мной лежал лагерь армии, которая еще утром собиралась осаждать Иерусалим.

Теперь он принадлежал нам.

И тогда я впервые подумал о том, насколько странно заканчиваются великие битвы.

Не громом фанфар.

Не красивыми словами.

А звоном забытого котла, который ветер лениво перекатывает между пустыми шатрами.

VII. Последняя победа

«Есть победы, после которых человек начинает праздновать. Есть победы, после которых он просто долго молчит.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К полудню сопротивление окончательно прекратилось. Визирь аль-Афдал вместе с остатками своей гвардии успел укрыться за крепкими стенами Аскалона. Немногие уцелевшие отряды фатимидов сумели добраться до городских ворот, остальные были рассеяны по всей равнине. Еще долго наши всадники возвращались небольшими группами, ведя за собой пленных, собирая брошенных лошадей и помогая раненым. Над полем боя постепенно стихали последние крики, уступая место усталому молчанию людей, которые наконец поняли, что сражение закончилось.

Мы расположились прямо в покинутом египетском лагере. Никогда прежде я не видел столько богатства, оставленного без хозяев. Между шатрами громоздились сундуки с серебряной посудой, дорогие ковры, тюки тканей, оружие, запасы зерна, вина, масла и сушеных фруктов. Повсюду стояли привязанные лошади и верблюды, которых уже некому было уводить. Казалось невероятным, что еще утром всем этим распоряжалась огромная армия, готовившаяся идти на Иерусалим. Теперь же лагерь принадлежал победителям. Позже добычу разделят между князьями и воинами, а современники напишут, что особенно богатые трофеи достались Роберту Куртгёзу и Танкреду. Но в тот день никто еще не думал о богатстве. Люди слишком устали, чтобы радоваться золоту.

Я нашел Роберта возле большого шатра визиря. Герцог уже снял шлем и, склонившись над походным столом, внимательно рассматривал карту побережья. Рядом стояли Готфрид и Раймунд Тулузский. Их разговор был удивительно спокойным. Никто не спорил, не делил добычу и не говорил о собственной славе. Обсуждали только одно — стоит ли немедленно осаждать Аскалон или армия уже выполнила свою задачу. Тогда я еще не понимал, что именно здесь между князьями вновь начнутся разногласия, из-за которых город останется в руках египтян еще на долгие годы. Но это была уже совсем другая история.

— Жив? — спросил Роберт, заметив меня.

— Как видите, господин.

Он внимательно осмотрел мою кольчугу. На щите торчали две обломанные стрелы, на левом наплечнике темнела глубокая вмятина, а весь сюрко был покрыт пылью и чужой кровью.

— Хорошо.

Он едва заметно улыбнулся.

— Значит, снова будешь считать зерно.

Я невольно рассмеялся.

— После сегодняшнего дня… с удовольствием.

Роберт коротко хлопнул меня по плечу.

— Вот и правильно.

Он посмотрел куда-то вдаль, где над стенами Аскалона еще развевались зеленые знамена Фатимидов.

— Воевать приходится часто.

Небольшая пауза.

— А жить…

Он не договорил.

Но я понял его без слов.

Вечером армия собралась на благодарственный молебен. Перед строем вновь вынесли Частицу Животворящего Креста. Люди снимали шлемы, многие опускались на колени прямо на вытоптанную землю, еще недавно залитую кровью. Я стоял рядом с Хаконом и вдруг поймал себя на мысли, что за последние три года впервые не думаю о том, какая битва ждет нас впереди. Война, сопровождавшая нас с самого Константинополя, наконец закончилась. Мы больше не были армией паломников, идущей к своей цели. Мы стали людьми, которые эту цель достигли.

Прошли годы, прежде чем я осознал истинное значение того дня. Историки будут спорить о численности армий, о потерях, о тактических решениях Готфрида и Роберта, о роли Раймунда и Танкреда. Одни напишут, что египтян было двадцать тысяч. Другие — тридцать. Третьи увеличат их число до ста тысяч, а самые смелые и вовсе до полумиллиона. Но все эти споры уже ничего не изменят. Под Аскалоном решилось главное. Фатимидская армия была разбита, а Иерусалимское королевство получило право на жизнь.

Когда солнце начало скрываться за морем, я поднялся на небольшой холм и долго смотрел на лагерь. Внизу разгорались сотни костров. Люди смеялись, перевязывали друг другу раны, делили хлеб и воду, вспоминали павших товарищей. Где-то неподалеку Хакон снова рассказывал какую-то историю, и даже с такого расстояния я узнал его громкий смех. Совсем рядом Роберт разговаривал с Готфридом, словно они обсуждали не одну из важнейших побед похода, а обычный переход между двумя городами.

Тогда я еще не понимал, что вместе с этой победой закончилась целая эпоха моей жизни.

Путь паломника завершился.

Впереди меня ждал совсем другой путь.

Путь человека, которому предстояло научиться не завоевывать Святую землю, а жить на ней.

Глава 33. Выполненные обеты

I. Утро после победы

«Одни люди исполняют обет и возвращаются домой. Другие, исполнив его, вдруг понимают, что домой им возвращаться уже некуда.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

другие части циклаЯ проснулся еще до рассвета.

Несколько мгновений лежал неподвижно, вслушиваясь в непривычную тишину лагеря. После трех лет непрерывных походов и сражений человек невольно начинал искать опасность даже во сне. Казалось, вот-вот прозвучит тревожный рог, где-то заржут встревоженные кони, а сержанты снова побегут вдоль палаток, поднимая людей в строй. Но ничего этого не происходило. Лишь потрескивали угли в догорающих кострах да негромко переговаривались часовые, сменявшие ночной дозор.

Я выбрался из палатки и невольно вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Вчерашнее поле битвы еще скрывалось в легкой дымке, а над покинутым лагерем фатимидов кое-где продолжали подниматься тонкие струйки дыма. Несмотря на победу, никто не позволял себе расслабляться. Люди спокойно надевали кольчуги, проверяли оружие и седлали коней. Все ожидали одного — что визирь аль-Афдал попробует взять реванш.

Ведь, несмотря на поражение, его армия еще существовала. Тысячи воинов успели укрыться за стенами Аскалона, сам визирь остался жив, а город считался одной из сильнейших крепостей всего побережья. Никто не сомневался, что сегодняшний день может оказаться не менее тяжелым, чем вчерашний.

Я нашел Роберта возле небольшого костра. Герцог уже облачился в кольчугу и, сидя на складном походном стуле, неторопливо пил разбавленное водой вино, глядя куда-то в сторону крепости. Рядом молча стоял Хакон, который, вопреки своему обыкновению, даже не пытался шутить.

— Доброе утро, господин, — произнес я, подходя ближе.

Роберт кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Доброе, Ансель.

Некоторое время мы молчали. В такие минуты слова были совершенно не нужны. Каждый думал об одном и том же.

— Как думаете… выйдут? — наконец спросил я.

Герцог не ответил сразу.

— Если бы я был на месте аль-Афдала, — медленно произнес он, — я бы попытался выиграть время. За стенами крепости численное превосходство уже ничего не значит.

Он сделал еще один глоток вина и поставил кубок на землю.

— Но визирь вчера оказался умнее, чем многие ожидали.

Не успел он договорить, как со стороны передовых дозоров донесся звук рога. Через несколько мгновений на ближайшем холме показались всадники. Разведчики возвращались галопом, и по тому, как их встречали дозорные, стало ясно — они привезли важные вести.

Лагерь мгновенно ожил.

Сержанты начали строить десятки, оруженосцы подвели коней, рыцари привычным движением опустили забрала. Все происходило настолько быстро и слаженно, словно вчерашняя битва вовсе не стоила нам сил. За годы похода армия научилась собираться за считанные минуты.

Однако вместо приказа выступать прозвучало совсем другое распоряжение.

— Всем старшим — на холм.

Вместе с Робертом и Хаконом я поднялся вслед за князьями. Отсюда открывался широкий вид на равнину, уходившую далеко к югу. Несколько мгновений я всматривался вдаль, пытаясь понять, что именно увидели разведчики.

Потом заметил.

Там, где вчера стояла египетская армия, теперь медленно двигалась длинная полоса пыли.

Она уходила прочь.

Не к нам.

От нас.

Сначала мне показалось, что противник просто меняет лагерь. Но вскоре один из разведчиков подтвердил то, о чем уже начали догадываться все присутствующие.

— Египтяне отступают.

Он перевел дыхание.

— Ночью визирь аль-Афдал покинул Аскалон и отплыл морем в Египет. Остатки армии отходят вслед за ним.

На вершине холма воцарилось молчание.

Никто не кричал от радости.

Никто не бросал вверх шлемы.

Мы просто стояли и смотрели вслед уходящей армии.

И именно тогда, наблюдая, как последние колонны фатимидов медленно исчезают в утренней дымке, я впервые по-настоящему почувствовал, что Первый крестовый поход завершился.

Не в тот день, когда мы поднялись на стены Иерусалима.

Не тогда, когда пал последний защитник Святого города.

И даже не вчера, когда под Аскалоном была разбита армия визиря.

Он закончился именно сейчас.

В то тихое августовское утро, когда наш последний противник без боя уходил обратно в Египет, а мы впервые за долгие годы поняли, что впереди нас ждет не очередное сражение, а неизвестное будущее, к которому никто из нас не был готов.

II. Что остается после победы

«После каждой войны остаются две добычи. Одну можно унести в седельной сумке. Другую — только в собственной голове.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Едва разведчики подтвердили, что египетская армия окончательно отступает, лагерь вновь пришел в движение. Но теперь это была уже совсем другая суета. Никто не спешил строиться в боевые порядки, не проверял копья и не подтягивал подпруги перед атакой. Вместо этого повсюду раздавались голоса писцов, интендантов и десятников. Казалось, за одну ночь войско крестоносцев превратилось из армии в огромную мастерскую, где каждый получил новое дело.

Роберт собрал своих маршалов возле шатра визиря, который теперь служил ему временным штабом. На грубо сколоченном столе лежали восковые таблички, несколько пергаментов и карта окрестностей. Я уже привычно занял место рядом с писцами, готовясь записывать распоряжения.

— Господа, — спокойно начал герцог, — вчера мы выиграли битву. Сегодня нужно сделать так, чтобы эта победа кормила нас не одну неделю, а многие месяцы.

Он обвел взглядом собравшихся и, как всегда, сразу перешел к делу.

— Продовольствие — переписать полностью. Каждый мешок зерна, каждую бочку масла, каждый бурдюк с вином. Все, что годится для хранения, отправить в обоз.

Он сделал короткую паузу.

— Затем животные. Лошади отдельно. Рабочие волы отдельно. Верблюды тоже забираем. Не для красоты.

По лагерю пробежали легкие смешки.

Роберт и сам улыбнулся.

— Поверьте, через год хороший верблюд будет полезнее дорогого кубка.

Затем герцог указал рукой на кузницу, устроенную египтянами прямо под открытым небом.

— Кузнечные мехи, наковальни, молоты, клещи, запас железа. Забирайте все. Если кузнец сможет подковать лошадь или выковать новый наконечник копья, значит, вещь стоит того, чтобы везти ее в Иерусалим.

Я быстро заносил распоряжения на табличку и невольно поймал себя на мысли, что разговор совсем не походил на обычный раздел добычи. За три года похода мне довелось видеть, как после побед люди прежде всего бросались искать золото, драгоценности или дорогие ткани. Роберт же ни разу не произнес ни слова о серебре.

Словно угадав мои мысли, он подошел к стоявшей неподалеку повозке, достал из нее тяжелый кузнечный молот и положил его на стол.

— Вот настоящее богатство.

Следом рядом оказался мешок зерна.

— И вот еще одно.

Потом герцог поднял обычную железную лопату.

— А этим, господа, можно построить новую деревню.

Несколько молодых рыцарей переглянулись. Один из них, совсем еще юный бургундец, осторожно спросил:

— Господин… а что делать с коврами? С серебряной посудой? С дорогими тканями?

Роберт спокойно посмотрел на него.

— Если после зерна, инструментов и оружия останется место в обозе — забирайте.

Он пожал плечами.

— Если нет — оставьте.

Рыцарь явно ожидал другого ответа.

— Но ведь это огромное богатство…

— Нет.

