Артур Кангин

Записки Playboy(Я)

Глава 1. ЦВЕТУЩАЯ САКУРА И САМУРАЙСКИЙ МЕЧ

В Японию, в страну Вечнодымящихся Вулканов, я прибыл по приглашению самого императора Хурахито.

Император ждал землетрясения, сопутствующего ему цунами, однако, на прогнозы местных коррумпированных вулканологов не полагался, и срочно, по электронной почте, вызвал меня, независимого российского эксперта.

Приехал я налегке. Трико с лампасами. Резиновые шлепанцы. Футболка с символикой казанского университета. Вулканологический, чистой стали, стек-щуп. В стране Восходящего Солнца стояла весна, пора цветения местной карликовой вишни, сакуры, и опасаться простуды не имело смысла.

Остановился в скромном императорском дворце для приезжих. Всё как обычно в Японии. Бамбуковые циновки. Ярко надраенная медь чайной утвари. Передвигающиеся камышовые стены.

Ухаживать за мной приставили молоденькую, с яблочным румянцем на пухленьких щечках, гейшу.

— Как зовут тебя, милая? — спросил я, расчесываясь массажной щеткой у зеркала, изготовленного в форме самурайского меча.

— Сакура-Сан.

— Девушка-вишня?

— Ветка Цветущей Вишни, мой господин.

— Очаровательно.

— Я вся в цвету!

Мне нравились японки. Они такие маленькие. Мало едят. Быстро передвигаются. К тому же, у них до старости сохраняется наивное выражение лица.

— Есть у тебя жених, Сакура?

Девушка потупилась.

— Есть ухажер, — не сразу ответила она. — Самурай Хакиро-Сан. Но гейшам нельзя выходить замуж.

— Отчего же?

— Гейши должны услаждать слух и зрение гостей страны Восходящего Солнца.

— Замечательно! Пора бы и в России перенять ваши передовые обычаи.

— А ночью я должна услаждать гостей сексуально.

— Вот как! Скажите, пожалуйста! — в свою очередь потупился я.

Девушка невинно моргала огромными смоляными ресницами.

— И что твой ухажер, как его, Хакиро, нервничает?

— Грозится убить меня, а потом сделать себе харакири.

— Горячий молодой человек, — не на шутку опешил я.

— Можно идти, Юрий-Сан? — склонила маленькую, обворожительную головку Сакура.

— Постой! И когда же Хакиро планирует все это сделать? Харакири и прочее?

— В ближайшие ночи.

— Ах, ты! Иди же, Цветущая Вишня.

Оставшись один, я умылся из медного таза с подозрительными благовониями, надел алое кимоно с золотыми драконами, прилег на циновку.

Уехать сейчас же!

Но за одну ночь любви с Сакурой и жизни не жалко.

Хотя, с другой стороны, жалко.

После тридцати всё только начинается…

И почему именно мне подсунули Цветущую Вишню с безумцем ухажером? К тому же, наверное, вооруженным до зубов.

Где справедливость?

После перелета «Москва – Токио» я смертельно устал, веки мои незаметно сомкнулись.

Проснулся я от свистящего звука шелка.

Приоткрыл глаза и сразу же, от восхищенного испуга, плотно закрыл их.

Сакура раздевалась прямо предо мной на циновке.

Маленькое, стройное, оливковое тело. Россыпь родинок у милого пупка. Трогательная незащищенность ключиц. И прочее! Прочее!

Я не выдержал и открыл глаза.

Гейша держала в руках какой-то неизвестный, похожий на мандолину инструмент.

Сочный аккорд из русских народных песен.

Девушка пустилась в пляс.

Точеные ножки озорно стучали по тростниковой циновке.

В карих, продолговатых, приподнятых, как у кошки, глазах отражалась янтарная луна.

Тук-тук-тук! Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!

Стучали пяточки японки прямо перед моим носом.

О, это было выше моих сил!

— Милая, ну иди же ко мне! — заскрипел я зубами.

Сакура не заставила себя ждать.

Вы когда-нибудь спали с молодыми, розовощекими японками?

Нет?!

То-то!

Значит, вы вообще не спали с женщинами, и до седых волос дожили девственником.

Вы торопливо толкуете о кореянках, монголках и мадьярках?

А я вам авторитетно говорю — это не то! Совершенно не то!

Ладно, мадьярки. Допустим. Но монголки и кореянки?

Смешно, господа!

Мало того, что Сакура на зубок знала все позиции Камасутры, она еще в каждую позицию вносила свою изюминку и выполняла ее с блеском, присущим только особо одаренным гейшам.

Да, Небо соединилось с Землей. Инь и ян. А потом на Цветущие Ветви Вишни обрушился благодатный дождь.

О, как мы кричали!

В эту ночь даже восьмидесятилетний император Хурахито вдруг почему-то воспрял, словно уловив наши эротические флюиды, и экстренно вызвал к себе всех своих наложниц. Даже престарелых!

— Сакура, родная, — рассматривал я свою кралю в медовом свете японской луны. — Неужели у вас все такие?

— Какие?

— Бойкие, что ли.

— Не знаю, — смежила, как крылья бабочки, реснички Сакура. — Но я — такая! Нравлюсь?!

В ответ я лишь по инерции страсти заскрипел зубами.

На следующий день я с утроенной энергией облазил весь вулкан Фудзияма. Тщательно проколол его во многих местах стальным стеком-щупом с набалдашником из медвежьей кости.

Опасения императора Хурахито оказались напрасны.

Парочку годков вулкан еще поспит, постоит под паром.

Спускаясь с отрога вулкана, я встретил юношу с самурайским мечом за поясом.

Японец зыркнул на меня и злобно сплюнул в сторону.

— Кто он такой? — спросил я у одноглазого, с зеленовато-седой косичкой, меняльщика йен на баксы.

— Хакиро-Сан, — хитро прищурил лисий глаз меняльщик. — Ухажер Сакуры-Сан.

— Что-то он психует?!

— Еще бы! После того как к нам приехал какой-то русский с репутацией мартовского кота, Хакиро-Сан не находит себе места.

— Чего же он хочет?

— Убить поганого русского, а потом сделать себе харакири.

— Да, это просто маньяк какой-то!

— На его месте я поступил бы точно так же! — весело подмигнул меняльщик.

— Вы хотите меня убить?

Японец опешил:

— Почему именно вас?

— Это так… К слову.

Я тщательно вытер стальной стек-щуп об изумрудную траву газона и, непрестанно оглядываясь, пошел в свое пристанище, императорский дворец для приезжих.

Эту ночь спалось исключительно плохо.

Не помогла даже увлекательная игра в маджонг и страстные ласки Сакуры-Сан.

Глубоко за полночь, предчувствуя что-то недоброе, я перебрался из спальни в умывальную комнату и прилег на циновку рядом с медным тазом.

Стояла оглушительная тишина.

Лишь тревожно гукали японские совы.

Апрельский ветер нес в крошечное оконце под потолком живительную прохладу и лепестки цветков сакуры.

Не только!

Не только лепестки и прохладу…

Если бы всё ограничилось только этим.

Вдруг в это оконце с феноменальной пластичностью кто-то протиснулся и барсом подпрыгнул к моей постели.

Меня в ней не было!

Я как предчувствовал.

Напрошенный гость выхватил из-за кушака кривой обоюдоострый самурайский меч и принялся безжалостно рубить мое ложе.

— Умри! — закричал пришелец.

Прижав к себе, как римский щит, медный таз, я зорко затаился в умывальной комнате.

Сакура-Сан включила ночник.

И что мы увидели?

Точнее — кого?

Хакиро-Сана с блуждающей улыбкой на вспененных губах.

Моя порожняя циновка оказалась изрубленной в клочья.

Задарма пропал труд доброго десятка несчастных старушек-циновщиц.

Безобразие!

Такое неуважение к чужой работе…

Мало того, нарушен был ночной сон.

Холодная медь придала моим рассуждениям уверенность и даже отважность.

Сакура-Сан вскочила на изящные ножки и залепила Хакиро-Сану звонкую пощечину.

— Что ты наделал, Хакиро?

— Где он?

— Нет, что ты наделал?! Я первая спросила!

Юноша чуть не плакал:

— Я все равно убью его!

Тут, прикрывая срамное место тазом, вышел и я:

— В чем, собственно дело, молодой человек?

— Попался, котяра! Она — моя! — Хакиро кинулся на меня, но Сакура, с неожиданной энергией, перехватила его руку с мечом.

— Я — ничья, Хакиро, — вкрадчиво произнесла девушка. — Я — гейша. Вольная жрица любви. И останусь гейшей до конца своих дней. А в Японии японки живут удивительно долго.

— Все равно я убью его! — настаивал неугомонный.

— Он — гость. Один из многих. Ты будешь, Хакиро, убивать всех моих гостей? — горько усмехнулась Сакура.

Юноша бросил кривой меч и, утробно зарыдав, выпрыгнул в тесное оконце.

Благо моя спальня на первом этаже, ушиб ему не грозил.

На другое утро мы прощались с Сакурой в аэропорту.

— Значит, я один из многих? — энергично заиграл я желваками.

Сакура порывисто обняла меня тонкими руками.

— Дурачок, — прошептала в ухо, — иначе он убил бы тебя. Медный таз самурайский меч разрезает, как нож вологодское масло.

— Ты всем это говоришь?

— Тебе первому, — на глазах девушки блеснули слезы. — Хочешь, я уеду с тобой в снежную и страшную Россию? Там, правда, повсюду всюду бродят медведи-людоеды, а мужики отплясывают перед Кремлем в красных козлиных сапогах?

— Ну, зачем же? — насторожился я. — У меня там жена, дети, алименты… Какие медведи? Ты путаешь с шапито.

— Вот видишь…

— К тому же, я еще ни разу не надевал красные сапоги.

В самолете я прочитал в свежей газете о каком-то камикадзе. Он, в знак какого-то протеста, протаранил на стальном скутере китобойное российское судно.

Был ли этим камикадзе знакомый мне Хакиро-Сан?

Не уверен. Фамилия не сообщалась. К тому же, я плохо его знал. И он мне никогда не нравился. Я не вел с ним сокровенных бесед о бесконечности мирозданья и непостижимых тайнах любви. Хотя поговорить именно об этом очень даже стоило.

Короче! Итальянский министр садоводства и земледелия срочной телеграммой вызвал меня в Триест.

Глава 2. ПОЛНОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Поезд «Рим — Триест» отбывал в воскресенье, в 1.30 ночи.

Я стоял на перроне, поеживаясь. Даже бобровый, в алмазной пыли воротник, не спасал от дикого мороза, как бедствие, опустившегося на Европу.

Проводник хлюпал носом в багровых прожилках и недоверчиво смотрел на мои «с иголочки» валенки.

Россиян до сих пор недолюбливают в Средиземноморье.

— Синьоры! Синьорины! Уно моменто! Престо! Аривидерче! — с легкой хрипотцой по-итальянски балаболил проводник. Он просил всех срочно прощаться.

И тут на заснеженном перроне появилось видение.

Дама!

И какая?!

Высокая.

Изящная, как африканская пантера.

Или, как уругвайская лань.

За ней, шаркая ногами в бирюзовых калошах, брел квадратный старик с глумливыми глазками и отвисшей, слюнявой, даже на морозе, нижней губой.

Я покачнулся от столь явного контраста небесной красоты и умопомрачительного уродства.

— Павел, — пропело бархатное контральто, — какое у нас купе?

Все это было произнесено на чистейшем русском. Встретить соотечественников в Риме! Какая удача!

Я широко улыбнулся.

— Нумер пять, — брезгливо обронил господин и, зыркнув исподлобья, оттолкнул меня острым старческим локтем.

Я быстро сунул проводнику хрустящую десятку евро и кивнул на странную парочку:

— Ху ис ху?

— Князь и княгиня Волконские, — на ломанном русском произнес проводник и, заметив мой восторг, подмигнул оливковым глазом: — Око видит, сеньор, да зуб неймет! Так это будет по-рюськи?

— Это мы еще поглядим.

Я неумолимо отстранил стальным плечом заболтавшегося служителя европейской «железки», и вошел в ароматизированный парижскими духами, с персидскими мохнатыми дорожками, вагон.

В купе я выпил крепчайшего чая в серебряном подстаканнике, сознание мое прояснилось.

«Ну, почему эта княгиня Волконская не моя жена?! — искренне возмутился я. — Что этот старик с отвисшей губой понимает в любви? Святотатственно даже представить их вместе в одной постели. Брр!» — меня передернуло.

В купе заглянули, перепоясанные белыми ремнями, жандармы. Недоверчиво рассмотрели водяные знаки в моем паспорте с нахохленным двуглавым орлом.

Высокий жандарм с загнутыми вверх рыжими усами резко спросил:

— Цель визита?

— Я, Юрий Козлов, — представился с достоинством. — Вулканолог и путешественник. Спутниковая фотосъемка зафиксировала некоторые подземные толчки в районе Триеста.

— Неужели у нас нет своих специалистов?

— Просто, я лучший…

Маленький жандарм с мефистофельской бородкой уважительно отдал мне честь:

— Будьте осторожны, сеньор! По нашим сведениям, в поезде находится опаснейший русский рецидивист. Паша Грёбаный!

— Не человек, зверь! — заиграл желваками высокий жандарм.

Я склонил набриолиненную голову с косым пробором.

— Мама дорогая! — воскликнул я, когда жандармы удалились. — Как полиция шпарит на русском! Знают ли наши полицейские с Петровки хоть парочку итальянских словечек? Не уверен! Поэтому и такая преступность.

В купе вежливо постучали.

— Открыто!

На пороге стояла прекрасная дама. Розовые ее губки игриво морщились:

— Позвольте представиться, княгиня Анфиса Волконская.

Я вскочил и щелкнул каблуками домашних тапочек:

— Вулканолог Юрий Козлов. Вызван в Триест, на осмотр вулканов.

— Очень приятно. Я сразу узнала в вас соотечественника. Нет ли у вас колоды игральных карт?

— Княгиня, какой же русский путешествует без колоды карт?!

Я протянул новехонькую пачку. На рубашке карт были изображены красавицы топлес.

Княгиня посмотрела на меня с ангельской нежностью:

— Метнем банчок? Мы с мужем в соседнем купе.

— Не хотелось бы досаждать вашему супругу.

— Ах, как хотите…

Экий дурень, не пошел к княжеской паре.

Вот и сиди теперь бирюком!

За окном проносились опостылевшие итальянские окрестности.

Родина, если не ошибаюсь, Петрарки и Лауры.

Любовные мадригалы.

Истовые признания в своей страсти под балконом, увитым виноградом, любезной.

Я так жаждал любви, а теперь вертись в постели один, как перст.

Вдруг в соседнем купе, в коем мирно ехали мои великосветские соотечественники, раздался истошный крик.

О, небеса!

Так кричит только раненый койот в прериях Мичигана.

Так кричит уссурийский тигр, пойманный сибиряками в капкан.

Я опрометью выскочил в коридор и принялся сокрушительно трясти княжескую дверь.

В щелочку выглянула княгиня Анфиса. В шелковом чепчике, с бриллиантовой диадемой на ночнушке.

— У вас кто-то кричал! — ошалело уставился я на княгиню.

— Пустяки.

— Как пустяки?!

— Моему мужу, Павлу, приснился ужасный сон. Старость! В поездахему всегда снятся кошмары.

— Если так, то спокойной ночи, сударыня!

Я кинул взор на наручные часы «Слава». Было половина третьего. Пора бы уже и спать.

Княгиня с легкой усмешкой взглянула на мои трусы в зеленый горошек:

— Приятных снов, вулканолог Юрий! Не проспите свои вулканы.

Утром весь вагон взбудоражило кошмарное известие. Кинжалом из чеченского булата, с инкрустированной бирюзой рукояткой, заколот князь Волконский.

Прямо в сердце!

И, главное, никто ничего не слышал.

Ни звука.

За исключением меня, конечно.

Но я, питая некоторые планы в отношении к княгине, предпочел хранить молчание.

Жандармы, знакомые мне коротышка и великан, обшарили, буквально на четвереньках, весь вагон, и ничего подозрительного, если не считать кем-то забытой в туалетной комнате вставной челюсти с платиновыми пломбами, решительно не нашли.

Скорее всего, эта челюсть по праву принадлежала князю Волконскому. При жизни он отличался некоторой несобранностью характера, а иногда и преступной рассеянностью.

Сразу же подозрение, как на единственного простолюдина, пало на проводника.

Однако мотивы?

Никаких мотивов!

Ничего не пропало.

Даже вставная челюсть с платиновыми пломбами.

Стали допрашивать княгиню Волконскую. Она сказала лишь то, что в третьем часу ночи вышла покурить ароматическую сигаретку в тамбур, а вернулась, вот так подарочек, муж варварски заколот чеченским булатом.

На этих словах красавица с мольбой глянула на меня.

Я закусил губу.

В конце концов, всё клонились к версии самоубийства.

Хотя, надо откровенно признать, заколоть себя кинжалом — задачка не для человека робкого десятка.

Отвисшая же слюнявая губа покойного наводила на мысли как раз о незаурядной робости.

— Их, рюських, разве разберешь?! — подвел итог расследованию проводник. — Дикие люди. Азиаты. С раскосыми и жадными очами. Они любую поганку завернуть могут.

На ближайшей станции, мы ехали вдоль берега Тирренского моря, тело убиенного наконец-таки вынесли.

Все облегченно вздохнули.

А ночью княгиня Анфиса Волконская вошла в мое купе.

Она так порывисто кинулась мне на грудь, что ее бриллиантовая диадема уколола вашего покорного слугу чуть пониже соска.

— Мой спаситель! — сияя бархатными глазами, воскликнула Анфиса.

Поезд несся по итальянской провинции. Мелькали ветряные мельницы, уютные домики с черепичными крышами, облитые лунным светом.

— Ну, что вы княгиня!

— Никакая я не княгиня!

— А кто же?

— Секретарша Паши Грёбаного.

Я опешил:

— Того самого? Крестного отца русской трансъевропейской мафии?

Волосы мои стали дыбом.

— Не бойся, дурашка, — Анфиса поцеловала меня в губы. — Паша Грёбаный, он же князь Павел Волконский, мертв. Ура!

— Это был он.

— Ну, а кто же?

— Так ты убила его?

— Не совсем так.

— А как же?!

— Буду откровенна, как перед православным батюшкой. Последней близости между нами не было. Вчера он полез ко мне в постель. Я сопротивлялась. Тем более, он вонял козлом. Потом подонок выхватил кинжал. Завязалась борьба. В темноте ничего не видать. Неосторожное движение, и Паша заколол себя сам.

— Быть того не может.

— Почти сам. Кинжал, если быть до конца откровенной, был все-таки в моей руке.

— Какой ужас…

— Не волнуйся! На совести этого изверга сотни, если не тысячи, загубленных жизней.

— Ну, если так… То, конечно.

— А теперь — целуй же меня, целуй! Всюду!

Вы когда-нибудь спали с куколкой, которая еще вчера ухайдакала крутого вора? Пусть и престарелого. И с отвисшей слюнявой губой.

Ощущение острейшее! Как у укротителя львов, входящего в клетку с голодными хищниками. Как у президента, лобзающего в аэропорту главу делегации страны людоедов. Как…

Впрочем, что говорить?!

Мы меняли эротические композиции, как лайковые перчатки.

Мы забыли такие слова — насыщение и усталость.

Мы забыли все.

Блекло горел фиолетовый ночник.

В окно сек снежный ветер.

Мы были в Италии.

Милая страна сеньор и синьорин.

Родина великого Феллини и кровожадного дуче Муссолини, повешенного на кипарисе вниз головой.

Тут была не одна страсть, а и уважение к отчаянно смелой женщине.

Наверное, Анфиса смогла бы мне стать отличной женой.

Хотя ее бизнес, авантюрное прошлое, несколько охлаждали мой пыл.

В Триесте сёк дождь.

В подворотнях орали угольно-черные коты.

На перроне мелькали чумазые физиономии здешних бродяг.

— Ну, прощай, Юрик! — на загнутых ресницах Анфисы сверкнули алмазные бусинки.

— Куда ты теперь?

— Пойду в секретарши к конкуренту Паши Грёбаного.

— К Стёпе Крестовскому?

— К нему проклятому.

— Он не обидит?

— За смерть своего врага он озолотит меня с головы до пят.

Кстати, о ногах. Они у Анфисы были словно выточены из слоновой кости.

Мы порывисто, не чая свидеться, поцеловались, а потом я долго смотрел вслед Анфисе.

Анфисе ли?

Я никогда не узнаю настоящее ее имя.

Но эту легкую поступь на шпильках, это очаровательное виляние задом, эти гордо откинутые густые русые волосы…

Их до конца своих дней, то есть, никогда, не забыть.

В Триесте я проколол стеком зарождающиеся вулканы. Опасения были напрасны. Я дал свои ценнейшие рекомендации мэру и отбыл в Москву.

Очень хотелось повидать Родину, съесть борща с поросятиной, пройтись вдоль и поперек по заснеженной Красной площади.

Глава 3. КОЛЛЕКЦИОНЕР ЯДОВ

В Москве я для души нанялся выкладывать мозаику в одном из известнейших гигамаркетов. К тому же, после поездки в Триест и в Японию на вулкан Фудзияма, я слегка поиздержался.

Деньги не помешают.

Руководил мозаичным проектом архитектор Дмитрий Дмитриевич Дикий, высокий, с несколько жабьим лицом дородный мужчина, почетный член Союза художников столицы.

Картина из стеклышек и камушков живописно изображала торговую тележку доверху набитую товарами народного потребления, а над тележкой, вся в червленом золоте азиатского солнца, стая замоскворецких голубей.

Мне было поручено выложить из агата и бирюзы голубя-форварда, так сказать, альфа-самца, весело и отважно ведущего за собой ватагу пухленьких пернатых.

Работа спорилась, только мне никак не давалась морковная бусинка глаза птицы, представленной в профиль.

Выражение головки голубя получалось каким-то встревоженным и даже похотливо озабоченным.

— А вы, Юрий, попробуйте глазок сместить чуть-чуть к клюву, — задышал за моей спиной ментоловыми леденцами Дмитрий Дмитриевич, почесав бородавку на своем умном лице. — Дайте-ка… Вот! Видите, совсем иное дело. Искусство — это принцип «чуть-чуть»!

— Вы — гений, маэстро! Если бы на мне сейчас была шляпа, я бы ее снял.

— У вас вместо шляпы есть божья искра… — Дмитрий Дмитриевич почмокал мокрыми губами, пронзительно всматриваясь в мое лицо. — Приходите ко мне на Сретенку. Покажу свои картины. Хочется узнать мнение молодого таланта.

— Я же, преимущественно, вулканолог. Художества — это так, забава, хобби.

— Милок, я творю для народа, а не для горстки горделивых эстетов, — Дмитрий Дмитриевич сурово нахмурился.

— Диктуйте адрес.

Стоял великолепный апрель. Автомобили разбрызгивали, пламенеющие павлиньим хвостом, лужи. На крыльце церкви влюблено щебетали отощавшие за зиму воробьи. Где-то выли, дрожащие от страсти, коты. Воздух был напоён негой, теплом, обещанием скорого, бушующего амуром лета.

Квартира маэстро располагалась в сталинской восьмиэтажке, с милым ребячьим двориком. Песочница, перекошенные качели, чуть поржавевшая рама для выколачивания ковров. Вместо электрического звонка — рычажок валдайского колокольчика.

— Ага, вот и даровитый зритель подтягивается, — с распростертыми объятиями встретил меня Дмитрий Дмитриевич. Бородавка на его лице приветливо заалела. На плечи мэтра был наброшен золотистый бухарский халат. Крепкие волосатые ноги почему-то в балетных, по-детски наивных, чешках.

Я достал из глубокого кармана румынского прорезиненного пальто «Перцовку».

— Заодно полечимся, — предложил я. — Время-то сырое. Гриппозное.

— Ты посмотри, доча, кто к нам пожаловал! — с неожиданным хохлацким прононсом заорал в пролет коридора мэтр. — Красавец, вулканолог, мозаист. Галка, иди же сюда!

И тут вышла она.

Медно-рыжая челка лихо накручена над мрамором лба. Торс гимнастки хай-класса. Стройные, длинные ноги в зеленоватых чулках со змеиным узором. Крылья ресниц над чувственными изумрудными глазами.

— Хороша? — заметив мое остолбенение, загоготал Митрич, причмокнул губами.

Я немотствовал.

— Вы прямо обратились в соляной столб.

— Что же ты, батька, гостя в прихожей держишь? — мелодично, с кубанским акцентом, произнесла Галя. — Стол накрыт. Тушеная баранина, запеченный поросенок, амурская рыбка, салат оливье. Стол, можно сказать, ломится.

— И верно! — захохотал матёрый зодчий.

Двинули в зал.

Стол ослепил бриллиантовыми брызгами хрусталя. Матово отсвечивала спинка поросенка, барином развалившегося на серебряном блюде, с пучком свежей петрушки в улыбчивой пасти. И прочее, не менее аппетитное, прочее…

— Садитесь, молодой человек, — Дмитрий Дмитриевич подвинул ко мне по-модернистски крученое стальное кресло. — Заправимся и пойдем в мои креативные хоромы.

Я вежливо улыбнулся.

Аппетит у меня просто волчий.

Галя села рядом.

Ее нога в зеленоватом чулке прикоснулась к моему, столь чуткому к женской ласке, бедру.

Как электрического разряда, я вздрогнул.

Дмитриевич помрачнел:

— Ты, Галка, не очень-то пялься. У него жена, дети.

— Меня это никогда не останавливало.

В картинах Дмитрия Дмитриевича я ничего не понял.

Какие-то вороны в черных очках, с тросточками, среди подсолнуховых полей. Афганские минареты, опрокинутые полумесяцами вниз. Нищенки-старушки с безудержной радостью отплясывающие канкан на пятачке перед казино «Голден Палас».

Так сказать, изощренный постмодернизм.

Признаться, я поклонник более жизнеутверждающего, оптимистического и недвусмысленного искусства

— Ну, как? — заиграл желваками Дмитрий Дмитриевич. — По спинке дерёт? Наждаком? А?!

— Гениально… — потупился я. — Но мне больше по вкусу ваши мозаики.

— Что мозаики?! — взревел Дмитриевич, бородавка его побагровела. — Тлен! Суета! Морок! А здесь — вечное искусство. Переживет века. Что века?! Тысячелетья!

— Тогда, конечно… — я слегка оробел.

— Вот что тебе еще хочу показать, — неожиданно переходя на ты, сказал хозяин. — Мою коллекцию ядов.

— Зачем же ядов? Помилуйте! Я ничего такого и произнести не успел!

— Причем здесь ты, еловая голова?! — озорно загоготал Митрич. — Я, как Леонардо да Винчи, собираю яды. Для души. Ты вот мозаикой занялся для души, а я — эксклюзивными ядами.

Кладовка, вместительная и ярко освещенная, вся была сплошь заставлена бутылочками и пузырьками с загадочными жидкостями и порошками.

— Вот яд гюрзы, — любовно перебирал ёмкости своими волосатыми, с короткими и толстыми пальцами, руками Дмитриевич. — А это пресловутый цианистый калий. Вот цикута. А это, мой юный друг, яд с тещиного языка.

— Не может быть!

— Верно! Шучу, как обычно. Ты привыкай ко мне. Это всего лишь ураганной концентрации яд пчелиный.

Мы вернулись в зал, выпили еще пару рюмок.

Мастер зазевал вовсю пасть:

— Иди, Галчонок, проводи гостя. А я — баинькать.

— Умаялся, папец, — Галя расцеловала отца в щеку.

В прихожей барышня порывисто прижалась ко мне всем телом. Острые соски из-под платья даже кольнули меня. Мускулистый животик плотно притиснулся к моему пупку.

— Приходи завтра в семь! — горячо шепнула в ушную раковину.

— А как же батя?

— Он будет председательствовать в приемной комиссии союза Архитекторов Москвы.

— Мы же почти не знакомы? — вспомнив баночки с ядами, возразил я.

— Вот и познакомимся… — Галя порывисто поцеловала меня в губы.

Паркетный пол покачнулся, как палуба пиратского брига.

— Ну, так придешь, злодей?!

— Куда я денусь?

Второй раз я вошел во двор маэстро, как почти в родной.

Пять-семь минут покатался на детских качелях, детально обдумывая план дальнейших действий.

Галчонок меня встретила в розовом пеньюаре из меха шиншиллы, с живой фиалкой в нагрудном кармашке.

Не снимая козловых ботинок, я бросился к ней.

— Нет, ты уж разденься, — увернулась Галя. — Паркет натерт пчелиным воском. Не ровен час, поскользнешься.

Я стоптал ботинки и, шествуя за Галей, по ходу сбрасывал лимонно-желтый твидовый пиджак и байковую жилетку.

Галина спинка — в меру загорелая, с симметрично расположенными лопатками, привела меня в полный восторг. С помутившимся рассудком, я чуть не укусил красавицу за розовое ушко.

Ощутив мою энергетику, Галя повернулась и поманила меня наманекюренным пальчиком.

Вы когда-нибудь зорко наблюдали за турбиной ядерной электростанции?

Видели могучее течение Гольфстрима?

Или бега накокаиненных жокеями верблюдов в Саудовской Аравии?

Так вот, вся их энергия была ничто по сравнению с моим сексуальным посылом.

— О, мой, милый! — металась Галя в постели, методично вскрикивая пересохшими губами. — Ну, еще же! Еще!

— Ты меня не знаешь… — входя в раж, прошептал я. — Я — прима! Ас!

Тут в спальню вошел Дмитрий Дмитриевич.

Бородавка его стала сизой. Волосатые пудовые кулаки крепко сжались.

Отец Галчонка ошалело замер у порога, видимо, оценивая свирепую изысканность нашей эротической композиции.

— А у нас, Галчонок, комиссию отменили, — наконец-таки пришел в себя мэтр.

Через пару минут я, как добропорядочный гость, при полном параде входил в зал.

Г-н Дикий из граненого стакана пил, можно сказать, глушил, маслянисто отблескивающий армянский коньяк.

— Дмитрий Дмитриевич, — откашлялся я, — как джентльмен, после всего случившегося, прошу руки вашей дочери.

— Ты же женат! — глаза Дикого дико налились бурой кровью.

— Это ли помеха? Пара месяцев и буду свободен, как степной ветер. Разве может любящее сердце смутить жалкий штамп в паспорте?

Тут, потупившись, вошла Галина. Подкрутила свою рыжую челку:

— Извини, папа, за нечаянный блуд!

— Галка, ты же мне обещала! — вепрем взревел Дмитрий Дмитриевич. — И это происходит почти с каждым моим гостем. Ты что, объелась белены?!

— Как вы сказали? — переспросил я возмущенного папашу. — Белены объелась? Белена — это сорное растение? Не так ли?

Дмитриевич грохнул волосатым кулаком по столешнице:

— Молчать!

— Позвольте, маэстро! Такие манеры вас, увы, не красят…

— Батюшка, отпусти Юру с миром, — Галя зябко куталась в розовый мех шиншиллы.

Митрич чуть отмяк.

— Пусть только выпьет со мной на брудершафт наливки.

Он грузно встал и отправился в коридор.

— Не пей ничего, — с расширенными зрачками, прошептала Галя. — Ни глотка!

— Когда мы увидимся? — гортанно прохрипел я в ответ.

— Забудь! Теперь все кончено!

Дмитриевич появился с коническим хрустальным графинчиком.

Разлил по рюмкам фиолетовую жидкость.

— На посошок! — произнес мой несостоявшийся тесть.

— Я не испытываю жажду, — заметил я.

— Пей, говорят! — Дикий заиграл желваками. — На брудершафт!

— Воля ваша…

Галя мне отчаянно мигала, но мы скрестили с г-ном Диким руки, втянули в себя тягучую жидкость.

Галя ахнула.

— Прощай, Юрик! — смахнул скупую мужскую слезу Дикий.

— Что значит — прощай?

— Настойка с ядом гюрзы, — сквозь слезы усмехнулся маэстро. — Еще никто не выжил.

— А как же вы?

— Я принял противоядие.

Прошло двадцать минут…

Я был живее, чем был.

Яд гюрзы, видимо, оказался просроченным.

Дмитрий Дмитриевич доил этот яд из пасти змеи еще в глубокой юности. В омертвляюще жарких Каракумах.

На меня отрава подействовала лишь, как слабительное. Я не покидал ватерклозет в гостеприимном особнячке на Сретенке три дня и три ночи. Трое, господа, суток!

Дикий и его дочурка были вынуждены пользоваться по старинке ночными горшками.

У них просто не было выбора!

Хвала небесам, все закончилось благополучно.

Я похудел, помолодел лет на пять. Кровь с молоком!

Чего не скажешь о бородавчатом маэстро.

Когда мы прощались, под глазами у свободного художника залегли лиловые круги.

Галка же выглядела великолепно. Как семнадцатилетняя гимназистка.

Вообще, секс со мной феминам идет на пользу.

Все хорошо, только теперь, проходя мимо восьмиэтажки с детским совдеповским двориком, я испытываю некоторое, не до конца понятное мне самому, смущение.

Ах, Галчонок, кто мне объяснит — почему?

Как-то в проеме окна мелькнул жабий силуэт Митрича.

Зайти?

Проведать?

Но незваный гость хуже татарина.

Где-то впереди предо мной уже маячили китайские вулканы.

А к ним я испытываю страсть не меньшую, чем к обворожительным москвичкам.

По приглашению высшего партийного лидера я экстренно отбыл в Китай. Надеюсь, меня там не угостят ядом гюрзы. Посмотрим…

Глава 4. ХУ ХО

Я прибыл в Китай с некоторой настороженностью.

Население больше миллиарда…

Это хоть кого может смутить.

И все сплошь китайцы!

Но, получив официальное приглашение обследовать тибетские вулканы, я не счел себя вправе отказать загадочным азиатам.

Поселился в Шанхае, в гостинице на бойкой улице, над корейским рестораном «Хот дог».

По утрам под окнами гортанно кричал водовоз, остервенело брехали бродячие собаки.

Днем же китайцы смотрели продолговатыми глазами вполне доброжелательно.

Я расслабился.

Хозяйки гостиницы «Красный дракон» госпожа Ху Хо, маленькая, точеная женщина, поселила меня в элитном пентхаусе.

— Почему такая честь? — спросил я госпожу Ху Хо.

— Мой папа учился в Москва! Мой мама учился в Москва! — радостно засмеялась Ху Хо и закрыла детской ладошкой рот.

— Так мы почти земляки, — съёрничал я.

— Шутник! Шут гороховый! — хохотнула Ху Хо.

— Однако, с русским языком у вас того…

— Что того?

— Ну, не очень…

— А у вас с китайским?

— Учу понемногу.

Вечером прошелся по шанхайским улицам.

Смотреть нечего...

До Великой Китайской стены далеко. А это, пожалуй, единственно дельная достопримечательность Поднебесной.

Перекусил в «Хот доге», бурый рис бамбуковыми палочками.

Как все неудобно, невкусно!

Ах, милая Москва…

Расстегаи! Стерляжья уха! Бараний шашлык!

А тут — все переперчено, воняет почему-то собачатиной.

Хорошо еще я захватил туристический перочинный нож с вилкой и ложкой. После всех мучений с палочками, кое-как справился с бурым, почти черным рисом.

К вулканам решил ехать завтра, надо отдышаться после дороги.

Возвращаюсь в гостиницу, с полупоклоном приветствую Ху Хо, что-то подсчитывающую у стойки, и вдруг обнаруживаю особенность сего заведения.

На стенах в причудливом беспорядке висят головы диких животных: клыкастого кабана, оленя с ветвистыми рогами, щекастого бегемота, какой-то усатой выдры.

Да и на паркете пола, то там, то сям застыли чучела: крокодил с ощеренной пастью, мохнатый гималайский медведь с белой галочкой на груди, миниатюрный черноморский жираф.

— Госпожа Ху Хо, ваш муж — охотник?

Ху Хо молитвенно сложила на груди ладошки.

— Погиб на охота! Тю-тю… — смеется радостно.

Тут меня, признаться, передернуло.

Как наждаком по спине!

Чего, спрашивается, гоготать?

Но вспоминаю затейливый китайский этикет.

Азиаты смеются всегда, хотя бы на их глазах столовым ножом резали родную маму.

Смиряюсь, как чужестранец, однако, как гражданин, понятно, негодую.

— Примете мои соболезнования, госпожа Ху Хо!

— Не стоит! — хохочет Ху Хо. — Вы любите цуцела?

— Чучела? Не очень.

— А я мечтаю о целовецеских цуцелах. Оцень-оцень!

— Позвольте!

— Бояться не надо! Хороший целовек ничего не грозит. В нашей стране много врагов. Вот из них цуцела надо и делать!

— Это еще зачем?

— В назидание! Вы не враг нашей страны? — насторожилась Ху Хо.

— Искренний друг!

— Я так рада…

— А я как рад!

— Спать вам уже постелила. На самой толстой и теплой циновке.

— Благодарствую… — от душевной взвинченности я перешел на старорежимный жаргон.

— Вам вызвать молоденькую массажистку из «Красных фонарей»?

— Ни в коем случае! За рубежом я веду исключительно целомудренный образ жизни. Ни секса, ни обжорства, ни… В общем, ничего лишнего.

— Ай-ай! Такой молодой и девственный!

— Спокойной ночи, госпожа Ху Хо!

Захожу к себе в номер и хватаюсь за пророческую «Книгу Перемен».

Дай, думаю, метну монетки.

На душе кошки скребут.

Что-то ждет меня впереди?

Кинул.

Читаю:

«Ни в коем случае не спите этой ночью. Иначе вы будете изнасилованы и зверски убиты».

Вот так бонус…

Шанхайский сюрприз!

Свернулся калачиком на циновке, а за окном китайские массажистки песню поют, мол, солнце всходит и заходит, а любви все нет, есть лишь старый клиент. Да и тот вонючий и скупой.

Горькая песня!

В России песенки горазд веселее.

Горластый сверчок в изголовье циновки защелкал соловьем.

И какой-то странный мотив?

Вроде реквиема Моцарта!

Нет, братцы мои дорогие, вы как хотите, мне Златоглавая стократ милей Шанхая.

Пусть тут и Великая Китайская стена…

Пусть!

А у нас лишь миниатюрная, Кремлевская…

Полжизни я прожил без китайской стены и еще проживу!

Обойдусь, перебьюсь как-нибудь…

А это что такое?

В скважине двери металлически ворочается, скрежещет ключ, и на пороге номера предстает…

Кто бы вы думали?

Госпожа Ху Хо.

Собственной персоной!

Входит и молчит.

У меня на голове волосы дыбом.

А подлец-сверчок в изголовье воет шанхайский реквием.

— Вы что это задумали, госпожа Ху Хо? — спрашиваю, отчетливо лязгая зубами.

— Возьми меня, Юра! — просит азиатка.

Присмотрелся, батюшки-светы, госпожа Ху Хо пришла ко мне совершенно нагой. Лишь под изящным зонтиком из бамбука.

А как сложена!

Грудки крепкие. С острыми сосками. Мускулистый животик с очаровательным пупком. Нежный абрис ягодиц неприхотливо переходящих в изящные ноги с точеными породистыми щиколотками.

Тут я вспомнил ярко, как при магниевой вспышке, зловещее предсказание «Книги Перемен», ошпарено вскочил с циновки.

— Уходите, госпожа Ху Хо, — говорю. — Время, к шаману не ходи, позднее.

Китаянка обняла меня, поцеловала в шею.

На ощупь кожа госпожи Ху Хо была нежной, молодой.

А запах!

Изысканный аромат ванильной сдобы исходил от ночной гостьи.

«Авось, пронесет, — думаю. — Если это называется насилием, я согласен. Хоть каждый день! Пусть насилуют на здоровье!»

Кинулся в любовь, как в омут с головой.

— Мой сладкий бамбук! — шепчет Ху Хо. — Мой медовый лотос!

Добрый десяток поз. Сотни любовных стонов. А ей хоть бы что.

— Не могу, госпожа Ху Хо! Устал!

— Как мужчины ужасно устроены! Я могу это делать вечно!..

И госпожа Ху Хо, вся в янтарном свете луны, приняла такую заманчивую, такую уточено развратную позу, что я, скрипнув зубами мудрости, откуда только силы взялись, бешеным кобелем бросаюсь на ее нежное тело.

Под утро и госпожа Ху Хо притомилась.

Легла на мою руку, спрашивает:

— Понравился тебе Китай?

— Ничего. Народу много.

— А я?

— Ты — ангел с раскосыми глазами.

— Юрий, ты напряжен. Что такое?

— Да я по «Книге Перемен» монетки метнул. А там такое!

— Какое? — Ху Хо села на циновке.

Я смеюсь и цитирую: «Сегодня ночью вы будете изнасилованы и зверски убиты».

— А это правда, — улыбается Ху Хо.

— Какая еще правда? — столбенею.

Ху Хо вытаскивает золотой шнурок из волос и с тигриной ловкостью обматывает мне шею.

— Ты чего?! — хриплю из последних сил.

— Завещание моего папочки.

— Какое еще завещание?

— Убивай русских. От них все беды в Китае.

Вы думаете — я умер?

Ничуть ни бывало!

Завязалась борьба.

И какая!

Хорошо, что я имею черный пояс по японскому карате и зеленый пояс по русским кеглям.

Занимайтесь спортом, ребятушки!

Как еще жизнь повернется?

Шнурочек я со своей шеи размотал.

Ручки госпоже Ху Хо им же крепко-накрепко за спиной скрутил.

— Ну, — говорю, — змея, рассказывай.

— А что рассказывать? — печально опускает длинные ресницы Ху Хо. — Мой папа был профессором. Гуманитарием. В культурную революцию был растерзан подростками-хунвейбинами. Перед смертью он и попросил меня убить хотя бы одного русского.

— Зачем? Почему?

— Все революции от вас, Юрбас.

Ах, госпожа Ху Хо, госпожа Ху Хо!

Плохо вы изучали историю!

Я тотчас прочитал краткую, информационно насыщенную лекцию о российско-китайских отношениях, а шнурок на ручках ее не развязываю.

Мало ли еще чего?

Взбрыкнет милая.

Заплакала Ху Хо слезами раскаяния и радости.

— Я все поняла. Развяжи меня, Юрий.

Пригляделся, оценил обстановку, развязал барышню.

Целую ее в заплаканную щеку.

— Вообще-то, — горестно говорит Ху Хо, — я старушка. Мне уже семьдесят пять годков.

Меня так и передернуло.

Резвился с бабушкой!

— А что же ты так ослепительно выглядишь?

— Гималайские травы пью. Из мяса ем одну парную собачатинку. Опять же — иглоукалывание.

— Все, госпожа Ху Хо, — говорю резко. — Мне сегодня в горы вулканического происхождения, а я ни минуты не спал. Попрошу помещение очистить!

— Подмести? Помыть?

— Покинуть… Вон!

— Юрочка, я же тебя люблю! — потянулась ко мне губами.

— Никаких поцелуев, — вскочил я с циновки. — Если желтые таблоиды узнают о нашем романе, рассвистят по свету. А я еще докторскую диссертацию не защитил!

Ху Хо виновато ссутулилась и неслышно вышла.

Облазил я все горы Тибета.

Простукал серебряным стеком с фарфоровым набалдашником вулканы.

Спят, голубчики, а лет через двадцать жахнут так, мало не покажется!

Лавы будет столько, хоть Луну вторую лепи.

Рассказал я все это китайскому правительству, а оно мне в знак благодарности парочку панд подарило.

Мужа и жену.

Супругов!

Зовут — Вень-Вень и Бень-Бень.

Приеду домой, передам их в безвозмездное пользование московскому зоопарку на «Баррикадной».

На шанхайском перроне госпожа Ху Хо уронила мне голову на грудь. Безжалостное китайское солнце высветило седину в прядях моей ночной подружки, гусиные лапки морщинок у глаз.

— Прощай, Юрбас, — печально сказала Ху Хо. — Ты же — Юрий, как Гагарин. И ты, как Гагарин в космосе, был у меня первым.

— Что ты говоришь?! А муж?

— Ах, муж… Он был маленький, лысый, желтый… С раскосыми и жадными очами. Муж не считается.

Я бегло поцеловал госпожу Ху Хо и молодцом вскочил на подножку тронувшегося поезда.

Прощай, Поднебесная!

Прощай, страна с загадочным прошлым и еще более загадочным будущим.

Прощай, седенькая моя госпожа Ху Хо.

Будь, по возможности, агрессивная старушка, счастлива.

Я же, после всего случившегося, отчалю на Кубу. Отдохну во всю ширь русской души. И выловлю, наконец-таки, легендарную царь-рыбу. О которой грезят все прагматичные американцы. Включая, покойного Хемингуэя.

Глава 5. ЦАРЬ-РЫБА

Зафрахтовав яхту «Victory» с капитаном Джоном, я лежал на циновке в гостинице «Золотой крюк» (весьма душной, с жирными тропическими мухами), читал специальную литературу о меч-рыбе. В народе ее называют царь-рыбой. Поймать её нельзя с кондачка. Это водоплавающее исключительно мощное и дьявольски коварное. Заметьте, с мечом!

Многие наши соотечественники нашли вечный приют на песчаных отмелях Гаваны, растерзанные зубатым агрессором с плавниками.

Однако после охоты на африканских львов и уругвайских скунсов я чувствовал себя редкостно хладнокровным.

Капитан Джон оказался тощим, седым негром, с бессмысленно мутными от мертвецкого пьянства глазами.

— Хэллоу, сэр! — окликнул он меня на причале, гулко отхлебнул от початой бутылки виски «Белая лошадь» и покачнулся. — Ну, берегись, рыба-меч! Русские идут!

Я нахмурился.

Хуже вусмерть пьяного моряка на борту только гулящая женщина.

— Снасть готова? — отрывисто спросил я.

— А как же! — Джон, ласково глянув на меня, громко икнул. — Отличная снасть. Толщина лески с тонкий канат. Крючки — из стали переплавленного авианосца «Дикая орхидея». Эта снасть, мистер Козлов, обошлась мне в 500 баксов. Берегите ее!

— Окей! — я мускулисто запрыгнул на просоленную океаном, чистую палубу.

«Неужели пьянчуга такой чистоплюй?!» — подумал я и вздрогнул.

В шезлонге, по-кошачьи вольготно, лежала девушка шоколадного цвета. Длинные сильные ноги. Подтянутый спортивный живот. Гибкая шея. Крепкие груди чуть прикрыты розовыми лепестками купальника.

Барышня возлежала не шелохнувшись. Под дымчатыми очками глаз не видно, поэтому я не знал — спит ли она или зачем-то притаилась.

— Кто это? — указал я на непрошеную гостью.

— Краля, да?! — отрыгнул Джон, снимая петлю каната с кнехта. — Это моя дочь. Мэри. Она мулатка.

— Погодите! Вы же негр?

— Моя покойница-жена родом из Тамбова. Юлия Крючкова. Работала канатоходкой в гаванском цирке.

— Так мы не договаривались! — возмутился я. — На яхте не должно быть посторонних. Особенно — женщин!

Джон застыл с канатом в обугленных от яростного солнца руках. А девушка, напротив, села. Сняла очки. Ярко-голубые глаза лукаво прищурились.

— Мое имя, сэр, вы знаете, — мелодичным, слоистым голосом произнесла она. — А вас как зовут?

— Юрий Козлов! — Джон сделал гулкий глоток виски.

«А ведь он утопит к чертовой бабушке яхту!» — скосился я на Джона.

— Папа, я не тебя спрашиваю! — красавица стукнула о палубу точеной пяткой. — Ну, же?!

— Юрий Козлов. Юрий. Можно и по-простому — Юрик! — я растерялся под взглядом ослепительной девы.

— Чем занимаетесь?

— Вулканолог. Путешественник. Всего понемногу. Плейбой.

— Вот и познакомились, — Мэри протянула мне узенькую ладошку. — Значит, брать вы меня отказываетесь?

— Посудите сами. Фемина и корабль! Две вещи несовместные!

— Сэр, — Джон исподлобья посмотрел на меня. — Мэри родилась на яхте в десятибалльный шторм. Она матёра, как морской волчара. К тому же, — негр прополоскал глотку виски, — из-за пристрастия к зелью я часто сонлив. А дочка на дух не переносит спиртное. Не курит, не пьет. Штурвал в её руках не шелохнется.

— Ну, допустим... Проверим вашу дочку в деле.

— Вы не пожалеете, сэр, — осклабился Джон.

— Это уж точно, — добавила Мэри.

Грянула путина!

Нанизав на крючки-приманки ершистых красномордиков, мы смело отдались бурному течению вод Гольфстрима. Или какое там течение на Кубе? Надо уточнить в зачастую врущей Википедии.

Вокруг нас с треском порхали рыбы. Их перепончатые крылья вспыхивали червленым золотом.

— Сэр, меч-рыба где-то рядом, — Джон откупоривал очередную бутылку виски. — Крылатики — верный знак!

И верно!

Леска моего спиннинга резко дернулась и натянулась, как струна скрипки покойного Страдивари

— Попалась! — гортанно вскрикнула Мэри. — Теперь травите. Иначе порвет снасть.

— Леска же толщиной с тонкий канат?!

— Царь-рыба рвет любую леску. Травите!

— Ах, мать твою!

Началась погоня за гигантской рыбиной. Когда она выпрыгнула возле яхты, налитые ее багровой кровью глаза показались мне с добрую тарелку.

— Это и впрямь царь-рыба! — икнул Джон и так покачнулся, что чуть не выпал за борт.

«Не помощник он мне! — молнией пронеслось в моих мозгах. — Хорошо хоть взял крепкую дочурку!»

— Вставляйте спиннинг в лунку! — приказала Мэри.

— Я хочу держать в руках.

— Иначе меч-рыба вас выдернет в море.

— Я отличный пловец.

— Вставляйте же!

Странное предчувствие обожгло мне сердце — а что, если эта рыбалка затянется до бесконечности? Или всё обернется стремительной катастрофой.

От бортовой качки меня мутило. Несколько крылатых глупых рыб болезненно угодили мне прямо в спину, меж лопаток.

К чему эта забава?

В рыба-меч абсолютно несъедобна. Ее не едят даже гаванские бродячие коты. Получается — что это? Пустое фанфаронство? Выходка морских пижонов? Способ скоротать душные тропические дни?

И только я так подумал, как Мэри вскрикнула:

— Тяните!

Я стал отчаянно крутить катушку.

— Папа, сачок! — возгласила Мэри.

Сунув бутылку за пазуху, Джон на неверных ногах застыл с огромным сачком.

Вот она, голубушка!

Черная, вся устремленная вперед, как ультрасовременная субмарина. С метровым штырем меча.

— Поднимайте! — срываясь в хрипотцу, произнесла девушка. Волосы ее расплескались по кофейным плечам. Груди кубинской амазонки воинственно напряглись.

— Тяжелая, стерва! — прокомментировал я.

