Записки политического хулигана

Глава 1. 1983

Предисловие

Много-много раз я слышал от друзей, приятелей, знакомых (в том числе значительном литературном ранге), и естественно от товарищей:

- Ринат, бросай ты эти фантазюшки. Гробишь ведь на них и время и талант. Займись, наконец нормальной прозой! Ведь у тебя такие замечательные рассказы, именно в реализме…

До последнего времени на такие сентенции я просто улыбался, ибо фантастических задумок у меня до сих пор – десятка жизней не хватит написать. Но все изменили слова товарища Огнелисы, которая слушая каждый день мои воспоминания, буквально усадила писать. Да, черт побери, мемуары.

Никогда бы не подумал раньше, что доберусь до мемуаров, мдээ… Но вот уже готовы первые главы, и думаю до конца года набежит таких глав штук пятьдесят, а то и поболее.

На серьезных литературных порталах пока это выкладывать не буду – я сам себя отношу к авторам серьезной руки, которые не строчат проду по пятнадцать-тридцать кило каждый день и без нормальной проверки выкладывают это на всеобщее обозрение. Но на собственной страничке ВКонтактике, на суд зачастую очевидцев событий – а почему бы и нет? Так что буду благодарен любой ловле блох и выискиванию слонов, любой правке, – корректорской, редакторской, исторической, логической, лингвистической, стилистической.

А пока – первая глава…

Записки политического хулигана

Глава 1

1983

Так, с чего бы начать, дорогой читатель? Да, наверное, с самого начала…

Одно из первых, самых отчетливых моих детских воспоминаний – это смерть майора воздушно-десантных войск СССР. Да уж, так получилось, что когда мне было примерно шесть лет, мне пришлось стать невольным свидетелем, как умер здоровенный, могучий человек. Скончался в агонии, от пулевых ранений. В него разрядили полную обойму из пистолета Макарова, в упор.

Было обычное дежурство. Конечно, не у меня. Я был еще даже не школьником, а ходил в детский сад, в подготовительную группу, чем очень гордился. Так вот, оба родителя мои – врачи. Мать терапевт в железнодорожной больнице, а отец рентгенолог в госпитале.

Тогда, в годы еще развитого социализма, а если точно – то в 1983-84-85 годах – все работало как часы. Врачи дежурили в больницах по графику, и если графики у обоих родителей совпадали – то вставал вопрос: куда девать ребенка? Родственников в Костроме у нас не было. Особо серьезных знакомых – тоже. И поэтому зачастую родители брали детей с собой на работу. Это было широко распространено.

О, боже мой, как я любил, когда приходила долгожданная пора ночевки у отца! Город за бетонным забором постепенно затихал, спускалась долгожданная летняя прохлада после жаркого дня, врачи-офицеры уезжали по домам, по семьям. И только мы с отцом оставались за главных в госпитале.

Естественно там были и солдаты. Обычные срочники, числом до полуроты. У них в казарме всегда остро пахло ядреными мужскими запахами, и мне совершенно не нравились – ни этот запах, ни действия, смысла которых я не понимал: построения, разводы, отбой…

Но зато после развода, но перед отбоем – мы шли в оружейную. Проверять, так сказать, боеготовность медицинского щита страны. В коридорах полуголые по пояс солдаты мыли полы, носились с простынями, слышался гогот «больных» десантников, которых стращали тем, что еще чуть-чуть, и их внепланово запишут в очередь на стоматологию, кого-то искали, что-то не находили…

А мы с отцом ломали печать, открывали железно-решетчатую дверь и оказывались в оружейке. Там было множество каких-то сундуков и цинков, то есть круглых, квадратных и прямоугольных железных зеленых ящиков, уложенных стопками, стоящих рядами. Шкафы, шкафчики… но самым желанным был шкафендр (иначе не сказать), где хранились пистолеты. Открывалась дверь шкафа. Открывался мой рот. И в деревянных подставках-выемках, много-много-много – масляным воронением мне улыбалось чудо. Я, не дыша, брал за рукоять и с трудом вытаскивал из выемки тяжеленный пистолет, чуть ли не в половину меня размером, с дополнительной пустой обоймой, рассматривал все это совершенство, пытался хоть что-то сделать с ним.

- Клац-клац, - это отец, взяв другой пистолет, спокойным движением передергивал затвор, даже не напрягаясь.

Мне же с чудовищным усилием удавалось только снять оружие с предохранителя. Передернуть затвор силенок не было, но я старательно жал на спусковой крючок, зная без сомнения, что рано или поздно у меня получится.

Отец улыбался, глядя на все эти мои усилия, потом протягивал свой ствол, со взведенным бойком, я мягко нажимал на скобу и…

- Щелк! – в тишине это звучало не хуже настоящего выстрела!

Нет, слово «щелк» слишком плохо передает тот звук, который даже сейчас я спокойно могу воспроизвести в памяти до мелочей…

Так вот, в ту ночь все шло как обычно. Все по привычной, обкатанной годами схеме. Построение в казарме, раздача поручений, люминесцентный свет погасал в помещениях, через которые мы проходили… Потом мы как обычно сходили на охоту за «сусликами».

Дело в том, что это был «десантный» госпиталь. Естественно, лечились там обычно десантники. Основной контингент – это сломанные руки, ребра, ноги, носы, немножко пневмоний, сыпи всех оттенков и размеров, зубы и прочие прелести армейской жизни.

При этом основная часть срочников из десантной дивизии в то время базировалась в военном лагере, который располагался аккурат между Костромой и Ярославлем. Сорок километров до одного города, и столько же – до другого. Места эти были тихие. Население малочисленно… И вот туда запихивают несколько тысяч здоровых молодых людей в самом расцвете сил.

Я просто представляю, как это невыносимо трудно – провести не то чтобы год, а даже несколько месяцев в кампании парней. Все мысли которых порой довольно далеки от монашеского образа жизни. Но, товарищи мои – сорок километров до ближайшей дискотеки! Даже со скоростью лучших спринтеров планеты бежать надо больше часа, не сбавляя темпа.

Звери этих мест сторонились. Конечно, скорее всего - от постоянной пальбы и рева десантных машин. Но чем черт не шутит. Ведь десантники и в самом деле – народ здоровый. Медведицу поймают голыми руками…

Офицеры и фельдшера в лесном лагере прекрасно понимали состояние своих подопечных. Поэтому в костромской госпиталь довольно часто приезжали бойцы с совершенно безумными диагнозами. Некоторые фельдшера совершенно не стеснялись и честно писали, просто и незамысловато: «Acutus spermotoxicosis». Но многие все-таки старались сохранить приличия. Поэтому высказывали подозрения и ставили предварительные диагнозы типа: «неимоверная усталость», «осклизнение главной жилы организма», «нападение клеща», «клинический дристоз», а также «геммороидальный пульминоцистит».

Советская медицина в те времена была просто на неимоверной высоте. Всех этих десантников со страшными диагнозами принимали в госпиталь. Оформляли две недели больничного режима со столом питания номер 15… Назначали лечение.

В то время советская медицинская наука разработала несколько препаратов, которые в случае с десантниками ставили человека на ноги буквально за сутки. Эти желтые круглые драже из бутылочек с названиями «Ревит», «Ундевит» или «Гексавит» выдавали утром и вечером. Два, максимум три приема этих удивительных лекарств – и буквально за считанные часы десантник из смертельно больного превращался в абсолютно здорового мужчину! Так как выздоровление десантников происходило воистину молниеносно, то многие из них, излечившись - использовали госпиталь как возможность уйти в самоволку.

Примерно в девять-десять вечера дежурный офицер госпиталя устраивал охоту на самовольщиков. Правила все примерно знали. Офицер не слишком злобствовал, уделяя охоте минут десять-пятнадцать, не более. Десантники же шли по одному, а не ломились кучей – иначе сусликами становилась вся команда…

Территория госпиталя была обнесена железобетонным четырехметровым забором (ну а вдруг нападение панцирной конницы противника?) и сверху колючая проволока. По низу, впрочем, тоже. Но в одном месте забор был низенький, метра два всего, а колючка отсутствовала совсем. Это была уловка начальства. Человек, когда его зовет инстинкт размножения – соображает по сути плохо. В обычных условиях десанты естественно бы штурмовали забор в любом месте. Но здесь то – надо предстать перед дамами сердца при полном параде, а не в побелке, в порванных штанах и с изодранной рожей. Поэтому голубые береты перли на этот низенький забор, перепрыгивая его с места, без разбега, и даже не касаясь руками. Снаружи их и ждал дежурный офицер, прерывая полет десантуры простым криком:

- Стоять!

Потом следовал приказ:

- Смирно!

Десантник замирал, вытянувшись во весь фрунт, и взглядом загнанного оленя пожирал пространство перед собой. Офицер подходил, спрашивал фамилию, диагноз, делал внушение. И отходил подальше, зачастую вообще исчезая с поля зрения.

Десантники, столпившиеся с той, внутренней стороны забора - некоторое время соблюдали режим молчания, а потом прыгал следующий...

И снова:

- Стоять! Смирно!

Так в траве около забора появлялись увешанные всевозможными сверкающими значками воины, вытянувшиеся в струнку, с лихими беретами набекрень, с начищенными бляхами ремней, и лицами, исполненными тоски и страдания.

Обычно дежурный офицер набирал трех-четырех сусликов, и они… оставались там, стоять в траве… на всю ночь. Вытянувшись по стойке смирно. На всю летнюю, долгую, жаркую ночь.Сильные, терпеливые, надежные, безупречные бойцы великой и непобедимой армии. В то время как остальные, поняв, что дежурный офицер удовлетворен и удалился спать – уже спокойно перепрыгивали через забор и, ободряя товарищей, чтобы они держались, как подобает советскому десанту – удалялись, твари… на поиски ночных развлечений.

В тот вечер, завершив все дела, отец постелил мне тоненький матрац прямо на жесткий рентгеновский стол, накрыл шинелью… Я почти мгновенно провалился в сон, наполненный прекрасными запахами машинного масла и железа. Но почему-то, не знаю через сколько – я проснулся. Наверно, из-за того, что снаружи принеслись какие-то странные звуки. Как будто тревогу кто-то поднял.

Конечно, не ревели сирены. Но в коридорах было полно света. Слышались разговоры, стучали сапоги. Заинтересованный, я поспешил на улицу.

Отца нигде не было – но это не впервой. Дежурный офицер довольно часто выезжает на вызовы сам, важно сидя справа от водителя в медицинском УАЗике - буханке. В грузовом отсеке автомобиля обычно сидели еще два-три солдата. Их брали чтобы таскать на носилках очередного повредившего себе ногу-руку-голову десантника. Все-таки дивизия – это огромное количество молодых людей, которые постоянно попадали в самые нелепейшие ситуации.

Я прекрасно понимал, что отец сейчас на вызове. Но вот что творилось вокруг - было не совсем понятно. Распахнулись двери гаража – из них с ревом выехал сначала шестьдесят шестой ГАЗон с красными крестами по бокам и на кабине, потом сразу два ЗИЛа с такой же раскраской. Такое было вообще впервые.

С каким-то треском загорались огни в помещениях. Невероятно слепящий, почти солнечный свет ударил из окна первого этажа. Там располагалась операционная. Два солдатика, мелко перебирая ногами, волокли голубой баллон на колесиках. Их уже ждал еще десяток сослуживцев, чтобы затащить запас кислорода в боковую дверь. Больные десантники высыпали из своих отделений, даже из инфекционного, огороженного от всех плюгавым заборчиком. Все были невероятно напряжены, такое ощущение, что воздух пропитался электричеством. Все чего-то ждали.

Меня заметили. Солдат, который был ко мне приставлен (совершенно не помню его имени) – взял меня за руку, но повел почему то не в рентген-кабинет, а наоборот, ближе к КПП. У меня создалось впечатление, что он вообще не очень осознает что делает. Я то был тверд и спокоен, как и полагается сыну советского офицера. А вокруг все мельтешили с какой-то невероятной силой. Но бесшумно, как муравьи в муравейнике.

Вот, натужно ревя, вернулся первый ЗИЛок. Из кабины выпрыгнул капитан. Это был наш хирург. Потом заехал ГАЗ-66, из него выгрузился майор-реаниматор. Машины подъезжали еще и еще. Врачи, в форме, перетянутые ремнями и портупеями – скапливались у широкого прохода в операционную.

Приехал и начальник части.

Напряжение переросло в такое явно ощутимое чувство, что казалось – ткни пальцем воздух – и он взорвется…

И вот, наконец, в широко распахнутые ворота КПП въезжает наш дежурный УАЗик. Как-то странно вываливается отец. Почему-то сзади, не с обычного места у шофера, и даже не из боковой дверцы. За ним, напряженные до потери дыхания, с превеликими осторожностями – четыре бойца вытаскивают носилки. Ставят их на землю.

И… носилки остаются около машины. Солдаты исчезают. Отец, словно хромая - идет к остальным врачам. Что-то говорит, объясняет, достает сигарету. Точнее, все достают сигареты. Закуривают. Спокойно, без резких движений, но гримасничая лицами. Спички вспыхивают, совершают сложные траектории. Гаснут и летят на плац.

Это было уже за гранью понимания. Вытащив руку из потной ладони солдата, я пошел к носилкам. Там ведь кто-то лежал! И ему было плохо. Настолько плохо, что он не мог пошевелиться. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, я смотрел в лицо человеку, который явно был без сознания. Он был огромен, просто какая-то гора мышц на маленьких для него носилках. Китель был разрезан и висел тряпками по бокам. Крови не было. Зато был какой-то странный звук, как будто методично рвалась тряпка. Тррр-тррр-тррр. Приглядевшись, я понял, что это звук дыхания – спина человека неровно и мелко вздымалась, как будто он пытался, но не мог вздохнуть полной грудью.

Да, совершенно забыл сказать. В отличии от большинства больных, этого майора (звание офицера я узнал позднее) – привезли лежащим на животе. Как я уже и сказал, форма на нем была разрезана, спина была совершенно голой. Что меня поразило до глубины души – ему на спину кто-то накидал красных цветов. Это было настолько необычно и неуместно, что я шагнул еще ближе.

Что это? Гвоздики? Нет, все-таки розы. Но какие странные. Лепестки такие толстые. С прожилками, и еще все в точках. Огромное количество каких-то маленьких белых точек на мясистых, почти бордовых лепестках.

Я протянул руку и коснулся одного из цветков. Он был влажный, и неожиданно теплый. Как свежее мясо. И тут, не смотря на свой малый возраст, я понял, что это не цветы.

Это были никакие, нахрен, не цветы!

Вот здесь я не очень помню… Кто-то заметил маленького мальчика у агонизирующего человека, и поспешно отвел меня к столпившимся курящим врачам. Мое потрясение было настолько велико, что я спокойно запоминал такие мелочи, которые и сейчас легко могу вызвать в памяти, через сорок лет, как будто это было вчера.

Тогда я не очень понимал слова, которые говорились, но легко вызывал их в памяти по мере взросления и расшифровывал, восстанавливая трагедию.

Привезенный мужик тоже, как и отец, был на дежурстве. Может быть тоже ловил и ставил сусликов в траву… Может быть его тоже ждал сын, тихонечко сопя под шинелью в дежурке. Как он узнал, что его жена оказалась в том ресторане с тем милиционером? Может, доложил кто-то из десантов, вернувшись с самоволки.

Майор твердой рукой сломал печать оружейки, открыл шкафендр, выбрал первый попавшийся пистолет. Зарядил его, четко и твердо щелкая патронами в магазин.

Самовольно покинул расположение своей части, и через полчаса вошел в ресторан, сразу направившись к столику. Милиционер (кстати, тоже майор) – каким-то образом оказался в форме, и при оружии.

Они выхватили пистолеты одновременно. Оба огромные, здоровенные, богатыри. Даже не пошатнувшись, без единого слова и даже вскриков, с двух метров - всадили друг в друга по полной обойме.

Майор-милиционер, кстати, тоже умер. В эту же ночь. Только в мвдэшной больнице.

Отец привез в госпиталь по сути труп. Уж кто-кто, а врач, который два года пробыл в Афганистане в самом пекле – прекрасно знал, кому жить, а кто не протянет и до восхода солнца.

- Это агония просто, - говорил чей-то тихий голос. – Печень, оба легких, пневмоторакс скоро полный,сердце задето, пульс не прощупывается, непонятно как дышит еще.

Я этих слов тогда не понимал, и обратился к врачам, искренне желая помочь лежащему на носилках человеку:

- Мы его лечить то будем?

Кто-то невесело засмеялся, а молодой хирург, прикурив сигарету от сигареты, ответил мне совершенно по-взрослому:

- Мы трупы, брат, не лечим. Нет таких способностей. А кто попробует – тот под суд и пойдет. Тут тебе не война, ничего списывать не будут.

Госпиталь затихал. Больные десантники вернулись в палаты. Приписанные к госпиталю солдаты ушли в казарменное помещение. Прожектора потухли. Одно за другим гасли окна. Погасла и операционная.

Мы все также стояли. Маленький мальчик и куча врачей, каждый из которых повидал такое, что восемь пуль из Макарова навылет им казались не такой уж значительной вещью. Но никто так и не подошел к потихоньку задыхающемуся майору. Теперь его дыхание угасало с каждой секундой, пока не пропало совсем. Грузовики заехали в боксы. Наступила полная темнота, лишь иногда прорежаемая редкими лампочками.

Подошли несколько солдат, им что-то сказали, и они поставили носилки с майором на раму с колесиками. И уже без особого пиетета, как-то даже обидно небрежно – поволокли все это в другую сторону от входа в операционную.

- Вот сука, - сказал тогда молодой хирург, лейтенантик. И выбросил горящую сигарету вслед удаляющимся носилкам.

Мне было тогда непонятно, почему он ругает таким обидным словом убитого майора. Остальные врачи точно также побросали сигареты (ох, завтра кому-то придется мыть весь плац дочиста, возможно тряпками, и без швабр).

Подъехал УАЗик. Туда загрузились все, кроме меня и отца.

И все закончилось, как будто и не было ничего.

Я довольно часто вспоминаю этот момент. Мне уже тогда, в малом возрасте, казалось, что я получил несколько важных уроков.

Мужчины не боятся смерти, ни своей, ни чужой. И одновременно даже самые храбрые из нас боятся закона и несправедливости.

И еще – женщине, у которой уже есть мужчина, совершенно не стоит ходить по ресторанам с другим мужчиной…

Глава 2. Первый опыт агитации

Первый опыт агитации

1984-85

Свою первую листовку я написал в семь лет.

Квадратными буквами, это помню точно. Может быть хотел, чтобы специалисты, которые будут изучать сие творение, не смогли определить автора по почерку. А может быть просто потому, что прописные буквы давались мне, тогда еще первокласснику, с большим трудом. Скорее всего – второе. Но то, что буквы были квадратными – это точно.

Опять начнем по порядку. Совершенно не могу сказать, и не помню точно – почему экологические проблемы так сильно интересовали нас, семилетних жителей Советского Союза? Однако экология интересовала нас не меньше чем космос.

Уже в первом классе я влюбился. Мне кажется, у многих в семь-восемь лет была вот такая детская, школьная любовь. Где-то читал об этом. Эту девочку в первый же день посадили со мной за парту. Я только глянул на ее лицо – и все, пропал. К концу первого сентября она спокойно могла сказать: «Ринат, иди и спрыгни с седьмого этажа». И пошел бы. И спрыгнул. С улыбкой идиота.

Вот такая была любовь. Естественно, уже первого сентября (ну быть может - второго) я тащил ее школьный портфель – провожать даму сердца до дома. К чести сказать, девочка была действительно очень красивая. Прошла всю школу отличницей. В нее влюблялись все встречные парни, и под конец она вышла замуж за правофлангового кудрявого красавца из нашего же класса. Которого, как сама говорила, полюбила также - с первого класса.

Но честь первого школьного провожальщика досталась мне, самому мелкому, левофланговому наглому башкирчонку. Потом многие девочки говорили, что я наглый, на что приходилось только улыбаться. Знали бы они, какими титаническими усилиями и угрызениями давалась эта напускная «наглость»!

Короче, я провожал ее до дому весь сентябрь и стал вхож в квартиру на правах постоянного гостя.

Мы очень много и долго стояли у окна ее комнаты на седьмом этаже. Панорама была потрясающей. Наш район только еще строился, поэтому из окна были видны деревья, леса и еще дальше – бесконечное пространство переливающегося всеми оттенками желто-зеленого океана.

Внизу возюкались людишки в рабочей одежде, ездили грузовики, рассекали землю трактора, экскаваторы вынимали грунт мегатоннами. Мы тогда не могли понять всей титаничности этих строек. Это потом, лет через тридцать, когда все уже было построено, и обросло уродливой рекламой – я начал догадываться, в какое грандиозное время жил. Собственными глазами видел, как создаются тысячи квартир, миллионы квадратных метров, в которых будут жить десятки тысяч людей. Эти квартиры никто не продавал! Во всем этом нашем районе почти все квартиры были выданы абсолютно бесплатно. Господи, какие мы были дураки…

Но в тот день мы смотрели на все это строительное мельтешение и разговаривали в том духе, что все эти противные машины, экскаваторы и бульдозеры - гробят нашу горячо любимую природу. Ломают деревья. Уничтожают траву. Что скоро буквально нечем будет дышать, и негде будет жить.

В какой-то момент Ира (так звали мою первую любовь), глядя на то, как бульдозера очищают очередную площадку - сказала такую фразу:

- Вот бы здорово, если взять червей, и когда они начнут копать, увидят их, и закопают обратно…

Мне, влюбленному мальчишке, эта совершенно дурацкая фраза показалась верхом человеческого мышления. Венцом рационального ума и сообразительности.

Маленькая девочка не просто возмущалась происходящим, но и искала путь это предотвратить. Ее попахивающая идиотизмом идея с червями и была тем ростком борьбы, который сразу проклюнулся в моей душе. Пока еще только в душе, потому как разум в голове в это время отсутствовал полностью.

Но, не смотря на избыток чувств и усилия души, включилось мышление, и оно отреагировало совершенно рационально. Идея с червями была отметена в сторону. Какие, нахер, черви? Тут надо что-то другое. Фантазия тотчас же нарисовала мне образ. Ну конечно, не отличающийся особой извращенностью. Все стандартно, белый рыцарь в сверкающих доспехах, на белом коне с золотой гривой, копьем и могучей рукой опрокидывающий трактора и рубящий в капусту спешно бегущих со стройки рабочих.

Но белого коня не было. Не было даже доспехов, хотя я попытался сделать их из старого детского свитера, пришивая на него пластины от советского «Металлического конструктора для уроков труда №2». Толстая прямая палка, которую я выломал из ближайших кустов - высохла и превратилась в кривую тонкую загогулину… Да и нормальное навершие для копья найти - та еще задачка.

Короче, идея с рыцарем была отложена в сторону резервных, но тут же пришла следующая. Дело в том, что я как то рано понял силу печатного слова, могущество букв. Из букв составлялись слова, которые в свою очередь преобразовывались в предложения, все это преображалось в текст – и вот ты уже на необитаемом острове. Все мысли твои заняты: как помочь несчастным колонистам, что можно сделать и как. А вот через день ты уже вместе с бравыми пионерами-партизанами. Стреляешь из пистолета-пулемета по бегущим гитлеровцам. Переживаешь за угнанных в плен. Плачешь над теми, кто сгорел в танке, смеешься с теми, кто выжил и вернулся с ночного задания. Книги про приключения и войну были тогда очень популярны и составляли большую часть домашних, школьных и публичных библиотек. А читать я начал очень рано…

В какой-то момент вдруг понял – так вот же оно, решение! Тупые трактористы просто не понимают того, что понимаю я. Безмозглые строители не чувствуют так же как и я! Надо им просто рассказать. Сильно, мощно, со всеми чувствами, выложить все как есть. Ведь печатное слово почти всесильно. Не зря же самые важные приказы передаются не устно, а на бумажке.

Я сел писать листовки. Ох ты боже ж мой…

Если в начале первой я еще старался соблюсти правила приличия, употреблял какие-то вежливые слова, типа, «Уважаемые трактористы»… То вторая начиналась уже примерно так: «Люди». Ну а уж третья, по-моему, шла без всяких вежливостей: «Твари!»

Короче, на этих листочки обычной школьной тетради была выплеснута вся ненависть маленького человечка, весь его словарный запас плохих слов, откровенных ругательств и мата, все угрозы и кары мира, которые можно было только придумать.

Скорее всего, современное законодательство мгновенно бы определило здесь не только угрозы, но и экстремизм, и терроризм, и угрозу массовых убийств вместе с планами проведения террористических диверсионных действий местечкового масштаба.

Прочитав все три экземпляра – я был удовлетворен. Нормально. Можно сказать даже – неплохо. Квадратными буквами, правда. Плюс море орфографических ошибок. Про пунктуацию я тогда вообще не представлял, что она существует, и вот эти точечки и закорючечки – они что-то серьезное значат. Запятые я тогда вообще ставил наугад. Нормально, пойдет.

И если первоначальные события, дорогой читатель – это был сентябрь, осень... То вот листовки были готовы только к концу мая. Много времени заняли попытки получения нормального копья, доспехов. Очень плохо показала себя идея иметь запас метательных предметов – продавщицы неодобрительно смотрели на первоклассника, который просил показать им очередной кухонный нож или топор. Попутно осваивались зажигательные стрелы, коктейли Молотова, шинопротыкающие шипы, скрытые ловушки. Шел поиск инструментов для откручивания гаек и болтов, для перекусывания тросиков. В подъезде в укромных местах был спрятан стратегический запас самодельных духовых ружей, рогаток и резиновых самострелов. Изучались яды, продающиеся в магазинах и аптеках, зима немного помешала поискам бледных поганок в ближайших лесах, но теперь даже идея с червями не казалась такой хреновой. Да, я был очень упертым мальчиком, очень влюбленным (чувства к Ире отпустили меня примерно к четвертому классу), очень настойчивым и чрезвычайно изобретательным, когда дело касалось каких-либо пакостей.

Наступил май месяц. Стройки, немного затихающие зимой, с приближением тепла напитывались новой силой. Рылись новые котлованы, подвозилась мощная техника. Работа кипела, не обращая никакого внимания на то, что бульдозеры начали ломать деревья в нашей Роще.

Роща - это место было священно для детворы. Здесь были два огромных пруда. По одному можно было плавать на плотах, а во втором через чистейшую воду были видны стада рыбьих мальков. И вот в эту красоту вторглись желтые гусеничные машины, которые просто ломали наши березы, и втаптывали их в красную глину. Зрелище, честно говоря, было ужасненькое – горы грязи и видневшиеся тут и там исковерканные, ободранныеи изломанные белые стволы. Это стало последней каплей.

Я понял – пора. Надо действовать!

Завел будильник – новенький, механический (других в то время не было). На четыре утра. Так как будить родителей абсолютно точно не входило в планы, то будильник я положил под подушку. Всю ночь ворочался, боясь и проверяя – не нажал ли я случайно на кнопку звонка. Кое-как заснул.

Проснулся мгновенно, от глухого звона под подушкой, который продолжался меньше секунды – нажать на кнопку под подушкой оказалось достаточно просто.

Почти не дыша оделся. Тихо, как тень выскользнул из квартиры. Утро встретило тишиной и пронзительным холодом. Помню, на лужах лежал утренний лед, и очень страшно было идти и слышать хруст под ногами.

Трактора тогда не закрывались. Некоторые вообще стояли с настежь распахнутыми дверцами. Да что там! Парочка строительных машин вообще стояли без всяких дверц – заходи и садись в грязное кресло, дергай за рычаги и вообще делай что хочешь.

Ни души. Страхотища - неимоверная. Аж ноги подгибаются и пальцы на руках немеют. Хотя на руках у меня варежки – чтобы не оставлять отпечатков пальцев. В то время вообще все были заморочены этими отпечатками, считалось что если не оставил отпечатки – то все, можешь быть спокоен, никто ничего не докажет.

Я положил первую листовку на панель приборов. Вывалился из первого трактора. Пошел к следующему. Со лязганием открыл дверь, едва, простите, не обосравшись от громких звуков прямо на гусенице. Третья машина – третья листовка. Все, молодец, сделал. Воздух стал вдруг куда как более легким, а до этого едва протискивался в напряженные легкие.

Бежать! Бежать отсюда! Быстрей, пригибаясь, да не по прямой! Зайди в ручей! Запутай следы, сбей собак со следа! И не потеряй сапоги в жидкой грязи, черт бы тебя побрал с твоей экологической борьбой, с этими листовками, с тракторами, с червями, белыми конями и сверкающими доспехами.

Уже тогда, будучи всего семи лет от роду, я понимал как важно наличие алиби. Когда я вошел в подъезд, то быстро снял сапоги в темноте под лестничной площадкой. Взял заранее заготовленные кеды, переобулся. Если бы родители проснулись, то я бы сказал, что бегал на школьный круг, решил заниматься развитием выносливости. Черт, да я тогда, в семь лет относился к любой сомнительной деятельности куда серьезней, чем многие рецидивисты с многолетним стажем.

Несколько дней я ждал результатов.

Рощу за это время сравняли с землей. Пруды засыпали, вместе с мальками. Угрозы сжечь все трактора, убить самих трактористов вместе с их детьми и родителями – ничего из написанного воздействия не имело, хотя именно на эти фразы я возлагал наибольшие надежды.

Стройка продолжалась.