Герцог покачал головой.

— Богатство — это то, без чего нельзя пережить зиму.

Он положил ладонь на мешок с зерном.

— Хлеб.

Затем коснулся молота.

— Ремесло.

После этого взял в руки подкову.

— И хорошие дороги.

Он оглядел каждого из нас.

— Все остальное лишь делает жизнь приятнее.

На несколько секунд в шатре стало совсем тихо.

Первым эту тишину нарушил Хакон.

— Знаешь, Роберт…

Он усмехнулся.

— Иногда ты говоришь так, будто всю жизнь был не герцогом, а старостой какой-нибудь деревни.

Роберт громко рассмеялся.

— Возможно.

Потом его улыбка исчезла.

— Но если мы действительно собираемся остаться на этой земле, нам придется научиться думать именно как старосты.

Не как завоеватели.

А как люди, которым здесь жить.

Эти слова тогда почти никто не оценил.

Большинство рыцарей уже мечтали о возвращении домой, в Нормандию, Фландрию, Лотарингию или Прованс. Им казалось, что самое трудное осталось позади. Лишь спустя годы я понял, что именно в то утро Роберт произнес, пожалуй, самую важную фразу за весь поход.

Завоевать страну было трудно.

Но построить ее оказалось неизмеримо труднее.

III. Послы Аскалона

«Иногда белое знамя приносит больше тревоги, чем красное. После долгой войны человек успевает привыкнуть к врагу. К миру — гораздо труднее.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Работа в лагере продолжалась почти до полудня. Телеги одна за другой наполнялись зерном, инструментами и оружием, писцы сверяли записи, а десятники следили, чтобы среди общей суеты никто не пытался присвоить добычу раньше времени. Войско уже жило не ожиданием нового сражения, а предстоящим возвращением в Иерусалим. Казалось, поход действительно подошел к своему завершению.

Именно в это время со стороны Аскалона появились всадники.

Их было пятеро. Они ехали медленно, не скрываясь и не пытаясь приблизиться неожиданно. Над одним из них развевалось большое белое полотнище. Увидев его, часовые не стали натягивать луки. Каждый понимал, что так идут не на бой.

Так идут на переговоры.

Весть быстро дошла до князей. Уже через несколько минут возле шатра Готфрида вновь собрались почти все предводители похода. Роберт жестом приказал мне следовать за ним, и вскоре я, как и многие другие младшие рыцари, занял место чуть позади своих господ. Мы не участвовали в переговорах, но могли видеть лица людей, от решений которых зависела судьба Святой земли.

Послы остановились в нескольких шагах от собравшихся. Их старший оказался уже немолодым человеком с аккуратно подстриженной седой бородой. На нем не было ни кольчуги, ни меча — только длинная светлая одежда, поверх которой был наброшен простой темный плащ. Рядом стоял сирийский христианин, согласившийся переводить разговор.

После взаимных приветствий старший посол заговорил спокойно, без страха и без высокомерия. Его слова переводчик передавал медленно, чтобы никто не усомнился в их смысле.

— Старейшины и жители Аскалона не желают продолжения войны.

По рядам князей пробежал едва заметный шум.

Посол продолжил.

— Они видели поражение армии визиря. Египет ушел. Помощи больше не будет.

Он ненадолго замолчал.

— Поэтому город готов открыть ворота.

Несколько рыцарей невольно переглянулись. Даже самые осторожные из нас понимали, что подобное предложение означало почти невозможное. Одна из сильнейших крепостей Палестины могла перейти в руки крестоносцев без новой осады и без тысяч погибших.

Я заметил, как Роберт едва заметно кивнул самому себе. Для любого полководца это был лучший исход из всех возможных.

Но затем переводчик произнес следующую фразу.

— Однако…

Он поднял взгляд на собравшихся.

— Есть одно условие.

Тишина стала почти осязаемой.

— Жители Аскалона откроют ворота только графу Раймунду Тулузскому.

На этот раз никто не произнес ни слова.

Я посмотрел сначала на Раймунда, затем на Готфрида. Оба сохраняли спокойствие, хотя было видно, что подобного поворота событий они не ожидали.

Переводчик, чувствуя возникшее напряжение, поспешил объяснить причину.

— Жители города знают, что граф Раймунд пытался удержать своих людей от излишнего кровопролития во время взятия Иерусалима. Они надеются, что под его властью смогут избежать участи, которая постигла Святой город месяц назад.

Я невольно отвел взгляд.

За последние недели мне уже приходилось слышать подобные разговоры от сирийских христиан. Для нас Иерусалим стал величайшей победой, исполнением данного Богу обета. Для многих жителей Востока он превратился в страшное предупреждение. Война редко оставляет одинаковую память победителю и побежденному.

Несколько долгих мгновений никто не нарушал тишину.

Каждый понимал, что сейчас решается судьба не только Аскалона.

Решалось нечто гораздо большее.

IV. Раскол

«Враг редко замечает мгновение своей победы. Союзники почти всегда замечают мгновение своего разлада.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Несколько долгих секунд никто не произносил ни слова. Послы терпеливо ждали ответа, а князья словно заново оценивали положение, в котором неожиданно оказались. Еще вчера все было просто. Перед нами стояла армия врага, и каждый прекрасно понимал, что нужно делать. Сегодня враг исчез, оставив после себя город, готовый добровольно открыть ворота. Казалось бы, победа была полной. Но именно теперь выяснилось, что самое трудное начинается после окончания битвы.

Первым нарушил молчание Раймунд Тулузский.

— Передайте старейшинам, — спокойно произнес он, — что я принимаю их предложение. Если жители откроют ворота добровольно, я гарантирую безопасность городу и его людям.

Переводчик уже хотел передать его слова, но в этот момент вперед выступил Готфрид.

Он не повышал голоса и не пытался говорить громче остальных. Напротив, его спокойствие заставило всех присутствующих насторожиться еще сильнее.

— Прежде чем давать подобные обещания, — сказал он, — следует помнить одну простую вещь. Аскалон — земля Иерусалима.

Он посмотрел прямо на Раймунда.

— Следовательно, если город открывает ворота франкам, он должен перейти под власть Защитника Гроба Господня.

Раймунд выдержал его взгляд.

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно, почти буднично.

— Они открывают ворота не франкам.

Он сделал небольшую паузу.

— Они открывают их мне.

Никто не вмешался.

Даже ветер, казалось, стих над лагерем.

Готфрид сделал еще один шаг вперед.

— После падения Иерусалима каждый город этой земли становится частью нового государства.

— Возможно.

Раймунд слегка кивнул.

— Но жители Аскалона сами выбрали, кому готовы доверить свою судьбу.

Он говорил без вызова, скорее как человек, убежденный в собственной правоте.

— Если мы нарушим данное им слово, завтра нам уже не откроет ворота ни один город Святой земли.

Это был сильный довод.

Я заметил, как несколько князей едва заметно переглянулись.

Но Готфрид остался непреклонен.

— Если сегодня каждый князь станет принимать капитуляцию от собственного имени, завтра никакого Иерусалимского государства уже не будет.

Он произнес эти слова спокойно, без раздражения.

— Будет лишь союз нескольких владетелей, каждый из которых считает себя хозяином своей добычи.

Именно тогда я впервые понял, что спорят они вовсе не об Аскалоне.

Раймунд говорил о данном слове.

Готфрид — о будущем государства.

И что хуже всего…

Оба были правы.

Я украдкой посмотрел на Роберта.

За весь разговор он не произнес ни единого слова.

Стоя немного в стороне, герцог внимательно слушал обоих, словно пытался найти решение, которое устроило бы всех. Но чем дольше продолжался разговор, тем отчетливее становилось видно: такого решения не существует.

Наконец я тихо наклонился к нему.

— Господин…

Он перевел на меня взгляд.

— Почему вы молчите?

Роберт еще несколько секунд наблюдал за спорящими князьями.

Потом так же тихо ответил:

— Потому что оба говорят правду.

Я удивленно посмотрел на него.

Герцог тяжело вздохнул.

— И именно поэтому договориться будет почти невозможно.

Эти слова я запомнил на всю жизнь.

До того дня мне казалось, что люди спорят потому, что один из них ошибается.

Лишь много позже я понял, что самые тяжелые споры рождаются тогда, когда правы оба. Именно такие разногласия почти никогда не заканчиваются настоящей победой одной из сторон.

V. Город, который так и не сдался

«Иногда осада заканчивается раньше, чем начинается. Не потому, что стены оказались неприступными, а потому, что люди по обе стороны ворот перестали понимать друг друга.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Переговоры продолжались еще почти час. Послы несколько раз уходили к своим людям, затем возвращались обратно, пытаясь найти решение, которое устроило бы обе стороны. Но с каждой новой беседой становилось все очевиднее: уступать никто не собирался.

Со стен Аскалона внимательно наблюдали за происходящим. Горожане прекрасно видели, что среди победителей возник спор. Для людей, переживших падение Иерусалима лишь по рассказам беженцев, это был тревожный знак. Они надеялись договориться с одним человеком, а вместо этого оказались свидетелями разногласий между всеми главными князьями похода.

Наконец послы вернулись в последний раз.

Старший из них выглядел заметно более усталым, чем несколькими часами раньше. Он поклонился собравшимся и спокойно произнес через переводчика:

— Старейшины благодарят вас за ответ.

Он сделал небольшую паузу.

— Но открыть ворота они готовы только графу Раймунду.

Вновь наступило молчание.

Готфрид ответил почти сразу.

— Тогда город не будет принят.

Никакой злости.

Никаких угроз.

Лишь твердая уверенность человека, считавшего, что уступить сейчас — значит с самого начала ослабить власть нового государства.

Раймунд тоже не изменил своего решения.

— Я не нарушу слова, которое уже дал этим людям.

Послы переглянулись.

Кажется, именно в этот момент они окончательно поняли, что соглашения не будет.

Они молча поклонились и, не произнеся больше ни слова, направились обратно к городу.

Мы долго смотрели им вслед.

Когда всадники приблизились к воротам, над стенами Аскалона еще несколько мгновений развевалось белое полотнище переговорщиков. Затем тяжелые створки медленно закрылись.

Глухой удар дерева о камень отчетливо разнесся по всей долине.

Не знаю почему, но этот звук запомнился мне гораздо сильнее, чем грохот вчерашнего сражения.

Потому что вчера мы потеряли людей.

А сегодня…

Мы потеряли целый город.

Я повернулся к Роберту.

Герцог долго смотрел на стены Аскалона, словно все еще надеялся, что ворота вновь откроются.

Но этого не произошло.

— Господин…

Он медленно покачал головой.

— Поздно.

Несколько минут спустя Раймунд приказал своим людям сворачивать лагерь.

Он не повышал голос и никого не обвинял. Просто понял, что продолжать переговоры больше бессмысленно. Почти одновременно похожий приказ отдал Роберт Фландрский. Вскоре вслед за ними начали собираться и нормандцы.

Я удивленно посмотрел на своего господина.

— Мы тоже уходим?

— Да.

— Но ведь город…

Роберт тяжело вздохнул.

— Если князья не могут говорить одним голосом, осада не имеет смысла.

Он еще раз взглянул на стены крепости.

— Готфрид не сможет взять Аскалон теми силами, что останутся у него.

И оказался прав.

Когда войска Раймунда, Роберта Куртгёза и Роберта Фландрского начали отходить от города, Готфрид еще некоторое время оставался под стенами, надеясь изменить решение союзников или заставить гарнизон капитулировать. Но жители Аскалона уже сделали свой выбор. Теперь они никому не доверяли.

Через несколько часов лагерь у стен крепости окончательно опустел.

Аскалон так и остался непокоренным.

Позже историки будут много спорить, кто оказался прав в тот день — Раймунд или Готфрид. Одни скажут, что граф Тулузский упустил редкую возможность, поставив личную честь выше интересов государства. Другие обвинят Готфрида в излишнем упрямстве и нежелании искать компромисс.

Я прожил достаточно долгую жизнь, чтобы перестать искать виноватых.

Но одно понял наверняка.

В тот августовский день под стенами Аскалона мы потеряли не крепость.

Мы потеряли единство, которое три долгих года вело нас через половину мира к Иерусалиму. И вернуть его уже не удалось.