— Да, тяните же, сто чертей вам в глотку!

— Мэри, помягче! Наш гость обидится.

— Я не из обидчивых.

— Ага! Вот она! — облизнулась Мэри.

Через минуту на палубе билась, хищно оскалив зубастую пасть, меч-рыба.

Я осторожно потрогал ее носком ноги.

— Какая дылда!

— Нравится? — Мэри провела пальцем по штырю меча.

— Признаться, я предпочитаю ловить черноморскую барабульку. Она маленькая. Усатая. Хлопот с ней немного. А вкус?! Пальчики оближешь!

Я поцеловал свои гузком сложенные пальцы.

Мэри почему-то нахмурилась.

— Дети мои, — устало взглянул на нас негр. — У меня все двоится. Пойду, вздремну на полубаке.

— Конечно, папаша, идите, — разрешил я.

А когда папа Джон ушел, Мэри искоса взглянула на меня:

— Вам не по душе моя Куба?

В это время мы шли на траверзе Гаваны. Сверкнул медный купол местного Капитолия. В сквере живописно поворачивался по ходу яхты памятник, какой-то неизвестный, но, наверняка, весьма достойный, коренастый герой на вздыбленном скакуне.

— Что вы! Куба — восторг!

Мэри погладила мою руку.

— А вы сильный. Вытащили царь-рыбу!

— Я балуюсь пятикилограммовыми гантелями. Опять же, черный пояс по карате и шашкам!

— А какой у вас цвет глаз!

— Какой?

— Настоящего мачо.

От прикосновения пальчиков Мэри низ живота окатило сокровенное тепло.

Я слегка приобнял Мэри:

— Какая вы красивая! Мулатка!

— Хочешь поцеловать меня? — резко переходя на ты, спросила Мэри. — Так смелей же!

— А как же папа? Папаша Джон?!

— Донт вори. «Белая лошадь» для отца — лучшее снотворное. Он дрыхнет без задних ног.

Вы когда-нибудь целовались с молоденькой мулаткой на яхте дрейфующей в изумрудной бухте Гаваны? Знаете ли вы, что такое тропический, овеянный йодистым бризом, поцелуй? И не только поцелуй! Эти чарующие джаги-джаги…

Нет?

Мне жаль вас…

Не тоскуйте. Не вешайте нос! По крайней мере, вам есть еще к чему стремиться.

А нас волны страсти катали по просоленному настилу палубы.

Так, совсем обезумев в любовном чаду, мы докатились до царь-рыбы.

Причем я докатился первым.

— Осторожно! — вскрикнула Мэри.

Ан было поздно.

Меч-рыба коварно изловчилась и цепко схватила меня зубами за щиколотку.

Глаза водного животного мерцали лютой ненавистью.

Можно подумать, со мной у этой бестии были какие-то счеты.

— Караул! — не своим голосом заорал я.

Мэри изо всех сил потянула челюсти меч-рыбы, они не подавались.

— Может, помрет и отпустит? — прохрипел я.

— На суше она живет трое суток.

— Какой ужас!

— Я растолкаю папу. Терпи, Юрик, терпи!

Джон появился нескоро.

Предо мной уже в предсмертном хороводе проходили видения моей насыщенной жизни.

Вот я под гору качусь на финских санках.

Кто-то колючим снежком залепил мне в ухо.

Вот я с очередной женой стою в загсе и торжественно клянусь хранить верность.

О, зачем я приехал на эту треклятую Кубу?!

Благо я еще бы был фанатичным последователем революционных идей Че Гевары.

Так ведь нет же!

И царь-рыбе я предпочитаю тривиальную барабульку.

Пусть она маленькая.

Пусть!

Зато не кусается.

И у нее нет меча!

Джон, покачиваясь, пришел с бутылкой «Белая лошадь».

Я застонал в предсмертной истоме.

— Так ты, дура, всех моих клиентов отвадишь! — Джон ловко вставил бутылку в пасть рыбине и единым рывком разжал челюсти.

Я откатился к леерам.

Спасен!

— Ну, — подмигнул мне Джон, — занимались любовью с моей дочкой?

— Что вы?! Я и не думал!

Мэри на меня зыркнула исподлобья.

— Ладно уж, — отпил виски Джон, — не заливайте! Рыба всегда кусает клиентов, когда они занимаются любовью с Мэри.

— Гость обо мне такое подумает! — подобрала губы мулатка.

— Что он о тебе может подумать? Ты царь-девка! Цены тебе нет. Ты даже дороже снасти на меч-рыбу. А за снасть я отвалил целых пятьсот баксов!

— Я за всё заплачу, — растирая щиколотку, сказал я. — Пятьсот свободных долларов у меня, к счастью, завалялись.

— Семьсот, сэр!

— Вы в своем уме? Шестьсот.

— Шестьсот пятьдесят.

— По рукам. Шестьсот тридцать пять.

Мы крепко пожали руки.

Я поразился, хоть Джон и отпетый забулдыга, пожатие у него по-кубински крепкое, упаси создатель, попасться под его чугунный кулак.

— Если вы хотите за отдельную плату продолжить, пожалуйста, — деликатно предложил Джон. — А я пойду покемарю.

Я покосился на царь-рыбу.

Пощупал карман.

— Огромное спасибо. С вами нам веселее.

— А я бы не отказалась еще порезвиться, — черной пантерой потянулась Мэри. — Ты, Юрий, почти как кубинец.

…Дома в Москве я над кроватью повесил замечательный фотоснимок в рамке из бука.

Вся наша банда.

Я держу за хвост, подвешенную на стальном тросе, усмиренную царь-рыбу. На заднем плане достопочтенные Гонсалес, отец и дочь.

Портит фотографию лишь пластырь на моей щиколотке. Хотя именно этот пластырь, прикрывающий следы рыбьих зубов, придает документу подлинную достоверность.

Глава 6. ВИЗИТНЫЕ КАРТОЧКИ

Теплоход «Саратов» мерно рассекал бирюзовые волны по пути из Новороссийска в Ялту.

Я же стоял у борта и, испытывая легкое головокружение от качки, бросал в море смоченные в «Каберне» куски ситного калача.

Чайки неистово орали, отчаянно дрались, склевывая нечаянное угощение.

«Вот так же и люди, — размышлял я, — горланят, сражаются в поисках насущного калача. Ситного или не совсем ситного».

Чуть правее от меня, к борту подошла высокая, ногастая девушка. Бейсболка задом наперёд, майка с номером «777» обтягивает тугую аппетитную грудь, носик чуть вздёрнут и слегка шелушится от загара.

— Дайте мне немного калача, — попросила незнакомка.

Сердце мое учащенно забилось, почему-то зачесалась левая ладонь.

— На камбузе уже готов завтрак, — срываясь в хрип, произнес я. — На всех хватит.

— Какой вы смешной! — гортанно рассмеялась недавняя просительница. — Я вовсе не голодна. Я тоже хочу покормить чаек.

Осторожно отломил треть калача.

Пальцы мои подпрыгивали от странного эротического предчувствия.

Барышня ловко метнула в чаек дрожжевым продуктом.

Птицы дико заорали.

— Иногда я представляю себя вот такой же белокрылой чайкой, — усмехнулась моя собеседница. — Всё куда-то лечу. Кричу. А куда? Зачем? Суета все и тлен… Погоня за ветром.

— позвольте представиться, Юрий Козлов, — щелкнул я каблуками босоножек. — Декан казанского университета Спящих и Просыпающихся Вулканов.

— Нет, вы и, правда, чудной, — пассажирка первого класса чуть сморщила пухлые губки. — Разве я вас спрашивала? Ну, так и быть. Анна Лаппо. Мечтательница и профессиональная путешественница.

— Пойдемте ко мне, — пересохшим ртом произнес я.

— А вот это еще рановато! — Анечка засмеялась. — Вы поухаживайте сначала. Пофлиртуйте. Что же вы сразу в галоп?! Чудеса!

Теплоход «Саратов» благополучно доплыл до Ялты, залил баки горючим, заправил склад камбуза говяжьими и бараньими тушами и, тяжко загудев, отправился в Одессу.

День проходил за днем, а последняя близость между мной и вышеупомянутой девицей пока, увы, не наступила.

Мог ли я, спрашивается, сойти с трассы?

— Вы мне нравитесь, — кошечкой вытягивалась в бамбуковом шезлонге пока еще не моя Аннет. — Вы — вулканолог. Научный педант. Наверное, подвижник и фанатик идеи. Но, знаете, лучше бы вы были негром с мускулистыми ягодицами. Или инопланетянином с третьим глазом. А так, что получается, мужчина и женщина из России. Неизбежный «ля мур». Жесткая пароходная койка. Какая банальность и шняга! Как все предсказуемо.

— Хочешь, я овладею тобой у теплоходной трубы?! — хрипел я, мои очки в золотой оправе от возбуждения запотели.

— Я не так распутна, как вы, Юра Козлов, думаете, — погрустнел ангелок. — Сначала влюбите в себя по-настоящему. Заставьте меня безумствовать. Срывать с себя прекрасные одежды, как лепестки ландыша.

— Я схожу, принесу еще водки?

— Вы же знаете, я не пью. А вам предостаточно. Вас же вчера целую ночь рвало за борт. Боцман Тимофей Петрович был недоволен. Да и матросы плюются.

— Это физиология! Лучше поглядите какая полная луна. Пищат цикады!

— Ну, какие цикады в открытом море, дурашка?! Да и луна еще не взошла! — приветливо расхохоталась Анна. — Все-таки, вы милый. Ваш страсть коротит ваш мозг. Мозг, что и говорить, матерого ученого и, наверное, зрелого мужчины.

Чувствуя мучительную боль чуть ниже живота, я цепко схватился за дубовые поручни лееров и, почти не мигая, принялся смотреть на перекаты изумрудной воды.

За бортом, мускулисто размахивая крыльями, летели пресловутые чайки, жадно склевывая щедрые пароходные помои.

На какое-то мгновение я почувствовал себя такой же одинокой, голодной птицей.

Однако — нет! Решительно нет!

Разве я похож на пернатую?

У меня нет крыльев.

К тому же, я не питаюсь помоями.

Лишь иногда…

В столовых.

Я обожаю бифштекс с яйцом.

Со шкварками!

Вообще не люблю птиц.

По-моему глубокому убеждению, птицы — глупые создания.

Только едят и летают.

К тому же, гадят!

Помилуйте!

За что их любить?

Из Одессы мы с Аннушкой двинули автостопом по Крыму.

Мы побывали в Бахчисарайском дворце. Неплохо жил хан. Миндальная роща. Диваны. Фонтаны. Опять же, гарем.

Мы грызли жареный миндаль.

Целовались под могучей тенью грецкого ореха.

Ловили ящериц.

Но, чёрт возьми, Аня еще не была моей.

Я уже стал подзабывать свою Казань, кафедру вулканологии, жену Маргариту Ивановну, трех ребятишек мал мала меньше.

Моя прошлая жизнь представлялась теперь этаким маревом, сиреневым туманом.

Реально же существовала только Анна, в контексте разнообразных географических ландшафтов и искусственных архитектурных сооружений.

— Когда же ты станешь моей? — я нервно дергал кадыком.

— Милый, я подам знак, — мрачнела моя очаровательная мучительница.

Меж тем, автостопом же мы вернулись в Одессу и на теплоходе «Саратов» отбыли в порт семи морей, в Москву.

И вот теплоход «Саратов» уже причаливал в Речном порту града на Семи Холмах.

Моей жены и детишек среди восторженных встречающих не было.

Может, оно и к лучшему.

Я не узнал бы их.

Прошел целый год моих странствий по голубой планете.

Анну же встретил двухметровый красавец с чёрными сросшимися бровями. Судя по наутюженной форме, подполковник службы спасения.

— Познакомься, Юрий, — повернулась ко мне Анна Самуиловна, — мой муж, Георгий Никифорович. Специалист по спасению людей по неосторожности свалившихся в кратер вулкана.

Жора по-медвежьи стиснул мою интеллигентную руку.

В глазах моих почернело.

— С кем имею честь? — пробасил спасатель.

— Юрий Козлов. Ученый. В настоящий момент, вольный странник, вернувшийся из-за семи морей.

— Весьма рад, — сквозь зубы пророкотал неожиданный супруг моей Аннушки.

— А я как рад! Нет таких слов, чтобы…

Новенькая «десяточка» ждала мою любовь возле аляповатых бетонных тумб.

Жорж, ступая по-военному упруго, потащил пудовые чемоданы.

— Так как же мы, Анна? — помертвев, спросил я.

Анюта сжала мою правую руку, не как ее муж — по-хамски, со скрытой угрозой, а нежно, вкрадчиво:

— Потерпи… Я дам знак!

— Терплю. Но что это мне стоит?!

Я же оставил Анне свои казанские телефоны (домашний и кафедры), и, опрокинув с горя в какой-то тошнотной забегаловке стопарь «Молодецкой», на ватных ногах поплелся к Казанскому вокзалу.

Спьяну я все пытался вспомнить лицо своей милой женушки и малых деток.

Увы, предо мной стол лишь один лик, моей погубительницы.

О, Анна!

Что же мне делать с собой?

Ответь!

Не дает ответа.

В 21.30 я выехал «скорым» в Казань.

Прошло три дня.

Я думал страсть сойдет на нет, покроется розовым флером, кисеей, даже дымкой. Она же разгоралась во мне все ярче и ошеломительней.

И даже стремительный карьерный взлет, меня избрали проректором, не успокаивал.

Ночью я, в одних семейных трусах, выскакивал на балкон своей квартиры (девятый этаж, вид на Волгу) и долго вглядывался куда-то вдаль.

Надо мной разверзалась звездная бездна.

Крупные светила шевелили тонкими лапками, перемигивались. Казалось, они намекают, мол, прохлопал, прозевал свое, сукин сын, счастье. Балда! Иуда!

Я не обижался на звезды.

Они были правы.

Я лишь втягивал ноздрями сырой ночной воздух.

Пахло скошенным ковылем, стреноженными татарскими лошадьми. Казалось, меня обдавало нежным запахом моей Аннушки.

И тут раздался пронзительный телефонный звонок.

— Кто говорит?

— Дурачок!

Я лязгнул зубами и почесал правой ногой волосатую икру левой.

— Что еще за дурачок?! За дурачка ответите!

— Боже, что он несет? Это я, Анна!

— Анна? Какая Анна?

— Ты забыл меня…

— Знаете, вы звоните в ночное время. У меня жена, трое детей, мал мала меньше. К тому же, я недавно назначен проректором Казанского университета. А это вам не хухры-мухры!

— Короче! Завтра ровно в девять в гостинице «Саратов». Номер 777. Я тебя жду!

В телефонной трубке раздались длинные гудки.

По спине пробежал озноб, вот еще один поворот в моей нелегкой судьбе.

Готов ли я?

В гостинице, в номере «люкс» с красными бархатными занавесками на окнах с видом на исток Волги, мы провели умопомрачительную, эротически насыщенную ночь.

Чем глубже я познавал Анну, тем более таинственной она для меня становилась.

Я любил ее так, как никто и никогда не любил.

Я любил ее даже сильнее, чем самого себя.

Куда же уж больше?!

— Юрик, родной, — проворковала моя полуночная наяда, искушая меня каждым обнаженным и полуобнаженным изгибом своего тела, — у тебя есть визитные карточки?

— Конечно! Я же проректор!

Я вскочил с кровати и упругой походкой юноши-любовника, контролируя переливы мышц спины и ягодиц, подошел к своему чесучовому костюму, бережно повешенному на стул с гнутыми ножками.

Аня внимательно рассмотрела карточку, потрогала ее выпуклый шрифт, даже зачем-то понюхала:

— Какая прелесть!

В левом углу карточки была изображена фламинго розового цвета.

— Зачем здесь эта птица?

— Вспоминая тебя, я представлял образ фламинго.

— Какой милый!..

Утром, стоя у распахнутого окна, Анна, теребя бархатную пуговицу пеньюара, спросила:

— Ты подаришь мне свою визитку?

— Конечно. У меня этого добра…

Через час начиналась моя лекция о проснувшихся вулканах, и я оперативно натягивал чуть расклешенные брюки.

Анна же еще раз полюбовалась визиткой, поцеловала ее, и положила в нагрудный карманчик.

Я бодро вышел из номера в полной уверенности, что мой роман с Анной находится в самом истоке.

О, как я ошибался!

Вечером в номере 777 я не застал свою Анну.

Там поселился какой-то носатый грузинский князь с инкрустированным бирюзой кинжалом.

— Где моя Анна? — я схватил князя за грудки.

Князь выдернул кинжал и приставил мне к горлу.

— Зарежу шакала!

— Зачем же так сразу?

Я понял, князь тут ни причем.

Вот и еще поворот!

Я забросил проректорство, жену Маргариту Ивановну, своих ребятишек, мал мала меньше, и предался пагубному пьянству.

Я опустился на самое социальное дно. Стал, что греха таить, подонком. Спал на вокзале, ел бесплатную американскую похлебку в приютах для бомжей.

Однажды, с похмелья полубезумный, я столкнулся с университетской вахтершей, бабой Клавой.

Она посоветовала мне ехать на Соловки, к старцу Паисию.

— Он твоего «зелёного змия» враз выгонит!

Я поехал на Соловки, несколько дней коленопреклоненно стоял на службе.

Старец Паисий что-то пошептал надо мной, и мне уже совсем не хотелось пить.

Начинался Крестный ход.

Мелькнули хоругви и тяжелые церковные знамена.

Густо запахло ладаном.

Потупясь, пошли монахи и монашки.

Одна из монашек, почудилось, сверкнула на меня родными до сердечной боли карими глазами.

В черном хитоне и в черном же плате шла моя Анна.

Жаркие слезы обожгли мне глаза.

Маленький, скособоченный юродивый с бельмом на глазу подошел и ласково перекрестил меня:

— Ишь, как убиваешься, голубчик! А ты, раб божий, радуйся!

— Я, дядя, стараюсь…

Вечером в скором поезде, отхлебывая биокефир, я выехал в Казань.

Настроение пасмурное. Все суета и тлен.

Вот они, визитные карточки, до чего доводят!

Хотя причем тут карточки? Чёрт с ними!

За окном мелькали березки или молодые дубки.

Что-то меня ждет впереди?!

Дабы резко переменить обстановку я решил отправиться в Индию. В страну Киплинга, мыльного дерева и Рикки-Тикки-Тави.

Глава 7. СТО РУПИЙ

Я тщательно изучил бомбейские вулканы. Они то и дело оживали, выбрасывая в небо тонны пепла.

Экология Индии шла к чёрту! Мыльные деревья погибали на корню. Ганг был безнадежно загажен и мало подходил для ритуальных омовений религиозных фанатиков.

После насыщенного трудового дня я сидел в камышовом гостиничном кресле, судорожно совал руку в карман субтропических шорт, вытаскивая причудливые экземпляры пемзы.

Признаться, за пару недель мне уже надоела Индия с ее йогами, рикшами, москитами и вулканами. Я все настойчивей мечтал о какой-нибудь более холодной стране…

Да-да!

Жгучие морозы!

Как там? «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник…»

Ядреная водка лихом в кабаке!

Косолапые медведи и цыганки в монисто!

…Через мощеный пемзой дворик прошла тоненькая девушка с расписным кувшином на голове.

У меня перехватило дыхание.

Точеный стан, схваченный зеленым шелком, черные ресницы, взлетающие, как бархатные ночные бабочки.

Я — вулканолог. Я привык наблюдать самые загадочные и энергетически насыщенные объекты. Наблюдать с холодком прожженного натуралиста.

Тут мое сердце нежно заныло, а низ живота окатило сокровенным теплом.

По радужной пемзе дворика побежал рикша с бамбуковой повозкой.

Я цокнул языком.

Рикша подлетел ко мне.

— Кто такая? — указал я перстом на удаляющуюся зеленую спину незнакомки.

— Саламуфь, — потупился рикша.

— Гаремная?

— Что вы! Она свободна, как ласточка в закатном индийском небе.

— А зовут тебя как?

— Рабиндранат.

— Иди, братец! — я кинул заболтавшемуся рикше одну рупию, которая, звеня и подпрыгивая, а, может быть, сначала подпрыгивая, а потом уж звеня, как хотите, замерла у босых ног индийского таксиста.

Рикша вдруг сжал свои смуглые челюсти, потом разжал их, выкрикнув:

— Колонизатор! Бестия!

И мелькнул со двора со своей повозкой, искусно выработанной из красного индийского бамбука.

Рикша пренебрег деньгами!

Да, Индия, как и прежде, оставалась для меня страной жутких загадок.

Я спустился во двор и бережно поднял неосторожно оброненную рупию.

Утром я опять увидел красотку.

Она шла к ручью. Судя по расслабленным мышцам ее смуглой шеи, кувшин мирно стоящий на ее голове, был пуст.

Серебряные колокольчики на щиколотках девушки издавали ласковый звон.

— Э, милая, на пару слов! — гортанно выкрикнул я.

— К вашим услугам, — на чистейшем русском произнесла индианка.

— Вы — Саламуфь?

Девушка наклонила головку с венком из чуть розовеющих лотосов.

— А я — Юрий Козлов. — Вулканолог. Ученый и вояжер.

— Я пойду? — спросила водоноша.

— Откуда вы знаете русский?

Девушка, не проронив ни словечка, пошла прочь.

Тут из-за угла индийской мазанки сверкнули глазенки моего старого знакомого, рикши-бессребреника.

Я поманил его пальцем.

— Извините, сэр, — потупился мальчуган, — вчера я погорячился. — Говорил он на чистейшем идиш. — Принял вас за англичанина.

— Я русак! Плоть от плоти.

— То-то и оно. Саламуфь просила вам передать — ее такса сто рупий.

— Какая еще такса? — несказанно удивился я.

— Экие вы недогадливые. А еще в космос разных собачек и Гагариных запускаете.

— Каких еще собачек? Ты о чем?

— Белок… Стрелок…

— Допустим… Неужели Саламуфь из этих? — озарило меня.

— Она самая лучшая! — с блеснувшими слезами воскликнул рикша.

— Умерь, братец, пафос! — образумил я юношу. — Ты пойми, я много путешествую. Я ученый! У меня выработались определенные принципы. Ими я не могу поступиться. Надо жить не по лжи.

Рикша смущенно почесал грязной пяткой икру соседней ноги.

— А принцип мой таков, — продолжал я, чувствуя себя все более гармоничным человеком, — никогда не давать дамочкам деньги. Никогда! Золотой принцип! Пусть они великолепны, как архидьяконы! Пусть… Никогда! Так и передай своей госпоже.

Мальчуган тряхнул смоляной головенкой, подхватил поручни бамбуковой повозки, истошно громыхая по пемзе настила, юркнул за угол.

Я налил себе стакан сока манго. Добавил стальными щипчиками кубик льда. И сидя в камышовом кресле, принялся наблюдать еще один бомбейский закат.

Она пришла ко мне сама.

Она не могла ни прийти.

Ко мне же!

Скинула легкие сандалии, украшенные лепестками лотоса.

Развила вокруг себя невесомую зеленую материю.

Поверьте мне, я видел много женщин.

Может быть, даже слишком много.

Раз, два, три…

Всех и не счесть.

Разных национальностей, возрастов, политических пристрастий и религиозных конфессий.

Это был изумительный экземпляр!

Феноменальная порода!

Маленькая, вполне сформировавшаяся грудь с острыми коричневыми сосками.

Мускулистый втянутый животик.

Изумительной лепки зад.

Стройные ноги, словно сошедшие с греческой, или еще какой, более древней, вазы.

— Юрик, — проворковала девушка, — где у тебя ванна?

Меня словно шилом кольнули.

— Я не настолько, милая, богат, — взвился я, — чтобы держать номер с ванной. У меня есть душ. Душ г-на Шарко.

— Ты такой возбужденный, — индианка погладила фосфоресцирующие в янтарном свете луны груди. — Шампунь и мочалка найдутся?

— Шампунь превосходный. Русский. Разработанный по программе конверсия «Щит и меч».

— Ты пока раздевайся, — Саламуфь намекающе подмигнула мне. — Я сейчас.

— Сто рупий ты не получишь, — крикнул я ей вдогонку. — Предупреждаю сразу.

— Дурашка, — горлово засмеялась визитерша, задергивая, мелодично зашумевшую, бамбуковую шторку.

— Между прочим, я — доцент!

Я резко снял свой пятнистые тропические шорты. Стянул майку с изящным лейблом Черкизовского мясоперерабатывающего комбината. Приступил к снятию легких, элегантных трусов, плод замысловатого труда Ивановской трикотажной мануфактуры.

И тут вошла она.

С распущенными до пояса волосами она была еще неотразимей.

— Ну, скорей же. Раздевайся до конца, мой злодей, — чуть морща губки, произнесла Саламуфь.

Я срочно последовал её совету.

Ну, что вам рассказать о наших сексуальных безумствах? Об эротическом ристалище?

Это был космос!

Путешествие сквозь Галактику, с ее черными дырами!

Саламуфь знала все позы Камасутры. Несколько поз даже для меня, опытнейшего любовника, оказались внезапными.

В какой-то момент нашей ураганной страсти мы так сплелись своими телами, что хотели уже звать на помощь целомудренного рикшу.

Но, хвала индийским многочисленным многоруким богам, все обошлось.

От амурной дрожи клацал жемчуг наших зубов.

У меня дико зачесалась пятка, и засвистело сразу в обоих ушах.

— Я полюбила тебя с первого взгляда, — поправляя сбившийся в кудрях цветок лотоса, сказала ночная царица. И вдруг представилась: — Елена Ежкова!

— Как?! — изумленно вскочил я с тропического ложа.

На мой горловой крик заглянул рикша, ревниво сверкнув глазами.

— Все хорошо, — кивнула рикше недавняя Саламуфь, и рикша бессловесно исчез в проеме дверей.

История Елены Ежковой была затейлива и одновременно бесхитростна, как все, что происходит в новейшей России.

Богатая бизнес-леди, торговавшая компьютерами и компьютерной периферией, в конце 90-х годов дотла разорилась.

С горя Лена бросила своего мужа, солиста балета Большого театра, сошлась с красавцем грузинским князем, который увез ее в горы, а там, от ревности или с похмелья, чуть не зарезал ее кинжалом с инкрустированной рукояткой.

С партией паломников Лена оказалась в Тибете, у монахов в оранжевых хитонах.

Елена совершенно искренне приняла буддизм, овладела, в меру своих девичьих сил, искусством рукопашного боя с применением шеста из бамбука.

Потом Лена отправилась к берегам священного Ганга, принимать омовение.

Стала отшельницей.

Мазалась синей глиной из русла священной реки, стояла без движения, как дерево, совершенно обнаженная, пару-тройку недель.

Там ее и заметил знаменитый индийский продюсер мюзиклов, позвал в содержанки.

Этот преуспевающий продюсер и окрестил Лену в Саламуфь.

Вот так и началась ее блистательная карьера куртизанки.

На сегодняшний день Лена не без гордости может сказать, что она самая дорогая девочка Бомбея по вызову.

Я, Юрий Козлов, вулканолог и путешественник, уважительно склонил голову.

— С тобой я сошлась по любви, — слезинка блеснула на ресничке Лены. — Ты умен, как Сократ. Ты умеешь любить, как Че Гевара. Ты…

Впервые мне захотелось заплатить женщине 100 рупий.

Я еле сдержался.

На Бомбейский вокзал нас с Леной отвез в своей бамбуковой повозке ревнивый рикша.

Мощный индийский паровоз выбрасывал молочные клубы пара.

Лязгал рычагами сцепления.

— Никогда не забуду, — приникла к моей груди Саламуфь.

Я мучительно стиснул зубы.

Сколько женщин мне говорили эти слова?

Сотни?

Тысячи?

Где они все?

На прощание я потрепал рикшу Рабиндраната за его небритую щеку и дал ему рупию.

Юноша сверкнул индийскими глазами и спрятал серебряный кругляш за левую щеку.

— Будет грустно, приезжай в Россию, — крикнул я Лене, мускулисто запрыгивая на подножку поезда.

Кондуктор дал отмашку.

Звякнул гонг.

Состав медленно и верно тронулся.

Саламуфь с рикшей бежали за поездом.

Рикша что-то кричал на идиш, увы, я уже ничего не слышал.

Саламуфь сорвала с волос цветок лотоса и кинула мне.

Мне удалось поймать нежные лепестки.

Этот засушенный, но все еще благоухающий цветок, хранится у меня в фотоальбоме, рядом со снимками проснувшихся бомбейских вулканов.

Иногда я задумчиво нюхаю его.

Вспоминаю индианку Лену…

Рикшу Рабиндраната.

В Москву!

Срочно в Москву!

Глава 8. ЕГИПЕТСКАЯ ГУБНАЯ ПОМАДА

Как-то я брел по одной из московских улиц.

Вдруг на меня с одного лепного балкона блеснули милые женские глазки.

Я остановился и стал зазывно показывать даме на свой коробок, в коем он транспортирую египетские товары.

Дела в институте Вулканологии шли неважно. На некоторое время мне пришлось стать коробейником.

Незнакомка ласково улыбнулась и поманила пальчиком.

— Я — представитель фирмы «Серебряный сфинкс», — начал я с порога, но женщина закрыла мне губы надушенной ладошкой и увлекла на водоналивной матрас.

Мы бурно занялись любовью.

Дама счастливо металась и кричала в постели. Я же, стискивая белые зубы, тоже чувствовал исключительный накал страсти.

Час за часом мы катали на мускулистых и плоских животах замороженную клубнику из двухкамерного холодильника «Русский пингвин», слизывали яичные желтки и взбитые вологодские сливки.

Тут дама вскочила и хлопнула в ладоши.

— Хватит! — горловым голосом сказала она. — Теперь скажи мне, кто ты и откуда?

Я откашлялся.

— Что говорить? Печальный торговый мытарь. Еще недавно выдающийся ученый-вулканолог. Теперь же всякий может меня обидеть. Старухи обругивают капиталистом. Буржуи дразнят уличной мелюзгой. Иногда...

— Помолчи… — нахмурилась женщина.

Она рыдала.

Я заиграл желваками и спросил:

— А ты кто, красавица?

— Я? — переспросила испуганно дама.

Раздался оглушительный стук в дверь.

— Это мой муж! — вскликнула милая. — Быстро! Сюда!

И она указала мне на огромную винную бочку, стоявшую рядом с аквариумом, заселенным декоративными, однако весьма энергичными оскопленными пираньями.

Приход мужа моей возлюбленной никогда не вызвал особой радости.

Судите сами! Этот мужлан тянул за центнер с гаком.

Он гремел по березовым шашечкам паркета какими-то немыслимыми сапожищами.

В его ушах и ноздрях нагло кустились смолистые кучерявые волосы.

— Люси! — непотребно заорал он с порога. — Чуют мои волосатые ноздри, здесь дух уличного торгаша?

— Что ты, Жоржик, — оправдываясь, залепетала Люси.

Георгий жадно, почти со свистом втянул в себя комнатные пласты воздуха.

— Чёрт меня дери, если я не обоняю запах египетской губной помады! — завопил он.

И Жорж на твердых ногах уверенно направился к бочке.

Вся моя жизнь пронеслась в голове.

Вот я ловлю в пруду карасиков с подслеповатым дедушкой Ефимом.

Вот я с хромой бабушкой Прасковьей...

Вот с востроглазой индианкой Саламуфь…

Не успел я додумать о бабушке и Саламуфи, как мощная рука вытащила меня из бочки за шиворот.

Без сомнения, это была рука супруга прекрасной Люси, хамоватого Жоржа.

— Кто такой?! — прогрохотал Жорж.

Деликатно вывертываясь из стальной хватки, я чеканно произнес:

— Фирма «Серебряный сфинкс» рада приветствовать вас. Наши товары отличаются ошеломляюще высоким качеством и потрясающе низкой ценой. Взять хотя бы эту бирюзовую помадку...

Жорж криво оскалился.

— Болотный хмырь, — произнес он, — не морочь мне мозги. Отвечай, как попал в бочку? Ась?!

— Георгий, я все объясню, — элегантно поднялась с водоналивного матраца Люси. Она эротично повела бедрами и лодыжками.

— Женщина, молчи! — взвизгнул Жорж. — Ну? — он вновь повернул свое осатанелое лицо ко мне, Юре Козлову.

— Я вас испугался...

— Как ты оказался в моей квартире? — по-иезуитски щурился Жорж.

— Продавал вашей супруге египетскую губную помаду.

В комнату вошел, почти вбежал, маленький, горбатенький дедушка.

— Кто тут продает порожнюю винную бочку? — спросил он.

— Мы, — ласково сказала Люси.

— Только этот подлец, — Георгий Иванович неумолимо указал на меня, — испоганил ее своими ножищами.

Дедушка посмотрел на меня.

— А я знаю этого молодца, — со старческой мудростью в голосовых интонациях сказал он.

— Он — жалкий агентишка, приторговывающий египетской косметикой, — передернул кадыком Жорж.

— Не только, — лукаво залучился морщинками дед. — В Златоглавой он более известен как бабник и прощелыга. Он, то и дело, скрывается в порожних винных бочках, когда зазевавшиеся мужья ненароком приходят домой.

— Что? — задушено прохрипел Жорж.

— Так почем же будет ваша винная бочка? — алчно облизнулся замшелый старец.

— Вон! — заорал Жорж и, схватив дедушку за бороду с проседью, дал ему пинок в то место, кое располагается ниже спины, однако, упоминать кое в изящной словесности, вы уж поверьте, нет никакого смысла.

Старичина еще больше сгорбатился и помойным крысаком вышмыгнул вон.

Повисла латентная пауза.

— Конечно, может быть, я ничтожество, — наконец-таки произнес Жорж. — Я — стар и толст. У меня из ноздрей и ушных раковин растут волосы. Но я — человек. А не зверь и не птица! И у меня есть душа. И нежное любящее сердце!

— Кто спорит, Жорж? — растроганно произнес я.

— Чем ты занимаешься, Жорж?! — гневно воскликнула Люси. — Разве можно быть в таком бизнесе и требовать к себе уважения достойных людей?

Георгий задумался.

— Да, я поставляю кожу африканских носорогов, — медленно произнес он. — Да, мне жаль этих зверушек. Но ты сама, — Жорж указал на чувяки Люси, — носишь обувку из поставленной мной на российский рынок кожи новорожденного носорога.

Люси сбросила носорожьи чувяки и, упав на подвернувшуюся оттоманку, заревела белугой.

— Не плачь, — Жорж погладил ее русые волосы. — Если хочешь, я брошу свой постылый, хотя и весьма прибыльный бизнес? Скажу больше, я могу уйти, а ты свей семейное гнездо с этим неоперившимся павианом.

— Да на фиг он мне нужен! — фурией взвилась Люси. — Разве он знает мои потребности?!.. Час от часа они возрастаю. По экспоненте! Юрика я полюбила лишь телом, а тебя, Жорж, я боготворю всей душой!

— Ах, Люси, Люси… — обескуражено молвил я, Юрий Козлов.

— Уходи, Юрка, — сказала Люси. — Если хочешь, я прикуплю у тебя парочку египетских губных помад. Жорж, выпиши, пожалуйста, чек!

Жорж небрежно достал из внутреннего кармана чековую книжку и выписал мне крупную сумму в египетских фунтах.

Прошло несколько лет.

Я почти ежедневно забегаю к Люси и балуюсь с ней на водоналивном матрасе.

С Жоржем сдружился.

По вечерам мы пьем африканский кофе с ароматными глазированными крендельками, играем в шахматы, вспоминаем былое.

Я уже перестал разносить египетскую помаду, вновь с головой окунулся в увлекательный мир вулканологии.

Недавно Жорж предложил мне поехать в Кению браковщиком-приемщиком шкур носорогов.

Я раздумываю.

А винную бочку мы продали тому самому горбатенькому старичку-разоблачителю. Он в ней будет квасить капусту.

И сбыли, к бабке не ходи, за весьма приличную цену.

Меж тем, приближался Новый год.

В Москве это всегда фиеста.

Глава 9. КРЕМЛЕВСКИЙ КАРНАВАЛ

Каждый человек о чем-то мечтает.

Кто-то грезит о поездке на Кипр…

Кто-то о навороченной мобиле…

Кто-то о богатой сожительнице…

Я же с детства грезил попасть на кремлевский маскарад.

Да как это, родные мои господа, сделать?

В Кремле отплясывают гопака в карнавальных костюмах свиней и волков только люди особо приближенные Президенту.

Когда мне стукнуло 33 года, священный возраст, я решил, была не была, чем чёрт не шутит, напялил шкуру белого медведя и нагло поперся в Спасскую башню.

То ли по халатности, то ли по случайному совпадению, секьюрити меня пропустили.

Присматриваюсь.

Кого только нет!

И еноты, и кролики, и ягуары, и, прошу прощения, какие-то выдры.

Каждой твари по паре.

И, конечно же, внушительнее всех выглядит наш дорогой Президент в слегка потрепанной шкуре из горностая.

Грянула музыка.

«Виртуозы Москвы» загнули что-то немыслимо веселое, бравурное и одновременно зовущее куда-то в светлую и неоглядную даль.

Вдруг я увидел барышню феерической красоты — белокурую, с голубыми глазами, притопывающую в танце легкими эротичными ножками.

Девушка была в костюме молодого барашка.

Я иду к незнакомке.

Охранники в костюмах орангутангов теснят меня плечами.

Но я все-таки приблизился к цели и кричу:

— Кто ты, куколка?

— Я — дочь Президента Российской Федерации, — отвечает.

Подходит Президент, внимательно на меня смотрит.

— А ну-ка, сдерите с него шкуру, — приказывает он орангутангам.

Стащили охранники с меня шкуру медведя, пялятся в три глаза, а узнать не могут.

— Это никак наш младший повар. Мастер по русскому салату оливье, — предположил какой-то енот.

— Да нет, это подмастерье часовщика из Спасской башни, — брякнула пожилая каракатица.

— Да кто ж ты таков?! — взревел тут Президент всея белыя и черныя Руси, необозримой и неприступной.

— Я простой вулканолог, — бесстрашно отвечаю я. — Зовут меня — Юрий Козлов.

— А меня зовут Василиса, — заалела дочь Президента РФ и потупилась.

— Отдайте за меня дочку замуж, — прямо посмотрел я Президенту в глаза.

— Выкиньте его, подлеца! — кратко приказал Президент.

Прошел месяц, но образ дочери Президента не оставлял меня.

Рассматриваю ли я вулкан в разрезе, а представляю нежную шейку Василисы.

Щупаю ли я замысловатые образцы пемзы, а вижу чудесный стан, стянутый корсетом на китовом усе.

Извелся я, истерзался.

До следующего карнавала целый год!

Когда я уж совсем извелся, пошел на Страстной бульвар в церковь к своему духовнику. А тот предлагает:

— Когда человеческий дух воспаряет в любви, он становится подобен крылатой птице Феникс. С крыльями, разбросанными по обе стороны. И машет и машет он оными!

Вскрикнул тут я радостно и опрометью бросился к себе домой, сооружать из клейстера и легкого картона могучие крылья.

Старт я назначил на завтра, с крыши ГУМа.

Перелетел я Кремлевские стены и сразу попал в объятия ненаглядной Василисы.

Прилегли мы сразу на декоративный лужок подле Грановитой палаты.

Я целую Василису один раз, она меня трижды.

Я ее трижды…

Она даже со счета сбивается.

Тут помрачнела Кремлевская территория.

Затряслись зеркальные стекла в министерских кабинетах.

Набежала волна духовитого воздуха.

Это из своих покоев вышел Президент РФ.

Скрутил он из газеты «Коммерсантъ» козью ножку, дыхнул забористым табачком «Манхеттен» и только тогда приметил дочурку со мной, то бишь, с Юрой Козловым.

А мы так увлеклись, что ничего не замечаем, знай, милуемся.

Помрачнел Президент.

Тихонько подошел к голубкам, т.е. к нам, да как схватит меня за левую лодыжку, да как подъемлет меня к самому небу.

— Ты кто таков? — нечеловеческим голосом ревет Президент. — Отвечай, каналья, или же я тебя о горюч-камень головкой шмякну!

— Я — Юрий Козлов. Вулканолог Казанского университета.

— Да как ты посмел, — ревет Президент, — в покои мои священные вломиться?! Да как ты дерзнул мою белокрылую лебедку-дочурку на зеленой полянке любострастно крутить-миловать?!

— Я женюсь на ней, папа! — блею я.

— В острог его, — через зубы приказал Президент прискакавшим охранникам с рацией в ухе.

И вот сижу я в остроге, недобрым словом поминаю картонные крылья любви.

Вдруг, что такое?

Скрипят тюремные дубовые ступени.

Предо мной вырастает, как гора, как гранитный кряж в океане, сам Президент РФ.

Опускается на край панцирной кровати, с пытливостью глядит на сидельца, то есть, на меня.

— Ну, как здеся, братишечка, кормят? — подмигнув, спрашивает.

— Ничего, — бодро отвечаю. — Сегодня, к примеру, свиную требуху давали, под соусом «Чили».

— Добре, — усмехнулся Президент, надолго задумался, сурово сдвинув брови, затем продолжил: — Девка моя, Василиса, тебя, подлеца, все не может забыть. Замуж хочет.

— Не вопрос!

— Да ведь я не согласен, я! — со слезами в голосе ревёт Президент и тут же задумчиво осекается. — Задам я тебе, Юрушка, три загадки. Ответишь, твоя фортуна. Не ответишь, вечно в остроге свиную требуху под соусом «Чили» будешь жрать.

— Ну, отвечай мне, Юрий Козлов, — потер могучие ладони Президент, — что на свете всего больше?

— Вы, господин Президент! — тут же ответил я.

Университетское образование позволяет мне на любой вопрос отвечать сходу.

— А почему не Солнце?

— Солнце — далеко, вы — рядом.

— Добре, — подивился Президент. — А скажи мне, что всего ярче?

— Вы, господин Президент.

— А почему не Солнце?

— Опять же, оно — вона где, а вы — вот, тута!

— Верно, — сверкнул очами Президент. — Тогда ответствуй мне, со всей присущей тебе искренностью, что всего жарче?

— Вы, господин Президент!

— Не Солнце?

— Оно на ночь спать ложится, а вы даже во тьме кромешной сограждан государственной мыслью греете.

— Метко! — воскликнул Президент и резюмировал: — Быть по сему!

Повернулся на пятке и молодцеватой походкой вышел из затхлого острожьего помещения.

Вот уж год как я со своей Василисой живу в согласии и в мире.

У нас карапуз народился.

Назвали его в честь Президента — Святогором.

Славный пацан!

В часы досуга Святогорчик все ползает по дюжим коленям Президента, и в его, младенчика, пока еще маленькой голове уже сейчас, наверняка, роятся мысли о будущности России.

Кстати, меня Президент назначил главным российским вулканологом.

Должность ответственная!

Я то и дело выезжаю в дальние командировки, со светлой тоской вспоминаю на чужбине беззаботное время своего жениховства, когда мы с Василисой гуляли у Кремлевских прудов, миловались в нежной травке-муравке, а иногда, не без успеха, тягали на донку золотых сазанов из Москвы-реки.

А кто-то еще смеет утверждать, что счастья нет.

Есть!

И очень-очень много.

Через полгода мы развелись.

Мне надоел Кремль. Прискучила почетная должность. Обрыдла жена. Достал визг глупого Святогора.

У меня уже появилась любовница, Кармен. С ней мы задумали побег на юг.

Глава 10. КАВКАЗ

Море смеялось.

Плоды инжира падали на оттоманку, и мы путали вкус инжира с терпким медом нашей любви.

А ведь еще недавно, совсем недавно мы бежали от ее мужа!

Мы бежали с Казанского вокзала.

Сквозь матовое стекло вагона я, вулканолог Юрий Козлов, увидел ее изящные ножки в туфельках на шпильках. И его, его тяжелые ноги в сапогах из козлиной кожи. Я резко задернул плюшевую занавеску и, как гончий пес, сжался на бархатном сидении.

Растворив двери купе, она просто рухнула в мои объятия. Прошептала, нервически кутаясь в пелеринку:

— О, Юрий! Что мне пришлось пережить!

— Что? — отчаянно спросил я.

— Я сказала мужу, будто женская болезнь гонит меня в Анапу. Затем в Туапсе. Он согласился отпустить меня лишь на неделю. Если я задержусь...

— Он будет искать тебя? — с ужасом подвел черту я.

— Да, — прошептала она.

Я крепко сжал ее нежную руку, затянутую в черную шелковую перчатку.

Паровоз, изрыгая снопы малиновых искр, то зверем пролетал сиротливые полустанки, то утюгом разрезал черную икру ночи.

В Геленджике мы сняли живописную хибарку прямо у воды. Морские волны моря обрушивались на нас пеной шампанского.

Мы жгли костры, жарили рыбу на шкаре, нежились в тени кипарисов.

Почти каждый день нами обуревала животная дикая страсть.

От медлительности Кармен мне хотелось укусить ее за ушко. Чудесное ушко, просвечивающее на черноморском солнце, как лист винограда.

Двумя могучими нерестующими рыбинами мы били хвостами о хлипкие стены камышовой хибарки. Мы обмазывали животы, плечи, ноги, затылки друг друга мороженым, айвовым вареньем, свежайшей томатной пастой. Мы просто пожирали друг друга.

Какими еще мехами вновь и вновь раздуть пламень любви?

Я купил на базаре дюжину кур, смастерил им уютный загон. Подпустил к ним и петуха с лиловым гребнем.

Куры стали нести нам отменные яйца! О, как они дивно хороши для поднятия потенции!

При свете утренней звезды мы с Кармен взбивали гоголь-моголь.

И вновь сотрясали хлипкие стены хибарки.

В минуты сомнений, в минуты усталости духа мне снился супруг Кармен.

У него огромные ноги!

Наверняка 46-47 размера. Или больше! Много больше!

Желтые его сапоги из козлиной кожи почему-то всегда отвратно скрипят.

Муж Кармен имел привычку густопсово откашливаться, утирая при этом свои гренадерские усы туго накрахмаленным платком с графским вензелем.

Это был великолепный самец! Обладающий несокрушимым желанием реализовать свое либидо.

А я?

Кто я такой?

По сравнению с мужем Кармен я — пигмей.

У меня нет даже редких усов. Икры моих бедных ног удивительно худосочны...

Я всего лишь вулканолог Юрий Козлов.

— Я полюбила твой могучий мозг! — утверждала Кармен. — Мозг вулканолога и эстета.

«Мозг... Мозгляк...» — горестно вторила мне жестокая подсознанка.

По ночам истово пел соловей, брал коленца, достойные Паваротти.

Вселенная сонмом жадных глаз взирала на нас.

Казалось, сам Всевышний одобрительно тряс седой эспаньолкой.

Он искал нас в Анапе, Туапсе, Горячем Ключе, Новороссийске.

Остановившись в Гаграх, он снял номер в пятизвездочном отеле «Русская радуга», почистил крепкие зубы пастой «Колгейт», выгладил вельветовые брюки со штрипками, посмотрел программу «Время», а затем выстрелил себе в виски из двух пистолетов.

Стоял венец лета.

По раскаленному воздуху тянулись радужные нити. Звенел коростель. Меланхолично ухала выпь. Иногда пролетали пестрые вальдшнепы, низко-низко, почти задевая острыми крыльями лоно вод.

Мы встретили супруга Кармен на Арбате (пистолеты дали осечку).

Он продавал матрешек с лицами президентов РФ и США.

Нас поразило, как он обрюзг, зачем-то сбрил гренадерские усы и вдел в ухо сережку в виде миниатюрного якоря.

От всей его сытой фигуры веяло плебейским благополучием.

Он сразу узнал нас.

Желтые его сапоги из кожи горного козла угрожающе скрипнули.

Он подался к нам, вытянув трубочкой маслянистые губы.

Да тут из толпы вывернулся какой-то француз на тоненьких эротических ножках.

— Сколько стоит эт-та-а будет матрешка? — спросил он, указывая на самое крупное изделие, увековечивающие нашего обожаемого альфа-самца РФ.

— Тринадцать баксов! — заискивающе кинулся муж Кармен к французу.

— Ничтожество! — прошептала моя спутница.

— Духовный пигмей, — еще тише подхватил я.

Мы резко свернули в крутой Арбатский переулок.

Тут я почувствовал пронзительное отвращение к мирской суете. И навсегда решил уйти в монахи.

Глава 11. ИСКУШЕНИЕ СВЯТОГО АНТОНИЯ

В миру меня звали Юрик Козлов, отшельники окрестили Антонием.

Оглядывая свою жизнь, я ужасался.

Сначала подающий огромные надежды вулканолог, сам Пётр Капица однажды сказал мне: «Юра, за вами будущее!». После же кризиса бросил в Казани все — дом, семью, пару-тройку любовниц и стал жить суровым затворником в одной из российских пустынь.

С утра, позавтракав кореньями и сыроежками, я садился у костра и смотрел за горизонт, чувствуя всей душой, что мироздание меня любит.

Горизонт чист. Оглушительная тишина. Лишь кое-где посвистывали суслики, да соло тявкал глупый шакал.

На заходе я долго молился, потом ополаскивал чело в студеном родничке, пил водицу из этого же родничка, устраивался на ночлег.

Почивал я в небольшой пещерке, на дерюжке, которую сам же соткал из сушеных волокон камыша.

Дверью в пещеру служил небольшой валун, его я просто приваливал на ночь.

Спать сегодня в пещере было душно, досаждали комары, я зажег лампадку, решил еще раз помолиться.

Тут в валун мой кто-то постучал.

— Кто там? — спросил я.

— Откройте! За мной гонятся чеченцы! — раздался женский голос.

Я до боли закрыл глаза и представил золотистые икры, сильную и гибкую спину, игривые завитки над розовыми ушками.

«Спаси и сохрани!» — зашептали мои растрескавшиеся губы.

— Да откройте же вы, наконец, — торопил голосок из-за валуна. — Я пропадаю. Кавказцы могут меня изнасиловать.

И что я?

Юрий Козлов?

Точнее — Антоний?

Я отвалил валун.

То, что я увидел, превзошло все мои ожидания.

Икры золотистей, завиток игривей, да и спина, пожалуй, гибче.

— Ну, вот и славно! — сказала внезапная барышня.

Гостья уселась на камышовую дерюжку, жестом приглашая сесть и меня.

Я просто рухнул рядом.

— Как вы отощали в этой противной пустыне? — сострадательно произнесла незнакомка. — Ничего, я вас подкормлю. Кстати, меня звать Лариса. А вас?

— Антоний, — прохрипел я. — В миру — Юрий Козлов. Выдающийся вулканолог. Сам Пётр Капица однажды…

Лара достала из кармана блузки трехлитровую бутыль красного вина, каравай еще теплого хлеба и тугой круг, сочащейся жиром, краковской колбасы.

— Кушайте, не стесняйтесь, — ласково предложила. — Небось одними акридами сыт не будешь.

Дух колбасы и хлеба, вид полной бутыли красного вина ошеломили меня, однако я собрал все свои силы:

— Я не могу! Я пустынник!