И буквально через день после моего первого политического опыта страна узнала о начале антиалкогольной компании, которую объявил с трибуны свежеиспеченный первый секретарь коммунистической партии, некто Михаил Сергеевич Горбачев.

Ирину теперь провожали до дома другие парни, все как на подбор – здоровенные, с репутацией самых отчаянных хулиганов. Тем более что обнаружилось, что на этаж ниже живет не менее интересная девочка, Лена. Она как то призналась, что хотела, чтобы ее называли «Черный дракон».

Меня же никто не искал. Никто не приходил. Не предъявлял обвинений, не опрашивал свидетелей, не устанавливали слежки. И не караулила за воротами школы группа захвата.

Солнце постепенно становилось все жарче и жарче, приближалось лето.

Мне кажется, что мои листовки, написанные квадратным детским почерком с полным игнорированием знаков препинания – никто и не прочитал, а просто выбросили, завели машины, и поехали дальше, копать котлованы и строить дома…

Глава 3. Националист

6 августа 1990 года, глава Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин, выступая в Казани, столице Татарстана, произнес хрестоматийную фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить». Позже он повторил ее в Уфе, столице Башкортостана.

Если вдруг кто-то не в курсе, то на малые народы бывшего СССР это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все просто бредили этим гребанным суверенитетом…

Но начнем опять же по порядку, издалека.

Итак, вернемся в далекий 1984-й год. Тогда я был во втором классе и весь наш класс, внезапно и даже как-то неожиданно на школьной линейке приняли в октябрята. Распределили по пятеркам-звездочкам. Событие это было настолько ординарным, что я не запомнил из него ничего. Разве что свои мучения перед газетным ларьком, где нужно было купить пионерскую звездочку. На выбор было аж две штуки – здоровенная металлическая, и маленькая, но очень красивая пластиковая. Которую из них я выбрал – не помню. Честно.

Зато когда через два года, уже в четвертом классе - принимали в пионеры – о, вот это я очень хорошо запомнил. Дело в том, что в первую очередь на прием отбирали из каждого класса только по два человека. За отличную учебу меня и Ирину (чувства к которой тогда совершенно остыли) – нас выбрали первой двойкой. А всего было восемь счастливчиков (в параллели было четыре класса).

До чего же это было все круто! Нас завели и поставили в самый центр актового зала. Окна были занавешены красным бархатом, потолочный свет почти выключен и только прожектора ярко били на сцену, где была президиумная трибуна, и возвышался огромный гипсовый бюст Ленина.

Сбоку стояли ветераны. Совсем еще тогда не старики. Пожилые, да. Но все еще крепкие, уверенные в себе.

Зазвучал гимн Советского союза. Стены задрожали. Невероятно красивый белокурый юноша, чеканя шаг - под мощные звуки внес знамя школы. Две просто ослепительно прекрасные девушки сопровождали его – спереди и сзади.

Слова клятвы пионера я выучил наизусть и мог повторить в любом состоянии – так нас запугали, что мол «единая ошибка, и все, жди следующей очереди, через месяц»...

Директор школы встала перед нами, трепещущими четвероклассниками, и, глядя каждому прямо в лицо, начала читать, наизусть:

- Я…, - сказала она.

И каждый из нас произнес свое имя и фамилию, по очереди.

- Вступая в ряды Всесоюзной Пионерской организации…

- Вступая в ряды Всесоюзной Пионерской Организации! – повторили мы за ней.

- Перед лицом своих товарищей…

- Перед лицом своих товарищей!

- Торжественно клянусь…

- Торжественно клянусь!

- Горячо любить свою Родину…

Горячо любить…

Черт, да я чуть сознание не терял от безумного волнения. Ноги тряслись, а по спине катились капли пота. Черт побери триста тридцать три раза, как же я мог забыть слова этой клятвы, на много-много лет? Как!?

«Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить…», чтобы ты горел в аду вечно, позорная гнида.

* * *

Так вот, спустя еще лет пять-шесть, когда уже давно прошли референдумы за независимость Башкортостана и суверенитет Татарстана, я вдруг оказался в рядах татарских националистов. Попрошу всех успокоиться – пробыл в их рядах я совсем недолго, максимум неделю, может две.

В 90-е в России вовсю набирал силу маховик религиозности. Кроме экстрасенса Чумака и психотерапевта Кашпировского буйным цветом расцветали всевозможные секты, но и официальные религии старались не оставаться на обочине. В Костроме открылась медресе - религиозная мусульманская школа. Я, естественно, туда сразу пошел. Ну, было приятно кроме английского изучить еще и арабский.

Мы сидели на стульчиках за партами (это обычно происходило в школах) – и старательно чертили в тетрадочках странные крючки, выдавая их за арабскую вязь. Изучали алфавит. Бормотали молитвы. Так то… было весело. Прикольно.

Народ там собирался разный. От бородатых горцев до женщин явно еврейской внешности. Естественно там были и татары. Трое пацанов чуть постарше меня. Мы, естественно, быстро сблизились. Нашлись общие знакомые, общие интересы. Естественно всех очень занимала Чеченская война, которая к тому времени уже была на пороге. Или уже началась? Не помню точно, врать не буду.

Но то что ребята были монархистами – это точно. К тому времени президентом Татарстана на безальтернативной основе стал Минтимер Шаймиев, а само татарское государство уже было независимым от России и все взаимоотношения татары и русские строили на межгосударственных договорах. Башкиры в то время смогли добиться куда более скромных результатов.

Так вот, ребята были убеждены, что все эти либералистические бредни на счет парламентов и демократии – это отстой. Ребята стояли за крепкую руку, национальное единство, скрепы, традиции и подготовку национального лидера с самого младенчества. Да и президента вообще надо переименовать в Кагана. Так ведь обычно назывался глава государства у тюркских народов?

Татарский Каганат! Звучит ведь! И прекрасно звучит!

Я, естественно, съедаемый завистью за всех башкир, сразу предложил поддержку братскому народу и его представителям. А почему не Великий Татарско-Башкирский Каганат? Вместе ведь веселей и проще.

Татары подхватили идею сразу и пылко. Я стал у них своим, в доску (и это имело свои причины). Да ребята чуть не прыгали от радости, как будто я сказал что-то невероятное.

После занятия мы пошли к кому-то на квартиру. Гордость просто распирала нас. Черт побери, мы делали историю, собственными руками.

Расположившись на кухне, один из татар достал карту, а точнее – автомобильный атлас. Мы смотрели и восхищались масштабами. Глаза горели, руки дрожали, волосы поднимались дыбом от перспектив. Города, равнины, горы, леса, заводы, месторождения – все это было уже как будто нашим. Мы прикидывали экономические составляющие, прогнозировали прибыль от всего, уже продумывали сделки. Что еще нужно будет построить – чтобы быть уж точно абсолютно независимыми от русских? Даже немножечко прикинули сколько надо армии, танков, самолетов… Подводные лодки слава богу не нужны, геморроя много. Да и где им в наших реках развернуться? Но боевые катера нужны, несомненно. И строить мы их будем в Набережных Челнах, там и завод металлоконструкций близко, и движки от Камаза туда будем ставить…

Но потом мы немного успокоились, и сошлись на мнении, что раз уж мы чуть ли не по центру Российской Федерации – то это нам нафиг не нужно. Пока русских пробьют до Урала что с Запада, что с Востока – мы уже успеем подготовиться. И поэтому обойдемся только пограничниками и внутренними войсками.

А вот вопрос с логистикой… Как совершать сделки в обход русских территорий? Там ведь на транзите разоришься, и на пошлинах тем более.

Но у ребят был невероятный план. Они собирались сделать подкоп в Казахстан! И теперь стало понятно, почему они так обрадовались, что башкиры (в моем лице) – тоже с ними заодно.

Ведь если вести подземный тоннель из самого Татарстана – то даже если из самой южной точки – из Бавлинского района до Уральского района в Казахстане… Еп-па мать, триста с лишком километров! Это рыть примерно как из Костромы до Москвы!

А вот если в Великий Каганат войдет Башкортостан… Там под Оренбургской областью до Казахстана (так называемый Кувандыкский коридор) – пятьдесят шесть километров всего!

Пятьдесят шесть! Вполне сопоставимо с тоннелем под Ла-Маншем. Раз они смогли, так и мы сможем!

Из наших ушей шел пар. Руки дрожали. Язык засыхал во рту от грандиозности планов.

Ну, конечно,еще предположим, что надо разместить въезд в тоннель подальше от границы, чтобы русские не разбомбили в первый же миг…

Так, это значит, еще по десять километров в ту и другую сторону…

А глубина? Какая будет глубина подкопа! Есть тут инженеры? Кто примерно представляет?

Кто-то из татар авторитетно сказал, что давно уже провели все расчеты. Русские не смогут сто процентов достать нас, если тоннель пройдет на глубине семьдесят километров. Даже если просверлят скважину подобно Кольской и заложат там небольшой ядерный заряд. Не достанут. Фиг им. На воротник. Выкусите! Нас так просто не возьмешь!

Когда я вышел из подъезда, то казалось что мир вокруг изменился. Дома стали меньше, люди вокруг – ниже. Я же сам стал гораздо сильнее, а в плечах на метр раздвинулся.

Как вы думаете, куда я пошел в первую очередь? В хозяйственный магазин. За лопатой. Да я ни капли не шучу! Энтузиазм был такой, что строителям Днепрогэса до него далеко!

Через десять минут я стоял и смотрел на две лопаты. Одна стоила пятьдесят рублей. Обычная садовая лопата, с черенком из дерева, убого покрашенная черной краской. Зато вторая! Это было настоящее произведение искусства. Ценник умалчивал, какой завод произвел эту лопату. Но так как в стране шла активная демилитаризация, военные заводы судорожно пытались перейти на мирные рельсы – то скорее всего этот шедевр вышел из-под рук умельцев, которые недавно ковали броненосный щит СССР.

Лопата была блестящей, чуть синеватой, и было написано – «титановая». Любой поворот заставлял металл переливаться цветами. Чуть-чуть повернул в руках – и вот сплав блеснул молибденово-белым. Еще чуть-чуть – и мелькнули марганцевые красные нотки.Повернул еще – и вот сквозь серебро проявились хищно-серые вольфрамовые оттенки. А черенок, с ручкой-набалдашником?! Да это сделано… из вала к танковой трансмиссии, скорее всего это сделано. Таким черенком можно рельсу гнуть!

Эта лопата стоила тысячу рублей. В двадцать раз больше обычной. Что значительно превышало мои финансовые возможности.

Тут, прямо в магазине, мозг наконец справился с избытками адреналина и эндорфинов. Пошел мыслительный процесс. Мля, какие нахер семьдесят километров? Это же земная мантия, по сути. Там температуры… Да, а какие там температуры? Заодно мозг услужливо-ехидно подкинул информацию по самой глубокой скважине, пробуренной на тот момент. Двенадцать с половиной километров и сколько то там еще метров… На Кольском полуострове. А мы, типа, собрались побить рекорд во сколько раз? В пять, с небольшим? Сильно, парни, якши, хороший размах. Лопатами из танковой брони. Прелестно…

Какой к черту, Кувандыкский коридор? Какие, мля, боевые катера? Какой, едрит твою налево, каганат? К песям собачьим? Массовое помешательство какое-то…

Короче, на следующее занятие по арабскому языку я не пошел, да вроде и прикрыли это дело вскорости. С одним из татар я довольно долго поддерживал дружеские отношения, пока судьба его не занесла по работе (он был юристом) – в другой город.

Но к любым предложениям, которые требовали вложения собственных физических сил на голом энтузиазме – с тех пор относился с очень большим подозрением и прежде проверял раз десять, имеют ли эти предложения какое либо разумное понимание у самих участников…

А национальный вопрос с тех пор вообще перестал меня интересовать.

Глава 4. Робин Гуд

Следующее испытание на политической арене настигло меня уже в институте. Конечно, за время школы мимо прошли гигантские кучи немыслимых разрушительных событий. Но я был больше наблюдателем. Просто зевакой с мещанским мышлением о бренности бытия, удобстве материального достатка и кучей несбыточных мечт и фантазий о собственной успешности и удачливости.

Я просто занимался собственными мелкими делами, кадрил девчонок, учился, тренировался, участвовал в огромном количестве уличных драк, когда успешно, а когда и не очень. Много раз побывал, застигнутый врасплох - в местном отделении исполнительной власти, то бишь милиции. Обычно пьяный и после очередной уличной потасовки. Милиционеры с подачи нашего участкового (которого звали, кстати, Владимир Иванович, точно также как и декана нашего агрономического факультета) - прикрепили мне кличку - Робин Гуд. Чем, кстати, я всерьез гордился. Реально приятно было слышать, когда в очередной раз меня, изрядно помятого, заталкивали в изолятор временного содержания, со словами:

- Подвиньтесь, ханыги, тут вам опять Робин Гуда привезли.

Между тем учился я хорошо и даже отлично, чуть-чуть не дотянул в школе до серебряной медали. Выпускные экзамены сдал сплошняком на пятерки и теперь уже без всяких экзаменов залетел (то есть просто сдал документы и был зачислен) - на агрономический факультет нашего местного сельхозинститута. Который уже на втором курсе стал сельскохозяйственной академией.

Надо сказать, и это очень важно, что все знания, которые я получил в сельхозе - пригодились. Вообще без исключения. Просто очень часто встречал людей, которые считали что знания, которые они получили (или получают) в высшем учебном заведении – бесполезны и на девяносто процентов лежат мертвым грузом. Ну… не знаю. У меня было все наоборот. Даже вспомнить не могу, что же мне действительно - не пригодилось. Философия, черчение, физика, высшая математика, теория машин и механизмов - все это пришлось использовать в жизни, на практике. Даже методику полевого опыта, все эти критерии Стьюдента и Фишера, коэффициенты корреляции и детерминации пришлось вспоминать и использовать не раз, не два и не десять, в том числе и потом, в политике.

Естественно английский язык, физкультура (два года отстрелял в тире, практикуясь еженедельно в стрельбе из мелкокалиберной винтовки ТОЗ-8 - стоя, лежа и с колена). Ботаника - божество агрономии. Физиология растений, микробиология, почвоведение, трактора и автомобили (да-да, прямо так и назывался отдельный предмет, помимо Сельскохозяйственных машин). И, боже (а точнее черт тебя дери за ногу) - ее величество Химия. Органическая. Неорганическая. Физколоидная. Аналитическая. Материаловедение - это раздел химии… И, наконец, ее преосвятейшество - Агрохимия. В моей жизни это потребовалось много раз и в избытке.

Попутно на втором курсе я попал в институтскую команду КВН, а заодно стал профоргом курса и старостой группы. Да, к слову, старостой класса я пробыл все десять лет в школе. С первого по одиннадцатый класс. Седьмого класса у нас не было, тогда переходили с десятилетки на одиннадцать лет обучения, и один класс просто пропустили.

Знания и навыки, которые я получил, три года играя в команде «веселых и находчивых» - их вообще можно отнести к разряду уникальных. Даже и не знаю, как я бы обошелся без этих умений в последующем. Хорошая шутка и наработанный артистизм – это, я вам скажу - совсем не лишнее в политической жизни. Иногда это даже главное.

Но да отвлекся. Итак, примерно в году 1995-ом, я был вызван в деканат. Секретарша, не глядя на меня, достала стопку листов и положила перед собой.

- Надо взять, - сказала она, также никуда не глядя. – И чтобы студенты курса заполнили, с внесением паспортных данных. Вот здесь. И вот тут – подпись. Вот дата, вот здесь можешь не заполнять...

- Окей, - сказал я. – Когда надо?

- Чем быстрей - тем лучше, - получил я в ответ.

Оказавшись за дверями, я прикинул задачу в уме. У меня на руках два десятка листов по пять граф, и куча оболтусов, которых заставить принести паспорт и что-то добровольно подписать… Вот на фига мне такой геморрой!

Изучил один подписной лист, на некого Бычкова, Андрей Ивановича. С этим гражданином Бычковым, бывшим выпускником факультета «Зоотехнология», секретарем коммунистической партийной организации колхоза «Новый путь», впоследствии знатным демократом и единоросом, председателем Костромской областной Думы – жизнь сведет меня не раз. И каждый раз мне приходилось ему «помогать». Первый раз фактически помогал ему пролезть в областную Думу. А последний раз, уже через двадцать лет, мы с товарищами помогали его оттуда выковыривать.

Пока же я вошел в аудиторию, где перед очередной лекцией собрался наш курс, и, чеканя слова, произнес такую речь:

- Слушать всем внимательно. И не говорить потом, что не слышали. Завтра. Все. Приносят свои паспорта. Распоряжение деканата. Кто не принесет – сами потом будете ходить. В индивидуальном порядке.

- А зачем? – автоматически спросил голос из масс.

- Иди в деканат и спроси, - огрызнулся я. – Мне этот водевиль вот на хрен не упал. Вот вы все где у меня, - это было абсолютной правдой и для пущей убедительности я провел ребром ладони по горлу.

Больше вопросов не было. А следующим днем все мои гаврики принесли паспорта. Все, до единого. С сумкой наполненной красными книжицами я направился домой, и в течении вечера заполнял эти чертовы подписные листы. Причем если изначально я старался хоть как-то менять почерк и писал разными ручками, то потом, плюнув на все, дописывал как придется и чем попало.

Секретарша, получив от меня на второй день эти листы, обратно и полностью заполненные – удивилась настолько, что наконец то подняла взгляд, и несколько секунд недоверчиво изучала стоящего перед ней молодого человека.

Потом сгребла эти писюльки в ящик стола и с натугой достала откуда-то две кипы. Одна была стопкой газет, вторая – листовки.

- Если не трудно – распространи среди своих, - сказала она что-то вроде этого.

- Окей, - просто ответил я. Тем более уже конец учебного дня, надо было идти домой.

Без проблем.

Путь домой у меня пролегал через лес и несколько полей. Потому что сельхоз наш находился в поселке, в учебном городке, в двух километрах от города. И зимой и летом к нему от городских многоэтажек была протоптана прекрасная тропинка, ведущая ровнехонько к входу сельхозакадемии.

Но сегодня, пыхтя и немного ругаясь, я сошел с тропинки и углубился в подлесок. Стояла довольно поздняя осень, листья с деревьев почти облетели. Я изрядно растормошил обе пачки, - и листовки, и газеты. Потому что прекрасно знал, как плохо и долго горит спрессованная бумага. Потом поднес к образовавшейся куче огонек из зажигалки. Отошел с подветренной стороны, чтобы от меня не пахло дымом. И минут пятнадцать грел руки, курил и наблюдал, как огонь уничтожает портреты кучерявого задорного бывшего партийного деятеля – один за другим.

Глава 5. Голосуй или проиграешь

Примерно на четвертом курсе мы пошли в поход. Да не в простой, а в агитационный. Предыстория такова: за два года до этого я стал руководителем туристического клуба "Абрис". Некая девушка Маша, заканчивая к тому времени институт, каким-то образом узнала о мелком бешенном кипяшутике со второго курса, который уже ходил в походы. За плечами у меня была "пешка" в Крым и пара сплавов по костромским речушкам. Мария выловила меня на перемене, повела в подвал общежития для преподавателей, открыла маленькую дверцу. За дверью оказалось большое помещение, просто заваленное всяким хламом. Девушка Маша нашла в этом бардаке мешок с костями (алюминиевый каркас байдарки Таймень так и называется на туристическом жаргоне - кости). Потом отыскала рюкзак со шкурой (резиновый корпус байдарки этим и является для знающего человека). Взвалила все это хозяйство себе на плечи - и ушла. Предварительно оставив мне ключ от турклуба и короткое напутствие:

- Работай.

Больше девушку Машу я никогда не видел. Поначалу я думал, что получил от жизни карт-бланш. Конечно, целое помещение при институте! Теплое, с бесплатным электричеством, кучей старых, но вполне пригодных спальных мешков и палаток! И вообще кучей всего что только можно! Представляете возможности?

К тому времени я уже работал сторожем. Активно играл в КВН, немного подзабив на учебу. Ходил в КСП, Клуб Самодеятельной Песни. Отвлечемся немного на этот момент, с вашего читательского позволения... Так вот, ходил я в КСП не для того чтобы научится играть на гитаре, хотя каждый год члены клуба предпринимали отчаянные и героические попытки научить меня хотя бы перебору и паре аккордов. Нет, конечно. Я просто ходил в КСП потому, что туда ходила моя девушка (будущая жена) и там было реально весело. И безумно приятно, особенно заниматься любовью во всевозможных укромных уголках. Но гитара? Нет, мне искренне казалось, что я и так хорош, без всяких мелодичных завываний, придыханий и хрипов. А гитара для того чтобы завоевать девушку мне совершенно не нужна. Что и говорил без тени смущения очередному учителю.

Таким образом, мое руководительство туристическим клубом открывало перед КСП огромные возможности. Там можно было хранить снаряжение, в первую очередь. Собираться на посиделки. И вообще придумать уйму всего! Красота же!

Так вот, вернемся в подвал турклуба Абрис. Спустя примерно две недели после того как я стал его невольным руководителем, в институте меня нашли два мужика очень странной наружности. Оба в грязнущих сапогах и еще более грязной одежде. Один из них, глядя на меня хмуро и подозрительно, спросил примерно следующее:

- Это у тебя ключ от подвала, где турклуб?

- У меня, - сказал я совершенно спокойно, не чувствуя за собой никакой вины, ибо там еще за все время ни разу толком не был. Девушек не водил, попоек не устраивал, музыку не включал, не шумел… Планировал, да, не без этого. Но только после того как приведу там все в порядок.

- Ну, тогда пошли, откроешь, - сказал мужик.

Мы пошли. Я открыл дверцу. Мужики зашли, не говоря ни слова. Один прихватил с собой лом. Они оба сконцентрировались в дальнем углу помещения. Тот, что был с ломом – размахнулся.

Я почувствовал боль в груди.

Удар. Еще удар… И в белый низкий потолок ударила коричневая струя. Толщиной с ногу слона. Свет мигнул и погас – видимо жидкость замкнула провода. Мужики тихо матерились. Запах, который пошел по помещению – просто сбивал с ног. Помню, я пытался оценить масштаб катастрофы с помощью зажигалки, и здорово обжег себе пальцы.

Да, произошел засор канализации. Чертова канализационная труба проходила как раз по помещению турклуба, наполовину влитая в бетонный пол. Коричневая жидкость залила все, и мужики еще долго прочищали взломанную трубу железным тросиком, ломая драгоценнейшее оборудование при свете карманных фонарей.

Свет я восстановил на следующий день. Крах был полный. Чтобы добавить вам, читателям, еще большей катастрофичности, скажу что в этом подвале не было туалета. Не было раковины. Не было даже краника откуда можно было взять воду.

Зато были толстенные горячие трубы по стене, которые быстро начали парить и перепаривать атмосферу туристического подвала, не имеющего нормальной вентиляции кроме дверного проема.

Это был ад, честно скажу. Я пытался спасти то, что можно. Брал воду из ближайших луж, благо осень была дождливой. Стирал дома спальники. Не как сейчас – современные из синтепона, а старые, из ватина! И даже пытался их выжимать руками, под неодобрительные взгляды родителей. Отмывал шкуры байдарок, перетирал такелажные кости. Расстилал на снегу палатки, вычищая их замерзшими руками. Выбросил кучу ненужного. Разобрал и восстановил все шкафы, деревянные стеллажи.

Никто мне не помогал. Любой человек, зайдя ко мне в подвал, сразу начинал отчаянно морщить лицо, а через полчаса признавался, что у него слезятся глаза, да и за шиворот что-то накапало, с потолка.

Но я был упорен, как Геракл, которому поручили выполнить все двенадцать подвигов в Авгиевых конюшнях. Хотя люди на улице иногда оглядывались мне вслед.

Попутно я восстановил одну байдарку. Резиновые леи заменил на платяные, из перцового пластыря, потратив на это целую стипендию. Получилась игрушечка – легкая и, как удивлялись бывалые туристы – «первая байдарка в мире, которая не течет». Назвал я ее «Залетная», гордо написав краской на борту. Начал восстанавливать вторую посудину. Еще там было две шкуры и наборы костей на трехместные Таймень №3. Из четырех брезентовых палаток в более-менее состоянии осталась одна. Удалось сохранить пару гидрокостюмов и почти все гермоемкости.

Короче, жизнь налаживалась.

Весной деревянный чопик, который мужики вбили в трубу – вырвало нахер. В течение суток (или даже более) фекальные воды наполняли помещение снова. Когда я туда спустился – коричневой жижи было не по щиколотку, как первый раз, а натурально – по колено.

По-моему, я сел на ступеньки и заплакал. Вот реально было жаль времени, трудов, оборудования и надежд.

Так что, дорогие мои читатели - помните, в очередной раз, когда вы смываете унитаз – где то там, в подвале, быть может - заплачет руководитель какого-нибудь клуба.

Короче, я сдался и отказался от дальнейших попыток осчастливить Клуб Самодеятельной Песни в частности (и человечество в целом) путем организации походов по необъятным просторам планеты Земля. Разобрал «Залетную» и соскладировал ее на самый высокий и сухой стеллаж, вместе с одной двухместной палаткой, спальником, двумя гидрокостюмами и запасом гермоемкостей. Чисто снаряжение для двух человек, которым пользовался максимум раз в полгода. Все остальное – гори оно синим пламенем…

Таким образом, когда еще через два года наш преподаватель кафедры истории и философии, некий Кудинов, поймал меня опять же в коридорах института и предложил организовать туристический поход, сплав по весенней речке… я рассказал ему вышеприведенную историю и даже показал воочию – в каком состоянии это все пребывает. Мы горестно повздыхали.

- Ничего, - сказал тогда Кудинов. – Берем остатки снаряжения, а для остального найдем спонсоров.

И спонсоры – нашлись!

Они пришли в гараж Кудинова, где предварительно сконцентрировались студенты, они же будущие туристы-водники. Выглядели эти спонсоры странно. Выправка у них была военная, а костюмы – гражданские, очень дорогие и лощеные троечки. Лакированные ботинки. Квадратные челюсти. Оба были в темных очках. Ну - американские шпионы, честное слово. Кудинову они отдали деньги, а нам, студентам, было выдано два диктофона и несколько папок с листами-опросниками.

Я тогда вообще на это не обратил внимания. Ну… очки, диктофоны, опросники какие-то. Главное – снаряжение и продовольствие.

И мы пошли.

Весна. Река Меза. У нас – три самодельных катамарана-шестерки, сделанные из брезентовых рукавов, внутрь которых вставлялись и надувались ручным насосом полиэтиленовые пленки из обычного хозмагазина. По верху привязывался сколоченный из говна и палок каркас. Один человек весь день во время сплава постоянно подкачивал эту конструкцию насосом, чтобы экипаж не дай бог не пошел на дно со всеми рюкзаками. Одна байдарка. Всего – двадцать человек. Из которых в походы ходили только трое – Кудинов, я и моя девушка (у которой за плечами уже были серьезные сплавы по горным речкам).

Нет, мне вот интересно. Кто-нибудь представляет эту ситуацию? Один преподаватель философии и девятнадцать студентов и студенток. Из которых семнадцать никогда не держали в руках катамаранное весло. Никто не представляет? Очень жаль…

Сплав происходил следующим образом. Я с подругой шел на «Залетной» на два километра вниз по течению, потом мы возвращались. Проплывали осторожно мимо катамаранов, которые постоянно крутились, не хуже каруселей в парке развлечений. На стремнинах – быстро, на спокойной воде - медленней. Кто-то хмуро в одиночку пытался остановить кручение, делая только хуже. Кто-то пел. Кто-то качал насос. Кто-то отважно плавал среди льдин под восхищенный визг девушек. Кто-то изредка блевал в воду, не выдерживая центробежных сил, воздействующих на молодой организм. Мы на байдарке, миновав все это безобразие – шли теперь уже на километр вверх, против течения. И так – несколько раз за день. Ибо делать реально было нечего. Катамараны ползли со скоростью реки – то есть полтора-два километра в час. Даже если посадить на корму одной посудины капитанами Кудинова и мою девушку – то один из катамаранов выравнивался и стремительно отрывался… Но два других то куда девать?

Постановка на лагерь в первые дни – это отдельная песня. Не буду даже описывать.

Но к концу недели как-то постепенно сложился коллектив. Парни стали сосредоточенней и серьезней. Девушки перестали строить из себя белоручек. Палатки ставились вовремя. Дров стало достаточно на всю ночь и оставалось даже на утро. Еда готовилась дежурными и посуда мылась ими же.

…Почему я это рассказываю? И какое вообще это отношение имеет к политике? КСП это, турклубы, походы… Да самое прямое. Уже потом, много-много лет спустя, изучая - как работали диссиденты, как организовывалось движение раскалывающее партию и Союз – я вдруг осознал, как и где ковались диссидентские кадры в массах. Как обнимался изгиб гитары желтой на многотысячных фестивалях. Как словно в песне: парня в горы бери – рискни, там поймешь кто такой…

Ведь после двух недель похода в полной глуши вы не просто коллектив. Вы – настоящая семья. Каждый знает кто и на что способен. Дисциплина и доверие. А сама организация? Что похода, что самодеятельного фестиваля – это такой опыт! Вот там и ковались диссидентские кадры. Не как у большевиков – на заводах, в стачках и забастовках, а потом по ссылкам да по тюрьмам - хотя в диссидентской среде и этого хватало. Нет, в массах все стало гораздо проще. И, черт побери, не менее надежно. Цивилизация и прогресс все-таки.