VI. Выполненные обеты

«Каждый человек приходит к Святому Гробу со своим обетом. Но далеко не каждый понимает, что делать после того, как этот обет исполнен.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

На следующее утро армия снялась с лагеря. Никто больше не смотрел в сторону стен Аскалона. Город остался позади, вместе со спором, который уже невозможно было разрешить. Колонны крестоносцев одна за другой потянулись к Иерусалиму той же дорогой, по которой всего несколько дней назад шли навстречу последней битве.

Дорога оказалась удивительно тихой. Не слышно было ни привычных разговоров о предстоящем сражении, ни споров о том, где искать воду или где удобнее разбить следующий лагерь. Люди ехали молча, словно каждый размышлял о чем-то своем. За три года похода мы привыкли жить ожиданием новой цели. Теперь же впереди не было ни осады, ни битвы, ни далекого города, который еще предстояло освободить.

Где-то в середине пути я поравнялся с Робертом. Герцог ехал спокойно, время от времени поправляя поводья. Рядом, как всегда, держался Хакон, который в этот день тоже был необычайно молчалив.

— Господин, — наконец спросил я, — что теперь?

Роберт посмотрел на меня и слегка улыбнулся.

— Теперь?

Он перевел взгляд на дорогу.

— Для большинства людей поход закончился.

Я не сразу понял, что он имеет в виду.

— Многие скоро отправятся домой, — продолжил он. — Кто-то вернется в Нормандию, кто-то во Фландрию, кто-то в Прованс. Они дали обет прийти к Святому Гробу. Они его исполнили.

Некоторое время мы ехали молча.

Потом Роберт неожиданно спросил:

— А ты, Ансель?

Я растерялся.

— Я…

Ответа у меня не было.

Я никогда всерьез не думал о том, что будет после Иерусалима. Все эти годы моя жизнь состояла из дорог, лагерей, осад и битв. Мне казалось, что так будет всегда.

Герцог, словно угадав мои мысли, негромко рассмеялся.

— Вот видишь.

Он указал рукой вперед.

— Остальные уже смотрят на запад.

Я машинально обернулся. Где-то далеко за морем лежали Нормандия, Франция, Англия, дома тех людей, что пережили поход.

— А ты…

Роберт снова посмотрел на меня.

— Ты все время смотришь на восток.

Я удивленно поднял голову.

Только теперь понял, что он прав.

Мои мысли были вовсе не о доме. Я думал о дорогах Палестины, о небольших деревнях, которые мы проезжали, о людях, оставшихся жить на этой земле, о караванах, которые еще совсем недавно вел Тарик, о складах, которые предстояло наполнить, о колодцах, которые нужно будет очистить, и о крепостях, которым еще только предстояло стать опорой нового королевства.

Я сам не заметил, когда Святая земля перестала быть для меня далекой целью.

Она стала домом.

Во второй половине дня впереди показались стены Иерусалима. На башнях уже развевались латинские знамена, а колокола начали звонить еще до того, как наша колонна подошла к воротам. Горожане выходили навстречу победителям. Сирийские христиане, армяне, франки, паломники — все смешались в одной шумной толпе. Кто-то благодарил Бога, кто-то искал глазами родных, кто-то просто радовался тому, что война наконец закончилась.

Я остановил коня перед городскими воротами и поднял взгляд на стены.

Всего месяц назад мы шли к ним с лестницами и таранами.

Теперь возвращались домой.

Тогда, летом тысяча девяносто девятого года, никто из нас еще не знал, что впереди Святую землю ждут новые войны, новые осады и новые крестовые походы. Не знали мы и того, что многим нашим товарищам вскоре предстоит отплыть обратно в Европу, а другим — навсегда остаться здесь.

Но одно стало ясно уже тогда.

Первый крестовый поход завершился.

Обеты были исполнены.

И именно в тот день для меня началась совсем другая жизнь. Не жизнь паломника и не жизнь завоевателя.

Жизнь человека, которому предстояло стать одним из первых слуг нового Иерусалимского королевства.

Глава 34. Застава на дороге

«Разрушить крепость можно за день. Построить ее иногда не хватает и целой жизни. Именно поэтому строители всегда важнее разрушителей, хотя вспоминают о них гораздо реже.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

I. Приказ герцога

Прошло чуть больше недели после нашего возвращения из-под Аскалона, когда за мной пришел один из оруженосцев герцога.

— Господин Роберт просит вас явиться немедленно.

Я отложил восковую табличку, на которой уже второе утро подряд переписывал запасы зерна, поступавшие в город, и направился к бывшему дворцу фатимидского наместника. Именно там теперь разместился штаб герцога. За последние дни это место изменилось до неузнаваемости. Исчезла восточная роскошь, зато появились столы, заваленные картами, свитками и счетными табличками. По коридорам постоянно сновали писцы, гонцы, сержанты и священники. Казалось, что дворец превратился в огромный муравейник, где каждый знал свое дело.

В комнате уже находились Дрого и Хакон. Первый заметно возмужал за годы похода. Когда-то мы вместе шутили у вечерних костров и спорили о том, кто первым получит рыцарские шпоры. Теперь передо мной стоял сотник, за плечами которого были Никея, Дорилей, Антиохия, Иерусалим и Аскалон. Его волосы начали трогать первые седые нити, хотя нам обоим еще не исполнилось и тридцати.

Хакон же выглядел так, словно война совершенно не изменила его. Он по-прежнему стоял, прислонившись к стене, сложив руки на груди, и с легкой улыбкой наблюдал за происходящим.

Сам Роберт склонился над большой картой Палестины.

Услышав шаги, он поднял голову и жестом пригласил нас ближе.

— Подойдите.

Мы окружили стол.

Герцог некоторое время молча рассматривал карту, после чего кончиком ножа указал на дорогу, уходившую от Иерусалима к Иерихону.

— Помните, что рассказывал Тарик после первого каравана?

Мы одновременно кивнули.

— Старую крепость возле оазиса.

— Именно.

Лезвие ножа сместилось немного восточнее.

— Если верить ему, когда-то здесь стоял небольшой иудейский форт. Позже им пользовались римляне, затем византийцы. Теперь от него остались одни развалины.

Он поднял взгляд.

— Но место осталось прежним.

Роберт несколько секунд молчал, словно еще раз обдумывая решение.

— Через эту дорогу идет почти вся торговля между долиной Иордана и Иерусалимом. Здесь проходят караваны, паломники, крестьяне, а вместе с ними — разбойники, дезертиры и всякий сброд, который всегда появляется после войны.

Он провел пальцем вдоль дороги.

— Пока эта дорога небезопасна, Иерусалим не сможет жить спокойно.

Герцог выпрямился.

— Поэтому мы построим здесь заставу.

Не замок.

Не крепость барона.

Именно заставу.

Такую, чтобы двадцать человек могли держать ее постоянно, а при необходимости она принимала до сотни воинов. Чтобы в ней были конюшни, склады, башня для сигнального огня, колодец или цистерна с водой и достаточно запасов, чтобы пережить любую неожиданность.

Он посмотрел сначала на Дрого.

— Ты возьмешь свою сотню.

Дрого коротко кивнул.

— Всю?

— Всю, что от нее осталось.

Герцог говорил спокойно.

— На время вы забудете, что вы рыцари и сержанты. Ваши люди будут носить камень, копать землю, ставить стены и дежурить по очереди. Если потребуется, сотники будут работать рядом со своими десятками.

Дрого даже не улыбнулся.

— Так и будет.

Затем Роберт повернулся ко мне.

— А ты отвечаешь за все остальное.

Он начал загибать пальцы.

— Инструменты.

Мастера.

Учет материалов.

Размещение людей.

Организация работ.

Все, что понадобится для стройки.

Он немного помолчал.

— Не пытайся строить дворец.

Построй место, которое сможет пережить первую войну.

Я молча кивнул.

Это было совсем не похоже на те поручения, которые герцог давал мне прежде. Еще недавно я считал стрелы и бурдюки с водой перед осадой. Теперь мне предстояло считать бревна, камень и мешки с известью.

Я уже хотел спросить о Хаконе, но варяг сам понял мой вопрос.

— Не смотри на меня так.

Он усмехнулся.

— На этот раз без меня.

Я удивленно посмотрел на Роберта.

Герцог развел руками.

— Через несколько дней в Иерусалим прибудет византийское посольство.

Он бросил короткий взгляд на Хакона.

— Мне нужен человек, который одинаково хорошо понимает язык ромеев и их привычку говорить одно, подразумевая совсем другое.

Хакон театрально вздохнул.

— Видишь, Ансель…

Он покачал головой.

— Я всегда говорил, что разговаривать с византийцами опаснее, чем штурмовать стены.

Даже Роберт негромко рассмеялся.

Но почти сразу вновь стал серьезным.

— На сборы у вас два дня.

Он посмотрел сначала на Дрого, затем на меня.

— Через два месяца я хочу увидеть не руины.

Я хочу увидеть первую заставу Иерусалимского королевства.

В комнате повисла тишина.

Лишь теперь я по-настоящему понял, что герцог поручал нам вовсе не строительство очередной крепости.

Он поручал нам построить первую границу нового государства.

II. Среди развалин

«Любая стройка начинается не с первого камня. Она начинается с человека, который решает, что эти развалины еще можно спасти.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Два следующих дня пролетели быстрее, чем любая осада. Пока Дрого собирал свою сотню, мне предстояло решить десятки вопросов, о которых я еще совсем недавно даже не задумывался. По распоряжению Роберта нам открыли городские склады, где после похода уже успели накопиться запасы инструментов и трофейного имущества. Вместе с писцами я пересчитывал кирки, лопаты, топоры, молоты, пешни, веревки, железные скобы и кузнечный инструмент. Часть вещей досталась нам из египетского лагеря под Аскалоном, часть привезли из окрестных деревень, а кое-что пришлось покупать у местных ремесленников. К концу второго дня во дворе дворца стояли уже несколько десятков навьюченных мулов и тяжелых воловьих повозок, готовых отправиться в путь.

Дрого тоже не терял времени. От его прежней сотни осталось значительно меньше людей, чем когда мы впервые выступили из Нормандии. Никея, Дорилей, Антиохия, Иерусалим и Аскалон дорого обошлись каждому десятку. Но те, кто остался в строю, давно стали настоящими ветеранами. Многие носили на лицах и руках шрамы, которых не было три года назад, а молодые оруженосцы, когда-то шедшие позади обозов, теперь сами командовали отделениями. Герцог не прислал нам пополнения. Он считал, что именно эти люди лучше других знают цену каждому камню, который им предстояло положить в стены новой заставы.

На рассвете третьего дня мы покинули Иерусалим. Городские ворота остались позади, и колонна неспешно двинулась по дороге, уже хорошо знакомой мне после недавней поездки к Тарику. Впереди ехал Георгий — сын Матфея-пекаря, охотно согласившийся снова стать нашим проводником. За ним следовали разведчики, затем сотня Дрого, а уже после нее растянулся обоз. Телеги скрипели под тяжестью инструмента, бочек, палаток и недельного запаса продовольствия. Несколько мулов везли кузнечный горн и мехи, без которых невозможно было бы чинить инструмент прямо на месте.

Путь занял почти весь день. Чем дальше мы удалялись от Иерусалима, тем суше становился воздух, а зелень встречалась все реже. Лишь возле небольших источников попадались редкие пальмы да низкие кустарники, цеплявшиеся за жизнь среди выжженной солнцем земли. Георгий уверенно вел колонну, время от времени показывая старые тропы, которыми местные жители пользовались еще задолго до прихода франков.

Лишь ближе к вечеру он поднял руку и указал вперед.

— Приехали.

Я ожидал увидеть полуразрушенную крепость.

Вместо этого перед нами открылся высокий каменистый холм, на вершине которого едва угадывались остатки древних стен. Башня давно обрушилась, ворота исчезли, а внутренний двор почти полностью скрывали осыпавшиеся камни и песок. Лишь отдельные участки кладки по-прежнему упрямо держались, словно напоминая, что когда-то здесь действительно стоял небольшой пограничный форт.

Дрого молча осмотрел развалины и негромко присвистнул.

— Герцог, как всегда, умеет выбирать легкую работу.

По сотне прокатился дружный смех.