— Бросьте! Разве пустынники не едят колбасу? — аппетитно отломив краюху хлеба и добрый кус колбасы, протянула мне бутерброд.

Я вскочил на свои отощавшие ноги и оленем выпрыгнул из пещеры.

Недалеко от выхода пещеры лежал топор.

Им я заготавливаю камыш и сучья для растопки костра.

Я схватил топор и дико, во весь опор, побежал в лес.

Бежал я минут пять-десять, тут на моем пути вырос шакал.

Глаза шакала голодно и обречено сверкнули.

Я ловко схватил млекопитающее за загривок и отрубил ему коготь на задней ноге.

Животное взвыло и унеслось за горизонт.

— Когда искушает тебя какой-либо член, отруби и выбрось его, — произнес я, отшвыривая прочь шакалий коготь.

Я подошел к пещере с холодной головой.

Лариса доедала каравай хлеба, дожевывала круг краковской колбасы, допивала красное молодое вино.

Ни секунды не раздумывая, я выхватил у охальницы остатки пищи.

Я трапезничал захлебываясь и отдуваясь, а иногда и отрыгивая. Оказывается еды осталось не так уж и мало!

Я поглощал и поглощал подношения.

Наконец, устал, отвалился на дерюжку, погладил вспученный живот.

— Ну, вот и хорошо, вот и накушались, — усмехнулась Лара и, встав, начала раздеваться, томно срывая с себя полупрозрачные одежды.

— Не сейчас, Ларочка, не сейчас, — сказал я, свалился на дерюжку, захрапел богатырским храпом.

Прошло пару месяцев.

Лариса поселилась в моей пещере и зачала кудрявого мальчонку.

Вместе мы удим форель в студеном родничке, союзно плетем дерюжку из волокон камыша.

Мы счастливы простой жизнью.

Лишь однажды к нам нагрянули Капица с Ландау, просили меня продолжить работу о потухающих вулканах Поволжья, да я наотрез отказался.

Недавно же Лара отыскала шакала с отрубленным когтем и его выходила.

Я сделал животинке будку. Теперь Джульбарс хоронит наш очаг.

Как дальше сложится наша жизнь?

Кто знает!

Думается, фантастически счастливо.

Хотя я страшно соскучился по цивилизации.

Давно не гулял по Арбату, не сидел в «Метрополе»…

Словом, на днях я срочно уезжаю в Москву.

Глава 12. ПОСЛЕ БАЛА

Московский бал. Сливки столичного общества. Попурри из гениальных произведений Шнитке и Гарри Крутого. Улыбки счастья гуляют на всех лицах.

— Вы, верно, хотите узнать, почему я не женился на Вареньке N.? — спросил нас Аристарх Игнатьевич, седоусый господин.

Я, вулканолог Юрий Козлов, и все остальные плотно обступили его.

Аристарх Игнатьевич усмехнулся и лукаво посмотрел мне прямо в глаза:

— Папа Вареньки был главой никелевого комбината и совладельцем акций нефтепровода Баку – Грозный – Новороссийск. Стоит ли говорить, что приданое за свою дочку он давал значительное? Но разве о приданом я чаял тогда? Я был влюблен как мартовский кот.

— Так что же расстроило свадьбу? — спросил я, а потом мой вопрос хором подхватили и другие, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу.

Аристарх Игнатьевич подкрутил кончики серебряных усов и приступил к рассказу:

— Теперь вы смотрите на женщину, как на нечто возвышенное, вы одеваете ее в бронзовые одежды, во времена же моей молодости все было иначе. В конце двадцатого века в России царило лихое гусарство. Водка «Распутин» с подмигивающим черепком развратного старца, лихоимство политиков, ложь банкиров, все это сделало свое дело — кутили мы напропалую. Стоило нам увидеть женщину, как мы тотчас раздевали ее буквально.

— Ну, это уж слишком! — пропищала одна из пятидесятилетних скромниц, но под моим суровым взглядом, икнув, замолчала.

— Да, времена, как и правительство, не выбирают, — мудро вздохнул Аристарх Игнатьевич. — По молодости, все это, как ни странно, нам нравилось. Так вот... Я закончил МГУ, покрутился на товарно-сырьевой бирже, сколотил капиталец, стал присматривать себе хозяйку. В ту пору, во второй половине девяностых, в Москве блистала Варенька N. Девушка голубой крови. Мало того, что папа никелевый магнат, так еще мама президент Лужников. У Вареньки были собольи брови, ровные ноги, далеко уже не девичьи груди. И я почувствовал, что пропал.

Я танцевал с Варенькой на всех презентациях и быстро сошелся с ее родителями. Ее папа подарил мне никелевый крестик, а мама — сезонный билет в Лужники. Мое сердце билось так сильно, так сладко.

Мы повенчались с Варенькой в недавно освященном храме Василия Блаженного.

И вот накануне свадьбы мы пошли на бал в честь столетия братства русских и чеченских народов.

Публика собралась пестрая. Русские купцы в смокингах от Гуччи, чеченские князья в высоких каракулевых шапках и с кривыми саблями инкрустированными алмазами Абрамовича.

Грянула лихая мазурка.

До нее Варенька танцевала только со мной, а тут к ней подошел ее папа, никелевый магнат.

Надо сказать, что предположительно мой будущий тесть был грузен. Шеей обладал борцовской, розовые щеки мощно врезались в крахмальный воротник сорочки.

Однако когда мой гипотетический папа упал перед Варенькой на одно колено, а потом, с артистической легкостью повел ее по кругу, все сразу же позабыли об омерзительном имидже.

Танец удался на славу.

В конце же танцевальных па отец Вареньки подпрыгнул молодым козлом и упал перед дочерью на оба колена.

Все зааплодировали.

Я ушел с бала совершенно счастливым.

«Можно ли быть еще счастливее, если и раньше был очень счастлив? — спрашивал я себя и сам же отвечал: — Хотя и раньше я был вполне счастлив, но, несомненно, после этого бала я стал счастлив еще более. Это подтверждает необыкновенное мое ощущение неизбывного счастья».

Дома я ходил из угла в угол, не ведая куда себя деть.

Я проходил так всю ночь, а когда стало светать, в предвкушении еще большего счастья, опрометью выбежал на улицу.

И все мне казалось прекрасным.

И этот монгольский мавзолей с мумией Ленина, и этот подземный город под Манежной площадью, и этот мистический звук курантов на Спасской башне.

Тут я увидел нечто.

Из огромного здания с хрустальными стеклами банка выскочил отец Вареньки. Он был в феноменальном возбуждении.

Возле «линкольна» его ждал красавец в черном пальто.

— Ты знал о падении акций? — как-то по-бабьи взвизгнул отец.

— Знал… — склонил постриженную голову молодой холуй.

— Почему не сообщил мне?!

— Вы танцевали на балу. Я не осмелился помешать.

— Сук-ка! — искривив тучное лицо, крикнул гипотетический батя, изо всех сил ударил молодого чела по фейсу. Из носа красавца ручьем хлынула алая юшка. — Я — разорен… Я — полный банкрот!

Во мне тут же все оборвалось.

Изнутри окатила соленая, тошнотная волна.

Будто меня самого ударили наотмашь.

С того дня я перестал бывать у них дома, а наша помолвка, после блиц-скандала, раздутого «Euronews», была забыта.

Все обступили рассказчика еще теснее.

— Дальнейшее известно почти всем, — добродушно оскалился Аристарх Игнатьевич. — Через полгода после размолвки с Варенькой N. я на короткой ноге сошелся с Дашей Z. Отец ее владел сетью заводов по сборке компов. Мать же ее была ясновидящим ректором университета парапсихологии, кстати, весьма доходного.

— А что вам известно о Вареньке N.? О ее маме? Папе? — нервно облизываясь, спросил я, вулканолог Козлов.

— Да, милая Варенька N.! — засмеялся Аристарх Игнатьевич. — Представьте, я взял ее в гувернантки к своим детям. А папу её пристроил садовником в своем японском саду. Маму же Вареньки, она, кстати, выжила из ума после падения никелевых акций, пристроил уборщицей на свой личный теннисный корт.

— Благие дела! — блаженно улыбнулся я.

— Сколько сейчас времени? — с внезапной суровостью спросил меня Аристарх Игнатьевич.

— Пол пятого, — отчеканил я, отщелкнув крышку золотого брегета.

— Извините, спешу на биржу. Сейчас будут сообщены котировки российских нефтяных скважин.

Широкоплечий Аристарх Игнатьевич легкой походкой выбежал из зала.

И носит же земля таких счастливых людей! Дай бог им всем здоровья!

Мне тоже захотелось выбежать за ним.

Куда-нибудь далеко, далеко…

В Малайзию, Австралию, Сингапур.

Глава 13. ЗАПАХ ЖЕНЩИНЫ

Заметил его в сингапурском баре.

Он пил кальвадос и постреливал из «ТТ» в извивающихся стриптизерок.

По моей мускулистой спине пробежали ледяные мурашки.

— Кто вы, господин Малышев? — спросил я, не сумев до конца подавить свое волнение.

Малышев с головы до ног облил меня потоком ненависти и глухо ответил:

— Я — отставной шеф сингапурской агентуры. Полковник разведки РФ.

Мне ничего не оставалось, как уважительно склонив свою седеющую голову, задать очередной вопрос:

— Почему вы стреляете в стриптизерок?

Малышев снисходительно потрепал меня по щеке, жадно втянул ноздрями воздух.

Пахло жасмином и жмыхом.

Пахло феминой.

— Ненавижу женщин, — скрипнул зубами Малышев и несколько раз с отчаянной суровостью ударился лбом о дубовую столешницу.

Потом он выпустил всю обойму «ТТ» и повел свой неспешный рассказ:

— Заброшен я сюда с истребителя. Повис на помочах парашюта, обнаружен и снят с помочей разведчицей Серафимой, женщиной поразительной красы. Величина ее бедер не поддается описанию. Плечо к плечу с ней я дослужился до звания лейтенанта. Вместе с ней мы провели блестящую операцию похищения чертежей нейтронной бомбы в логове инженеров-талибов. А затем, когда мы с Серафимой обоюдно были представлены к звезде Героя РФ, она разрыдалась, признавшись в службе на две разведки. Оказывается она — полковник украинской агентуры. Пришлось мне удавить Серафиму своими же любящими руками. После Серафимы у меня была Мария — американская шпионка, Полина — швейцарский резидент, Екатерина — агент японской разведки. И со всеми ими я проворачивал дела, получал ордена и звания, а потом травил, душил, изничтожал под корень.

Теперь я научился распознавать врага по запаху. Он пахнет женщиной! Нет ничего ужасней и… притягательней этого запаха. По ошибке я даже придушил несколько вполне нормальных русских разведчиц. Но они пахли женщиной! Белые воротнички с Лубянки не захотели понять меня. Мне перестали давать ордена, звания и ответственные задания. По сути дела, я — пенсионер, лузер.

Ударившись несколько раз лбом о дубовую столешницу, Малышев выпустил еще одну обойму «ТТ» по кривляющимся голяшкам и, грузно поднявшись, пошел к выходу.

Не без волнения я раздвинул щелочку в раскаленных жалюзи.

Отталкиваясь от мохнатых стволов пальм, полковник Малышев подошел к своему «Москвичу», едва ли не первой модели, «копейке».

И это в награду за тридцать лет безупречной службы!

Поддев ногтем мизинца дверь, Малышев ввалился в узкий салон, дико накренив мобильно-колесное средство. Полковник воинственно нажал на газ и, распугивая сингапурских тощих индюков, задребезжал по грунтовому шоссе.

Тугая волна воздуха ударила в ноздри.

Пахло жасмином и жмыхом.

Пахло женщиной!

Великая Истина коснулась меня своим крылом.

Встретив соотечественника, я жутко затосковал по России, пора было возвращаться домой.

Глава 14. ПРИНЦЕССА НЕПАЛА

В начале XXI века современникам казалось, что Россия больна.

На каждом углу Тверской-Ямской веселыми табунками стояли блудницы, получившие меткое прозвище «сайгаки», столь неуловимо и шустро они скрывались от ментов переулках.

Застенчиво толпились у Лубянки безусые юноши с нарушенной половой ориентацией.

Из недр ночных баров зазывно звучал, бился в синкопированной истерике, похотливый саксофон.

А свежий ветер трепал над оживленной магистралью транспаранты с рекламой памперсов выполненных по программе нанотехнологий «Сколково».

Словом, Москва оставалась Москвой.

Я почти в сомнамбулическом забытьи подошел до бронзового Пушкина.

«Умом Россию не понять!» — прочитал я на постаменте и понурился.

— Пожалуйста, дайте на корочку хлебца, — прервала мои размышления чумазая девушка, закутанная с головы до ног в пеструю материю.

Я присмотрелся.

Изящные линии скул и носа, смуглая молодая кожа, кругленькая точечка над носом.

— Три дня не ела, — на ломаном русском пролепетала незнакомка.

— Окей, — я крепко взяв красотку за смуглую лапку, повел в ближайший «Макдональдс».

Уже на следующий день я понял, что хочу жениться на Мэри, так по-русски звали девушку из далекого Непала.

Мэри что-то туманно, на лексически бедном русском, объясняла свое появление на Пушкинской площади, но я так ничего и не понял.

Как-то вечером непальская Маша опять что-то щебетала о причинах своего пребывания в заснеженной, медвежьей России.

Я лишь обескуражено всплеснул руками.

Барышня в сердцах схватила хрустальную салатницу, изготовленную в Гусе Хрустальном, грянула ее об пол.

Салатница подпрыгнула на шашечках паркета, не разбилась.

Я добродушно рассмеялся, заметив, что салатницы из Гуся Хрустального делаются по программе нанотехнологий и выдерживают очередь из навороченного калаша.

Билеты на ЯК-42, вылетающий из Быково, я заказал по сотовому.

В Непале стояла оглушительная жара, странная даже для этих тропических мест.

Пальмы в раскаленном мареве трясли сухими желтыми метёлками. Истерично орали шимпанзе, устало мотали морщинистыми ушами черные слоны, в небе парили какие-то тощие соколы.

— Где же твои пращуры? — спросил я у Мэри.

И тут же увидел человека в оранжевом хитоне, вывернувшего из-за отрога Джомолунгмы.

— Папочка! — кинулась к нему дочурка.

Оранжевый папа с чувством поцеловал дщерь, перебирая янтарные четки, кинул взор на меня:

— Кто таков?

— Просто человек. Московит. Без памяти влюбленный вашу дочку.

Вот уже год, как я, Юрий Козлов, живу в Тибетском монастыре, где правит бал настоятель и одновременно папа Мэри, монах Шива.

Шива за месяц-другой научил меня приемам рукопашного тибетского боя, заставил похудеть на двадцать кг, питаясь исключительно ботвой ананасов, запиваемой мочой молодых шимпанзе.

Теперь я выгляжу, как огурчик!

На мой вопрос, нужно ли мне навсегда оставаться в Тибете, Шива сурово ответил:

— Ты — нужен России. Горы проживут без тебя.

— Папа, я давно хотел спросить.

— Спрашивай.

— Как Мэри оказалась в России.

— По совету Тибетского ламы. Дабы обрести мужа.

— Вот оно что…

И я, оставив у Шивы свою очаровательную и неутомимую в постели молодую жену Мэри, срочно отбыл в Москву.

Я с головой ушел в отчеты о тибетских вулканах и скоро весьма преуспел.

Мне дали премию за лучшую научную работу года, к тому же наградив «горящим» билетом обратно в Тибет. Тесть Шива как раз звал меня совокупно покорять Эверест.

К письму Шива приложил записочку Мэри, где супруга описала снежного человека Ивана, своего личного друга, которого папа сначала обратил в дзен-буддизм, но теперь Ваня почему-то стал тяготеть к левацкой идеологии маоизма.

Муки ревности одолели меня.

Что еще за Иван?

Вот так фокус!

В эпистоле папа Мэри, достопочтенный Шива, впроброс написал, что имеет прямое отношение к королевскому престолу Непала, так что, в скором времени, я, может быть, стану принцем.

В аэропорту меня вместе с Мэри встречал снежный человек Иван.

Пока на такси ехали домой, разговорились по душам.

Ваня из России, заблудился в снегах Тибета, постепенно оброс шерстью и стал снежным человеком.

От Вани воняло псиной и обыкновенным снежным мужиком.

Нет, на такого моя малышка вряд ли клюнет.

Зря волновался.

Я поцеловал Мэри и взглянул на тибетский ландшафт за окном.

— Вообще-то, я маоист, — помрачнел Иван. — Помните тезис товарища Мао? Три года страданий, тысячу лет счастья.

— Поговорим лучше о вулканах, — заиграл я желваками. А сам подумал: «Сколько же шальных сукиных сынов России бродит по земному шару?!»

К черту Непальский престол! Не привык я к жаре.

Через пару месяцев я отбыл в Казань.

Глава 15. СОБАЧИЙ ВАЛЬС

Пришел я как-то домой из мужского клуба «Казанский витязь» раньше обычного, вижу на вешалке — шинель с бобровым воротником.

— Кто здесь? — спросил я мою тещу, Марфу Прокопьевну.

— Музыкант Трухачевский, — робко ответила родственница. — Из клуба «Бедные люди».

— Кто-нибудь еще?

— Никого-с!

Я сбросил сапоги, остался в одних носках.

— Принеси мне ятаган, — приказал я родственнице.

Марфа Прокопьевна, громыхая слоновьими ногами, пошла к кладовке, принесла оружие.

Чудовищным усилием воли я остановил свои трясущиеся челюсти:

— Я — честный человек. А тут врывается он. Врывается со своими миндалевидными глазами. Со своим фаллосом.

— Идите, Ваня, накажите любострастников, — прослезилась теща.

Раздавались звуки «Собачьего вальса».

Знаете ли вы его первое престо?

У!..

Страшная вещь это престо.

Тарам! Пам! Пам!..

Жуткая вещь музыка…

Что это такое?

Я не знаю!

Резко распахнул тяжелую дубовую дверь.

Помню выражение их лиц. Это было выражение ужаса. Того-то мне было и нужно.

— Мы музицировали, — жалко прощебетала жена. — Это скрипач Трухачевский из клуба «Бедные люди».

— Вот не ждали! — нагло добавил аккомпаниатор.

Моя жена Николь сидела у красногубого жеребца на коленях.

Я, замахнувшись ятаганом, кинулся на них.

Жена в обмороке скатилась под рояль.

Трухачевский же, затравленным козлом заметался по зале, вдруг скок в окно.

Я, понятно, за ним!

Сквозь облака тускло светила луна. Было к полуночи. Даже наверняка полночь, потому что по «Маяку» передавали величавый гимн РФ.

Опять музыка!

Гимн!

Что это такое?

Через пару часов мы пересекли черту города и вклинились в еловый лес. В оврагах остро пахло грибной сыростью, хотя сморчки и мухоморы сошли. Я уж умалчиваю о поганках.

Носки мои прохудились, я бежал босой.

Хвоя покалывала ступни.

«В сущности, — рассуждал я, — все зло от женщин. Пройдите в любую бутик. Есть ли там хоть что-нибудь для мужского потребления? Лифчики, бюстгальтеры, прокладки… Тысячи и тысячи рабов гибнут от каторжного труда, создавая какие-нибудь «Always»!

Вспомнил свою жену.

Припомнил ее нелепую нашлепку на заду.

Вот где зло!

Я стопорнул.

Что мне до этого жалкого скрипача с миндалевидными глазами?

Луна вынырнула из-за туч и золотым лучом ударила в узкую спину, машущую, словно крыльями, фалдами фрака.

Я вспомнил, что именно в этом лесу обитает община скопцов «Неопалимая купина».

И как только я вспомнил о скопцах, с небес раздался басовый рокот:

— Истинно, истинно говорю вам, ибо есть скопцы из чрева матери, а есть скопцы, которые сами себя сделали таковыми для царствия небесного. Кто может вместить, да вместит!

Я, как подкошенный, рухнул на колени. Взглянул вверх. Надо мной бездна звезд. И все они мне интимно подмигивали.

Через три дня я был принят как брат в общину скопцов.

А еще через полгода был избран старостой общины и наречен отцом Мисаилом.

Пригодился мне и ятаган, отточенный как бритва.

Использую его для ритуального усекновения.

Недавно в нашу общину с повинной пришел музыкант Трухачевский.

Отщелкивая зубами «Собачий вальс», он рассказал о своей жизни маниакального женского угодника.

Потом, усеченный, он поведал нам, что и теща Марфа Прокопьевна возжелала прийти в нашу «Неопалимую купину», да только пока колеблется, можно ли сюда женщинам. И что именно ей усекать?

Что ж!

Кто может вместить, да вместит!

Кстати, у моей супруги, опять кто-то завелся, то ли агротехник с уклоном в конверсию, то ли специалист по очень тонким металлам. Или наносплавам. Не помню!.. Значит, скоро в нашей общине будет пополнение.

Словом, я разочаровался в феминах.

Скорее всего, из-за моего феерически разросшегося ума.

Глава 16. ИСТОРИЯ МОЗГОВОГО ГИГАНТА

Когда меня спрашивают о том, сколько человеку ума нужно, я всегда вспоминаю моего приятеля, учителя зоологии Герасимова, Сергея Львовича, обладающего умом чудовищной силы.

Порой громадный ум угнетал и самого Герасимова, он начинал дурить, ходил в оперетту, посещал отстойные ночные клубы, ухлестывал за девицами авантюрного поведения.

Однако после разгула (на зарплату учителя особенно не разгуляешься), все возвращалось на круги своя, и, мрачно сидя на диване, Сергей Львович говорил:

— В детстве я смеялся над калькуляторами, теперь я хохочу во все горло над компами! До чего же ничтожны их возможности в сравнению с моими! — И после печальной паузы. — Боже мой, почему я до сих пор не женат?! Как мне хочется похлебать свежих, семейных щей, съесть бутербродец с салом, перемигнуться с женой...

Сергей Львович вставал с дивана, подходил к окну и, глядя на соседний дом, говорил:

— В этом доме сегодня произойдет убийство, две кражи, а один юноша напишет недурной стишок. Из этого юноши получится новый Лермонтов. Кстати, Лермонтову тоже не везло с женщинами...

— Да найду я вам жену, найду! — успокаивал я его.

— Найдете? — саркастически улыбался он. — Ну, ну...

Стал приводить я к Герасимову девушек разного возраста и разной интеллектуальной мощи.

Мне, вулканологу, найти женщину — раз плюнуть.

Никто не подходил взыскательному Сергею Львовичу.

— Всё вы не тех арканите, — с легкой обидой говорил мне гигант. — Ваша Лиза — просто смех курам. Не знает, сколько букв в триллере Ивана Сергеевича Тургенева «Му-Му».

— Помилуйте, — вскрикивал я, — но Жанна? Она свободно изъясняется по-киргизски!

— Эта, которая с черными бровями? — зевая, переспрашивал Сергей Львович.

— Да, — кивал я.

— Не люблю чернобровых, — хмурился Сергей Львович. — Видно на роду мне написано жить соло.— И печально ронял: — Кстати, у вас на левой ягодице появится небольшой прыщик...

— Прыщик! — ужасался я. — Я собирался к вулканам в Японию.

— Через два дня прыщик пройдет сам собой, — успокаивал меня Сергей Львович. — А ваш вулкан еще будет спать пару лет.

Я склонял голову пред мозговым титаном.

— Неужели я так и не найду себе благоверную?! — собрав складки высочайшего лба, спрашивал Герасимов.

И ведь нашел я ему жену.

Отыскал зазнобу!

И хотя он говорил, что не боготворит чернобровых, именно чернобровую.

Хохлушку, хохотушку.

Этакую разбитную бабенку, смачно готовящую щи из кислой капусты на сале.

Звали ее — Светлана.

Обручились они, когда я был в срочной командировке в Туркмении у весьма любопытного разлома.

И вот пришел я к ним, уже супружеской чете, в гости.

Встречает меня Светлана в каком-то кокошнике, с расшитым петушками полотенцем через руку. Низко мне кланяется:

— Здравствуйте, Юрий Козлов!

Захожу я на кухню, а там мой приятель сидит, мозговой гигант Герасимов.

— Салют, — говорю я ему.

Он же огромный бутерброд с салом ест и, как сыч, молчит.

— Отведайте щи! — предлагает мне Света, поправляя платье на высокой груди.

А мне не до щей.

— Сергей Львович! — окликаю я своего приятеля. — Эй! Здравствуйте!

Молчит приятель. Нем как рыба.

Светлана заметила мое недоумение и говорит:

— А он ведь после свадьбы себе зарок молчать дал.

— Что такое? — несказанно удивляюсь.

— Надоела ему мозговая мощь, — поясняет Светлана. — Теперь до конца жизни зарекся есть сало, да хлебать щи.

— Ы! Ы! Ы! — радостно замычал Сергей Львович и подмигнул мне на сало, а потом на торжественную грудь жены.

— Хлебай, дурачок, хлебай, — заулыбалась Светланка, гладя мужа по седому бобрику сократовской головы.

Съел я бутерброд с салом, да и вышел вон.

— Ы! Ы! Ы! — счастливо мычал мне вслед мозговой гигант.

Вот и решайте, сколько человеку ума нужно.

Насмотревшись же на Сергея Львовича, я страшно захотел поесть. Надо завернуть в магазин.

Глава 17. ВОЗНЕСЕНИЕ В ГИГАМАРКЕТЕ

Заехал я как-то вечерком в один из московских гигамаркетов.

Ерунду нужно было прикупить, ан все-таки приятно в добром магазине побродить, поглазеть на товары.

Господи, сколько же здесь всего!

Колбасы, сыры, индоутки копченые и вареные, туалетная трехслойная бумага, эбонитовые клюшки для гольфа...

Все самое необходимое, насущное.

Прикупил я триста грамм докторской колбасы, пакеты гигиенические жене и собрался уже уходить, как подворачивает ко мне толстый господин, почему-то во фраке и в бабочке, щеки гладковыбритые и лоснятся, разит элитарным одеколоном. Берет меня под ручку.

— Что такое? — резко выдергиваю локоть. После работы я всегда несколько нервный. К тому же, не приветствую людей с нарушенной половой ориентацией.

— Да не волнуйтесь вы так, — глубоким, бархатным басом говорит господин. — Я директор гигамаркета, Иван Иванович Иванов. А вы — наш миллионный покупатель. Вам полагается бонус. Что бы хотели?

Я приосанился:

— Да мне, вроде бы, ничего и не нужно. Вот триста грамм докторской колбаски прикупил. Опять же гигиенические прокладки жене. Хотя, признаюсь, у меня еще нет супруги. Но это так, впрок.

— Ну, и отличненько, — Иван Иванович опять взял меня под локоток и увлек к сектору «Живая рыба». — Сейчас я вам сам приз подберу. А докторскую бросьте. Разве можно есть такую гадость?!

Иван Иванович взял из моей тележки колбасу, швырнул ее в сторону. Палка угодила в пирамиду из ночных горшков, кои с истеричным грохотом разлетелись по мраморному полу.

— Я рыбу редко ем, — неуверенно возразил я.

— От той, какую я предложу — не откажитесь, — чуть усмехнулся Иван Иванович.

Сектор «Рыба» представлял собой огромный, инкрустированный самоцветами, аквариум. Вода в нем был ошеломительно чистая.

Присмотрелся. Увидел осетров, лососей, каких-то мальков неизвестных пород. На секунду из воды мелькнул плавник акулы-убийцы.

Я вздрогнул.

— Совершенно безобидное и прирученное существо. Акула Машка, — заметив мое волнение, сказал Иван Иванович. Подступил поближе к бассейну, тихо позвал: — Лизанька, золотце, выходи!

И тут я просто глазам своим не поверил.

Из воды явилась голая девушка с золотыми распущенными волосами.

— Знакомьтесь, русалка Лиза! — представил ее мне Иван Иванович.

Елизавета приблизилась, обняла меня, поцеловала в губы.

Я почувствовал вкус соленой морской воды.

— Однако позвольте? — опешил я. — Русалки же с хвостами? Не вижу хвоста!

— Предубеждение, — басисто обронил Иван Иванович. — Настоящие русалки без хвостов. Ну, нравится вам презент?

Русалка сексапильно рассмеялась и вновь облобызала меня в губы.

— Признаться, не привык иметь дело с русалками. Но, если вы настаиваете...

— Ни на чем не настаиваю, — сурово нахмурился Иван Иванович. — Пойдемте дальше. А ты, Лизанька, пока свободна.

Русалка повернулась, представив моему зрению, великолепные ягодицы и точеную спину, ласточкой нырнула в бассейн, подняв мириады жемчужных брызг.

Тем временем, мы вошли в сектор «Птицы».

Кого тут только не было!

Голуби простые и почтовые, жирные гуси, воробьи-бройлеры, опять же индюки… И все, важно приосанившись, сидели на декоративных ветвях.

Прямо над моей головой, слегка ударив крылом, пролетел стервятник.

Я шарахнулся.

— Не опасайтесь, — отечески оскалился Иван Иванович. — Это стервятник Гриша. Птичка совершенно мирная.

Иван Иванович свистнул:

— Лизанька, сюда!

И вдруг с магазинных небес слетела абсолютно нагая женщина, с золотыми волосами и золотыми же крыльями.

От женщины-птицы пахло карамелью и мятой.

Крылатая барышня обняла меня, пощекотала перышками и расцеловала в щеку, в подбородок, в губы.

— Как ты мне нравишься, злодей! — страстно шепнула в самую ушную раковину.

— Ну, как презент? Подходит? — приосанился Иван Иванович.

— Весьма и весьма…

— Так бери же его!

Иван Иванович щелкнул пальцами.

Девушка обняла меня, захлопала крыльями. Мы взмыли, поднялись все выше и выше. Пробили мозаичный потолок. Устремились к звездам.

Очнулся в реанимации. Мне сказали, что под тяжестью покупок, я рухнул в гипермаркете, проломив витражный потолок нижнего зала.

Именно в реанимации я познакомился с прелестной медсестрой. Сделал ей предложение и получил согласие. Зовут же сестричку — Лизанька.

Глава 18. ШАБАШ В ГОСТИНИЦЕ «ОСТАНКИНО»

С Лизанькой я прожил долго.

Месяца три.

Потом перебрался из ее гостеприимного дома, от греха подальше, в гостиницу «Останкино».

А когда остался один как перст, именно от одиночества стал и мучиться.

«Хоть бы по этой весне влюбиться до беспамятства! — терзал я себя. — Чертовски обаятельная, верно, эта штуковина — любовь. Вот бы шарахнуло!»

Гостиница «Останкинская», располагается рядом с Ботаническим садом.

Воздух промыт апрельским дождиком.

Прикупил я себе на вечер всякой всячины, не спеша скушал крендель с изюмом, запил биокефиром, вдруг слышу, из соседнего номера раздается манящая музыка.

Прислонил к стене ухо и просто обалдел от восторга.

Кажется, на три голоса.

И пели они о любви, о жгучей страсти, о женской тоске вдалеке от мужчины.

По спине побежали мурашки.

«Вот оно! — подумал я. — Началось!»

Пение оборвалось.

Мне ничего оставалось, как вздохнуть, да завалиться спать, завернувшись в сырые гостиничные простыни с неряшливым, почти тюремным штампом, чтоб россияне не сперли.

Снились мне в эту ночь три барышни. Одна — высокая блондинка. Другая — компактная брюнетка. А третья — златовласая, обнаженная, такая очаровательная, что я даже заплакал от восторга.

Надо заметить, все три женщины не только целовали меня, но и ласкали весьма недвусмысленно.

На следующий вечер опять раздалась зазывная музыка, струны арфы молили о страсти, призывали любовь.

Я, солидный человек, не лишенный элементарного любопытства, всем телом приник к стене, вбирая в себя чарующие звуки.

От желания даже слегка заскулил, вполголоса.

Потом послышалось пение, вновь трио.

Я стал карябать стену ногтем.

Обои отстали.

Что такое? Обоями была заклеена дверь.

Не думая о последствиях, я оторвал бумажное полотно, опустился на колени и приник глазом к замочной скважине.

Точно!

Восхитительные женщины, точно из моего видения.

Златовласая играла на арфе, а блондинка с брюнеткой что-то варили в огромном чане.

Вглядываясь, я надавил лбом на дверь, та поддалась, и мне пришлось, следуя законам физики, кубарем вкатился к соседкам.

— Боже мой! Где это я?! — вопросил я, видя, что златовласая и не думает прикрывать свою наготу, да и блондинка с брюнеткой почти раздеты. — Сейчас, дамы, я срочно покину ваше помещение.

— Зачем же? — усмехнулась златовласка, оставила арфу, подошла ко мне, крепко обняла, поцеловала в щеку.

Сознание мое помутилось.

— Будь нашим гостем, прекрасный отрок! — вскричала блондинка.

— Да какой же я отрок? — возразил я, Юрий Козлов. — Мне тридцать пять лет. Я вулканолог. Где-то философ. Плейбой.

— Для нас ты отрок, — потупилась брюнетка.

Она не переставала помешивать странное варево, кое остро разило тиной.

— Здесь одинокий путник всегда найдет свой приют, — оскалилась златовласка.

— А что вы варите? — не удержался я от вопроса, уже освоившись и слегка приобнял златовласую.

— Отвар из мексиканских кактусов, — ответила блондинка и протянула мне серебряную ложку зеленоватой жидкости. — Отведай!

— Ну и мерзость! Амбре — жуткая жуть!

— А ты закрой глаза, заткни нос, да и выпей, — посоветовала мне златовласка. — Уверяю тебя, это небесный восторг!

Я выпил что-то тягучее, гадкое.

Вдруг ослепительная вспышка мне обожгла мозг.

Мир перевернулся.

Я стоял абсолютно голый, мало того, на теле моем росла шерсть, на голове что-то бугрилось над ушами, а сзади пёр какой-то мохнатый отросток в зоне копчика.

— Какой миляга! — завизжали девушки и озорно захлопали в ладошки.

— Так вы ведьмы, что ли? — спросил я, теперь уже, видимо, тоже чёрт.

— Отпейте еще, лапушка, — посоветовала златовласая.

Странно, теперь варево в таганке пахло упоительно и я, наклонившись, попил прямо из котла.

Веселье и счастье опять вошли в мое сердце.

«А пусть я и чёрт теперь!» — возликовал с отчаяния.

Златовласка ударила по струнам арфы, раздалось что-то джазовое, типа «Святые маршируют».

Я подпрыгнул молодым козлом, заголосил:

— Вы чертовки, а я чёрт.

Мне и вам — большой почёт.

Ой-ля! Гоп-ля!

Хлопая в ладоши над головой, я стал скакать вокруг чана, то и дело приникая к нему, отпивая благоуханную жидкость.

Потом я стал на колени и загорланил:

— Садись! Прокачу! Такси подаю!

Ведьмы не заставили себя упрашивать.

Со смехом и похотливыми шуточками они уселись на моей широкой мохнатой спине.

Я для разгона проделал круг по тесной гостиничной комнате и, с треском разбив оконное стекло, вымахнул прочь.

Я парил в ласковом апрельском небе.

Вот милая Останкинская башня.

Мелькнули родные рубины кремлевских звезд.

Пронеслось внизу готическая высотка Университета на Воробьевых горах.

Пахло можжевельником и мятой.

Вернулись мы часа через два, перед рассветом.

На шум пришла дежурная по этажу, слоноподобная женщина с усиками, с огромным значком на груди «Хочешь похудеть? Спроси меня как!»

— Что за шум? — пророкотал она. — Почему оголенные? Нудисты? Содомиты? — ткнула пальцем в мою мохнатую грудь. — Почему разбито стекло?

— Сколько вопросов! — щелкнула клыками златовласка. — Будь же ты жабой. Нет!.. Ночной бабочкой!

Она плеснула из чана на дежурную горсть варева, и та сразу стала большой, пушистой, вся в черном бархатном узоре, бабочкой.

Блондинка и брюнетка одобрительно взвизгнули, а бабочка, грациозно размахивая крыльями, вылетела в разбитое окно.

Нежно занимался рассвет.

— Нам пора к себе, — сказали мне крали. — Не волнуйся, дорогой, мы теперь тебя будем навещать.

Я лег в свою кровать, смежил глаза.

Проснулся и бегом в ванную, к зеркалу.

Все нормально!

Хвост отвалился, рога исчезли, правда, на спине и на груди волос стал гуще, как у кавказца.

Самое то!

Всё это ведьмовское наваждение осталось позади.

Я принял холодный душ и споро стал собираться.

Судьба звала меня в живописный Валдай.

Глава 19. КВАРТЕТ СИ МАЖОР

В Валдай я приехал свежим весенним утром.

Сей медвежий угол был совершенно вне времени.

По городской площади, лениво переваливаясь на вывернутых ногах, вышагивали гуси, оставляя изумрудные кляксы помета. Возле страховой компании «Три кита», у деревянного резного крыльца, с истерическим ожесточением копались грязные куры. Из храма с высокой колокольней выезжали, отливающие алым лаком, пожарные машины. А на звоннице, превращенной в каланчу, стоял белобрысый мужичек с морским биноклем, тщась рассмотреть зачатки губительных пожаров.

В гостинице «Зеленый луч» не оказалось мест, а то, что из жалости показала коридорная под лестницей, являло собой дикое зрелище. Убогая панцирная кровать с солдатским одеялом, обгрызенная мышами тумбочка с оторванной дверкой и, главное, в потолке зияющая дыра, с жеребячью голову. Через эту дыру мы с коридорной увидели плешивого жильца, озабоченно выдирающего лишнюю растительность из раздутых ноздрей.

— А не сдают ли поблизости комнату? — внезапно охрипнув, спросил я коридорную, горбатенькую старушонку с фальшивым бриллиантом на лацкане мужского пиджака.

— Как же, сдают, — даже обиделась работница гостиничного сервиса. — Бабка Наталья. Как отсюда вырулите, прямо вниз, к озеру, их сразу дом заметен. Деревянный, в два этажа. С мансардой.

Старушка заговорщически поманила меня артритным пальцем.

Я наклонился.

— Их, Натальи, батюшка, — скороговорочкой зашептала бабуся мне на ухо, — при царском режиме бухгалтером земства был. Сам генерал-губернатор с ним за ручку здоровался.

— Что вы говорите? — оторопел я. — И она сдает комнаты?!

— Время тяжелое! — пожилая гражданка ошеломленно захлопала голубенькими глазками. — Но идти вам туда не советую.

— Чего же?

— Поганое место! Сатанинское… Как сыну говорю!

Я поблагодарил суеверную коридорную и, вздохнув, вышел на улицу.

Во время пребывания в гостинице малиновый шар солнца поднялся и заливал Валдай ослепительным светом.

«Не получить бы солнечный удар!» — мелькнуло в моем сознании.

Живой радугой вспыхнуло хвостовое оперение петуха, неистово выскочившего из-под моих ног.

А там, внизу, всё заиграло, заискрилось желточными бликами валдайское озеро. Из-за острых зубчиков соснового леса вторым светилом горел купол Иверского монастыря.

— Красотища-то какая! — прошептал я, поскальзываясь на коварном гусином помете.

Дом бабки Натальи я нашел без труда.

Огромный, обшитый серым тесом, он с сумрачной надменностью стоял средь своих низкорослых соседей.

Я замер.

Из окон этого домищи лилась божественная скрипичная музыка. Кажется, Шостаковича, квартет ля минор.

Я постучал и вошел в открытую дверь.

Бабушка Наталья в сумеречной темноте коридора возилась с какими-то жестяными предметами.

Я учтиво прокашлялся.

Старушка выронила домашнюю оснастку, дико задребезжало обрушенное ведро, и во все глаза, из-под нависших бровей, посмотрела на меня.

— Что вам, сударь, угодно?

— Хотел бы на пару дней снять комнату.

— Мы не сдаем.

— Как же?! Мне сказали в «Зеленом луче».

— Ах, какие вы, право… Ну, однако, пойдемте.

Бабка споро вскарабкивалась на второй этаж по крутой лестнице, со скрипящими, скособоченными ступенями.

В распахнутой двери веранды, среди развешенных по углам рыжих вязанок лука, я увидел девушку с дивными золотистыми волосами распущенными до пояса.

Девушка с гениальной яростью играла на скрипке.

Мощь ее исполнения может сравниться с тайваньским смерчом или японским тайфуном.

Скрипачка заметила нас и опустила инструмент.

Да, я забыл сказать!

Красавица была в алой мини-юбке, а ее шоколадно-загорелые, длинные ноги отличались завидной стройностью и длинной.

— Шостакович? Квартет ля минор? — спросил я музыкантшу.

— Хачатурян, си мажор, — смущенно потупилась скрипачка.

— Юра, — протянул я ей свою широкую, натруженную в геологических партиях, ладонь. — Вулканолог. Где-то плейбой.

— Настя, — девушка подала изящную, маленькую ручку. — Скрипачка.

Пожатие ее было порывистым и неожиданно крепким.

— Ну, ладно, хватит, — бабка Наталья тяжелым, волчьим взглядом уперлась в меня. — Хорош фрукт, да не про тебя, сударь. Нечего пялить глазищи. Вот ваши апартаменты…

Старуха сильно толкнула толстенную дверь, обшитую потрескавшимся от старости дерматином.

Комната оказалась маленькой и мрачной.

Убогая кровать, застеленная верблюжьим одеялом. Круглый стол без скатерти. Букет сухих, колючих цветов в надколотой глиняной вазе. На стене фотка из «Огонька», изображающая бал сатанистов в Нью-Йорке.

Я обернулся к Насте:

— Приходите пить чай. У меня московские баранки есть. Поджаристые! С маком!

— Еще чего, — старуха стальным плечом втолкнула меня в комнату. — Будете приставать к Анастасии — выселю в пять минут.

— Но позвольте?!

— Молчать!

Ночью я долго не мог заснуть.

В окне сияла, переливалась голубым призрачным огнем мохнатая звезда.

Увы, я не знал ее название.

В школе из рук вон скверно преподавали астрономию.

Кровать оказалась жесткой, холодной, в каких-то ямках и выпуклостях, одеяло остро разило мышами.

Из щелей стены тянуло болотной прелью.

Вдруг в мою дверь кто-то поскреб.

Я замер.

Крысы?!

Древесные жучки?!

Звук повторился с особой отчетливостью.

Я вскочил и резко распахнул дверь.

На пороге в холщовой ночной рубашке стояла Настенька, босая, в руках она держала скрипичный футляр.

— Вы звали есть московские баранки? — тихо спросила девушка.

— Но бабка Наталья?!

— Она спит. Слышите ее богатырский храп?

И точно, сквозь открытую дверь я услышал, как дом буквально сотрясается от утробного, на диво мощного, сокрушительного храпа.

— Входите, — пропустил я красавицу, а сам задрожал, как в тропической лихорадке.

Что московские баранки?

Чепуха, жупел и тлен…

Мы сразу забыли о них.

Я схватил Настеньку на руки и понес к постели.

И кровать уже не показалась жесткой, и одеяло вдруг запахло лавандой и тропическим мускусом.

Звезда в окне, распушив голубые лучи, приветственно закачалась вверх и вниз.

Вся комната разом наполнилась серебристым лунным сиянием.

Стояла изумительная ночная тишина.

Лишь тихонько постанывали пружины матраса.

…Потом мы лежали, крепко обнявшись. Я гладил рыжеватые волосы Насти, и думал о счастливых превратностях жизни.

— Сыграй что-нибудь, — неожиданно для себя спросил я.

— А бабка Наталья?

— Она так храпит!

Девушка покорно взяла футляр, достала женственное тело скрипки, смычок.

И комнату нежно пронзили струнные звуки.

— Шуберт? Ля минор? — спросил я.

— Игорь Крутой, — прошептала девушка. — Си мажор.

Слезы восторга и благодарности градом покатились по моим небритым щекам.

И тут раздался оглушительный стук.

На пороге пучеглазым исполином выросла бабка Наталья.

— А вот и я! — подергивая пористым носом, произнесла старушка.

На могучей женщине был накинут овечий зипун, ноги ее, сильные, как у слонихи, щеголяли валенками с розовыми калошами.

— Попрошу вас угоститься бараночками. С маком. Из самой Москвы, — предложил я жутковатого вида пенсионерке.

— Ну, не обессудь, сударь, — прохрипела ночная гостья.

— Бабуся, не тронь его, — кинулась к ногам родственницы простоволосая Настя.

— Прочь! — старуха оторвала от себя внучку и забормотала: — Меркурий во втором доме. Юпитер в седьмом. Марс в пятом.

И тотчас из стен стали выползать вурдалаки.

Два худощавых, с потрепанными физиономиями близнеца, с окровавленными ртами, слепо приближались ко мне.

Один кривой дедушка в генеральском мундире с аксельбантами, с гладко отполированным черепом вместо головы, скалясь беззубой пастью, поманил меня пальцем.

— Взять его! — приказала внезапно помолодевшая бабка Наталья. — Он — ваш!

— Угодник Николай, спаси и помилуй! — Настя закрыла меня своим худеньким телом.

Но молитва не действовала!

Вурдалаки близнецы уже щупали мою шею своими погаными лапами.

Генерал обдал зловонным дыханием, столь свойственным людям, носящим вместо головы череп.

— Играй, Настя! — вдруг вырвалось из моего рта.

И девушка взяла скрипку, ударила смычком по струнам.

Раздались первые аккорды, да-да, я не ошибаюсь, кафедральной фуги Баха. Си мажор!

Это уж точно!..

Сразу же начались поразительные метаморфозы.

У старичка генерала отвалился череп и грянул об пол.

Кровососы близнецы слиплись в одного, а потом растеклись по полу гнусной вонючей лужей.

— Ну, Настька, этого тебе не прощу! — вскрикнула старуха, вскочила на метлу и, сквозь алмазные брызги стекол, вылетела в окно.

Через мгновение странная тишина опустилась на дом.

На другой день, выполнив кое-какие дела, я покинул заколдованный город.

Я больше не хотел встречаться со зловещей старушкой.

К тому же, в институте Природных Вулканов, где я служил, грянуло сокращение.

Близкий приятель сообщил мне об этом, умоляя поскорей оказаться в Казани.

Прощай, Настя! Я тебя никогда не забуду. Ты спасла меня. Ты подарила мне чистую девичью страсть.

Здравствуй, Казань!

Глава 20. ВЕСЕННИЕ ПЕРЕВЕРТЫШИ

Провал в памяти. Работал в каком-то институте. В каком? Забыл! Что-то связанное с природными катаклизмами. Но где? Где?!

Выходя из подъезда своего дома, столкнулся с охранником.

— Юрий Михайлович, — уважительно улыбнулся охранник, — доброе утречко!

— Доброе, — пророкотал я, а у самого заныло под ложечкой: «Вот у этого живчика спросить бы название вуза!»

Представив, как по-жеребячьи вытянется физиономия охранника, промолчал.

На улице же грянула весна.

Из водосточных труб с грохотом выкатывались ледяные катыши. Капель повсюду. А воздух-то, воздух! Так и втянул бы весь!

У подъезда протрусила псинка. Махонькая, с замызганной шерстью на брюшке, с озорными карими глазенками. Приветливо тявкнула на взъерошенного воробья. Какая счастливая беззаботность! Ни беспрестанных разборок с женщинами, ни занудных командировок... Бежишь себе да бежишь. И — тявкаешь.

Как упоительно по-весеннему пахнет от псинки! Дама… Мамзель… Лапушка…

Я жадно втянул ноздрями этот запах, крутнулся на месте и обернулся здоровенным, щекастым бульдогом с примесью дворняги.

Мои губы сложились в волевое, мощное выражение. Складчатые мышцы загривка мужественно заиграли.

Бережно сделал парочку шажков, немного путаясь в непривычной перестановке лап.

Какая дрожжевая легкость во всем теле!

Я, то есть бульдог, всхрапнул и ринулся по улице, земля летела под моими лапами.

В минуту я догнал крошечную псинку.

Да, она отчетливо пахла чем-то французским!

Собачонка мило огрызнулась и кокетливо завиляла задком.

Не раздумывая, наскочил на нее.

Мышцы моего живота работали безупречно. Сердце стучало жарко, четко.

Завершив прыткий амурный танец, благодарно ткнулся полюбовнице в морду, гордо затрусил прочь.

Теперь в два счета найду свой институт. По запаху!

А вот и прекрасное старинное здание, с лепными жопастыми ангелочками над входом. Толкнул носом тяжелую парадную дверь, она мягко, услужливо поддалась.

Швейцар Федор читал свежую газету «Коммерсант дейли». Своей брыластой физиономией походил на меня.

— Здравия желаю! — с почтительным грохотом вскочил Федор со стула. Мой бульдожий вид нисколько его не обескуражил.

Секретарша Алиса кормила на подоконнике хиповато всклоченных голубей. Сразу уловил отвратительный запах грязных перьев, накожного пуха и недовольно зарычал.

— Прекрррратить антисанитаррррию! — рявкнул на Алису и пихнул мордой стальную дверь.

Уютный и просторный кабинет. Мраморный бюст Сократа с голубыми прожилками. Японский широколопастный вентилятор. Аквариум с родными пираньями. Привычная, милая обстановка.

В дверь постучали.

На пороге сексапильная Алиса.

— Юрий Михайлович, — сказала она, — разве можно в таком виде в институт приходить? У нас клиентура солидная. Давеча даже генпрокурор Татарстана приезжал.

— Молчать! — гавкнул я, — Сотру в порошок!..

Зарычал и оскалил желтые клыки.

— Хотите своим видом поразить! — хмыкнула Алиса, крутнулась на шпильке и стала пышношкурой рыжей лисицей. — А мы тут сами с усами!

Ах, вот с кем ему здесь приходится работать! С оборотнями!

Алиса потерлась об меня рыжей шкуркой.

— И вообще, — сказала она нежно, — вы же, Юрий Михайлович, добрый человек. У вас же душа свободная, песья! Чего засиделись в нашем тухлом институте? Да наслаждайтесь вы жизнью! Плюньте на всех и вся!

— Какой институт-то?

— Вулканологии.

Опрометью рванул из кабинета. Стальная дверь лязгнула сзади, чуть не откусив крохотный отросток бульдожьего хвоста.

Неужели Алиска права?! Вот девка! Лисы они не дуры!

Колесом скатился по ковровым ступенькам, кивнув преданно вскочившему Федору, очутился на улице.

И тут опять увидел миниатюрную собачонку, свою недавнюю полюбовницу.

Весенний наплыв ветра вдул в мои ноздри родное амбре.

«Алисонька, лапочка — подумал я, вулканолог Юрий Козлов, — как ты права! И что я, действительно, нашел в этом институте? Хочу просто жить, вбирать хмельной воздух и гнать, гнать по жилам жаркую кровь!»

Я наддал и вот уже предо мной показался игриво виляющий задок подруги.

— А вулканами пусть лисы заправляют! — с облегчением подумал я, ткнувшись пятаком носа в обворожительный пах внезапной подруги.