Но вернемся в апрель 1996 года, на речку Мезу.

Каждые три-четыре километра нам попадалась деревушка. Там мы обязательно делали остановку и разбегались всем составом по домишкам - пытать местных аборигенов с помощью опросников.

Опросник состоял всего из одного листочка, на котором было напечатано десять, максимум двенадцать вопросов. Вопросы были простейшие. Знаете ли вы, что пройдут выборы? Нравятся ли вам изменения за прошедшие четыре года? Что бы вы хотели посоветовать будущему президенту? Что вас устраивает (не устраивает) в работе президента? И прочая лабуда… Но вскоре выяснилось интересное свойство этих листочков.

Последний вопрос был такой: за какого президента вы будете голосовать на этих выборах?

Опрашиваемый человек отвечал во всех случаях одинаково:

- За Ельцина!

Поначалу мы думали, что попадали на такие странные ельцинофильские деревни (в то время рейтинг и популярность Бориса Николаевича в народе очень сильно упали). Но потом сомнения усилились. Дошло до того, что мы решили опросить друг друга. И вот я сам, испытывая глубокую неприязнь к действующему президенту, быстренько ответил на первые вопросы, и уже свободно вздохнул, отвечая на предпоследние совсем коротко «да-нет»…

- За какого президента вы будете голосовать на этих выборах?

- За Ельцина! – выпалил я на автомате. А потом выпучил глаза. И даже, кажется, потрогал пальцами язык. Я что, это сказал?

Да, черт побери, я это сказал! Вслух!

Какого, извиняюсь, члена? Что происходит?

Опять же, только спустя много лет, я понял, что это был не опросник. Это была совершенная листовка. Идеальный агитационный материал, разработанный сумрачными гениями где-то в глубинах хорошо зашифрованных политических центров. Все последующее самопальное творчество, с которым я работал потом - и рядом не стояло с этим произведением искусства. Тут работало, наверно, все. И ограниченное время на принятие решения, и постановка стратегических планов, и оценка рисков, и возможности выхода при неправильном решении (чтобы мозг не волновался – их должно быть не менее трех). И, скорее всего, даже была и рифма, и стилистика подобрана так, чтобы человек самостоятельно приходил к одному и тому же выводу. Чтобы фамилия вертелась у него на языке.

Голосуешь если сердцем - станет президентом…

Эх, если бы хоть один экземпляр этого «опросника» остался у меня на руках!

Но мы шли все дальше. Катамараны крутились все меньше, коллектив работал все сплоченней, воздух становился теплей день ото дня – а позади нас оставались деревни с немного зомбированными жителями. И сколько в тот год было таких агитационных бригад по всей России? Несчитано, немеряно. Да на каждом заборе под трафарет висела надпись – «Голосуй или проиграешь». Без указания фамилии – а за кого, собственно, надо голосовать.

Ну а третьего июля этого же года, после второго тура выборов, председатель Центральной избирательной комиссии объявил, что по результатам голосования кандидат от коммунистов набрал пятьдесят два процента, и президентом России стал независимый кандидат - Борис Николаевич Ельцин, значительно опередивший своего соперника.

Глава 6. Курильский вопрос

После окончания сельскохозяйственной академии я поехал учиться дальше. Получать научную степень, так сказать. Хотя на фига оно надо было? Но с другой стороны – Москва! Перспективы влиться в научные сливки общества. Не хухры мухры.

Короче, когда я в 1997 году поступил в Институт Кормов имени Василия Робертовича Вильямса – наука почти не финансировалась. Скорее наоборот – это научные сотрудники финансировали свою же научную работу. Например мы, молодые аспиранты, в связи с нехваткой финансовых средств - каждые выходные подрабатывали грузчиками на станции Депо, под Лобней. Сам институт находился на станции Луговой – самая крайняя точка, до которой в 1941 году смогли добраться фашисты.

Скажем так – за субботу и воскресенье каждый из грузчиков с высшим и кандидатским образованием мог получить денег примерно столько же, сколько выдавало нам государство ежемесячно в виде стипендии.

Правда после двух дней непрерывной разгрузки-погрузки вагонов ты приходил в свою комнату в общежитие и валился почти замертво на пол, не в силах добраться даже до кровати. Причем понимая, что в понедельник надо с утра идти к микроскопу, или опылять цветочки, или косить делянки, или… Но в целом - жить можно.

Общежитие у нас было шикарное. Ходила легенда, что его построили за один месяц. Для подготовки приема международной комиссии в 1980 олимпийском году. Все тут было по евростандартам и с советским размахом.Потолки под два восемьдесят. Все розетки – идеально ровно в восьмидесяти сантиметрах. Вот только от потолка, а не от пола. Поэтому по утрам приходилось стоять на кровати с досочкой в руках и ждать когда кипятильник с длиной шнура в один метр - вскипятит в твоей кружке воду. Так как нас изначально в комнате жило трое – то смотрелось это все достаточно забавно. Потом, правда, каждый купил себе удлинитель.

Институт был богатый – кроме сортоиспытаний здесь проводилосьтестирование различных видов сельскохозяйственных машин, которые в единичном экземпляре присылались сюда со всего мира, от Германии до Китая. Здесь они и оставались, складируясь железным хламом в огромном (просто титаническом!) ангаре. Был и отдел международной специализации по карантинной защите растений – то есть имелись специальные теплицы с двойным остеклением и боксами, для тестирования сортов на устойчивость к самым смертоносным болезням. На въезде и выезде стояли будки со шлагбаумами. Собак и кошек ежегодно отстреливали специальные зондер-команды, а по полям стояли вышки с раструбами – отпугиватели птиц.

Но за время перестройки, гласности и плюрализма все это пришло в необыкновенный упадок… За каких-то пять-шесть лет передовой оплот сельскохозяйственной науки превратился в подобие декорации к вестерну. Или зомбиапокалипсису. В общем, даже тот факт, что институт был рассчитан на пятьсот аспирантов, а нас было всего тринадцать – это уже о чем то говорит. При этом план на научную работу никто и не подумал отменить! Я один вел три (три!), мать его, научных направления под руководством сразу трех профессоров! Жесть…

Зато появилось и кое-что новое. Например – нацисты. Если точнее – это уже были нео-нацисты (это я уж потом узнал). В 1941 они не смогли взять станцию Луговую. А в 1997 – неплохо там обосновались.

Первый раз я их встретил, когда возвращался с работы через парк. Четверо крепких ребят, все в черном, с отличительным знаками. Мы сразу друг другу не понравились, и уже через пять минут напряженной беседы - завязался замес. Сначала я подрался «один на один» со всеми четырьмя, а потом им надоело и они меня все вчетвером отметелили так, что мама не горюй. Был весь как новогодняя елка – в фонарях разной величины и расцветки. Попутно они сняли с меня часы и выгребли деньги из кошелька.

Часы было жалко. Деньги – хрен с ними. Еще заработаем.

Недели через две, когда уже окончательно оклемался, то заметил двоих своих обидчиков около одного из подъездов в поселке.

Я громко, внятно и вежливо попросил парней никуда не убегать, сам же метнулся к ближайшей мусорке, нашел там отличную арматурину. Размял щеки и нос, чтобы на этот раз без крови и синяков. И поспешил обратно к подъезду. Без подготовки стараюсь вообще ничего не делать. Пацаны, которые вначале расслабленно отдыхали на скамеечке – как то очень спешно зашли в подъезд.

Все-таки надо было прятать эту штуку, а не размахивать ею - сообразил я попозже.

Короче, влетаю в подъезд, а их там опять четверо. Просто эти двое стояли «на стреме», пока другая парочка прессовала какого-то пухлого парнишку.

- Пацан! – крикнул я. – Замеси одного! Остальных я сам отхерачу, и потом тебе помогу!

Вместо этого толстячок с какого-то хрена рухнул на корточки и прикрыл голову руками.

А мне чего прикажете делать? Да и вариантов, по сути, немного. И отступать особо-то некуда. Позади, как говорится, Москва.

Бью одного арматурой под колено, он приседает, печатаю по затылку. Охнул, но сознания не потерял. Хреново. Черепа у них, конечно, крепкие.

Замесились люто. С дикими криками. Орал в основном я: часы отдайте, падлы, иначе всех закопаю. Фашики больше дрались молча, явно фигея от происходящего и постепенно понимая что, по сути, борются за свою жизнь. Ну а я, помню, старался, ясен пень, не выпустить арматурину из рук. Которую последователи Адольфа старались у меня вырвать. Вцепился как клещ, ногами брыкаюсь, и при случае стараюсь своей железной палкой хоть кому то в голову зарядить. Запинать меня, конечно - и в этот раз запинали. Но уже гораздо легче обошлось, без фонарей, да и вообще без какого либо серьезного ущерба. Пацаны явно струхнули, было видно. Да елки-палки, струхнешь тут, когда на тебя прет явный псих с палкой, которой машет так, что от поручней и стен искры летят – в подъездной темноте это особо заметно.

Но, по сути, вторая попытка силами одного тощего башкирчонка очистить священную русскую землю от нацистского нашествия - тоже позорно провалилась.

И вот тут, честно говоря, немножечко я рассвирепел. В этот же вечер с литровой бутылкой водки заявился на пятый этаж общежития, где жил молдаванин-милиционер-кинолог. За два часа мы поклялись друг другу в интернациональной дружбе и заключили союз против нацизма. Который закрепили походом в местную овощную лавку. Где завербовали в нашу команду азербайджанца-продавца и попутно бесплатно конфисковали у него дыню на закуску.

Еще через день у меня ночевала команда чеченцев, которым я любезно предоставил свою, уже отдельную комнату – в качестве перевалочного пункта, о чем они меня уже давно просили.

Совершенно естественно, что татарин Наиль и якут Андрей с третьего этажа тоже неплохо вписались в нашу фалангу сопротивления. На втором этаже идею горячо поддержали армяне. Ну и понятное дело, мои бывшие однокурсники, как только узнали о том, что предстоит великий поход против кривобокого креста – тоже какого то хрена приперлись на помощь. Некоторые - прямо из Костромы. Причем, прошу учесть – мобильных телефонов тогда не было и в помине. Но за месяц у нас в общежитии сформировалась такая силища, которая в общем сборе могла смести с лица земли всю местечковую фашистскую нечисть.

Короче, поселковая нацистская группировка сообразила, что дело пахнет керосином. Да не просто пахнет, а прямо воняет. Мы уже поговорили с родителями новоиспеченных ариев и практически в открытую искали представителей высшей расы для удобрения их кровью не очень плодородных местных почв.

Так что одним утром я не сильно удивился, когда обнаружил у входа в общежитие Волчару (унтерштурмфюрера бравой четверки) в сопровождении своеобразного лидера окрестных скинхедов, и по совместительству – футбольного тренера местных мальчишек.

Часы пообещали вернуть (по итогу не вернули, но извинились). За деньги разговор вообще не шел – бумажник на месте, так что тут взятки гладки. Вместо стенки на стенку был предложен футбольный матч.

- Ну вы даете, – я рассмеялся. – Вы ж нас раскатаете. Давайте уж в баскетбол тогда. Ни вашим, ни нашим, так сказать.

Мы хлопнули по рукам, договорились на этот же вечер. Шесть на шесть, в заброшенном спортзале (он находился в двухстах метрах от общежития и был действительно заброшен, но вполне пригоден для игры).

Мы набрали команду. Первыми в нее вошли четыре костромича, раз уж приехали. Один из них, кстати, лет через десять станет деканом агрономического факультета Костромской сельхозакадемии. А другой будет полковником – руководителем костромского Россельхознадзора… Третий к тому моменту уже был мастером спорта по вольной борьбе… Плюс включили в состав боксера-ингуша, кандидата в мастера спорта, который также через десять лет станет директором крупнейшего молокоперерабатывающего завода в России. Плюс, конечно, молдаванин-милиционер, в качестве запасного и… Собственно, я сам.

Играли вдохновенно и весело. Без всяких поддавков и правил. Рубились, так сказать, по-взрослому. Но не доиграли. В первом же раунде наш ингуш пустил одному из нациков кровь из носа и сам получил явственный фингал под скулу. Ну а во втором тайме в особо жесткой месиловке за мяч нашему будущему декану агрономического факультета сломали ногу. Да-да, реально можете спросить Юру Панкратова (он, конечно, сейчас не декан, а просто заведующий кафедрой растениеводства) – как он сломал себе нижнюю конечность в 1998 году под Москвой.

Возвращались все без исключения хромающие и изодранные, но довольные как слоны. А Волчара клятвенно пообещал, что известит всю московскую нацистскую диаспору о том, что трогать бешенного дохлятика по имени Ринат нельзя ни при каких обстоятельствах.

- И вообще ты классный парень, - сказал он напоследок. – Пошли к нам. Хоть ты и азиат, но наш ведь в доску, башка оторвана начисто.

- Ну уж нет, - пожал я протянутую руку, прощаясь. – Приятно было познакомиться, но нет.

Естественно, что и до, и после описываемых событий я особого пиетета к представителям «стран Оси» не испытывал. Очень настороженно всегда относился к немцам, итальянцам и японцам. Ну… как то нет большого доверия, хоть тресни.

Между тем 14 августа 1998 года Президент РФ Ельцин заявил: «Девальвации не будет. Это я заявляю твёрдо и чётко».

Через три дня центральный банк объявил о техническом дефолте.

Шухер был страшный. В сберкассах стояли очереди. В магазинах, кстати, тоже. Даже я, несмотря на относительное безденежье – закупился ящиком кильки в томатном соусе.

Правительство и руководство центрального банка ушло в отставку. Началась чехарда с министрами. Даже Ельцину Государственная Дума рекомендовала уйти в отставку.

Когда все более-менее пришло в норму (на следующий год), то мы, аграрии, обнаружили что у нас новый министр – некий Гордеев Алексей Васильевич. Человек странной судьбы, рожденный в Франкфурте-на-Одере. Потом с трех лет жил в рязанской деревне, а школу закончил в Магадане. Служил железнодорожником, закончил железнодорожный институт в Москве, прораб, потом снабженец… Член КПСС, потом член Аграрной Партии России, потом естественно - Единая Россия. И вот стал министром сельского хозяйства. Но помотало человека конкретно, согласитесь?

Так получилось, что приняв министерство, Алексей Васильевич, естественно, возжелал осмотреть угодья. В плане поездок у него стоял и наш Институт Кормов.

Готовились мы к приезду министра отчаянно, всеми силами тринадцати аспирантов. Примерно за неделю до приезда нас известили, что приедет Гордеев не один, а с японской делегацией. С министром японских иностранных дел. И еще привезут с собой какое-то гавно.

Мы еще посмеялись – что мы, говна не видали? У самих навалом. Или японское особенное?

Как оказалось потом, случился обыденный случай сломанного телефона. Гавно оказалось не что-то, а кто-то. Точнее им оказался наш, российский консул в Японии – Вайно, Антон Эдуардович.

Это сейчас он руководитель Администрации президента РФ, третье лицо в государстве. А тогда работал в обычном консульстве, в жопе мира.

Честно говоря, особо никого я не разглядел. Делегация приехала на черных мерседесах к главному корпусу, зашла туда. И, по сути, они главный корпус не особо покидали. То есть не пошли по полям нашим, героически очищенным от сорняков. Ни по теплицам не прошвырнулись, ни по лабораториям отдраянным до блеска.

Зато меня отозвал в сторону мой научный руководитель, и вручил четыре бумажных пакетика. На каждом из которых стоял номер.

- Японцы просят семян клевера насыпать, - сказал он. – Метнись до склада, насыпь им там по номерам…

Склад представлял из себя обычную комнату без окон, с кучей стеллажей, на которых стояли подписанные мешочки – перспективные номерные пока еще гибриды. Каждый такой мешочек с семенами на донышке по сути стоил куда больше, даже если бы его содержимое было наполнено доверху алмазами. Все-таки нужно понимать, что в этих мешочках были плоды труда специалистов мирового класса, тысячи тысяч часов селекции, отбора, сотни опытов и сортоиспытаний. Причем не за один год, а за десять, двадцать, а порой и за всю жизнь сотрудника или научного коллектива. Особенно смутил меня один гибрид, который показывал просто необыкновенную кислотоустойчивость, и тоже был отмечен на пакетике, который нам дали японцы.

Понятное дело, что мы в сельскохозяйственных «Научных вестниках» отчитывались по гибридам. Это обычная практика: вывел – отчитался что получилось. Но обычно без указания исходного материала, да и без конкретики - что мы с этим материалом делали.

И отдавать самые перспективные образцы, уже почти сорта – каким то японцам? Причем приехал не министр сельского хозяйства Японии, а совсем другой. Министр иностранных дел, о как. Ну, вот скажите, какого лешего министру иностранных дел Японии нужно идти к министру сельского хозяйства России и ехать с ним смотреть какой то там институт кормов, япона мать? Зачем?

- Ох, что-то тут нечисто, - ворчал я, насыпая во все четыре пакетика старинный сорт, полученный еще в 1972 году, который использовался как исходный для большинства гибридов клевера. Пусть потомки самураев сами получают кислотоустойчивые формы. Я, конечно, все понимаю, и ядерные бомбы на них сбрасывали, и вообще…

- Это вам за Ляолян и Мукден. А это за Порт-Артур и Цусиму, - сказал я очень тихо, передавая пакетики попарно.

Пока они там приедут, пока посеют, пока разберутся… - куча времени пройдет. Да и вообще, вы карту смотрели? Где там Япония, а где институт кормов имени Василия Робертовича Вильямса?

Короче, делегация уехала. А примерно через полгода однажды ночью я, в состоянии изрядного алкогольного подпития, вышел в магазин за водкой через окно. Правда, окно находилось на пятом этаже нашего общежития. Приземлился на асфальт задницей. Очнулся в Лобненской больнице. Обе ноги не двигались – ниже раздробленного в кашу четвертого крестцового позвонка вообще ничего не шевелилось. Была сломана правая рука, с правой стороны на голове отсутствовал скальп (видимо волосы вместе с кожей остались на асфальте). В правой груди торчал катетер – половины правого легкого у меня нет, что до сих пор приводит в ступор врачей на медосмотре… Ну, пара сломанных ребер это вообще не в счет.

И боль. Страшенная боль. Такая, что кажется тебя по позвоночнику режут циркулярной пилой. Вдыхаешь воздух – резкая боль. Выдыхаешь – кошмарная. О том чтобы пошевелиться или повернутся - думать страшно. Переворачивали меня от пролежней с дикими криками, ибо даже анальгетики не очень помогали.

Врачи сказали, что как только эта каша внутри моего позвоночника начнет гноиться – я умру.

Но родители мои, а также жена и друзья решили иначе. Нашли врача, который уже провел две таких операции. Мне сказали – не надейся, случай тяжелый, умрешь на операционном столе.

- Без проблем, - согласился я.

Когда после операции я пришел в себя, врачи объяснили мне, что весь остаток жизни я проведу в инвалидной коляске, и детей у меня никогда не будет.

- Посмотрим, - сказал мой отец, и мы через неделю уехали в Кострому.

Врачи ошиблись. Через два месяца я встал и сделал первый шаг. Еще через месяц уже более-менее сносно поднимался по лестнице. А еще через год устроился на завод Мотордеталь, на самый тяжелый участок, в ЛЦГ, литейный цех гильз. И у меня сейчас три дочери…

Ну так вот, за этот год, пока я восстанавливался после травмы, мне приходилось много лежать и, естественно, много смотреть телевизор. И вот как-то во время новостей промелькнула знакомая фамилия: Гордеев.

Мол, министр сельского хозяйства и продовольствия через полгода работы пошел на понижение -стал исполняющим обязанности министра сельского хозяйства (правда, еще через полгода опять стал министром). Причем в это же время (о чем я узнал намного позднее) – некто Вайно, Антон Эдуардович, вдруг и внезапно был переведен из Российского консульства в Японии – в Министерство иностранных дел России. Причем во второй отдел, который занимается всякими там Афганистанами и Индиями. То есть подальше от Японии…

При всем этом постепенно набирал обороты Курильский вопрос. Поначалу обе стороны (Япония и Россия) очень положительно и благосклонно смотрели на усилия по дружбе и сотрудничеству друг между другом. Все были прямо уверены, что решение по передаче двух островов и мирного договора уже в кармане (во всех российских СМИ радужно транслировалось именно такое мнение). Что, фактически, стало бы гигантской победой Путина. Ведь мирный договор с Японией не смогли заключить ни Хрущев, ни Брежнев, ни Горбачев и тем более Ельцин. Даже Сталин не смог! А у Путина – получилось!

Но не тут то было! Японцы уперлись рогом и показали Путину жирную, обидную, совершенно непотребную комбинацию из трех пальцев во время визита Президента РФ в Страну восходящего солнца. И даже быстрые рокировочки и готовность идти на компромисс не помогли – япошки вообще отказались нормально разговаривать, и перешли к самому негативному обострению отношений.

Нет, уважаемые читатели, я все понимаю. Вот реально - понимаю. Ну никак не могла моя маленькая диверсия и передача замшелого советского сорта вместо новейших российских гибридов сыграть сколь-нибудь заметную роль в этой всей катавасии вокруг министров, послов, консулов, президентов, договоров и островов. Но иногда, вечерами, вспоминая былое, закуривая сигарету, я вдруг задумываюсь – а вдруг…?

Глава 7. Коммунисты

На заводе начал писать. Не так как раньше, в детстве и юношестве, а по-серьезному. То есть писал то я и раньше... Но в то время (в начале двухтысячных годов) в домах начали появляться компьютеры, и я решил перенести свою юношескую писанину на цифровые носители. Итог был печален. Прочитав свои потуги с экрана, я собрал все свои тетрадки с "романами и повестями" (штук пять-шесть), и выбросил их в помойку. Не жалею - там этой графомании и место. Начать теперь решил с коротеньких рассказиков, причем по особой методике. То есть записывал очень кратко мысль, а потом ждал. Неделю, или две, или месяц. Как курица вынашивал и высиживал. И вот когда уже дым из ушей шел, когда было ясно, что еще немного - и можно головой поехать от желания записать - тогда и начинал писать.

Получалось неплохо. Первые же два рассказика выиграли призовые места в местных областных конкурсах. Уже работая на Мотордетали - написал свой первый роман, который довольно быстро взяли в печать в Лениздате. Через три года работы в литейных цехах я уволился и переехал с семьей в славный город Владимир (туда, где родился, и где у нас было множество родственников). Кроме того, там открывалась вакансия агронома в теплицах на малообъемных технологиях, а это передовой край сельскохозяйственного производства. Правда, вакансию пришлось ждать - примерно полгода или даже больше. За это время мне удалось немножко поприсутствовать и даже поучаствовать в забастовке, которая произошла на владимирском электромеханическом заводе. Ну и получилось поработать дворником на местном рынке. Что впоследствии выросло в рассказ, который принес мне титул "Мастер короткой прозы".

Кроме этого, конечно же, были и другие литературные победы, начиная от эротических конкурсов, заканчивая соревнованиями в хорроре. Зачем? Как бы вам сказать? Я считал, и до сих пор считаю, что хороший автор, особенно желающий реализовать себя в большой прозе - должен быть хорош в любом жанре. От эпического фэнтези и политического детектива - до моралитэ и откровенной эротики. По крайней мере уметь в этих направлениях хоть как-то хоть что-то написать. Практиковаться в разном. Пригодиться. Честное слово. Хотя точек зрения на приобретение писательского мастерства великое множество. Но все сходятся в одном: пишите. Пытайтесь, тужьтесь. Как то так.

Призы за свои потуги я тоже получал различные. От нижнего мужского белья и походов в ресторан, заканчивая деньгами, включением в сборники или просто грамотами. Однажды даже выиграл мешок дерьма. Самого натурального, потому как литературный конкурс спонсировала фирма производящая гумус, а призами были полиэтиленовые пакеты с экскрементами червей - так называемый вермикомпост. Мне, естественно, достался едва ли не самый большой мешок червячных отходов и упоминание об этом во владимирской газете.

Итак, я попал во владимирский МУП "Тепличный". Директором комбината, как я впоследствии узнал - был коммунист. Главным агрономом тоже была коммунистка. Честно говоря, работать было... довольно легко. Это просто непередаваемое чувство, когда ты прекрасно подготовлен и отлично понимаешь почти все в своей профессии и работе. Тем более - под руководством коммунистов.

Нет, никаких поблажек не было, даже наоборот. Просто работая под руководством этой парочки - иногда создавалось впечатление, что они работают не за деньги. Не за поощрения, грамоты и медали, хотя и этого было навалом. Нет, иногда складывалось такое ощущение, что эти люди ломят на благо всего человечества. В общем, целом и частности. Они вкалывали настолько нестандартно, что не каждый молодой да резвый так сможет. Хотя и директору и агрономше было далеко за пятьдесят лет обоим. Они... я вот даже не знаю, как объяснить... Хватали все самое новое, самое передовое - и внедряли у себя. Но это новое всегда было отработанной технологией - вот в чем заковырка. То есть не какие то "эксперименты" - а уже проверенные и самые эффективные техники, сорта и технологии. Которые сами же и "рационализировали". Но чуть позже, отработав до автоматизма все основные моменты.

О результатах рационализаторств мы потом читали в спецжурналах, которые издаются микроскопическими тиражами и до сих пор являются чуть ли не псалтырями для тепличников всего мира. Все эти наши изменения концентраций, предночные рывки температур, предсрезочная десикация, технологии контролируемых стрессовых ситуаций - это видели специалисты из Франции, Германии, Голландии. Они прекрасно понимали - что мы делали, а потом повторяли и уже выдавали вроде как за свои разработки. Хотя нет, больше это было похоже на рекомендации. Ведь по сути, были консультантами и просто собирали информацию по всему земному шару. Но надо признать - все тепличники, в любом регионе и даже стране мира - охотно делились любыми наработками. Наверно, это тоже особенность профессии – все-таки кормим людей. Это главное, а не собственная фамилия под статьей.

Но эти двое были особенные во всем. Ломали об колено всех. Даже население Владимирской области сумели переубедить, что гладкий огурец - это не хуже, чем пупырчатый. Это на родине Муромского пупырчатого огурца! Который считался сортом старинной народной селекции, выведенный аж в тринадцатом веке, лучший русский сорт во все времена. Но таки воля и упорство этих людей поколебали вкусы владимирцев. А уж когда владимирский тепличный комбинат стал брать первые места в России по урожайности - так товарищей директора Александра Федоровича Дубова и почетного агронома России Галину Павловну Тихвинскую - на руках носить начали. И приглашать, как ведущих специалистов по новым технологиям - во все места и страны. Можно почитать в СМИ, кстати, как Александра Федоровича в 2013 году провожали на пенсию. Целый кардебалет и переполох с фанфарами, плюс легкий трепет - кого же поставить вместо него, чтобы не запороть все дело.

Иногда в тесной компании я шучу, что был знаком с Чингисханом. Так вот, скорее всего, этим Чингисханом и была Галина Павловна. Она жила по принципу: боишься - не делай, делаешь - не бойся, сделал - будь готов ответить. От нее я узнал просто необыкновенное множество агрономических приемов, а многие разработал впоследствии сам. Вот честно говоря - любому коммунисту желаю отработать на производстве: с самого низу и желательно почти до самого верху. Именно на производстве. От придатка к станку - до начальника блока-цеха. Как это сделать - не знаю. Но опыт бесценный.

Легко дать совет, если работаешь в женском коллективе: "Руководи так, как будто влюблен в каждую, от первой девчонки до последней старухи, но не выделяй и не крути ни с одной - и женщины пойдут за тобой и в огонь, и в воду, и стоять будут насмерть". Простой вроде совет - но требуются годы, чтобы его реально осмыслить, освоить и применять.

"Десять раз спроси, двадцать раз подумай, тридцать раз проверь - чем один раз запороть" - это вообще стало моим девизом по жизни. Как и - "Будь профессионалом и не доверяй непрофессионалам" - это тоже совет от бывалой коммунистки. Отличать профи от любителя она тоже научила, и много раз демонстрировала на деле.

Если вы подумали что это просто мои нравоучения, то наверно вы ошибаетесь. По жизни мне довелось встретиться со многими коммунистами. Так уж получилось, что самому мне не раз пришлось убедиться, что некие правила и принципы какими-то неведомым образом словно вбиваются в подкорку настоящего коммуниста. Этакая философия, которая возникает со временем в каждом революционно настроенном человеке. Хотя на самом деле многие из этих правил фактически почерпнуты из "Кодекса строителя коммунизма".

Из всего этого позитивизма плавно вытекает вопрос - а что же делать коммунисту и каков его кодекс и философия во враждебной среде? В буржуазном государстве? Только спустя годы я понял, что эта работа на износ, что директора Дубова, что агрономши Тихвинской, что моя лично – только укрепила существующий строй. Мы по сути вкалывали и вламывали на благоденствие враждебного нам строя. Потому что по другому – не умели. Да и не знали.

Ведь "Катехизис революционера" ох как непрост. Но смею уверить - у Ленина еще жестче. Чего стоит один только совет Владимир Ильича в "Детской болезни левизны", по изгнанию вождей негодных и замена их на пригодных. Реализовать его в современных условиях почти невозможно от слова "совсем".