Я тоже улыбнулся, хотя понимал, что смеяться особенно не над чем. С первого взгляда становилось ясно: это будет не восстановление крепости, а ее почти полное строительство заново.

До захода солнца мы успели лишь разбить лагерь у подножия холма. Дрого сразу выставил дозоры и распределил ночные караулы, а я вместе с Георгием обошел развалины. Мы отметили место будущего склада, выбрали площадку для кузницы и наметили, где удобнее поставить конюшню и временные мастерские. Отдельно осмотрели старый источник. Вода в нем еще была, но русло оказалось почти полностью занесено песком, а каменная кладка вокруг давно начала осыпаться.

На следующее утро сотня впервые за весь поход взялась за работу, не связанную с войной. Люди снимали кольчуги, складывали у палаток щиты и брались за кирки, ломы и лопаты. Одни разбирали завалы, стараясь сохранить каждый пригодный камень, другие расчищали дорогу к источнику, третьи освобождали внутренний двор от многолетнего мусора. Даже сержанты работали рядом со своими десятками, ничем не отличаясь от простых воинов. Лишь мечи по-прежнему оставались под рукой — Святую землю нельзя было считать настолько мирной, чтобы забывать об осторожности.

К вечеру стало очевидно, что собственных сил нам хватит далеко не на все. Камня вокруг было в избытке, но хорошего строительного леса почти не осталось, железных скоб и гвоздей оказалось гораздо меньше, чем требовалось, а известкового раствора не хватило бы даже на восстановление одной башни. Мы прекрасно понимали: без помощи Тарика стройка остановится, едва успев начаться.

И словно услышав наши мысли, на следующее утро один из часовых, стоявших на дороге к Иерихону, громко крикнул:

— Караван!

Все одновременно подняли головы. На горизонте медленно поднималось облако светлой дорожной пыли.

III. Первый караван

«Первое впечатление редко оказывается самым верным. Особенно если человек приезжает не для того, чтобы произвести впечатление, а чтобы выполнить работу.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Часовой не ошибся.

По мере того как облако пыли становилось ближе, можно было различить сначала мулов, затем тяжелые воловьи повозки, а потом и длинную вереницу навьюченных животных. Караван двигался неторопливо, словно точно знал, что его уже ждут. Впереди ехали несколько вооруженных всадников, за ними следовали телеги с длинными балками, бочками и тщательно укрытыми под холстом грузами. Позади покачивались бурдюки с водой, мешки с зерном и большие корзины, доверху наполненные каким-то инструментом.

Дрого довольно усмехнулся.

— Похоже, наш купец слов на ветер не бросает.

Я невольно кивнул.

Еще несколько дней назад все эти вещи были лишь строчками на восковой табличке, а теперь медленно поднимались по дороге к нашей будущей заставе.

Когда караван подошел ближе, я принялся искать глазами Тарика. Мне казалось совершенно естественным, что именно он лично поведет первый обоз к столь важной стройке. Но купца нигде не было видно. Вместо него впереди уверенно ехал незнакомый всадник в светлом дорожном плаще, лицо которого почти полностью скрывал длинный платок, защищавший от солнца и дорожной пыли.

Караван остановился у подножия холма. Не успели животные окончательно замереть, как всадник легко спрыгнул на землю. Одним движением снял с головы платок, и только тогда я понял, что передо мной стоит молодая женщина.

Она была значительно моложе Тарика, но удивительно походила на него глазами — такими же спокойными, внимательными и будто постоянно оценивавшими происходящее вокруг. Не теряя ни секунды, она достала из дорожной сумки небольшой свиток, подошла ко мне и, слегка склонив голову, протянула его.

— Господину Анселю де Нантесу.

Печать я узнал сразу.

Она принадлежала Тарику.

Развернув письмо, я быстро пробежал глазами несколько строк.

«Друг мой. Все, о чем мы договаривались, прибыло. Остальное будет приходить постепенно. Доверяй моей дочери так же, как доверял бы мне. Она знает этот путь лучше многих моих приказчиков.»

Я поднял взгляд.

— Значит…

Женщина спокойно улыбнулась.

— Лейла.

Она произнесла свое имя так просто, будто мы уже были знакомы.

— Дочь Тарика.

Я хотел было что-то ответить, но не успел.

Лейла уже повернулась к своим людям.

— Повозки с лесом — наверх.

Она показала рукой на площадку, которую мы вчера отвели под склад.

— Известь сразу под навес. Если пойдет дождь, потеряем половину.

Двое погонщиков немедленно бросились выполнять приказ.

— Бочки с водой — к источнику.

— Железо — рядом с кузницей.

— Зерно не разгружать, пока не подготовите амбар.

Она отдавала распоряжения быстро, спокойно и без единого лишнего слова. Никто не спорил и не переспрашивал. Было видно, что эти люди давно привыкли работать именно под ее руководством.

Даже Дрого, наблюдавший за происходящим, тихо наклонился ко мне.

— А она командует не хуже хорошего сотника.

Я усмехнулся.

— Похоже на то.

Пока мы разговаривали, караван уже начал превращаться в стройку. Одни снимали с телег тяжелые балки, другие переносили мешки с известью, третьи поили животных. Следом за обозом прибыли и мастера, о которых говорил Роберт: пожилой каменщик со своими подмастерьями, несколько плотников, кузнец с помощником и двое колодезников. Они почти не обращали внимания на нас, сразу принимаясь осматривать руины так, словно мысленно уже видели будущую крепость.

Я снова посмотрел на Лейлу.

Она стояла посреди всеобщей суеты, спокойно сверяя какой-то список и время от времени коротко указывая рукой, куда отправить очередную повозку. Казалось, ее совершенно не смущало, что вокруг находятся десятки вооруженных франков. Она приехала сюда не искать их расположения и не производить впечатление.

Она приехала сделать свою работу.

И, признаться, именно это я запомнил о ней прежде всего. Не красоту, не возраст и не происхождение.

А уверенность человека, который привык отвечать за большое дело. Именно с этого, сам того не понимая, я и начал свое знакомство с Лейлой, дочерью Тарика.

Глава 35. Камень за камнем

I. Каждый делает свое дело

«Государства редко рождаются в день великой победы. Обычно они появляются незаметно — когда кто-то кладет первый камень в новую стену.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Другие части циклаПрошла почти неделя с тех пор, как мы разбили лагерь у древней крепости. За это время место изменилось настолько, что я сам порой с трудом узнавал его. Там, где в первый день лежали лишь завалы обрушившихся стен, теперь появились ровные проходы, аккуратные штабеля камня и несколько навесов для инструментов. Возле источника уже работали мастера, в центре двора дымил кузнечный горн, а на вершине холма все выше поднимались деревянные леса вокруг будущей башни.

Я впервые увидел, как быстро война может уступить место самой обыкновенной работе.

Каждое утро начиналось одинаково. С первыми лучами солнца Дрого поднимал сотню, но вместо привычного построения люди разбирали кирки, ломы, лопаты и корзины для камня. Одни разбирали древнюю кладку, осторожно откладывая целые блоки, другие очищали внутренний двор от многолетнего мусора, третьи вытаскивали из-под песка старые балки, надеясь, что хоть часть древесины еще удастся использовать.

Особенно непривычно было видеть сержантов. Еще совсем недавно они первыми поднимались на стены Иерусалима, а теперь, закатав рукава, вместе с простыми воинами ворочали многопудовые камни, натягивали веревки и крутили ворот, поднимая наверх новые балки.

Как-то утром Дрого остановился, вытер пот со лба и посмотрел на своих людей.

— Посмотри только…

Он усмехнулся.

— Три года мы шли через полмира, чтобы стать каменщиками.

Я рассмеялся.

— Не каменщиками.

Строителями.

— Большая разница?

— Огромная.

Я поднял лежавшую рядом тесаную плиту.

— Каменщик кладет стену.

Строитель строит страну.

Дрого несколько секунд молча смотрел на меня.

Потом покачал головой.

— Слушай…

Он прищурился.

— Еще год назад ты бы такого никогда не сказал.

Я и сам задумался.

Наверное…

Он был прав.

Работа постепенно меняла всех нас.

К полудню на вершине холма неизменно появлялся старый сирийский мастер-каменщик, которого прислал Тарик. Его звали Михаил, и за всю неделю я ни разу не видел, чтобы он повысил голос. Вместо этого он просто подходил к человеку, молча отбирал у него инструмент и показывал, как нужно делать правильно.

— Нет…

говорил он своим негромким, слегка хриплым голосом.

— Камень должен лечь сам.

Не заставляйте его.

После чего ставил тяжелый блок на место так легко, словно тот сам находил предназначенное ему место.

Дрого наблюдал за этим несколько дней подряд, а потом однажды тихо пробормотал мне:

— В бою нами никто столько не командовал.

Я не удержался от улыбки.

— Потому что стены не умеют бояться.

Их приходится убеждать.

Даже Михаил негромко рассмеялся, услышав мои слова.

С каждым днем стройка жила все размереннее. Мы уже почти перестали считать дни и начали считать выполненные работы. Утром разбирали завалы, днем поднимали стены, вечером пересчитывали оставшийся камень и инструмент. После захода солнца я, как когда-то во время осады Иерусалима, снова садился с восковой табличкой, только теперь записывал уже не лестницы и стрелы, а количество извести, железных скоб, бревен и людей, занятых на каждом участке.

Самым удивительным было то, что стройка ни на день не останавливалась.

Каждые два-три дня на дороге появлялся новый караван Тарика. Один привозил балки из кедра, другой — железо и скобы, третий — известь, смолу и канаты. Иногда приходили всего две повозки, иногда десяток мулов, нагруженных инструментом, но ни разу не случилось так, чтобы люди сидели без дела, ожидая следующего груза.

И почти каждый раз во главе каравана ехала Лейла.

Она никогда не задерживалась надолго. Спешивалась, проверяла груз по своему списку, коротко разговаривала с мастерами, спрашивала, чего не хватает, и уже через несколько часов снова отправлялась обратно в Иерусалим или навстречу следующему обозу.

Иногда мне казалось, что она знает о нашей стройке больше, чем мы сами.

Однажды она подошла к только что сложенному штабелю балок, внимательно посмотрела на него и покачала головой.

— Переложите.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Почему?

— Нижние отсыреют.

Я невольно улыбнулся.

— Здесь дождей почти не бывает.

Она спокойно подняла взгляд.

— Зато бывает роса.

И ее достаточно.

Мы все-таки переложили балки так, как она сказала.

Через несколько дней оказалось, что Лейла снова была права.

Тогда я впервые поймал себя на мысли, что перестал воспринимать ее как просто дочь богатого купца.

Она знала свое дело ничуть не хуже, чем старый Михаил — каменную кладку, а Дрого — военное ремесло.

И, пожалуй, именно это вызывало у меня уважение больше всего.

II. Вода дороже камня

«Только на Востоке я понял простую истину: крепость погибает не тогда, когда падает стена. Она погибает тогда, когда высыхает колодец.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Если башня постепенно становилась лицом нашей заставы, то ее сердцем оказался старый источник, бивший у подножия холма. Именно вокруг него в свое время и появилась эта небольшая крепость. Георгий рассказывал, что еще до римлян здесь останавливались караваны, а потом воду брали византийские солдаты. За долгие годы русло занесло песком, каменная облицовка местами осыпалась, но источник продолжал жить, словно терпеливо ожидая людей, которые вновь приведут его в порядок.

Работы здесь оказались ничуть не легче, чем на стенах. Сначала пришлось почти полностью расчистить древний водосборник, вытащить сотни корзин с илом и мелкими камнями, восстановить разрушенные канавы и вновь направить воду туда, куда ее когда-то пустили старые мастера. Лишь после этого источник вновь зажурчал так, как должен был, и впервые за многие годы прозрачная вода наполнила небольшой каменный бассейн.

Но на этом работа не заканчивалась. Один из мастеров, присланных Тариком, долго осматривал двор крепости, постукивал деревянным молотком по скале и наконец объявил, что под нами сохранилась древняя цистерна. Ее свод почти полностью обрушился, вход был засыпан, но сама емкость, по его словам, еще могла послужить.

Дрого тогда только махнул рукой.

— Зачем нам еще одна?

— Затем, — спокойно ответил старик, — что источник можно отравить.