Глава 21. ГЛОТОК АДРЕНАЛИНА

В бульдожьем обличие я быстро пресытился женским полом.

Наблядовал вдоволь, до судорог, до импотенции.

Глазами хочу, даже яростно, а другими местами, ну, никак!

Тем более, я опять вернулся в субстанцию человека.

Разве собачью потенцию сравнишь с человечьей?!

Что я только не делал, дабы вернуть себе форму …

Ходил к тайским массажистам. Смотрел развратные фильмы. Вызывал девочек в коже и с плетками. Не помогает!

Совсем приуныл.

И дела в институте вулканологии, куда я все же вернулся, пошли через пень колода. Раньше в деньгах купался. А теперь — не очень…

Однажды рассекая на мерсе Чертановскую улицу, мрачную, депрессивную, с удивлением увидел неон вывески: «Агентство старик Хоттабыч. Мужчины по вызову».

Нет, нет!.. Ориентации я оставался абсолютно нормальной. Просто сверкнула идея. Устроиться в эту контору. Я молод, высок, почти красив. Прикинуться ловеласом с временными денежными проблемами.

Зачем? А вдруг сладострастные, богатенькие бабенки вернут моё завядшее естество к жизни?!

Ситуации-то, скорее всего, будут экстремальные.

Глоток адреналина — и ты мужчина!

В агентстве к моему приходу отнеслись с пониманием.

Попросили пройти в отдельный кабинет, на медосмотр.

Усатая тетка заставила меня раздеться догола. Постучала по коленкам. Пощупала мужское достоинство.

И оно, достоинство, в руках этой крокодилицы, вдруг воспряло.

— Проблемы с потенцией были? — впроброс справилась тетка.

— Скорее наоборот! — соврал я.

— То есть?

— Прёт через край.

— Вы — наш кадр…

Администратор записала мой телефон, выдала 1000 баксов подъемных и пообещала:

— Завтра вам позвонят. Ешьте побольше мяса. С кровью. Пейте сырые яйца. Алкоголь и сигареты полностью исключить. Во имя службы!

Ночь перед стартом новой жизни я провел в волнении.

С какими бабешками сведет шалунья судьба?

Не сяду ли в лужу с первой?

Телефонный звонок разразился ровно в девять.

— Покровка, 15. Квартира, 7. Зовут Лиза. Купите гладиолусы. Её пристрастие. Расходы компенсируем.

Я принял душ. Тщательно побрился. Почистил с обоих сторон зубы. Выпил дюжину сырых яиц, закусил окровавленным бифштексом.

Трепетно потрогал естество.

Оно, увы, молчало…

Как будто мне было не тридцать три, а семьдесят восемь!

Букет гладиолусов выбрал самый роскошный.

В случае провала, Лизанька утешится хоть цветочками.

В подъезде означенного дома почувствовал сердцебиение.

Разволновался, как прыщавый школьник!

Это после тысяч и тысяч сексуальных партнерш…

Квартиру открыла худенькая девушка с мальчишеской стрижкой.

— Елизавета Ефимовна?

— Это я, — деваха шмыгнула носом. Протянула деньги: — Триста зеленых... Передайте Хоттабычу!

— Да, погодите… Может, еще ничего…

Барышня закрыла мне рот:

— Какие дивные гладиолусы!

И тут, ребятушки мои дорогие, со мной что-то случилось.

Завелся на всю катушку!

Любовные схватки куда ни глянь.

В зале. На кухне. В прихожей на пуфике. На белом рояле «Аврора». В библиотеке под стойкой ядовитого вольнодумца Вольтера.

Девушка от восторга кричала как маленький лебедь.

Через пару часов Лиза обессилено упала на диван:

— Всё! Больше не могу! И откуда ты такой, герой, взялся?

— Из «Хоттабыча».

— Знаю… Вообще?

— Таким мать родила.

— Хорошая у тебя мама, — закурила. Пустила струйку дыма к лепному потолку с херувимами. — А я ведь тебя встретила девушкой.

— Да, ну…

— Вот тебе крест!

Я же, вулканолог Юрий Козлов, в то время надевавший боксерские трусы, запутался ногами, упал на турецкий ковер:

— Врешь!

— Дурашка! Простыню посмотри.

Судьба благоволила ко мне.

Посылали исключительно к молодым, худощавым и сексапильным.

И, что поразительно, почти все они оказывались девушками.

При слове «импотенция» теперь я лишь самодовольно усмехался.

Мне, половому гиганту, впору попасть в книгу рекордов Гиннеса.

Или куда выше!

И ведь мой бизнес в институте вулканологии резко пошел вверх.

Видимо, мой эротический восторг экспонировался на службу и приносил реальные башли.

Изменился я внешне.

Обветренное лицо мачистого ковбоя. Поджарый. С втянутым мускулистым животом. Легкая, возбуждающая фемин, походка. Пронзительно волевой взгляд серых глаз.

Однажды это благолепие чуть не пошло под откос.

Моей очередной клиенткой оказалась слоноподобная толстуха, с тремя подбородками, волосатыми ногами и выпученными жабьими зенками.

Нет, секс все-таки получился.

Кое-как, со скрипом.

Мне приходилось жмуриться и представлять других клиенток.

Толстуха была явно раздосадована.

Я был в шоке.

Пришел в агентство, написал заявление об увольнении.

Дома вновь опрокинулась постылая рутина.

Сытная жратва, барская одежда, тараторящий зомбоящик.

Потом сказал себе — стоп!

Сел и стал рассуждать.

Я был импотент?

Так…

Потом сексуальный гигант?

Да…

А что изменилось в моих отношениях с женщиной?

Я поскреб ногтями затылок и, как ошпаренный, подскочил со стула.

Эврика!

Раньше я им платил, а потом ситуация поменялась наоборот. Бабки потекли мне!

Я настучал по клавишам мобилы Лизе, своей первой клиентке.

От радости Лизанька даже заплакала.

Оказывается, она уже целый месяц разыскивала мой телефонный номер.

В «Хоттабыче» ей дали от ворот поворот, сославшись на сугубую конфиденциальность информации.

Я ласково сказал, что приеду за двойную ставку.

Ошеломленная Елизавета заверила, мол, у нее такие деньги не водятся.

Сошлись на пятистах баксах.

И опять бурный, вулканический секс!

Опять щедрый глоток адреналина!

Любовные схватки на диване, на пуфике, за плюшевой занавесью, с упором на аквариум с золотым меченосцем, в узенькой, благоухающей парфюмерией, ванне.

— Всё! Больше не могу! — взмолилась Лиза.

— Еще! — прохрипел я и потащил Лизу в библиотеку, где так изысканно пахло фолиантами энциклопедий.

Потом Лизанька, обнаженная и прекрасная, лежала на двуспальном диване и восторженными глазами глядела в потолок.

— Милый, — взъерошила мой чуб, — возьми меня в жены.

— Я человек свободный!

— За каждый эротический контакт я буду платить тебе.

— Ты ж небогата?

— У меня очень богатый и щедрый дядя. В Питере у него сеть бензоколонок «Надежда».

И стал я жить с Лизой в зарегистрированном по всем правилам браке.

Сексуальный контакт — исключительно за наличные.

Мужская сила меня просто распирала.

Однажды задумался…

Сколько же вокруг злосчастных неудовлетворенных женщин!

Да, моя Лизка в полном ажуре. А миллионы других!

О, бедные!

— Родная, — в минуту душевной близости произнес я, — давай создадим агентство, вроде «Хоттабыча»?

— Шутишь?

— Назовем его «Григорий Распутин».

— Где мы возьмем столько Гришек? — шмыгнула Лиза.

— Единственным Гришкой буду я! — колесом выпятил грудь.

У Лизаньки скосились глазки:

— Ты будешь мне изменять?

— Ни-ни! Только профессия! А в сердце — лёд!

Лизанька смигнула слезы:

— Может быть…

Агентство «Распутин» стало приносить барыши сравнимые с вулканологическим бизнесом.

Клиенток в базу данных я вносил сам. Только молодых, стройных, с мальчишеской стрижкой, желательно — девственниц.

— Я тоже так хочу! — сказала однажды Лиза.

— Что, дорогая?

— Радовать мужиков…

— Гулять налево?!

— Никакого чувства. Чистый бизнес. В сердце — лёд.

Начали работать с Лизой на пару.

Окучили половину Москвы и почти весь Петербург.

С годами сексуальные утехи поднадоели.

Особенно супружеский долг.

Глупо все это… И нудно…

— Давай, разбежимся? — предложил я однажды.

— Как скажешь, — смущенно потупилась Лиза.

Через пару лет я, вулканолог Юрий Козлов, элегантный мускулистый господин, приехал на экскурсию в Соловецкий монастырь.

Малиново гудели колокола.

Монашки спешили на службу.

Вдруг одна красавица обожгла взглядом из-под черного плата.

Лиза!

Хотел ринуться к ней. Но вспомнив прошлое, стопорнул.

В храме купил самые толстые свечки.

Заказал элитную панихиду по умершим родственникам.

Долго бился головой о каменный щербатый пол.

И… срочно уехал в Москву.

В купе оказалась попутчицей свеженькая, как антоновское яблочко, студентка МГУ. Представилась:

— Юля!

Задорно растрепанная прическа. Золотистый чуб. Грудка, натягивающая почти прозрачную блузку. Сочные губы.

— Юрий Михайлович Козлов! Путешественник, вулканолог, плейбой.

— Тот самый? О вас же ходят легенды!

— Да-с…

— Ой, вы же герой нашего времени! Я о вас диплом буду писать.

— Тема диплома?

— «Потенция уникальных мужчин 21-го века».

Странно, и без всяких денежных вливаний, мое мужское естество сладостно вздрогнуло и стало набирать легендарную силу.

— Пойдемте в ресторан. О многом хочу вас расспросить,— задорно подмигнула Юлия. — Вы любите ледяную окрошку?

— Оч-чень! С мясом молодого барашка!

Глава 22. БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

После защиты своей дипломной работы, Юлька сказала мне адью.

А я и рад.

Дел невпроворот!

Я теперь обследовал подмосковные вулканы на белой лошади Маргарите.

Работа мне нравилась.

Особенно ядреной зимой.

Разлапистый снежок косо летит с неба, вдруг брызнет бриллиантами сосулька на карнизе киоска, то озарит улыбкой куртизаночка в шубке с припорошенным инеем воротником.

Все хорошо, только вот жизнь моя семейная никак не вытанцовывалась.

От Юлии я ушел, зарекшись никогда больше не иметь дела с излишне горячими студентками. Снял комнату на Сущевском валу у 50-летней, со следами былой красоты, женщины, а та, зараза, наотрез запретила приводить особ супротивного пола.

Так бы и так, пока барышень не было, но когда нарисовалась невестушка, Оленька, появился напряг.

Сунулся я в апартаменты Ольги, а там папа водолаз-подводник стал бузить, мол, сначала женись, подлец, а потом уж лыжи востри.

Пару раз подрался с водолазом.

Даже выломал дверь.

Не помогает!

Я и готов был жениться, да Оленька, по женской привычке, оставалась в раздумье, вдруг, более ценный кадр подвернется.

Волос, известно, долог, ум — не особо.

Однажды, после обследования подмосковных вулканов, я вымыл свою белую лошадку, Маргариту, покормил ее овсом, а от себя добавил ситной, с хрустящей корочкой булочки, раздался телефонный звонок.

Оля сообщила, что папа уезжает на конференцию водолазов-подводников, в Астрахань, и она готова бы пригласить меня, ан нельзя, соседи настучат, а вот к любимому, т.е. ко мне, приспеет с удовольствием.

Бац — второй звонок.

Зинаида Ивановна, хозяйка моя, сообщает, что сегодня вечером она на поминках школьной подруги и вернется поздно, если вообще придет.

Вроде бы все карты в руки.

Я даже поцеловал на радостях, ни о чем не подозревающую лошадь Маргариту, отзвонил Оленьке и, с веселым сердцем, пригласил ее к себе на скромный ужин, с легкой синкопированной музыкой при почти венчальных свечах.

Сидим мы за столом, при витых свечах, тихо наяривает маэстро Рубинштейн, вкушаем сосиски с хреном, запиваем «Советским шампанским».

Я глажу руку Оленьки.

Оленька с надеждой смотрит на мое дивно выбритое лицо.

Вдруг — звонок в дверь.

Что такое?

На пороге Зинаида Ивановна собственной персоной.

Шуба из голубой ондатры вся полыхает инеем, глаза ответственного квартиросдатчика только что не мечут молнии.

— Я, Юрий, — с нарастающим гневом спрашивает, — говорила дамочек домой не водить?

— Говорили…

— Вы сами должны понять... — вклинилась Оленька, по генам отца-водолаза ей передалась отчаянная смелость.

— Молчи, гадина! — раздула ноздри Зинаида Ивановна.

— Ха! — рассмеялась Оленька.

Зинаида Ивановна скинула на пол заиндевелую шубу, да как щелкнет пальцами.

И тотчас на лице Оленьки вместо обаятельного носика вырос лиловый, как баклажан, румпель.

— Оставьте нелепые шутки! — белугой закричал я.

Оля закрыла лицо руками, в обморочном изнеможении опустилась на тахту.

— Это не шутки! — Зинаида Ивановна еще раз щелкнула пальцами и из 50-летней женщины, со следами былой красоты, превратилась в двадцатилетнюю ослепительную кралю в халатике-мини.

Тут, дорогие друзья, призадумаешься!

Зиночка, теперь уже милая цыпонька, распахнула халатик, обнажив свои прелести, и глубоким голосом произнесла:

— Я лучше этой носатой буратины!

«Ведьма…» — пронеслось в моей голове.

— Возьми меня, вулканолог Козлов! — попросила Зина.

«Без лошади я, как без рук! — подумал я. — Была бы здесь моя белогривая Маргарита. Я б наваждению не поддался».

И тотчас, только я это подумал, на лестничной площадке послышалось конское ржание и обнадеживающий цокот копыт.

С диким грохотом вылетела входная дверь, в ее проеме, вся в инее, предстала Маргарита, чистокровная ростовская кобыла.

Ни секунды не раздумывая, я вскочил на Риту, наехал лошадиной грудью на обнаглевшую ведьму.

— Взять шалаву! — скомандовал я.

И лошадка схватила ополоумевшую Зинаиду Ивановну за шкирку зубами.

— Верни Олин нос на место! — прорычал я.

— Слушаю и повинуюсь, — ответила бесовка.

Щелкнула пальцами, и на личике Оли опять оказался миленький носик. Лучше прежнего.

Зинаида Ивановна еще раз щелкнула пальцами, превратилась в летучую мышь, косо скользнула в форточку.

Я поцеловал в шею спасительницу Маргариту, та благодарно заржала.

— Подышим воздухом, — предложила Ольга. — Смотри, как искрится снег в лунных лучах.

Мы вышли на улицу.

Я вел Маргариту под уздцы.

Город спал.

Золотым желудем горела луна.

Снежок стеклянно хрустел под ногами.

— Слушай, Юр, а нас лошадь двоих выдержит? — спросила Оленька.

— Конечно…

Мы разом вскочили на белую кобылу и поскакали мимо витрин ночных магазинов, спящих газетных киосков, громадного здания полиграфического комбината.

— Ты меня любишь? — спросила Оленька.

— Очень.

Я подумал, что сейчас мы с Оленькой придем домой и горячо займемся любовью.

Последней близости между мной и дочкой водолаза, увы, до сих пор не было.

— Иго-го! — раскатисто заржала Маргарита, затрясла ушами припорошенными снежком.

«А после свадьбы дом в деревне прикупим, — размышлял я. — С белой, непременно, лошадью».

От восторга предстоящей близости с Оленькой, я вдруг предался воспоминаниям.

Какие я выделывал сексуальные кульбиты!

Когда ж это было?

Да лет пятнадцать назад.

Глава 23. ВЕНЕЦИАНСКИЙ ГУЛЬФИК

В тот год я впервые надел студенческий картуз, был чист душой и телом, краснел, что помидор, при вольных разговорах товарищей, и они морщились: «Шел бы ты, Юра, в монахи!»

Приехав в родовое гнездо, в деревню Шляпкино, я решил искать любовь.

Выскочил из тарантаса, вбежал в темную гостиную.

Меня встретила тетка Соня.

На левой щеке у нее родинка с завитком золотых волос.

Я потянулся к полузакрытым губам тети и двинул ее к дивану.

— Что ты? — та изумилась.

— Решил испить мёд любви! — парировал я.

— Дурачок, лежа мы ничего не увидим.

Через десять минут я припал лицом к ее плечу.

— Начался ледоход, — сказала тетя. — Застучал дождь. А наверху все окна открыты.

— Сейчас закрою, — побежал я по крутой, шаткой лестнице.

На мансарде стоял кованый сундук. На нем навзничь лежала молодая нянька. Кажется, Таня. Опрометчиво покоилась в одной бумазейной рубашке.

Я тоже прилег.

— Ну, быстрей же, злодей! — стиснула зубы Татьяна.

Через три минуты я покинул сундук, закрыл окна, внезапно услышал музыку.

Заглянул в соседнюю комнату.

Моя знакомая по начальной школе, Натали.

Она сидела в одной плиссированной юбчонке за белым роялем, играла какую-то до предела страстную фугу.

Я вошел.

Натали тотчас сняла через голову юбку.

Однако, что это?

Послышались бегущие шаги, в проеме двери выросла безумная мать Натали с чеченским пистолетом в руке.

— Мерзавец, ей не быть твоею!

Грянул выстрел.

Из этого оружия дворник Гурий пугал воробьев, заряжая лишь порохом.

Я нырнул в окно, обстрекался крапивой, изумил изумрудного петуха с алым гребнем, который, согнувшись, будто из деликатности, дико побежал с опущенным хвостом.

Утром меня вызвал отец.

Наполеон похож на пингвина, а мой отец — вылитый ворон.

Я вошел в кабинет.

Батя сгорбился в кресле за дубовым столом.

Не оборачиваясь, отец стал говорить:

— Завтра ты, блудодей, скорым поездом ты уедешь в Казань.

— Как скажите, батюшка…

— Прочь с глаз моих! Столько дев перепортил!

Купе было жарко натоплено. Пахло дорогими духами.

Дверь растворилась.

Вошла Генрих, высокая барышня с греческой прической.

— Успел?! — проворковала она. — Обожаю тебя!

Генрих выдернула из верблюжьей муфты руку, извиваясь, меня обняла.

— Все снять? — спросила наивно.

— Все, все, — мрачнея, приказал я.

Генрих быстро раздела меня.

Некоторая тормозящая путаница вышла с турецкими подтяжками и венецианским гульфиком, подарком моей няни Арины Родионовны Буниной.

Я, холодея, следил за собой.

Сколько у меня будет женщин?

Столько же, сколько верст от Санкт-Петербурга до Владивостока?

— У-у-у! — точно в половой истоме выл паровоз.

Глава 24. «КРАСНАЯ КАМЕЛИЯ»

«Жизнь коротка и печальна, — подумал я, Юрий Козлов, вулканолог и путешественник, глядя на спящую жену, Оленьку, — поэтому нужно пить вино, организовывать публичные дома, притоны. Надо наслаждаться, черт подери!»

Вскочил с дивана, кувырком на кухню.

Я увидел кота, поедающего краковскую колбасу, малолетнего сына, Гришу, черпающего черную икру из холодильника «Арзамас-666».

«Нет, так жить нельзя!» — еще резче понял я и опрометью выскочил во двор.

Было пустынно.

Лишь грузный дворник или дворничиха что-то соскребали с тротуара.

Вороны с диким криком отбирали кусок сыра у голубя.

Каждый день одно и то же…

Наискосок от углового дома — полыхающая неоном надпись на борделе «Красная Камелия».

«Вот оно!» — внутренне возликовал я.

Резко распахнул хрустальные двери, вошел в дышащее сладострастием помещение.

Навстречу мне поднялась женщина изумительной красы — сама Красная Камелия. Одетая в ажурные красные чулки, рыжие ее волосы схватывала красная же нейлоновая повязка.

— Добро пожаловать в сад наслаждений! — эротично проворковала Красная Камелия.

— Мне бы мулатку! — сразу произнес я.

Красная Камелия щелкнула языком, предо мной выросла босоногая мулатка.

— Ее зовут Зизи, — оскалилась Красная Камелия. — Оплата почасовая.

— Ол райт, — по-английски я облизнулся.

— Юрий, — нахмурилась Зизи, — надеюсь, вы натурал?

— Да! — гордо произнес я.

— Окей, — Зизи изогнула свой стан.

«Ну почему она не моя жена?! — душевно простонал я. — В ней есть все! Молодецкая стать. Материнское ухарство. Что-то еще этакое... Чего жалкими человечьими словами не выразишь!»

Да, в эту ночь я сполна познал науку страсти.

Познала ли ее Зизи?

Она усвоила эту науку раньше. Много раньше!

Домой я пришел, покачиваясь от пережитого. Губы мои, еще налитые страстью, то и дело автоматично шептали «Зизи».

— Где ты был? — резко спросила жена, носящая плебейское имя Ольга.

— Я познал Зизи, — не менее резко ответил я.

— Блудодей! — гортанно отреагировала супруга.

— Жизнь коротка и печальна, — произнес я. — И не стоит относиться к ней слишком серьезно. Надо пить вино, посещать публичные дома, похотливые, не побоюсь этого слова, притоны. Наслаждаться, чёрт побери!

Оленька вскочила с дивана и босая, в ночной рубашке с вологодскими кружевами, загнанной ланью заметалась по комнате.

— Ты прав! Ах, как ты прав! — бормотали ее иссохшие без любви уста.

Выбежала на кухню.

Зло мяукнул кот.

Благоверная наступила ему на хвост.

Я последовал за своей второй половинкой.

— Мама, ням-ням, — приветствовал нас сын Гриша, облизывая испачканные черной икрой губы.

— Где это находится? — раненой птицей крикнула Ольга.

— Наискосок от углового дома.

— Мужики там есть?

— Не заметил! Наверное…

Ольга набросила на себя соболью шубку и через мгновение очутилась на мостовой.

Я глянул в окно.

Во дворе дворничиха соскребал что-то с асфальта.

Вороны, изрыгая проклятия, грабили ополоумевшего от добытого сыра голубя.

Какая тоска!

Какая обыденность!

Наискосок сверкала, искрилась золотым неоном надпись «Красная Камелия».

Жена, испустив стон радости, во весь опор бросилась к манящему неону.

…А я засобирался в Париж.

Прочь от обыденности!

В Париж!

Глава 25. В ПАРИЖЕ

В Париже я поселился в небольшой гостинице, с видом на чудовищно аляповатую Эйфелеву башню и ржавым мусорным баком прямо у входа.

Франция всегда наводила на меня тоску, а тут еще ноябрь, дождь меланхолично стучит в стекло, русский клошар под электрошарманку распевает (специально для меня!) гимн РФ и другие бравурно-мажорные песни.

Казанские ученые поручили мне исследовать назревающие вулканы на Елисейских полях.

Однако сколько я не бегал по этим пресловутым полям, сколько не вгонял стальной щуп в жирную, с розовыми дождевыми червями землю, даже намека на вулканы радикально не было.

Зачем я приехал сюда?!

Сейчас сидел где-нибудь в «Метрополе», со смуглыми цыганами и медведями-бражниками, хлестал бы ядреную водку, закусывал жирным налимом под вологодским хреном.

Что говорить...

В полдень я лег на маленький, кривой, французский диванчик.

Вдруг крепко уснул.

Проснулся под вечер.

«Ну, вот и выспался, — укорял я себя. — Что теперь делать?»

На столе лежала газета.

В глаза бросилось объявление: «Сегодня состоится открытие русского ресторана «Три Ивана».

Я надел плащ, линялую джинсовую кепку, пересчитал в крокодиловом портмоне евро и смело вышел в промозглый, ветреный город.

Заведение парижского общепита пришлось мне по вкусу. Расписные матрешки в виде настольных ламп, лакеи в скрипящих козловых штиблетах, огромный медный самовар с сапогом для раздува, длинноногие официантки в русских сарафанах, столешницы из мореного дуба, кабаньи клыкастые головы, повешенные по стенам там и сям.

Я кликнул гарсона.

Подошла стройная девушка, с высокой грудью и грустными карими глазами:

— Что угодно?

— Мне телячьи битки. Макароны по-флотски. Молочного поросенка в молодых побегах можжевельника. Волжскую щуку, фаршированную индейкой. Костромскую индейку, фаршированную щукой.

— Все?

— Борщ у вас есть?

— Есть наваристые украинские щи.

— На свежей капустке?

— Да. С фрикадельками из колымских перепелок.

— Несите!

— Пить, что будем?

— Водку, конечно. Что же еще?!

— Брусничная, клюквенная или в чистом виде?

— Давайте каждой по штофу. Да еще перцовки. На улице ветер.

Официантка уважительно склонила голову с заплетенной крендельком русой косой, направилась к кухне.

Взглядом я так и впился в нее.

Какие бедра!

Как восхитительно раскачивается все ее молодое тело на шпильках!

Цыган с бельмом на правом глазу подошел ко мне, запиликал на скрипке что-то страстное, румынское.

Подскочила вертлявая цыганка. Бренча серебром мониста из российских рублей, взвизгнула по шаблону:

— К нам приехал! К нам приехал!..

— Рано, — отрезал я, указав на пустой стол.

Цыгане, вылупив чернослив очей, смущенно отошли.

Через минуту появилась и подавальщица с заказом.

«Какая скорость! — поперхнулся я слюной. — В Москве бы пришлось ждать минут пять. Не меньше».

Наелся быстро и стал оглядываться.

Все как обычно.

Истасканные, накокаиненные физиономии эмигрантов, людей без роду, без племени, перекати-поле.

Набрякшие морды бандитов с матерными наколками на лбу.

Еврейские пейсы и тоскливые глаза.

То ли дело — Москва!

С безумной удалью и размахом!

Здесь же лишь только обезьянничали русской широте.

Горланили, окая театрально по-волжски, щипали за ягодицы блудливых цыганок, боролись с гималайским медведем, пили, захлебываясь, из горла сивушную водку.

Жалкая карикатура на Россию!

Подошла официантка с клюквенным морсом.

— Присаживайтесь, — пригласил я ее.

— Хозяин у нас палестинец, — испуганно взлетели бархатные ресницы. — Может отреагировать неадекватно.

— Садитесь, — заиграл я желваками. — Скажите, что я — ваш двоюродный дядя.

— Да вы мне ровесник! Какой еще дядя?! — барышня, поправив сарафан, элегантно села, скрестив сильные ноги.

— Я — Юрий Козлов, — икнул я клюквенной водкой. — Вулканолог и путешественник.

— Мое путешествие закончилось здесь, — произнесла девушка. — Меня зовут Маша. Мария Долгорукая.

— Потомок того самого князя?

— Что вы! Однофамилец... Каждую ночь мне снится Спасская башня. Путин. Я вся извелась.

— Выпьете со мной?

Из-за сатиновых штор с красными петухами выглянул, обрамленный бакенбардами, палестинец. Глаза его гневно сузились.

Я достал из внутреннего кармана красную корочку почетного вулканолога, издалека они напоминает удостоверение работника ФСБ.

Бакенбарды исчезли.

— За столицу! — поднял я, сверкнувшую гранями, хрустальную рюмку.

— За нашу родную Москву! — приподняла уголки глаз Маша.

Девица выпила резко, по-русски, щеки ее сразу заалели.

Я уважительно посмотрел на красавицу-выпивоху.

— Вы женаты? — Маша лукаво спросила.

— Знаете, — поправил я бабочку, — я был женат семь раз. Прорва детей. Может, уже и внуков. Но я никогда не был счастлив.

— Бедненький, — Маша нежно погладила мою жилистую руку.

— А вы? Как вы здесь оказались?

— Давайте, еще по одной?

Ледяная водка обожгла желудок.

— Обычная история, — усмехнулась девушка. — В конце прошлого века я стала мисс красоты города Воронеж. Затем модельное агентство «Красный Восток». В меня влюбился французик, менеджер топ-модельного бизнеса. Как дура поехала в Париж. Увы, карьера моя оказалась фикцией. А французик — очень расчетливым и жадным сукиным сыном. Через пару недель он меня бросил. Что делать? Возвращаться в Россию? То-то злорадствовали бы мои подружки. Идти на панель?.. Мне еще повезло устроиться официанткой.

Держа медведя за медное кольцо в носу, к нам подошел цыган. Гремя монисто, подскочила цыганка. Взвизгнула дурно настроенная скрипка.

Я, молча, указал детям табора на уже пустой стол, и они смущенно ретировались.

— Куда теперь? — спросил я Машу.

После душевного разговора показалось странным расстаться просто так.

— Поехали к вам, — серьезно сказала девушка и быстро поцеловала меня в губы.

Утром мы сидели у камина, лакомясь апельсином, выжимая оранжевые корочки в косматое пламя.

Брызги вспыхивали бенгальским огнем.

— Мне еще никогда не было так хорошо, — Маша по-кошачьи потянулась.

Ее слова были справедливы.

Как любовник, я отличался дьявольской изощренностью и неутомимостью бабуина.

— Поехали в Россию, — внезапно предложил я. — Люди мы уже не молодые. Купим где-нибудь дом в Костроме. Зимой будем растапливать печку березовыми дровами. Представь, на подоконнике мурчит жирный кот. Рыжие вязанки лука на стене. Во дворе банька с дубовым веничком. Ведь, хорошо?!

— Хорошо... Ан мой жребий брошен. Я останусь в ненавистном Париже. И пусть моя жизнь летит в тартарары.

Я склонил седоватую голову, уважая отчаянное решение русской парижанки.

— Тогда вот что, — я просунул руку под матрас и достал тяжелый чулок. Высыпал содержимое. Золотые десятки царской чеканки на мгновение ослепили нас.

— Я не продаюсь, — сурово потупилась Маша.

— Ах, не в том дело, — струхнул я. — Просто в Париже может случиться всякое. Можно заболеть скарлатиной... Обкуриться гашишем… Попасть под японский мотоцикл… Наконец, твой палестинец с бакенбардами выгонит на улицу. Что тогда?

Маша смуглой ладошкой стряхнула золотые в подол:

— Здесь целое состояние!

— Мой прадедушка был контр-адмиралом императорского Каспийского флота.

Крупные градины секуще ударили в мутное окно.

Вдалеке маячила пресловутая Эйфелева башня. Возле ее шпиля тоскливо кружили тощие парижские вороны.

— Ну, что, — радостно выдохнула Маша. — В «Три Ивана»?

— Я страшно проголодался. Вы готовите амурского налима фаршированного краснодарским вальдшнепом?

— Наше фирменное блюдо.

— Чего мы ждем?

В этот раз цыганам перепало с лихвой.

Царские золотые из чулка улетали со свистом.

Я чуть не оглох от бренчанья мониста и взвизга румынской скрипки.

— К нам приехал, к нам приехал, — разевала золотой рот цыганка Люба, — Юрий Михалыч дарагой!

— Пей до дна! Пей до дна!.. — взвыл табор.

Потом я боролся на спор с гималайским медведем. Три раза я положил его на лопатки. Один раз, не без напряга, он меня.

Затем разговаривал с хозяином палестинцем за жизнь. Носитель густых бакенбард оказался отменным парнем, закончившим МГИМО, только страшным занудой.

Все жаловался на коварных израильтян.

Я интернационально молчал, стиснув зубы от водочного восторга и близости с чудной Маши.

Вечером мой самолет улетал в Москву.

Цыгане, палестинец, Маша и медведь Гришка вызвались провожать меня на аэровокзал. Я их решительно отговорил.

Во-первых, на улице темно, как всегда сечет град.

Во-вторых, в это позднее время весь агрессивно ведут себя клошары, по русскому — бомжи.

А, в-третьих, вся эта ресторанная камарилья мне надоела.

Кроме, Маши, конечно. Особенно достал медведь Гришка, который все норовил еще разок побороться со мной, упрямо вызывая на матч-реванш.

Мы с Марией вышли на улицу.

Град с ожесточением лупил в жестяной мусорный бак. Облезлый кот держал в зубах облезлую парижскую крысу.

— Поцелуй от меня Красную площадь, — со слезой в голосе попросила Маша.

Я молча кивнул.

Глава 26. МУЗА

Поселился я на Арбате, желая выскочить из опротивевшего амплуа плейбоя и обрести статус скульптора и домоседа.

Практиковался я у маленького, лысого, с яйцевидной головой старика.

Он слыл выдающимся ваятелем, хотя, признаюсь, своими человеческими повадками вызывал во мне рвотное отвращение.

Ходил старикан в грязных, заляпанных масляной краской тропических шортах. Почему-то в гетрах с символикой «Спартака». Ястребиный нос артиста был постоянно в пудре кокса.

— Юрий, — пафосно взвизгивал старик, щедро заправляя мохнатые ноздри очередной партией кокаина, — поймите же, наконец! Вы — талант! Талантище! Зачем вы слепили сие уродство?!

Старик брезгливо указывал артритным пальцем с грязным ногтем на мою очередную копию Венеры Милосской.

— Пытаюсь поймать стиль древних мастеров, — мрачнел я.

Старикан гневными кулаками обрушивался на еще не успевшую высохнуть глиняную композицию. В какой-то час превращал ее в первородное, бесформенное вещество.

Так длилось полгода.

Жил я странно.

Дешевый номер гостиницы «Пекин» с видом на один из бессмертных шедевров Зураба Церетели, кислое, мочегонное пиво, круг переперченной краковской колбасы, жареные уругвайские креветки, почти подлое нищенство.

А ведь я был тогда далеко не беден.

Мой труд о вулканах Цейлона стал бестселлером и продавался, запечатанным в целлофан, в каждом подземном переходе Первопрестольной.

Правильно говорят, не было у бабы хлопот, завела она порося.

Перефразируя, не было у меня забот, взалкал я стать монументалистом.

Однажды вечером в дверь моего номера в гостинице кто-то решительно постучал.

Я никого не ждал.

Вот так фокус!

Я буквально оцепенел на диване, мучительно припоминая, заряжен ли мой кольт тридцать восьмого калибра, укромно спрятанный под полосатым, видавшим виды матрацем.

Стук повторился.

На цыпочках, почти по-балетному, я подошел к двери и резко, единым мускульным движением, распахнул ее.

На пороге стояла миловидная барышня. Довольно высокая (165 – 185 см), глаза цвета дубового желудя и медно-рыжие волосы. Руки, заметьте, в муфте из шкурки серебристого енота.

— Зачем пожаловали? — взметнул я брови. — За номер я сполна заплачу завтра. А ночной порноканал я не смотрю. Может быть, я старомоден. Допускаю. Или — жаден. Как вам угодно! Можете отключить проклятый канал.

— Я пришла по объявлению, — гортанно произнесла барышня и, чуть толкнув меня плечом, вошла в номер. — Что же вы меня держите на пороге?

— Какое еще объявление? — с ужасом возопил я. — Я не давал никаких объявлений!

Из кармана фиолетового плаща с искрой красавица достала газету «Из рук в руки».

Указала на место, обведенное губной помадой:

«Молодому, многообещающему скульптору требуется молодая, без комплексов, натурщица».

— Ваше?

— Но я леплю исключительно в студии. Здесь, в гостинице, у меня и глины-то нет.

Девушка присела на кровать, грациозным движением скинув муфту.

— Муза Изумрудова, — коротко представилась.

— Юрий Козлов, — щелкнул я каблуками велюровых шлепанец.

— Да садитесь же… — тоном хозяйки произнесла Муза. — Какой пугливый! Не укушу же я вас.

Я осторожно опустился на край ложа.

Муза закинула ногу на ногу.

Коленки ее, круглые, обтянутые прозрачным шелком чулок, были мне симпатичны. Я в них так и впился.

— Садитесь ближе, — усмехнулась девушка.

Сел вплотную.

От девы пахло медовой хурмой и персидским персиком. Золотистый ее глаз лукаво скосился на меня.

— Обнять не хотите?

Да, эта дамочка, определенно, не робкого десятка.

— Знаете, — методично качая головой, начал говорить я, — у меня есть принципы. Вас вижу в первый раз. И обнимать? С какой стати?

— Ну, иди же ко мне, дурачок, — Муза обняла меня и крепко поцеловала в губы.

Святые угодники, вот так номер!

Губы девушки отдавали земляникой и почему-то сидром.

Что мне оставалась делать?

Сладко зажмурившись, кинулся в погибельную пучину любви.

Летом я совершенно забросил практику ваятеля.

Маэстро старец обозвал меня отпетым шалопаем, а потом горько заплакал.

Я понимал его.

Наверняка Вселенная потеряла гениального скульптора…

Возможно, второго Зураба Церетели.

Увы, я ничего не мог с собой поделать.

Я влюбился, как школьник, как одесский босяк.

Какая ж тут, к демону, глиняная Венера Милосская? Тьфу, на нее!

Я жаждал живую Венеру, и она была рядом.

В июле мы с Музой перебрались на дачу в Томилино, в Подмосковье.

Сняли домик с мансардой, в наличниках с резными петухами, прямо у бурной речки Пехорка.

Наш роман с Музой достиг апогея.

Мы любили друг друга, как Ромео и Джульетта, как голубь и голубка, как стрекоза и муравей. Кажется, я что-то путаю.

Ах, что говорить…

Я удачно ловил в Пехорке карасей.

Муза собирала в перелесках духовитые сморчки.

Мы чувствовали себя поселянами.

— Может, Юрик, ты всё-таки хочешь вылепить меня? — спрашивала Муза испачканным земляникой ртом.

— Ты не в моем вкусе, — отшучивался я, разламывая вдоль хребта, истекающего жиром, вяленого карася.

— Али не хороша?! — Муза единым порывом срывала с себя крестьянский сарафан.

Плечи, груди, ягодицы (оные покрывались цыпками от холода) отличались безукоризненными пропорциями.

— Тебя надо высекать из каталонского мрамора, — пересохшими губами произносил я. — Высечь немедля!

— Ну, иди же ко мне, горе-ваятель!

И я шел…

Мы занимались любовью в гостиной, в сенях, в мансарде, на камышовой крыше, на сеновале, в гамаке, в походной палатке у реки, на откосе ячменного поля, на мглистой опушке, даже в разлапистых ветвях мшистого дуба-великана.

И нам все было мало.

Мы резвились, как молодые шимпанзе.

Видели бы меня товарищи по казанскому институту вулканологии.

Наступила осень. Посыпали холодные косые дожди. Караси стали клевать только на отборных червей. Да и то как-то вяло. Сморчки сошли, хотя в оврагах остро пахло грибной сыростью.

Муза подолгу теперь просиживала у окна, следя за причудливыми зигзагами угольно-черных галок.

— Хочешь, я слеплю тебя из белой речной глины? — пытаясь остановить охлаждение, спрашивал я.

Муза опустила глаза и молчала.

Как-то в январе я пришел домой, держа на плечах тушку молодого кабанчика.

Славная охота!

Сколько я дичи перебил за эту зиму, уму непостижимо.

Пара-тройка окрестных деревень безбедно кормилась моим античным искусством.

Даже домашние бараны и овцы шарахались от меня, испытывая шестым чувством, а, может быть, видя во мне третьим глазом, дикого и безжалостного добытчика.

Больше всего дичи я таскал своему бывшему патрону, лысому кокаинисту, когда-то обучавшему меня на Арбате азам скульптурной композиции. Он дачу снимал недалече.

— Уж и балуете вы меня, Юрий! — ерничал старик, заправляя мохнатые ноздри коксом. — Хорошо, я поселился рядом с вами. О продовольствии можно не думать.

Вся скромная хибарка мэтра была завешена шкурами медведей, лосей, волков, мышей-полевок и даже бобров, добытых мной собственноручно.

И вот я, пока еще не видя никаких дурных знаков, с тушкой кабанчика на плечах, вошел в наш дом.

Музы не было.

Часы прокуковали полночь.

За окном лишь пурга, желтый череп луны скалится сквозь чернильные облака, да раздается истошный вой недобитого мной волка-оборотня.

Не сбрасывая кабана с плеч, я выскочил во двор.

Муза пошла в уборную?!

Нет!

Клозет наглухо заперт на деревянную вертушку.

Я глянул вдаль.

Сумрачно горели лишь окна старика-кокаиниста.

И что вы думаете?

Она, моя Муза, сидела на коленях этого старого извращенца.

И как сидела?!

Совершенно нагая. Так сказать, ню!

Я с грохотом сбросил мерзлого кабана на пол и снял из-за плеча обрез с оптическим прицелом.

Муза в оцепенелых объятиях старца потянулась:

— Юрий, дайте мне закурить?

— Как?! Мы уже на «вы»?! — помертвел я.

— Я все объясню, — щелкнул вставными фарфоровыми зубами дедушка. — Муза мне как дочь. Как брат или сын. Не подумайте лишнего.

— Дурашка, — Муза погладила яйцевидную голову старика, — не надо оправдываться. Юрий Козлов — человек плюралистических взглядов.

Я взял на мушку межбровье лысого представителя бездарной богемы.

Старик дёрнулся, силясь скинуть Музу с колен.

— Пощади, отец! — возопил эротоман.

Я выстрелил дуплетом в керосиновую лампу и в кромешной темноте вышел вон.

Что-то соленое текло по моим небритым щекам.

С ваянием я решил пока завязать.

Глава 27. РУСЯ

Поезд «Москва – Новороссийск» лихо разрезал ландшафт под Курском.

Я прислонился к окну, курил гавану.

Тут же стояла моя очередная жена, Клавдия, маленькая, мускулистая женщина с аккуратным пушком над верхней губой.

Неожиданно вагон стопорнул, извергая из-под колес сноп бриллиантовых искр.

Что такое?

«Хохловка» — прочитал я старославянскую вязь на приземистом здании из выщербленного кирпича.

— Яблочки покупайте! — подлетели к окну ядреные старушки с полыхающими на солнце цинковыми ведрами. — Медовые!

— Почем? — сурово осведомился я.

— Задаром! — крикнула бабушка с маленькими, но пронзительными глазками. — Всего за сотню!

— Возьмем? — спросила жена.

— Оставь, — криво усмехнулся я. — Яблоки повышают кислотность. Изжога и прочие прелести…

— Как хочешь, — смутилась жена.

— Хохловка... Хохловка... — шептали мои губы.

— Что ты бормочешь?

— Первая любовь, — строго сказал я, с треском распрямляя стан. — Ровно двадцать лет назад я здесь был влюблен в Русю.

— Дикое имя!

— Сокращенно от Маруси. Ладно, пойдем пить кофе с армянским коньяком.

— И чем закончился ваш неземной роман?

— Все очень грустно. Я женился на тебе...

— Как ты груб! — пушок над верхней губой моей благоверной вздрогнул.

В бархатном купе я выпил крепчайший кофе и растянулся на сафьяновом диване.

Разом нахлынули воспоминания.

Под сарафаном она ничего не носила. Продолговатое тело, узкие, как у породистой лошади, щиколотки, кляксы веснушек на широком носе.

В Хохловку меня послали на институтскую практику.

Поселился я в доме местного агронома Ивана Ивановича Перепёлкина.

Руся приходилась агроному дочерью.

Однажды, весь день пролазив в чащобе подсолнуха и конопли, укушенный бродячей собакой с подпалиной на боку, я вернулся домой усталый и раздраженный.

Хотя бы какой-нибудь намек на вулканы! Лишь крохотный кусок пемзы, найденный у поселкового рынка.

— Водки не желаете? — спросила меня Руся. — Гоним из сахарной свеклы. Батька у нас мастер.

Признаться, эту семнадцатилетнюю девушку я не замечал.

В Казани меня ждали две-три упоительных барышни с бровями вразлет.

На их фоне Руся казалась просто дурнушкой.

— Водку не пью, — мрачно отшутился.

— А я бы не отказалась с вами.

— Тогда неси.

Среднерусский самогон обжог горло, благостной волной окатил желудок.

— Как вы живете в такой дыре? — подсчитывая конопушки на носу девицы, спросил я. — Тридцать три!

— Что тридцать три?

— Это я так. О своем...

— Живем замечательно. — Руся надула губки. — И вовсе не дыра! Мой папа на ферме вывел тыкву-гигант. Мама пишет популярные женские детективы. Печатается в Москве! Псевдоним у нее Дарья Донцова. А я готовлюсь к поступлению в МГУ. На факультет прикладной философии.

Несколько крупных, полновесных капель дождя упали на наши простоволосые головы.

— Пойдемте под навес! — улыбнулась Руся.

«А она ничего!» — разглядывал я девушку сзади.

Бедра, ягодицы, особенно щиколотки...

И, к тому же, философ!

Дождь припустил не на шутку.

Огромный петух с малиновым гребнем перебежал нам дорогу, отчаянно цокая загнутыми коготками.

Под брезентовым навесом я нагнулся и быстро поцеловал Русю в свежие губы.

Девушка отпрянула. Рот ее испуганно и жалко скривился:

— Я ж вам не нравлюсь?!

— Влюблен с первого взгляда. Особенно в твои конопушки.

— Сведу их кефиром, — смутилась Руся.

— Что ты?! Это твой козырь.

Девушка порывисто обняла меня и прошептала в ухо:

— Юрий Михайлович, приходите к речке. В ночное! Я плед возьму. Шотландский.

— А плед-то зачем?

— Как же мы будем миловаться?

— Резонно.

Я пошел в дом широким оптимистичным шагом.

Огромный индюк с выпученными очами и малиновой бородой выскочил у меня из-под ног.

— Вот так-то, — сказал я индюку. — Вот так-то, братец!

Признаться, я не большой охотник до рыбалки, особенно до ночного. Однако тут, на глиняном откосе, рыба клевала как бешеная.

Я вытянул уже десяток-другой увесистых угрей.

— И куда мы денем всю эту пропасть? — таращился на улов.

Ароматный душок ухи зазывно стлался по прибрежным камышам и осоке. Руся варила первый отвар из жилистых и колючих ершей. Их предстояло выбросить и добавить угрей.

Поплавок мой дернулся и косо пошел ко дну.

— Да ну вас, к дьяволу, — принял я решение, бросил спиннинг, прихватив парочку черных рыбин, пошел на духовитый запах.

Вот и подоспела уха.

— Как чулок слезает! — воскликнула Руся, снимая шкуру угря.

При слове «чулок» я, как легавая, эротично напрягся.

После ухи — стопка свекольной водки.

Не колом пошла, а соколом!

— Теперь купаться! — поселянка единым движением сняла с себя сарафан.

Под ситцем сарафана ничего не было…

Чернея подмышками и мыском под упругим животиком, Руся, не стесняясь, шагнула к воде.

Я тоже, резко стоптав кроссовки и костюм «Rebook», ринулся в лоно вод.

Жирная, лупоглазая лягушка, с множеством бородавок на спине, перепрыгнула мне дорогу.

Никто не мог остановить меня.

Никто!

Вода оказалась парной.

— Взапуски! — азартно крикнула Руся и поплыла к центру озера.

Я, нервно отбрасывая стебли кувшинок и куги, великолепным кролем понесся следом.

— Э-ге-гей! — вскрикнула Руся.

— Пуффф! — выплевывал я маленьких рыбешек, изумляясь: «Эта девушка подобна дельфину!»

На берегу мы упали на клетчатый плед.

— Ну, иди же ко мне, дурачок! — нежно и страстно произнесла Руся.

Как ей удавалось ночью сверкать глазами?

Вопреки всем школьным законам физики!

Как что-то священное я стал целовать Русин широкий лоб, узкие лодыжки, костлявый, но элегантный, хрящик у ступни.

— Какой ты горячий! — простонала Руся. — Ну, смелей же! Смелей! Девушки предпочитают дерзких!

Утром, тесно прижавшись, мы сидели в гостиной, перелистывали роскошный фолиант индийской «Камасутры».

В комнату вошел Иван Иванович, отец Руси.

Агроном держал в натруженных руках огромную тыкву.

Увидев нас над похабным фолиантом, смутился.

— Вот еще одну тыкву-гигант вывел, — трясущимися губами произнес он. — А как назвать не знаю! Гагарин? Но тыква — женского рода. Тогда, Мона Лиза?

— Папа, можешь нас поздравить, — мелодично произнесла Руся. — Прошлой ночью мы с Юрием Михайловичем стали мужем и женой.

Иваныч поставил тыкву на телевизор «Витязь», зорко оглядев меня.

— В свою очередь, — вытянул я губы трубочкой, — прошу руки вашей дщери.

— Мерзавец, ей не быть твоею!

Это в комнату ворвалась Варвара Степановна, блистательный автор женских криминальных повестей и миниатюрных бестселлеров.

В руках Степановна держала по пистолету.

И направлены оные были на вашего покорного слугу, вулканолога и путешественника, Юрия Козлова.

То есть, в меня!

— Мама, что вы творите?! — нахмурился я.

Выстрел грохнул дуплетом.

Одна пуля девятого калибра обожгла мне мочку уха. Другая вдребезги разнесла тыкву-гигант.

Ноги Иваныча подкосились.

Моя же несостоявшаяся мама, глотая едкий пороховой дымок, произнесла:

— Выбирай, Марья Ивановна! Либо он, гастролер-вулканолог! Либо я, твоя единокровная мать!

— Вы, мама, вы! — обморочно прошептала Руся.

Поезд «Москва – Новороссийск» мягко качнувшись, тронулся от Хохловки.

Мелькнули резные ставни некогда милого для меня дома.

У колодца стоял уже согбенный старик Иван Иванович. Он держал в жилистых руках огромную оранжевую тыкву.

Двор Руси, словно взапуски, перебежали огненно-рыжий петух и жирный индюк с мясистой бахромой под клювом.

Где-то гулко квакнула любвеобильная жаба…

Сердце мое заныло от тоски.

Все когда-то кончается.

Прав был царь Соломон! Суета сует…

— Где ты, Руся?! Ау! — невольно прошептал я.

— С возрастом ты, Козлов, становишься сентиментальным, — пушок над верхней губой моей благоверной иронически вздрогнул.

Я налил себе целую чайную чашку коньяку, залпом выпил.

— Где мои гаванские сигары? — свирепо глянул на жену.

— Кажется, в твоем твидовом пиджаке.

Я вышел в коридор, надкусывая гавану.

Поезд на всех парусах несся у озера Кокуй, где мы когда-то с Русей ловили угрей.

Я до боли в бронхах затянулся крепчайшим дымом.

Руся, прощай!

Будь счастлива с другими так же, как со мной.

Хотя, это вряд ли возможно…

Я решил срочно улететь в Мадрид.

На родину отважных тореадоров и бойцовских быков.

Испания уймет расшалившиеся нервы.

Глава 28. ФИЕСТА

Целый день я бегал по узеньким улочкам испанской столицы, хоронясь от рогов осатанелых буйволов. Один бык распорол мои сатиновые брюки на ягодицах, другой случайно обдал янтарной струей мочи.

Фиеста!

Однако нужно было где-нибудь заночевать. К тому же, зашить брюки. Не бежать всю ночь же под яркой луной, а стояло полнолуние, по крутым и скользким от бычьих кизяков улочкам?