Но да отвлеклись немного. Если покороче, то только сейчас я начал осознавать, что весь период становления как личности-человека был под сильнейшим влиянием коммунистов и людей с коммунистическим мышлением. От отца и учителей в школе - до профессоров в аспирантуре и руководителей на производстве.

А Кострома не отпускала. По не зависящим от меня обстоятельствам через несколько лет я снова очутился в богохранимой столице царя Берендея и Родине Снегурочки. К этому моменту мне стукнуло тридцать лет, я полностью сформировался как человек и специалист, и без проблем получил перевод в костромской тепличный комбинат «Высоковский».

И вот уже там началась моя более-менее осознанная политическая деятельность. С профсоюза, который мы организовали на комбинате. Во главе которого ваш покорный слуга встал собственной персоной.

Но об этом в следующей главе.

Глава 8. Профсоюз

Наверно, надо сказать о еще одном правиле, которое я подслушал у Галины Павловны Тихвинской. Оно довольно длинное.

Дело в том, что к нам на комбинат приезжали разнообразнейшие специалисты. И не только отечественные. Так вот, специалист любого типа хозяйствования – это тот, кто хочет выжать из производства побольше. За то же время, за те же деньги и на том же оборудовании. Таких еще называют – эффективными менеджерами. Не в шутку, а всерьез. А вот хороший специалист – это тот, кто хочет, чтобы все были довольны. И работники, и начальство, и покупатели.

Хороший специалист отличается от «эффективного менеджера» тем, что первый, попав на производство, интересуется – а сколько люди получают, и за что именно?

Менеджера же больше интересует – как заставить людей работать эффективней, за те же деньги?

У хорошего спеца обычно все получается. А у эффективного менеджера – половинка на половинку. Простое вроде правило. Но эффективных менеджеров в разы больше чем хороших специалистов. И все они считают, что их подход, выжимающий из человека и оборудования все до капли – верный. Каждый раз ошибаются, но не учатся… Сколько у нас таких на побывало на заводе, где я сейчас работаю – не счесть.

Так вот, во Владимирском тепличном комбинате была такая фишка – тринадцатая зарплата. Она шла по итогам года и составлялась из следующего: вся прибыль по итогам года (после уплаты всех налогов, отчислений, и прочего) – делилась между работниками комбината. Из расчета сколько то там копеек на каждый заработанный рубль. Естественно все работники, от тепличниц и слесарей до лаборантов и директора - были кровно заинтересованы в прибыли, в этих копейках. Ибо заработав зарплатой за год сто тысяч (к примеру) и получив прибыль из расчета двенадцать копеек на рубль – получалось ого-го. А если копеек на каждый заработанный рубль было не двенадцать, а, скажем, двадцать одна – это было вообще «эге-гей»!

Поэтому все вкалывали как черти. Право слово. Без всяких слюней и соплей. С максимальной эффективностью. С минимальными затратами. Если что-то можно было улучшить – это улучшалось. Если где-то можно было экономить – экономилось. Без всяких эффективных менеджеров.

Примерно с этим же я столкнулся и на Костромском комбинате. Переоборудование теплиц шло полным ходом. Закупалось лучшее оборудование. Привлекались лучшие специалисты. Была построена современная котельная. Системы контроля микроклимата и мониторинга – просто выше всяческих похвал.

Но уже на второй год моего пребывания на комбинате словно бы что-то разладилось… Точнее – был построен «цветочник», на котором выращивались розы. Это потом я узнал, что построен розарий был за счет средств, привлеченных государственным унитарным сельскохозяйственным предприятием. И дальнейшее его функционирование шло практически за счет… того же государственного предприятия. Да что там рассказывать? Я сам лично ежемесячно списывал некоторое количество удобрений, якобы мною потраченных, но которые на самом деле шли в «цветочник». На котельной, которую установили в этой цветочно-супер-современной теплице – было написано: «данная установка произведена для ГУСХП «Высоковский»». И много, очень много вот такой поддержки было направлено на розы, на предприятие, которое было… частным.

Вот согласитесь – здорово же, особенно этому частнику-хозяину. Вот где настоящий хозяин может развернуться! Практически никаких затрат. Один чистый доход. Получаешь фактически бесплатно цветы – а потом их просто продаешь. И, как наверно ясно – чуть ли не все расходы ложились на плечи «государственного-унитарного». Что резало нам прибыль просто сумасшедшими темпами. И требовало, (да, конечно!) эффективного менеджмента…

Мы, работники, естественно все это видели. Нет, нам не было завидно. Мы это все осуждали. Но потихонечку, в каптерках. Между собой. Пока не стали случатся конфликты. Ибо вместо тринадцатой зарплаты (прибыль предприятия после внештатного включения в наш состав «розария» резко пошла вниз) – мы получили возможность подрабатывать, сверхурочно - на этих розах. Поначалу все это было в виде просьб, с хорошей оплатой. А потом вдруг ни с того ни с сего это перешло в разряд приказов-поручений, без всяких денежных добавок. Ну представьте – электрик приходит на работу, на госпредприятие, а его кроме своей работы (которой и так овер-до-хрена) - нагружают обязанностями обслуживать какую-то частную шарашкину контору. Короче, электрики взбунтовались первыми. За ними слесаря. Ну и естественно - тепличницы. Мне, кстати, сначала тоже доплачивали - за то что списываю удобрения. Но скоро перестали. Откуда доплачивать, с каких барышей? Все же на «цветочник» уходит. Предприятие еще год назад получало прибыль несколько десятков миллионов рублей – и через год после пуска розария – получило убыток в два миллиона. Естественно, никакой тринадцатой зарплаты мы тоже не получили. Хотя работы стало ощутимо больше…

Посовещавшись около недели, мы, работники блока - решили создать профсоюз. Сказано – сделано. Посмотрели в интернете как надо, написали заявления, провели первичное собрание. Где меня, единственного там из руководства – назначили председателем профсоюза. Я съездил со всеми бумагами в местную профсоюзную организацию, сдал документы, зарегистрировался. Получил красивое свидетельство о регистрации. Быстро, четко, оперативно, за две недели управились. И оповестили высшее руководство, что так, мол, и сяк…

Таким образом, когда наших тепличниц попытались в очередной раз привлечь к работе на частника за госсчет (просто позвонили) – я твердо пояснил, что никто не пойдет, лавочка закрыта. Никого теперь на частное предприятие в рабочее время, да без доплаты - не привлекут. Все. У нас своей работы навалом.

И вот тут начался ад…

Впоследствии, уже гораздо глубже изучая вопрос, я нашел в интернете кучу разнообразных пособий. С нотациями, наставлениями, примерами и рекомендациями. Написанных четким, резким, деловым и смелым языком. Это были пособия для руководителей, у которых на предприятии вдруг объявился профсоюз. Причем многие из пособий (если не все) были переводными, то есть зарубежными. А некоторые, что реально странно – черт знает какого года выпуска. Чуть ли не позапрошлый век. Но адаптированы под современность.

Большинство из этих рекомендаций мне пришлось испробовать на своей шкуре. При этом с противоположной стороны (со стороны профсоюзов) – подобной литературы было мало. Причем сразу замечался резкий, жутчайший диссонанс между подачей материала – уж не мне ли как автору это не понимать? То есть антипрофсоюзная литература была четкая, выверенная, с множеством вариантов действий: мы их вот так, они так, а мы вот так, сяк и этак! Все было направлено на физическое устранение профсоюзного лидера и ликвидацию профсоюза.

Зато профсоюзная литература была неуверенная, точечная, и вся какая-то «склизкая». Максимальная рекомендация – вот нарушение, подайте писюльку вот в такую инстанцию и ждите, когда они там разберутся. Если разберутся – обязательно отпразднуйте.Причем то, что инстанция будет разбираться тет-а-тет с хозяином, без вмешательства профсоюзного деятеля – никто особо внимания не заострял. А как у нас вопросы между сильными сего мира в формате тет-а-тет решаются - все, наверно, в курсе.

Каждый день приносил мне что-то новое. Комиссии, групповые и одиночные. От агрохимиков до бухгалтеров. Постоянный надзор. Постоянные отчеты. Постоянные запреты. День для меня теперь заканчивался одинаково. Я заходил к себе в свой маленький кабинет, и следом за мной шел мой заместитель.

- Руки поднимай, - говорил он. И обыскивал меня с ног до головы. Мы все понимали – хоть один болтик, один огурчик, один грамм удобрения, как кокаин в пакетике – и увольнение по статье «за воровство» в суде опротестовать будет сложно. Слесаря бросили пить. Статья «за пьянку» тоже ведет к автоматическому увольнению, без спрашивания мнения профсоюзных деятелей.

К слову сказать, мы тоже были – совсем не сахар. Вот этот мой заместитель работал в свое время на военной должности, во внешней разведке СССР. Аналитик, расшифровывал переговоры вероятного противника. Глаз и ушей у нас везде хватало – и в теплицах, и в конторе. О выезде очередной комиссии мы знали на день вперед. Был у нас и свой человек-торпеда. Уголовник, способный при необходимости и принять бой, и взять вину на себя. Коллектив – жуткая сила, если честно. За полгода я узнал столько всего… кроме самого главного, как оказалось впоследствии.

Меня два раза пытались не пустить на работу. Первый раз охрана просто завернула меня на проходной:

- Не велено вас пущать, Ринат Искандэрович, не обессудьте…

Прорываться в одиночку я не стал, а просто позвонил брату. Он на девять лет меня младше. Но не как я – «соплей перешибешь» - а основательный такой «кубик», жонглирующий двухпудовыми гирями, жмущий невероятные веса от груди, и вообще - кандидат в мастера спорта по тяжелой атлетике, способный ломать кирпичи об голову. Стал он таким силачом не совсем по своей воле. Просто когда мне стукнуло шестнадцать, у меня появились первые девушки, которых я часто затаскивал к себе домой. А дома был малолетний брат, которому просто до жути было интересно, что мы там с очередной девушкой делаем, и почему запираемся в комнате. Он стонал под дверью с просьбами пустить. Скребся, стучал, подсовывал пальцы под дверь, заглядывал с балконного окна и вообще вел себя крайне пугающе. Особенно для девушек. Поэтому я, приводя очередное очаровательное создание домой, стал привязывать брата к гире и оставлял их посреди большой комнаты, обложенных подушками. Постепенно братишка освоил чугунный силовой инструмент, и начал бродить по квартире. Сначала привязанный к гире… а потом и так, без привязки. Ходил с ней в туалет, в ванну, обедал с гирей, и даже спал с ней, кажется. Потихонечку, полегонечку получил сначала второй юношеский, потом первый, потом взрослые разряды пошли. И под конец в военные училища его стали зазывать наперебой.

Но это прошлое. В пору же описываемых событий он работал в УФСИНе. То есть в тюрьме.

Брат, зная о моих профсоюзных котовасиях, внимательно выслушал суть проблемы, и сказал одну фразу:

- Сейчас подъеду.

Подъехал он не один. На двух УАЗиках. Из которых наружу выбрались восемь здоровенных парней в камуфляжной форме, в балаклавах и с автоматами! Да, блин, с настоящими, твою мать, АКСами!

Брат подошел к опешившим охранникам, поговорил буквально двадцать секунд, после чего меня пригласили пройти на работу.

Через пару дней после этого случая брат объяснил мне ситуацию, что вот так, с уфсиновским СОБРом (специальным отрядом быстрого реагирования) – он ездить на каждый мой звонок не может. Хотя если бы я являлся сотрудником… то совсем другое дело.

Сейчас - отступление в сторону. Да, я в курсе что вся информация по вербовке внештатных сотрудников – это информация под грифом «совершенно секретно». И неважно – вербуешь ли ты ведущего американского ученого из института термоядерной техники или бомжа на местной свалке. Совершенно секретно и статья уголовного кодекса за разглашение. Поэтому сразу предупреждаю возможных злопыхателей – может быть, вам показалось - что автор что-то там разгласил. Можете спокойно проверить. Даже заявление подать. Желаю удачи. И вообще, у меня, как у известного фэнтезиста, фантаста, выдумщика и эпатажника – все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Право слово. Клянусь.

Короче, когда через неделю ситуация с непусканием на работу повторилась – я со спокойной душой проделал тот же трюк с СОБРом. Только теперь ребята с автоматами проводили меня прямо до самого места работы. До раздевалки, можно сказать.

Но ситуация менее напряженной не стала. Двоих ребят из слесарей подловили на внеочередной алкогольной проверке - и уволили. А потом уволили и меня. Два выговора за неделю – и третий принесли вместе с приказом.

Естественно, я был готов. Заявление в суд полетело мгновенно. Хотя все вокруг советовали не спешить. Тогда срок подачи заявления на восстановление за незаконное увольнение был один год. Это сейчас – три месяца, или вообще – месяц. Юрист из профсоюза, очень высокопрофессиональный, меланхоличный и дотошный молодой человек вообще говорил (глядя на обоснования выговоров): дело выигрышное и стопроцентное, не спеши, Ринат Искандэрович, подай к концу года, сорвешь серьезные деньги.

Но мне же – надо! У меня же справедливость - на первом месте.

Суд я выиграл. С фанфарами. Еще впридачу получил от судьи несколько рекомендаций и уроков, как должен себя вести председатель профсоюза.

Возвращался с решением суда на комбинат среди белого дня. Зашел на все блоки, где вдоволь пообнимался с тепличницами. Когда по дороге мне встречались трактора – то каждый из трактористов со всей дури жал на клаксон. Фанфары и медные трубы в полной красе, короче.

В первый же день работы начальник охраны отозвал меня в сторонку.

- Слушай, - сказал он. – Я тебя поздравляю, конечно. Здорово получилось. Не думал, что получится. Но ты же все понимаешь. Теперь тебя уволят по всем правилам, надзор будет ежесекундный. Ты хоть понимаешь, в какую кашу влез?

И он рассказал мне, как в реальности обстоят дела. А получалось так, что государственное предприятие готовилось к приватизации. То есть должно было стать частным. А чтобы доказать что под государственным управлением все очень плохо – предприятие должно было стать убыточным. Оно и стало убыточным, и цветочник с розами играл даже не первую скрипку.

Но самое интересное, что при приватизации на бумагах должно было стоять несколько подписей. То есть: директор предприятия. Плюс представитель соответствующего министерства. Представитель соответствующего областного департамента. До кучи губернатор области. И… председатель профсоюза, если таковой имеется! Но никакого профсоюза до сих пор не было!

Уж за кого меня только не приняли. И за представителя криминала, тем более председатель костромского отделения федерации профсоюзов имел репутацию настоящего бандита. Потом думали что я из органов. Потом – что я вообще какой-то агент конкурирующей политической силы. А я и знать не знал, ведать не ведал.

- Ты ж пойми. Все понимают теперь, что с тобой надо было поговорить просто. Купить, в конце концов. Но ты же рогом уперся. Как будто за тобой Красная Армия вместе с сицилийской мафией стоит. А за тобой никого по сути то и нет! Ты вообще никто. А теперь еще и разосрались с тобой с этим судом. Уволят – это еще полбеды. А инвалидом станешь? Или вообще пропадешь? Ты же СОБР с собой круглосуточно таскать не можешь. А дела тут – на сотни миллионов, хотя продают все за копейки, тут в сто раз все уценивают, - говорил он.

Вот если честно – есть от чего схватится за голову. Это уже с высоты прожитых лет все это воспринимается со смехом. И даже понимаешь, что это был нехилый шанс. Если бы с самого начала все сделать «правильно».

Короче, я подал заявление на увольнение. На следующий день.

Получил деньги и пошел искать другую работу.

Вот только больше агрономом мне не удалось устроиться. Даже в соседних областях отказывали, хотя сначала чуть ли не с распростертыми объятиями встречали.

Поэтому, пораздумав, я заявился в местное отделение КПРФ (где очень часто бывал за время профсоюзной войны) – и объяснил ситуацию. Коммунистическая партия тогда была еще сильна. Неожиданно мне предложили статус помощника депутата и должность инструктора по делам молодежи. На что я сразу согласился.

Так закончился мой бессознательный этап борьбы. И начался новый. Уже куда более сознательный.

Послесловие и выводы.

После всего этого я сталкивался с профсоюзами не раз. Не два и не три. Очень подружился с лидером костромских независимых профсоюзов - Дмитрием Аникиным. С профсоюзниками из других областей и даже стран. Много раз беседовал с профсоюзным юристом, который так здорово мне помог с судом.

И вот к каким мыслям в итоге я пришел. Профсоюз, как ты его не крути - это орган для договоров между работником и работодателем. Профсоюз в основном держит оборону. Какой либо революционности в профсоюзной организации не заложено изначально. Все таки надо помнить, что профсоюзные братства закладывались во время борьбы буржуазии и феодализма. Когда и хозяин и работник были чуть ли не заодно. Да-да! Профсоюз сейчас суть оружия... буржуазии. Максимум к чему вас приведет профсоюзное движение - к революционному синдикализму. Но как я уже писал выше - борьба с помощью тех же профсоюзов со слишком рьяными революционерами - тоже была отработана много-много лет назад. И спокойно приспосабливается к веяниям времени и нынешними условиями. Превратить революционера в законника - что может быть прелестней?

Ленин, Владимир Ильич, мне кажется, это тоже прекрасно понимал, когда писал что надо избегать руководства профсоюзов, и вести работу больше в массах самих работяг.

Хотя мне постоянно твердят, что нужны боевые профсоюзы. По-моему, данные люди не совсем понимают слово "боевые". А оно происходит от слова бой. А слово "бой" в свою очередь -организованное вооруженное столкновение. Посмотрите в любом словаре, если не верите. И организовать вооруженную группу людей, способных к боевому столкновению - это прямой путь за решетку. И если уж кто-то хочет увидеть "настоящий боевой профсоюз" - посмотрите фильм Тимура Бекмамбетова, "Особо опасен" называется. Там где пули по кругу летают. Правда, там для участников "боевого профсоюза ткачей" все закончилось печально.

Более-менее рабочий профсоюз при капиталистах - это организация, за которой стоит некая сила. Например – партия. В которой есть ребята, что после того, как лидеров профсоюза выпнут с работы - способны прийти к хозяину, положить ноги на стол и поигрывая наганами спросить: а что тут у нас за проблемы? Бандиты тоже способны постоять за профсоюз. Недаром какого серьезного мафиози ни ткни - каждый член, а то и организатор какого-нибудь профсоюза. И благотворительной организации. О чем разговор особый, ибо благотворительность и теория малых благих дел тоже крайне популярны в левой среде. Что чести не делает, конечно же. Да братья Гракхи в рабовладельческом Риме были куда революционней нынешних "профсоюзных левых", потому как ратовали за плебеев, да вот только Тиберий и Гай хотели изменить законы, а не следовать им.

Кто еще способен организовать и поддержать "боевой профсоюз"? Наверно, граждане из органов, умеющие действовать в тени и присылать для острастки злобные комиссии или вообще специальные отряды быстрого реагирования. И вообще имеющие самые близкие отношения с верхушкой профсоюзов, вместе прессуя богатеньких буржуинов. Остальное же, думаю, обречено на провал.

И то - вряд ли это поможет. Бандиты эти, серые кардиналы. Особенно сейчас, когда весь крупный капитал завязан чуть ли не транснационально, планетарно. В сухом итоге получается, что не профсоюзы надо организовывать, а работать в уже существующих. Точно также, как можно работать и в любых других организациях. Хоть в кружках кройки и шитья, хоть в обществе поэтов своего города – это же по сути те же самые профсоюзы. Но лучше сразу искать единомышленников. Подготавливать людей. Готовиться самому. Организовывать личинки советов, куда входят и активные профсоюзники. Как раз достопамятный Владимир Ильич об этом и говорит, прямым текстом зачастую. А бороться за права рабочих в капиталистическом мире при помощи капиталистических законов... хм... Так давайте все в полицию пойдем. Будем бороться за права вообще всех людей. Ага, сеять добро и наказывать зло, подобно супергероям. До самой пенсии. И дальше...

Понимаю, что выводы мои кому-то покажутся неверными. Кому-то - крамольными. Особенно тем, кто уже организовал профсоюз, или мечтает об этом. Тем, кто возлагает на профсоюзное движение самые радужные надежды. И даже предположу что вы победите, силой закона, на отдельном предприятии. Но постарайтесь подняться выше. К чему это приведет? К смягчению противоречий. Да, к нему самому…

Глава 9. Революция будет!

Итак. Вот инструктор по делам молодежи. В политической партии, средний возраст участников в которой - примерно семьдесят лет. Ему самому - тридцать пять. Первые несколько дней работы выявили, что вокруг никто не знает, как с этой молодежью работать. Да ее вообще в наличии не было! Одна из секретарей нашла где-то у себя в завалах бумажку, на которых были записаны данные бывших комсомольцев. За что ей просто неимоверное спасибо. Итак, телефон в руки - и вперед. Честно говоря, вот сейчас, уже умудренный опытом, конечно же знаешь, как все это организовывается. А тогда - все в первый раз.

Но все-таки пропустим первоначальные метания новоиспеченного инструктора. Их, этих метаний, было много. Ошибочных, бесполезных... хотя было конечно, много веселого. Постоянные разьезды. Ежедневные встречи. Интернет круглые сутки. Причем в самом областном комитете КПРФ было море компьютеров и оргтехники, но самого подключения не было! С огромнейшим трудом удалось через год продавить решение, что провод и вай-фай нужны. И сайт КПРФ, и аккаунты от КПРФ в соцсетях - тоже...

Многочисленные знакомства, причем не всегда с приятными людьми. Первое время постоянно удивляешься - сколько же вокруг ненормальных, с параноидальными и даже маниакальными наклонностями. Пару раз меня даже пытались, хм... натурально изнасиловать тетеньки предпенсионного возраста. Да-да, прямо приглашали к себе. Каждый раз я приходил, пил чай, выслушивал мурлыкающие речи - и быстренько сбегал, как только начинались намеки на петтинг. Да, блин, такие дела.

Конечно, я хорошо понимал свои преимущества перед перед большими, сильными, высокими-мускулистыми мужчинами. Особенно если они брутальны донельзя. Таких бруталов женщины боятся - если сталкиваются с ними в первый раз. К таким мускулистым-высоченным нужно привыкнуть, узнать побольше, и уж потом самой подкатить, а точнее – дать возможность ему подкатить. И то – страшно. Тут же – мальчик, маленький, худенький, смышленый. Ну как такого можно бояться? И понимание того, что этому «мальчику» вообще-то за тридцать, и он уже, пардон, хорошо представляет, что и как делать с женщинами – только добавляет перчику…

Ну да опять отвлекся.

Короче, молодежи было катастрофически мало. Любой прирост молодежной особи вызывал тихое и настойчивое желание каждого из стариков научить молодую поросль основам революционной борьбы. Из методов, особо популярных среди старшего поколения были:

- революционная раскладка газет по почтовым ящикам;

- стоическое стояние с флагом на площади во время митинга;

- пролетарское движение по уборке мусора.

Ох уж этот мусор... Только потом, спустя много лет до меня дошло, и много раз было разобрано, проверено и осознано простое правило. Хочешь чтобы организация стала беззубым сборищем невменяемых непонятных личностей? Заставь их заниматься бесконечными уборками и нескончаемым мусором. Бесплатно, естественно.

Тогда, и потом, и даже сейчас я читаю и перечитываю Маркса, Ленина, Сталина и даже Че Гевару, в надежде что ошибся и пропустил. Что когда-то, кто-то из великих написал:

- Только в борьбе с мусором формируются по-настоящему революционные кадры!

Но такого, увы, нет. А надо было великим подумать и выразить свое мнение по этому вопросу. А то, знаете, как то странно получается. Мусорная борьба чуть ли не на первом плане у большинства современных политических организаций. А у классиков по этому поводу - полная пустота и непорядок...

Но! Если вот отстраниться и хорошенечко посмотреть с другой, враждебной стороны - ну красота же неописуемая. У каждого оппозиционера после хорошо проведенного субботника - огромное возрастания самомнения (вот было грязно - стало чисто). Гигантская экономия бюджетных средств. Миллионы бесплатных дворнико-часов по всей стране (уверяю как бывший дворник - мы на эти субботники и на самих активистов буквально молились). Ну и масса выпущенной на волю позитивной энергии (мусору дали бой и он побежден, до следующего субботника, когда снова дадим бой и снова победим). Брависсимо!

Вот зря Ленин не написал даже завалящей строчки по этому поводу. Хотя бы черкнул - хотите чтобы враждебная вам государственная структура вместо слежки за революционерами превратилась в хрен знает что - любыми способами заставьте их бороться с мусором. Вот! Вот это наиценнейшая революционная рекомендация была бы.

Но к этому мы еще вернемся.

Итак, пусть туго, пусть со скрипом, но поголовье молодежи увеличивалось. И все сильнее приходили в возбуждение старики из областного комитета КПРФ, мечтая направить буйную юную энергию в революционное русло. Предложения об уборке мусора сыпались на меня как из рога изобилия. До поры я отмахивался, не находя в данных мероприятиях никакого смысла. Некоторые из старичков пытались вдохновить молодых да ранних собственным примером, обьявляя субботники в одно лицо. Видимо, желая чтобы молодежь одумалась и отвлеклась от своих дневных красно-интернет армий и ночных штурмовых групп. Но тут коса нашла на камень, и все потуги приобщить юность к дворницкой борьбе натыкались на снисходительное: о, наконец взрослые седые дядьки занялись полезным делом вместо шастанья по митингам. Ма-ла-дцы. Так держать.

В конце концов областному руководству крайне надоело, что молодежь под руководством инструктора занимается какими-то своими непонятными полуподпольными делами... И в один день меня вызвал первый секретарь областного отделения, вместе с председателем Контрольно-ревизионной комиссии (далее КРК для красткости). И поставили задачу - убрать мусор вокруг памятника Якову Свердлову. Обсуждения и возражения не принимаются.

Нужно сказать пару слов о председателе КРК. Это был высокий, властный, благородно-седой, и (не побоюсь этого слова) - красивый старикан.

Все его слегка опасались. Ходили легенды, и он сам часто рассказывал, что до 1991 года руководил Костромским отделеним КГБ. Двести человек с высшим профессиональным разведческим и контр-разведческим образованием. Не хухры мухры! Я сам часто мечтал, что этот железный старик как-нибудь сядет с нами в тесном кругу и четко, как по учебнику, но с учетом практики - расскажет, как строится профессиональная подпольная работа. Все эти конспиративные квартиры, двойные агенты, вербовки, психологическая подготовка и способы всевозможнейших проверок, клички, пароли, явки... Да не как в кино, а по-настоящему! Ух, старый полковник КГБ тогда казался колодцем сокровеннейших знаний.

Сразу после контрреволюции 1991 года сей великий человек стал председателем только что зародившегося тогда костромского отделения Коммунистической Партии Российской Федерации. Которое передал лет через десять в еще более подготовленные руки.

Настоящую фамилию этого старика называть не будем, и в целях конспирации назовем как в песне: Козлодоев.

И вот этот старик Козлодоев стоял за могучий плечом первого секретаря, и с важным видом кивал. Убрать мусор вокруг памятника героя и одного из вождей Революции! Вперед, черти молодые, покажите юношескую революционную прыть! Чтобы через неделю вынь и положь!

Ну что же? Надо так надо. Я пожал плечами, и в тот же день выехал на объект.

Стоял памятник Яков Михалычу - не сказать, чтобы в центре города. Но почти. В центре липовой аллеи заросшей кустами - это плюс. В двухстах метрах от областного центра МВД с вечным дежурным в будке - это минус.

Примерно два-три года назад какая то из администраций - областная, городская или районная - вознамерились провести ремонт памятника. Обнесли двухметровым достойным забором. Да, видимо, забыли о намерениях. Заглянув за забор (одна из досок была выломана) - я присвистнул от впечатлений.

Тут парочкой тимуровцев точно не обойдешься. Чего там только не было. Какие-то рулоны старых обоев, детская коляска, разбитый монитор, сотни две пакетов с обычным мусором, тысячи бутылок из-под всех видов напитков и несчетное количество бычков и пачек из-под сигарет.

Первая мысль - спалить все это к херям... Да вот памятник закоптиться, да и девятиэтажное логово ментозавров совсем рядом.

Если по нормальному - тут грузовик нужен. Да может быть не один. И команда пауэрлифтеров, естественно.

Можно пойти, конечно, еще более праведным путем - составить слезодавильную жалобу на коммунальщиков. Вот, де, обижают память о великом революционере. Люди, понимаешь, старались. Рисовали, потом отливали в бронзе. Кран, наверно, пригоняли, чтобы установить на века. А тут за пару лет превратили в черт знает что!

В этот момент, прерывая мои жалобливые мысли - голова памятника со скрипом повернулась. И Яков Михайлович Свердлов с семиметровой высоты заговорил:

- Отставить соплежуйство, товарищ Маузер. Стыдно должно быть за такой подход к делу. Сам учишь молодежь - минимум усилий, максимум головной боли врагам и это при широчайшей положительной агитации... А сам? С таким настроением никакой революции не будет.

Сказав это, голова повернулась на место, гордо устремив взгляд вдоль аллеи.

Я, конечно, немножечко обалдел от такого поворота событий. Но в целом ситуация прояснилась, и план действий стал более менее ясен.

Первым делом после осмотра объекта я поехал в хозяйственный магазин и закупил парочку хозяйственных перчаток, баллон с красной аэрозольной краской. Светоотражающей, от Хенкель, и поэтому очень дорогой. Плюс баллон бесцветного покрытия от грязи, от той же фирмы. На инструкции было написано, что после напыления на поверхности образуется «супергладкая гладь» (прямо так и было написано), с которой даже от порыва ветра слетает грязь, пыль и с большой долей вероятности - другая краска.