Он поднял палец вверх.

— Его можно перекрыть.

Потом постучал ногой по земле.

— А воду, которая хранится здесь, у вас никто не отнимет.

После этого возражений уже не осталось.

Следующие дни сотня вновь взялась за кирки. Работали все — от молодых воинов до седых сержантов. Одни разбирали завалы над старой цистерной, другие укрепляли стены шахты, третьи поднимали наверх тяжелые корзины с камнем. Когда наконец открылся древний резервуар, мы все невольно замолчали. Несмотря на столетия запустения, византийские мастера когда-то построили его на совесть. Каменная кладка сохранилась удивительно хорошо, а оставалось лишь заново покрыть стены известковым раствором, чтобы вода не уходила в трещины.

Я тогда спросил старого мастера Михаила:

— Почему вы уделяете столько внимания воде? Стены ведь важнее.

Он посмотрел на меня так, словно услышал вопрос ребенка.

— Нет, господин.

Он медленно провел рукой по холодной каменной кладке.

— Стены защищают людей.

Потом указал на темный провал цистерны.

— А вода позволяет им жить.

Без нее стены становятся просто грудой камней.

Эти слова я запомнил надолго.

Мы, франки, выросли среди рек, ручьев и дождей. На родине редко задумываешься, откуда берется вода. Здесь же каждый бурдюк, каждый колодец и каждый источник могли решить судьбу целого гарнизона. Лишь спустя годы я понял, почему большинство крепостей Святой земли строилось не вокруг башен, а вокруг воды.

К вечеру того же дня к заставе вновь подошел караван. Впереди, как и прежде, ехала Лейла. На этот раз вместо железа и леса повозки были нагружены большими дубовыми бочками, мешками с известью и странными глиняными сосудами, тщательно переложенными соломой.

Увидев мое недоумение, она улыбнулась.

— Смола.

Я вопросительно поднял брови.

— Для цистерны.

Она легко спрыгнула с коня и подошла к мастерам.

— Отец сказал, что без хорошей смолы и извести вода найдет себе дорогу наружу быстрее, чем вы успеете закончить крышу.

Старый Михаил лишь одобрительно кивнул.

— У вашего отца умная дочь.

Лейла только пожала плечами.

— Это не отец.

Она улыбнулась чуть шире.

— Это жизнь научила.

И почему-то именно после этих слов мне впервые показалось, что передо мной уже не просто дочь богатого караванщика, а человек, который с самого детства привык жить дорогой, людьми и бесконечной заботой о том, чтобы следующий караван обязательно дошел до места назначения.

III. Плохая весть

«На войне человек быстро привыкает к тишине. Потому что знает — она редко длится долго.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К концу второго месяца крепость уже почти перестала походить на развалины, которые встретили нас в первый день. Башня вновь поднялась над дорогой, пусть пока и не такой высокой, как прежде, но с нее уже можно было видеть караванную тропу, уходившую к Иерихону. Стены замкнули внутренний двор, ворота получили новые дубовые створки, а над казармой наконец появилась крыша. Еще оставалось закончить несколько хозяйственных построек, укрепить внешние откосы и завершить сигнальную площадку, но главное было сделано.

Особенно приятно оказалось увидеть, как постепенно менялись сами люди. Воины уже не путались в строительных инструментах, а старые мастера почти перестали делать им замечания. Сержанты сами учили молодых, как правильно поднимать каменные блоки, пользоваться воротом или замешивать известковый раствор. Иногда мне казалось, что за эти недели сотня Дрого научилась не меньшему, чем за три года похода.

В тот вечер мы впервые позволили себе закончить работу немного раньше обычного. Люди сидели у костров, латали одежду, точили инструменты или просто молча отдыхали после долгого дня. Из кухни тянуло запахом свежего хлеба — Лейла утром снова привезла караван с мукой и несколькими бочками оливкового масла, а заодно передала письмо от Тарика. Купец сообщал, что торговля постепенно оживает, и все больше караванщиков начинают пользоваться дорогой к Иерусалиму. Значит, наша застава уже выполняла ту задачу, ради которой Роберт отправил нас сюда.

Дрого сел рядом со мной на бревно и некоторое время молча смотрел на башню, силуэт которой темнел на фоне закатного неба.

— Знаешь… — наконец сказал он. — Когда мы сюда приехали, я был уверен, что герцог сошел с ума.

Я улыбнулся.

— Почему?

— Потому что приказал сотне строить крепость.

Он покачал головой.

— А теперь…

Дрого ненадолго задумался.

— Теперь мне кажется, что он снова оказался умнее нас.

Я тоже посмотрел на стены.

За последние недели по дороге прошло уже несколько небольших караванов. Пастухи перестали обходить холм стороной, а однажды возле источника остановилась семья сирийских земледельцев, возвращавшихся к своим полям. Люди начинали доверять этой дороге.

Именно этого и добивался Роберт.

— Еще несколько дней, — продолжил Дрого, — и можно будет писать герцогу, что работа почти закончена.

— Почти, — усмехнулся я.

— Ну да…

Он рассмеялся.

— Ты ведь все равно найдешь, что еще достроить.

Я уже собирался ответить, когда со стороны дороги донесся тревожный окрик часового.

Мы оба мгновенно поднялись.

Из сгущавшихся сумерек к крепости на полном скаку несся всадник. Лошадь была покрыта белой пеной, а сам наездник едва держался в седле. Не дожидаясь, пока откроют ворота, он буквально свалился на землю и, тяжело переводя дыхание, попытался подняться.

Я сразу узнал его.

Это был один из караванщиков Тарика.

— Воды… — прохрипел он.

Кто-то уже протянул ему бурдюк.

Сделав несколько жадных глотков, он поднял на нас испуганный взгляд.

— Господин Ансель…

Я сделал шаг вперед.

— Что случилось?

Он тяжело вдохнул.

— Сегодняшний караван…

Ему снова не хватило дыхания.

Несколько мгновений вокруг стояла такая тишина, что было слышно только хрип загнанной лошади.

Наконец караванщик выдавил из себя два слова:

— На нас…

Пауза.

— Напали.

Над крепостью вновь повисла та самая тишина, которую я слишком хорошо запомнил за годы похода.

Тишина перед тем, как люди снова берутся за оружие.

Глава 36. Старая привычка

I. По тревоге

«Два месяца мы учились быть строителями. Чтобы снова стать солдатами, нам понадобилось несколько ударов сердца.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Караванщика усадили возле стены и дали ему еще воды. Он пил жадно, захлебываясь, потом несколько раз провел ладонью по лицу и наконец смог говорить связно. Нападение произошло меньше часа назад, на дороге к Иерихону. Караван шел медленно: несколько груженых повозок, мулы, охрана и около двух десятков людей. Нападавшие появились неожиданно, выскочив из-за каменистых холмов почти одновременно с двух сторон. Охрана попыталась сопротивляться, но нападавших было слишком много.

— Сколько? — спросил Дрого.

— Не знаю… Тридцать. Может, сорок.

— Конные?

— Некоторые. Большинство пешие.

Я присел перед ним.

— Где?

Караванщик оглянулся, нашел Георгия и быстро заговорил с ним по-арабски. Тот выслушал, задал несколько вопросов, а затем поднялся и показал на восток.

— Я знаю место. Там дорога проходит между двумя грядами. Если они еще не ушли, доберемся меньше чем за час.

Этого было достаточно.

— Дрого.

Он уже смотрел на меня.

— Двадцать человек. Кто готов — за мной.

Сотник нахмурился.

— В кольчугах?

Я оглянулся на двор.

Большинство людей еще несколько мгновений назад сидели у костров после рабочего дня. Кольчуги лежали в казарме, шлемы были сложены возле оружия, часть седел вообще пришлось бы вытаскивать из конюшни. Чтобы поднять всю сотню как положено, требовалось время.

А у караванщиков его не было.

— Некогда.

Дрого понял сразу.

Он резко повернулся к людям.

— Первые два десятка — коней! Мечи и щиты! Остальные вооружаются полностью!

Крепость словно ожила одним движением. Еще недавно во дворе лениво потрескивали костры, а теперь люди бежали к оружию и конюшням. Кто-то на ходу натягивал сапоги, кто-то застегивал пояс с мечом, сержанты выкрикивали имена. Несколько человек успели схватить шлемы, но большинство даже не пыталось искать доспехи. На них остались те же полотняные рубахи, в которых они весь день таскали камень.

Я и сам был одет ничуть не лучше.

Меч.

Щит.

Кинжал.

Этого должно было хватить.

Дрого поймал меня за плечо прежде, чем я успел поставить ногу в стремя.

— Я догоню.

— Не догоняй.

Он вопросительно посмотрел на меня.

Я показал на восток.

— Мы пойдем прямо по дороге. Ты бери остальных и обходи с юга. Если они увидят нас раньше времени, побегут обратно к Иерихону.

Дрого несколько мгновений смотрел туда, куда я показывал, а затем понял.

— Загнать их между нами.

— Именно.

Он усмехнулся.

— Постарайся оставить мне хоть кого-нибудь.

— Постарайся не опоздать.

На этом весь наш военный совет закончился.

Через несколько минут ворота заставы распахнулись.

Нас было двадцать один.

Никаких знамен, копий и сверкающих кольчуг. Два десятка людей в запыленных рабочих рубахах, вооруженных тем, что успели схватить по дороге к конюшне. Только щиты да мечи выдавали в нас воинов.

Георгий хотел ехать с нами, но я остановил его.

— Оставайся.

— Но я знаю дорогу.

— Ее знает он.

Я указал на спасшегося караванщика.

Тот уже сидел на свежей лошади, которую ему дали наши люди.

Георгий хотел возразить, но я покачал головой.

— Ты понадобишься Дрого. У него будут пленные.

Тогда мы еще не знали, насколько пророческими окажутся эти слова.

Мы вылетели из ворот и почти сразу пустили лошадей рысью. Спасшийся караванщик ехал впереди, показывая дорогу. Солнце уже опускалось к горизонту, и длинные тени холмов постепенно ложились поперек тракта. Ветер бил в лицо, под копытами летели камни, а за спиной оставалось облако пыли.

Никто не разговаривал.

Еще несколько минут назад эти люди таскали камень, месили раствор и спорили с сирийскими мастерами.

Теперь каждый снова знал, что делать.

На одном из поворотов караванщик резко поднял руку.

Мы остановились.

Он тяжело дышал и показывал вперед.

— Там.

За невысокой каменной грядой поднимался тонкий столб дыма.

Я спешился и последние несколько десятков шагов прошел пешком. Один из сержантов последовал за мной. Мы легли возле края гребня и осторожно выглянули вниз.

Караван нашли сразу.

Одна из повозок лежала на боку. Еще две стояли посреди дороги. Несколько мулов свободно бродили вокруг, один лежал неподвижно. Возле телег виднелись тела охранников. Чуть дальше сидела плотная группа связанных людей — мужчины и женщины, согнанные вместе под присмотром нескольких вооруженных человек.

Остальные грабили повозки.

Я начал считать.

Тридцать семь.

Может быть, тридцать восемь.

Некоторые носили обычные дорожные одежды, другие — остатки военного снаряжения. У одного был круглый щит египетского образца. На другом я заметил стеганый доспех, каких много видел совсем недавно под Аскалоном. Еще несколько человек держали длинные копья, явно не принадлежавшие простым разбойникам.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, кто перед нами.

— Фатимиды? — прошептал сержант.

Я покачал головой.

— Уже нет.

Еще несколько недель назад эти люди служили аль-Афдалу. Теперь у них не было ни знамен, ни командиров, ни армии.

Осталось только оружие.

— Дезертиры.

Сержант снова посмотрел вниз.

— Их почти сорок.

— Вижу.

— Дрого еще не подошел.

— Вижу.

Он замолчал.

Я продолжал смотреть на караван.

Связанные люди сидели практически рядом с повозками. Если разбойники заметят нас и решат уходить, они могли просто перебить пленников или увезти их с собой. Ждать Дрого означало подарить им время.

Я поднялся.

— Возвращаемся к людям.

Через несколько мгновений мы снова были возле лошадей.

Никто не задавал вопросов. Люди смотрели на меня и ждали приказа.

И именно тогда произошло нечто, смысл чего я понял лишь много лет спустя.