Предо мной ослепительно вспыхнул неон: гостиница «Марокко».

Я надавил мускулистым плечом хрустальную дверь.

Подле огнедышащего камелька сидела согбенная старушка, яростно орудующая кочергой в чреве камина.

У ног бабуси, свернувшись клубком, спала громадная черная собака, неизвестной мне породы.

«Марокканская борзая? — молнией вспыхнуло в мозгу. — Испанская легавая? Или португальский богатырский мопс?»

Пес, приметив меня, оскалил желтые клыки, заворчал.

— Негра! — на горловом марокканском диалекте проклокотала старуха.

Пес заткнулся.

И тут бабуся увидев меня, вскочила:

— Что вам угодно?

— Позвольте?! — обалдел я. — На входе у вас горит вывеска «Марокко». Я — Юрий Козлов. Вулканолог. Мне надо на ягодицах зашить брюки.

Негра подошла ко мне, понюхала штанину, щедро орошенную бычьей струей.

— Негра, лежать, — шамкнула старуха. — Извините, у нас так давно не было постояльцев.

— Мне бы яичницу с салом испанского каплуна, — ободрился я. — Кувшин-другой красного вина.

— Магда! — крикнула бабушка.

На отлогой деревянной лестнице, на уровне второго этажа, показалась девушка. Яркая юбка в испанскую клетку, серебряные кастаньеты на узких, точно у породистой лошади, щиколотках.

Давно мне не приходилось видеть эдакой экземпляр.

— Разогрей рагу господину Козлову, — приказала бабка. — И постели ему на втором этаже. Там теплее. И зашей ему брюки на ягодицах. Ему, верно, бык распорол.

Девица смежила ресницы, напоминающие крылья бабочки Махаон.

Я передернул кадыком.

Негра опять заворчала.

Плотно накушавшись и опустошив пару-тройку кувшинчиков мадридского шнапса, я лег в постель. Штаны были Магдой зашиты. Все хорошо.

От выпитого вина комната раскачивалась, я стал смотреть на паука над испанским распятием.

Вдруг мучительно захотел пить.

Дернул витой шнур для вызова горничных и закричал:

— Магда! Воды!

В комнату, к моему сожалению, вошла старуха.

Лупя палкой хвоста по полу, за ней трусила Негра.

— Пусть принесет Магда, — попросил я.

— Баночки от простуды не желаете? — проворчала старуха. — Могу поставить клизму из горных Барселонских трав.

— Повторяю для тугоухих! Пусть придет Магда.

— Она еще девственница. Из Марокко, — прошелестела старуха.

Негра угрюмо заворчала.

— Мне бы только воды! Я заплачу!

— Окей, чужестранец.

Хозяйка тяжко зашлепала вниз. За ней, цокая когтями, удалилась ченая Негра.

Через минуту с кувшином голубого фаянса явилась Магда.

Девушка села на мою постель.

Я вспомнил алую пасть Негры, заволновался.

— Иди с миром, де-де-девочка, — чуть заикаясь, сказал я, протягивая тинэйджеру юбилейную десятку с изображением космонавта Юрия Гагарина.

Магда отвела руку, наклонилась, крепко поцеловала меня в губы.

— Ты свободна, — ледяным тоном произнес я.

— Негра! — крикнула девица.

Стуча костяшками могучих лап, в горницу вихрем ворвалась Негра. Так и впилась в меня кровавыми глазами.

— Возьми меня в Москву! — взмолилась Магда. — Я хочу учиться в университете Дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

— А что же Мадрид?

— О, это такая провинция духа. Вся жизнь — в Москве!

Негра оскалила острые клыки.

— По рукам! — произнес я.

— Иди, Негра, иди! — приказала Магда.

Пес, поджав палку хвоста, смущенно удалился.

— Ну, не бойся же меня, — усмехнулась Магда и опять наклонилась ко мне.

Потом (спустя час-другой) Магда положила голову мне на плечо:

— Теперь мы муж и жена. И только смерть может разлучить нас.

Я ошеломленно молчал.

Не объяснять же в полуночный час мое запутанное семейное положение?! Я же, как паук в паутине, весь во внебрачных и брачных связях.

Семь официальных жен.

Парочка неофициальных.

Куча мал-мала ребятишек.

Чудовищные алименты, сопоставимые с бюджетом маленькой африканской страны.

— Спи, милая, спи! — прошептал я.

Магда поступила в университет Патриса Лумумбы. Мне же каждую неделю приходилось менять конспиративные квартиры, спасаясь от обезумевшей своры жён и любовниц.

На мою беду Магда взяла с собой Негру, эта псина так много жрала, так много гуляла, охмуряя московских кобелей, что мне почти полностью пришлось забросить вулканологию.

Я перебивался случайными заработками, смутно на что-то надеясь.

И вот грянуло: в Москву приезжает испанская коррида.

Я купил vip-билеты в первый ряд, между мэром Москвы и патриархом всея Руси.

Негру на вечер пришлось отдать в гостиницу для бомжеватых собак.

— Так волнуюсь, — надевая серебряные кастаньеты, говорила Магда. — Сегодня я увижу кусочек родины.

Представление же оказалось вялым. Матадоры и пикадоры работали вполсилы. Быки лениво расхаживали по опилкам арены. Ни один из них еще не был сражен наповал.

Публика шикала и свистела.

В перерыве многие с проклятиями покидали спорткомплекс «Олимпийский»

Лицо Магды заострилось, глаза сверкали.

— Они позорят мою отчизну, — повернулась ко мне. — Юрий, я на пять минут к администратору.

Магда пошла по ногам зрителей.

После перерыва краснощекий конферансье объявил:

— А сейчас выступит русская женщина матадор. Встречайте! Магда Козлова!

Я бешено зааплодировал.

Публика онемела от восторга.

Делались сумасшедшие ставки.

Сможет ли русская Магда выстоять хотя бы против коварного мадридского быка.

И грянул бой!

Магда гоняла парнокопытного, как бешеный пес гоняет бродячих котов.

Морда быка закосматилась и вспенилась.

Очи марокканки извергали молнии скорой виктории.

Кто-то смеялся, кто-то падал в обморок, кто-то рыдал.

Патриарх всея Руси, оплевываясь, ушел с проклятиями, категорически отвергая насилие.

Мэр Москвы закрыл лицо своей диабетной и психоэмоциональной жены клетчатой кепкой.

Абсолютный триумф!

После представления я прошел за кулисы.

Интересно, сколько бабла срубила Магда? Ставки были один к двумстам.

— Прощай, Юрий! — потупилась Магда. — Я уезжаю с корридой. Это мое призвание. От судьбы не уйдешь.

Я поцеловал тореадорку в губы, на них были сгустки бычьей крови.

Пошатываясь от пережитого, побрел домой.

— Негра! — вспыхнуло в моем мозгу. — Что мне делать с этим чудовищем?! — И тут же нашелся. — Отдам его в Уголок Дурова. Пусть веселит детвору.

После испанской фиесты с Магдой и Негрой мне надо срочно передохнуть.

Хотя бы в Сочи. Конечно, не фонтан. Но все же…

Глава 29. РУЛЕТОЧНЫЙ ГЕНИЙ

Остановился в гостинице «Жемчужина», славившейся своими запеканками из перепелиных яиц, продукции близлежащего фермерского хозяйства «Красный спуск».

Утром купание в уже остывающем сентябрьском море.

В обед — рагу из перепелок. Графинчик водки. Вечером индийский чай и армянский коньяк под шербет.

Я жил почти затворником.

И вот, допивая в ресторане можжевеловую водку, увидел прекрасную даму.

Высокая и стройная, русые вьющиеся волосы до осиной талии, чуть великоватый нос, но это ничего, отличные мускулистые ноги с тонкими щиколотками, схваченные шелком чулок.

Мадам села в углу зала, что-то лапидарно заказала.

Я пальцем поманил официантку:

— Скажи, родная, кто это?

— Решили приударить?

— Как знать…

— Не советую. Она, как сто чертей, зла.

— А какие волосы! Какая стать!

— И без гроша в кармане. Её обчистил карточный шулер.

Я протянул гарсону сто евриков.

Рагу из перепелиных крылышек вызвало у меня отрыжку.

Видимо, мне уже пора завязывать с птичьей диетой.

Незнакомка неторопливо откушала, заплатила по счету, величественно встала.

Нет, каков экземпляр!

Фемина спускалась по витой лестнице, вдоль которой в причудливом беспорядке росли кипарисы с шишечками и разлапистые пахучие олеандры.

Как подпрыгивали половинки ягодиц!

Озорно, молодо, будто подмигивая…

Дама горделиво прошла платный пляж и двинулась к мелово белеющим скалам.

«Идет к Киселевой скале! — озарило меня. — На дикий пляж. Будет купаться голой!»

Незнакомка бодро поднималась по горной тропе, грациозно переступая козьи катыши и коровьи лепешки, мимо уже стыло рыжеющих лопухов, вдоль огромных кустов репейника с фиолетовыми ежами.

Я, как породистая ищейка, не сбивался со следа.

Наискось блеснула бирюза залива.

Показалась алебастровая громада Киселевой скалы, поросшая тощими сосенками и выжженными на солнце кустами.

Дама на ходу, сзади, стала расстегивать платье.

Осторожно шурша галькой, я спрятался за валуном, обвитым йодистой морской капустой.

От нервного напряжения я схватил один капустный листок и съел его.

Сердце бухало где-то в горле.

Незнакомка сняла платье.

Распущенные волосы роскошной волной закрыли спину и то, что чуть ниже.

Забыв всю осторожность, я закашлялся.

Дама повернулась:

— Это еще что такое? Откуда вы взялись?!

С достоинством ответил:

— Позвольте представиться, Юрий Козлов! Вулканолог и путешественник.

— Отвернитесь, Юрий Козлов.

— Не отвернусь! Я, повторяю, вулканолог, значит, в некотором роде, художник.

— Ну, как вам угодно.

Роскошные, конической формы, груди с острыми сосками просто ослепили меня.

А ключицы?!

А сахарные плечи?!

А бронзовые ноги?!

Молчу, молчу…

Дама искупалась, не вытирая тела, накинула платье. Спросила с хрипотцой:

— Надеюсь, у вулканолога найдется сигарета?

Дрожащими руками я достал пачку «Парламента».

— Меня зовут Анна Пушко.

Я с достоинством наклонил начинающую седеть голову.

— История моя коротка и печальна. Балетная школа Большого Академического театра. Феерическая карьера прима-балерины, казалось, была уготована мне. Сколько ухажеров! Воротилы теневого бизнеса. Козырные бандиты. Политики. Сколько роз и гиацинтов после спектаклей! И тут появился он…

— Молодой? Богатый?

— Лет восемнадцати. И страшно богатый. Управляющий транснационального банка. На «Эхе Москвы» вел ежедневную передачу «Как стать миллиардером». Я влюбилась в него без памяти.

— Вас можно понять.

Анна замолчала, глубоко затянулась табачным дымом, потом выпустила колечки из ноздрей ястребиного носа.

— Умоляю вас, не молчите? — прошептал я.

— Что дальше? Крах банковской системы. Мой возлюбленный, Лазарь Кокарев, бросается в бега. ФСБ ищет его через Интерпол. А я, как последняя дура, кинулась за ним. Мы очутились в Монте-Карло. Лазарю везло в карты. Мы жили безбедно. Увы, фарт рано или поздно оканчивается. Лазарь продулся. Проиграл даже мои золотые часы, сережки с бирюзой, нательный крестик.

— И вы позволили?

— Я была влюблена, как мартовская кошка.

— А он, верно, говорил вам о каком-то фантастическом наследстве, которое вот-вот должен получить?

— Угадали! Мифическое наследство пензенского дядюшки, который вот-вот должен скончаться от лютого геморроя.

— Старая песня…

— Потом он заложил мою лисью шубу. Фатум опять повернулся к нему лицом. Выиграл сто тысяч золотых австрийских дукатов и сбежал от меня с какой-то начинающей камерунской порнозвездой.

— Тьфу! Экая гадость! Мерзость!

— Вот-вот… Теперь я испытываю одно чувство — жажду мести. Я должна, кровь из горла, отомстить Лазарю за мою погубленную карьеру прима-балерины. За погубленную молодость и красоту!

— Вы так восхитительны!

— Я могу еще нравиться? — женщина изумленно приподняла соболиную бровь.

— Очень!.. А почему вы оказались здесь? В Сочи?

— Нанятый частный сыщик сообщил мне, что Лазарь Кокарев приехал сюда на большую игру. У рулетки сойдутся паханы в законе РФ. Лазарь, видимо, надеется сорвать колоссальный куш.

— Значит, месть?

— Месть!

— Я помогу вам.

Анна крепко пожала мою руку.

Вечером, побритый и выглаженный, я стоял за рулеткой.

Рядом чинно толпились паханы, а за их артритными спинами высились сизомордые секьюрити.

Тут же теснился и Лазарь, субтильный полумужчина, с меловым от кокаина носом и блуждающими от корысти очами.

Я поставил на «красное».

Лазарь на «черное».

Вышло «красное».

Я поставил на «черное».

Лазарь на «красное».

Я опять загреб гору фишек.

Душегубы восхищенно перемигивались, глядя на мою уверенную игру.

Я поставил на «зеро».

Лазарь поставил на «21».

Выиграло «зеро».

Лазарь покачнулся, его лицо приобрело травяной оттенок.

— Господа, — произнес он с нервом, — последнее, что у меня есть — это золотые часы, сережки с бирюзой и женский нательный крестик.

— Играю на всё! — сухо произнес я.

Я поставил на «21».

Лазарь на «зеро».

Нужно ли говорить, что выиграло «21»?!

Крестик, сережки и часы я бережно сунул во внутренний карман английского смокинга.

— Слушайте сюда! — фистулой пропел один старичок-мокрушник с зализанными вперед кудрявыми височками парика. — Этот парень что надо! Пойдешь в мою группировку?

Я щелкнул каблуками лаковых штиблет:

— Премного благодарен. Статус вольного путешественник ни на что не променяю.

— Идиот! Кретин! — окрысился старичок.

Меж тем, Лазарь на подогнутых ногах побрел к выходу.

Утром мы с Анной прочитали в местной газете «Черноморская здравница», что известный банковский экс-воротила, Лазарь Кокарев покончил с собой. Прыгнул с меловой громадины Киселевой горы, но не в море, а на каменистую сушу.

Мы вычитали это с Анной на пляже, сидя на живописной буковой коряге, соленые волны Черного моря нежно лизали наши босые пятки.

— Вся жизнь моя была наполнена жаждой мести, — грустно произнесла моя собеседница. — И вот отомстила. А радости нет. Внутри пустота. Как дальше жить?

Я философски неспешно набил трубку марокканским табачком. Дыхнул ароматным дымком через вишневый чубук.

— Анна, — вымолвил я. — Весь выигрыш в рулетку я отдаю вам. Вы теперь сказочно богаты, вы стали завидной невестой.

— Невеста? Мой поезд давно уж ушел.

— Откройте тогда балетную школу.

— В Париже?! О, это моя мечта!

— Парижская балетная школа Анны Пушко. Звучит!

— А вы поедете со мной, рулеточный гений? — Аннушка летуче поцеловала меня в губы.

— Мадам, я должен подумать. Вдруг проснется какой-нибудь трендовый вулкан. Или еще чего.

Глава 30. ДЕВОЧКА-МЕЧТА

Каждую ночь стал просыпаться, как от удара электрического тока. Перед кроватью стояла маленькая девочка в белом платье, с распущенными русыми волосами. Я, вулканолог Юрий Козлов, не решался спросить — кто она такая, жмурил глаза. Девочка исчезала.

Однажды набрался смелости, спросил:

— Ты кто?

— Девочка-мечта! — нежно произнесло ночное видение.

— Чего хочешь?

— Исполняю любое желание. Говори!

О чем я мечтаю? Работа, деньги, удача? Все есть. Что же просить?

— Бешеной любви хочу! — внезапно для себя сказал я. — Чтобы душа пошла, знаешь ли, штопором.

— Знаю…

Девочка хлопнула в ладошки и растворилась в воздухе.

Почему попросил любви? Разве об этом стоит мечтать в мои возмужалые годы? По молодости, по глупости, я много был раз женат. Первой был Клавка, билетерша кинотеатра «Улан-Батор». Развелись через месяц. Не обошлось и без драки. Потом, как из рога изобилия, Нюры, Юленьки, Анастасии… Всех (где там?!) не упомнишь.

На следующий день, по дороге домой, мой мерседес проголосовала высокая блондинка с точеными ногами и восхитительной грудью.

— До Лубянки подбросите? — ласково проворковала в дверь.

— Заметано.

Выпрыгивая на площади у Лубянки, блондинка протянула мне листок из записной книжки:

— Будет скучно, звони. Чмоки-чмоки!

Проводил пассажирку глазами. Какие волосы! А попа! Ух, ты!

Потом взглянул на листок. Отчетливым, залихватским почерком написан номер мобилы и подпись с женственной завитушкой «Тома».

Несколько дней не звонил. Чего-то боялся. Хотя понятно чего. Если влюблюсь без остатка, прощай безмятежная жизнь. Чао-какао, три бутылочки чешского пива у камина, весело трещащего дубовыми брусками. Прощайте теплые тапочки и умиротворенный подсчет на калькуляторе того, чего заработал.

Потом не выдержал. Слишком тоскливо в запущенной холостяцкой берлоге. Дрожащими пальцами набил номер.

— Соскучился, котик! — радостно отреагировала на звонок Тамара. — Диктуй адресок.

Приехала и оказалась еще краше, чем визави в мерсе.

— Мы люди взрослые, не будем играть в прятки. Где ванная? — спросила Тома, расстегивая шелковую блузку с жемчужными пуговками.

— Там! — ткнул пальцем налево.

— От шампанского я бы не отказалась. И от креветок, — на ходу, — полуобернувшись, молвила Тома. — Найдутся?

— Отыщем! — я ринулся к холодильнику «Галактика».

Креветки были тигрового раскраса, королевские. Шампанское из Абрау-Дюрсо, брют.

Я облизал губы и взглянул на себя в зеркало. Залысины. Фиолетовые мешки под глазами. Нос бугристой картошкой. Не Аполлон Бельведерский. Так бы и плюнул!

Ан красотка запала.

Мы пили шампанское, вкушали креветок, потом я осторожно погладил спину Тамары, ее круглую коленку.

— Какие у тебя нежные, бархатные пальцы! — Тома по-кошачьи выгнула спину. — Иди ко мне! Какой нерешительный! Опасаешься секса?

Разве дело в сексе? Это лабуда и шняга. Впервые я почувствовал, что значит по-настоящему любить ее слова, ее запах, душу.

—Ты мой лучший, — после эротического ристалища Тома стояла у камина и глядела на озорные языки огня.

— И много было у тебя?

— Одно неудачное замужество. Еще один. Но это так… Не считается. Только секс. Механическое джаги-джаги. Будто марионетки. Разве этого взыскует сердце?

Поздним вечером Тома уехала.

В эту ночь девочка с распущенными волосами опять явилась.

— Спасибо! — сходу поблагодарил я. — Это именно то, о чем я мечтал.

— Больше ни о чем не грезишь?

Я сбросил с кровати волосатые ноги.

— А судьбу поменять? В корне!

— Как это?

— Ну, чтобы не карабкаться по горам, обследуя вулканы. А быть просто богатым.

— Всего-то?

— И еще, чтобы мы с Тамарочкой отправились в кругосветное путешествие. На белоснежном лайнере! Венеция, Чикаго, Хиросима и Нагасаки!.. И никаких вулканов!

— Ок.

— А еще полетать на воздушном шаре. С детства мечтал…

Не успел я договорить, как девочка с печальным стеклянным звуком растворилась.

Не обманула!

Я стал сказочно богат. Не как олигарх. Но всё же… Всё же…

С молодой женой Томой на теплоходе «Константин Паустовский» отправился в кругосветку.

Мы танцевали на бразильском карнавале. Ныряли за жемчужными раковинами на островах Бора-Бора. В Барселоне наблюдали бой быков со знаменитым тореро Родриго Марио Санчесом. А в Китае, в Поднебесной, прямо с шанхайской центральной площади взлетели на воздушном шаре. На нем был изображен мудро прищуренный огнедышащий дракон. Приземлились на центральной площади Шанхая.

Похоже, исполнились все мечты. Чего же желать? Хотя девочка с распущенными волосами уже не являлась.

Однажды я рассказал супруге о визитах девчурки.

— Милый, — ласково и тревожно улыбнулась Тома, — у тебя, видимо, от кругосветного путешествия кругом пошла голова. Ничего! Обратимся к хорошему психиатру. Он тебе поможет.

Я не ответил. Лишь ссутулил плечи.

«Она, верно, Томки боится, — меня осенило. — В последний раз она приходила, когда Тамара уезжала домой. Далее мы каждую ночь вместе».

— Томка! — нежно поцеловал я супругу. — Мне в голову пришла одна фантазия.

— Да, дорогой?

— Давай, эту ночь проведем порознь. В разных номерах гостиницы.

— Ты хочешь мне изменить?

— Зачем так? Просто отдохнем друг от друга. Потом страсть вспыхнет с ураганной силой.

— Как скажешь.

И девчушка пришла. Белое платье до пят, распущенные русые волосы, грустные глаза.

— Я еще чего-то хочу! — радостно вскинулся я. — Только чего — не знаю. Может, подскажешь?

— Стоп-стоп! Твоя мечта исполнилась, — склонила голову девочка. — Теперь ты должен исполнить мою.

— Я? Исполнить? Да кто я такой? Дед Мороз? Джинн из сказки?

— Не джинн, не Мороз… Мой отец.

— Чушь!

— Помнишь билетершу Клаву из кинотеатра «Улан-Батор»? Она от тебя сделала аборт. Если бы я родилась, меня назвали бы Томой.

— Как мою нынешнюю жену? — я похолодел.

— И выглядела бы точно так же.

— Что-то у меня все в голове перемешалось, — я вскочил с кровати. — И как же я должен помочь? Объясни мне…

Не успел я произнести эти судьбоносные слова, как оказался в кинотеатре «Улан-Батор», перед билетершей Клавой.

— Клавушка, — я взял руку девушки, — можно тебя провожу?

— Я тебе нравлюсь?

— Очень!

И я проводил ее домой. И она пригласила меня на кружку чая. А потом мы любили друг друга.

— Какие у тебя нежные руки, — благодарно улыбнулась Клава. — Хочешь, я тебе открою свою самую заповедную мечту?

— Открой!

— Родить девочку. С русыми волосами. Назвать Тамарой. Купить ей белое платье.

— Тома… Тамарочка… Томулёчек… Отличное имя! С родами, уверен, спешить не стоит.

Глава 31. НЕДОЛГОЕ СЧАСТЬЕ МИСТЕРА СКОТТА

Устроился я как-то в солнечной Кении инструктором по охоте на львов. Моими клиентами были, в основном, туристы из Америки и Японии. Мне больше нравились японцы. Маленькие и юркие, в меру сосущие саке, щедрые и бесстрашные потенциальные самураи. Американцы мне нравились меньше. На то были веские причины.

— Юрий, ты теперь презираешь меня? — спросил мистер Скотт, высокий и сутулый американский миллионер.

— Вы струсили, Френсис, — не стал играть в бирюльки я, отчаянный вулканолог и не менее отчаянный вояжер Юрий Козлов. — Хотя испугаться матерого льва может каждый. Тем более, первого льва в своей жизни.

— Я драпанул от него как заяц, — печально засмеялся Френсис.

К нам подошла Маргарет Скотт, холеная женщина средних лет, сколотившая приличное состояние на рекламе средства от пота «Прометей», которым, впрочем, я никогда не пользовался.

— Юрий, — обратилась она ко мне, — у вас в России все смельчаки?

— Многие. Лично я, еще в детстве, с голыми руками ходил на медведя.

— А у нас в Америке полно трусов, — Марго кивнула на мужа.

— Трусость — вид осторожности, — я попытался перевести разговор в иную плоскость.

— Трусость всегда остается трусостью, — Маргарет внимательно посмотрела на меня. — У вас, господин Козлов, красное лицо.

— Пью много. Самогон. Водка. Пиво. Иногда, если подвернется приятель японец, саке.

— Френсис пьет не меньше вашего, однако он не такой красный, — парировала Марго.

— Сегодня я красный. Очень красный. Мне стыдно… — мрачно пошутил мистер Скотт. — Ничего, завтра отыграюсь на буйволах. Мы же будем охотиться на черных буйволов?

— Да, если вам будет угодно.

— Милый, — ядовито ухмыльнулась Марго, — у черных буйволов есть черные рога. Тебе известно об этом?

Френсис понурился.

Я молчал.

Я не хотел утешать мистера Скотта.

Уж если ты приехал в солнечную Кению охотиться на матерых львов, так охоться, сукин сын, а не драпай в кусты колючего африканского можжевельника.

Я отошел к тысячелетнему баобабу с гнездами пучеглазых стервятников, сел, прислонившись к стволу, по которому, как по извилистому шоссе, деловито бежали кенийские термиты.

Мне надоела Африка.

Здесь почти не было вулканов.

Я яростно скучал по своему ремеслу.

Набив трубку марокканским табачком, неспешно закурил.

Ко мне приблизилась Марго.

Ее ноги в коротких шортах цвета хаки выглядели загорелыми и мускулистыми. Красивая, чуть полноватая грудь, приподнимала футболку.

Марго пристроилась рядом, опершись о моё колено.

— Я никогда не любила Френсиса, — доверительно сказала она.

— Зачем же живете с ним?

— Он так богат! Он изобрел компьютер!

— Мама дорогая! И давно вы с ним?

— Десять лет. Я и не подозревала, что он отчаянный трус.

— Может случиться с каждым.

Марго погладила мою щеку:

— Только не с вами… Вы такой храбрый!

Я демонстративно отсел от Марго.

У инструкторов охоты на львов есть негласный кодекс — никогда не спать со своими клиентами. Ни с мужчинами, ни, тем более, с женщинами.

— Я вам, Юрий, не нравлюсь?

— Ну почему же? Но у вас есть муж. И мне больше по вкусу японки. Они миниатюрные. Мало едят. Мало говорят. Могут заварить японский чай. Иногда угощают саке.

— Проведите со мной одну ночь, и вы измените мнение.

— Я никогда не меняю своих мнений.

Вечерело, пронзительно визжавшие комары лезли прямо в лицо.

Маргарет встала:

— Пора надевать сетку от москитов.

Я хлопнул по своей небритой щеке и с тревогой осмотрел длинноногого, с огромным полым хоботом крылатого вампира.

Не люблю кровососущих.

Особенно в Африке.

Утро мы уселись в джип, изрядно заляпанный экваториальной грязью.

— Вы бы, Марго, остались в лагере, — предложил я. — Охота на буйволов не так захватывающа, как на львов.

— С моим муженьком везде занятно, — поправляя пятнистую куртку, сказала Маргарет.

«Японка уже давно бы простила мужа-труса, — молнией мелькнуло в моих мозгах. — Только не упрямая и гордая американка!»

Джип мощно взял разгон по африканским буеракам.

Как верстовые столбы мелькали баобабы с горланящими в сквозящих кронах стервятниками.

«Чисто наши вороны на Патриарших прудах!» — усмехнулся я.

И вот показалось долгожданное стадо черных буйволов.

Они бежали рысью, если можно сказать, что животное за тонну весом бежит рысью.

Бежали, судя по сосредоточенности рогатых морд, к водопою.

Мощные, сверхэнергичные туши, облепленные слепнями и мухами цеце, с кривыми, заточенными, как штык-нож, рогами.

— Милый, стреляй пока они далеко, а ты в безопасности, — осклабилась Марго.

«Какая стерва!» — прошептал я.

— Ближе! Еще ближе! — заиграл желваками мистер Скотт.

Мы подъехали к стаду почти вплотную.

Один бык, судя по авторитарному виду, вожак, альфа-самец, повернулся к нам запененной от бега мордой.

Глаза его, в малиновых прожилках, со спокойной ненавистью глядели на нас.

— Стреляйте! — приказал я.

Скотт пальнул, пуля отщепила, как кусок шифера, слой черепа.

Бык лишь качнулся.

— Еще!

Пуля угодила в шею, бык, кургузо расставив лапы, рухнул, ткнувшись мордой в выжженную землю.

— Отличный выстрел! — я не удержался от похвалы.

— Ты, дорогой, герой! — зевнув, сказала Марго.

И тут в кустах можжевельника мы услышали ужасающий рык.

И — кашель.

— Это лев! — воскликнул я.

— Я пойду и убью его, — сглотнул слюну Френсис.

Лев опять закашлял.

— Очень старый лев, судя по кашлю, — заметил я.

— Так я пойду? — спрыгнул с подножки притормозившего джипа мистер Скотт.

— Иди помедленнее, милый, — язвительно улыбнулась Марго. — Есть шанс, что пока ты дойдешь к нему, он отдаст богу душу.

Я сплюнул под ноги и ничего не сказал.

Над нами, как вражеский штурмовик, пролетел стервятник с ощипанным хвостом.

Лев опять зарычал и закашлял.

Мистер Скотт передернул затвор винчестера и двинулся к таинственным кустам.

Я, прикрывая спину клиента, пошел сзади.

Все произошло в мгновение.

Огромный, гривастый, с желтыми глазами лев выскочил из кустов и плотоядно раскрыл клыкастую пасть.

Френсис выстрелил и угодил королю джунглей в плечо.

Я тоже прицелился.

— Предоставьте голубчика мне, — весело блеснул глазами мистер Скотт.

Радость отваги захватила его.

Окровавленный лев попятился, сжался в тугой комок, приготовившись к последнему прыжку.

Вдруг сзади раздался оглушительный выстрел.

И кусок черепа мистера Скотта, как кусок шифера, отлетел прочь.

Обескураженный лев ретировался в кусты.

Скотт рухнул.

С дымящимся стволом винчестера подошла Марго.

Руки ее тряслись.

— Я стреляла во льва!

— Меткий выстрел, — зачем-то пошутил я.

— Что же, Юрий, делать?

— Мне он только начинал нравиться, а вы его укокошили.

Марго зарыдала.

Я пошел в кусты и прикончил раненого льва.

Нельзя его оставлять истекающего кровью, он может броситься на каждого.

— Пришлю боев, — сказал я, выходя из кустов. — Они снимут шкуру. Повесите ее в гостиной. А из мужа сделайте чучело. Тогда он навсегда останется с вами. Навеки бесстрашный, правда, с опилками.

Ночью она пришла ко мне в палатку.

Я хотел прогнать незваную гостью, но у женщины было такое горе, что я разрешил ей остаться на краткое время.

Должен признаться, моя стройная система о приоритете японских женщин этой ночью слегка покачнулась.

Марго оказалась потрясающей любовницей.

А, может, сказалось месячное мое воздержание.

Не знаю…

В свете полной луны Маргарет не вызывала теперь у меня негатива.

— На суде я могу подтвердить, — набивая табаком трубку, сказал я, — что муж крикнул тебе «Стреляй, Марго!», а сам оступился и попал под пулю.

— Спасибо, милый.

— Ты говорила, что Скотт очень богат.

— Сотни миллионов.

— Вот за парочку миллионов я подтвержу несчастный случай.

— Два миллиона! Ты с ума сошел.

— Ну что ж, запасайся душеспасительной литературой. Лет десять тюрьмы тебе гарантировано.

— Полмиллиона.

— Полтора.

— Лимон.

— По рукам.

Какое алчное племя!

Нет, все-таки, японки гораздо лучше.

Меня просто трясло от злости.

Марго сняла футболку, погладила большие груди:

— Поцелуй меня!

Я отвернулся от нее, подмяв под ухо подушку:

— Я сплю. Спокойной, дорогуша, ночи.

По шуршанию я понял, что Марго надела майку и вышла из палатки.

Я принялся считать прыгающих через плетень сайгаков, пытаясь заснуть.

Вдруг раздались женские стенания.

Марго плакала с детскими придыханиями и всхлипами.

Где-то вдалеке истошно завыл кенийский шакал, гукнула африканская ширококрылая сова.

«Ничего, дорогая, поплачь, поплачь, — я погружался в ласковые объятия Морфея. — Может, отпустит чуток! А стрелок из тебя все-таки дрянь! Всего-то лимон баксов…»

Я понял, что уже до краев наполнился ликующим солнцем.

Солнце в крови! Солнце, увы, превращало меня в идиота…

Пора было возвращаться домой.

Глава 32. ЕДИНСТВЕННАЯ

Чем горячее мечтал о единственной, тем хуже подвертывались экземпляры.

А были у меня толстые и худые, расчетливые и лохушки, красавицы и чудовища. Всякие!

И от каждой бежал так, что штаны трещали по шву.

В дикой тоске поплелся в брачную контору «Жемчужные облака». Долго рассматривал альбомы с кандидатками. Все мимо! Либо слишком молодые и, наверняка, глупые. Или под сорок, обветшавшие, как общественные здания.

— Есть специально для вас невестушка, — сводня с бриллиантами на пальцах вытянула толстые губы. — Не баба, огонь! Анжела Пучеглазова! Женщина с необыкновенной судьбой.

— С такой-то фамилией? — я насупился.

— Ни один мужик не может ее приручить. Глядя на вас, я верю, сможете!

Я впился в альбом. Действительно, огонь! Рыжая бестия! Раскосые глаза, волевые скулы и в повороте головы что-то особенное, харизматичное.

— Знакомьте, — выдохнул я.

В жизни Анжела оказалась ярче, чем на фотке. Летящая походка. Упругие груди. Аппетитная попка. Точеная талия. А кожа! Благоуханная!

— Я знакомлюсь с серьезными намерениями, — предупредил я.

— Зря, — блеснула голливудскими зубками краля. — Я за свободный секс. Брачный договор — унылая шняга.

— Ну это посмотрим… — я достал из нагрудного кармана билеты. — В Большой театр. Отличные места в партере. Кресла обтянуты брюссельским плюшем.

— Что дают?

— «Лебединое озеро».

— Балет? Это ничего…

И грянул Чайковский. По настилу сцены закружились, запрыгали атлетически сложенные девицы.

Анжела вдруг больно схватила меня за коленку:

— Пойдем со мной.

— Что-то такое?

— Быстрей!

Пробежав по ногам опешивших зрителей, мы оказалась на какой-то технической лестнице. Консервная банка со смрадными окурками. Корки мандарина. В проеме служебной двери мелькнул полуобнаженный силуэт отставной балерины.

— Здесь! — Анжела жестко придавила меня к пожарному щиту с красным топором и ведром.

Анжела подняла юбку. Трусиков под ней не было.

Я бросился (под музыку-то Чайковского!) зверем.

Слившись в едином порыве у пожарного щита, мы перешли за кулисы. Еще раз соединились в гримерке, где пудрили похмельного сценического дьявола. Потом мы перебежали на сцену, бросились друг другу в объятия с обратной стороны занавеса.

Анжела оказалась сторонницей экстремального, урбанистического секса. Когда предложил ей заняться любовью дома, она лишь надула губы.

Ладно…

Выехали в центр Москвы.

Я овладевал Анжелой на крыше небоскреба Москва-Сити. За тощим деревцем у мавзолея В.И. Ленину. Даже в канализационном коллекторе.

— Милая, почему же у тебя столь экзотические пристрастия? — спросил я подругу на Страстном бульваре.

— Свекровь, сволочь, — Анжела хищно оскалилась.

— Ты замужем? Вот так новость!

— В разводе. Но свекровь забыть не могу.

— Чем так достала?

— Ты ее видел.

— Где?

— В брачном агентстве «Жемчужные облака». Штатная сводня. Роза Тимуровна Собакина.

— Ничего не понимаю.

— Сын ее стал знаменитым путешественником. На яхте в одиночку пересекает океаны. Кормит чаек. Говорит исключительно с дельфинами.

— Конюхов, что ли?

— Да мало ли их, бедолаг горемычных?! Разрушила стерва Роза нашу счастливую жизнь! Отсюда и экстрим… Отсюда и секс под пожарным стендом.

Как-то Анжела предложила мне прыгнуть с парашютом и совершить амурный танец прямо в небе.

Наняли лёгкий самолет с рыжеусым летчиком. Выпили кофейка с корицей. И — под облака!

Парашют Анжелы расцвел алым бутоном. Я же, вдосталь насладившись свободным падением, раскрыл и свой, радужный.

Анжела нагнала меня.

Немного мешали стропы, но эта помеха только раскаляла страсть.

— Любимая! Ты выйдешь за меня замуж? — вскричал я.

Порыв ветра снес нас от точки приземления. Проломив черепичную крышу, мы рухнули в чей-то дом.

Мы увидели в роскошной постели, сводню и отставную свекровь, Розу Тимуровну Собакину. И с кем?! С молодым реальным ослом, как потом выяснилось, по кличке Аскер.

— И-а-а! — истошно завопил ишак, не привыкший к парашютистам, приходящим сквозь крышу.

— Насилуют! — взвыла Роза, выскочила из постели, обнаружив исполинские голые ягодицы.

— Привет, мамулек! — ухмыльнулась Анжела, отряхивая черепичную крошку. — Что я вижу? С каким-то ослом? Как вы докатились до жизни такой?

— А ты какова! Экстримом ты сломала жизнь моему чаду. Вместо семейной жизни — дельфины и чайки. Сволочь ты и мерзавка!

— Сами хороши…

— И-а-а! — взвыл мало что понимающий четвероногий Аскер.

На цыпочках я вышел за дверь и ринулся во все лопатки.

Как же, друзья мои, нелегко найти свою единственную!

Глава 33. КАРМИЧЕСКАЯ ЛУЖА

Припомнился Мандельштам, мол, мне на плечи набросился век-волкодав.

Да-да!

Взять хотя бы лужу, что вольготно раскинулась у моего подъезда. Сколько себя помню, всегда была. Родовая лужа! Ни пройти, ни проехать. Только краешком, бочком, на цыпочках.

Неудобно? Ах, если б только это!

Я, Юрий Козлов, знаменитый вулканолог, плейбой, умудрился свалиться в нее в свой день рождения. В 33 года!

Наступил на расчавканную весеннюю кашу, поскользнулся, плашмя съехал в мерзкий водоем. Вскочил на четвереньки, по лицу течет грязная вода, в волосы впутались кусочки льда.

А кожаная сумка?! С заказом козырных клиентов! Она, черпнув боком, ушла в черную жижу.

Решил с лужей бороться. Пошел в ЖЭК.

— Все же обходят? — обиделся начальник в стальных очках.

— Я заплачу.

— Сколько?

Утром приехал грузовик с подсыпкой, прикатил новенький, с оранжевыми боками асфальтоукладчик.

На месте подлой гадины искристым ковром распластался асфальт.

Пару месяцев было тихо.

Я с гордо поднято головой пересекал место захоронения прежнего супостата.

А клиенты появились козырней прежних. Не тузы, джокеры!

И, главное, познакомился с Лилей. С синеокой красавицей с косой до попы.

Танцовщица ча-ча-ча, закончила МГУ, сексапилка и умница…

Что тут началось?!

Прогулки при томной луне. Жгучие поцелуи и лобзания. Денежные планы на светлое будущее.

— Сегодня я приду к тебе с подругой, — хлопая бархатными ресницами, сказала Лиля.

— Что за подружка?

— Лола. В этом году оканчивает Энергетический институт.

В тот день с утра хлестал октябрьский дождь. Подходя к родному подъезду, я обомлел.

Мерзкая лужа расплескалась на прежнем месте.

Она стала просторней, наверное, глубже.

Чертыхаясь, я на цыпочках пошел по самому краю.

Тут из подъезда выкатил белый шпиц, кинулся на меня, бешено залаял.

Я махнул на него ногой. Потерял равновесие. И по грязи, как на санках с горки, съехал в заветную лужу.

Она оказалась и, правда, глубже.

Из рукавов вытекала грязь. Зубы отщелкивали танец с саблями незабвенного Арама Хачатуряна.

Опрометью к родной двери. Не дрожи, рука! Иначе, как попаду ключом в скважину замка?

Вошел и… Лучше б я где-нибудь задержался.

Лиля и Лола на персидском ковре в гостиной занимались лесбийским сексом.

Голова Лили меж ног Лолы.

Лиля увидела меня, ласково пригласила:

— Присоединяйся, сладкий!

Я вышел из дома, злой и грязный бродил по мрачным проулкам.

Лужа! Все дело в ней!

Она предвестница всех моих бед.

Уничтожить, стереть гадину с лица земли!

Написал письмо в желтую газету. И — удачно! Дело было как раз перед выборами мэра.

Такого чудовищного количества техники я еще никогда не видел. Самосвалы, асфальтоукладчики, начальственные навороченные мерины.

Лужу законопатили в 20 минут.

Представитель администрации города взял у меня личную подпись. Мол, работа выполнена чётко и я доволен.

Подписался. И полгода жил, как у мэра за пазухой.

Дорожка к подъезду стала с возвышением, по краям — откаты. Никакая, самая цепкая лужа, здесь не удержится.

И ведь дела у меня пошли на «ять».

Отчет о командировке в Пекин выиграл гран-при на съезде вулканологов в Чикаго. Меня прозвали событием года. Появились шальные заказы. Конечно, бабки. Как из-под земли выросли друзья и длинноногие барышни.

Я подобрел, погрузнел, отрастил второй подбородок. Это весьма гармонировало с моей должностью и аристократической острой сединой на висках.

Однажды на юбилейном банкете шефа я слегка перебрал. Уж больно мне по вкусу пришлись виски «Белая лошадь».

Домой меня довезли на «Кадиллаке».

Напевая шлягер, я двинул к подъезду.

Вдруг меня ослепили фары и ментовская мигалка.

— Стоять! Руки за голову! — заорал матюгальник.

— Охренели?! — я качнулся на хмельных ногах, съехал в гигантский водоем.

Лужи же не было!

Откуда взялась?!

В участок меня доставили грязного, с перекошенными от ужаса глазами.

— Юрий Козлов? — спросил майор.

— Ну? Что мне инкриминируете?

— Вы обвиняетесь в зверском убийстве прежней сожительницы, Лилии Арбузовой.

Меня повели в «обезьянник».

Что я не смог здесь делать, так это столоваться.

Бурда, называемая кашей, вызывала рвотный позыв.

Пару недель крепился.

Потом с хищным чавканьем набросился на помои.

Ржаво крякнул замок камеры.

— Юрий Козлов, на выход.

Начальник тюрьмы вскочил из-за стола, пожал мне руку.

— Покорно прошу извинить, — побагровел толстяк в венчике седых волос. — Вопиющая следственная ошибка! Лилию убила Лола. Вы абсолютно чисты!

Выходя из обшарпанных ворот тюрьмы, тяжелых и безнадежных, как врата Преисподней, жалел об одном. Зачем я слопал целую миску овсяной баланды?

За время отсидки снег растаял, асфальт сиял весенней чистотой. Лужи не было. Но я бочком обошел проклятое место.

Бежать!

Вон из этого дома!

Принял ванну, выпил сто грамм коньяка, закурил гавану. Залез в интернет, в поисках новой хазы.

Место для переезда нашлось удивительно быстро. Чистые пруды. Липовая аллея. Окна во двор.

Послал отчеты на престижный вулканологический конгресс в Лондон. Завел сиамскую, голубоглазую кошку, Сафо. Сдружился с длинноногой моделькой из агентства «Red Star», Катей Клещевой.

По утрам на липах с молодецкой удалью орали воробьи. Вечером изысканные коленца загибали соловьи. Ночами мы с Кэт постанывали от любви.

Не квартира, рай!

В один замечательный день мне позвонили из Лондона. Гран-при конгресса, скорее всего, за мной.

Домой, на Чистые пруды, возвращался с сердцем, прыгающим от счастья.

Накрапывал мелкий дождь.

Не сразу узнал свой подъезд. Еще бы! Всю площадь перед ним заливала океанская лужа. По поверхности дружно плясали дождинки.

От судьбы не уйдешь…

Как там Катя Клещева? Накормлена ли голубоглазая кошка Сафо?

Ах, как прав Мандельштам!

Закатав штанины, двинул к двери.

Глава 34. ПОЛНОЧНЫЙ ЗВОНОК

Лужу я все-таки победил, по ночам же стал будить телефонный звонок.

В трубку ворковал обворожительный женский голос:

— Завтра, Юра, надень красный галстук.

— Откуда у вас мой номер?

— Дурачок! Диск со всеми номерами за три рубля на Горбушке.

Я швырнул трубку.

А утром какая-то сила заставила затянуть на шее именно кроваво-красный галстук.

И день прошел на «ять»!

Получил эксклюзивный договор на обследование вулканов Шанхая. Вытребовал с крутого клиента огромный долг. Дозвонился до высших вулканологических лиц в Малайзии.

Дома сбросил душащий галстук и впервые подумал, неужели этот жалкий лоскуток принес удачу.

В полночь телефон вновь залился соловьиной трелью.

— Завтра на работу не ходи.

Я отключил телефон, повернулся на бок, в сладостном томлении приготовился заснуть.

А тот опять зазвонил.

Отключенный!

Глюки? Так сходят с ума?

Схватил трубку.

Тишина…

На другой день в родном институте меня ждали урки из Поднебесной.

— Ты, парень, круто попал! — передернул затвор короткоствольного автомата отморозок с козлиной бородой и по-китайски узкими очами.

— Что вам угодно?

— Нам угодно аннулировать контракт с Шанхаем.

Я кивнул:

— Всё?

— И ещё нам угодно получить сорок зелёных косарей.

— Нет таких денег! — помертвел я.

Дуло автомата уперлось мне в висок.

Полностью опустошил сейф своего кабинета.

Дома кинулся к телефону, воткнул в сеть, стал с трепетом ждать ночного звонка.

Аппарат молчал.

Безмолвствовал всю неделю.

А дела в институте шли всё хуже и хуже.

Мне даже намекнули, что могу попасть под сокращение.

И вот грянул полночный глас:

— Завтра надень ботинки из крокодиловой кожи.

— Спасибо, что позвонила.

— И будь поулыбчивей. Спокойной ночи, Козлов!

Утром достал из кладовой туфли-лодочки. Смахнул пыль шелковой тряпочкой. Не футы нуты! Из Нильского аллигатора!

На работе меня ждали братки из Токио. Извинились за беспардонность шанхайцев. С ними уже разобрались, пяток отморозков схоронены под Китайской стеной, неподалеку от И.В. Сталина.

— Возвращаем твои бабки! — альфа-японец шмякнул на стол объемный пакет.

— Я ваш должник…

— Ты чего? Хотим предложить тебе контракт с Гондурасом. Мы их крышуем.

Захватив гондурасский вулканологический рынок, я вновь оказался на коне. И на каком коне! С огненной гривой и копытами-брюликами!

Я стал, если не королем российского вулканологического бизнеса, то его легитимным принцем.

Как-то под утро аппарат ударил соловьиной трелью.

— Пора с тобой свидеться.

— Где?

— В ресторане «Фортуна». Недалеко от гостиницы «Пекин». Буду ждать тебя сегодня, в семь.

В назначенное время я сидел в укромном угловом местечке за финиковой пальмой.

Официантки в костюмах ведьм с голой грудью. Метрдотель с рогами и хвостом. Троица с гитарами, наряженная упырями, исполняли на сцене что-то заунывно медитативное.

Ровно в семь явилась она.

Высокая, статная, красная мини-юбка ног почти не скрывала.

— Вероника, — девушка протянула мне крепкую ладонь.

Заказали окровавленный бифштекс. Перцовку. Хотелось согреться. На улице был промозглый холод.

— Ты кто такая? — я улыбнулся.

— Давай покушаем, а?

Ели с аппетитом. И мне под перцовку уже стали любы и бестии официантки, и рогатый метрдотель, и троица упырей с гитарами.

— Хорошо! — я вытер салфеткой масляный рот.

— Лучшее место в Москве, — серьезно поддержала Вероника. — Итак, к делу! У меня к тебе предложение.

Я уже крепко окосел:

— У меня — встречно! Приглашаю в гости. Посмотрим фильмец. Потанцуем!

— Больше не пей, Юра! И внимательно слушай… В постели покувыркаться успеем.

Вероника предложила мне стать бесом-курьером в отделе спецпроектов ведомства сатаны.

Я налил еще перцовки.

— Просила не пить, — Вероника взяла меня за запястье, ее коготки впились в кожу.

— Что делать-то? — вскрикнул я.

— Будешь исполнять мелкие поручения.

За пару лет я выбился в начальники бесовской канцелярии. Сам сатана разрешил мне жить с Вероникой наподобие матримониальной пары.

— Детей нарожаем? — как-то подмигнул я милой.

— Бесам разрешено породняться только с ангелами. Генетика!

Я не расстроился. Уж больно стал увлекателен сатанинский бизнес.

Скажем, пошлю в крокодилий тур шанхайских мафиози, а там их аллигаторы всех и скушают.

Или скучающие женушки нефтяных королей отправятся в полёт на воздушном шаре, а он возьми, да и лопни над Северным полюсом. Сиди теперь, лязгай зубами, целуйся с тюленями.

Уморительней всего вышло с группой банкиров. Решили они прокатиться на джипах по Сахаре, а там их племя кочевников поймало, да и принесло своим богам в жертву, дабы песчаные бури дули чуток полегче.

Вероника смеялась:

— Начинаю понимать человечий юмор!

Я расправил плечи:

— Займусь-ка я подготовкой запуска олигархов в космос. На вечное поселение!

Глава 35. ЖАБА ИЗ ИНТЕРНЕТА

Сатана чего-то на меня обиделся, вернул человечье обличье.

Вероника меня (что с беса возьмешь?) бросила.

И я решил свести знакомство с нормальной девушкой по интернету.

Прикрепил свою фотку, русый, этакий былинный красавец, косая сажень в плечах, жду поклевки.

Первой списался с 19-летней красоткой, Риной.

На карточке она в ажурных стрингах стыдливо прикрывала ладошками налитую грудь.

Договорились о встрече.

— Я тебя из института Вулканологии сама заберу, — проворковала медово.

От её эротичного голоса меня так и затрясло.

Приехала на «Москвиче», №ХУ765А, помахала из окна миниатюрной ручкой.

Я радостно нырнул в салон, а там громоздилась 50-летняя жаба, вся в блескучих брюликах.

Где же 19-летняя краля?

Подлог!

— Поехали? — квакнула с похотливым придыханием.

— Куда? — обмер я.

— На бал сатаны.

«Москвичок» радостно взвизгнул колесами и полетел под горку.

На балу сатаны мне, понятно, не глянулось.

Народу много, сплошь поганый, воняет, жлобски толкается.

Да и секс с жабой, то есть, с Риной, был, само собой, не хай-класса.

Домой вернулся усталый и злой.

Хорошо еще впереди воскресенье, можно передохнуть.

Сеть на какое-то время решил не врубать.

Клёвых девчонок и без этой электронной дряни надыбаю. Только свистни, как рак на горе. Лень было на улицу выходить, вот и шарил по проводам.

Телефон затрезвонил к обеду.