Попутно обзвонил ребят-штурмовиков, называя их в разговоре только и исключительно по псевдонимам, добиваясь понимания, что дело важное и срочное.

Уже вечером мы собрались в актовом зале областного комитета, чтобы обсудить операцию, составить план действий, распределить роли и обязанности.

- Товарищи, - начал я. – По порядку рассчитайтесь. Я Первый.

- Второй, - сказал человек справа.

- Третий. Четвертый. Пятый… Шестой.

Обрисовав ситуацию в целом, я перешел к деталям.

- Короче. Операция стандартная. Объект – забор вокруг памятника Свердлову. Обычные наскальные росписи. Вы все профи, учить никого не надо. Единственное неудобство – сделать надо быстро. Не две недели на раскачку, а всего три дня. Первый и Второй непосредственно рисуют.

Товарищ справа молча кивнул.

- Товарищ Третий, так как ты живешь напротив областного МВД – завтра весь день смотри в окно. Когда там у них народ разъезжается, когда вертухай в будке меняется, с какой частотой патрули теперь ходят. Можешь видеокамеру поставить на подоконник, потом просмотреть ускоренно. Нет ли чего странного…

- Товарищ Четвертый. Нам со Вторым лишний раз лицами светить перед операцией нет никакого резона. Поэтому ты завтра как обычно проходишь вокруг объекта по спирали. Рисуешь все видеокамеры по периметру всей площади. Марку желательно распознать, разрешение камер посмотреть в интернете, углы захвата, естественно, надо обозначить. Завтра вечером же мне перешлешь, чтобы нам пути подхода-отхода составить нормально. Ну и сам подумай, как подходить и отходить, чтобы не как в прошлый раз, когда мы при отходе пару раз в ночные камеры улыбнулись.

- Пятый. После операции в восемь утра как обычно идешь в институт, и фотографируешь роспись. Пересылаешь Шестому.

- Товарищ Шестой, - повернулся я к следующему. - Нечего притворятся спящим. В восемь тридцать после обработки фото – начинаешь атаку в интернетиках. Все как обычно, ничего нового.

- Что, совсем тебя достало старичье со своим мусором? - спросил меня кто-то.

- Да уж, - поморщился я. – Товарищ Второй, ты только телефон дома не забудь оставить. После мероприятия дойдем до вокзала, возьмем такси оттуда. Не волнуйся, все будет нормально. Ты главное сейчас потренируйся надпись быстро и красиво рисовать. Мы послезавтра насухую отрепетируем все на точке днем, чтобы не облажаться ночью.

- Да не волнуюсь я, товарищ Первый. Что за надпись?

- Революция будет.

Все прошло без сучка и задоринки. На третий день после описываемых событий, в одиннадцать вечера - первая надпись была нанесена. Потом "художники" переждали сорок пять минут (такое время засыхания было указано на инструкции первого баллона с краской). Без пятнадцати полночь те же лица нанесли на надпись "супергладкую гладь". Причем в несколько слоев.

Утром художество было сфотографировано. В девять пошла информационная атака в местных и федеральных интернетиках. Отклик был – так себе, слабенький. Все уж привыкли к нашим художествам. Но на этот раз нас интересовали не обыватели и их мнения.

Уже в десять утра около памятника вовсю работали коммунальщики - закрашивали надпись коричневой краской. Все стандартно, по накатанной и известному сценарию.

А вечером пошел дождь.

Честно говоря, было мало надежды что «супергладкая гладь» сработает. Краска ведь, даже российская, такая штука… липучая.

Но, как оказалось, специалисты из фирмы Хенкель не зря получают свою зарплату. Коричневая половая краска, которую коммунальщики использовали для закраски – не смогла удержаться. Медленно и печально вместе с каплями дождя она смывалась с надписи. Со стороны это выглядело неприглядно. Зато ночью! Свет фар проезжающих машин на секунду выхватывал из темноты зловещие красные буквы. А машин там было много. Точнее – они шли непрерывным потоком. За сутки уже весь город бурлил рассказами, как под статуей Свердлова ночью в липовой аллее время от времени вспыхивает яркой кровью: «Революция будет!»

На следующий же день разъяренное начальство снова прислало коммунальщиков. Теперь закрашивали основательно. В несколько слоев, как мне рассказали. Чтобы – на века!

Дожди же зарядили на всю неделю. И пока вода падала с неба, немецкий сумрачный гений химической промышленности героически боролся с российской демократической тиранией и либеральной бюрократией.

Половая краска не смогла удержаться. Предательски и позорно она сползала с букв. Обнажая вспыхивающие неоном слова, которые сверкали при любом попадании света. Город уже не бурлил разговорами. Люди откровенно ржали и потешались над местными властями. Ведь как говорил незабвенный Маркс по имени Карл (тоже немец, кстати): «Слово, на заборе написанное - иногда эффективней оглобли в заднице».

Короче, после дождей коммунальные службы снова приехали. Но уже не красить. Забор убрали, мусор вывезли. Даже выбитую плитку подновили. За два дня. Красота.

Мы, честно говоря, радовались. И охотно делились приобретенным опытом со старшими товарищами. Единственным, кто не улыбался, был как раз тот старик Козлодоев, бывший кгбшник, основатель КПРФ в Костроме, сейчас председатель КРК. Его даже как-то перекашивало от сдерживаемых чувств, когда ему в очередной раз рассказывали о подробностях операции «Революция будет».

И вот однажды, уже достаточно времени спустя, когда молодежное крыло КПРФ снова собиралось в актовом зале для обсуждения стратегических надежд и тактических действий – старик Козлодоев соизволил посетить нас собственной персоной.

Некоторое время он сидел. Переводил взгляд водянистых голубых глаз с одного на другого. А потом раскрыл рот и непонятно с чего начал снова рассказывать, как он руководил костромским отделением Комитета Государственной Безопасности. Двести человек. Не фигли-мигли. Порядок был строжайший. Утро начиналось с построения и раздачи указаний офицерам госбезопасности лично Козлодоевым. Кто шел бумажки собирать по улице, кто пыль мести. Зимой, ясен пень – сосульки сбивать и лед колоть.

- Ни одной бумажки, - вдохновенно вещал бывший полковник КГБ. – В радиусе двух километров. Ни одной сосульки. Чистота и порядок идеальные. Специальное помещение у нас было, под метлы, ломы, лопаты. Двести человек все-таки…

Такие воспоминания от Козлодоева я слышал постоянно. Поэтому привык, и зачастую не обращал на его визгливое бурчание никакого внимания. Но в этот вечер мы немножко спешили, поэтому я, без всякой задней мысли, совершенно не готовясь и даже не очень понимая, что говорю – бухнул:

- Не обращайте внимания, товарищи. Это просто товарищ Козлодоев в очередной раз рассказывает, как он дезорганизовал работу КГБ в свое время. Вместо того чтобы выявлять диссидентов или обезвреживать враждебный буржуазный элемент, разлагающий советское общество, двести профессионалов с многолетним стажем, на которых были потрачены миллионы рублей - махали метлами, собирали бумажки и окурки на улице, и сбивали сосульки с окрестных крыш…

И тут у меня такое ощущение возникло! Это как, знаете, бывает в массовой ночной драке. То есть машешь руками, а толку никакого. Расстояние оцениваешь неверно. Координация сбита. Что под ногами – не разберешь. Кто рядом - не понятно… И вдруг в этой мешанине ты чувствуешь – попал! И попал конкретно. Так попал, что второго раза не потребуется.

Козлодоев уже не сидел, а стоял. Ненавидяще выпучил на меня глаза. Рука его, по старческой традиции – лежала на сердце. Если бы не мои родители врачи, которые были знакомы с его амбулаторной картой – то я бы подумал, что старику очень больно и вообще его сейчас хватит инфаркт. Однако я то хорошо знал, что у Козлодоева в груди такой надежный моторчик, что он всех нас переживет, и посмертно его сердце молодому можно будет пересаживать.

Его шатало. Благородные волосы, обычно прилизанные нагладко - сейчас топорщились во все стороны, а из ушей, казалось – идет пар. Некоторое время бывший кгбешник молчал, потом махнул рукой, попытался что-то сказать, но из горла его вырвался лишь какой-то сип.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Столько ненависти в глазах я, наверно, больше ни у кого не видел. И в этот момент я понял, что если действительно революция будет, то одной из первых, одной из самых страшных опасностей, с которыми она столкнется – будет как раз вот этот человек, стоящий передо мной.

Вот скажу честно, я в этот момент как-то совершенно успокоился. Бывает такое, когда понимаешь, что решение, путь сложное, опасное и неприятное – но оно принято. И поворачивать некуда.

Как Уолт Ковальский я медленно вытащил пустую руку из-за пазухи. Одним пальцем прицелился в лоб старика.

- Вам никогда не приходило в голову, что жизнь порой сталкивает вас с теми людьми, которых лучше обходить стороной? - сказал я цитатой от Клинта Иствуда, держа старого кгбешника на прицеле. – Со мной, скажем…

Больше старик Козлодоев наши молодежные сборища старался не посещать.

Глава 10. Выборы (часть 1)

Выборы

Еще одна уникальная и воистину гениальная вещь, которую капиталистический разум довел чуть ли не до совершенства. Сверкающая обманка. Белки в колесе. Великолепный в своей завершенности и бесконечности бег по кругу внутри вертящейся карусели. Когда вокруг гремит нескончаемый гвалт, рушатся, и в тот же час восстанавливаются надежды. Никакого приза, лишь действие ради действия. Манящий, дурманящий мираж подобия власти.

Да-да, вся эта эпическая красота - про выборы.

Участвовал я в предвыборных компаниях, наверно, раз двадцать. Может больше. Во всех качествах – и как кандидат, и как доверенное лицо. Как агитатор, начальник штаба, наблюдатель, член комиссии, помощник депутата. В общем, прошел это дерьмо вдоль и поперек, нырял в самую глубину и наглотался немало.

Первые выборы, где ты сам кандидат, конечно, самые запоминающиеся. Год был примерно 2010-й. Поставили меня кандидатом от КПРФ, и сразу на областной округ. Я тогда еще ни черта не знал и не понимал. Округ был тяжелейший, непроходной. Против меня играли сразу несколько тяжеловесов. Первый, кандидат от правящей партии «Единая Россия» – некто Виктор Емец. Уроженец Украинской ССР, профессионал из Академии Народного хозяйства при Правительстве РФ. На тот момент - генеральный директор ООО «Инопланетные идеи». Мастер спорта по баскетболу. Впоследствии – дважды глава Администрации города Костромы. Я ни капли не шучу. Можете посмотреть в Википедии – там про него страничка есть.

Второй – местный олигарх, руководитель федеральной партии Социальной Справедливости. Изобретатель и вообще добрейшей души человек. Порою был жестковат, конечно, не без этого. По слухам, последних рэкетиров, которые заходили к нему в кабинет, искали около десяти лет. И нашли – опять же по слухам. На дне реки Волги, в очень плачевном состоянии, вмурованных в бетон и обвязанных цепями. Но я считаю это домыслами. Или специально запущенной «уткой», дезинформацией.

Ничего плохого сказать о нем не могу. Даже уволенные с его фабрики сотрудницы вспоминают о нем с теплотой и только хорошее. Справедливый. Умный. Щедрый. Очень богатый. Входил (да и сейчас входит) в тройку самых обеспеченных буржуев Костромской области. В декларациях о доходах - всегда был на первом месте в областной Думе, что говорит о честности. Выдвигался впоследствии на пост президента России. Неоднократно и безуспешно. Сейчас мы с ним хорошие приятели и иногда даже переписываемся – перезваниваемся. А тогда я о нем вообще ничего не знал. Михайлов и Михайлов.

Короче, уже спустя пару дней после подачи бумаг в избирком, прошерстив всю информацию в открытом доступе, я понял, что дело швах. Но где наша не пропадала? Осознавая, что на горизонте ничего не светит, было решено применить научный подход. Ну, ведь правда, очень интересно – сколько дает прибавки в процентах то или иное мероприятие. Впоследствии я еще несколько раз проверял полученные данные, чтобы убедиться в их достоверности.

Итак, во-первых, у каждой партии есть свой базовый (или как его еще называют - ядерный) электорат. На тот момент ядерный электорат КПРФ составлял тринадцать процентов. С погрешностью – один процент туда-сюда. То есть ты мог ничего не делать на округе, и даже не появится там ни разу – но свои тринадцать процентов голосов в избирательных бюллетенях ты получишь.

Так как я заведовал раздачей всех газет в городе – то естественно, что раздача газет пошла по округам. Была выявлена зависимость. Два процента. То есть если на округе газеты распихивались по ящикам каждые две недели – то (тринадцать плюс два) получалось пятнадцать процентов. Нет газет на округе – тринадцать.

Каждому кандидату областного уровня полагалось четыре появления на экранах местного государственного телевидения. Дебаты (две штуки), где на индивидуальное выступление дается сорок секунд, и два рекламных ролика по тридцать секунд. Это давало стандартную прибавку в один процент.

Технология ОДД (от двери к двери) давала совершенно разные результаты. То есть одно дело, когда ты преподаватель в институте с тридцатилетним стажем. Человек, который умеет не только задавать вопросы, но и отвечать на них. С самым умным видом и полной уверенностью в своей правоте. Тогда твоя прибавка к проголосовавшему электорату – четыре, десять, а то и пятнадцать процентов. И то - если ты обойдешь всех (!) на своем округе. Каждый дом, подъезд и каждую квартиру. За два месяца это вполне реально… Но если ты рабочий, водитель, охранник и вообще у тебя нет тридцатилетнего стажа преподавателя – то результат скорее всего будет нулевой. Если не отрицательный. Да-да. Я сам видел и даже ходил вместе с людьми, которые проходили по всему округу. Заходили в каждую квартиру. Беседовали с каждым. И на выходе получали – ноль. То есть ядерные тринадцать процентов с КПРФ (или семь процентов с ЛДПР) – и ни голоса больше.

А вот листовки – это совершенно отдельная песня. Во-первых, нужно запомнить золотое правило листовочного мастерства. Их должно быть чуть больше одной. Идеально – пятьдесят штук. А лучше – двадцать. Но есть условие. Листовка должна быть такой, чтобы люди передавали ее из рук в руки. Попадая в отделение полиции, эта листовка продолжает свой путь, наверх и вширь. И даже когда она в усмерть истреплется – ее должны передавать устно, красочно расписывая, что там и как.

Макеты выборочных листовок надо предоставлять для утверждения в избирком. Только после этого можно их распечатывать в типографии.

Совершенно естественно, что макет на утверждение я предоставил в самом безобидном, стандартном и беззубом виде. Собственная рожица с улыбочкой, в костюмчике с галстучком. Биография: как родился, где учился, что работал, кого родил, то да сё. За все хорошее, против всего плохого. Добросовестно распечатал это убожество в типографии, в количестве пятисот штук.

Но основная листовка была совершенно другой. Фотография там была моя. Текст, впрочем, тоже. Ни одного экземпляра, к сожалению, не сохранилось, но смысл примерно следующий: «каждому буржую кол в задницу и хер в рот, они это любят». Здесь немного смягчил обороты, в самой же листовке все шло прямым текстом, с полной нецензурщиной и вольностями.

Листовка эта клеилась в подъезды, в самые труднодоступные места. Парочку подбросил в местные поликлиники, на потолки остановок и еще штук пять-шесть – достаточно высоко на столбы в самых проходных местах внутри дворов.

Уже на следующий день мне позвонила председатель избиркома, умоляя и требуя прийти. Я, естественно, пришел. Сел как паинька-мальчик на стул рядом с ней.

- Ринат Искандэрович, - взволнованно проговорила тетка. – Это совершенно нехорошо.

И с этими словами выложила очень аккуратно оторванный образец матерно-антибуржуйской листовки. Видно было, что клей для ее поклейки мы выбрали хороший. Сейчас листовка напоминала пазл, бережно собранный, и вновь склеенный из множества обрывков.

Я несколько секунд все это изучал. Я оторопел. По лицу (надеюсь) проходили красно-белые полосы. Я вскочил, тыкая пальцем в листовку.

- Это что? – вскричал я возмущенно. – Вот сволочи! Кто это сделал?! Это явная провокация и подстава! Вы обратились в органы? Что там сказали? Надо немедленно найти! За ноги их повесить! Наказать по всей строгости! Это просто в голове не укладывается! Это наверняка единоросы. Работа Емца, точно вам говорю. Инопланетный технолог-провокатор чертов! Его за такое на пару лет в тюрьму мало!

- Ринат Искандэрович! – оторопела тетка. – Да что вы говорите…

- А что тут говорить? - продолжал я выступление в духе матерого КВНщика. - Тут действовать надо. Немедленно заявление в органы. Я сам подам. И в милицию. И в прокуратуру. У меня знакомый есть в угро. И в ФСБ одноклассник. Всех подключу. Снимем отпечатки, опросим всех причастных. Я уверен, что эта проблема решится за несколько дней.

И тут я услышал тихий скрип. В голове у тетки что-то происходило. Она явственно проигрывала в мозгах, как будет проводиться съем отпечатков пальцев. И что там найдут.

Найдут там, скорее всего, отпечатки одного из активистов Емца. Может быть – самого Емца. И еще будут ее отпечатки. Она же тоже это трогала. В отличии от меня.

Я же нарочито наглядно достал из портфеля резиновые перчатки, театрально их натянул, и теперь пытался отобрать у председательши злосчастное доказательство гнусного преступления против демократии. Которую она сейчас защищала локтями, плечами и собственной пышной грудью, запоздало стараясь не действовать пальцами.

- Да что вы, Ринат Искандэрович, - лепетала она, навалившись тяжеловесными буферами на свой рабочий стол, погребая матерную листовку всем телом, пышущим здоровьем. – Мы сами со всем разберемся. Вот увидите, все будет хорошо…

Честно говоря, мне с трудом удалось удержаться от того, чтобы не схватить ее за шею, еще больше впечатать в стол, и со всего размаху смачно хлопнуть ладонью по впечатляющей голой заднице.

Почем голой? Хм… Постараюсь объяснить.

Просто в политической деятельности (ну и конечно в жизни) пользуюсь огромными количествами всевозможных психологических приемов. И по мере написания данных мемуаров раскидываю их по разным главам. Просто для того чтобы не сваливать все в одну кучу и не утомлять читателя.

Данный психологический прием для себя называю «Бунтарка», так как подсмотрел его впервые в одноименном фильме. Суть его в том, что пользуясь своим воображением, всегда сначала надо мысленно раздеть человека. Представить его абсолютно голым. Это совершенно не сложно, особенно для представителей сильного пола. Не зря говорят, что мы буквально умеем раздевать глазами. В общем, не знаю как для других, но мне этот прием сразу дает необыкновенную уверенность. Для мужчины вообще уверенность чуть ли не самое главное. Для революционера тем паче. И по итогу получается, что чем красивей женщина и чем солидней и представительней мужчина – тем больше уверенности в себе. Это своеобразная возможность равенства. Ты на равных разговариваешь и с бомжом со свалки, и с министром, и вообще с любым человеком.

…

Следующее мероприятие, которое мы активно стали применять на выборах - это использование агитации соперников против них же самих. До этого КПРФ вообще не практиковала каких либо действий против чужих листовок, постеров, газет и прочего. Беззубые и запуганные руководители КПРФ при любых действиях, не укладывающихся в рамки права - начинали шипеть, строить большие глаза и пугать активистов всевозможными карами. Среди всех доводов особо популярным был: вот попадетесь - сами то штрафом отделаетесь, а вот партию запретят. Слышать такое от людей, называющих себя последователями Ленина, большевизма и революции - было довольно дико. И тогда, и сейчас.

Сам же я на первых же выборах, просто когда увидел приклеенное к подъезду лицо конкурента - ни секунды не сомневаясь достал из кармана маркер и добавил к жизнеописанию гражданина несколько слов. Настолько плохих слов, что, думаю, не стоит их здесь приводить. Получилось, как сейчас помню - очень здорово. Бело-голубенькая бумажка. Жизнерадостное лицо, хорошая полиграфия - и жирные чёрные корявые буквы поперёк всей этой красоты. На следующий день я завернул к этому подъезду ещё раз, полюбоваться на художество. Где обнаружил, что постер заменили.

Сложив два плюс два, я быстро сообразил свою выгоду. Мало того, что конкуренту пришлось заплатить за рекламу и антирекламу по сути - он ещё раз заплатил за то, чтобы её сняли, и повесили другую. Тройной профит! Итак, вооружившись маркером и больным воображением, я начал свой писательский поход по округу. Блин, чего только не выдумает порой разыгравшаяся фантазия! Какими только эпитетами и сравнениями не были награждены эти в принципе не такие уж и плохие люди.

Иногда мы не дописывали, а наоборот – закрашивали лишние буквы. Люди, которые придумывают слоганы типа «кандидат из команды губернатора» - сильно рискуют. Ибо достаточно зачеркнуть маркером всего две буквы (что зачастую экономит время) – и вот перед нами широко улыбающееся лицо «кандидата из манды губернатора».

Очень быстро, буквально через год тактика «контр-агитации при помощи материала противника» приобрела в нашем городе широчайший размах. А потом и по всей стране. Никто больше и не думал ничего срывать. Наоборот – чем больше конкретный противник вывешивал своей наглядной агитации – тем больше население узнавало о нем как персоне в частности, и о его партии в целом. Иногда приходилось даже допечатывать тираж листовок и плакатов за неприятеля, и самим развешивать их лица по заборам. Среди учителей вошло в моду через подставных лиц сдавать выданную в школах агитацию в руки штурмовиков. Мы приезжали, забирали пачки плакатов и потом частично уничтожали, а частично – развешивали сами. Уже доработанные в домашних условиях.

Штраф за порчу агитации был совсем маленький. Вероятно, депутаты Госдумы, когда голосовали за этот закон – больше подразумевали, что порчей листовок будет заниматься партия власти. Она и занималась, к слову. Нанимались школьники, которым платили денежку за каждую сорванную листовку или принесенную газету. Мы потом, кстати, специально заказывали увеличенный тираж партийной газеты, чтобы сдавать часть ребятам, внедренным в Единую Россию. Ну а что? Им бесплатно что ли в самом логове врага работать? Две пачки сдал – заработал как рабочий на стройке за целый день. Всех делов – на полчаса…

Порча - порчей,но никто совершенно не ожидал, что красные начнут не просто портить материал противника, а дорабатывать его. Дописывать, так сказать, недостающие моменты. Прошло всего год или два, и каждый штурмовик и красноармеец кроме ключей, телефонов и кошелька обязательно имел при себе как минимум два маркера – красный и черный.

Надо сказать, что занимались этим не только молодые ребята. Однажды к нам в штаб пришел старичок, которому было восемьдесят шесть лет. Он был ветеран. Хотя повоевал совсем немного. Восемнадцать ему стукнуло в 1944 году, поэтому Великую Отечественную он застал больше за рубежом. Освобождал Польшу, Австрию, давил немцев где-то на севере Германии. Тоже был штурмовиком, еще с 1944 года, то есть состоял в какой-то отдельной комсомольской штурмовой бригаде.

Он приковылял примерно в три часа дня, сел с нами за общий стол. Долго переводил дыхание. Мы налили ему чаю. Он отхлебнул, а потом обратился ко мне.

- Знаешь, товарищ Маузер, что самое трудное в нашем штурмовом деле? – сказал старичок полушепотом.

- Что? – спросил я почтительно. Все-таки ветеран…

- Самое трудное в нашем деле – это объяснить своей бабке, куда ты в два часа ночи с маркерами в кармане намылился, - проговорил он еще тише, а потом закашлялся. Вот только это был не кашель. Старый штурмовик-комсомолец так смеялся.

А вот мы не смеялись. Нам было совершенно не до смеха.

- Я сегодня Полянский и Ново-Полянский районы ночью закрыл, - проговорил старик после того как прокашлялся. – Твои ребята где будут сегодня работать? Чтобы мне лишнего не ходить.

- Мы сегодня по центру и дальше к северу пойдем, - ответил я. – Так что спокойно Рабочие проезды можешь брать. К Якиманихе не суйся – там другие послезавтра работают.

- Вот и хорошо, - ответил старый штурмовик. – Вот и прекрасно. Задание понял. Приступаю к выполнению.

Он встал и со скоростью улитки пошел к выходу. А у меня – комок в горле.

Ведь с виду – полная развалина. Ноги не может от пола оторвать. Штаны и пальто в заплатках. Колени разбиты, дыхания почти нет, может только шептать. Но там, под высохшей плотью – пламенем сияла закаленная сталь. Человек, чей дух был тверже, чем вольфрамо-кобальтовая токарная пластина. Я словно видел, как он выходит из подъезда в два часа ночи. Идет, по завьюженной пустой улице. Упрямо вытаскивает ноги из снега. Останавливается перед очередным столбом. Вытаскивает маркер, изо всех сил стараясь удержать равновесие – дрожащей рукой пишет на лбу очередной жирной, улыбающейся рожи: тварь, подонок, вор, предатель, враг народа… Прячет свое «оружие», стараясь, чтобы оно не выскользнуло из разбитых ревматизмом пальцев. И идет дальше…

А дома своего героя ждет и волнуется восьмидесятилетняя старуха.

Глава 11. Выборы (часть 2)

Выборы. Часть 2

Ну а что же наши соперники? Они то, кстати, очень хорошо представляли, что значит - борьба. Если в среднем левый-красный активист подразумевал под борьбой то, что в случае оккупации надо выйти к противнику с флагами, транспарантами и плакатами (и тогда противник убежит в страхе) – то среди членов Единой России таких иллюзий не было.

До сих пор на просторах интернета можно встретить высказывания типа таких: партия власти боится того, чиновники боятся этого, власть боится вообще все и вся. Скажу прямо – это бред. Ни хера они не боятся. Все их действия крайне рациональны и заточены на получения результата и выгоды.

И раньше и сейчас диву даюсь на многих представителей левых взглядов. Такое ощущение, что выпусти их на ринг с противником – и они искренне убеждены, что достаточно прочесть и глубоко изучить всю литературу о боксе, а потом просто объяснить зрителям, что мы все такие хорошие, а они плохие – и этого достаточно. Что так можно и нужно бороться. Что так куется победа.

Многие просто понятия не имеют, что борьба прежде всего это нанесение противнику ущерба. Чем больше ты нанесешь этого самого ущерба врагу – тем прочнее твоя позиция. И тем слабее его. А выборы – это даже не ринг. Это клетка для боя без правил. Вывешивание на всеобщее обозрение своего лица и убеждений – это не борьба. Это даже не обозначение позиции (как же меня порой бесят некоторые умники, которые любят говорить, что мы «идем на выборы обозначить позиции»). Но вот написать на чужой агитации что-нибудь свое, то есть нанести самый настоящий осязаемый ущерб – это уже куда ближе к делу. Самую чуточку, буквально робкий шажок – но ближе…

Самым популярным и распространенным в то время был прием вброса бюллетеней. Иногда это осуществлялось до банальности просто. Вплоть до того, что меняли урны.

Главное ведь что? Явка. Пришло сто человек, расписались в журналах, получили обезличенные листочки… Где там граждане на этих листочках галочку поставили, и что там они испортили – никого не интересовало. Да и не интересует. От слова совсем. То есть в момент закрытия избирательного участка унесли урну, и сразу же принесли новую. В которой ровно сто бюллетеней, и во всех галочки стоят как надо. Да, я видел это собственными глазами, когда работал сторожем в институте, в далеких девяностых. Тогда это было забавно. Сейчас, с появлением видеокамер в каждом телефоне и электронных регистраторов голосов – все стало сложней. И проще. А правильный подсчет голосов осуществляется не на низовом уровне избирательного участка, а гораздо выше. Где продажным «партийным лидерам» партий зачастую приходится серьезно торговаться чуть ли не за каждую долю процента.

Короче, на первых же выборах мне пришлось столкнуться с самым жестким видом махинаций. Было это так. На одном из избирательных участков я вдруг увидел человека в форме майора воздушно-десантных войск. Он сидел за столом чуть ли не посередине зала, где происходило голосование. Ни от кого не прятался. Слева от него лежала стопка паспортов и военных билетов. Прямо перед ним – журнал регистрации. Майор брал очередной документ, переписывал данные в журнал, расписывался, и откладывал вправо. Как мне сказали, весь десантный полк в день выборов угнали на учения, а документы заставили сдать.

Нет, ну все правильно – к чему десанту документы на учениях? К тому же, пускать военных на выборы? Зачем? Они ведь могут и неправильно проголосовать. Офицер не разберется, ткнет не в тот квадратик, скомандует – и все добросовестно выполнят. На листочке фамилии нет, как докажешь что голосовал как надо? Фотографировать? Так это умственная работа. А голова десантника – она вообще не для умничания. Она для того чтобы ею колоть кирпичи и еще они в нее едят.

Я, честно говоря, побоялся подходить к этому майору. Просто постоял в трех метрах. Посмотрел что происходит. Было что-то очень странное в действиях вояки. Он явно никого не боялся, сидел по центру совсем не просто так. И, скорее всего, прекрасно понимал, что выполнить приказ не сможет.