Я не думал о том, что сказал бы Роберт.

Не пытался вспомнить наставления Клавье.

Не ждал старшего.

Я просто посмотрел на два десятка людей, прошедших вместе со мной путь от Никеи до Аскалона, вынул меч и произнес:

— К бою.

Щиты поднялись почти одновременно.

Кто-то перекрестился.

Кто-то молча поправил поводья.

А потом мы сели в седла.

И двинулись вниз.

II. Двадцать всадников

«Число имеет значение до тех пор, пока люди по обе стороны еще верят, что число способно решить исход боя.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Мы не стали выстраиваться в правильную линию. Для этого не было ни места, ни времени. Дорога спускалась между каменистыми склонами, постепенно расширяясь возле остановившегося каравана, и я просто повел людей вниз, сначала шагом, потом рысью. Дезертиры заметили нас почти сразу. Один из них что-то крикнул, несколько человек бросили мешки и потянулись к оружию. Другие еще продолжали смотреть, словно не могли понять, что именно видят перед собой. Наверное, мы действительно представляли странное зрелище: два десятка всадников без знамен и копий, большинство без кольчуг, в грязных белых рубахах с закатанными рукавами. Скорее шайка отчаянных наемников, чем отряд франкских рыцарей.

Я поднял меч.

— За мной!

Лошади сорвались в галоп.

Расстояние исчезло почти мгновенно. Я увидел, как впереди один из египтян успел выставить копье, другой поднял щит, третий бросился прочь от повозки. Кто-то попытался закричать приказ, но его голос утонул в грохоте копыт. А потом мы врезались в них.

Как гром в сухое дерево.

Первого человека я даже не успел рассмотреть. Он появился передо мной со щитом и коротким копьем, я отвел наконечник своим щитом и ударил мечом сверху. Конь пронес меня дальше. Справа один из наших сержантов буквально смял двоих лошадью, слева другой нормандец сцепился с человеком в стеганом доспехе. Кто-то упал под копыта. Раздались крики, треск дерева и визг испуганных мулов, рвавшихся с привязи.

Дезертиры попытались собраться возле опрокинутой повозки. Их было больше, и будь у них несколько минут, чтобы построиться, наше решение могло оказаться очень глупым. Но нескольких минут мы им не дали. Первый удар расколол их надвое, а затем каждый из моих людей делал то, чему его учили последние три года: не останавливаться, не увлекаться одним противником и держаться рядом с товарищами.

Тогда я еще не понимал, насколько изменились мы сами.

Мне казалось, что я привел с собой двадцать человек.

На самом деле за мной ехали двадцать ветеранов Дорилея, Антиохии, Иерусалима и Аскалона. Люди, которые сражались с сельджукской конницей, пережили голод, штурмовали стены и уже однажды видели, как бежит армия аль-Афдала. Напротив же стояли солдаты, потерявшие своего военачальника, знамя, жалованье и, похоже, всякое желание снова умирать в настоящем бою.

И они узнали нас.

Не меня.

Не герб Нормандии — его при нас вообще не было.

Они узнали франков.

Я увидел это по их лицам.

Еще несколько мгновений они сопротивлялись. Один из них сумел стащить нашего человека с седла, двое других попытались ударить коня копьями, но сержанты уже разворачивались для второго захода. Я дернул поводья, едва не столкнулся с перепуганным мулом и снова поднял меч.

— Вместе! Не рассыпаться!

Люди услышали.

Мы развернулись почти одновременно и снова пошли вперед.

На этот раз дезертиры не выдержали.

Сначала побежал один. За ним второй. Потом сразу несколько человек бросили оружие возле повозок и устремились к холмам. Еще мгновение — и сопротивление рассыпалось окончательно. Теперь перед нами была уже не вооруженная группа, а толпа людей, каждый из которых думал только о собственном спасении.

— Не гнаться! — крикнул я.

Это оказалось самым трудным приказом.

После удачной атаки кровь кипит, а спина бегущего врага словно сама зовет за собой. Но я слишком много раз видел, чем заканчиваются такие погони. Люди остановились возле каравана, тяжело дыша и озираясь по сторонам. Несколько дезертиров остались лежать на дороге, еще двое бросили оружие и подняли руки. Остальные бежали на юг и восток.

И именно туда я смотрел.

Сержант подъехал ко мне.

— Уходят.

— Пусть.

Он удивленно повернулся.

Я улыбнулся.

— Они еще не знают, куда бегут.

Будто в ответ на мои слова из-за дальней гряды донесся звук рога.

Один протяжный сигнал.

Потом второй.

Бегущие начали останавливаться.

На вершине холма появились всадники.

Сначала несколько.

Затем десяток.

Потом еще.

Солнце блеснуло на шлемах и кольчугах. В отличие от нас, эти люди выглядели именно так, как полагалось выглядеть нормандскому отряду, выходящему в бой. В руках были копья, на плечах висели щиты, лошади шли плотной группой.

Впереди ехал Дрого.

Он не опоздал.

Он просто пришел с другой стороны.

Несколько дезертиров попытались повернуть обратно, но увидели нас. Другие бросились к склону, однако там дорога становилась слишком крутой для быстрого бегства. Один за другим они начали останавливаться.

Первым оружие бросил человек с египетским щитом.

За ним второй.

Потом третий.

Через несколько минут все было кончено.

Дрого подъехал ко мне, поднял забрало и осмотрел поле. Потом посмотрел на мою рубаху, разрезанную на плече, на людей вокруг, на разбросанное оружие и наконец на связанных пленников.

— Я же просил оставить кого-нибудь мне.

Я посмотрел на дезертиров, сидевших на земле под копьями его людей.

— Оставил.

Дрого хмыкнул.

— Очень щедро.

Только теперь, когда бой действительно закончился, я вспомнил о караванщиках.

За опрокинутой повозкой по-прежнему сидели связанные люди.

Я спешился и направился к ним.

И среди запыленных, испуганных лиц почти сразу увидел одно знакомое.

III. Дорога в Иерихон

«В юности мне казалось, что самое трудное в бою — победить. Позже я понял: гораздо труднее бывает решить, что делать после победы.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Лейла сидела среди остальных пленников возле перевернутой повозки. Руки были связаны за спиной, дорожный платок исчез, волосы растрепались, а на щеке темнела длинная полоса засохшей крови. Я остановился всего на мгновение, наверное, слишком долго глядя на нее, потому что она первой нарушила молчание.

— Если закончил смотреть, можешь меня развязать.

Только тогда я опомнился, опустился рядом на колено и перерезал веревку кинжалом.

— Ты ранена?

Лейла несколько раз потерла запястья и покачала головой.

— Не моя кровь.

Она посмотрела в сторону дороги, где лежали убитые охранники. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— Мне повезло.

Я хотел что-то сказать, но подходящих слов не нашлось. Вместо этого помог ей подняться и принялся разрезать веревки на руках сидевшего рядом старика. Вскоре к нам присоединились остальные. Через несколько минут все уцелевшие караванщики были свободны.

Теперь, когда шум боя стих, стало видно, какой ценой им досталось нападение. Из охраны выжили лишь несколько человек, двое были тяжело ранены. Одна из повозок оказалась разбита, несколько мулов исчезли, часть мешков была распорота и валялась прямо на дороге. Но большая часть груза осталась на месте. Дезертиры просто не успели его увезти.

Дрого тем временем занимался пленными. Их оказалось больше десятка. Они сидели на земле со связанными руками под охраной нескольких нормандцев. Еще недавно это были солдаты армии аль-Афдала, теперь же перед нами находились обычные разбойники. Они напали на торговый караван, убили охрану и связали людей, собираясь забрать их имущество, а возможно, и продать самих пленников. Для такого преступления и в Нормандии, и здесь существовало наказание, которое понимали без переводчика.

Дрого подошел ко мне.

— Что с ними делать?

Я посмотрел на пленных.

Никто из них не казался теперь особенно грозным. Один был совсем молод, другой сидел, опустив голову, третий что-то тихо говорил соседу. Но в нескольких шагах от них лежали люди, которых они убили меньше часа назад.

— Веди на заставу.

Дрого понял.

— Всех?

— Всех.

Он немного помолчал.

— А дальше?

Я посмотрел на него.

— Разбойникам один удел.

Больше говорить было не о чем.

Дрого кивнул и повернулся к сержантам. Его людям предстояло собрать уцелевших животных, погрузить обратно разбросанные товары, подобрать оружие и доставить все, что осталось от каравана, на заставу. Пленных связали попарно. Погибших тоже нельзя было бросать на дороге — их тела положили на освобожденную повозку, чтобы похоронить возле крепости.

Я тем временем расспрашивал выживших. После пережитого большинство хотело только одного — добраться до безопасного места. Иерихон находился ближе заставы, а там у Тарика были знакомые, склады и люди, способные позаботиться о раненых. Поэтому я решил взять десять всадников и проводить караванщиков туда, пока Дрого возвращается с обозом.

— Значит, опять разделяемся? — спросил он.

— Ненадолго.

Дрого посмотрел на меня, потом на Лейлу и почему-то усмехнулся.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

Он повернулся и заорал на людей, чтобы перестали глазеть и принимались за работу.

Лишь тогда выяснилась еще одна проблема. Большинство уцелевших животных уже распределили между ранеными, а лошади Лейлы нигде не было. Вероятно, один из беглецов успел увести ее с собой.

— Поедешь со мной, — сказал я.

Она посмотрела на моего коня, потом на меня.

— А ты?

— Тоже.

Лейла приподняла бровь.

— Очень удобно.

— До Иерихона недалеко.

— Для тебя.

Я не сразу понял, шутит она или действительно недовольна, но спорить времени не было. Я сел первым и протянул ей руку. Лейла некоторое время смотрела на нее, словно обдумывала, не лучше ли все-таки идти пешком, затем вздохнула и позволила помочь себе подняться в седло позади меня.

Первые несколько сотен шагов оказались, пожалуй, неловче всего нашего знакомства. Я прекрасно знал, как держаться в седле с мечом, копьем или щитом. Оказалось, что ехать верхом с молодой женщиной за спиной гораздо сложнее. Лейла сначала пыталась держаться за край седла, но после первого же спуска лошадь оступилась на камне, и ее руки мгновенно обхватили меня за пояс.

Я почувствовал, как она тут же попыталась отстраниться.

— Держись, — сказал я.

— Я держусь.

— Не очень хорошо.

— Тогда смотри на дорогу и езжай лучше.

Я невольно улыбнулся.

— Да, госпожа.

Она легонько ударила меня кулаком между лопаток.

Солнце уже почти скрылось за холмами, когда мы двинулись к Иерихону. Впереди ехали двое моих людей, за ними тянулись спасенные караванщики и раненые, остальные замыкали небольшой отряд. Позади оставались разбитые повозки, тела погибших и Дрого, которому предстояло закончить то, что начали мы.

Некоторое время мы ехали молча. После боя эта тишина казалась почти странной. Я чувствовал тепло рук Лейлы через тонкую рубаху и почему-то гораздо сильнее, чем несколько часов назад, сожалел, что не успел надеть кольчугу.

Наконец она заговорила:

— Ты всегда так спасаешь караваны?

— Как?

— Двадцать человек против сорока.

Я пожал плечами.

— Это был первый раз.

За моей спиной стало тихо.

Потом я услышал:

— Тогда тебе повезло.

— Почему?

Лейла чуть крепче обхватила меня, когда лошадь начала спускаться по каменистой тропе.

— Первый оказался мой.

Не знаю, что следовало ответить на такие слова.

В девятнадцать лет я уже умел штурмовать города, держать строй под стрелами, убивать человека мечом и вести людей в атаку.

Но в тот вечер выяснилось, что существуют вещи, которым ни Клавье, ни Роберт меня так и не научили.

Поэтому я просто продолжил смотреть на дорогу.

А Лейла больше ничего не сказала.

Так мы и ехали к огням Иерихона — на одном коне, среди людей, которых совсем недавно считали погибшими, пока где-то далеко позади нас Дрого собирал остатки каравана и устанавливал на этой дороге новый порядок.