— Алло, это Рина! — с восторгом пропела трубка. — Ты чего затаился? Я тебя, подлеца, по эксклюзивным балам таскаю. Развлекаю как козыря!

Я шваркнул трубку.

Достала, гадина!

Лёг на диван, взял жизнеописание святых угодников.

Вот молодчаги!

Жили в землянках. Питались акридами. Обходились без фемин.

Телефон горласто зашелся петухом на плетне.

Я выдернул провод.

Стал думать о себе.

В дверь раздался требовательный стук.

Распахнул жилище.

На пороге выросла баронесса Жаба, то бишь, Рина.

Сходу залепила мне звучную пощечину.

— Да кто ты такая? — попятился в зал.

— Твоя любовница! — бородавки на лице гостьи стали малиновыми.

— В интернете были красоткой. 19-ти лет… А тут, тьфу! Фикция в брюликах.

— Только это? — оскалилась Рина.

Ударилась оземь, обратилась барышней с вьющимися волосами. Груди разрывали бумазейную рубашонку.

Я протер вежды.

Метаморфоза, блин!

— Тебе нужно только похотливое тело? — ухмыльнулась Рина. — А как же душа?

Села на пуфик, закинула ножку за ножку.

Я вскинулся:

— Может, винца? Потанцуем? Есть марочный «Рислинг»?

— Так ты ведьма, что ли? — через полчаса после амурного боя, уплетая яичницу на шкварках, вопросил я.

— Ну… — Рина пригубила «Рислинг».

— Из сказки?

— Из жизни, сладкий!

— А какая ты настоящая? С бородавками жабы? Или, как сейчас, топ-моделька?

— Амбивалентная.

— Оставайся красоткой.

— От тебя зависит.

Стали жить первичной ячейкой.

Я уговорил Рину продать её жуткий «Москвич», подарил ей алый «Форд», с люком на крыше, в последние годы Москва баловала жарким летом.

По утрам я уходил в институт Вулканологии, а Рина, лузгая фисташки, пялилась на женские телесериалы, готовила ужин.

Вечером же, отведав бараний бок с оливками, запив клюквенным морсом, я хватал в охапку госпожу Рину, транспортировал ее к любовному ложу.

И что вы думаете?

Однажды солнечным утром я обнаружил в своей постели бородавчатую Рину.

Жаба вернулась! Статус-кво! Или — статус ква!

— Ты чего? — толкнул я толстуху в бок.

Рина замигала скользкими, жабьими очами:

— Дай передохнуть. Замаялась я в телесах грудастой нимфетки.

Я снял со шкафа, под иконой Николая-чудотворца, серебряную подкову. Она, к шаману не ходи, оберегает от нечистой силы.

Перекрестил жабу этим изделием.

Рина зло сплюнула.

Что такое?!

Халат на мне обвис тряпкой, башка страшно зачесалась.

Когда глянул в зеркало, обалдел.

На меня таращился кривобокий бородавчатый карлик.

Я метнулся к жабе, сграбастал ее за горло:

— Что, сучка, наделала?

Рина без всякого усилия отбросила мои лилипутские руки:

— Ты просто перестанешь комплексовать. Мы теперь конгениально уродливы.

Прошла неделя.

Рина опять превратилась в сексапильную кралю с налитыми грудями и аппетитной попкой.

А я, вулканолог Юрий Козлов, вновь былинный красавец, сажень косая в плечах и т.д.

Вот такая история.

Она, наверняка, понравится нанотехнологам и пенсионерам, тинэйджерам и скалолазам…

Не по вкусу она придется только интернетчикам.

Этим привередливым господам не угодишь!

К слову, комп свой я выкинул на свалку.

А когда мне случается ненароком проходить по компьютерному рынку, я вижу на экранах выключенных мониторов бородавчатую жабу и кривобокого карлика.

Глава 36. СУМКА ИЗ КРОКОДИЛА

Сумку из крокодильей кожи приобрел у цыганки.

— Купи мою сумку, счастлив будешь! — подмигнула смуглянка с золотым зубом.

— Что так дешево? Подделка?

— Сам ты подделка, — оскорбилась смуглянка. Истово потеребила сумку: — Шкура Нильского крокодила! Зуб даю!

Раскрыла золотую пасть, пальцем по-зековски ковырнула клык.

— Ладно. Беру.

И зачем мне нужна эта сумка? Не за молоком же ходить?

Дома открыл сумец, а там клочок бумаги, на нем телефонный номер.

Хотел сразу швырнуть находку в форточку, однако притормозил.

Позвонить разве? Хохмы ради!

Нащелкал номер.

На том конце провода услышал старческое покашливание, сопение, зевоту. А потом неизвестный устало сказал:

— На 19.

— Что на 19?

— Иди в казино и все поставь на 19.

— Какое еще казино?

— Любое…

Таинственный абонент бросил трубку.

Бред! Отродясь, то есть изредка, бываю в этом вертепе разврата и шалых бабок. Зарплату вулканологам задерживают, я вконец издержался.

Сдернул полог с кушетки, собрался спать, а потом махнул рукой. Была ни была! Только вчера я перехватил деньжат у знакомого. Еще копеечки не успел потратить.

Напялил канареечный пиджачишко. По щербатым туфлям махнул щеткой. И кувырком в казино «Титан».

Швейцар проводил меня оловянными глазами. Крупье взглянул на мои сбитые башмаки и глумливо хмыкнул. Толстомордый секьюрити застыл с зубочисткой в клыкастой пасти.

Ладно, не такое терпели!

— Всё на 19! — произнес я задушенным голосом и положил на зеленый стол всю наличность.

Рядом со мной стояла барышня в обтягивающем мини. Куталась в роскошные меха старуха с мерзкой харей.

— Ставки приняты, — с монотонностью робота резюмировал крупье.

Рулетка пришла в движение. Шарик звонко подпрыгивал, в раздумье, где бы поуютней остановиться, замер в секторе 19.

Крупье лопаточкой передвинул мне жетоны куколки и бабки.

Я сгреб кружочки и понесся к кассе.

Столько денег я получал только за Шанхайский подряд!

Остаться?

«Ну его на фиг!» — отчалил домой.

В родных пенатах даже не глотнул пивка, а сразу бултых в кроватку.

Образцовый гражданин! Умница!

Утром разлепил зеницы, схватился за сумку из крокодила, а там другой клочок бумаги, с новым телефонным номером.

Звякнул по заветной линии.

— Всё на 27! — гулко прокашлялся уже почти родной голос.

Удача поперла косяком.

Вулканологию к чертям собачьим бросил.

Смешно даже!..

В казино ходил, как на работу.

И крепко встал на ноги. Прикупил особнячок на Воробьевых горах. Шестисотый мерс. Шофером взял бывшего гонщика «Формулы-1». Нанял повара из Венеции. Девки крутобедрые набежали, как саранча, понятно, сами.

Ох и оторвался же я на всю катушку!

Одна длинноногая мне так глянулась, решил предложение сделать, потом притормозил.

Длинноногих сколько угодно. Только протяни руку.

Всякий день я вынимал из крокодильей сумки свежий телефонный номер. Отвечал один и тот же заветный старичок. С латентным кашлем и насморком.

И вот в очередное безоблачное утро я позвонил своему благодетелю.

— Всё, Юрий Михайлович, — раскашлялся дедок, — порезвился довольно. Баста! Уходи в Новый Афон.

— Это зачем?

— В монастырь. В монахи…

— Шутите?

— В молчальники! — взвизгнул старикан. — На три года! Срочно!

И бросил, бестия, трубку.

Номера шального дедушки перестали появляться в чудесной сумке. Я пару раз наобум сходил в казино, лишь спустил деньжищи.

Пришлось уволить итальяшку-повара и водилу.

Не выдержал, сходил в «Титан» еще разок и прогорел дотла.

Перебрался из особняка в Перовскую хибарку.

Купил подержанную, без одной фары, «Оку».

Может, и впрямь, пойти в монахи? Замолчать навеки! Ведь есть о чем вспомнить.

Однажды утром я с досады тряхнул крокодилью сумочку, из нее белоснежной бабочкой вылетел клочок бумаги. На нем — номер!

Я дрожащим пальцем отстучал по кнопкам.

— Метро «Беговая», — сказал мне мелодичный женский голос.

— А там что? — захрипел я.

— Скачки. Во втором заезде всё на Чалого.

— Чалая — девичья фамилия моей матери!

— Значит, вы почти однофамильцы! Серый в яблоках. Не перепутай!

Трубка запиликала краткими гудками.

Я, подпрыгивая на одной ноге, напялил джинсы.

Ипподром я видел впервые.

Бетонная помпезность. Деревянные скамейки трибун. Чуть разящий навозом, чистейший воздух.

Чалый оказался высоким, с широкой грудью жеребцом. Да соперники были, чай, еще покруче.

На одном из поворотов Чалый споткнулся и его повело. Казалось, он безнадежно отстал.

— Наврала, девка! — помертвел я.

Чалый поддал, комья земли градом летели из-под его копыт, пришел первым.

Я вскочил, что-то заорал, потряс во все стороны сжатым кулаком. Потом побежал к кассе.

Деньги положил в целлофановый пакет, так их много. Видимо, Чалый у завсегдатаев не слыл фаворитом.

— Все на Звёздочку! — посоветовала Незнакомка завтра.

— На Сивого… — послезавтра.

Наличность накатила валом. Но я не спешил покидать халупу в Перово. Скромность украшает… Деньги, давно замечено, любят тишину.

Все вырученные на ипподроме средства складывал на банковской книжке, под самый высокий процент.

Однажды прекрасный абонент не назвала имя скакуна, а спросила:

— Сколько у тебя бабла?

— Какая разница?! Много.

— Все переведи на счет…

Девица продиктовала длинный ряд цифр.

— Не понял!

— Это счет Лиги Борьбы с Абортами в Африке.

— Охренела? Один посылает в монахи! Другая…

Трубка отозвалась гудками.

На следующее утро бумажка, конечно, не явилась.

На ипподром я не пошел. Пусть рискуют дураки.

Тихо и мирно прожил на проценты целый год.

Скучно, хоть возвращайся в институт Вулканологии.

С крокодильей сумкой ходил в булочную, за молоком 3,2%.

Однажды вытряхивал из сумки булочные крошки, а из нее выпорхнула бумажка. На ней номер.

Я поцеловал сумку из крокодиловой кожи. Позвонил и услышал голос заики:

— По-по-покупай ло-ло-лотерею.

— Какую?

— Лю-лю-любую! Од-дин билет!

Я запрыгнул в клетчатые штаны и понесся к лотерейному ларьку, здесь рядышком, с булочной «Три поросёнка».

Ну, ёлы-палы!

Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!

Если повезет, абортницам помогу, а потом можно и к тибетским монахам.

Глава 37. ХРАНИТЕЛЬ

Заика обманул, ни шиша я не выиграл. Банковский кризис, зараза, испепелил все мои накопления. Оказался, понятно, на дне жизни. С горя запил. Хоть в петлю! Но я взял себя в руки и пошел в резчики мяса магазина «Дикси».

Конечно, обидно после блестящего окончания вулканологического факультета МГУ (диплом «Угасшие вулканы Берега Слоновьей Кости») оказаться в самом низу жизни, эдаким поскребышем, почти подонком.

На четвертом десятке резать мясо!

Тут взвоешь тамбовским волком…

В одно прекрасное летнее утро решил не идти на работу. Открыл холодильник «Минск», достал сорокоградусную.

Оторвал жестяной беретик, нюхнул. О, отрава!

Плеснул в рюмку и не успел опрокинуть в глотку, как почувствовал приятное щекотание.

На левом моем плече кто-то сидел!..

Это было полупрозрачное существо, скорее мальчик, чем мужчина. С трепещущими, золотистыми крылышками за спиной.

— Ты кто такой? — хрипло спросил я.

— Ангел.

— Какой еще ангел?

— Ангел-хранитель. Не пей, Юрочка, сгинешь!

— И пусть!

— Не пусть… Что тревожит?

— Всё!

— Уточни.

— Устал я жить. Надоело! Один, как перст. Ни жены, ни детей… Ни любимой работы…

— У тебя вон на столе бесплатная газета. На предпоследней странице предложение для дипломированных вулканологов.

— Шутишь?

— Звякни, Юра!

Меня взяли советником в вулканологическую израильскую фирму. Оклад положили царский.

Мистика? Сон?

Дальше — больше!

Однажды на улице я увидел, как здоровенный бугай замахивается пудовым кулаком на миловидную девушку.

Я подскочил, вывернул детине руку.

И ведь с хрустом вывернул! Блестящим приемом!

А ведь раньше в драках не отличался…

Девушку звали Люсей. Мисс Петрозаводска. Приехала в Москву на Всероссийский конкурс красоты.

Любовь вспыхнула сказочным фейерверком.

После Люсиной победы на конкурсе, сыграли свадьбу в ресторане «Прага». Там, в туалете, я опять почувствовал легкое щекотание на плече.

Ангел взглянул мне в глаза:

— Ты как?

— Впервые счастлив! Только вот денег на семейное обустройство будет маловато.

— Купи лотерейный билет.

— Не верю! Уже как-то обжегся!

— Помолчи, дурачок! С мгновенным выигрышем. Это тебе мой подарок.

На следующий день сорвал джек-пот. Не раздумывая, сразу же прикупил квартирку на Воробьевых горах. На новоселье, изобильном и пышном, с vip-персонами (Зверев, Киркоров, Ксюша Собчак и т.д.), Люся глядела на меня с обожанием.

И я завелся.

Теперь все возможно!

После медового месяца в одиночку покорил Эверест, достиг Северного, а затем и Южного полюса.

«Известия» в первополосном материале назвали меня героем нашего времени.

Ангел же научил меня проходить сквозь стены, летать без крыльев, видеть безоружным глазом инопланетные миры.

Куролесил с полгода. И тут испытал усталость.

Реальность, стерва, обогнала мечту.

Да и жена моя, Люся, тоже притомилась.

— Юрочка, — молила она, кокетливо поджав губки, — может, передохнешь? Хоть недельку? Отдохни от подвигов! Совсем разнуздался.

— Не могу! — со стоном ответил я.

— Крутит бес?

— Какой там бес! Ангел!

Все же при очередном появлении ангела, попросил на время оставить меня.

— Ты будешь жалеть, — Хранитель заморгал детскими ресницами.

— Может быть… Не могу больше!

Ангел затрещал золотистыми крыльями и перемахнул через близлежащую Воробьеву гору.

Сначала было все как прежде. А потом!

Люська снюхалась с итальянским киноактером Марчелло Тутти. Вулканологическая фирма из Израиля накрылась медным тазом. На святой земле лютовали арабы. В заключение всего, я в своей «Альфе-Ромео», пьяный в зюзю, на повороте не справился с управлением, кувырком полетел в кювет. Оказался в Склифе. Весь в гипсе.

Вышел из больницы, дома записка: «Прощай, Юрик! Я не люблю лузеров. Чмоки-чмоки. Люся».

Остался я без жены, без работы, без машины, без ангела…

Однако Хранитель вернулся…

Приятное жжение обожгло левое плечо. Полупрозрачный юноша с нежностью и тревогой смотрел на меня:

— Мне вернуться?

— Ик! — икнул я от волнения. — Ты еще спрашиваешь!

Фортуна, вздорная баба, опять повернулась ко мне парадной стороной, то есть, не задом, а передом.

Вся в слезах и соплях раскаяния из Рима воротилась Люська.

Арабы затихли, израильская фирма возобновила деятельность с утроенным рвением.

Страховщики выплатили полную стоимость разбитой машины.

На радостях я в одиночной шлюпке пересек Атлантику. Покорил Гималаи. Спустился в кратер вулкана Фудзияма. Это уже так, для подтверждения статуса любимца Фортуны.

В самый разгар счастья опять накатала тоска.

Жутче прежней. Сердце обрывалось в груди. Руки-ноги дрожали.

— Уйди, а! — попросил я ангела.

— Ой, Юра! Без меня ты опять окажешься резчиком в мясном отделе.

— От удачной жизни я сатанею! Прости!

— Как скажешь… — потупился Хранитель.

Вот уже полгода как я тружусь на мелкой должности резчика мяса в магазине «Дикси».

Удивительно, именно после пережитых триумфов, я стал находить в этой профессии возвышенную поэзию и сокровенный смысл.

Не могло нарадоваться на меня и руководство. Молились на меня пенсионеры. Старичкам-старушкам я лично от себя подбрасывал шматок чистейшего мяса, без жил и сухожилий.

На работу ходил пешком.

Была и еще одна радость в моей жизни. Жены нет. Одному, чай, проще!

Об ангеле-хранителе я почти забыл.

Лишь иногда тревожило левое плечо, будто обожженное на солнце.

А впереди замерцала спокойная старость с рыбалкой и кормежкой голубей и воробышков.

От избытка сил я даже как-то взялся перечитывать свой диплом «Угасшие вулканы Берега Слоновьей Кости».

Появилось желание написать что-то глубоко научное, фундаментальное.

Например, «Эволюция взглядов на вулканы».

Да ведь засмеют. Скажут, со свиным рылом резчика мяса в калашный ряд…

Как-то я сидел на кухне, курил, в окно лился пряный апрельский воздух, лазурь неба прошивали ласточки. Думал о счастье…

Странно. Порой счастливец пускает себе пулю в лоб. А ошметок, неудачник, калека живет припеваючи.

Я схватил тетрадку и стал яростно строчить. Пусть я резчик, но свое слово скажу…

Неожиданно на левом плече почувствовал легкое жжение.

У ангела нежно трепетали золотистые крылья.

Я все вспомнил…

До донышка! Без остатка!

— Вернуться? — нахмурился ангел.

Я глянул на свои каракули в тетрадке, обнял Хранителя за ноги и зарыдал взахлеб.

Глава 38. ШТУЧКА

Ангел-хранитель от меня все-таки улетел. Отвратно ему стало мое поведение. Отчаянно вольную жизнь вел я. Кому понравится? Тем более, ангелу.

Местные, московские женщины мне наскучили, поэтому я списывался по интернету с провинциалками. Приглашал к себе домой. А квартирища у меня в то время была на загляденье, громадная, с окнами на Красную площадь.

Нет, конечно, я не брезговал бы и москвичками! Но надо учесть мой возраст, а обитательницы Семи Холмов таких телепередач насмотрелись, таких глянцевых журналов налистались, вот и стали ядовито кобенистыми. Подавай им только двадцатилетних миллиардеров.

Провинциалки, они попроще, без затей, на Москву молятся как на икону… Опять же гигиена половой жизни. Москвички, чай, все болезные. А жительницы глубинки, ну, словно, наливные антоновские яблочки, без изъяна.

В тот день, с коего я, Юрий Козлов, приступил к своему правдивому рассказу, на вокзал проводил очередную свою пассию, Марию, курносую деваху из Гусь-Хрустального.

В постели она была ничего, а в разговоре, по жизни, ни рыба ни мясо.

Перед проводами я заставил Машу перемыть посуду, перестирать скопившееся бельецо, да и попросту намыть до блеска все закутки квартиры.

Маша насупилась, однако с поставленной задачей справилась.

С вокзала ехал на «Ауди» в полном довольстве, сыто мурлыкал разбитной мотивчик из «Русского радио».

Дома я приник к компьютеру.

С плоского экрана накатила лавина девах и лихих бабищ.

Я не терялся. Многолетний опыт был верным поводырем.

Вот! Кристина… 19 лет, из Тамбова… Желает познакомиться с состоятельным москвичом без вредных привычек.

В предвкушении победоносного романа, с хрустом почесал под мышкой. Пристальней приник к монитору.

А ничего себе штучка!

Губки бантиком, аккуратный носик, бирюзовые глаза так и извергают похоть.

В десяточку!

Я отщелкал тамбовчанке нежное письмецо. Мол, поэт, вулканолог, богач, а приласкать некому. Живу как сирота! В общем, пустил слезу. Бабы это любят. Описал квартиру и социальный статус. Поведал о «Ауди» и домашнем кинотеатре.

Ответа не стал ждать.

Куда она денется?

Тихонько отрыгивая, вышел на кухню. Включил розовый торшер. Вынул из двухметрового холодильника рагу из мраморной поросятники, черную икорку, армянский коньячок.

Славно откушав, завалился на боковую.

Утро я, как всегда, начинал со священного ритуала.

Пересчитывал заработанные за консалтинговые услуги тугрики.

А набралось их, по славной традиции, немало!

Внушительная радужная стопочка. И рублики, и еврики, и баксы.

Я разложил ассигнации по номиналу. Поцеловал, как родную, тысячу с ярославским памятником.

Славная придумка — жизнь!

Стабильная работа. Отличная еда. Шикарная одежда. И бабцы любой масти, на любой вкус. Ах, ты!

Вечером я поехал встречать Кристину.

Из купейного вагона вышла худая и высокая дама в шляпе, в обтягивающем золотистом платье. Когда я взглянул ей в глаза, то изумился их сухому и яркому блеску.

— Берите же чемодан! — приказала Кристина.

Проводник из тамбура протягивал желтый, из кожзаменителя, огромный баул.

Я принял груз. Ни разу я еще не таскал тяжести. Куколки волокли свои пожитки сами.

— Ну, ведите же меня к себе! — Кристина нахмурилась. — Развлекайте, как обещали!

Я зорко оглядел приезжую.

В своем золотом платье она напоминала поганку.

«Может, купить ей билет обратно? — озарило. — Две минуты лицезрю, а уже с души воротит!»

Кристина, словно прочитав мои мысли, сунула мускулистую лапку мне под руку, быстро, со страстью облобызала в губы.

— А ты мне нравишься! — прошептала с эротичной хрипотцой.

Ее цепкое и сладострастное тело, казалось, впитало все трактаты о любовных сражениях. Я, загнанным рысаком, несколько раз обессилено падал в подушку.

— Еще! — властно поджимала губки Кристина. — Ну, же!

— Милая, уймись! — стонал я, оглаживая ее литое плечо. — Мне четвертый десяток! Возраст, кхе-кхе, почти предстарческий!

— За дело! — диктовала тамбовчанка.

Потом разожгли камин, жарили шашлыки из индейки. Запивали французским «Аи».

— Ты откуда такая взялась? — от изнеможения у меня дрожали пальцы.

— Из Тамбова. Забыл?

Поужинав, Кристина взяла по договору 200$, стала собираться обратно.

На меня же накатила тоска.

Не хотелось отпускать Кристину!

Как-то сумела эта бледная поганка ранить в самое сердце…

— Останься хоть на денек, — взмолился я.

— Еще чего! Думаешь, ты один такой плейбой? У меня жизнь на два года расписана. Тем более, ты мне уже надоел, дядя.

Провожать на вокзал я решил не ехать. Обиделся.

— А как же мой баул? — разгневанно заиграла желваками Кристи.

— Тащи сама. Авось не подвернешь свои кривые ножки.

— А ты — сволочь! — усмехнулась тамбовчанке. — Чего смотришь? Открывай дверь!

— Скатертью дорога!

— Да пошел ты!

Уехала…

А тоска не отпускала. Ледяной рукой душила за горло.

Я взял деньжат, отправился на Тверскую, снять покорную шлюшку, для утешения.

«Сайгаки» попадались на изумление страхолюдные. И хамки!

Вернулся домой соло. Выпил в зловещей тишине целую бутылку армянского коньяка. Захмелел. Врубил комп. Стал подыскивать следующих кандидаток. Никто не нравился! Глаза по-обезьяньи наглые и пустые. В отчаянье плюнул.

Стал для успокоения расшалившихся нервов пересчитывать толстую пачку бабок. Вулканологические мои консультации всегда в ходу.

Даже деньги не радовали.

С каждой ассигнации смотрело задиристое, сладостно-ядовитое лицо Кристи.

Ночь не спал.

А утром позвонил в институт, попросился в отпуск без содержания.

Я решил ехать в Тамбов!

Должен укротить, приручить эту заразу!

Тамбов встретил зябкой весенней прохладой.

Остро воняло кошачьей мочой.

На вокзале ко мне пристала собака, угрюмо прыгающая на трех ногах. Я открыл чемодан, кинул ей шмат краковской колбасы. Пес, подавившись слюной, проглотил сразу весь целиком.

В адресном столе я легко получил справку о Кристине Яловой.

В Москве успел заглянуть в ее паспорт.

И вот я в центре Тамбова.

Предо мной заунывная серая, в плесени на стыках плит, девятиэтажка.

На самой верхотуре проживает моя поганка.

Я гулко откашлялся и шагнул в подъезд.

Навстречу мне вышел черный, как смоль, кот.

Страшный, стервец, как из ада!

Потерся о ногу.

Я сплюнул через левое плечо, смело нажал на кнопку лифта.

Лифт не работал.

Я расстегнул на шее пуговицу, глубоко вздохнув, пошел наверх.

За мной весело затрусил черный котяра.

Звонок не работал.

Я толкнул дверь.

Прямо на меня шла вусмерть пьяная Кристина.

— Приехал кобелек! — улыбнулась. — Накатишь?

Черный кот ворвался за мной. Нежно терся о ногу тамбовской поганки.

Под глазом Кристины лиловел фингал.

Я сплюнул и… срочно отбыл в Москву.

Глава 39. СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

Чтобы забыть очаровавшую меня поганку, срочно мотнул на Черное море.

В тот знойный июльский день комета на воздушных крыльях весело разгоняла черноморскую волну на пути к Батуми.

Я ехал в командировку в обезьяний питомник. Диссертация «Влияние извержение вулканов на психомоторику краснозадых макак» была почти написана, требовались лишь уточняющие наблюдения за приматами.

В баре я выпил рюмочку пятизвездочного коньяка и, закурив «Marlboro», вышел на верхнюю палубу.

Грузинские горы, до рыжины выжженные солнцем, летели мимо.

Вдруг меня кто-то легонько толкнул в спину.

Повернулся и замер от упоения.

Невысокая фигуристая женщина, под солнечным зонтиком постельных тонов, стояла у поручней, любуясь бирюзовыми морскими раскатами.

— Извините, — нежно произнесла, почти пропела, Незнакомка, — меня качнул порыв норд-оста.

— Ничего! — я широко развернул меха своих легких. — Будем знакомы, Юрий Козлов, вулканолог и путешественник.

— Я на пароходах обычно с мужчинами не знакомлюсь, — усмехнулась красавица и протянула мне ладошку. — Зоя Голицына, преподаватель русского языка в батумской средней школе №55.

— Откуда держите путь?

— Отдыхала в Анапе. Три недели загорала на пляже. Видите?

Зоя выпростала золотое плечико из сарафана.

Я чуть не задохнулся от желания, представив, как свежа, крепка она вся под этим нелепым, аляповатым сарафаном.

— Чудесно, — чуть прищелкнув зубами, сказал я, и зачем-то добавил: — А я изучаю воздействие спорадического извержения вулканов на психомоторику шимпанзе.

— Какой вы милый! — засмеялась Зоя и глянула мне прямо в зрачки: — Вы, правда, вулканолог?

Тонкий, изысканный запах загара молодой женщины опьянил меня.

— Святая правда!

— Я слышала, вулканологи страстные мужчины?

— Весьма и весьма.

— Хотите поцеловать мою руку?

Тонкие пальчики Голицыной вздрогнули в моей медвежьей лапе. Я прикоснулся губами к тыльной стороне ладошки.

— Так бы и съел всю! — скосился я на свою спутницу.

— Зачем же всю? — изящные ноздри Зои чуть раздулись.

— Через пять минут наш лайнер пребывает в порт Батуми, — хрипло загорланил судовой динамик. — Температура воды в Черном море 27 градусов по Цельсию. Воздуха — 41.

— Ого! — изумилась Зоя. — Стоит поостеречься солнечного удара.

— Вас кто-нибудь встречает? — с легкой нервозностью поджал я губы.

— Муж задержался в Анапе, — как бы мимоходом обронила Зоя. — У него там бизнес. Продает батумских павлинов местным зажравшимся олигархам.

— Вот как?! Позвольте я вас провожу?

— Ах, делайте что хотите?

Мы собрали вещи и стремительно сбежали по шатким стапелям.

Особняк Зои Голицыной, расположенные в каштановой щели, был сплошь увит диким виноградом. По двору с генеральским видом расхаживал радужный павлин, что-то меланхолично склевывая. В небольшой клетке сидел грузинский гималайский медвежонок.

— Когда Тото подрастет, муж посадит его на золотую цепь. Вместо сторожевого пса, — пояснила Зоя, подметив мое недоумение.

— Пригласите кавалера на чашку чая? — спросил я, заиграв желваками.

— Не зря же вы тащили мой неподъемный чемодан, — Зоя вставила мудреный английский ключ в скважину замка.

Вошли в огромную душную комнату.

Солнце проникало даже сквозь шторы.

В его лучах бриллиантами вспыхивали анималистические цацки хрустальной люстры.

И сразу бросилась в глаза тахта, гостеприимно широкая, под шелковым пологом, расшитым загадочными грузинскими иероглифами.

— Мой Гиви приедет завтра, — Зоя, эротично согнувшись, поправила полог на тахте.

…Через час я отвалился на тахте, а Зоя, фигуристо играя спелыми ягодицами, удалилась за пластиковую ширму душа.

Вышла она посвежевшей, как гимназистка.

Смущена ли она?

Ничуть!

Деловита, даже суха.

— Юрий, — сказала она, слегка покашливая, — рано утром ты уедешь в горную гостиницу. Запомни, все что случилось, лишь солнечный удар. Изучай краснозадых макак, к моему же дому забудь, мил друг, дорогу.

— Старый муж! Грозный муж! — пропел я.

— Не такой уж он старый. Но, ты прав, весьма и весьма грозный.

Я отбыл в гостиницу «На семи ветрах».

Как ни странно, я был в прекрасном расположении духа.

В тесный, воняющий бараньими шкурами номер, казалось, вот-вот войдет Зоя, кинется мне на грудь, шепча что-то милое.

Зоя не входила, и я насторожился.

Что я здесь делаю?

Ага! Конечно! Мартышки и вулканы!

Какая же это глупость, суета сует, когда под боком живет молодая, пахнущая загаром даже через холстинковый сарафан, женщина.

Вспомнил руки, ноги, губы Зои…

Вспомнил все остальное и застонал от сладчайшей муки.

В номере было невыносимо жарко, я спустился в подвальчик ресторана. Заказал штоф чачи (местной виноградной водки) и тушеную в сметане баранью ногу.

Грузин на крохотной эстраде что-то пел о неразделенной любви джигита к горной красавице.

Аккомпанировал солисту чудовищного роста старик с отвислыми пегими усами, звучно ударяя кинжалом о кинжал.

— Переведите, — попросил я своего соседа, пучеглазого мегрела, скорее всего, погонщика деревенских мулов.

— Охотно, — затараторил он. — Один грузин случайно встретил горную красавицу. Он страстно полюбил ее. Она не ответила взаимностью. Тогда грузинский Ромео отважно бросился с самого высокого отрога в пропасть.

— И?..

— Вай! Чего «и»?! Разбился насмерть!

— Какой ужас! — я наскоро допил кофе по-арабски и выбежал на улицу.

Надо мной властно распахнулась бездонная звездная ночь.

Я так любил Зою!

Сердце разрывалось, как динамитная шашка.

Броситься в пропасть с самого отвесного отрога?

А смысл?

Того отчаянного джигита не любила красавица.

Меня же любит!

Другой расклад…

В корне!

Я экстренно спустился с гор.

Дом Зои встретил яркой иллюминацией.

В одном из окон мелькнул силуэт возлюбленной.

Я смело полез через оливковую изгородь.

Павлин с маленькой головой суматошно метнулся из-под ног, заорал фальцетом.

Медвежонок Тото заворчал и принялся трясти клетку.

Этого еще не хватало!

Особняк был плотно увит диким виноградом, меня никто не заметил.

Ага!

Вот и распахнутая форточка. Из нее упоительно тянет бараньим рагу с красным перцем и сельдереем.

Не раздумывая, я нырнул в широкую форточку, поражаясь своей обезьяньей ловкости.

Зоя готовилась ко сну.

Она стояла в пеньюаре из розового панбархата у трюмо и расчесывала волосы цвета спелого желудя.

Я подскочил сзади и закрыл хозяйке глаза:

— Сюрприз! Догадайся, кто?

И тут в комнату ввалился огромный, сплошь волосатый джигит, в семейных красных трусах, с голым торсом.

— Вай! — глаза его налились лютой кровью.

Я щелкнул каблуками чешских лаковых полусапожек:

— Юрий Козлов! Вулканолог и путешественник. Плейбой.

— Постереги его, Зоя, — попросил Гиви, а это был именно он, я догадался по характерной национальной растительности на груди. — Схожу в оружейную комнату за серебряным кинжалом с инкрустированной рукояткой. Я зарежу этого кабеля, как жирного барана.

Зоя ладошкой закрыла мой рот:

— Ты не так понял, Гиви. Это мой брат. Двоюродный. Из Казани.

— Не слышал о таком.

— Ну, как же?! Юрик!

— Юрик?

— Я тебе рассказывала. Тезка Юрия Гагарина. Почти космонавт. Все время в экспедициях. Изучает краснозадых мартышек на вулканах.

— Признаться, — уточнил я, — мартышки-голожопики меня заинтересовали лишь в последнее время.

— Так ты ученый? — подобрел Гиви.

— Не то слово!

…Спустя миг мы сидели за круглым столом и запивали баранье рагу огненной чачей.

Гиви быстро сомлел и ушел спать, по-джентльменски пожелав нам спокойной ночи.

— Мы опять одни, — ухмыльнулась Зоя.

— Пойдем, порезвимся!

— Дурачок, — Зоя щипнула меня за щеку. — Он еще не заснул.

— Пять минут я еще потерплю.

— Принести тебе еще баранью ногу?

— Тащи!

Из спальни наверху раздался богатырский, умиротворенный храп.

Спи, милый человек!

Спи, Гиви дорогой!

Баюшки-баю!

И всё-таки, такой экстремальный секс, с Гиви под боком, мне не близок.

Зарезанным кинжалом я быть не хочу.

Я предпочитаю что-то старозаветное, уютное, московское.

Пусть даже это будет девушка по вызову.

Глава 40. ДЕВУШКА ПО ВЫЗОВУ

Сижу я как-то вечерком на съемной квартире напротив театра «Сатирикон», чувствую с оторопью — скука смертная.

За окном валит снег.

Береза под метелью меланхолично раскачивается.

Ворона на подоконнике нагло таращится агатовым глазом, мол, чего ты, Юрий Козлов, красавец и бонвиван, вулканолог и путешественник, дома-то торчишь, зря штаны протираешь?

Молодой еще!

Солнце в крови!

Открыл я желтую газету с объявлениями частного характера, читаю: «Молодая актриса Ида Розова, интеллигентная и чувственная, познакомится с мужчиной средних лет, духовно состоятельным, без комплексов».

Срочно набираю номер:

— Алло!

— Алло, — мелодично так, с кокетливым девичьим придыханием. — Приезжайте. Жду.

— Что взять? Икорочки? Буженинки? «Советского шампанского»? А, может быть, виски «Белая лошадь»?

— Ах, что хотите. Я не голодна.

Сердце мое ёкнуло в дурном предчувствии. Молодая актриса и не голодна?!

Но голосок девчушки был так нежен, так девственно юн!

Я безжалостно раздавил змею сомнения.

Еду!

Закупился по полной программе.

Весь в хрустящих кульках. Как Дед Мороз.

Хватаю зеленоглазое такси.

— Ты — Дед Мороз, что ли? — таксист дружественно передернул волосатым кадыком.

— Типа того…

— Куда едем?

— К Снегурочке.

— А поточнее?

— Сухаревка, Костянский, 10.

Каких-то пятнадцать минут, и я уже поднимаюсь по чистой лестнице с лаковыми перилами, с раскидистыми фикусами в могучих горшках.

Буржуазный особнячок!

С домофоном.

И зоркие старушки день и ночь у подъезда бдят.

Чужого вставными золотыми челюстями в клочья разорвут.

Давлю пуговку звонка.

Нажимаю смело, мускулисто, только левый глаз, собака, что-то подергивается.

Это так, от предвкушения встречи.

Открыла сама.

Высокая, дородная, с огромными карими глазами.

Не девица, а топовая конфета фабрики «Большевичка».

— Здравствуйте, — говорю.

— Проходите, — слегка потупилась.

Заходим в залу, там стол накрыт скатертью с золотыми цацками, а на скатерти такое, что мои кулечки с провизией — куриный хохот.

Что именно?

Осьминоги в собственном соку, камбала в свежайшем томате, осетр, подлецом развалился на фаянсе, заправленный натертым хреном, акульи хрящики, вымоченные в мускатном уксусе…

Так сказать, дары морской пучины.

В царском изобилии!

Я распрямился, помолодел на глазах.

Полногрудая куколка, изысканная еда, привлекательный интерьер с плюшевыми гардинами, можжевеловая настойка темным янтарем переливается в хрустале графина.

А это еще что такое?

В углу комнаты, в кресле-каталке, закутанный в полосатый шотландский плед, сидел какой-то незнакомый мне дедушка с зеленоватыми от ветхости волосами и с надтреснутым моноклем в застылом глазу.

— Мой прадед… — подводит меня Ида к старичку. — Василий Степанович.

— Очень приятно, — интеллигентно проблеял я.

— Вы в каком полку служили? — заорал старикан. — Не из гусар?

— Какой там гусар?! Я человек сугубо штатский. Пацифист. Вулканолог. Плейбой. Молодежная лига защиты пингвинов.

— Очень жаль… — дед обиженно поджал губы.

Я повернулся к Иде:

— Условимся. Сколько берут начинающие артистки?

— Ничего.

— Так нельзя! Мы — цивилизованные люди. 21-й век, все-таки…

— Я, верно, не так выразилась. Денег я с вас не возьму. Только…

— Только?

— Пусть дедушка на нас полюбуется.

— В каком это смысле — полюбуется?

— В прямом.

Шайка визионеров?!

Этого мне только недоставало!

Я повернулся к выходу:

— Прощайте, леди.

— Постой, Юрий! — раненой лебедкой вскрикнула Ида и единым движением скинула с себя японский драконистый халатик.

Видели вы безрукую Венеру Милосскую?

Хотя бы на фото?

Ну, так она — тля, по сравнению с Идой.

Брови коромыслом, а ниже — точеный торс.

Ноги!..

Тут я немею…

Еще великий Пушкин заметил, мол, женские ноги превыше всего.

Вот и я такой же.

Ногопоклонник.

Кинулся в пламя страсти, позабыв обо всем. И страсть наша трещала шутихами и взрывалась золотом фейерверка.

Я упивался, как мохнатый шмель, ненароком угодивший в душистый хмель.

Или, точнее, как мохнатый медведь, обнаруживший дупло полное гречишного духовитого меда.

Или…

Впрочем, довольно!

Упивался и всё.

А когда оглянулся на кресло-каталку, то увидел в нем крохотного младенчика с моноклем в своем еще глупом глазу.

— Уа! Уа! — истошно верещал крохотун.

Ида дикой кошкой выскочила из-под меня:

— Переусердствовали!

— Милая, да объясни же, наконец, в чем дело?

Ида схватила малютку и принялась ее укачивать:

— Вот так-так! Вот так-так! Подожди, дедушка! Подожди, Василий Степанович!

Тут признаться, дорогие друзья, паркетный пол, как палуба брига, качнулся у меня из-под ног.

— Какой еще Василь Степаныч? — застонал я в недоумении. — Это же ребенок! А Степаныч куда-то вышел. Может быть, покурить. Может быть, по малой нужде. Все мы люди. Тем более, в таком предгибельном возрасте.

— Ты что, Юрий Козлов, — Ида щелкнула зубками, — так до сих пор и не понял куда попал?

— А куда я попал? Костянский, 10. Старушки у подъезда. Лаковые перила. Фикусы в горшках. Приличный дом, ничего не скажу.

Из ноздрей Иды вылетели клубочки фиолетового дыма.

В комнате отчетливо запахло болотной тиной, пнями-гнилушками.

Это мне не понравилось.

— Ну, я пошел, — сказал я, натягивая брюки с люрексом.

— Так просто от нас не уходят, — сверкнула малороссийскими очами Ида. — От ведьмы и её дедушки.

— Мне надо в Казань срочно. У меня там жена. Много жен. Детей мал-мала. Любимая теща.

— Ты останешься здесь, пока дедушка не повзрослеет. Иначе он может сгинуть.

— Тогда займемся любовью.

— Никаких секс-контактов. Зачем мне дедушка-эмбрион?

— Да, я от воздержания с ума сойду.

— Это, Юрик Козлов, твои проблемы.

Три месяца и три дня пришлось мне прожить в этой лихой квартирке.

Василий Степанович у меня на руках мужал ни по дням, а по часам.

Несколько раз я пытался овладеть красавицей Идой, но она пригрозила превратить меня в склизкую бородавчатую жабу, тем самым, начисто погасив мое либидо.

От скуки я принялся раскладывать мудреные пасьянсы, гадать на бобах.

Взял несколько уроков целебной магии у своей пассии.

Я-то человек на редкость здоровый. Кровь с молоком! Точнее, солнце в крови. Ан от радикулита и геморроя никто не застрахован. Стоит подстраховаться.

И вот Ида мне говорит:

— Ты свободен, Юрий!

Действительно, дедушка вырос.

У него уже стали пробиваться юношеские усики, а ля Петр Первый.

— Окей! А право последней ночи?

— Забудь!

— Как это забудь? Что за шутки?

— Тогда с одним условием.

— Каким же?

— Я буду потом к тебе являться.

— Что за проблемы? Когда жена в командировке, или я где, всегда буду рад.

— Вот и отлично.

О моей последней вакхической ночи с Идой Розовой я могу рассказать лишь мимикой.

Жаль, вы ее не видите!

И не старайтесь!

А как же дедушка, спросите вы?

Дедушку мы спровадили в смежную комнату.

Тинэйджер поколение «Next» принялся с удовольствием глядеть крутой французский эротический боевик, кажется, «Эммануэль в турецких банях» или «Турки в сетях Эммануэль»…

Что-то вроде.

Видеоэротика взбадривала Василия Степановича, не давая побочного эффекта омоложения.

Чего же лучше?

А в полночь, хрустально чистый от удовлетворенной страсти, я покинул гостеприимную квартиру, Костянский переулок, дом 10.

В Казань я приехал ранним утром.

В пояс поклонился минаретам, хотел даже поцеловать землю, однако на перроне было наплевано, и я раздумал.

Жена, ребятишки, моложавая теща встретили меня с восторгом.

Их можно понять.

Пару-тройку лет я не появлялся на отчизне, отдавая всего себя беззаветному служению некстати оживающим вулканам.

И вот, уложили мы с женой детишек, мал-мала, идем, как голубки, в спальню.

Поцелуи, нежные словечки, игривые намеки, объятия.

Все как полагается.

Соскучились друг по другу яростно.

Вдруг, что такое?

В уголке спальни стоит красавица Ида, а из кресла-качалки сверкает моноклем дряхлый дедушка, достопочтенный Степаныч.

— Вот мы и пришли, Юрочка, по договору, — нежно говорит Ида. — Омолаживаться.

Жена:

— Милый, или у меня в ушах гудит? Шум какой-то?

Я:

— Ничего. Это так. Ветер в поле.

А сам думаю, и ведь не шуганешь ведьму-то.

Она в силе.

Пупырчатой жабой мне быть не с руки… И не с ноги, тем более.

Да и привык я к ним.

Не к жабам!

А к Иде, к ее дедушке. Они, как родные. Чего стесняться?

Может быть, некоторые бойкие сексологи поймут меня превратно.

Пусть понимают как угодно.

Главное, я честен перед собой, женой, и перед красавицей Идой с ее, текучим, как ртуть, это я о возрасте, дедушкой.

И все-таки спустя пару инфернальщики мне жутко надоели.

Осенью я улетел в Сан-Франциско.

Глава 41. У НАС В МИЧИГАНЕ

Я приехал в Мичиган обследовать местные, весьма прелюбопытные вулканы.

Поселился у кузнеца Джима, хотя он вовсе не походил на кузнеца, вечно щеголял в лаковых туфлях, в концертной бабочке с блестками, а на День Благодарения надевал пушистое жабо из меха североамериканского тушканчика.

Вулканы вот-вот должны были ожить.

Я ковырял стальным стеком запекшуюся лаву прошлого века и ждал весьма увлекательных событий.

В доме мне прислуживала родная сестра Джима — Лиз, высокая, стройная молодуха, с отлично развитой грудью и крепкими икрами ног, покрытыми золотистым пушком. Сказывались гены покорителей прерий.

— Лиз, ты что-нибудь слышала о России? — спросил я однажды.

— Страна расписных матрешек и косолапых мишек, — улыбнулась Лиз и густо покраснела.

Я нравился американке и знал это.

Я посмотрел на свои жилистые, поросшие черным волосом руки, мощные, хрящеватые пальцы, и понял Лиз.

Если бы я был такой же, как она барышней, то влюбился бы в себя без памяти, без оглядки. Бросился бы в себя, как в омут с головой.

— Пойдем на пирс, — предложил я куколке.

— Нет-нет, — испуганно заморгала Лиз. — Я еще девушка. Нельзя!

И тут в комнату вошел Джим.

Ввалился тяжело, как североамериканский буйвол.

Зорко посмотрел на нас с Лиз, а потом крепко хлопнул своей лапищей меня по спине:

— А не поехать ли нам, Юрий, на охоту?

— Не уважаю я вашу охоту, — резко отреагировал я. — Одни опоссумы, вонючие скунсы. Бизонов-то вывели!

— Это ты зря, — пошел багровыми пятнами Джим. — Бизонов вывели, но остались рогатые олени.

— Пятнистые?

— Пятнистые. В яблоках.

— Едем.

— Лиз, — скомандовал Джим, — налей-ка нам пятигаллоновый жбан виски и смажь винчестеры 36-го калибра льняным маслом.

— Хорошо, брат, — склонила русую голову Лиз и плавно удалилась из комнаты.

— А не пропустить ли нам по рюмочке? — осклабился Джим.

— Почему бы и нет? — широко разевая рот, засмеялся я.

— Виски?

— Лучше «Стрелецкую». Я привез из Москвы. По сравнению с нашей водкой ваше виски — бизоний кизяк. Другими словами, ослиная моча.

— Не трогай святое, — тихо прорычал Джим.

— А почему бы нам и, правда, не осушить рюмочку-другую виски?! — подхватил я.

Охота удалась на славу.

Закоченелые ноги пятнистого оленя, как палки, торчали из нашей североамериканской брички.

Пятигаллоновый жбан виски был полностью осушен.

Опустошены были и три ящика стрелецкой водки.

Пора собираться домой…

Джим выглядел усталым, но довольным.

Довольным и усталым выглядел и я.

Лиз встретила нас у ворот.

Стройные ее ноги были одеты в изящные индейские мокасины. Лицо, украшенное пронзительными от любви глазами, разгорелось от радостного возбуждения.

— Со щитом? — выдохнула встречающая.

— Ну, не на щите же! — ураганно выдохнул перегаром виски с водкой Джим. — Помоги, сестричка, вытащить пятнистого оленя. Ноги его окоченели и торчат из брички, как, мать их, жерди.

— Я вижу… — потупилась Лиз, снимая тяжелый брезент с оленьих лап.

Джим взвалил себе красавца оленя на плечи и могучими шагами направился в коптильню.

— Ванна? Душ? — мне предложила хозяйка.

— Сначала ужинать! Я голоден, как бешеный койот. На охоте мы лишь пили виски с водкой, занюхивая пороховым дымом.

— Бедненький, — засмеялась Лиз и пошла в сторону кухни.

Я решительно нравился североамериканке.

— Тогда к столу, — гортанно крикнула с кухни Лиз. — Сегодня у нас будет копченый по уругвайским рецептам мексиканский каплун.

— Прелестно!

Мы сели за стол, я с жадностью вонзил клыки в истекающего жиром каплуна.

Вошел Джим с пятигаллоновым жбаном виски и посмотрел на нас.

— Садись, Джим! — гостеприимно пригласил я.

— За что, Юрий, выпьем? — спросил меня Джим.

— За красавца-оленя, которого мы завалили!

— Лучше за красавцев-оленей, которых мы еще завалим.

— Добре!

Мы пили прямо из жбана.

Виски текло мне на грудь.

Лиз промокнула янтарное пятно салфеткой с изображением звездастого американского флага. Русые волосы Лиз нежно коснулись моей щеки.

Джим заиграл желваками:

— Когда, Юрий, собираешься в Москву?

— Наверно, завтра.

— Завтра? — раненой птицей вскрикнула Лиз.

— Завтра?! — широко осклабился Джим. — Это хорошо. — Он глотнул виски и вытер тыльной стороной ладони поросший щетиной рот. — Обожаю русских… Они всегда уезжают вовремя.

Тут я заметил странное.

Лиз кинула в жбан горсть таблеток.

— Больше не пей, Юрий, — шепнула мне в ухо.

— Что вы там шепчетесь? — помрачнел Джим.

— Твоя сестра посоветовала мне произнести тост, — ловко парировал я.

— Какой же? — просветлел Джим.

— За Североамериканские штаты!

— Выпьем стоя! — пробасил Джим. Он встал во весь свой громадный рост, поправил бабочку с блестками и запел национальный гимн.

Я, как мог, с легкой гнусавцей, подпел ему.

Потом Джим десяток раз глотнул из жбана, кадык на бронзовой бычьей шее алчно прыгал.

Джим передал жбан мне.

Я ловко вылил содержимое себе за спину.

Джим тяжко сел на дубовый стул и тут же уронил лохматую голову на лапищи с обкусанными ногтями.

— Он будет спать до утра! — разрумянилась Лиз. — Мы свободны! Пойдем на пирс.

— Ты же девушка?! — опешил я.

— Девушка… — Лиз пошла багровыми пятнами. — Мне уже двадцать семь лет, а до сих пор девушка.

— Ты никому не нравишься в Мичигане?

— Напротив! Только Джим никого не подпускает на пушечный выстрел. А троих моих кавалеров, в момент страстных поцелуев, он завалил из винчестера 36-го калибра. Разве ты не видел их головы, надетые на частокол забора заднего двора?

— Но позвольте!

— На пирс! На пирс!..

Серая вода озера Гурон меланхолично шлепала в черные, набухшие доски пирса.

Я вспомнил нашу красавицу, бирюзовую Волгу и чуть не зарыдал от ностальгии.

— Сюда, Юрий! — Лиз крепкой рукой привела меня к скамье рядом с сараем, густо пропахшим щучьим жиром. — А теперь, миленок, целуй меня! Везде! Везде!..

Я вдруг представил три головы на частоколе заднего двора.

Моя, как пить дать, будет четвертая.

Всякое желание враз угасло.

— Давай, Лиз, будем просто друзьями?! Поговорим о мистике, о поэзии. Любишь ли ты Цветаеву и Ахматову?

— Ну же! — вскрикнула Лиз.

Она повалила меня на пирс и расстегнула мой ремень.