На обработку каждой корочки у майора уходило порядка трех минут. Двадцать человек в час. Двести сорок за двенадцать часов. А документов у него в коробке, даже по мимолетным подсчетам – не менее четырехсот. При этом производительность падала, было видно невооруженным глазом. Ну, блин, сами попробуйте без перерыва писать рукой двенадцать часов подряд.

Вбросить легко. Особенно при подсчете, хоть десять стопок можно одним махом заменить. Одно мгновение, по сути. Подкинуть урну - тоже легче легкого. Дело пяти секунд. А вот явку обеспечить, хотя бы тысячу фамилий в журнал вписать – это очень и очень непростая задача, даже для школьного учителя.

Для начала я послал к майору одного из активистов. Не штурмовика, а довольно упитанного паренька, совершенно не горящего желанием вести какие-либо действия на острие закона.

- А что это вы делаете? - довольно твердо спросил паренек. – А почему вы эти документы в журнал регистрации записываете? А вы в курсе, что сейчас совершаете преступление?

Майор на пару секунд приподнял голову. Честно говоря, военным всегда трудно объяснить гражданским, что чуть ли не все их военные действия никак не укладываются в рамки закона. Объяснить обывателю, почему боевые машины пехоты не регистрируются как транспортные средства - вообще дохлый номер. Поэтому офицер говорить ничего не стал, а только с тоской вздохнул, и снова вернулся к своему занятию.

Зато к пареньку подскочили люди. Трое в гражданском и двое в форме. Уверенно и твердо взяли под локти – и буквально вынесли из помещения. Со словами «вы совершили противоправное действие и помешали работе комиссии» нашего правдолюбителя честных и прозрачных выборов запихнули в ментовской козлик и увезли. Отпустили только следующим утром. Запуганного и со штрафом, естественно.

У меня аж челюсть отвисла. Однако… Да черт побери, а где же хваленые русские традиции? Где все эти тяп-ляпствия и разгильдяйствия? Такое ощущение, что эти люди действия отработали до автоматизма, и занимаются уже не первый десяток лет.

Майору меж тем уже чай принесли. Кто-то ему кисть разминает. Только по голове не гладят.

И вот глядя на пар, который поднимался из кружки, я вдруг сообразил, что надо делать. Пользуясь статусом «кандидата в депутаты» я обратился к комиссии: где здесь можно попить чаю? Меня препроводили в учительскую (действие происходило в школе). Там я заварил себе в тройной пластиковый стаканчик крутейшего кипятку с одноразовым пакетиком чая. Когда я выходил из учительской, у двери уже стоял один из штурмовиков. Я ему объяснил задачу. Кратко и спокойно. Так и так, подхожу к майору. Стою. Молча. Штурмовик проходит мимо и будто невзначай толкает меня в спину. Все просто. Дальше по обстановке.

Честно говоря – да ни фига не просто! Одно дело когда вы тренируетесь облить девушку небольшим количеством воды, чтобы с ней познакомиться. Совершенно другое – специально опрокинуть стакан кипятка на незнакомого и крепкого дядьку. Там, кстати, скажу сразу – ожоги будут ой-ой. Второй степени… Травма… Больничный. И где-то очень близко маячит его величество Уголовный Кодекс.

Тычок в спину. Вывернув кисть я плескаю почти половину стаканчика на штаны майору. Стараясь ни каплей не задеть документы и журнал. Обжигаюсь сам, причем очень здорово. Мы оба морщимся, но терпим. Потом майор поднимается. Он огромен, как болгарский шкаф для верхней одежды. Под два метра в высоту и едва ли не столько же в ширину.

Мне захотелось зажмуриться.

Все, смерть.

- Ой, извините, пожалуйста, - пытаюсь говорить погромче. – Я случайно… Давайте я вытру…

- Вытрет он, - видно было, что офицер едва сдерживается. Честно говоря, я не очень понимаю, как ему это удается. Обычный человек в таком случае орет во всю мощь легких и прыгает чуть ли не до потолка, уж поверьте.

– Черт знает что. Там же ожоги будут, - говорит он укоризненно, а на лице вдруг проступает… облегчение.

Быстрым шагом майор идет к выходу, оттягивая пальцами штанины. Которые, и я это знаю, обжигают его не хуже расплавленного свинца.

- Я в поликлинику, - бросает он на ходу непонятно кому. – Этот мудак меня чаем обварил. Дальше не моя забота.

Я стою посреди зала, с остатками чая в руке. Никто не спешит меня арестовывать, никто не кричит «руки за голову, мордой в пол». И вообще все стараются уйти отсюда, как можно тише и незаметней. Я поискал глазами своего соучастника. Нет, нигде не видать. Испарился. Как будто его не было. Базовые умения революционера – всегда сохранять хладнокровие и растворяться в толпе – сегодня продемонстрированы в полной красе. Насколько я знаю, потом никто не сумел даже описать товарища Глока. Многие вообще не смогли сказать – кто это был? Кто-то сказал – девушка (у Глока были длинные волосы). Кто-то утверждал – парень. Еще была версия – старик в пальто. А другой говорил – спортивного вида пацан в свитере.

Обычное актерское мастерство. То, чему люди учатся годами и совершенствуют всю жизнь. В японском ниндзюцу это искусство изучают последним, и оно является вершиной обучения «мастеров убийства». Но для революционера это базовый навык, и его проходят в самом начале.

- Соберите документы, - подошел я к председательше комиссии, которая стояла чуть ли не с открытым ртом и явно безумным взглядом. – Все соберите, и отнесите в учительскую. А лучше к себе, в директорскую. Заприте в сейф. Отдадите только человеку, который предъявит документы. И желательно под расписку. Беды не миновать, если тут разборки начнутся. Просто уберите, как будто и не было ничего.

Женщина кивнула и почти побежала к столику, за которым до этого сидел майор.

Один-один.

Бой продолжается.

Глава 12. Выборы (часть 3)

Выборы. Часть 3

Лежу, значит, в снегу. Ага. Примерно в полночь, с субботы на воскресенье. Выборы, можно сказать – в полном разгаре. Через восемь часов откроются избирательные участки. А я лежу. В каком-то лесочке, посреди снежных полей.

Прямо передо мной, в ста метрах - пятиэтажный дом отдыха. Одинокий и величественный, прямо на берегу великой русской реки. Называется сей оздоровительный центр..., скажем, Волгарь. Все окна ярко горят. Время от времени к крыльцу Волгаря подлетают машины. Престижные такие тачки, в преимуществе мерседесы. Ну, оно и понятно. Скорее всего "кандидаты в депутаты от правящей партии", не очень уверенные в победе у себя на округах - проводят последние инструктажи. У меня в кармане тоже ламинированная бумажка. Я опять, в который раз - тоже "кандидат в эти самые, будь они неладны". И примерно через восемь часов должен быть на избирательном участке…

За спиной у меня рюкзак. Под маскировочным полицейским пуховиком - жилетка-разгрузка. И то и другое под самую завязку заполнено острыми металлическими предметами и сопутствующим инструментом. Даже дрель-шуруповерт с собой, причем с запасным аккумулятором. Но ничего при ходьбе и даже беге не брякает - это я проверил перед выходом несколько раз.

Спать хочется ужасно. Прошлой ночью, с пятницы на субботу, мы патрулировали город на наличие нарушителей дня тишины перед выборами. О чем, кстати, вполне официально уведомили городское УВД. Двенадцать здоровенных парней на трех машинах. Город наш как раз поделен на три района, так что этого количества патрульных вполне достаточно, чтобы за ночь пройти по всем местным закоулкам и злачным местам. Тем более что у нас чуть ли не в каждом доме уши и глаза.

За всю ночь патрулирования ничего особо серьезного не случилось. Так, пару раз отметелили чересчур загулявших пьянчуг, которые просто не поняли что мы не полиция, и церемониться с ними не намерены.

Только в четыре часа утра удалось обнаружить вражеских почтальонов, которые попытались было сунуться по подъездам. Но вовремя среагировавшие "глаза и уши" сразу позвонили на горячий номер, и уже через пять минут несчастных нарушителей - разносчиков компромата от конкурирующей партии - положили в снег. Так как их оказалось всего трое (причем две женщины) - особо сильно злобствовать не стали, и даже не пинали. Все бумажные пасквили изъяли, выбросили потом в мусорку. Самих проводили до подъезда.

- И предупредите остальных, и свое начальство, что в следующий раз реально бить будем. И сдавать в полицию, - прокричал им вслед один из штурмовиков.

Ребята были злы. Оно и понятно. Еще за один день до этого, в четверг, поступила информация, что прямиком из Москвы к нам прибыла партия крайне жесткого компромата на КПРФ. Наш осведомитель, начальник частного охранного предприятия - информацию дал конкретную. Сколько пачек, кто привез и куда соскладировали. К огромному сожалению, при передаче информации в помещении присутствовал первый областной секретарь КПРФ. Как только прозвучал адрес - он без лишних слов вскочил в свой внедорожник и рванул с места в карьер. Нам же потребовалось минут десять - собрать машины и людей.

Времени было к пяти вечера, то есть довольно темно. Прибыв по месту, мы с штурмовиками обнаружили двухэтажное здание на охраняемой территории. Затолкали сторожа обратно в его же будку, и предупредили чтобы не высовывался. Скоро приедет и полиция, и ОМОН, и вообще будет жарко и весело.

На входе в здание нам преградил дорогу его собственной персоной первый секретарь КПРФ.

- Я уже в полицию позвонил, они в пути. Скоро чин по чину возьмем тепленьких, - заявил он авторитетно.

- Да не парьтесь, товарищ секретарь. Сейчас мы с ребятами зайдем, да всех крыс отловим в момент. Чтобы ментам сильно не заморачиваться, - ответили ему.

Но персек был непреклонен. Только по закону. Только с полицией. Ну что делать? Хорошо. Вот только она, родная полиция, на вызов не особо спешила. Уже понимая, что дело пахнет тухляком, я тихо скомандовал ребятам:

- Разбежались. Ищите еще входы в эту конуру. У них рабочий день заканчивается, может где лазейка откроется.

Как только мы разбежались по периметру - взвыла сирена. Подъехали, родненькие, на синих бобиках. Вот только вылезать из машин полицейские не спешили. В другое время их не удержать, а тут словно у всех сиденья клеем намазаны. Прошло еще минут пятнадцать… Полиция сидит в машинах. Персек от мороза приплясывает на крыльце.

- Эй, служивые, - стучусь в одну полицейскую машину. - Вы шевелиться то собираетесь? Хорош мумиями прикидываться. Вылезайте, кому говорят!

Полиция нехотя вылезла.

- Ну что, - говорю. - Мы выходы заблокировали. Пора и позвонить в парадную. А то заморите нам товарища первого секретаря. Вон он как переживает.

- Мы ОМОН ждем, - сказал в ответ старший полицейский. Ребята вокруг засмеялись.

- Да вас тут шестеро, двое с автоматами. И нас человек двадцать три примерно. Неужели не справимся? Я вот смотрю, у них там внутри пожарная сигнализация не работает. Не ровен час...

- Сейчас позвоню, - злобно ответил полицейский. Меж тем в самом здании было видно нервное мельтешение по окнам. Понятное дело, не каждый день увидишь столпотворение парней около входа на свою работу. И все парни как на подбор - здоровенные. И все как один в черных куртках и синих джинсах. Как будто сговорились...

Звонил и разговаривал старший полицейский еще минут десять. Потом с облегчением сунул телефон в карман и сказал:

- Ну, пройдемте.

Он даже не успел коснуться кнопки звонка, как мелодично запиликал магнит, и дверь гостеприимно открылась.

Встретили нас конечно без хлеба с солью, но вполне дружелюбно. Открывали двери по первому требованию. Но уже было ясно - дело швах. Ничего мы здесь не найдем.

- Простите, не расслышал, как вас зовут? - обратился я максимально дружелюбно и тонким голосомк одному из наших сопровождающих, который по отношению к остальным вел себя как начальник.

- Виктор Степанович, - ответил тот.

- А вы в курсе, Виктор Степанович, - говорю я уже гораздо грубее. - Что земля то круглая.

- Маузер, там на улице ОМОН разгружается, - оповестил меня кто-то из ребят.

- Ладно, товарищи, на выход, - скомандовал я. И в пустоту, будто сам с собой разговариваю:

- Земля круглая. А жизнь долгая. Встречаемся через полчаса в штабе...

Под смешки ОМОНа мы, злющие и разочарованные, покинули и помещение, и территорию. А в штабе уже договорились, что раз уж так вышло, и компромат в городе, значит завтра патрулируем этот самый город.

Ну, так вот, короче, лежу я в снегу. После событий с четверговой неудачной осадой складо-офиса и пятничного патрулирования города - в субботу днем меня разбудил звонок. Звонил один из штурмовиков, у которого брат работал в ГИБДД. Если кратко - то этот гаишник сегодня утром сопровождал караван из восьми автобусов.

Приехали они со стороны города Иваново. По разговору начальства наш блюститель дорожного движения понял и убедился, что автобусы битком набиты некими членами клуба анонимных алкоголиков. И алкоголики эти совершенно точно получили задание дружной толпой пройти по тем избирательным участкам, в которых правящая партия была не уверена. Чтобы, так сказать, каруселью открепительных талонов зафиксировать победу.

Расположить карусельщиков неприятель решил в Волгаре. Чтобы утром, не спеша, начать аттракцион…

- Мы можем как-то перекрыть дорогу к Волгарю? – спросил я в трубку. – Аварию устроить? Баррикаду? Деревья повалить. Перекопать, в конце концов.

- Там чистое поле, - с досадой отозвался голос штурмовика. – И на съезде с магистрали уже стоит пост ГИБДД. У них даже приказ есть – растащить любую аварию. Хоть в чистое поле столкнуть их трактором. Будут стоять там сегодня весь день, и всю ночь тоже.

- При аварии их по десять часов ждут, а они пост выставляют на сутки, ради каких-то алкоголиков.

- Да, твари, - согласился голос. - Короче, думай, товарищ Маузер. Мы там уже были, на трассе, ничего придумать не смогли.

- Ладно, займусь. Отбой.

Отключившись, я глубоко задумался. Времени было мало. Тем более поджимали другие срочные дела. За пять минут я не смог придумать ничего лучше, чем ночью самому пробраться, минуя дороги - через леса к этому Волгарю и продырявить все шины автобусов.

И вот, значит, я при полном параде – лежу в снегу, около этого Волгаря.

Там на всех этажах явно идет очень нехилое веселье. Визжат женщины, что-то нестройно поют сиплые мужские голоса. Явно слышен звон стаканов и бухают хлопки пробок, покидающих бутылки с шампанским. Теперь понятно, почему такие общества называются клубами анонимных алкоголиков. Хочешь бросить пить? Попробуй лучше пить с нами! Анонимность гарантируем.

А вот автобусов то нет! Поздно я сообразил. Действительно, зачем арендованным автобусам тут стоять, на морозе? Они уехали. И приедут завтра, с утра.

Ладно, хорошо. Но не зря же я почти пятнадцать километров топал, обвешанный разнообразными железяками? Жена подвезла меня на машине настолько близко, насколько можно, а дальше я уж сам. По тропам, по вездеходовским и тракторным следам. Благо, что эти места знал как свои пять пальцев. По пути одинокого диверсанта хотела атаковать стая собак, что появилась со стороны заброшенной деревни, в которой не горело ни единого огонька. Шагу я не сбавил, только выдернул молоток из зажима на поясе, больше негодуя на задержку, нежели беспокоясь. Собаки не добежали метров двадцать. Как то быстро свернулись и убежали. Непонятно куда, в морозную тьму.

Короче, добрался почти без происшествий.

Ладно. Работаем по отработанной схеме. Как обычно. Сорок минут ждать. Да, холодно, но сорок минут ждем. Не ходит ли патруль вокруг объекта? С какой частотой ездят машины, и нет ли в этом системы? Еще раз посмотрим, куда направлены камеры. Еще раз проверить оборудование. За пять-семь минут до акции в голове прокручиваем всё действие, пошагово, момент за моментом. За минуту до акции прокачиваемся психологически.

Все. Пошел.

Просверлить победитовым сверлом два десятка дырок в мерзлом грунте обочины. Вставить туда столько же дюбелей. В каждый из которых вбить витые гвозди без шляпки, острием вверх… с учетом толщины корда – не менее трех сантиметров… Двадцать минут чистого времени. Двадцать шесть минут с учетом того, что пришлось пару раз сигануть в сугробы, пока проезжали машины. Горсть дюймовых саморезов на другую сторону обочины. Отлично.

Не надо быть слишком умным, чтобы понять, что восемь двенадцатиметровых автобусов на территорию Волгаря не заедут. Им там и развернуться то негде. Они остановятся перед воротами, на обочине. Посадят пассажиров и…

Я еще немножечко потоптался на месте где лежал, и аккуратно достал из рюкзака завернутую в полиэтилен пластиковую бутылку с минеральной водой. Которую ребята примерно неделю назад изъяли из штаба партии власти, во время очередного набега. Пусть вызовут оперов, найдут следы, бутылку, снимут отпечатки, задумаются. Ботинки у меня все равно одноразовые, перчаток не снимал, ничего не терял. Чем черт не шутит?

Бинго!

Двадцать четыре проколотых баллона. Гвозди в дюбелях сидели крепко и многие проткнули по два-три колеса. Костромской шинный центр большегрузных автомобилей в то воскресенье наверно озолотился. Особенно с учетом того, что арендованные автобусы были разных зарубежных фирм. Тем более что автобусное колесо в багажник даже очень большого мерседеса представительского класса - не совсем убирается.

Разведка доложила, что автобусы с территории Волгаря выехали только в три часа дня. А примерно через пять минут после этого сообщения меня вызвала председатель избирательной комиссии участка. Чрезвычайно обеспокоенным тоном эта красивая ухоженная женщина, директор школы, начала говорить:

- Ринат Искандэрович, это важно и чрезвычайно конфиденциально. Я с вами не разговаривала. Но вам позвонили. Что сейчас в нашу школу приедут автобусы, с людьми, с открепительными талонами. Этих людей очень много. Говорят – четыреста человек. Что делать - я не знаю.

Она смотрела мне прямо в глаза. Честно говоря, я поразился ее мужеству. Вот так, прямо в лицо сказать такое незнакомому человеку с чрезвычайно неприятной репутацией. Который запросто мог разговор записывать. И сдать с потрохами.

- Вы знаете что делать? – ее голос был почти умоляющим.

- Да, конечно, - ответил я спокойно. - Не беспокойтесь. Идите на место. И никому, никогда не говорите о нашем разговоре. И вообще если вас спросят обо мне – отзываетесь с максимальной неприязнью. Как будто я ваш личный враг.

Председательша ушла. Я же нашел полицейского, который обязан присутствовать на каждом избирательном участке. И с которым каждому наблюдателю необходимо знакомиться в первую очередь.

- Дмитрий Палыч, - сказал я ему. – Тут мне позвонили. Сообщают, что у нас на участке карусель намечается, с открепительными талонами. Думаю, вам стоит смотреть в оба. А то вдруг чего…

- Что именно? – будто непонимающе спросил полицейский.

Но я уже звонил по мобильному.

- Товарищ Магнум. Тут наши алкоголики объявились. Ага, ко мне на участок рулят. Удача на нашей стороне, да. Ты собери ребят покрепче, и подъезжайте поскорей.

- Сколько людей нужно? - спросил голос в трубке.

Я вспомнил Гарри Олдмена из «Леона», и, стараясь не переиграть, сдавленным хрипом прорычал:

- Всех кого сможешь!

Сам же я вышел в наш общегородской оппозиционный чат и спокойно сообщил, что по такому то адресу примерно в такое то время - собирается произойти серьезная заварушка. Ледовое побоище местного масштаба. Фермопилы и Бородино в одном флаконе. Алкоголики против коммунистов. Если кто желает посмотреть и уж тем более принять участие – милости просим, завсегда пожалуйста!

Через пять минут приехала первая машина. Из нее выбрался товарищ Магнум, огромный и серьезный. А с ним еще три парня, все квадратные, а если точнее - кубические. Потом еще одна. И еще, и еще, и еще. Подъехали журналисты. В толпе перед школой можно было заметить и ребят из распущенной «Стали», и «Русичей», несколько ЛДПРовцев, КОБовцы, профсоюзники. Даже пара лиц из охраны местных опальных олигархов мелькнула – афганцы, чеченцы, просто спортсмены. Конечно же пришли любители Навального, кучка зеленых, пяток кургеняновцев (тогда они еще на самозаперлись коммуной в нашем местном районном центре Островское). Приехали оторванные на голову ребята, ответственные за пометку-нейтрализацию бабушек-доводчиц. Приехали зацепщики, которые тормозили таксистов на подвозе. И, естественно, штурмовики. Полным составом. И даже красноармейцы, которых обычно с трудом можно вытащить из-за их компьютеров.

Рядом со школой стояли автобусы. Все восемь штук. Из них вываливались члены клуба анонимных алкоголиков.

Вот так.

Две толпы на территории школы. За нами стоял единственный здесь полицейский. Анонимные алкаши не очень спешили к дверям избирательного участка. Что-то их останавливало. Наверно – наши улыбающиеся, приветливые лица. Плюс обилие наставленных во все стороны средств видеосъемки.

У меня снова затрещал телефон. Звонил человек из органов, мой очень хороший друг, одноклассник.

- Ринатыч, ты чего хоть там удумал? – прошипел голос из динамика.

- Да ничего страшного. Холодно же, решили в детскую игру сыграть. В Али-бабу, - ответил я совершенно серьезно.

- Какая Али-баба? Разгоняй всех к чертям, сейчас к вам все сбегутся, вплоть до армии…

- Слушай, потом поговорим, - сказал я и отключился.

А потом повернулся к своим.

- Товарищи, идите, пожалуйста, все сюда!

Когда образовался полукруг, то я, напрягая легкие и не очень веря в происходящее, скомандовал… Вообще-то я много командовал. В школе каждый год на «Смотре строя и песни» наш класс брал только первые места под командованием звонкого башкирчонка…

- Всем построится в две шеренги! В две шеренги! Как будто на общую фотографию! Или в детскую игру Али-баба! В две шеренги! Никакой закон не запрещает людям строиться в шеренги!

Потом набрал еще побольше воздуха:

- Бойцы! Слушай мою команду! Стройся!

И, черт побери, произошло чудо. Самое настоящее.

Более чем сотня человек в течении какого-то десятка секунд выстроилась, полностью перекрывая подход к школе.

Да, это надо видеть. Это, братцы мои, мощно.

Я вышел перед строем и, глядя прямо в глаза товарищу Магнуму, начал чеканить:

- Ребята. Во-первых, попрошу остаться только тех, у кого есть яйца. Если нет - можешь топать домой, к мамочке. Выход там, - указываю рукой себе за спину.

- Остальные. Товарищи. Дорогие мои. Хорошие. Вы все меня знаете. А я знаю вас. Но мы не знаем вон тех, - я указал рукой на людей у автобусов. - Наша задача простая. Не пустить их на участок. Может, начнется драка. Тогда многие из нас сегодня переночуют в ментовке. Но и тех алконавтов тоже загребут. И вот тогда мы узнаем. Кто они, зачем они здесь, и кто их послал. А пока - стоим. И стоим намертво. Кто струсит - отвечать будет передо мной лично.

И я встал в строй.

- Хорошая речь, - проворчал кто-то сбоку. - Я, товарищ Маузер, часто не понимаю, что ты делаешь и для чего. Ты псих. Явно. Точно псих. Но я с тобой. До конца.

Блять, товарищи читатели, вы даже не представляете как же это трогательно и приятно слышать.

Не смогу сказать точно, сколько мы стояли друг напротив друга. Минут пять, наверно. А может и меньше. Так или иначе – среди анонимных алкоголиков забегали кураторы, замахали руками. Толпа стала грузиться обратно, в автобусы.

Мы тоже выдохнули, шеренги потеряли стройность. Мне казалось, что от моей спины идет пар.

Под радостное бибиканье сопровождающих машин автобусы завелись и поехали. Как сказали потом очевидцы – прямиком обратно. В Волгарь.

До местного руководства дошло, что драка на несколько сотен человек с увечьями, жертвами и десятками задержанных на избирательном участке в день выборов - это совсем не то, чего ждут федеральные телевизионные каналы и самое высокое начальство.

Когда я вернулся в школу, то директриса, которая была старше меня как минимум лет на десять и абсолютно точно побывала и пионером, и комсомолкой, и скорее всего, в коммунистической партии тоже когда-то состояла – незаметно для всех вскинула руку в рот-фронтовском жесте.

За несколько минут мой авторитет среди членов избирательной комиссии вырос до высоты пика Коммунизма. Некоторые из учителей начали уходить в туалет только после того как извещали меня лично. Понимая, что на участке все будет хорошо, я ближе к вечеру оставил свой номер телефона и рванул в штаб. Полицейский на прощание крепко пожал мне руку.

Пока же нужно оценить масштабы потерь (все-таки многих ребят задержали, а кое-кого и побили). Прикинуть куда потребуется усиление – со многих участков пришли сообщения, что вполне вероятны вбросы. Ну и прочие мелочи.

Результаты выборов меня тогда уже не интересовали. Все эти бюллетени, карусели, проценты, вбросы и выбросы… И уж тем более депутаты с их мандатами – это так... Пыль, ерунда и не имеет никакого значения.

Главное – как отработала команда. Как люди справлялись с критическими ситуациями. Где слабые места и звенья. Что надо выбросить, где усилить, от кого избавиться, а над чем и подумать.

В восемь вечера, когда участки закрылись на подсчет, я вообще собрался из штаба ехать домой. Пусть запихают себе эти результаты в любое место и провернут там четыре раза. У меня куда более ответственная и важная задача. Отдыхать и думать. Войну, братцы, как говорил незабвенный старшина Васков, выиграет тот, кто всех передумает.

Тут зазвонил телефон. Задыхающимся от восторга голосом пятидесятилетняя тетка под псевдонимом Мамай известила, что ей удалось пустить слух, что сегодня же, в воскресенье, в восемь вечера будут выдавать деньги всем агитаторам за Единую Россию.

- Они там собираются! - орала она восторженно в трубку. – Их там уже человек двести! А то и тысяча! Они сейчас дверь начнут ломать!

Ну, конечно, пронеслось у меня в голове. Агитацию мы им здорово перекрыли. Многим пришлось работать чуть ли не в режиме боевых действий. А банк, через который шли финансы, немного опоздал с платежами. По вполне объективным причинам, кстати… Да-да, даже там у нас были свои люди.

- Маузер! – я насторожился. Товарищ Мамай называл меня так чрезвычайно редко. Обычно у нее в ходу было: Ринатик.

- Маузер! – повторила тетка. – Собирай кого можешь. Ты понял, что это за адрес? Там администрация области в сотне метров. Возьмем их тепленькими. Двигай. Я в тебя верю.

- Черт, - выругался я. Ну на самом деле… Надо же так облажаться! Вся полиция сейчас закрыта в школах. Военных услали на учения. А в нашем штабе, кроме десятка стариков и старух – никого и нет по сути. Даже первого секретаря нет. И депутата Госдумы, которого прислали из Москвы в нашу глухомань – тоже нет. Все бумажки считают.

Кое-как удалось дозвониться до товарища Магнума.

Он приехал. Из трех кубических братьев при нем остался только один. Мы забрали из штаба единственного в наличии дежурного штурмовика и поехали по адресу.

Предчувствие было нехорошее. Оно все более усиливалось по мере того, как мы приближались к зданию областной администрации. По заснеженным тротуарам расходились люди. Парочками, пятерками, десятками. Недовольные, злые – но расходились.

Когда мы достигли нужной точки, то увидели странную картину. На ступенях у входа в здание стояли… Да, собственными персонами - опять наш первый областной секретарь (дежавю полное). И присланный нам из Москвы депутат Государственной Думы.

Их лица были полны решимости, а жесты резки и недвусмысленны.

- Расходитесь! Расходитесь! – кричали они в две луженые глотки. – Нам не нужны беспорядки! Перестаньте паниковать! Мы должны мирно дождаться результатов выборов. Все будет хорошо. Расходитесь! Вам заплатят, ничего страшного не происходит!

Ни одного члена Единой России рядом с ними не было. Только эти двое – высшие представители КПРФ в регионе. Из двух сотен недовольных агитаторов сейчас перед ними осталось едва ли больше десяти человек.

И вот наблюдая за этими двумя через стекло окна машины, я вдруг не просто понял, а увидел. Да это же специально подготовленные люди! С прекрасно наработанными навыками, движениями, речью, жестами, интонациями. Два высокопоставленных «коммуниста» в расстегнутых дорогих овчинных куртках, в лощеных костюмах с красными галстуками. Каждому из них остановить два десятка штурмовиков нет никаких проблем. И даже нашу фалангу разогнать перед школой – хватило бы трех минут. А уж две сотни агитаторов – это как раз плюнуть. Без всяких ОМОНов и других войск специального назначения. Да эти двое даже десятитысячную толпу голодных забастовщиков остановят, загипнотизируют и разгонят по домам. Две совершенные машины, идеально заточенные против любых восстаний, стачек, баррикад и революций.

Дверь в машину открылась, и в салон втиснулась товарищ Мамай. С перекошенным от злобы лицом.

- Ринатик, - прорычала она. – Ты с собой пулемет прихватил? Расстреляла бы тварей, собственными руками.

- Ладно, - сказал я. – Проехали. Массовые беспорядки и революция пока отменяются. Не подготовились. Не готовы. Разберемся. Поехали.