Глава 37. Где твой дом

I. Прошел месяц

«В молодости мне казалось, что дом — это место, откуда человек пришел. Понадобилось пройти половину мира, чтобы понять: иногда дом находится там, куда ты еще только решаешь остаться.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

Другие части цикла

На заставу я вернулся на следующий день после полудня. Ночь мы провели в Иерихоне, где раненых приняли люди Тарика, а утром я передал караванщиков местным христианам и отправился обратно с теми же десятью всадниками. Лейла осталась в городе. Перед отъездом мы поговорили всего несколько минут, причем почти исключительно о потерянных товарах, погибших людях и следующем караване. После нашей вчерашней поездки вдвоем это показалось мне даже немного странным, но тогда я решил, что так и должно быть. В девятнадцать лет мужчина способен довольно уверенно рассуждать о войне, политике и воле Господа, оставаясь совершенно беспомощным перед куда более простыми вещами.

Первый столб я увидел примерно за полмили до заставы.

Сначала мне показалось, что Дрого выставил новый дорожный знак. Потом ветер качнул висевшее на перекладине тело, и я все понял. Еще через сотню шагов стоял второй столб. Дальше — третий. Дрого не устроил общей виселицы возле крепости. Он растянул их вдоль дороги, чтобы любой человек, приближавшийся к заставе с востока, успел хорошо рассмотреть предупреждение еще до того, как увидит наши стены. На одном из столбов сидели вороны. Они лениво поднялись при нашем приближении, сделали круг над дорогой и вернулись обратно, едва мы проехали мимо.

Надписей рядом не было. Они были не нужны. На Востоке говорили на десятках языков, но смысл виселицы понимали все.

Дрого встретил меня у ворот так, словно ничего особенного не произошло. Остатки разграбленного каравана уже стояли во дворе, уцелевших мулов отвели в загон, товары пересчитали и сложили под навесом. Погибших похоронили утром неподалеку от крепости. Из пленных не осталось никого.

— Быстро ты, — сказал я, спешиваясь.

Дрого пожал плечами.

— А чего ждать?

— Хотя бы меня.

— Зачем?

Я посмотрел в сторону дороги.

Он проследил за моим взглядом и понял.

— Они убили людей на дороге, которую нам приказали охранять.

— Знаю.

— Значит, разбойники.

— Знаю.

— А разбойникам один удел.

Спорить мне было не с чем. Я сам произнес эти слова вечером на месте нападения. Наверное, просто впервые почувствовал их настоящий вес.

Дрого некоторое время смотрел на меня, затем вдруг спросил:

— Девушку доставил?

— Доставил.

— Живая?

— Как видишь.

Он усмехнулся.

— Ее я как раз не вижу.

Я толкнул его в плечо и пошел к крепости.

На этом история с разбойниками для нас закончилась.

Для дороги — только началась.

За следующий месяц на ней больше не напали ни на один караван.

Прошел месяц.

Потом еще несколько дней.

Работа продолжалась, и крепость менялась теперь почти ежедневно. Башню подняли еще на один ярус и накрыли деревянной кровлей. На верхней площадке установили железную корзину для сигнального огня. Ворота обили полосами железа, над ними появился небольшой помост для стражи. Стены уже полностью замыкали внутренний двор, а в тех местах, где восстановить древнюю кладку оказалось невозможно, Михаил приказал сложить новую. Она отличалась от старой и цветом, и размером камней, но меня это почему-то радовало. Крепость не притворялась древней. По ее стенам легко можно было увидеть, где заканчивались люди, жившие здесь столетия назад, и начинались мы.

Казарма могла принять двадцать человек постоянно, а если постелить солому прямо на полу и потесниться — гораздо больше. Конюшню закончили почти одновременно с амбаром. Старую цистерну очистили и заново обмазали известью, а рядом наконец довели до воды колодец. В первый день, когда из него подняли полное ведро холодной прозрачной воды, половина сотни собралась вокруг, словно мы обнаружили золото. Старый Михаил попробовал воду первым, подержал ее во рту, серьезно кивнул и только после этого разрешил пить остальным.

Дрого утверждал, что за два месяца его сотня окончательно испорчена.

— Вчера Жильбер объяснял мне, почему этот камень нельзя ставить в угол.

— И?

— Он был прав.

— Ужасно.

— Именно. Еще месяц — и придется распускать людей. Они начнут требовать плату как мастера.

Но я видел, что он гордился ими не меньше моего. Воины, которые в первые дни не умели правильно замесить раствор, теперь сами поправляли новичков. Один из сержантов настолько хорошо освоил плотницкое дело, что сирийский мастер предложил ему после службы остаться работать с ним. Сержант ответил, что лучше снова пойдет на сельджуков. Потом подумал и спросил, сколько платят плотникам.

Самой надежной частью нашей жизни стали караваны Тарика. Они приходили каждые несколько дней, и после нападения купец увеличил охрану, хотя необходимость в этом постепенно исчезала. Слух о виселицах распространился по округе быстрее любого гонца. Пастухи снова начали пользоваться дорогой, небольшие торговцы присоединялись к крупным обозам, а возле источника почти каждый вечер останавливались путники. То, ради чего Роберт приказал построить заставу, происходило прямо у нас на глазах: дорога оживала.

Вместе с караванами продолжала приезжать Лейла.

Не всегда. Иногда обоз приводил один из приказчиков Тарика, иногда его старший сын, чье имя я так и не научился правильно произносить. Но если на башне замечали знакомую фигуру впереди колонны, я почему-то почти всегда оказывался возле ворот раньше, чем караван успевал подняться к крепости.

Поначалу я объяснял это необходимостью проверять грузы.

Потом тем, что Лейла привозила письма от Тарика.

Затем тем, что она лучше приказчиков знала, какие материалы нам нужны.

Все эти объяснения были совершенно разумными.

И совершенно лживыми.

Я ждал ее.

Это понимал Дрого. Это понимал Георгий. Это, судя по его неизменной улыбке, понимал даже старый Михаил. Вероятно, последним человеком в крепости, который понял происходящее, был я сам.

Лейла тоже изменилась. Вернее, изменилось мое отношение к ней. Я уже не видел в ней только дочь Тарика, которой отец доверяет караваны. Я узнал, что она великолепно считает, немного читает по-гречески, знает арабский и сирийский, разбирается в ценах на зерно лучше любого нашего интенданта и способна полчаса торговаться из-за стоимости одного мула, а потом без раздумий отдать бедной семье мешок муки. Она могла быть веселой, язвительной, невероятно упрямой и совершенно не умела признавать, что ошиблась.

Последнее особенно раздражало.

Главным образом потому, что ошибалась она редко.

Однажды мы почти целый вечер спорили из-за навеса над зерновым складом. Я считал, что его достаточно вынести на локоть от стены. Лейла требовала два.

— Зачем?

— Солнце.

— Зерно лежит внутри.

— Стена нагревается.

— Она каменная.

— Именно поэтому нагревается.

— Лейла, мы уже построили половину крыши.

— Значит, половину придется переделать.

Я посмотрел на Дрого, надеясь найти поддержку.

Он поднял обе руки.

— Меня здесь нет.

Навес переделали.

Через неделю я признал, что она была права.

— Что ты сказал? — спросила Лейла.

— Ничего.

— Нет, повтори.

— Я сказал, что так действительно лучше.

Она улыбнулась с таким удовлетворением, что мне немедленно захотелось разобрать навес обратно.

Иногда она оставалась на заставе до следующего утра. Тогда после ужина мы поднимались на башню, где ветер немного спасал от дневной жары, и разговаривали обо всем, что не имело отношения к строительству. Я рассказывал ей о Нормандии — о дождях, зеленых полях, холодном море и монастыре, в котором вырос. Она рассказывала о Дамаске, караванах своего отца, детстве среди бесконечных братьев и сестер и о том, как впервые поехала с торговцами, когда была еще ребенком. Иногда мы спорили о вещах, в которых ни один из нас ничего не понимал. Иногда просто молчали.

Мне нравилось это молчание.

Наверное, именно тогда все и произошло.

Не в тот вечер, когда я нашел ее связанной возле разграбленного каравана. Не на дороге в Иерихон, когда она сидела позади меня на лошади. И уж точно не в нашу первую встречу у ворот крепости.

Чувство пришло незаметно, между мешками зерна, строительными лесами, счетными табличками и бесконечными караванами.

Я убеждал себя, что жду извести.

Потом — железа.

Потом — писем Тарика.

Лишь много позже признался самому себе, что ни известь, ни железо не заставляют человека по пять раз за утро подниматься на башню и смотреть на дорогу.

И вот однажды утром часовой наверху действительно увидел всадников.

Только на этот раз это был не караван.

— Из Иерусалима!

Я поднялся на стену и прикрыл глаза ладонью от солнца. По дороге двигался небольшой конный отряд. Впереди развевались два знамени.

Одно я узнал сразу.

Нормандские львы.

Второе принадлежало человеку, которому теперь служила эта земля.

Рядом со мной появился Дрого.

Он несколько мгновений смотрел на приближавшуюся процессию, потом тихо выругался.

— Что?

— Роберт.

Я кивнул.

— Вижу.

— И Готфрид.

— Тоже вижу.

Дрого посмотрел на двор, где валялись инструменты, стояли недоделанные козлы, сушились рубахи, а двое наших людей как раз пытались поймать вырвавшуюся из загона козу.

Потом снова посмотрел на знамена.

— Ансель…

— Что?

— Кажется, пора сделать вид, что мы все это время работали.

II. Крепость

«Есть особенное удовольствие в том, чтобы показать человеку выполненную работу. Особенно если два месяца назад этот человек оставил тебя посреди груды камней и приказал построить крепость.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К тому времени, когда всадники поднялись к заставе, двор удалось привести хотя бы в относительный порядок. Инструменты исчезли под навесами, козу поймали, людей Дрого построил возле ворот, а я успел сменить пропыленную рубаху на чистую и надеть пояс с мечом. Впрочем, вся наша спешка оказалась напрасной: Роберт едва ли обратил внимание на то, насколько ровно стояли люди. Едва въехав во двор, он остановил коня и несколько секунд просто смотрел вокруг.

Я хорошо помнил, каким он видел это место в последний раз — на карте в Иерусалиме. Самих развалин герцог прежде не посещал. Тарик описывал ему полуразрушенную башню, заваленный источник и остатки стен, но одно дело слушать рассказ купца и совсем другое — увидеть небольшую крепость, уже поднявшуюся над дорогой.

Роберт медленно улыбнулся.

— А я был уверен, что вы потратите половину денег на вино.

Дрого поклонился.

— Потратили, господин.

Герцог посмотрел на него.

— Тогда почему крепость все-таки стоит?

— Тарик давал вино в долг.

Позади раздался знакомый хохот.

— Вот поэтому я и соскучился по вам.

Хакон спрыгнул с коня и прежде всего обнял Дрого, затем подошел ко мне и хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах.

— Живой.

— Как видишь.

— И крепость не развалилась.

— Пока нет.

— Значит, без меня вы все-таки способны существовать.

— С трудом.

Только после этого я смог как следует рассмотреть остальных гостей. Вместе с Робертом и Хаконом прибыл Тарик, окруженный несколькими своими людьми, а рядом с герцогом ехал Готфрид Бульонский. Правитель Иерусалима был одет гораздо проще, чем я ожидал: кольчуга, светлый плащ, меч у пояса. Никакой короны, никакой особенной роскоши. Впрочем, после совета в Иерусалиме это уже не удивляло. Человек, отказавшийся называться королем в городе, где Христос носил терновый венец, едва ли нуждался в золоте, чтобы напоминать окружающим о своей власти.

Мы приветствовали его, и Готфрид почти сразу оглядел стены.

— Покажете?

Роберт усмехнулся.

— Видишь, Ансель? Даже не накормил людей, а уже требует отчет.

— Сначала крепость, — ответил Готфрид. — Потом еда.

— Поэтому ты никогда не станешь хорошим нормандцем.

Осмотр занял почти два часа. Я шел впереди вместе с Дрого и объяснял, что именно было сделано. Начали с ворот. Новые дубовые створки усилили железными полосами, над проходом устроили деревянную площадку для стражи, а внутри оставили место, где в случае опасности можно было дополнительно подпереть ворота тяжелой балкой. Готфрид несколько раз останавливался, проверял толщину кладки и задавал такие вопросы, что довольно быстро стало ясно: он приехал не из вежливости.