— Нельзя, Лиз, нельзя!

— Ты, мать твою, девственник?

— Не в этом дело. Я бы хотел для начала поближе узнать тебя. Поговорить о жизни, о судьбе, о черных космических дырах. В мире столько нерешенных вопросов.

— Молчи, дурачок! — Лиз закрыла ладошкой мой рот.

М-да... Что говорить... Холостячка стремительно стащила с меня брюки.

Доски пристани были жесткие, шершавые, занозистые.

А Лиз оказалась довольно-таки тяжелой и сделала мне больно.

— Не смей, Лиз! — уговаривал я настырную вакханку. — О, Лиз!

— Так надо! — стиснув зубы, отвечала американка. Глаза ее закатились, тело сотрясалось.

Признаюсь, постепенно и я вошел во вкус.

Что делать…

Я мужчина…

И не последнего десятка…

Потом Лиз заснула.

Прямо на мне.

Обыкновенная американская неучтивость. Грубость ковбойских патриархальных нравов.

Я выбирался из-под неё битый час.

Только воспоминания о Джиме с винчестером 36-го калибра придали мне силы.

Поспешно надел штаны.

Проверил молнию. Всё нормально.

С залива поднимался сиреневый туман.

Я приподнял голову Лиз и слегка потряс ее.

Лиз приоткрыла рот, с детской блаженностью выпустила струйку слюны.

Ситуация всецело двусмысленная.

Хорошо еще я в застегнутых брюках.

Тут из дома вышел Джим.

Он приставил медвежьи руки рупором и загорланил:

— Лиз! Юрий! Пятнистый олень прокоптился! Прошу к столу!

— А таблеток-то хватило всего на пару часов! — изумился я. — Какое бизонье здоровье!

Теперь у меня в Мичигане подрастает дочурка Марта.

Джим перетряс всех мужчин в городе, доискиваясь, кто отец.

Но все, будто набрали в рот воды, зная о частоколе на заднем дворе.

Согласился стать мужем Лиз и папой Марты молодой священник-баптист, девственник, преподобный отец Эрнест.

Сработал ли тут частокол?

Не знаю. Не уверен.

Однако поступок весьма благородный.

Лиз тайно послала мне письмо, умоляя приехать в США.

Однако в Мичигане вулканы опять замолчали.

И будут, по моим прогнозам, молчать сто лет.

Я так и ответил.

Послал своим американским родственникам посылку с роскошным набором хохломских матрешек и поясную фотографию "ню" нашего всенародно обожаемого президента.

Ответа пока нет.

Жду.

Мне некогда предаваться досужим мыслям. Срочная командировка в Башкирию позвала меня в путь.

Глава 42. БОМБА-ХОХОТУН

Я занялся зарождающимися вулканами высокогорной Башкирии, наслаждался своей редкой профессией и вынужденным одиночеством.

Пасторальную идиллию разрушила срочная правительственная телеграмма: «Нетерпением жду Москве полковник ФСБ Николай Никифоров».

До сих пор я не имел дел с секретными службами.

Укладывая в коллекционный альбом засушенных бабочек капустниц, я просто не находил себе места.

Никифоров?

Не знаю такого!

Москва встретила дождем и пробками «Мерседесов» на Садовом кольце.

Полковник Никифоров встречу назначил у цирка на Цветном бульваре. Еще точнее — у фонтана с резвящимися паяцами, работы гениального Зураба Церетели.

Я сел на лавку возле медного фигляра.

Подошел мужчина средних лет, в спортивном костюме «Найк» с рдяными лампасами. Горестная вертикальная складка на лбу безошибочно указывала на конфиденциальный характер работы.

— Полковник Никифоров, — щелкнул каблуками шлепанец.

— Юрий Козлов, — поперхнулся я «Эскимо».

Полковник сел рядком, тревожно и гулко прокашлялся.

— Буду говорить тихо… — прямо в ушную раковину с тревогой произнес он.

— Мне отвечать?

— Ни-ни! Молчите!

Я озадаченно прищурился и сглотнул.

— Речь пойдет о тайном оружии Альбиона, — чеканил разведчик.

— Туманного Альбиона? — уточнил я.

— Т-с-с! — полковник метнул гневный взгляд и схватился за резинку трико. Только сейчас я заметил кобуру «ТТ», ловко засунутую за пояс беговых брюк.

Я вытянул губы трубочкой.

— «Бомба-хохотун», — лязгнул зубами полковник. — Взрыв одной единицы выводит из строя пару губерний. Люди теряют обороноспособность. Начисто!

— Почему?

— Смеются!.. Вы спасете Россию! Привезите мне один экземпляр. Потеряв секретность, оружие утратит силу.

— Именно я? Мало ли у вас отчаянных Штирлицев и Зорге?

Полковник поднял седые щеточки бровей:

— У них кишка тонка. Бомба разработана в женских лабораториях. Тут нужен ловелас, донжуан, бонвиван, и, не побоюсь этого выражения, сексуальный шалун. Если не вы, то кто же?!

Альбион встретил бабьим летом.

В клумбах полыхали незабудки и георгины.

Душистый воздух со свистом разрезали острокрылые ласточки.

Звенели лондонские цикады.

Вдоль изумрудных газонов курсировали шотландские пудели.

Под майкой с портретами «Битлов» у меня лежала карта бабьей лаборатории. Предстояло разрушить цитадель политического безумия.

Почему-то вспоминалась пикировка с полковником:

— А вдруг нападет Джеймс Бонд. Он задушит меня как вологодскую овцу!

— Ха! Только вы и сможете заткнуть хвастливую пасть 007.

— Позвольте!

— Не позволю! Это приказ самого президента РФ, — полковник сощурился и выпрямил спину. Мелодично хрустнули позвонки.

И вот дышу я одним воздухом с пресловутым Бондом…

В те дни справлялась скорбная дата годовщины гибели принцессы Дианы.

Сотни людей несли расписные открытки к витой решетке королевского дворца.

Задумавшись о грядущем, я и сам оказался там, у решетки.

Из транса вывели вспышки фотокамер папарацци.

А у меня не было ни открытки, ни завалящей незабудки.

Изрыгая извинения, я ринулся из толпы и тут меня осенило.

Куда пойдет сентиментальная и верноподданная британка?

Именно сюда, к «решетке плача»!

Я принялся всматриваться в лица.

Пусто!

Много симпатичных лиц.

Особенно девичьих.

Увы, ни на одном нет жесткого отпечатка секретной службы.

Правда одно личико белое, как слоновая кость, обожгло меня коктейлем искренней горести и не менее искренней сексуальности.

Подозрительное личико…

Не из лаборатории ли?

Я бочком подошел к ней.

— Джон Ньюмен, — произнес я свое имя, полученное по легенде ФСБ.

— Оливия Крафт, — смущенно скосила глазки красотка. И тут же вспыхнула: — Как вы осмелились подойти? Мы не представлены!

— Моя личность не нуждается в представлении. В некотором роде, я легендарен.

Меж нами пробежал шотландский пудель с траурно-черным бантом на хвосте.

Оливия усмехнулась:

— Даже твари скорбят…

Я обнял островитянку, горячечно шепнул:

— Пойдемте к вам!

— Что вы?!.. У меня строгая сестра-двойняшка.

Я опешил. Зрелая девушка отказывается от дармовых ласк. Парадокс туманного Альбиона!

Уныние отразилось в моих глазах.

Тяжелое, русское уныние.

Оливия обняла меня, шепнула страстно:

— Лучше к вам.

Я поклонился.

— Вы будете меня любить, как араб-миллиардер Диану?

Я поклонился и пробормотал сквозь зубы:

— Я восхитителен как сто арабов с караваном верблюдов!

В гостинице «Три поросенка» я заставил пережить партнершу то крайнее бесстыдство, которое так заводит коренных жительниц у сумрачной Темзы.

— О, Джон! О, Ньюмен! — шептали сухие губы Оливии. — Ты мой герой! Кумир!

Я посмотрел на часы «Победа».

Фосфористые стрелки показывали, что любовной схваткой мы были заняты два часа кряду.

Довольно!

— «Бомба-хохотун»! — впроброс произнес я.

Оливия ошпаренной кошкой спрыгнула с кровати, прикрыв груди ладошками:

— Ты агент?

— Я вулканолог. Путешественник. Плейбой по крови и нраву.

Оливия стремглав надела серебристую юбку:

— Я все поняла. Ты — агент! Охотишься за секретами моей сестры двойняшки. За Кларой!

Какая удача!

В яблочко!

Однако я раскрыл себя.

Как глупо…

Я схватил Оливию за руку:

— Не уходи! Родная! Хотя бы адрес!

Барышня дикой серной выскочила в проём двери.

Тут же под дверью показался листок.

Я кинулся к нему.

«Улица Гарибальди, 55. Твоя Оливия».

Я поцеловал записку и спрятал ее в нагрудный карман.

Вдруг похолодел.

А если Оливия тоже разбойник от тайной службы?

Подсадная утка?

Не привет ли это от самого Джеймса Бонда?

Готов ли я к смертельной схватке с ним?

На следующий день грянул Британский карнавал.

Я надел маску уссурийского тигра и вышел на улицу, бурлящую низменными страстями и искрометным весельем.

Вокруг меня были бегемоты, слоны, удоды...

Моя же маска с ликом президента РФ, выданная инструктором ФСБ, заставляла всех вздрагивать в гибельном восторге.

Вкрутился в толпу. Мы двигались, приплясывая румбу, вдоль русла Темзы.

Тут я остолбенел.

Моя Оливия, эта гибкая и развратная бестия, шла под руку с высоким, мускулистым мужчиной.

Не задумываясь о фатальных последствиях, я взял деву за локоток:

— Изменница!

— Кто вы такой? — оскалилась краля.

— Я тот, с кем ты провела восхитительные часы... Я твой блудливый козленок, ежик, соловушка. Как ты меня еще называла?

Жесткий удар в челюсть меня подбросил.

Я распластался на брусчатке мостовой.

Надо мной наклонился забронзовелый противник.

— Джон Ньюмен, — зачем-то представился я.

— Бонд. Джеймс Бонд, — оскалился живодер.

Взяв под руку изменницу, 007 вальяжно удалился.

Ретировался в отель «Три поросенка», сел на опротивевшую кровать.

Карта бабской лаборатории у меня есть.

Выдал полковник Никифоров.

Лаборатория под землей.

Но в каком месте?

Не могу же я, как крот, пропахать все подземелья Лондона?!

В дверь поскреблись.

На пороге — Оливия.

— Заигрываешь с Бондом, а сама возвращаешься к козленку?

— Дурачок, — обняла меня Оливия. — С Бондом хороводится моя сестра Клара. Почему ты не приходил?

— Боялся подставы.

— А твоя маленькая белочка кое-что принесла...

Оливия достала из джинсовой сумочки настольные часы, выполненные в виде футбольного мяча.

— Я не принимаю презентов.

— Это бомба «хохотун». Клара прятала ее в красном рояле.

С опаской взял грозное оружие:

— Сестра не уничтожит тебя?

— Она сама сперла ее из лаборатории.

— Зачем? — прохрипел я.

— Заводила на вечеринках. Все так смеются! Даже Джеймс Бонд хохотал.

— Поставь на звон.

Оливия выполнила поручение.

Часы заплели «Оле-Оле-Оле!»

Мы покатились со смеху.

Потом я часы вырубил.

Оливия поцеловала меня в губы, спросила вкрадчиво:

— Кто ты, Джон? Бомбист-террорист? Чеченец? Житель Афгана?

Я отпрянул:

— Русак по крови! Резидент! По совместительству — вулканолог. Или наоборот. Козлов Юрий Михайлович. Путешественник и плейбой. И, что греха таить, отважный разведчик

Оливия, эротично изогнувшись, расстегнула белую блузку...

…Упаковав секретные часы в дипломатический багаж, я срочно отбыл в Златоглавую.

Меня ждали ордена и неслыханные почести.

Личная дружба полковника Никифорова.

Что ж, все это я заслужил по праву.

И придумают же англичане!

Бомба-хохотун…

Мать их!

Глава 43. МОЯ НАЕЗДНИЦА

В минуты отдыха от любовных утех, редкие минуты, я развожу голубей. Прямо напротив спальни стоит зеленый дощатый домик, в нём и обитают мои питомцы.

Белые и золотые, пегие и каурые, даже почему-то в яблоках.

Когда сизокрылики кувыркаются в бездне неба, я испытываю сексуальный экстаз.

Хотя, признаться, настоящий экстаз забирает круче.

Так вот, наблюдаю я как-то за голубками, вдруг слышу призывное ржание.

Что такое?!

Ба, рядом со мной Измайловский ипподром.

Там чудные кони.

А где чудные кони, раскиньте, друзья, мозгами, там не менее чудесные наездницы.

Я с армейской скоростью натянул фирменную футболку с цифрой «45», спортивные штаны со штрипками, кроссовки на удивительно пружинистой подошве и элегантной трусцой отправился в Измайловский парк.

Во всей своей красе стояла роскошная поздняя весна.

Раскидистый дуб подле кинотеатра «Слава» уже превратился из салатового в темно-зеленый и томно шумел.

Повсюду порхали стрекозы и бабочки-капустницы.

И пахло женщиной…

Молодой, привлекательной, мускулистой.

Я это чувствовал своим искушенным на подобный запах носом.

Ноздри мои жадно раздулись (не забыть дома выдернуть из них наглые волоски). Предчувствие исступленной любви впрыснуло в мою кровь адреналин.

Я не обманулся!

По эллипсовидному периметру ипподрома, на каурой кобыле, скакала она…

Моя наездница!

Русые волосы на нежном затылке стянуты резинкой в густой пучок.

Загорелые руки трепетно, но властно держат повод.

Зелёные, с сумасшедшинкой глаза.

А какие ягодицы, как это помягче выразиться, какая попа!

Кажется, её в минуту творческого восторга вылепил сам Микеланджело.

И эта попа подпрыгивала в седле вверх и вниз.

Губы мои поджались, пах окатило жаром.

Со стороны я стал напоминать гончую, почуявшую благоуханную дичь.

Когда барышня спешилась, я с достоинством подошел к ней.

— Позвольте представиться, — сказал я металлическим голосом, это на фемин действует безотказно, — путешественник, вулканолог, плейбой. Короче, Юрий Козлов.

— Нюрочка Жемчужная. Потомственная графиня, — Анюта протянула нежные, длинные пальчики, чуть отдающие конским навозом.

— Пальчики-то у вас того, — не сдержался я. — Не мешало бы их пополоскать в лавандовой воде или окропить «Шипром».

— Пустое! — сказочно улыбнулась Нюра. — Ароматы конского пота и навоза — лучшие на земле.

— А я предпочитаю запах вулканической лавы и кожи свежей девственницы.

— Зачем же вы подошли ко мне? Пемзой я не пахну. И у меня было три мужа.

— Девственница — аллегория, — возразил я. — Ей можно в духовном смысле остаться, сменив и десяток мужей.

— А вы забавный, — Нюра рукояткой бича пощекотала меня по щеке. — Хотите овладеть искусством наездника?

— Сочту за честь!

Анюта спрыгнула с кобылы. Сняла жокейскую курточку и бросила её на плетеную изгородь.

Блузку натянули крепкие груди.

Ни маленькие и ни большие.

Мой любимый размер!

Я чуть не задохнулся от восторга.

— Продолжайте, — разрешила графиня Жемчужная.

— Дело в том, что я брал первые места на лучших ипподромах мира. Мне рукоплескал сам испанский король. Однако разве это мне нужно? Я хотел бы объездить вас.

Анна изумленно приподняла бровь.

— Точнее, вашу кобылу.

Я взглянул на кобылку, а потом перевел уже влюбленные на глаза на ножки, бедра, груди, губы Анюты.

— Тогда, мсье, — засмеялась Анна, — вам придется потрудиться изрядно. Кобылка с норовом.

— Я лично залазил в жерло огнедышащего вулкана Фудзияма. Меня ничто не пугает.

— Пойдемте в конюшню. Я дам вам…

— Уже?

— Скребок и гребень. Почистите и причешите мою кобылу.

Я закусил метафорические удила, с достоинством кивнул.

И вот, представьте себе, целую неделю мыл, скрёб и причесывал кобылу Маренго. Она же относилась ко мне с явной настороженностью. Укусила за плечо, потом обдала янтарной мочой.

Я не отчаивался.

Обольстительный вид Нюрочки вел меня, как морковка, привязанная перед мордой коренного.

В редкие мгновения отдыха мы гуляли с наездницей в Измайловском парке и по Красной площади.

Вкушали шаурму, пили ядреный квас.

Как-то вечером Нюра поцеловала меня на прощание в губы.

Всего один поцелуй.

Но чего он стоил?!

Нежный её язычок прошелся по моим зубам и деснам.

Груди крепко прижались ко мне.

Колени мои задрожали, а мужской жезл воспрял.

— До завтра, озорник, — Нюрочка слегка толкнула меня в лоб. — А Маренго ты сегодня помыл потрясающе плохо. Весь левый бок в жидком навозе.

— Помилуй, я шлифовал её целый день.

— Вот это-то и поражает. В постели ты такой же нерасторопный?

— Дай мне шанс!

Нюрочка закрыла ладошкой мне рот:

— Спи крепко, горе-ковбой!

И она побежала по крутой лестнице без перил.

Ягодицы ее восхитительно подпрыгивали.

Изящные литые икры напряглись.

А эта трогательная, детская шея под тугим пучком золотом отливающих волос?!

Чтобы сдержать страсть, я до крови укусил свой язык.

Мне хотелось весенним волком завыть от любви.

Чудом сдержался.

Где-то могли бродить отряды полиции.

Мой вой могли бы истолковать превратно.

Тут надо было действовать как-то иначе.

Как?

Решил пригласить Нюру в лес.

На шашлыки.

Вы когда-нибудь оказывались в лесу в конце мая?

Всюду цветут кашка и медуница.

Дятел упоенно долбит своим стальным клювом.

То там, то сям мелькает алый мех лисы.

Белки сигают меж ветвей, как африканские обезьяны.

А запах?

Тянет диким мёдом и груздями.

Словом, всё равно пахнет женщиной…

Быстроногой козочкой Нюра скакала по опушкам и лужайкам.

Срывала медуницу и лиловые ирисы.

Кормила с руки перепёлок.

Щелкала в холодный нос хитрющую лису.

Я же не мог налюбоваться моей наездницей.

В охотничьих бриджах и рубашке апаш она выглядела юной богиней.

— Юрочка, а где же твой шашлык? — Анна сверкнула глазами. — Кормите меня! Я голодна как пантера.

Я поправил на плече нарезную берданку и ринулся в лес.

Не прошло и получаса, как я завалил трепетную лань.

Освежевал её.

Аккуратными кубиками нарезал мясо.

— Из неё вы можете заказать себе изящную сумочку и гребешки, — бросил я шкуру с рогами к ногам красавицы.

— Фи, Юрочка, — графиня отпрянула. — Я и не знала, что ты такой живодёр.

Я собрал сучья валежника, обложил их сухим мхом.

Из костра уже потянул терпкий дымок.

Установил стальную треногу и опустил на неё шампуры.

Промокнув губы тыльной стороной ладони, она позволила мне лишь длительное и мучительное лобзание.

Наши тела (увы, в одежде!) сплелись у замшелого дуба.

Мой воинственный жезл лишь упруго ткнулся в пах подруги, надежно защищенный кожаными штанами.

Наконец, Нюрочка выпрыгнула из-под меня, поправила золотой локон:

— Юрочка, ты должен понять…

— Слушаю.

— Пусть у меня и было три мужа. Но я стеснительная.

— Доверься мне. Отдайся стихии страсти.

— Я разочаровалась в мужчинах.

— Ты лесбиянка?

— Дурачок! Всю свою любовь я отдаю лошадям.

— Тогда представь меня одной из лошадок.

— У тебя нет гривы, хвоста, ты не ржешь. Ты всего лишь лысая обезьяна!

— И-го-го!

— Это не ржание… — печально заметила Анна.

— Так что же делать?

— Продолжай ухаживать за лошадями. А я буду к тебе привыкать.

Я ухаживал за лошадями еще пару недель, но это ничего не изменило.

Нюрочка была холодна как лед.

И я решил с ней расстаться.

С горя я разобрал голубятню под окнами своей спальни.

Выпустил сизарей на свободу.

А вместо неё выстроил маленькую, компактную конюшню. Так сказать, в знак воспоминаний о Нюре, о графине Анне.

И завел жеребцов.

Один краше другого.

Английской, туркменской и даже чеченской породы.

Теперь по утрам вместо гульканья голубей меня будило призывное ржание.

Жеребцы требовали распаренный овес, сахар и отличную выездку.

Я брал подпруги, седло из дубленой ирландской кожи и шёл на улицу.

Как-то, укрепляя седло к моему любимцу, жеребцу Агату, я услышал, как скрипнула калитка.

— Я соскучилась по тебе, дорогой! — произнесла Анна.

На Нюре была зеленая жокейская курточка и изумрудные бриджи.

Блузка её отдавала альпийской белизной.

А это полыхающее солнечными всполохами золото волос, собранных в пучок над нежной шеей?!

Я проглотил слюну.

— М-м-м…

— Так возьми же меня, жеребец! — Нюра расстегнула блузку на молодой груди.

Ах, что говорить?!

И мы стали раскачиваться на тугих и влажных качелях любви.

Мы упали на сено.

— И-го-го! — счастливо рассмеялась Нюра.

— И-го-го! — захохотал я.

Жеребец Агат косил на нас лиловым глазом.

Ничего, братишка, подыщу и тебе подругу. Не грусти, дружок!

Глава 44. ЕВОЧКА МАЛЕНЬКАЯ, БРУГИЛЬДА БОЛЬШАЯ

Как-то по осени, сошелся я сразу с двумя роскошными женщинами — Евой Овцовой и Бругильдой Овечкиной.

Бругильда полна и вальяжна, огромные груди и ягодицы делают её несколько карикатурной.

Но зато как она готовит!

Её хохлацкие борщи на свиных шкварках, с баклажанами и сельдереем, сводили меня с ума.

А как она запекала в тесте молочных поросят или жарила на вертеле диких уток?!

Погодите!

Боюсь захлебнуться!

В постели же Бругильда была слегка сонлива.

Предпочитала занудливую позу миссионера.

Несмотря на свой океанский запас сексуальных сил, я зачастую засыпал на Бругильде, позабыв свой меч в гостеприимных ножнах.

Однако о каком сне можно было говорить с Евой Овцовой?!

Худая, жилистая, почти без грудей, она вертелась на моём жезле, как белка в колесе.

Евочка выдавливала меня, как лимон, без остатка.

— Угомонись, милая, — поправлял я ей рыжий локон. — Папочка устал. Колодец пуст.

— Да я только вошла во вкус! — Ева обиженно кривила губы.

После таких полоумных утех Бругильда несомненно удобна.

О сексе она почти не думала, зато со всех ног кидалась кормить борщом со шкварками.

У Евы же и маковой росинки не допросишься.

У нее был полный ералаш в голове, такой же ералаш был и в квартире.

Грязные чулки и трусики валялись под диваном.

Люстра была вся в густой пыли, как в перчатке.

Постельное белье вообще не стиралось, а периодически вышвыривалось на помойку.

Ошеломительная нечистоплотность!

Бругильда же феноменально домовита.

Квартира её сияла чистотой.

Всюду крахмальные рушники и кружевные салфетки.

Холодильник сыто бормочет, набитый до отказа.

В шкафу математический порядок.

Всё постирано, прополоскано, поглажено. Отдельную полку занимали пугающие размером трусы и бюстгальтеры.

Бругильда большая и Ева маленькая…

Мне нужно было сделать свой выбор.

Некоторую ясность в этот вопрос внесли дипломатические рауты.

Меня вдруг наперебой стали приглашать посольства.

Уругвайское, бразильское, польское, какой-то африканской демократической республики Гвинея-Бисау.

Конечно, на рауты я не мог отправиться соло.

Таков этикет.

Так вот, Бругильда в посольствах от испуга вытягивала губы трубочкой и молчала, как сыч.

Дипломаты изумленно переглядывались.

Мол, экую вшу на аркане притащил блистательный Юра.

Я толкал Бругильду в бок и делал ей жуткие глаза.

Вместо понимания на её лице начинал читаться священный ужас.

Евочка же Овечкина расцветала в посольских апартаментах летней розой и пела обо всём соловьем.

О Шопенгауэре?

Пожалуйста!

О Шварценеггере и Босхе?

Да сколько угодно!

Коньком же Евочки был Достоевский, Миклухо-Маклай и Путин.

Тут она любого академика могла заткнуть за пояс.

Послы наперебой предлагали Еве место пресс-секретаря, да моя пассия даже не вела бровью.

Карьере она предпочитала меня, вулканолога Юру.

Я уважал её выбор.

Однако мне нужно было сделать свой собственный.

Ева или Бругильда?

Вдруг меня озарило.

А что, если моих барышень свести вместе?

Жизнь в коллективе покажет, кто чего стоит.

Сказано — сделано.

Поначалу девушки в моих Рублёвских покоях отнеслись друг к другу слегка настороженно.

Однажды меж ними даже вспыхнула ссора.

Бругильда ошпарила Еву крутым кипятком, а та укусила обидчицу за ухо.

Потом, когда Бругильда щедро накормила Еву фирменным борщом со шкварками, а Ева, в свою очередь, помогла Бругильде подыскать в бутике достойное ее изобильного тела платье, они подружились, водой не разольешь.

В первые дни нашей совместной жизни я полностью отменил секс-баталии.

Выделывая акробатические пируэты с одной, боялся оскорбить другую.

Однажды, крайне истомленная простоем, Ева поймала меня в ватерклозете.

Я орал так, как гибнущий от страсти носорог в пампасах.

Мои крики привлекли внимание Бругильды.

Она глядела на нас через щель двери.

«Хоть бы не окатила нас крутым кипятком! — подумал я. — Ума-то у девушки далеко не палата».

Бругильда посмотрела на нас благосклонно.

Накормила нас перченым поросячьим рагу и заметила:

— Надо нам, Юрочка, это с тобой тоже попробовать.

— Не вопрос, крошка! — отреагировал я.

Наша совместная жизнь катилась размеренно, как по рельсам железки.

Трижды в сутки я занимался сексом с Евой.

Трижды в квартал с Бругильдой.

Раз пять в день мы ели ароматный, высококалорийный борщ со шкварками.

Бругильда с утра до вечера драила квартиру, вынимала из-под кровати Евины трусы и бюстгальтеры, тут же замачивала их в ядреной хлорке.

— Евочка, будь аккуратней, — как-то заметил я своей тощей зазнобе.

— Пусть их Бруля просто выкидывает. Я куплю новые.

— Неужели это не смущает тебя?

— Нисколько!

— А меня очень.

— Юрочка, похоже, ты превращаешься в деспота. Это меня так заводит. Будь добр, прикуй меня к кровати.

Я склонил седеющую голову и поплелся за наручниками, подаренными мне добрым знакомым из пыточного отдела ФСБ.

В таком дружном трио мы могли бы жить до счастливой гробовой доски, но тут труба вулканолога и скитальца позвала меня в путь.

Король Непала, мой давний знакомый, устраивал ежегодные слоновьи поединки и был обеспокоен, не помешает ли им некстати случившиеся землетрясение.

Я достал со шкафа свой клетчатый походный саквояж.

— Пока, девочки! — я улыбнулся.

— Ну, уж нет! — Евочка, как лиана обвила мою руку.

— Мы поедем с тобой, — умоляюще глянула на меня Бругильда.

Сиреневые её глаза были полны слёз.

Я призадумался.

Признаться, люблю путешествовать налегке соло.

Мало ли какая эротически возбужденная дама подвернется по дороге.

Эх, была ни была!

Я звонко хлопнул в ладоши:

— Собирайтесь, дамочки! Да поживее!

В тропиках девушки совершенно преобразились.

Бруля, несмотря на свои телеса, порхала стрекозой.

Евочка же, напротив, передвигалась согнувшись, как саранча истомленная жарой.

В Непале хлестали сезонные дожди.

Мы из бунгало почти не казали носа.

Поэтому у нас было время присмотреться друг к другу.

Землетрясения не шарахнуло. Слоновьи бои были назначены на воскресенье.

Признаться, я не большой поклонник экзотики.

Ну, слоны…

Ну, большие…

Ну, с хоботами…

Стоит ли с ума-то сходить?!

Видимо, высокопоставленные непальцы считали, что стоило.

Когда же разряженные слоны, в шитых золотом накидках, в жемчужных поясах и браслетах вышли на площадь, у меня перехватило дух.

Горбоносая Ева испуганной птицей рассматривала мужчин-непальцев.

Бругильда же чуть не пританцовывала от ликованья:

— Какие они, Юрочка, милые! Правда?

— Непальцы?

— Фи! Слоны, конечно! Как они грациозно выступают! Как эротично поднимают свой хобот!

«Конечно, — подумал я, — ведь они так похожи на тебя. Ты чуть поменьше. Ты с ними одной крови».

Грянули поединки!

Слоны ринулись друг на друга, а наездники ощетинились длинными пиками.

Король Непала, маленький и пузатый, в изумрудном галифе, смотрел на сшибку слонов в крохотный театральный бинокль из перламутра.

Крики, стоны, лютая кровь…

В конце концов, на слонах остались только два наездника.

И они сошлись!

Пики схлестнулись…

Слоны лягнулись…

Публика загудела…

Длинный непалец со злым желтым лицом свалился на площадную пыль.

Король встал и три раза хлопнул в ладоши.

И тут же слуги в остроносых чувяках привели под уздцы молодую слониху.

Победитель подвел к слонихе своего слона.

И тот сразу просёк что почем.

Могучий жезл, метра два не меньше, тут же воспрял и вонзился в нежные ножны еще не искушенной в любовных утехах слонихи.

Публика застонала…

Слониха затрубила…

Слон же молчаливо работал, как поршень океанского лайнера.

Дома же, в тропическом бунгало, в Бругильдой произошло что-то невообразимое.

Она сорвала с себя серое полотняное платье, трусы и лифчик, и заключила меня в свои объятия:

— Ну, возьми же меня, мой слон!

— Может, для начала, накормишь нас своим фирменным борщом со шкварками? — ошалел я. — Мы с Евой проголодались.

— К чёрту, борщ! К чёрту, тощую Евку!

Бругильда мощной дланью увлекла меня на диван.

О, так меня еще никто не любил!

Бругильда любой, самой изощренной слонихе может дать фору.

В дверях же сокрушенно стояла Ева, кусала свои тонкие губы.

И вот, друзья мои, после этого неземного восторга, скажите, кого же мне выбрать?

Еву или Бругильду?

Маленькую или большую?

Сердце моё разрывается напополам.

Глава 45. ДЕВУШКИ В УНИФОРМЕ

Когда девушек слишком много, лица их сливаются в одно пятно. Пусть даже светлое.

Единственная возможность вырваться из хаоса энтропии — униформа.

Так ладная, с крепкой попкой и упругими грудями фигурка регулировщика ГАИ, облаченная в полувоенный френч, сразу вводит в меня в эротический транс.

А вот синяя тужурка и круглая шапочка с красным околышем водительницы трамвая совсем иное.

Когда я вижу такую девчонку за штурвалом, мне хочется тут же схватить её в охапку и рысью унести домой.

Когда же я столкнулся с пожарницей, куколкой с распущенной рыжей гривой, в полотняной юбке цвета хаки, то чуть не затрубил токующим маралом.

Естественно, завел у себя целый гардероб униформ.

Каких только не было!

Пожарных, спасателей, парашютистов, подводников, взрывников…

Я просил моих девушек переодеваться.

Поначалу это заводило.

Потом… опостылело.

Всё-таки это подлог, дешевый карнавал.

Тогда я степным волком ринулся в московские дебри в поисках натуральных носительниц.

И что вы думаете?

Нашел на Тверской-Ямской, в самом центре столицы.

Сержант полиции, Анастасия Воротникова.

Можно, как она просила, без церемоний, Настя.

На первых парах Настенька приняла меня за сексуально озабоченного хулигана.

Попросила паспорт со штампом московской прописки.

Листая его, мимолетно расстегнула кобуру.

Потом, когда я поведал ей о свою биографию вулканолога, путешественника и плейбоя, кобуру застегнула и заглянула ко мне чашечку чая.

В моей холостяцкой вилле я хотел взять Настюху прямо у порога.

Но гостья опередила меня.

Она приковала меня наручниками в водопроводной трубе.

— Садомазо я не приветствую! — завопил я.

— Я бы не отказалась от рюмочки бренди, — сжалилась надо мной Настя, расстегивая стальные оковы.

— Бренди у меня португальский! — воскликнул я, потирая запястья. — Экстра-люкс!

— Ок! — Настя сделала попытку снять фирменные ботинки со стальными заклепками.

Я остановил её:

— Не снимай ничего! Будет жарко, включу кондишн.

— А всё-таки персидский ковёр мне очень жалко.

— Да тьфу на него!

— Ну, тьфу так тьфу...

Мы пили бренди и слушали лёгкую синкопированную музыку.

Кажется, Ференца Листа.

Толковали о диковинных нравах Рублёвской элиты.

Вернее, толковал я.

Что могла знать о жизни московских сливок сержант полиции?

Потом я приглушил свет и пригласил барышню на тур вальса.

Настя потупилась.

На скулах её проступили пунцовые пятна:

— Я дурно танцую.

— Преподам тебе пару блиц-уроков.

Лилась струнная музыка.

Я подхватил Настю за талию и полетел с ней по огромной зале.

Ах, как было приятно держаться за её кожаный пояс с кобурой и болтающимися наручниками!

Ох, как упоительно скрипели её форменные полуботинки!

Через пару туров губы девушки, полные, сочные, как июльский диковинный фрукт, с жадной нежностью потянулись ко мне.

Вжикнув молнией, Настенька расстегнула мне брюки.

— Никогда не думала, что это случится со мной! — жарко прошептала мне в ухо.

— Да! — с лёгким хрипом отозвался я.

Девушка с треском оторвала верхнюю пуговицу своей форменной рубашки.

— Ничего не трогай! — остановил её я. — Под ритмы вальсы моветон двигаться голым.

Я лишь расстегнул Настины форменные брюки.

— Это фантастика! — обомлела она.

Потом я приводил в свои апартаменты водолазку, парашютистку, водительницу такси, пожарницу.

Пожарница Лиза мне полюбилась особо.

Как же идёт тонкой, хрупкой и сильной женской фигурке грубая парусина робы, тяжелые литые башмаки и каска со шлемом!

Я не выпускал Лизаньку из своих объятий целую неделю.

Её чуть не уволили с работы, поскольку она не поехала тушить пожар на ликероводочном складе у Красных Ворот.

— Пусти, Юрка! — молила Лиза, со слезами на чуть раскосых глазах наблюдая зарево на вышеозначенном складе.

— Ещё разок и беги тушить свой пожар. Делов-то.

Потом как-то разом всё опостылело.

Устал…

Годы берут своё.

Да и десять добротных сексуальных танцев за день, согласитесь, слегка многовато.

Я шлялся по своим покоям.

Кормил голубей на подоконнике гречкой-ядрицей.

Даже купил через курьера маленькую собачку-болонку.

Курьером оказалась… обалденная девица.

Она носила красную шапочку, канареечные её волосы коротко острижены, голые до локтя руки были покрыты нежным пушком.

Я возбудился.

Сказал парочку двусмысленных комплиментов.

Девушка, чтобы поправить волосы, сняла свою красную шапку, и я сразу остыл.

— Иди, милая! — протянул я быстроногой щедрые чаевые.

Тоска цыганской иглой язвительно вошла в моё сердце.

Предчувствие одинокой, никому не нужной старости.

Я глубоко вздохнул.

Вдруг в мой дом стал кто-то с треском ломиться.

С любопытством глянул в пуленепробиваемое окно.

Двое огромных мужиков отгибали ломами стальную дверь.

— Что вам угодно? — крикнул я в форточку.

— Открой и отдавай свои бабки! — гаркнул в ответ широкоплечий детина.

Он был в полумаске.

Изящной полумаске!

Спецодежда!

Хвала небесам, у меня нет гомосексуальных поползновений.

— Деньги не отдам! — твердо ответил я.

— Тогда просто открой дверь.

— Зачем?

— Чтобы мы могли взять твои гроши.

— Ни за что!

— Ах, так! — второй грабитель подгрёб пожухлую траву к двери и достал зажигалку. — Тогда мы приготовим из тебя жаркое, мерзавец.

Щелкнул зажигалкой.

Занялся весёлый костерок.

Дверь не зажигалась.

Она, повторюсь, была стальной.

— Вы исключительно глупы! — сатанински рассмеялся я в форточку. — Чтобы расплавить металл, вам придётся построить компактную доменную печь.

— Спасибо за подсказку, хозяин! — в свою очередь дьявольски расхохотался медвежатник. — Мы подожжем дом со всех сторон.

— Чем не доменная печь?! — осклабился подельник.

Это беда!

Замок мой построен без единого гвоздя из красного, хорошо просушенного дерева, он сгорит, как спичка.

А я не хочу быть зажаренным, вроде вальдшнепа.

Тем более, я не люблю птичье рагу.

— Подождите! — попросил я.

— Некогда ждать! Иди, Жорж, поджигай с той стороны. А я с этой.

И нервически пощелкивая зажигалками, они стали окружать мой дом.

Я кинулся к телефону.

Куда звонить?

Президенту РФ?

Вряд ли он во внеурочное время отвечает на лихие звонки.

«Настя и Лиза!» — озарило меня.

Милые мои полиционерка и пожарница.

Лихорадочно застучал по клавишам аппарата.

Мои лапушки мигом примчались.

Настя лихо скрутила злодеев, сковав сталью.

Лизанька из пенного огнетушителя сбила пламя с дома.

Бандиты тут же были депортированы в участок, а мы с девушками остались отпраздновать викторию.

Я откупорил бутылку шампанского «Мадам Клико».

Принес в серебряном ведёрке зернистую чёрную икру.

Включил симфоническую музыку.

Вивальди? Бах? Макаревич?

— А что, если нам устроить шведскую семью? — подмигнула Настя.

— У меня же совсем нет опыта, — потупилась Лиза.

— Спокойно, душа моя! — добродушно расхохотался я. — Сейчас с вами гуру группового секса.

Девушки хотели раздеться, я властным движением руки остановил их:

— Пожалуйста, в униформе!

И что вы думаете?

Видимо, сказалось перевозбуждение от стычки с бандитами.

Мой жезл не реагировал ни на девушек, ни на их спецодежду.

Ни, тем более, на струнную музыку.

Даже не выручил скрип кобуры и форменных полуботинок.

— Простите, милые, я сегодня не в тонусе. Бобик сдох!

— Ты же гуру шведского секса? — изумилась Лиза.

— Ты что, Юрик?! — воскликнула другая моя сокроватница.

— Предлагаю вам любовную прелюдию завершить изысканным лесбийским сексом. Еще поэтесса Сафо утверждала…

— Ну, уж нет! — ранеными горлицами вскрикнули пожарница и полиционерка и тут же покинули мои чумные покои.

Череда неприятностей обрушилась на мою голову.

Я тонул в Московском море, однако меня спасла моя бывшая пассия, аквалангистка Катенька.

Я выпал с балкона Арбатского небоскреба, зацепился штанами за балконный крюк. Откуда был снят моей сладчайшей из зазноб, скалолазкой Алёной.

Когда же у меня случился сердечный криз, надо ли говорить, на «скорой» ко мне примчалась медсестричка Надежда, на своих длинных загорелых ногах.

С меня хватит!

Все мои беды начались от фемин в спецодежде.

Отныне никакой униформы!

И дело пошло на лад…

Я повстречал тоненькую девушку Зою.

На ней было синенькое, в горошек, ситцевое платье. Под ситцем трогательно просвечивали белый бюстгальтер и стринги.

— Ты хочешь меня? — спросил я красавицу.

— Да, Юрий! — она сладко поцеловала меня в губы.

Я отшатнулся.

Вдруг Зоя переодетая пожарница, фээсбешник, пилот истребителя?

— Ты где работаешь? — сухо прошептал я.

— Домохозяйка… Хотя мечтаю стать бойцом МЧС.

— Ты с ума сошла? Никакой униформы… Будь она проклята!

— Туда еще не попадешь. Нужен блат.

— Бальзам на сердце!

https://proza.ru/2023/11/11/559

Глава 46. БУКЕТ НЕЗАБУДОК

Как-то по весне, на Страстном бульваре, ко мне подошла длинноногая девушка с букетом, точнее, охапкой незабудок. Забрызганные росой, полные жизни, трогательно бирюзовые.

— Роскошная весна! — сощурилась барышня. — Это вам!

— Мне?

— Вы мне понравились.

Я пригласил даму позавтракать в кафе «Шоколадница».

Попили ароматный кофе. С аппетитом скушали по куску земляничного бисквита «Моцарт». Закурили «Мальборо».

— Вы — нимфоманка? — я выпустил к потолку аккуратное колечко дыма.

— Кто?

— Охотница на мужчин?

— Ах, принимайте меня за кого хотите! Вообще-то, меня зовут Юлия… Юленька.

Я поцеловал незабудковой королеве руку:

— Юрий Козлов. Путешественник. Вулканолог. Если угодно, плейбой.

— Прикольно! Пригласите меня к себе домой на чашечку бренди?

— Да мы ведь знакомы едва семь минут.

Юленька игриво шлепнула меня по щеке:

— Поговорим тет-а-тет. А там, мало ли что ещё случится?!

— Даже не знаю. Мужчине воздержание идёт только на пользу.

— Какой болтун!

Дома у меня был томительный полумрак.

Из клюва метрового бронзового павлина, его я привез из Ирана, курилось благовоние.

Уютно трещал камин.

Огромная тахта была накрыта медвежьей шкурой.

— Кстати, этого мишку, — я приподнял шкуру, — я лично добыл за Полярным кругом.

— Как мило! — Юленька вытянула губы трубочкой.

— Действительно, бренди?

— Лучше кофе. Есть арабский? — Юля с разбегу упала на тахту. Кошачьими коготками впилась в медвежью шерсть. — Ничего себе! Белый!

— Да, с этим косолапым мне пришлось повозиться. Однако против меня, любой медведь — ягнёнок.

— Вау! — присвистнула Юлия.

— А к кофе что?

— Армянский коньяк. И фрукты. Например, авокадо.

— У меня и ананасы, и авокадо, и манго. Целая кладовая!

— Тащите, Юра! Да, живее! Я жутко проголодалась!

Мы пили коньяк, вкушали густое авокадо, а потом, как-то само собой, наши тела сплелись в изысканный эротический узел.

Почти морской.

Кто ходил по морям, тот знает.

— Давно у меня не было такого секса! — глаза Юлии заволоклись туманом.

Мне же захотелось долгосрочных отношений с вакханкой.

— Навестишь меня еще? Хочу еще разок оказаться на небесах.

— Завтра ты приедешь один на Страстной бульвар. Там с букетом незабудок к тебе подойдет другая. Она будет лучше меня.

— Шутишь?!

— Она в МГУ защитила кандидатскую диссертацию по позам Камасутры. Ровно в семь вечера. Девушку зовут Изабелла.

Я лишь обескуражено развёл руками.

И что вы думаете? В назначенный час на Страстном бульваре с охапкой незабудок стояла Изабелла.

Чёрные, как вороново крыло, волосы.

Ноги ещё загорелей и длинней, чем у Юленьки.

Молодые, приподнятые груди ещё более озорно ходят под коротенькой, до пупка, бумазейной блузкой.

Незабудки остро разили.

— Кофе? — галантно спросил я. — В «Шоколаднице»?

— Поедем сразу к тебе! — с лёгкой хрипотцой произнесла Изабелла и облизнула пухлые губки.

Внезапно обняла меня, прижалась голым животом, жадно, с голодом молодой волчицы, поцеловала.

Голова моя шла кругом.

Жезл воспрял.

Секс у нас вышел ещё более феерическим, чем с Юлией.

— Придёшь завтра? — спросил на прощание я озорницу.

— Завтра на Страстном. В семь вечера, — весёлым голосом откликнулась она.

— Отлично! — я закурил американскую сигару и пустил колечко дыма к лепному потолку с барельефами херувимов.

— Там будет Люба.

— Какая Люба?

— С букетом незабудок.

Увы, ситуация была не под моим контролем.

На протяжении месяца у меня были Любушка, Верочка, Наденька, Сашенька, Зиночка, Сарочка, Анечка, Оленька и т.д.

Все девушки были молоды, энергичны, отличались потрясающей спортивной формой.

А силы мои мужские, меж тем, были на исходе.

Жезл затупился…

«Что происходит? Кто эти девушки? — задумался резко. — И кто сбрендил? Весь мир или только я по весне?»

На двадцать девятый день моего сексуального ристалища у меня ничего не вышло.

И это с красавицей Дианой Якобсон!

Рыжей бестией с острыми грудями и крепкой попкой.

Я был выжат, как марокканский лимон.

— Иди, милая Дианушка, — напутствовал я кралю. — Аккумулятор души, увы, по нулям.

— Ладно, котик, — г-жа Якобсон ласково поцеловала меня, раскачивая потрясающими ягодицами двинула в ванную.

Я же горным козлом кинулся к её сумочке.

Кто эти девушки?

Почему их так много?

Из крокодильей сумочки, то есть, сшитой из кожи убиенного нильского крокодила, посыпалось невообразимое.

Финский нож с инкрустированной бирюзой рукояткой, дамский пистолет «ТТ», пузырёк с ядом «Новичок». На пузырьке был нарисован череп с перекрещивающимися костями. Да и титл «Новичок» мне был знаком по горластым СМИ.

Выпали чёрные перчатки и кастет со стальными шипами.

С кем я имею дело?

Киллер?

Оглашенная психопатка?

Я приподнял соболиную бровь.

И тут же моя рука была вывернута до треска.

Невидимая сила швырнула меня лицом на тахту.

Я оглянулся.

Надо мной стола обнаженная Диана.

Красивые её груди смотрели на меня рдяными сосками.

Но мне сейчас не до сосков!

— Хочешь поиграть в садомазо? — спросил я.

— Зачем ты залез?

— Я исследователь. Легендарный вулканолог. Мне всё любопытно.

— Ну, и что же ты понял? — Якобсон взвела пистолет и приставила к моему, увы, седеющему виску.

— Ты, видимо, лихой человек, раз носишь столько серьезных вещей.

— Тогда прощай, Юрик! Чао-какао!

— Ты хочешь убить меня?

— Еще спрашиваешь!

И тут я воспрял.

Не в сексуальном смысле, а в мускульном.

Я вспомнил несколько приемов джиу-джитсу, которым меня обучил легендарный дядюшка Хо, чистокровный кореец из Владивостока. Или китаец… Какая разница!

Я вывернулся из-под девушки, через миг она была прикована стальными наручниками к кровати.

Присмотрелся…

Глаза — иссиня синие, наглые, исторгающие потоки страсти.

Я кинулся на девушку с жезлом наголо.

Г-жа Якобсон рассмеялась:

— А подруги не врали! Ты — восхитителен!

— Теперь честно отвечай мне, кто ты такая?!

— Мы американские разведчицы. Шпионки, — ответила Диана.

— А я здесь причем? К чему эта дикая охапка незабудок?

— Незабудки — сигнал! Так с девушками мы опознавали друг друга. Нам нужна была лишь твоя квартира. Под твоим бронзовым павлином мы прятали шифрограммы. Подними птицу, увидишь.

Я поднял тяжеловесную иранскую курительницу и увидел крошечный листок с загадочными иероглифами, какой-то египетской вязью.

Похоже, девушка не врала.

И что мне теперь делать со шпионкой?

Я расхаживал по комнате отчетливым, почти караульным шагом.

Хотя был отчаянно гол.

Мой мужской жезл раскачивался слева направо и справа налево.

— За кем вы следили? — спросил я гортанно.

— Пентагон поручил нам узнать, способны ли русские мужчины исправить демографическую проблему в России.

— И? — вплотную приблизился я к агенту.

— Ах, Юрочка, если бы все мужики в России были такие как ты, то способны.

Я расковал Диану.

— Ты свободна!

— Юрочка, я уеду в Штаты и напишу книгу «Вулкан русской страсти». Пусть мир не думает, что у русских всё плохо.

Г-жа Якобсон не обманула.

Написала книгу.

«Вулкан русской страсти» разлетелся, как горячие пирожки.

Бестселлер!

И эта книга вызвала в России невиданный всплеск рождаемости.

В роддома выстраивались многокилометровые очереди.

Российское министерство Обороны ликовало.

Сколько новобранцев вольется в армию через каких-то лет восемнадцать.

Обороноспособность страны будет поднята на невообразимый уровень.

И тогда любая война не страшна!

Я же немного грустил.

Друзья мои, я влюбился в Диану.

Лучшего секса у меня ни с кем не было.

Каждый вечер, ровно к семи вечера, я приходил на Страстной бульвар в глупой надежде встретить свою обворожительную и неутомимую лазутчицу.

Увы, время незабудок прошло…

Однажды, прогуливаясь мимо Лубянки, я увидел стройную девушку с букетом анютиных глазок.

Ноги красавицы были стройны, загорелы и мускулисты.

Бёдра восхитительно упруги и округлы.

Молодая грудь радостно поднимала бумазейную блузку.

Малиновые губки хмельно улыбались.

Я подошел к девушке.

Чуть поклонился.

Щелкнул босоножками:

— Юрий Козлов. Путешественник. Вулканолог. Плейбой.

Девушка твердо взяла меня за руку:

— Расчёт оказался точен!.. Поедем к тебе, ты мне всё расскажешь.

— О чем?

— Об американской агентуре.

— Да кто вы такая?

— Майор ФСБ, Анастасия Вихрь. Бывшая шифровальщица. Теперь вот на оперативной работе.

Глава 47. ИГРЫ С БЛОНДИНКОЙ

Как-то пришло электронное письмо. «Я блондинка. 95-60-95. Двадцать два года. Семь языков. Давай поиграем! Если выиграешь, будешь иметь меня семь дней и ночей, медовый котик. Пока еще не твоя, Мэри».

К письму прикреплена фотка. Блондинка с обалденным торсом сидит на плетеном табурете, игриво приподняв попу и повернув вполоборота голову. Волна роскошных золотистых волос до пола.

Меня бросило в жар, затем в ледяной пот.

Хотел сразу же набить письмо с согласием. Внезапно вспомнил, а как же жена, дети?!

Притормозил чуток…

А ведь хочется ярких впечатлений! Бурного секса!

Ночью проснулся за полночь, выкурил гавану, подсел к компу. Пальцы сами отстукали, опережая сознание: «Давай поиграем!»

Выпил крепчайший кофе, рухнул в постель.

Несколько дней Мэри не объявлялась.

В четверг, после дождика, пришло послание: «Будь в ГУМе. Ровно в 20.00. У отдела «Золото» увидишь блондинку с черным кейсом. В нем взрывчатка. Кейс останется у стойки с бриллиантами. Возьми его. Отсоедини зеленый провод. Пока еще не твоя, Мэри».