И мы поехали.

К чести сказать, выборы мы в том году выиграли. КПРФ заняла первое место по проценту проголосовавших. Пододвинув Единую Россию на почетную вторую позицию. Правда, из четырех депутатов от КПРФ в областной Думе осталось только два. А в городской и того меньше. Но это не важно. Нужные люди заняли мягкие кресла. Ну а мы… продолжали работать.

Глава 13. Штурмовики и красноармейцы (часть 1)

В двух частях

Вдобавок к уже немного стандартной фразе что все события вымышлены, а совпадения случайны… Скажу что это можно считать бредом воспаленного разума автора-фантаста, с регалиями.

Так и будем считать.

Итак…

Штурмовики и красноармейцы

Надо, наверно, пару слов сказать о том, кто это такие.

Если очень упростить – то штурмовики это люди прямого действия, уличные бойцы. Красноармейцы же наоборот – это в основном специалисты интернет-войн, редко покидающие свое жилище ради перспективы заработать синяк или пару-тройку штрафов.

Ну, в самом деле, товарищи. Многие из вас наверняка сталкивались с тем, что кто-то реально хорош на улице, а в интернете не может и двух слов связать. И, естественно, наоборот – есть ребята, которые невероятно талантливы в плане агитации в Сети. Но на улице от них толку никакого. Такие даже от полицейского сбежать зачастую не могут, просто впадая в ступор.

Хотя были и такие, кто прекрасно себя чувствовал и на улице, и в интернете.

Подготовка что штурмовика, что красноармейца – это очень длительный и трудоемкий процесс.

Вот странное дело. В любом капиталистическом учреждении, в армии, производстве, политической партии, кружке или секции, да просто в любом буржуазном проекте – подготовке уделяют самое большое внимание. Что индивидуальной, что коллективной. Да и вообще любая армия, особенно в мирное время – это, по сути, постоянная подготовка. Плохая или хорошая - это все от обстоятельств зависит.

Но в России в оппозиционных движениях подготовки зачастую вообще нет. Никто ничего не объяснит, не скажет и не покажет. Я думал, что это традиция такая. Типа, мол, ребята в коммунистическое движение приходят подготовленные, все знающие, все умеющие.

Начал смотреть подготовку революционеров до 1917-го. Ан нет! Там вообще везде – подготовка. Как в армии. Хотя войны даже на горизонте не видать, и эта армия может никогда не вступит в бой. Но все равно готовятся, стервецы. С самыми настоящими практическими занятиями и тренировками. Даже ходить далеко не надо – та же самая Надежда Константиновна Крупская отвечала за конспирацию и конспиративную подготовку - как это все работает, как надо делать. И как не надо.

По сути, проанализировав огромное количество литературы, самыми информативными и наибольшим количеством информации на первых этапах обладают Боевой устав РККА 1942 года, и Федеральный закон "О федеральной службе безопасности" 40-ФЗ.

Да-да, тот самый закон о ФСБ, деятельность которой осуществляется на основе в том числе принципов конспирации, сочетания гласных и негласных методов и средств деятельности. Это не я придумал. Так в законе написано. Честно. Черным по белому, кириллицей. И это – абсолютно нормально.

Самое интересное, что законы – их ведь не придумывают. Их открывают. Как закон Ньютона. Или закон Архимеда. Причем нужно понимать, что закон открывают именно для текущих условий. Например, в условиях невесомости закон Архимеда попросту не работает. Но в наших условиях текущей реальности поддерживающая сила прекрасно выталкивает всё и всех куда надо.

Так же и закон о федеральной службе безопасности. Она работает, только надо понимать, что именно ты читаешь.

Устав РККА вообще кладезь информации. Причем настолько политически заряженный, что аж мурашки по телу. Читаешь и проникаешься каждым словом.

Пункт 31. Каждый боец должен ненавидеть врага, хранить военную тайну, быть бдительным, выявлять шпионов и диверсантов и быть беспощадным ко всем изменникам и предателям Родины.

Ух…

Вот давайте разберем с литературной точки зрения этот пункт, уложенный в одно-единственное предложение.

Слово ненавидеть. Антоним слова любить. Многие ли умеют любить? Уверяю, что крайне непростой «науке ненавидеть» учиться нужно долго, нудно, и очень часто неприятно. Но надо.

Хранить военную тайну. Казалось бы – детский сад, мальчиши-кибальчиши. Однако именно выполняя этот устав, Красная армия победила.

Хранить военную тайну, то есть состав своей группы, их личные данные, умения, планы, опорные точки и пункты – все это туда входит. И поверьте, зачастую военную тайну нужно оберегать от друзей и знакомых. А врагам можно и нужно дезинформацию сливать. В огромных объемах. Слив врагам неверных данных – тоже, как ни странно – сохранение военной тайны.

Быть бдительным. Тут, казалось бы, и объяснять ничего не надо. Практика тысячи миллионов раз доказала, что лучше быть параноиком, нежели угодить в места не столь отдаленные. Где ты будешь бесполезен для товарищей, и даже вытягивать из них ресурсы.

Выявлять шпионов и диверсантов. Ох, вот скажите, любезные мои. Какими именно методами вы среди своих друзей и товарищей выявляете шпионов, диверсантов, да просто стукачей? Есть какие-то у вас рабочие алгоритмы? Много ли вы выявили в своем окружении таких людей?

Я просто расскажу, как мне однажды родной брат в свою очередь объяснял. Как они обкладывали одного криминального авторитета.

Через полгода оперативной работы - органы знали об этом авторитете вообще все. На него стучала даже собственная мать. Правда, она не знала, а просто рассказывала по наводящим вопросам - своей соседке по подъезду. И на работе сослуживцу. И по телефону дальней подруге. Так сказать – подтверждая разным источникам правдивость или ложность своих невольных доносов.

Быть беспощадным ко всем изменникам и предателям Родины… Подумайте на досуге над этими словами.

Там, в уставе РККА от 1942 года – таких пунктов шестьсот двадцать девять.

Итак. Обычно будущие штурмовики находили нас сами. По мере расширения рядов поток желающих только увеличивался. Люди тянутся к силе. Всегда. Люди не идут за жалкими, слабыми и обиженными на весь мир.

Соискателя практически сразу приглашали на митинг. Или на пикет. Причем вскользь и невзначай упоминали, что может быть винтилово (захват участников полицией). Это было, можно сказать, первое испытание. Проверка на вшивость. Не влекущая за собой никакой ответственности. Максимум - беседа с представителями центра по борьбе с экстремизмом.

Если человек приходил, то есть демонстрировал, что смелость в нем присутствует – в течении месяца кандидату звонили и предлагали дело, которое уже влекло административную ответственность. То есть нелегальные листовки поклеить, что-то разрисовать, сходить с другим штурмовиком кого-то припугнуть.

Ну а третий этап проверки…

Дело в том, что однажды ко мне пришел младший брат (да, тот самый, который работал в УФСИН) и попросил:

- Брат, мне бы… это… надо. Бомбу приготовить…

Я немножечко обалдел, но потом выяснилось, что ему нужна не настоящая бомба, а муляж. Видимо, кто-то из руководства тюрьмы начитался «Странника по звездам», и решил повторить опыт.

У меня было несколько кусков строительной замазки. Прямоугольные такие килограммовые кирпичики, обмотанные полиэтиленом. Недолго думая, я примотал к одному из них старый мобильный телефон. Показал брату, где обычно в кнопочных телефонах находятся контакты звонка, к которым присоединяют провода, к потенциальному взрывателю. Вывел из телефона провода, свел их в разбитую лампочку карманного фонарика. Воткнул все это дело поглубже в серо-зеленый пластилин. Еще раз обмотал изолентой…

Муляж получился - просто загляденье. Даже в руки брать страшно.

И вот первый человек, который проходил последний этап посвящения в штурмовики – получил такой же муляж и задание: положить «это» под трубы горячего водоснабжения от местной ТЭЦ.

Честно говоря, не известно с кого сошло больше пота, и кто круче боялся. Тогда статьи за такие дела не было. Наказывали за содействие и вовлечение в реальный терроризм. А сейчас есть. Именно за подготовки-тренировки. Причем срок за такое сейчас дают больше, чем за сам террористический акт.

Впоследствии третий этап посвящения стал менее жестким. Но, тем не менее, всегда был связан с его величеством Уголовным Кодексом.

Как мы сами говорили – сначала надо выказать желание, потом показать способность к действию, и последним этапом – готовность к поступку.

После этого штурмовика посвящали в нашу шатию-братию. Выдавали псевдоним-позывной, который штурмовик выбирал сам. Сейчас это норма - и штурмовики на улицах, и позывные в их разговорах. А тогда, задолго до Крыма и СВО все это было в диковинку.

Был разработан свод правил. Его нигде не записывали, и не заучивали, скорее это была этакая устная инструкция, в основном по технике безопасности. Ну и немножно пафоса. Куда без этого? В уставе РККА пафоса тоже немало.

- У штурмовика нет имени…

Произнося эти слова, я чувствовал себя Якином Кхгаром из Игры престолов.

- Штурмовик – боевая единица сама в себе, способная справиться с любой мыслимой и немыслимой неожиданностью, и обратить ее во славу Революции! – говоря такое, ощущаешь себя Гепардом, наставником Бойцовских котов с планеты Гиганда.

- Выполняя поставленную задачу - штурмовик работает в любых условиях, и тем что есть. Смерть не является уважительной причиной для невыполнения задачи, - тут понятно, что без Иосифа Виссарионовича не обошлось.

- Английский лорд может опоздать. Штурмовик – нет. Если штурмовик опаздывает, то в ту же секунду все покидают точку сбора. Иначе в следующую секунду к вам подъедут совсем нежелательные люди.

- Без подготовки и предварительной тренировки штурмовик не работает. Он профессионал, а не раздолбай.

- В случае попытки вербовки враждебными силами штурмовик обязан не отказываться, а обратиться к более опытному товарищу.

- Конспирация превыше всего. Дезинформация – мать конспирации.

- Штурмовик всегда атакует. Если штурмовик в окружении – он может атаковать в любом направлении.

- Хороший крестоносец верит в бога, носит крестик, знает как минимум одну молитву, прекрасно владеет оружием. Хороший штурмовик не верит в бога, знает как минимум Манифест коммунистической партии, и прекрасно владеет приемами борьбы. В том числе приемами политической борьбы.

И так далее, и тому подобное…

Дальше начиналась долгая и занудная подготовка штурмовика. Которая занимала не месяцы, а самые настоящие годы. Правда, результаты были потрясающими.

Добрая половина из нашей гоп-компании была школьниками. Хотя, как я уже упоминал выше, у нас были ребята далеко за шестьдесят, а один и за восемьдесят. Да, тот самый дед, который стал штурмовиком в 1944 году в составе отдельной штурмовой комсомольской бригады.

Расскажу один случай. В тот год КПРФ объявила сбор подписей для проведения Всероссийского Референдума. Понятное дело, что это были фиговые листочки.

Сама акция была просто привлечением обывателей к выборам. Но под это дело Москва спустила в регионы серьезные деньги. За каждую подпись давали неплохой денежный бонус.

Кроме денег была спущена инструкция, как кпрфовский активист должен собирать подписи. То есть сидеть он должен на улице, в людном месте. Один, за столиком (чертеж столика прилагался). С кпрфовской атрибутикой по всему телу. И даже специальная коробочка у него должна была быть.

Типа - после ознакомления с вопросами референдума обыватель должен сунуть свой бюллетень в коробочку. Как в ящик для голосования. Голосуй, короче, а то проиграешь.

Штурмовики, естественно, приняли во всем этом самое деятельное участие. Особенно штурмовики из школьников. Да, так бывает.

Одноклассник нацепит на свитер значок комсомольца, и всем становится интересно: что это? И зачем? И вот уже половина класса носит значки комсомольцев, пионеров, старших пионеров, и даже октябрят. И значок с Че Геварой. И со Сталиным, конечно (высший шик).

Самое интересное, что половина из этих значконосцев со временем начинают изучать вопрос по существу. Типа - а что, собственно, это означает? Эти значки, символы и личности на них? Некоторые из школьников приходят в КПРФ. Чтобы, значит, получить ответы из первых уст. Эти ответы всегда наготове у инструктора по делам молодежи. В нашем случае - комплекс проверок тоже готов.

Итак, штурмовики мгновенно подключились к референдуму и внаглую заняли самое проходное место в нашем городе – центральную площадь. Кстати, битва Штурмгруппы за центр города с конкурирующими партиями, полицией, администрацией города и области, МЧСами, хулиганами и департаментом культуры – это отдельная песня. Грандиозная бойня, увенчавшаяся ошеломительным успехом.

Тогда высшим распоряжением власти было зафиксировано, что на главной площади запрещаются любые мероприятия, кроме мероприятий коммунистов. И это соглашение соблюдалось. Правда, не очень долго. К сожалению.

На второй день сбора подписей за референдум я, как куратор над всей этой катавасией, (причем куратор имеющий право на распределение московских легальных финансов) – обнаружил, что самый отчаянный из наших штурмовиков-школьников пришел в белой рубашке. Со шпонками в виде красных звезд. И в черных брюках. В стрелочку. И в лакированных ботинках.

Пахло от него умопомрачительно. Плюс, учитывая, что лицом и фигурой он был абсолютной копией Сергея Бодрова-младшего, вот с этими бровями, ростом, и снисходительной улыбкой…

Это был шок. Я видел, как женщины в возрасте от четырнадцати до шестидесяти, завидев нашего Солдата (позывной у парня был – «Солдат») – сбивались с шага. Они не могли оторвать взгляд от фигуры, которая сидела за самодельным фанерным столиком, посередине главной площади города, и с самым серьезным видом что-то там писала, на бумажках.

Они подходили сами. С туманом в глазах. Загипнотизированные, как бандерлоги перед удавом Каа. Не отрывая глаз от парня, эти женщины и девушки были согласны подписать все. Вплоть до заявление о регистрации брака.

Около штурмовика стояла настоящая очередь из женщин.

Оценив произведенный от Солдата эффект, я собрал остальных, и произнес небольшую речь:

- Так, товарищи. Все смотрим на Солдата. Вот это хорошая работа. И он сегодня соберет подписей в два раза больше чем вы, охламоны. Завтра вы все должны выглядеть как английские денди. И с этой секунды вы работаете в приоритете по молодым девушкам и женщинам. Кроме того, что она должна написать в бюллетене свое имя – ваша задача усложняется. Вы должны узнать у нее возраст и взять телефон. За каждый бюллетень с возрастом и телефоном вы будете получать вдвое больше. Задача ясна?

- Да, вроде понятно, - ответил мне голос.

- Тогда приступаем к выполнению, - скомандовал я. – Вперед, товарищи.Поскакали, черти. И я буду проверять телефоны. Скажу в рифму, но по сути верно: кто вздумает мухлевать – пиздюлей не миновать. Все всё поняли?

- Все понятно, товарищ Маузер…

На следующий день начался трэш. И это продолжалось несколько месяцев. Каждый день на площади присутствовало как минимум три-четыре парня. В белых рубашках. Туго перетянутые в поясах. В черных брюках в стрелочку. В лакированных ботинках. Со сверкающими золотом значками комсомольцев на груди. Чрезвычайно улыбчивые парни, общительные и дружелюбные.

Одна женщина потом мне призналась, что в то лето заполняла референдумскиебюллетени около десяти раз. Чтобы просто поговорить с Солдатом. Один раз даже перекрасилась, нацепила темные очки и назвалась другим именем, после замечания: вы вроде уже подходили?

Вот такие у нас были тренировки.

Лет через десять-пятнадцать, встречая бывших штурмовиков из школьников - я каждый раз сильно удивляюсь и немножечко горжусь. Это что-то из сверхчеловека.

Нет, не так. Каждый из них вырос в Человека. С большой буквы. Не быдло. Не обыватель. Не один из масс. Их сразу видно.

Буквально недавно, года два назад - мне случилось встретится с самым невзрачным и по настоящему зачуханным из них. Когда он пришел в Штурмгруппу – это было несуразное существо в драных вонючих кроссовках. И вот навстречу мне шагает исполненный достоинства мужчина. Сильный и уверенный. Ведет под руку такую женщину, что у меня аж под ложечкой засосало, а колени ослабели. Вот если честно, я отвел его в сторону, и спросил, прямо в лоб:

- Как? Артур? Как?

- Ну… так подготовка и тренировка, товарищ Маузер, - сказал он мне, чуть улыбаясь.

За считанные месяцы непонятные существа превращались в настоящих мужчин. Их не пугала полиция. Они смотрели сверху вниз на хулиганов. Они за руку здоровались с серьезными людьми – от бандитов и депутатов, до миллиардеров и губернаторов. Они, когда учились в школе - работали до кровавых мозолей на настоящих мужских работах в составе комсомольских рабочих групп. Деньги, которые я им выдавал за работу – зачастую превышали зарплату их классных руководителей. Это были не подачки и не подогревы от богатеньких родителей. И всегда они чувствовали за собой поддержку товарищей, готовых на что угодно.

Вот вроде бы школьник. Но уже через год после тренировок и штурмовых подготовок он превращается в мужчину. Сильного и уверенного, способного на что угодно. Человека, который прошел огонь, воду, бездну и трубы всех мастей. От них веет такой брутальностью и уверенностью в собственных силах, что практически любая женщина, столкнувшись с таким – готова упасть. Вот прямо в объятия. Эта уверенность, брутальность и опыт действуют на них как самое настоящее волшебство.

Но да отвлеклись.

Перейдем к красноармейцам.

Именно к интернет проекту «Красная Армия».

Глава 14. Штурмовики и красноармейцы (часть 2)

Часть 2.

Первая Красная Интернет Армия появилась задолго до легендарного товарища Ватника и его славной КИА. И уж тем более куда раньше Ыбыславии под руководством не менее легендарного Йохана.

В тот год (две тысячи девятый от рождества Христова) - моя супруга активно начала зарабатывать деньги через интернет. Первоначально она сотрудничала с маленьким французским туристическим агентством. Каждый день забивала в определенную форму цены на номера в отелях по всему миру. Отсылала этот документ по электронной почте. Из Франции раз в месяц приходили каталоги с этими ценами. Здоровенные такие бумажные талмуды, через настоящую почту!

Чуть позже, обзаведясь связями, она стала участвовать в других проектах. Мониторила разные торговые марки, составляла ежедневные отчеты. И участвовала в маркетинговых партизанских интернет-атаках.

Это сейчас можно вспоминать с улыбкой. А тогда было все очень серьезно. Цель: выход в ТОП-5 новостей Яндекса! И восемь тысяч рублей, считай - у тебя в кармане, если ты рядовой боец. Командиры партизанских отрядов, естественно, получали куда больше.

Заказывали не только рекламу, но и антирекламу на конкурентов.

«В Ленинградской области на лесоперерабатывающем предприятии работают станки, вывезенные из Чернобыля!»

«Во Владивостоке 80 школьников попали в больницу из-за превышения дозы туберкулина в реакции Манту в 100 раз!»

«Неонацисты избили и побрили налысо панка прямо на выходе из кинотеатра после премьеры фильма...»

Лесоперерабатывающий завод закрывался. У фармацевтической фирмы отбирали лицензию на производство туберкулина. Маркетинговый агент фильма «Стиляги» отчитывался об увеличении продаж билетов. Интернет партизаны, потирая потные ладони и хрустя затекающими от круглосуточной работы пальцами – делили деньги.

Для большей мобильности в тот год мы с супругой даже купили первый в Костроме USB-модем. Исключительно благодаря связям в центральном офисе. За бешенную сумму в четыре тысячи девятьсот девяносто рублей. Он был от МТС. Красненький такой…

Глядя на этот красный модемчик, мне вдруг пришла в голову мысль. А не создать ли нам коммунистическую бригаду интернет-партизан? Для пропаганды своих идей, гнобления идеологических конкурентов и поднятия революционности в массах? А? Как вам такая стратегическая цель?

Сказано – сделано.

Я довольно быстро нашел общий язык с одним из партизанских командиров. Он впоследствии настолько проникся идеей, что много раз участвовал в наших акциях. Совершенно бесплатно и обязательно с ник-неймом «Каммерер».

А тогда, сначала - он был прямо акулой капитализма. Брался за все – и за производство халяльных пельменей в Казани, и за доставку плазменных панелей в Государственную Думу в Москву. Ну и партизанским маркетингом не брезговал.

Тактику, задачи и организационные принципы разработали довольно быстро. Отработано же все было. Не один раз.

Итак, каждый желающий вступить в Красную Армию должен был в течении трех месяцев создать себе отряд клонов. Как минимум пять штук на крупных ресурсах: Контакт, Одноклассники, Фэйсбук. И столько же на форумах помельче. Это мог быть и местный городской форум. Форумы мамочек, исторические, автолюбительские, строительные, музыкальные, литературные и кинокритические – тоже пойдут.

Из пяти клонов один должен быть позитивным коммунистом. Еще один – негативным антагонистом. Тут, конечно, раздолье. Выбирай в антагонисты хоть монархиста, хоть националиста, хоть фашиста. Обязательно с каким-нибудь негативным уклоном – в садизм, в гомосексуализм или просто в глупость.

Три последних клона – нейтральные. Обычные обыватели, интересующиеся по большей части рецептами лечебных салатов или смешными котиками.

Клоны обязательно должны быть «живыми». В маркетинге за этим строго следил высокооплачиваемый командир, и требовал с каждого клона не менее двух комментариев в день. Денег у нас, понятное дело, не было. Не то что на «высоко-», но просто на пирожок и стаканчик кофе не всегда наскребалось…

Боец же за это время учился работать. Это не так просто. Первые месяцы может показаться, что ты потихоньку сходишь с ума. Ведешь между своими клонами разговоры, сам себя обзываешь страшными словами, сам себя хвалишь клонами-нейтралами.

Зачастую даже у самых опытных случаются накладки. То есть вежливый и умный коммунистический клон начинает нести пургу о пользе гомосексуализма в наших рядах. Тем временем как фашист в каске на аватарке, не умеющий без мата и ошибокдвух слов написать – начинает грамотнейшим языком пояснять за правильность ленинских идей в работе «Что делать?».

А на самом деле это человек за чаем бегал и забыл перелогиниться.

По итогу боец армии становился командиром над отделением из двадцати-пятидесяти клонов. У меня самого есть файл, где в строках таблицы записаны логины-пароли от… двух тысяч клонов. На разнообразнейших ресурсах, включая зарубежные форумы. Половину я создал сам, а остальные остались от красноармейцев.

Дело в том, что после особо важной и рискованной акции красноармеец обязан сдать клонов командиру. Не ровен час - найдут человека. Загребут в кутузку. Кто будет его матерную клевету и прочие оскорбления стирать? Конечно же – вышестоящий командир. И в партизанском маркетинге – точно также.

Начинали вчетвером. Шло туго. Денег нет. А работа каждодневная. Чисто на энтузиазме. Плюс должность инструктора по молодежи обязывает... Митинги там организовывать, пикеты. Раздачу газет. Работу комсомольских бригад. Встречи. Поездки. И, чтоб им неладно было – выборы/довыборы. Не раз в четыре года. Каждый год. И тогда еще не в единый день голосования. А весной и осенью. И при этом надо как-то еще дома бывать…

Но успехи пошли. Особенно когда подключились костромские джедаи. Не все, а именно красные пользователи. Точнее социалистические падаваны, коммунистические рыцари, марксистские магистры и гранд-мастера анархии с Форума Костромских Джедаев.

О, это была страшная силища. Если интересно, забейте в поиск «Форум Костромских Джедаев». Рассказать здесь его историю невозможно. Для этого целый роман нужно написать.

Через год в Красной Армии было уже десять человек. На общем собрании Штурмгруппы мы постановили, что часть денег из общего фонда можно отдавать красноармейцам. Не всем. И только на оплату интернета.

Вот тут обнаружилась интереснейшая вещь. Социалистические бойцы работали во много раз лучше наемных маркетинговых партизан. Из наемника едва по два комментария в день выжмешь. А здесь – сотни простыней от десятков клонов - только от одного человека. Когда успевали? Правильно дедушка Ленин сказал, что один социалистический рубль равен десяти капиталистическим. В нашем случае размен шел вообще один к сорока.

Ведь человек понимал - товарищи отдают последние копейки, чтобы поддержать тебя. Ты должен оправдать доверие.

И они сражались. Вот честно. Как львы. До последней капли пиксельной крови. Без сна и отдыха. Не выпуская из рук телефона даже в туалете.

Никогда не отступать! Эти слова стали девизом Первой Красной Интернет Армии.

У меня были связи с другими инструкторами по делам молодежи. Из Кирова, Ярославля, Иваново, Краснодар, Казань, Великих Лук… Мы знали друг друга в лицо. Поэтому известие о том, что в кризисной ситуации можно просто попросить помощи у Красной Армии…

…и помощь придет. Да такая, что просто сметет любых недоброжелателей с пути. Их язвительные комментарии утонут в потоках бешенного нажима красноармейцев. Десятки и сотни нейтральных обывателей поддакивают революционерам со всех сторон. А монархические союзники, которые внезапно вклиниваются в спор - неимоверно усложняют оборону своей глупостью, безграмотностью и чудовищным дебилизмом.

Еще через год нас было пятьдесят. Только регулярных бойцов и командиров. И, наверно, еще столько же иррегуляров. И хрен знает сколько монтонеров, то есть сочувствующих. Которые не имели собственного отряда клонов, и зачастую шли в бой с открытым забралом. То есть используя личные аккаунты, что крайне ценно в таких делах.

Количество действующих аккаунтов быстро подбиралось к десяткам тысяч. Это уже была не сила. А самая настоящая мощь. Как бы это смешно не звучало (в разрезе «недооценивания мощи»). Красная армия была везде. Присутствовала не только в соцсетях, но на любом более-менее живом ресурсе.

Мы же с товарищем Каммерером потихонечку обсчитали финансовые затраты. Составили программу. Написали цели. Обозначили задачи. Разрисовали методы и приемы. Все чин по чину. Научная работа и бизнес план в одном докладе.

- Два миллиона рублей в год, - потрясенно говорил товарищ Каммерер. – За шесть миллионов рублей мы через три года можем здесь революцию устроить. Ты хоть понимаешь перспективы, товарищ Маузер?

- Конечно, понимаю, - важно говорил я. – С учетом сколько на КПРФ сейчас выделяют, мы тут пятьдесят революций можем потихонечку организовать…

- Как передавать будешь? По почте пошлешь?

- Еще чего, - фыркнул я. – Только лично в руки. Самому Зюганову. На съезде. Поеду делегатом туда. Через две недели. Сам понимаешь насколько это важно. Если средства выделят – мы тут всех в бараний рог согнем, пережуем и выплюнем.

Привет, Москва!

Я, с кучей папок, на которых пафосно написано: Интернет проект «Красная Армия» сижу на очередном съезде КПРФ. Со мной всего один штурмовик. Самый опытный и надежный. На всякий случай, так сказать.

Первый день шли выступления, голосования за президиум, за ЦК, за КРК. Как обычно, короче. Обед. Потом выступления, дебаты. Пьянка в гостинице.

На второй день – дебаты, опять голосования. Зюганова избрали председателем Центрального комитета. Потом концерт.

К началу концерта весь президиум и прочие члены ЦК слезли со сцены и расселись в зале. Наслаждаться искусством.

- Слушай, товарищ, - обратился я к престарелому первому секретарю какой-то области. – Мне тут надо Геннадий Андреичу очень важный проект передать. Там вон свободные места есть. А нам, понимаете, очень важно. Задание товарищей.

- И смерть для нас не является уважительной причиной для невыполнения задания, - подтвердил за моей спиной голос.

Старичок пожал плечами и исчез. Я же уселся ровно за спиной Зюганова. А здоровенный он, спина как дубовый комод, вид сзади.

Голова председателя Центрального Комитета КПРФ слегка покачивалась в такт музыке. На сцене задорно под народные мотивы плясали довольно пожилые женщины в русско-народных сарафанах с кокошниками.

Как только Геннадий Андреевич встал, то столкнулся со мной. Грудь в грудь, можно сказать.

Набычившись, он внимательно выслушал мой короткий и яростный доклад.

- Хорошее дело, - прогудел Зюганов и взял одну папку. – Но по этому поводу вам лучше с Афониным переговорить. Он лучше в этом понимает.

Не теряя и секунды мы рванули к выходу, где перехватили Юрия Вячеславовича.

Афонин, сверкая глазами, точно также внимательно выслушал.

- Замечательно, - сказал он. – Мы подумаем над этим обязательно.

Еще немного подумал, и добавил:

- Вам бы еще это обсудить с Харитоновым…

Харитонова мы тормознули уже в фойе. Прижали несчастного Николая Михайловича к стене и снова повторили обработку.

- Да я ж в этом не сильно разбираюсь. Это у нас Иван Иванович больше, особенно если у вас по финансам вопросы, - проблеял он и дрожащей рукой принял протянутую папку.

- Мельников где? – рычал я уже на расходящихся делегатов. – Кто видел Мельникова?

Кто-то сказал, что он в кабинете, назвали даже номер. Мы – туда.

- Иван Иванович…, - в четвертый раз начал я свою речь.

Первый заместитель председателя Государственной Думы тоже выслушал. Внимательнейшим образом. Взял папку.

- Вам бы по этому вопросу все-таки к Геннадий Андреичу лично обратится, - подсказал он.