Потом мы поднялись на башню. Отсюда дорога была видна на много миль в обе стороны. На востоке земля постепенно спускалась к долине Иордана, на западе уходила к Иерусалиму. В ясную погоду с верхней площадки можно было заметить караван задолго до того, как он приблизится к заставе.

Готфрид подошел к железной корзине.

— Сигнальный огонь?

— Да, господин.

— Проверяли?

Дрого кивнул.

— Несколько раз.

— Из Иерусалима видно?

— Нет. Но ближайший разъезд увидит. Если поставить еще один пост западнее, сигнал можно передать дальше.

Готфрид посмотрел на Роберта.

— Потом.

Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы я понял: он уже думает не о нашей крепости, а о целой цепи подобных постов.

С башни мы спустились в казарму. Там стояли деревянные нары в два яруса, вдоль стены висели полки для оружия, а в дальнем углу находилась небольшая печь. Двадцать человек могли жить здесь вполне сносно. Если требовалось принять сотню, остальные размещались бы во дворе, хозяйственных помещениях и палатках.

— Сколько людей удержит крепость? — спросил Готфрид.

— Постоянный гарнизон — двадцать. При необходимости можно разместить сотню.

— Запасов?

Я посмотрел на Дрого.

Тот ответил без раздумий:

— Для двадцати — больше месяца. Если заранее заполнить амбар, значительно дольше. Для сотни запасов хватит на несколько недель.

— Лошади?

— Двадцать постоянно. До сотни на несколько дней, если часть держать во дворе.

Готфрид кивнул.

Но больше всего его заинтересовала вода.

Мы показали восстановленный источник у подножия холма, затем вернулись во двор и спустились к старой цистерне. Михаил уже ждал нас там и с таким видом демонстрировал свою работу, словно именно он собирался передать крепость правителю Иерусалима. В каком-то смысле он имел на это больше прав, чем мы.

Готфрид провел рукой по новой известковой обмазке.

— Сколько?

Михаил ответил по-арабски. Георгий перевел.

— Если заполнить полностью — достаточно для гарнизона и животных даже в сухой сезон. Кроме того, есть колодец.

Готфрид поднял голову.

— Колодец?

Я повел его в дальнюю часть двора.

Там стоял простой деревянный ворот. Один из людей опустил ведро, некоторое время разматывая веревку, затем снизу донесся негромкий плеск. Ведро подняли наполненным почти до краев.

Готфрид взял ковш, попробовал воду и передал его Роберту.

Тот сделал глоток.

— Могли хотя бы вино найти.

Хакон немедленно вмешался:

— Я говорил то же самое про Константинополь.

— Ты говорил это про каждый город от Диррахия до Иерусалима.

— И ни разу не ошибся.

Даже Готфрид улыбнулся.

Когда мы снова поднялись наверх, солнце уже клонилось к западу. На дороге внизу двигался караван — небольшой, всего несколько повозок и десяток мулов. Теперь он шел без спешки. Люди знали, что до ночи успеют добраться до заставы и смогут остановиться у источника.

Готфрид долго смотрел на него с башни.

— Много проходит?

— Теперь почти каждый день, — ответил я. — Иногда по два.

— Нападения?

Мы с Дрого переглянулись.

— Было одно.

Роберт уже слышал эту историю. Судя по тому, как дернулся уголок его рта, он также знал, чем она закончилась.

Готфрид посмотрел вдоль дороги. Отсюда один из столбов был едва различим.

— И после?

— Ни одного.

Он ничего не сказал.

Наверное, и не требовалось.

Мы спустились во двор, где люди уже начинали готовиться к вечеру. Именно там произошла вещь, которая почему-то запомнилась мне не хуже многих сражений.

Роберт подозвал Дрого и меня.

— Ну что, господа строители.

Он оглядел стены.

— Кажется, мое поручение выполнено.

Дрого улыбнулся.

— Мы тоже так думаем.

— Поэтому можете перестать портить камень и снова стать солдатами.

Затем герцог повернулся к Готфриду.

Никаких грамот у нас тогда не было. Никаких писцов, печатей и длинных речей. Возможно, позднее все это оформили как полагается, но я этого уже не видел.

Роберт просто положил ладонь на стену.

— Люди мои. Камень ваш.

Готфрид посмотрел на него.

— Земля Божья.

Роберт усмехнулся.

— Вот поэтому я и сказал — ваша.

Они пожали друг другу руки.

Вот так крепость, которую мы два месяца вытаскивали из земли собственными руками, перестала быть нормандской заставой и стала заставой Иерусалима.

Я неожиданно почувствовал странную гордость. Не ту, что испытывал после боя. Там радость всегда смешивалась с усталостью, кровью и воспоминаниями о тех, кто не вернулся. Здесь было иначе. Передо мной стояло нечто, чего два месяца назад просто не существовало.

Мы не захватили это место.

Мы его построили.

— Хорошая крепость, — наконец произнес Готфрид.

Всего два слова.

Дрого наклонился ко мне.

— Два месяца таскали камни ради этого.

— Тебе мало?

Он посмотрел на башню, стены, ворота и проходивший внизу караван.

— Нет.

Немного подумав, добавил:

— Вполне достаточно.

К вечеру во дворе начали ставить длинные столы.

Официальная часть закончилась.

И, как вскоре выяснилось, именно за этими столами Роберт собирался сообщить нам куда более важную новость.

III. Выполненные обеты

«Мы столько лет говорили о дороге в Иерусалим, что почти забыли: у всякой дороги есть и обратный путь.» — Из воспоминаний Анселя де Нантеса.

К закату двор крепости изменился еще раз. У стены поставили несколько длинных столов, которые днем служили мастерам верстаками, притащили скамьи, бочки и все, что хотя бы отдаленно могло заменить стулья. Тарик, словно заранее знал, чем закончится осмотр, привез достаточно еды для небольшой армии: хлеб, сыр, оливки, финики, несколько кувшинов вина и две туши баранов, которые уже жарились над углями. Откуда-то появилась свирель, потом небольшой барабан, и вскоре крепость, еще утром готовившаяся к приезду правителя Иерусалима, больше напоминала большую деревенскую свадьбу. За одними столами сидели нормандцы, за другими люди Готфрида, между ними устроились сирийские мастера, караванщики Тарика и несколько местных жителей, успевших присоединиться к празднику. Старый Михаил впервые на моей памяти позволил себе выпить больше одного кубка и теперь доказывал одному из наших сержантов, что башня простоит двести лет, если франки не решат что-нибудь в ней «улучшить».

Лейла приехала вместе с отцом и теперь сидела через несколько человек от меня. За последний месяц я видел ее столько раз, что уже перестал считать наши встречи, но именно в тот вечер почему-то постоянно ловил себя на том, что смотрю в ее сторону. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась. Иногда делала вид, что вообще меня не заметила. Однажды, когда я слишком долго слушал рассказ Хакона и совершенно забыл про лежавший передо мной кусок мяса, она молча протянула руку через стол, забрала его себе и начала есть. Я возмущенно посмотрел на нее.

— Это было мое.

— Было.

— Я собирался его съесть.

— Ты собирался слушать Хакона.

Варяг немедленно вмешался:

— Девушка права. Мои истории стоят гораздо дороже баранины.

— Тогда отдай ему свою, — сказал я.

Хакон мгновенно придвинул тарелку к себе.

— Я же не говорил, что настолько дороже.

Лейла рассмеялась, а я решил, что когда-нибудь обязательно одержу над ней хотя бы одну победу в споре. Как показала дальнейшая жизнь, это намерение оказалось значительно более трудным, чем взятие Иерусалима.

Праздник продолжался уже больше часа, когда Роберт поднялся из-за стола. Сначала этого почти никто не заметил. Герцог постучал кубком по доске, потом еще раз, и постепенно разговоры начали стихать. Хакон последним закончил рассказывать что-то человеку Готфрида и повернулся к своему господину.

Роберт некоторое время молча смотрел на собравшихся.

Перед ним сидели уже совсем не те люди, которые три года назад вышли из Нормандии. Многие остались лежать на дорогах Европы и Азии. Кого-то мы похоронили под Никеей, кого-то у Дорилея, кого-то возле стен Антиохии. Другие не пережили голод, болезни или штурм Иерусалима. Даже среди тех, кто сидел сейчас во дворе, трудно было найти человека без шрама.

Роберт поднял кубок.

— Ну что, господа…

Он усмехнулся.

— Мы дошли.

Несколько человек засмеялись. Кто-то сразу поднял кубок в ответ.

— Когда мы уходили из Нормандии, — продолжил герцог, — каждый из нас дал обет. Добраться до Гроба Господня. Освободить Иерусалим. Поклониться святыням.

Он оглянулся на Готфрида.

— И, как выяснилось, по дороге еще приходится строить крепости.

Дрого громко произнес:

— Об этом в обете ничего не было!

По двору прокатился смех.

Роберт указал на него кубком.

— Именно поэтому тебе за это не простят грехи.

Смеялись уже все.

Но затем лицо герцога стало серьезнее.

— Наши обеты выполнены.

Эти три слова изменили вечер.

Я почувствовал это почти физически. Люди перестали улыбаться. Кто-то опустил кубок. Даже музыканты возле стены замолчали, хотя никто не просил их об этом.

Роберт продолжил:

— Мы сделали то, ради чего покинули свои дома. Иерусалим взят. Армия Египта разбита. Дороги вокруг города постепенно становятся безопаснее. Теперь здесь есть правитель, есть войско и, как вы сами видите, появляются крепости.

Он положил ладонь на стол.

— Значит, пришло время подумать о возвращении.

Я почему-то сразу посмотрел на Лейлу.

Она больше не улыбалась.

Роберт тем временем говорил дальше. Он не собирался уходить завтра или даже через неделю. Нужно было собрать людей, подготовить обоз, договориться о дороге и кораблях, решить десятки вопросов. Но решение было принято: Роберт Куртгёз возвращался в Нормандию.

И вместе с ним могли вернуться его люди.

— Никого я здесь не оставлю против воли, — сказал герцог. — Кто вышел со мной из Нормандии и хочет вернуться домой, вернется со мной. Вы исполнили свой долг перед Богом. Больше я от вас ничего требовать не вправе.

Несколько человек кивнули.

Наверное, многие уже представляли зеленые поля, дома, жен, детей и родителей, которых не видели три года.

Но Роберт еще не закончил.

— Есть другое.

Он посмотрел на Готфрида.

Тот едва заметно кивнул.

— Иерусалим взяли быстрее, чем успели построить государство, способное его удержать. Земли здесь много. Людей мало. А людей, умеющих держать меч, еще меньше.

Теперь я понял, зачем Готфрид присутствовал при этом разговоре.

— Поэтому тот, кто пожелает остаться, — продолжил Роберт, — сможет перейти на службу Иерусалиму. Я говорил об этом с Готфридом. Воинам понадобится жалование. Сержантам — служба. Тем из рыцарей, кто решит связать свою судьбу с этой землей, можно будет подобрать наделы.

По столам прошел негромкий гул.

Это уже было не возвращение домой.

Это был выбор.

Роберт поднял руку, заставляя людей снова замолчать.

— Я никого не уговариваю. И не стану спрашивать сегодня. Подумайте. У вас будет время.

Он немного улыбнулся.

— Только не слишком долго. Я не собираюсь зимовать здесь из-за того, что кто-то из вас не способен решить, в какую сторону ему ехать.

Снова раздался смех, но на этот раз значительно тише.

Роберт поднял кубок.

— За тех, кто дошел.

Все встали.

— За тех, кто не дошел, — добавил Дрого.

На несколько мгновений стало совершенно тихо.

Мы выпили стоя.

После этого музыка постепенно вернулась, снова появились разговоры, кто-то потребовал еще вина, и со стороны могло показаться, что ничего не произошло. Но праздник уже был другим. Люди собирались небольшими группами и разговаривали вполголоса. Я слышал знакомые названия: Руан, Кан, Байё, Сена, Ла-Манш. Один человек говорил, что его сыну теперь должно быть семь. Другой пытался вспомнить, сколько земли осталось у брата. Кто-то уже спрашивал людей Готфрида, где именно раздают наделы и сколько воинов придется выставлять с такого владения.

Я молчал.