- Ага, обязательно, - уверил я его. – А также Юрию Вячеславовичу надо будет показать. И Николаю Михайловичу тоже.

- Да-да-да, - обрадовался Мельников. – Это было бы здорово.

- Всенепренейше. Не беспокойтесь. А папочку почитайте все-таки. Да внимательно. Потому что мы, если потребуется, сами все сделаем. Да уже считайте делаем…, - сказал я самым простодушным тоном дурачка из сказки.

«Без вас», - чуть не добавил, но поостерегся.

Дело сделано. Осталось подождать. По нашим расчетам примерно через месяц должна быть какая-то реакция.

Ровно через месяц. Кострома.

Разбудил меня звонок телефона. Звонил инструктор по делам молодежи из Казани. Командир одного из самых активных отрядов Красной Армии.

- Ринат! Я только что из горкома. Меня с должности сняли. И прямо сейчас на бюро рассматривают исключение из партии!

- Рамиль, успокойся, - проговорил я сонно в трубку. – Я тебе говорил не пьянствовать? Или у тебя первое апреля так затянулось?

- Да я трезв как стеклышко, товарищ Маузер! И ни шучу ни капли, - орал он в трубку. – Поднимай Красную Армию! Атакуем, черт бы их подрал!

- Какое нахрен атакуем? Кого и куда? - бормотал я ошеломленно, потому что в этот момент в личку пришло сообщение от Краснодарского командира.

«Меня сняли с должности и исключили из партии».

Сна ни в одном глазу.

Захожу в общий чат. А там инструктор из Иваново распыляется как он сейчас сидит в обкоме, и старичье кпрфовское у него пытается партбилет отобрать. Великие Луки, Ярославль – то же самое. Надеюсь что в Кирове наш человек усидел. Там у них молодежное крыло очень сильное.

Звоню.

Нет, не усидел.

Да как же так?

Еду в свой костромской обком, предполагая самое худшее. У дверей уже столпились штурмовики.

- Маузер, они там тебя из партии исключают…

Врываюсь в обком, никого нет.

- Где они?

- Да в кабинете думской фракции собрались, гниды…

Лечу по адресу. Штурмовики за мной.

Киваю охране (свои же парни), бегом на второй этаж.

Сидят. Всей своей престарелой бандой. Спокойно сажусь за стол.

- А мы вас, между прочим, ждали, Ринат Искандэрович.

- А я вас, между прочим, искал, - отвечаю спокойно.

Все мои неподготовленные оправдалки члены бюро пропустили мимо ушей. У них уже все было заранее подготовлено. Только подписать осталось. Причина была какая-то совершенно идиотская. Нарушение партийной дисциплины, отказался прекратить критику действующей власти.

- Вы чего, серьезно? - спросил еще я.

- Сдайте партбилет…

- А вы попробуйте. Отберите, - я встал. – Может, и получится.

Уж очень хотелось вточить парочке членов так называемого бюро. Да не руками, а прямо стулом. А кое-кого не мешало бы и в окно выбросить…

Разгром. Полный разгром. Вот тебе и Революция за три года…

Но это еще не все. Самое интересное еще впереди.

Осенью, спустя примерно пять месяцев уже после всех событий меня снова разбудил звонок. Снова из Казани. И, как ни странно – опять беспокоил Рамиль. Который к тому времени серьезно судился с КПРФ за восстановление. Суд он, кстати, выиграл.

- Маузер, - сказал бывший командир Красной Армии в трубку. – Я там тебе в личку кинул пару ссылок. Ты изучи на досуге. Тебе интересно будет.

Настроение у меня было самое препаршивое. Я пообещал что посмотрю. Естественно не собираясь ничего смотреть. Ну, разве что одним глазком.

И тут приходит сообщение от акулы бизнеса и пионера партизанского маркетинга. Товарищ Каммерер собственно персоной, тоже пишет в личку:

«Маузер, зыркни. Офигеешь».

И тоже куча ссылок.

Я зыркнул. И в самом деле офигел.

На каком-то форуме какая-то женщина разговаривала сама с собой. Нет, понятно, что это были два разных клона. Но владелец у них был один. Первый клон, явно с монархическим уклоном - пытался разнести в пух и прах коммунистов. Второй вяло отбрехивался, стараясь позиционировать себя как коммунистическую дебилку с нетрадиционными наклонностями.

- А где же три нейтрала? – пробормотал я.

Да вот же они, родимые. Поддакивают монархистке. С точно такими же грамматическими и пунктуационными ошибками.

Открываю следующую ссылку. Ох ты ж святые угодники!

Почти то же самое. Патриот крепко кроет поклонников Навального. Иногда, правда, забывая перелогиниться. Что прямо у меня на глазах исправляет вышестоящий командир. И три нейтрала, в которых боец явно путается.

Третья ссылка. Четвертая. Пятая. Десятая.

Я не удержался и позвонил Каммереру.

- Слушай, Андрюха, ты это видел? Ребята по нашей технологии работают. И это абсолютно точно не красные ребята…

- Да видел, товарищ Маузер. Иначе зачем я тебе это скинул? Тебе же в задницу твою же Красную Армию и вставят сейчас. Их там, в интернете, уже сотни. Если не тысячи. Ты кому из своих партийных бонзов нашу папку передавал?

- Зюганову. Афонину. Харитонову. И Мельникову. Больше никому. Из наших костромских ребят никто эту папку даже в руках не держал.

Каммерер молчал. Наверно – прикидывал варианты.

- Знаешь, что я тебе скажу, товарищ Маузер, - проговорил он спокойно. – Ты больше с этими четырьмя никаких дел не веди. И с их друзьями. И даже со знакомыми их друзей не разговаривай. Вообще. Никогда.

- Я тебя понял, товарищ Каммерер. Вообще и никогда…

Вот так, осенью 2013 года - мы, да и вся страна - узнали об «Агентстве Интернет исследований».

Впоследствии его-их как только не называли: фабрика пригожинских троллей, ольгинские тролли, кремлеботы. Эти ребята (тогда еще очень неопытные) жестко стояли на страже действующей власти. Много лет потом (да и сейчас) – они формировали и формируют общественное мнение так, как им прикажут сверху. Соблюдая при этом каждую запятую инструкции и устава Первой Красной Интернет Армии...

Глава 15. Крузак для депутатов. Часть 1. Предпосылки

Крузак для депутатов (в трех частях).

Часть 1. Предпосылки

Все, что будет написано далее - есть лишь плод моего воображения. У меня нет ни одного доказательства, что все происходило именно так, как я это представляю.

Но думается, что мне довелось поучаствовать в самой настоящей гражданской войне. Пусть и маленькой.

В этой маленькой костромской войнушке сплелись десятки интересов.

Одни боролись за власть. У других власть была - и они боролись за деньги. У третьих были деньги, и им хотелось сохранить их, и преумножить. У четвертых просто болело за справедливость. А некоторые просто хотели выжить.

Итак, в сентябре наш костромской губернатор, Шершунов Виктор Андреевич, погибает в аварии. Версий было много. В те года губернаторы и депутаты, да и вообще политики разнообразнейших весовых и политических комплектаций довольно часто погибали в самых странных ситуациях.

Видел я Виктор Андреича один раз, удалось даже задать вопрос. Как человек и политик он мне не очень нравился. А потом совершенно разонравился - в тот момент, когда вышел из Коммунистической партии и вступил в стан конкурентов, в Единую Россию.

Короче, для меня это не было какой-то трагедией. Ну погиб и погиб, туда и дорога новоиспеченному единороссу.

На его место прислали преемника. Некого Слюняева, Игоря Николаевича.

Поначалу он почти всем, как говорят - зашел. Да и повел себя как молодой, энергичный. Многообещающий. Даже в интернет захаживал, спускаясь с небес - чтобы поспорить с обычными жителями.

Было у него в предыдущей карьере несколько косяков. Не без этого. Например, как то ему удалось застраховать от цунами только что построенную в Алтае дорогу. Алтай, если что, лежит почти в центре материка Евразия, и до ближайшего моря там несколько тысяч километров.

Случай почти банальный в наших российских условиях. И доказывающий, что у страхователя есть и связи, и возможности, и чувство юмора.

Я его уважал. Все-таки Игорь Николаевич – прирожденный боец. А тут еще и целый губернатор – с властью и возможностями. Уважение, как мне кажется – это первая, самая малая часть страха перед человеком. Еще мне кажется, что любой будет уважать мастера спорта по боксу – то есть побаиваться его немного.

Примерно через полгода на должности - Слюняев совершил первую роковую ошибку. Он поссорился с нашим местным главным областным судьей. По слухам, губернатор чуть ли не ввалился в кабинет, и с порога заявил, что теперь вся судебная ветвь власти в области принадлежит ему, ставленнику Кремля, законно избранному костромскими вилланами в честных выборах.

На что наш главный костромской судья Иванов (честь ему и хвала) – послал страхователя автобанов от цунами подальше. Вежливо, но твердо. И на этом вроде бы конфликт исчерпался, но последствия его были довольно забавны.

Дело в том, что в последующем, на протяжении почти всего губернаторстования Слюняева - судебная система Костромской области очень сквозь пальцы смотрела на любые политические дела. Особенно если они касались обливания помоями фигуры Игоря Николаевича.

Доходило до того, что некоторое время анти-слюняевцев чуть ли не поголовно освобождали в помещении суда с одинаковой формулировкой – «отсутствие состава преступления». Даже в случае, когда родному губернаторскому сыну начистил лицо в баре член Справедливой России. После чего первый угодил на больничную койку. Но - нет состава преступления. Не видим, не нашли - хоть ты тресни.

Но это далеко в будущем.

А пока Игорь Николаевич начал подминать под себя все. Как бывший полицейский – он прекрасно знал, какая форма управления самая эффективная. Монополия. Вот он и монополизировал – все и вся.

Основными его помощниками стали его бывшие и действующие сослуживцы. То есть полицейские.

Нет, не сказать что совсем уж ужас-ужас. Понятное дело, весь криминальный бизнес мгновенно оказался в жестких руках новых хозяев жизни в погонах. Так что криминал у нас не буйствовал.

Местных легальных бизнесменов, даже очень крупных – прижали. Поговаривали, что для всех этих буржуйчиков ввели даже десятину – то есть передачу десяти процентов от прибыли в надежные руки. Этакий дополнительный налог до дележки между акционерами.

Многие сопротивлялись. Но что они могут сделать, крутые денежные мешки и мешочки? В тяжелых случаях чересчур либеральных особей, которые особенно сильно радели за честный бизнес – просто вывозили в лес и заставляли выкапывать яму. Как мне говорили – способ работал половинку на половинку. Кто-то сразу ломался и передавал свое дело в более надежные руки. А кого-то реально приходилось закапывать, причем это не фигуральное выражение. И это я рассказываю не про девяностые годы.

Губернатор тут был совершенно ни причем – это я говорю точно. Рук у него хватало, и работали они без всяких приказов и подсказок. Слюняев вступал в ход только в особо тяжелых случаях – когда дело касалось самых настоящих миллиардеров и вообще серьезных людей. Понятное дело, сгибание в бараний рог даже очень богатых капиталистов при помощи полицейской диктатуры – это лишь вопрос времени. Сколько ты там не заработай - хоть в рублях, хоть в долларах – либо будешь конкретно делиться, либо потеряешь все. Капитализм, короче.

Хотя в нашем случае это уже был откат в феодализм. Бывшие комсомольские секретари, резко метнувшиеся в буржуи после развала СССР – те еще затейники. Титулы, дворяне, крепостные, и так далее – все это обсуждалось и обсуждается до сих пор на полном серьезе.

Слюняев так и называл Костромскую область – губернией. Ну, оно понятно. Назывался бы заместитель президента в области не губернатор, а князь – было бы Костромское княжество. Царь – костромское царство. А губернатор – значит губерния. То есть Слюняев постепенно и потихонечку заявлял исключительные права на свой феодальный надел.

Но есть в феодализме очень неприятный момент. Стоит тебе и твоей семье ослабеть – как откуда не возьмись находятся другие феодалы, с семьями и претензиями.

Беда пришла откуда не ждали. Дело в том, что отдельные костромские полицейские (причем не с очень большими звездами) вдруг стали «зарабатывать» столько, сколько самые богатые депутаты в Государственной Думе стесняются указывать в декларациях о доходах. И тоже потихонечку стали офеодаливаться.

Тем более что организационная структура пост-социалистической России очень даже стимулировала к такому. Все эти районные полицейские управления стали напоминать феодальные наделы, где начальник полиции при желании может стать и царем и богом. А потом передать титул по наследству. Без всякого успеха в бизнесе. Было бы желание.

И вот один из районных полицейских, (ничуть не глава районного УВД, а просто рядовой полицейский) - управляющий криминальным игорным бизнесом даже не в Костроме, а глубоко в районной глубинке – вдруг стал таким богатым, что купил в областном центре огромный двухэтажный магазин. А потом построил второй, не менее роскошный – прямо на центральном выезде из города. Приобрел прочую недвижимость, и вообще стал недвусмысленно намекать, что конкуренция это факт, а феодальный капитализм прекрасен. И вообще хочу собственный районный феод, титул, и право собственности на конкретных крестьян, горожан и бизнесменов моего феодального района.

Назовем этого человека – Воронов.

Высшее полицейское начальство среагировало моментально. Игровые автоматы у Воронова отобрали. Все его точки позакрывали. Магазин и прочую хрень попытались отжать. Сам Воронов сбежал в страну, которая живет тем, что экспортирует бананы.

Обычное дело. Но человек обиделся, и затаил злобу. И денег сохранил немало, на черный день.

Между тем росло недовольство. Местные долларовые миллиардеры, костромские ювелирные гиганты (просто миллионеры), маленькие лесопромышленники, микроскопические торговцы трусами на рынке – все эти люди начали немножечко изумляться от беспредела.

Была еще одна сила, которая молча взирала на новые порядки.

Еще раз предупреждаю читателей, что я писатель-фантаст и данный текст не более чем сборник фантастических предположений.

Но мне кажется, что костромская Федеральная Служба Безопасности (ага, то самое ФСБ) – глубоко оскорбилась, что ее отодвинули от кормушки и вообще задвинули на третий план. Но что они могли сделать? Их по штату в Костроме – девяносто человек. А полицейских – четыре тысячи. Случись чего – и всех этих бравых федералов местные менты перестреляли бы за полчаса. Не смотря на БТР, который с некоторых пор стал стоять во внутреннем дворе здания ФСБ, в самом центре Костромы.

Короче, в Костромской области случился настоящий политический кризис. Низы не хотели, а верхи не могли. И, конечно же, в некоторые головы закралась крамольная мысль. А не сменить ли нам заместителя президента в отдельно взятой губернии? И не поставить ли своего? И есть ли такая сила и партия?

Что в таких случаях делает коммунистическая организация?

Громогласно заявляет, что она как бы есть. И при этом потихонечку начинает набирать союзников. Все по Ленину.

Вот так мы и поступили.

Глава 16. Крузак для депутатов. Часть 2. Война

Часть 2. Война

На очередном собрании областного комитета КПРФ я взял слово и предложил поставить в области своего губернатора. Естественно, меня подняли на смех. Но процесс уже пошел.

Это, как вы понимаете, было время расцвета подпольного штурмового движения и пика возможностей Красной Интернет Армии.

Мы пошли на сближение. Включили, так сказать, дипломатию на полную катушку. То есть задружились с активистами Справедливой России и ЛДПР. Зачастили к движению «Сталь». Благо, что офисы у нас были рядом. Навестили представителей крупного и мелкого бизнеса в области. Ну и много чего сделали… Очень много, тут страницы не хватит перечислять.

И начали «громогласно заявлять». Делали это обычно на встречах с губернатором. Вообще за Слюняевым установили чуть ли не слежку, людей в администрации у нас было достаточно на всех уровнях.

Обычно на встречу выдвигалась группа из четырех человек. Стандартная ударная переговорная четверка. Теперь – внимание. Указанная структура, на мой взгляд – самая удачная для переговоров.

Итак, что представляет эта «стандартная группа переговорщиков»?

Первый – ритор-оратор, со звонким голосом и прокачанным умением в полемике.

Второй –консультант-оратор. Он/она обычно ничего не говорит. Уткнувшись в телефон - второй переговорщик мониторит обсуждаемую тему. Он способен в любой момент прийти на помощь с фактами.

Третий – техник-поддержка, умеющий в нужный момент выразить горячую поддержку или не менее горячее негодование. Это, по сути, этакий продвинутый зритель, задающий тон зрительским симпатиям.

Четвертый. Это техник-наблюдатель, который больше слушает не то, что сказано, а то, что не сказано. На какие вопросы был четкий ответ? А от которых допрашиваемый увильнул? Дополнительная функция у него еще более важная. «Четвертый» готовый в любой момент подняться с места и нейтрализовать тихим разговором поддержку оппонента.

Оба оратора садятся рядом. Человек поддержки садится с другой стороны от жертвы (чтобы та смешно и беспомощно вертела головой в серьезных ситуациях). Наблюдатель теряется в массах зрителей.

И начинается потеха. Атос, Портос, Арамис и этот, как его…, который гасконец.

Набирая анти-губернаторскую коалицию мы крепко помнили о правиле «дона Корлеоне». То есть мы, коммунисты - предлагали всем только и исключительно дружбу.

Не участие в каких-то сомнительных мероприятих. Не объединение, и уж не дай боже вступление в какие бы там ни было ряды.

Нет, просто дружба. Пофилософствовать, посидеть за чашечкой кофе, узнать друг друга побольше. Что можем мы, что можете вы. И это работало! Марио Пьюзо, оказывается, это не с потолка придумал.

Красная Армия и Форум костромских джедаев сместили свои интересы с федерального уровня, и обрушились на региональный.

Полиция ответила. Начались задержания, обыски, дела всех мастей. Начался самый настоящий полицейский… нет, не произвол. Самый настоящий террор.

Мы ответили.

Вообще, как оказывается, обыватель в большинстве своем очень плохо понимает значение этого слова. Террор – это не про физические расправы и убийства. Совершенно нет! Террор – это про страх. А страх это прежде всего неведение, неизвестность, и в самых тяжелых случаях – неотвратимость.

Когда ты один - внушить тебе страх легко. Достаточно пары полицейских. Но и в этом случае остается надежда, что за тобой – государство.

Другое дело, когда ты приходишь домой и обнаруживаешь на двери своей квартиры черный серп и молот.

Метка «Штурмгруппы». Тебя нашли. По тебе работают. На тебя накопали что-то серьезное.

Да, мы консультировались с криминальными кругами и прочими специалистами. Да, все они в один голос говорили, что любое воздействие на человека начинается с серьезной собственности. Коням за два миллиона долларов отрезали головы. Горели Корветты и Тестароссы. Тонули яхты и опечатывались загородные замки и виллы.

Но мы же не изверги какие-нибудь. И уж тем более не криминал. Да и чисто технически были не способны на такое.

Но кое-что мы могли. После «красно-черной метки» ты мог найти у себя дома отрубленную голову. Нет, конечно, не человеческую, и даже не конскую. Кроличью, куриную, рыбную. Неприятно и непонятно – как она сюда могла попасть?

На улице или в магазине с тобой вдруг могли поздороваться странные люди, обычно плечистые ребята с короткими стрижками.

- Здравствуйте, Иванов Иван Иванович. Доброго вам здоровья, - и ребята шли дальше, как ни в чем не бывало. А ты стоишь, обливаясь потом, чувствуя как стучит через раз сердце, и понимаешь, что в тебе нарастает страх. От незнания, непонимания. Что это такое было?

Машины покрывались росписями. Двери могли быть залиты монтажной пеной или схвачены холодной сваркой. На бампер могли брызнуть кровью. Человеческой, самой настоящей, что легко определит любая лаборатория. ДНК анализ тогда делался - месяц. Который владелец автомобиля легко мог провести в камере предварительного заключения.

На машине могла оказаться пустая бутылка из-под шампанского, с повядшей розочкой. Как будто кто-то праздновал свадьбу, и совершенно случайно оставил на капоте твоей машине этот натюрморт. Вот только если ты, как добропорядочный гражданин, без всякой задней мысли возьмешь это, и выбросишь в ближайшую урну… То скорее всего тебе эту бутылку через неделю предъявят. Бутыль эта, скорее всего - будет найдена на переднем сиденье какого-нибудь высокого чина, может быть - твоего начальника. И попала она туда, пробив боковое стекло дорогостоящего автомобиля. И кроме твоих отпечатков пальцев на ней ничего нет.

Крайне неприятная ситуация. Да и вообще наличие личного автомобиля – это всегда непростой геморрой, если ты соприкасаешься с политикой.

Потом, когда жертва лишалась как минимум половины самообладания – наступало самое интересное. Тот самый бывший полицейский, Воронов – оказался просто бездонным источником информации. Кроме того, у него была куча знакомых в органах, которым он нас рекомендовал.

У каждого есть свои скелеты в шкафу. Тем более у людей, связанных с властью и большими деньгами. Это может быть как банальная любовница, так и взятка, пусть даже в мелком размере. Нелегальное предприятие, в конце концов. Да любое незаконное действие. Надо только найти эту девушку, или взяткодателя, или работника. После серьезного разговора с группой переговорщиков (которая усиливалась обычно парой-тройкой крепких ребят) – в большинстве случаев человек осознавал, что куда лучше быть свидетелем грядущих событий, нежели сидеть на скамье обвиняемых. И уж тем более никто не хотел становиться объектом внимания для Штурмгруппы и Красной Интернет Армии.

Чтобы понимать, какое влияние оказывали такие действия на человека, расскажу один случай. В губернаторской администрации тогда работал Сайрус, начальник департамента социальных коммуникаций. Почему Сайрус? Просто обычно он использовал такой никнейм в Интернете. Был это человек неглупый, в меру наглый, ответственный. И горой стоял за губернатора во всех интернет-срачах.

Автомобиля у него не было. Единственное что мы о нем знали – район, в котором он снимает квартиру. А также его внешность и остановку, на которой Сайрус садится в автобус после работы.

В тот день два штурмовика долго ждали, когда он выйдет из губернаторского «красного дома» на берегу Волги. Проводили его до остановки. Помахали ручкой после посадки объекта в общественный транспорт.

Встречали его уже трое – в черных куртках, синих джинсах и берцах. При полном параде, так сказать. Когда двери автобуса открылись – то скажу, уважаемые читатели, что я еще никогда не видел такого ужаса на лице человека. Белое лицо, огромные глаза, и даже, кажется, ниточка слюны из уголка губ. Мне пришлось даже сделать жест ладонью: выходи, родной. Да, я очень храбрый и наглый, в соотношении пять к одному - в мою пользу. В остальных случаях я скромен, вежлив и учтив насколько только можно.

Было видно, что Сайрус едва переставляет ноги. Он несколько раз останавливался и смотрел на нас через плечо. Мы тоже останавливались, и подбадривали его жестами. Иди, мол, шевели ходулями, передвигай лаптями.

Уж не знаю, что он в это время думал. Но я вот, честно говоря, опасался, что он прямо сейчас шлепнется в обморок об асфальт, или вообще умрет от разрыва сердца. Это в наши планы не входило. Нас уже обвиняли в нескольких несчастных случаях. Что, мол, довели человека до инфаркта и могилы, террористы доморощенные.

Короче, двести метров от остановки до его подъезда мы шли минут десять. После чего Сайрус необыкновенно ускорился, и с необычайной скоростью юркнул под прикрытие железной подъездной двери с магнитным замком. Мы уже неторопливо подошли, дружно хмыкнули (у каждого был универсальный набор нуль-ключей для вскрытия практически любой магнитной двери в городе). Не спеша нарисовали на подъезде очень красивый черный серпомолот.

И ушли.

На следующий день (как рассказала нам одна из работниц администрации) – Сайрус даже не поздоровался ни с кем на работе. Прямиком с порога он побежал в кабинет губернатора, и в течении получаса о чем то там кричал. Самым натуральным образом орал. Да так, что через стену слышно было. Потом пробкой вылетел из кабинета, и, всё также не обращая ни на кого внимания – покинул здание бывшей работы.

Как мы потом узнали – обосновался он в Петербурге, примерно на такой же должности. Но в Костроме его больше не видели никогда.

Да, мы, наверно, были немножко… жестковаты. И действовали, скорее всего, не очень законно? Наверно. Не знаю. Скорее всего. Вот только ФСБ и Суд были на нашей стороне. Также как крупный, средний и мелкий капитал. И население тоже.

Знаете, современные люди не очень хотят быть крепостными. А бизнесмены крайне неохотно делятся деньгами. Даже с властью. Ладно бы эти полицейские, которые каждый месяц приезжали за данью – прикрывали бы твой бизнес. От налоговой, от проверок, от прокуратуры, от всевозможных надзоров. Но такого не было. Отдавать деньги просто так никто не хотел. Это же грабеж. Среди бела дня! И грабят те, кто вроде бы должен защищать. Это оскорбляло вдвойне…

Но вообще – считайте, что я это все выдумал. Так мне самому спокойней.

Думаю, не стоит страдать излишней скромностью. И на вопрос «а был ли ты в первых рядах?» - скажу так: да, был. На самом острие атаки. Чтобы понять накал страстей, расскажу, что под самый конец событий около моего дома дежурила машина с двумя мужчинами. Круглосуточно. Я не знал кто это. Номера у машины были одни и те же, а вот люди там – разные. Может это были менты, может ФСБ, а может кто-то из буржуев нанял частное охранное предприятие. Для пригляду, так сказать.

Выходя утром из дома, я довольно часто подходил к дежурным и просил огоньку, подкурить. В шутку каждый раз спрашивал: «Сегодня как – охраняете меня, или убивать будете?». На что почти всегда следовал меланхоличный ответ: «Что прикажут, то и будем».

Я ни хрена не герой, не какой-то там безумный смельчак. Мне было страшно. Почти постоянно. Так, что горло иногда перехватывало от ужаса.

Но я был не один. Нас там, на острие атаки, было как минимум человек двадцать. Это я только про тех, кто был на виду, чьи фамилии-имена были известны практически всем. А неизвестных бойцов, действующих инкогнито или в режиме глубокой конспирации – были сотни. Если не больше.

Это были не только коммунисты. Там были и совершенно противоположные личности, то есть мелкие, средние и крупные буржуа, торговцы и производители. Были студенты. Рабочие. Журналисты всех мастей. Пенсионеры. Бомжи. Криминал. Электрики и водители. Юристы. Служащие - как из частных структур, так и из государственных.

Над всеми нами висели дамокловы мечи. Над каждым свой. Кого-то просто сажали в кутузку, как только человек выходил на улицу. У кого-то проводили обыски. Кого-то регулярно вызывали на беседы и задерживали там. Кого-то выкидывали с работы на мороз. Особенно силовики любили блокировать бизнес результатами проверок, либо арестовывать оборудование и машины под любым предлогом. С этими проблемами мы сталкивались настолько постоянно, что к концу второго года противостояния не удивлялись ничему. И даже выстроили алгоритмы действий в том либо другом случае. Тем более что суды, при попытке передать дела под их юрисдикцию – мгновенно освобождали подозреваемых из залов суда, и вообще возвращали все на круги своя.

Менты скрежетали зубами, бесились, но ничего поделать не могли. Между двумя ветвями власти установилось жесткое противостояние в режиме цугцванга, в котором любой ход игроков от исполнительной власти приводил лишь к ухудшению их позиций.

Губернатора обкладывали как зверя на охоте. По всем фронтам.

Федеральные проверки приезжали чуть ли не каждую неделю. ФСБ. Следственный комитет, министерские комиссии, прокуратура. Прямиком из Москвы.

Приезжало центральное телевидение. Да, ваш покорный слуга, автор этих опусов, довольно часто мелькал в то время в телевизоре. Для того, чтобы вытащить центральное «криминальное» телевидение надо крайне убедительно соврать? Что к тебе с угрозами приезжали федералы? Да, это будет сделано.

Многие потом обижались: как это оказалось «уткой»? Мы, мол, столько связей напрягли, что новость стала событием международного уровня. А ты, оказывается, всем наврал…

Да мне наплевать. Главное – выполнение поставленной задачи. Обиды и прочее – потом.

Издавалась независимая газета «Мой город Кострома». На деньги того самого Воронова (и не только). Я там работал журналистом, вполне официально. Скажу не таясь – мне поручались самые сложные задания. Это не гордость. Это, блин, на самом деле было сложно. Одна статья о подпольных игровых клубах чего стоила. Где я участвовал как подсадной свидетель, и побывал в мясорубке штурма и захвата помещения силами спецслужб. Да, наверно, надо упомянуть, что первыми в помещение ворвались вооруженные бейсбольными битами спортсмены из Стали, и начали реально там все крошить в труху…

Зато на основании информации, напечатанной в официальном СМИ, любой читатель мог подать запрос. Официальным порядком, в соответствующие органы.

Постепенно мы убрали из-под империи Слюняева все «опорные камни фундамента». Даже его правую руку – начальника областной полиции, человека очень серьезного, опасного и по-настоящему страшного – удалось выковырнуть и отправить в тартарары. Обратно в Рязань…

Подбирались уже к святая святых. Про инцидент в «Дудки-баре», где сыну губернатора набили морду – уже упоминал. Ребром встал вопрос о восстании. И физическом отстранении Слюняева от должности. Да, взять здание администрации штурмом и арестовать. Именем костромского народа, так сказать.

Да почему бы и нет?