Нет, конечно, можно шутить, я сам шутник, но не так же.

Решил никуда не ходить. Пропади все пропадом!

Потом еще разок глянул на фотку блондинки на плетеном табурете. На ее загорелую спину. На спелую грудь. На точеную шею. На роскошный водопад волос. И на ее попу… Нежную, сильную, восхитительную.

Побрился, почистил зубы и отправился в ГУМ.

Ровно в 20.00 у отдела «Золото» появилась кареглазая блондинка с кейсом. Сердце забухало так, что, казалось, выскочит из горла.

Блондинка примерила колечко, затем колье. Подошла к отсеку «Бриллианты». Попросила алмазные сережки. Расплатилась. И, словно случайно, оставила на полу черный кейс, простенький, даже невзрачный с виду.

Ястребом кинулся к кейсу. Бегом в уборную. Распахнул и обмер. Четыре динамитные шашки и разноцветные, как радуга, провода к тикающим часам.

Вот зеленый! Не волноваться!

Дернул проводок. Часы остановились… Теперь смыть унитаз, а кейс в мусорный бак.

Свободен!

Следующее задание было таким: «Сегодня ты должен быть в тайном казино на Ленинском проспекте «Оскал олигарха». Ставь в рулетку на «21». Все выигранное на Ленинградском вокзале положи в ячейку камеры хранения №14. Код 1961. Целую, котик! Ты в двух шагах от меня. Пока еще не твоя, Мэри».

Стоит ли говорить, что вечером наутюженный, наодеколоненный я был в вышеназванном казино с ублюдским названием.

С собой взял только 5000 рублей. Проиграю, не жалко.

Выиграл!

Целый пакет зеленых дензнаков. Крупье просто возненавидел шарик, упрямо останавливающийся на «21».

К деньгам, тем более шальным, я отношусь спокойно. Строго по договору оставил золотой кулек в ячейке №14. Код 1961.

Усталый и довольный отправился домой.

Ночью, впервые за несколько лет, был замечательный секс с женой. Блондинку ли я представлял с лепным задом, кто его знает?

А утром ждало новое послание по электронной почте: «Сладенький, пойди в Московский зоопарк, павильон №77. Там прогуливается редчайший гибрид тигра и льва. Покорми его с ладони рубленым мясом, а потом вычеши гриву. Сделаешь, я вся твоя, медовый!»

Гибрид тигра и льва, говорите? Да, пожалуйста! С ладони? Проще простого!

Тем более гибрид оказался невнушительного размера. Рысь какая-то… Или лесная кошка.

Я джигитом перепрыгнул ограду, покормил кису. Затем черепаховым гребнем вычесал гриву.

В благодарность хищник терся ухом о мое колено, мурлыкал.

Итак, я выполнил все задания! Блондинка моя!

А та, негодяйка, вдруг перестала писать.

Месяц, другой.

Я просто измучил жену Зину в постели.

И вот, наконец, пришло заветное.

«Милый котик! Ровно в 19.00 я буду тебя ждать в номере «люкс» гостиницы «Москва». Апартаменты №118. Твоя Мэри».

Весь день был сам не свой. Сгонял в парикмахерскую и сделал модельную стрижку «Канадка». Купил золотистую рубашку, шикарные носки и красные трусы.

В 19.00 наутюженный, одетый с иголочки, входил в №118 «люкс».

Свет потушен, стал щелкать выключателем, оказалось электричество вырублено.

Ощупью нашел огромную кровать. На ней, еле различимое в темноте, угадывалось упоительное тело.

— Мэри? — спросил я.

Красотка молчала. Лишь бурно дышала.

Трясущимися руками я содрал рубашку, штаны.

О, сладостное безумие!

О, лобзания и нега!

Мэри царапала его спину ногтями.

Потом я пошел в туалет. Увидел в прихожей стенд с электропробками. Одна из них была выбита. Как это я раньше не догадался?

Нажал тумблер и гостиничный номер озарился ослепительным светом.

— Ну, здравствуй, медовый! — произнесла Мэри знакомым голосом.

На кровати, улыбаясь, сидела моя первая жена, Аделаида. С ней я развелся лет надцать назад.

Аделаида сняла золотистый парик.

— А как же Мэри? — прохрипел я.

— Она была с тобой.

— А динамит?

— Подделка.

— Казино?

— Простая случайность. За деньги спасибо. Выручил.

— А скрещенный тигр со львом?

— Он уже старенький. Все зубки выпали.

— Однако зачем?

— Я просто, вулканолог Юра, по тебе очень соскучилась.

Мы тут же отправились в страну сладостных грез.

Аделаида… Какая же ты знакомая незнакомка! Какая отрада! Зачем, дурак такой, я с тобой развелся?

А сколько их было?

Разве смогу я забыть Анну и Надю, Бругильду и Еву Браун, тьфу, просто Еву, Катю и Зульфию, Саламуфь и Мишель?..

Что говорить?

Пора отправляться в путь.

Глава 48. НАТАЛИ

Я встретил её на Преображенском рынке. Она бойко торговала китайскими босоножками. Орды возбужденных женщин толкались, примеряя на картонках изделия восточных братьев.

Я стопорнул чуть в стороне и любовался ею.

В ней все чудо! Бирюзовые глаза, коса до пояса, точеный подбородок, щиколотки (я их не видел, но догадывался, что они очень тонкие, как у арабского скакуна), и черная, словно шпанская мушка, родинка на виске.

Мне постоянно мешали дети гор.

«Побэрегись! Да-арогу!» — орали они, толкая перед собой тележки с раздутыми полосатыми мешками.

— Идите к чёрту! — пытался возражать я.

Московские кули лишь скалили золотые зубы и агрессивно темнели и без того загорелыми лицами.

Тогда я решился и подошел к обворожительной негоциантке.

— Как тебя зовут, милая?! — перекрикнул я горластых дамочек.

Бирюзовые глаза красавицы заволоклись туманом.

— Натали! — произнесла она так тихо, что я еле расслышал.

— А я — Юра Козлов!

— Красивое, древнее имя. Фамилия тоже ничего.

— Где мы увидимся?

— Приходи в полночь к памятнику Пушкина.

— Именно полночь?

Девушка потупилась, и в это самое время какая-то толстая, усатая тетка, так саданула меня локтем в живот, что я скрючился, и волчком отлетел в сторону.

Дома, на Шереметьевской, я принялся лихорадочно готовиться к встрече.

Почистил немецкой пастой зубы с двух сторон, погладил брюки со штрипками, выщипнул парочку нахальных волосков из ноздрей.

Из зеркала на меня смотрел ухарь с чуть вклинивающимися залысинами.

«Ничего! — твердил я себе. — Мы еще пробьемся! Взлетим штопором. Мы еще докажем право на большую любовь!»

В полночь, я как штык, стоял у бронзового изваяния кудрявого поэта. На одном плече гениального дуэлянта, мрачно нахохлившись, сидела угольно-черная ворона, с недоумением наблюдая, как я шуршу золотыми листьями (стояла золотая осень).

Натали всё не было.

«Неужели продинамит? — изумлялся я. — Тогда я решительно начну презирать женский пол».

— Юра Козлов! — серебристо прозвучал голосок моей кудесницы. — Заждался, бедный?!

— Опоздание на сорок минут и пятьдесят три секунды.

— Ой, ты не поверишь, я не могла выйти из дома. Заел ключ в замке.

— Вот как! — смягчился я.

Натали продела в крендель моей мускулистой руки свою нежную лапку.

В жемчужном свете полной луны барышня предстала еще обворожительней, чем на рынке.

Огромные ее глаза, доверчиво распахнутые, с загнутыми мохнатыми ресницами, мерцали кошачьими искорками:

— Юра, ты любишь Пушкина?

— Не особо, — замялся я. — Гробовщики... Русалки... Нечисть всякая!

— Ах, как жаль! — запечалилась девушка.

— Раньше я вообще читал одну Агнию Барто, — я попытался спасти свой покачнувшийся имидж. — Однако я упорно развиваю вкус! Недавно прочитал «Остров сокровищ» и «Пятнадцатилетний капитан».

— Молчи! — Натали прохладной ладошкой закрыла мне рот. — Мы отправимся гулять на Патриаршие пруды? Да?

— Проблем-то? Они здесь рядом.

Патриаршие пруды встретили нас оглушительной тишиной.

Скамейки с гнутыми спинками, стоящие по периметру пруда, были завалены бронзовыми листьями.

По поверхности воды плясала, дробясь и подмигивая, лунная дорожка.

Я страстно обнял Натали, спина её оказалась узкой, прощупывались ребрышки, поцеловал в губы.

Знаете, я много за свою почти бесконечную жизнь целовал разных женщин.

Губы одних напоминали лепестки роз. Других — плоды персика. Остальных — портвейн «777» и матерые папиросы «Беломорканал».

У моей Натали губы чуточку отдавали тиной и пресной водой. И были на удивление холодны.

Озноб пробежал по моему позвонку.

— Мне так хочется, чтобы ты полюбил Пушкина, — мелодично произнесла девушка, ловко освобождаясь из моих цепких объятий.

— Я его обязательно полюблю, — яростно прохрипел я. Меня начинала бить сексуальная лихорадка. Тело красотки на ощупь оказалось более упругим, чем можно было предположить. С такими милыми выпуклостями и впадинками.

Я опять жадно обхватил Натали.

— Пусти же, Юрка! — жалобно вскрикнула девушка. — Сначала ты должен увидеть мой дом.

— Где же твой дом, дорогая?! — я громко щелкнул зубами, пребольно укусив свой язык.

— А вот где...

Натали через голову сняла, шитый украинскими крестиками, сарафан.

Под сарафаном ничего не было!

То есть, как это не было?! Было!

Молодое, сильное тело, напоминающее своими изгибами музыкальный извив арфы от Страдивари. Изящная спина с узкой талией и слегка полноватые ягодицы. Явно полноваты!

«Да, в качестве топ модели она явно не годится, — молнией сверкнуло в мозгу. — Что ж, может быть, это и к лучшему.

Девица, изогнувшись, прыгнула в пруд.

Луна фотографически зафиксировала в ночном воздухе взметнувшиеся светлячки брызг.

— Иди же ко мне, сладкий! — засмеялась Натали. — Али боишься?

— Да я на медведя с голыми руками хожу! — гордо воскликнул я и тут же покраснел от своего вранья. Косолапых я видел только в зоопарке, на Баррикадной.

— Так иди же.

— Как-нибудь в другой раз. Холодновато...

Натали нырнула, концентрические круги сошлись над ней.

Она не появлялась ровно сорок минут и пятьдесят пять секунд.

Я уже мысленно попрощался с божественной ныряльщицей. Зря!

Она вынырнула в центре водоема и бойким кролем поплыла ко мне. Легко запрыгнула на бетонный парапет, совершенно не смущаясь восхитительного мыска внизу живота.

— Жаль, что ты со мной не поплыл. Вдвоем мы бы принесли больше, — сказала наяда и высыпала мне на колени горсть золотых монет. (А это были именно золотые монеты, я тут же их кинул на зуб). — Царской чеканки, — пояснила щедрая красавица. — Им цены нет.

Какое чудесное преображение! Теперь не нужно думать о хлебе насущном!

— Да кто же ты, Натали?! — с искренним восторгом воскликнул я.

— Русалка.

— Допустим. Но где же твой хвост?

Натали смущенно опустила русую голову:

— Я русалка-мутант. Без хвоста. Нравлюсь тебе?

— Очень! — широко улыбнулся я, ссыпая полновесное злато себе за пазуху. — Только накинь сарафанчик-то. Чай, не лето!

— Русалки — хладнокровные, — не без потаенной горечи усмехнулась Натали. — Что нам... Ни насморка, ни ангины.

В следующее воскресенье мы с Натали будем справлять трехлетие нашей совместной жизни.

Деревянная свадьба!

Я убедил женушку оставить Преображенский рынок, ведь дно Патриарших прудов буквально выстлано золотом.

Да! У нас родилась девочка. Нормальная, без хвоста. Мы ее назвали Аэлитой.

Все к лучшему!

На дармовом золотишке жизнь налаживалась.

Мы прикупили за городом великолепный особняк в стиле ампир. Вокруг грибной лес, а сразу за домом небольшой, но глубокий пруд с прозрачной и холодной водой.

Натали обследовала его, злато пока не нашла, зато накоротке сошлась с местными русалками.

Все бы ничего, да только Натали страшно ревнует меня к ним.

Смешно! Женщин с рыбьим хвостом я на дух не переношу.

Хотя некоторые из них, по пояс, очень даже ничего, славненькие.

Глава 49. РОДСТВЕННИК

Давненько я не писал о своих сексуальных подвигах. Но, положа руку на сердце, скажу откровенно, их просто не было. Почти. Если и были, то без особого героизма.

А тут еще проснувшиеся вулканы на Урале. Землю самоцветных камней трясло так, что старенькие дома лопались от крыши до фундамента. И я, конечно же, оказывался тут как тут, со своим вулканологическим стеком-щупом. Ведь когда Отчизну трясет, мне до похотливых баб, не до привычных джаги-джаги.

Вернулся в Москву. Сентябрь, в бабье лето. Решил прошвырнуться по центру. Фланирую по Большой Никитской улице мимо Центрального Дома Литераторов. Под моими изрядно мускулистыми ногами хрустит золотая листва.

Мама дорогая! Что за явление? Чудо!

Прямо предо мной в черной диагоналевой юбке, в белой блузке, молодо и даже как-то игриво передвигается к Арбату высокая девушка. Золото волос рассыпано по точеной спине. А как упруго играют ее голые икры? У меня от восторга сбилось дыхание, и закружилась голова. Какой-то бунинский солнечный удар, хотя на дворе уже дышит зловещая осень и солнце за облаками.

— Девушка, а девушка! — крикнул я.

— Вы это мне? — на секундочку остановилась, обернулась. Обожгла бирюзой глаз.

— Вам! Не найдется папироски?

— Какой странный способ завязывать знакомства. Не курю.

— Я тоже. А сколько же сейчас времени?

— У вас же часы на руке.

— Точно! Да как же вас звать?

— Марина.

— А я — Юрий Козлов. Вулканолог. Плейбой. Путешественник.

— Ха! Оно и видно.

Короче! Я напросился к ней в гости. Это я умею. Есть навык. Сноровка. Сказал, мол, умираю от жажды, мне бы испить стакан воды.

Марина смерила меня ироничным взглядом.

— Знаете, вы меня рассмешили. Вы либо дебил, либо у вас органический дар веселья. Пойдемте!

— Впервые меня спутали с дебилом, — шуршал я листвой. — Между прочим, мой любимый писатель — Артур Шопенгауэр. Титан мысли.

Маришка, отведя золотистые волосы от лица, засмеялась:

— Вы нарочно? Да? Вы бы еще вспомнили Бердяева и Сократа. Ну, причем тут Шопенгауэр?

— Согласен, не причем. Однако со своим вулканологическим стеком я облазил все вулканы мира. Я дрался врукопашную с амурским носорогом и уругвайским тигром.

— Баста! — Марина крепко взяла меня за руку. — Если буду много смеяться, появятся морщинки. А это мне к лицу. Мне всего 27.

— А мне 42. Не беда! Это всего лишь цифры.

— Значит так. С тиграми и носорогами вам драться не придется. Зато придется пообщаться с весьма занозистым и неприятным субъектом, моим родственником.

— Что еще за родственник? Дядя? Тётя?

— Тётя Мотя! Он — мужик. Ему 30. Родственник дальний. Седьмая вода на киселе. Вот только родители мои, дипломаты, умотали в Брюссель, Виталия же Балденко попросили за мной присматривать. Он у моего папки типа охранника. Или секретаря. Точно не знаю.

— Да я только глотну воды. Какое мне дело до родственника? Я же не призываю вас к сексуальной вакханалии.

— Зря! Вы очень даже ничего. Ваша причудливая манера общаться меня заводит.

— О, если бы вы знали, сколько нектара любви испил я с женщин!

— Этого я не слышала. А вот и мой дом. Да! Живу я на Арбате. Его проникновенно воспел Булат Окуджава. Слышали такую фамилию?

Виталий Балденко мне сразу не понравился. Судите сами! Когда я попытался переступить порог квартиры, он грубо меня толкнул. Спросил гортанно:

— Что за лапчатый гусь?

— Вовсе не гусь! — возмутился я. — Хомо сапиенс. Путешественник и плейбой. Легендарный вулканолог, между прочим. Юрий Козлов.

— Пропусти его, — опустив глаза, сказала Марина. — Он просто желает испить воды.

— Какой еще воды?! — взорвался Балденко, но меня пропустил.

— Водопроводной! — срезал я нахала. — С хлоркой!

И я ступил в шикарные владения. Дороговизна движимого и недвижимого имущества кого угодно могла смутить. Картины маслом по стенам. Шишкин, Суриков, Шилов и Глазунов. Портьеры из золотистого плюша. Японские напольные вазы эпохи незабвенного императора Хурахито.

Я сел на овальный радужный пуфик. Скрестил ноги. Повел плечом:

— Виталий Балденко… Скажите, какая смешная фамилия. Балденко. Балда. Почти идиот.

Виталик подскочил ко мне, схватил за грудки:

— Твоя фамилия, Козлов, отнюдь не лучше.

— Не трогай его! — Марина вывернула из кухни с бокалом минеральной воды. — Он попьет и чао-какао.

Балденко театрально всплеснул руками:

— Нет, я отказываюсь за тобой присматривать, если ты будешь притаскивать домой всякую престарелую сволочь.

Я присмотрелся к Балденко. Высокий, стройный. С какой-то пугающей, отталкивающей красотой. Волосы на косой пробор напомажены лампадным маслом. Что-то в его облике было лошадиное. Мог бы я одолеть его в рукопашном бое? Верно, мог бы. Тем более, я всегда таскаю с собой дамский миниатюрный пистолет с перламутровой рукояткой.

— Виталик, заткнись! — властно произнесла Марина.

Я, не спеша испив студеной воды, стал прощаться. Марина, обдав еле уловимым клубничным ароматом, меня поцеловала в щеку.

— Было приятно познакомиться, — улыбнулась и быстро сунула мне в руку записку. Потом я ее прочел. Там было лишь одно слово «Позвони!» и телефонный номер.

— А мне как приятно! — воровским движением я сунул цидулку в карман, к миниатюрному пистолету с перламутровой рукояткой. Оружие я по случаю прикупил на блошином рынке в Калькутте.

— Чувак! — бритвенно сощурился Виталик. — Чтобы я тебя больше не видел. Дорога Маша, да не ваша.

— Меня Мариной зовут! — нахмурилась Мариша.

Виталик пригладил и так уже до зеркального блеска приглаженные волосы, остро разящие прогорклым лампадным маслом.

— Это пословица. Поговорка. Вербальный трюизм. Для вас, Козлов, есть девушки попроще. На коленях молю, пошарьте по подворотням.

Марина сжала кулачки:

— Нет, я сейчас же позвоню в Брюссель и пожалуюсь папе на твои, Виталик, дикие эскапады.

— Позвонишь? А ты в курсе, какие у меня приятели? Сплошь головорезы. Садисты с фашистским уклоном.

Девушка побледнела.

Я же стремительно вышел. Доехал на дребезжащем лифте с седьмого этажа до цокольного. Ноги мои подкашивались. На лбу испарина. Сердце заломило так, будто перед инфарктом.

Чтобы прийти в себя, немного погулял по Арбату, шурша золотыми и багровыми листьями. Потом достал свою исцарапанную мобилу, набрал номер Марины.

Номер не отвечал.

Я позвонил через час, через два. Мимо!

Тогда я решил выдержать мудрую паузу и набрал заветный номер только через неделю.

— Где ты был, черт подери?! — взорвалась трубка прелестным голоском Маришки. — Балденко со своими корешами меня чуть не изнасиловал.

— Мы уже на ты?

— Кончай идиотничать. Я сейчас нахожусь в квартире моей подруги, в Перово.

— Что за подруга?

— Не важно! Зовут ее Софья. Соня. Уехала в командировку в Перу. Она археолог. Что-то там по гробницам, по мумиям.

— Мумии в Египте, — тихо возразил я.

— Да какая разница, где все эти забинтованные чуваки-чурбаки. Тьфу, на них! Мой адрес — 1-я Владимирская, 25…

Конечно, поехал. Хотя вся эта история мне была явно не по вкусу. Я же не гангстер. Не наемный убийца. Я тихий плейбой. Почти тихушник. Хотя и с пистолетом с перламутровой рукояткой.

Конспиративная квартира Марины Багровой располагалась в чмошной пятиэтажке, в хрущевке. Рядом под развесистой липой зелененький домик загаженной голубятни. Исполинские березы и липы с золотыми прядями умирающей листвы.

Маришка встретила меня в легоньком ситцевом халатике. Из кухни пахнуло красным борщом со свеклой. Чем-то уютно мясным.

— Милый! Ты пришел! — Марина кинулась мне на шею, крепко поцеловала в губы. — А я к твоему приходу варю борщ и запекаю гуся. Ты любишь гуся?

Я облизнул губы и помрачнел:

— С гусем меня сравнивал твой родственник. Предпочитаю курятину. Цыпленка-табака, например.

Марина дернула меня за руку:

— Скидывай сандалеты. И не придирайся ко мне. Чувствуй себя как дома.

Я спросил у моей новой подруги детальный отчет. Чтобы хоть как-то сориентироваться в энтропийном процессе.

И вот что услышал.

Степ бай степ.

Марина Багрова — филолог, закончила МГУ. Работает библиографом в Ленинской библиотеке. Папа же ее, Тимофей Багров, был директором завода тонкого приборостроения. Лет десять назад завод закрыли. Тимофей Иванович резко вступил в партию «Единая Россия». Попал в Госдуму, стал отвечать за какие-то фонды. Словом, обратился в теневого банкира. Срочные дела позвали его в Брюссель. Что-то там связано с американскими санкциями, с замороженными счетами родных партийцев.

— Ты мне, будь добра, проясни Виталия Балденко, — целовал я тонкую, с трогательно проступающими венками, руку Марины. — То он родственник, то не родственник. Голова кругом…

— Я тоже не разберусь в его статусе. Вроде бы у нас какая-то связь через тетю Раю из Могилева. Но это не важно. Виталик закончил литинститут. Написал пару пьес. Они, увы, на подмостках Москвы не снискали успеха. Тогда Виталий окончил спецшколу телохранителей и написал мега-успешную книгу «Искусство манипуляции массами». Через эту книгу он и познакомился с моим батькой.

— Хорошо! А что с изнасилованием? Как все было?

— Не хочется бередить. Но всё же… Виталик привел с собой двух кабанов из «Единой России». Они в партии мелкие сошки, однако, фигуристые, кг под 120. Знаешь такую породу жирных кабанов с огромными православными крестами на шее?

— И они сразу же на тебя набросились? — перевернув ладошку Маришки, я зорко изучал длину и четкость линии ее жизни. Зыбкая линия…

— Вовсе не сразу. Мы стали играть в карты на раздевание. Я проиграла. Раздеваться же не захотела. Тогда-то и начался этот ужас.

— Так что же случилось?!

— Благо, я всегда ношу с собой баллончик с перцовым газом. Пшикнула им в проклятые хари. Схватила свою сумку с кредитками. Да и вон из проклятой квартиры.

Что говорить, господа?! Потом у нас с Маришкой случился упоительный секс. Вы уж, верно, заждались. Но о сексе я не произнесу ни словечка. Прикладываю лишь указательный палец к губам: «Т-с-с!»

— А ты парень ничего себе! — кричала с кухни девчушка. — Тебе и впрямь 42?

— Ну да… А сколько же?

— Выглядишь старше. Я сейчас отправляюсь на службу, в Ленинку. Проводишь?

— Всенепременно…

Неужели я так дремуче выгляжу?

Марина вывернула из кухни с палехским подносом, какие-то толстые кони, раздув ноздри, несутся по антрацитно черному полю. А на подносе тосты с малиновым вареньем и две чашечки ароматного арабского кофе.

Губы Мариночки были в малиновом варенье. Но это не главное! На плечи себе она накинула мою китайскую рубашку с драконами. Под рубашкой же ничего не было. То есть, как это ничего? Восхитительное во всех своих изгибах молодое тело, торжество «золотого сечения», чудо физиологической архитектуры.

Обжигая губы, глотнул кофе. Какой же я счастливчик. Родился в рубашке. Я не о драконистой рубашке, говорю в метафизическом смысле.

— Ты иногда свои рубашонки стирай, — мило улыбнулась Марина. — Пованивает от нее каким-то козлом.

Я в праведном гневе отбросил тост с малиновым конфитюром или вареньем.

— Да что же это творится, а? Я и козел. Я и гусь. Вы со своим родственником на пару хотите до плинтуса уронить мой легендарный имидж.

— Какие мы нежные… Фи! Кстати, забыла тебе сообщить еще одну деталь из жизни Балденко. Он иногда со своими приятелями одевается в черную кожу с заклепками и нарезает на мотоцикле «Урал» или «Харлей» круги у Кремля. Во главе же мото-табуна байкер Хирург.

Вышли на улицу, я свистнул таджика-таксиста на желтом «Яндексе», мы понеслись в сторону центра. Потайным движением я нюхнул свою подмышку. Разит и правда диким козлом. Надо постирать, да с порошком подороже, не поскупиться.

К Ленинке мы подъезжали какими-то зигзагами, окольными путями.

— Шеф, что за дела? — я повернулся к таджику. — Чего кружим?

— Центр, родной, перекрыт. Там байкер Хирург со своими «Ночными волками».

— Вы так отменно говорите по-русски? — удивилась Марина.

— Так ведь я доцент кафедры филологии Ташкентского университета. Но там зарплата такая, протянешь ноги. У меня же восемь детей. Не считая внебрачных. Внуки.

— Как бы нам на «Ночных волков» не наскочить, — прошептал я.

Маришка игриво толкнула меня в плечо:

— У тебя же есть пистолет с перламутровой рукояткой.

— Не очень-то я люблю стрелять в живую мишень.

— Я тоже, — сказал таксист и представился: — Ахметом меня зовут. Если нужно оружие, только мигните. Вплоть до легкого танка.

— Танк мне не нужен.

— Ну, может, наркотики какие. Кокс. Герыч. Могу доставить вас и в публичный дом. Там не дамы, конфетки. Все коже, с плетками.

— Какой глупый таксист, — усмехнулась Марина.

Обдав смрадными парами, нас обогнали «Ночные волки». Рядом с Хирургом на «Харлее» восседал Виталий Балденко.

Проводив Марину, я вынул сигарету, закурил, глядючи на памятник неистовому Ф.М. Достоевскому. Сразу вспомнился топорник Раскольников с его мучительным вопросом: «Тварь я дорожащая или право имею?!»

И тут мне на голову накинули черный мешок, втолкнули в кузов автомобиля.

— Кто вы такие? — гортанно вопросил я и сразу же получил жесткий удар под дых.

— Твои кореша, — услышал я голос Балденко. — А пистолетик твой, Гусь, я позаимствую. Обожаю перламутровые рукоятки.

Мы ехали долго, потом мучительно долго поднимались в лифте. Сняли мешок с головы. Я сразу же глянул в окно. Высоко! Где-то 16-й этаж. А может и выше. Если сигануть в окно — кранты, чао-какао, мокрое место.

Меня привязали к стулу.

Кто привязал?

Их было двое. Вышеупомянутый мерзавец Балденко и какой-то мутный товарищ в черном пиджаке, в черной рубашке и с черным же взглядом.

Виталик поправил свой пробор, скрепленный православным лампадным маслом. Коварно усмехнулся:

— Хочу представить своего напарника. Это Акушер. Не путать с Хирургом.

— Очень приятно, — автоматически склонил я голову. Вот она деликатность, привитая с детства. Я готов по-доброму относиться даже к садистам-изуверам.

— А уж нам как приятно! — пискляво вскрикнул Акушер. — Сейчас мы тебя будем пытать. Можно, конечно, было бы дать сыворотку правды. Но пытка людей — мое сердечное хобби, призвание.

— Зачем же пытать? Лучше спросите!

Виталий крпко схватил меня за нос:

— Говори новый адрес Марины Багровой.

10.

Повисла мхатовская пауза. Я просто не мог говорить. Сами себе сожмите нос и попробуйте сказать хоть что-нибудь.

Ага?!

— Отпусти, сука, нос! — выдирая нос, прохрипел я.

Виталик наклонился ко мне:

— А вместе с адресом ты скажешь, путешественник и плейбой, был ли у тебя секс с Мариной.

— Успокойся, Виталя, секс был. Упоительный секс! Секс-конфетка! А вот адрес я напрочь забыл. У меня некий вид топографического кретинизма.

Балденко залепил мне звучную пощечину.

— Пытай его, Акушер! Добывай из этой тли правду-матку. Скажет, не скажет — второй вопрос. Главное — пытай его в свое удовольствие.

— Что ж… Приступим… — Акушер раскрутил на столе брезентовый пояс с десятком карманов. А в них — скальпели, буры, щипцы и пинцеты. Еще какие-то непонятные стальные штучки, о назначении коих было даже страшно подумать.

— Сразу предупреждаю, — твердо сказал я, — я боюсь боли. От вида же своей крови падаю в обморок.

— Очаровашка! — озорно рассмеялся Виталик. В этот момент он мне стал симпатичным. «Стокгольмский синдром» — охолонуло меня. Любовь к своему палачу.

— А, может, и не упаду в обморок! — зло прошептал я.

Акушер взял стальные щипцы, пощелкал у меня перед носом.

И тут входная дверь вылетела с петель от удара ноги.

В комнату, этаким ангелом смерти, с двумя навороченными калашами наперевес, ворвался таксист Ахмет.

11.

Мгновение, и эти два зверя, два подлеца оказались привязаны к стульям. Виталя и Акушер. Гога и Магога. «Нет ли у них гомосексуальной связи?» — молнией сверкнуло в моей голове.

— Не знал, что охрана клиентов входит в обязанности таксистов, — пробормотал я.

— Да какой я таксист? — криво усмехнулся Ахмет. — Я майор ФСБ, Лев Кулиджанов. Эти хмырей мы пасли уже больше года. Ты бы знал, Юрок, как мне опостылело косить под таджика-таксиста.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Мы всё о вас знаем. Нет, не всё. Кое-какие детали должны дополнить вот эти господчики. Эти представители форпоста коррупционной вертикали.

— Я требую адвоката, — сквозь зубы процедил Виталик Балденко.

— Имею право на один звонок, — просипел разбитым в кровь ртом Акушер, имени этого мудозвона я так и не узнаю.

— Да ни хрена вы не имеете! — с детской простосердечностью расхохотался майор. — Точнее, иметь вас буду именно я. Говорите, придурки, на какую централью фигуру в «Единой России» вы работаете?

— Если мы скажем, — зло усмехнулся Балденко, — то тебе, майор, останется только пустить себе пулю в висок.

— Ты, парень, откусил такой кусок, не проглотишь! — выдувая кровавые пузыри, ощерился Акушер.

— Похоже, эти парни ничего не скажут, — покачал я головой.

— Это мы еще посмотрим… — Лев Кулиджанов по одному вынимал из брезентового пояса палаческие инструменты. Пощелкал в воздухе стальными щипцами. Хмыкнул: — Хотя это и не наш метод.

— Они упоминали сыворотку правды! — вспомнил я.

— А вот это наш метод, — улыбнулся Ахмет, он же — Лев. — Ведь мы в душе гуманисты. Если быть точнее, самые гуманные человеконенавистники. Где эта сыворотка? Ах, в этом черном саквояже.

12.

Прошла неделя. Бабье лето все не заканчивалось. Таджики-дворники пылесосами сметали палые листья. Ясно, тепло, однако ночи стояли на редкость холодные.

Но нам с Маришкой по ночам было горячо. Я даже не мог и предположить какой Везувий страсти скрывался под этой внешне скромной оболочкой.

Однажды, в золотое утро, мы голые и счастливые лежали на ситцевой, в красный горошек, простыне. Лениво потягивались.

— Папку моего в Брюсселе лишили всех постов, — произнесла Марина. — У него чуть не случился инсульт-инфаркт. Но он семижильный.

— Так он теперь безработный нищеброд? — вскочил я.

— Ну что ты? — Маринка потянула меня за руку. — Денежек столько приворовано, на десять жизней.

— Тогда ничего… — успокоено лег я. И вдруг опять сел: — Вот уж не думал, что втрескаюсь по уши в дочку коррупционера.

— Деньги для меня ничего не значат, — зевнула Марина. — Кстати, майор Кулиджанов предлагал тебе работать на их контору?

— Предлагал. Я взял тайм-аут. Ахмет вернул мне пистолет с перламутровой рукояткой. Сказал, мол, если я буду работать на них, то он выдаст мне лазерный пистолет, вроде тех, что используют персонажи «Космических войн».

— Заманчиво, — Марина с обезьяньей сноровкой перебирала мои волосы. — А ты седеешь, милок.

— Года идет, года меняют лица.

В дверь позвонили.

С солдатской ухваткой мы оделись.

На пороге стоял квадратный господин в черной шляпе.

— Привет, дочурка! Соскучилась, небось, по папке-коррупционеру?

— Не то слово!

— Тимофей Багров, — протянул мне огромную ладонь визитер. — Отец, можно сказать, пращур, этой козочки. Она дитя моих чресл.

— Юрий Козлов. Путешественник. Вулканолог. В каком-то смысле, легенда.

— Значит, новый ее хахаль? Пойдем, брат, выпьем за знакомство. Есть у меня для тебя одно деловое предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Звучит зловеще… — помрачнела Маришка.

— Да это я шучу! Я такой шутник! — басово расхохотался Тимофей Иванович, стоптал туфли из крокодиловой кожи, вдел ступни в комнатные тапочки с красными бубонами. — Мне тут намедни позвонил майор Лев Кулиджанов…

Глава 50. ЧАСЫ ЗА 1 ЕВРО

Я познакомился с ней в кипрском отеле «Навария». Точнее, на пляже отеля.

Скажу откровенно, я подглядывал за Юлией. Звали ее, как потом выяснилось, именно так.

Ночью девушка, молодая и красивая, эдакая Афродита, ходила купаться. Соло! Т.е., в тотальном одиночестве. Я же, как тень, следовал за ней по пятам.

А потом подсматривал за ней из-за чернеющего, при свете ущербной луны, валуна.

О, как же чарующе она шла к кромке воды, голая, беззащитная, дольки ягодиц ее упруго и даже игриво подпрыгивали.

О, как же она божественно выходила, показывая себя всю. Сердце мое, старого ловеласа и повесы, сладостно замирало.

— Вы шпионите! — заметила меня морская наяда.

— Ни боже мой… — смущенно вышел я из-за замшелого, разящего йодистыми водорослями, валуна.

— Издеваетесь? Я же не слепая!

— Поймите меня правильно! Я — вулканолог. Плейбой. В душе — свободный художник. Охотник за свежими впечатлениями.

— Тогда ничего… Разве я против?

Девушка окончательно вышла из воды, будто и в самом деле рожденная морской пеной. Зубы ее, при свете ущербной луны, блистали жемчугами.

— Я красива? Не так ли?

— Вне конкуренции!

— Звучит как рекламный слоган… — купальщица подрыгивала, вытряхивая из уха воду.

Мы вместе возвращались в «Наварию», я уже на правах внезапного ухажера, на правах очевидца купанию-ню, нес ее пляжную сумку с белым махровым полотенцем.

— Вы давно в Лимассоле? — спросила Юлия.

— Дотягиваю вторую неделю. Необыкновенная скука.

— Это так принято говорить. Будто вы приехали из Гренады. Вы — москвич?

— Коренной! Родился на Патриарших прудах.

— Знатное место. Кот Бегемот. Опять же Воланд.

— А вы откуда?

— Из Новороссийска. Маленький, рабочий, сугубо провинциальный городок. Поэтому здесь, на Кипре, я себя ощущаю комфортно.

Мы с Юлией Ходиковой сдружились. До секса у нас не дошло. Куда торопиться? Так и бродили по городу, что школьники, по-детски взявшись за руки.

— Странно! Вы не тащите меня в постель. Даже обидно… — поглядывала на меня моя спутница снизу вверх, я был почти на голову выше.

— Ах, это… — смутился я. — Знаете, я старый плейбой. Пожилой ловелас. Перебесился. Краткий и тесный акт любви меня не вдохновляет. Жупел!

— Вы импотент? Гей?

— Не так меня поняли… Я еще о-го-го! Орел!

— Так что же вас вдохновляет? — Юлия расхохоталась. — Мужчины в целом же так примитивно устроены. Особенно стареющие ловеласы. Коллекционеры женщин. Составляют эдакий реестр побежденных дам.

— Ошибка! С каждым годом я все более остро думаю о своей судьбе. Годы летят как дикие птицы. И глазом не успеешь моргнуть, как окажешься на погосте, под каким-нибудь замшелым валуном, с высеченным твоим именем и датами. Юра Козлов. Родился тогда-то. Тогда-то, прости господи, помер.

— Мрачная фантазия…

Мы с Юлией фланировали по улице, протянувшейся на десяток километров вдоль Средиземного моря. То и дело попадались русскоговорящие аптеки, лавки, сбывающие дорожные чемоданы на колесиках, сувенирные лотки с виноградным мармеладом и прочими восточными сладостями.

Возле одного такого микроскопического магазинчика Юленька и замерла соляным столбом.

— Что такое? — я всполохнулся.

— С этой лавкой, под названием «Happy day», у меня связано многое.

— Купили что-то забавное?

— Приобретение заставило меня задуматься о природе времени.

— Не говорите загадками! Только прямые месседжи.

— Ах, мой престарелый друг! Наша жизнь — сплошная загадка. И самое загадочное — это время. Точнее, его вектор.

— Вы кто по образованию?

— Филолог.

— Зачем же суетесь в эти философские бредни?

— Миленький, не будьте таким грубым. Или мне придется сразу отсечь наши отношения. Под корень!

Тут на меня, опрокидывая сознание, круша аналитику с логикой, что-то нахлынуло.

Короче!

Я обнял Юлию и крепко поцеловал ее в губы. Тело ее под сарафаном в зеленый горошек оказалось худеньким и мускулистым.

Юлия чуть оттолкнула меня, с тревожным изумлением вглядываясь в глаза:

— Вернемся в «Наварию»?

Мы стали с Юлией жить как муж и жена. Часами не вылезали из постели. И откуда во мне взялась такая сексуальная энергия? Виагру я не употребляю категорически. Говорят, она приводит к онкологии и отеку Квинке. Оно мне нужно?

— Седина в бороду, бес в ребро? — Юлия рассматривала мое голое и, увы, стареющее тело.

— Типа того… Слушай, лапа, ты с каждым днем становишься все моложе и красивей. Колись! У тебя есть тайна?

Юлия загрустила, опустила голову, русые ее волосы провисли до пола, как на средневековой картине с кающейся грешницей Магдалиной.

— Дорогой Юра Козлов! Хочешь узнать правду? Она тебе не понравится.

— Ой, ты меня заинтриговала! — я блаженно потянулся и с оттенком игривости пошевелил большими пальцами ног.

Юлия горько усмехнулась:

— Тогда устраивайся поудобней и слушай. Мне — 80 лет. Не перебивай! Я 1942 года рождения. Появилась на божий свет в землянке под Туапсе, во время жуткой войны.

— Ха-ха-ха! Это смешно!

— Юрик, это серьезно.

— И как же началась твоя вторая молодость?

— Я купила часы за 1 евро в лавчонке «Happy day». Помнишь, я ее тебе показывала?

— Ага! Волшебные часы? Наручные? Они у тебя с собой?

— Часы настенные. Остались в Новороссийске. Висят на кухне.

— Допустим… — я широко улыбнулся, ожидая, когда же прекратится этот дурацкий розыгрыш. — И ты сразу стала молодеть после покупки часов в Лимассоле?

— Нет… Я вставила батарейки уже в Новороссийске.

— И когда же это произошло?

— Три года назад.

— Значит, за это краткое время ты дьявольски омолодилась?

— Именно так…

— Детали?

— Вместо выпавших зубов у меня выросли новые. Видишь? Клац-клац! — Юлия пощелкала молодыми, белыми, что сахар-рафинад, зубами. — Более того! Мои волосы сами собой избавились от седины. Стали значительно гуще. Сейчас они русые. А еще недавно они были с шоколадным оттенком.

— Юлька! Харе издеваться! Это уже не смешно.

— Не поверил… Ладно! Сейчас на планшете я покажу историю моего преображения.

Фотки меня убедили. Трудно идти вопреки фактам. Я — материалист и практик. Вряд ли эту добрую сотню фоток можно прогнать через «Фотошоп». Главное — зачем?

Убеждало даже не это!

Телом своим Юлия Ходикова несомненно была 18-летней. Сознанием же, своей, так сказать, ментальной структурой, точно соответствовала предгробовым годам.

Поэтому она и мыслила и разговаривала старообразно. Все вспоминала безотрадное детство при сталинщине. Сидящего в Гулаге отца Матвея Львовича, машиниста паровоза. Сошедшую с ума маму, прачку, Прасковью Андреевну.

— И как же выглядят твои чудо-часы? — хмурился я.

— Весьма затрапезно. Я их купила как порченый товар. Целый стеллаж брака. Штук сорок. Почти у всех была покороблена и тронута плесенью лицевая картинка. Старушкой я была зажимистой и привередливой. Перещупала все ходики. Нашла с хорошей, неповрежденной картинкой.

— И что же на ней?

— Знаешь, всё в несколько мрачноватой гамме. Черный цвет доминирует. Изображена же Афродита, богиня красоты.

— Выходит из пены морской?

— Нет, эта богиня плывет по морю на перламутровой раковине. Вокруг сигают толстые дельфины. По небу парят острокрылые чайки. Каштановые волосы Афродиты развевает свежий бриз. Девушка стыдлива! Одной рукой она прикрывает низ живота. Другой — юную грудь.

— Почему же на часах была покороблена картинка?

— Видимо, они попали под дождь при разгрузке. Или грузовое судно с этим товаром тонуло. Не знаю!

— Значит, ты вернулась в Новороссийск, город-герой и труженик, вставила батарейки в часы и сразу же стала наблюдать за своими фантастическими метаморфозами?

— Не упрощай! Далеко не сразу. Я стала спать по 20 часов в сутки. Артериальное давление мое вдруг нормализовалось. А ведь я застарелый гипертоник. Энап, капотен, валидол… Затем сняла очки. Зачем они? Если зрение стало, как у молодой пантеры?

Любовный роман наш продолжался. Иногда взвивался смерчем, тайфуном, накатывал девятой волной, даже цунами. Однако я очень и очень призадумался. Как мне жить дальше?

Если омоложение Юлии будет идти такими же темпами, то она станет подростком. Меня могут арестовать за педофилию. В фотки на планшете мало кто поверит. Тем более, карательные органы начисто лишены творческого воображения.

Больше того!

Юлия может превратиться в грудничка. А как мне ее тогда кормить? У меня же нет груди с молочными железами. Хотя в РФ, кажется, до сих пор функционирует молочная кухня для сопливых малюток.

— Юленька, а в твоей жизни были мужчины? — как-то спросил я, когда она перед зеркалом расчесывала свои чудесные волосы.

— За 80 лет много я чего перевидала.

— Расскажи. Приоткрой завесу.

— А вот с этим проблема. Часы мне вернули юность, но почти стерли память. Живы только отдельные кластеры. Имен ухажеров не помню. Категорически.

— Обидно… Такая длинная жизнь, и почти ничего.

— Юрик, я же филолог. Много читала. Полистай «Экклезиаст». Умножающий познание умножает скорбь. То же самое и с памятью. Ну, ее нафиг!

— Ты права! Я тоже не все имена своих женщин помню.

Юлия свернула в ванную, а когда вышла из оной, благоухая фиалковой водой, обняла меня, впилась в губы, спросила:

— Юрок, а не устроить ли нам секс-фиесту?

— Господи, помоги! — искренне отпрянул я. — Мы же с тобой кувыркались всю ночь. Я же не орангутанг какой. Не негр-тинэйджер.

Юлия нахмурилась, потом добродушно улыбнулась:

— Эврика! Пойдем с тобой в лавку «Happy day». Возможно, эти волшебные часы не раскупили.

Я сощурился:

— Думаешь, стартанет процесс моего омоложения?

— Чем чёрт не шутит? Вдруг жахнет?!

— Но на часах же представлена женщина. А я, увы, мужчина.

— Хватит болтать. Надевай свои белые брюки.

Все-таки в лавчонку я шел с большой надеждой. Седина задолбала! Предательски выпирает живот. Да и остроту зрения нужно привести в норму. Все как-то двоится, троится. Астигматизм, кажется.

А где вы видели плейбоя в очках? Моветон!

Заходим в «Happy day». Лысый и пучеглазый грек-хозяин. Все пластмассовые стеллажи завалены какой-то пластмассовой дрянью. Где же чудо-часы?

Ах, вот они!

Всё за 1 евро…

Но что на циферблате? Где Афродита?

Мама дорогая! Изображены разухабистые, бесстыжие позы Камасутры, индийского порно.

— А где же часы с Афродитой? — кидаюсь я к лупоглазому греку, вопрошаю на изрядно дурном греческом языке.

— Все проданы! — грек мизинцем с золотым перстнем чешет под майкой волосатый живот. — В наличии только Камасутра. Ходики из Бомбея.

— Постойте, гражданин грек! — Юлия чуть не стонет. — Может быть, хоть одна Афродита где-нибудь завалялась?

— Может и завалялась… — глумливо ухмыляется киприот. — Циферблат, правда, весь пошел плесенью.

— Вот один евро! — протягиваю я серебристый кругляк.

— Какой хитрый! — грек хохочет. — Раз товар вам так нужен, то цена его поднимается до 100 евро.

— Держите! — Юлия протягивает пеструю сотенную бумажку.

— Отличный выбор! — несказанно обрадовался хозяин. — Сейчас принесу! И бонусом часы с Камасутрой. Совсем бесплатно.

— Камасутру зачем? — озадачился я. — Хотя… тащите.

И вот мы идем с Юлией к отелю «Навария». По пути купили и пальчиковые батарейки.

Часы с Афродитой действительно оказались в какой-то изумрудной плесени. А вот с обезьяньей Камасутрой на удивление свежие, новенькие. Почему они продавались всего за 1 евро?

— Хорошо, что часы с Афродитой именно ты взял из рук хозяина, — сощурилась Юлия. — Сам вставишь и батарейку. А я оживлю Камасутру. Как знать, возможно, эти индийские ходики притормозят процесс моего безудержного омоложения.

Вставили батарейки. Ждем. Час ждем, другой. Ничего не происходит.

— Стоп машина! — с ноткой истерики смеется Юлия.

— Вынимать батарейки?

— Ага! Ходики действуют только в другом месте. Поедешь со мной в Новороссийск?

— Охотно! Мне уже самому Кипр поперек горла. Опротивели эти пыльные пальмы, будто из пластика. А эти молодые греки с литыми голыми торсами на пляже? Тьфу!

— Однако голые торсы юных гречанок тебе по вкусу? — усмехается молодая старушка.

Я пунцово краснею:

— Что есть, то есть. Инстинкт! Кодировка продолжателя рода в меня вшита намертво.

— Так мы едем?

— Ну, если ты приглашаешь.

— Только сразу скажу, живу скромно. На одну пенсию отставного филолога не разгуляешься. Хорошо еще в банке остались денежки прежних мужей. И пенсию сбрасывают на карточку «Мир».

— Ты получаешь пенсию?

— Для этого нужно подкупить нотариуса.

Прилетели в Новорос.

Серые трубы цементных заводов. Футбольная команда «Черноморец», выступающая при пустом стадионе во втором или даже в третьем дивизионе. Центральная улица гордо носит имя «Советов». Тополя, конские каштаны.

Юлия жила на улице Московской, в доме №3. Пятиэтажка тяп-ляп построенная в 1969 году. Рядом день и ночь утробно ревет компрессор хлебозавода.

Квартирка так себе. На троечку. Совдеповская. Низкие потолки. Шаткая мебель из ДВП. Потертый линолеум. Какой-то неистребимый запах плесени. Много шкафов с пожелтевшими книгами.

— А книг-то, книг! — я громко чихнул. — Кстати, именно в них размножается плесень, приводящая к онкологии. Даже к паранойе.

— Не говори глупости! — Юлия весьма чувствительно шлепнула меня по щеке. — Книги — моя жизнь. Не было бы их и кофе по утрам, зачем и просыпаться. Куда определим часы?

Мои часы с Афродитой повесили в зале. Ходики же с разухабистой Камасутрой укрепили над входной дверью на кухню. В зале они бы смотрелись слишком провокационно. Мы же хомо сапиенс все-таки, а не токующие красножопые обезьяны.

Бродили с Юленькой под ручку по улице Советов. Над нами шумят каштаны, богато увешанные колючими шарами плодов. Иногда шумят тополя. Их еще не все рухнули под регулярным свирепым норд-остом.

Купаемся в море. Бабье лето. Сентябрь. Вода 24 градуса Цельсия. А пляж почти пуст. Отдыхающие умотали восвояси.

— Чувствуешь в себе изменения? — мокрая, в капельках солнечной воды, обняла меня Юлия.

Я же скорбно глядел на трубы цементных заводов, торчащие в горах на другой стороне бухты.

— Пока никаких. Только как-то стало першить в горле.

— Это ты, дурачок, хлебанул воды.

— Может быть… Возможно, это и накатывающая старость берет меня за глотку.

— Ты еще крепкий старик, Розенбом!

— Какой еще Розенбом? — я испугался.

— Будь спок! Это из советского мульта.

— Тогда ничего… А то ведь стариком меня еще никто не называл.

— У тебя еще все впереди. Если, конечно, не пособят лимассольские часики.

Часики помогли!

Седины в моей шевелюре стало поменьше. Почти нет седины! Вместо выпавшего зуба мудрости проклюнулся свежий. Живот как-то сам собой подтянулся, без йоги и физзарядки. Острота зрения 0,8. Никакого двоения! Артериальное давление, как у космонавта, 80 на 120.

Стали происходить изменения и в Юлии Ходиковой, в этой дивно моложавой пенсионерке. Как пить дать, на нее повлияли часы с озорной Камасутрой. Юлия стала походить на Анджелину Джоли. Пухлые губки. Зазывно большая грудь, контрастирующая с узкой талией и крепким задом.

— Юлька! — воскликнул я. — Ты становишься все сексапильней и сексапильней.

— То ли еще, миленький, будет?!

Все бы хорошо, однако мы стали замечать, что за нами следят. То там хвост, то там. Или старик с газетой «Труд». Или девушка с плейером. Порой и угрюмый качок в золотых цепях и черных наколках.

Я потер свои щетинистые щеки:

— Или я схожу с ума, или же за нами следят?

Дело было на пляже, Юлия натирала свои обалденные ножки антизагарным кремом фабрики «Большевичка».

— Несомненно, Юрок. Глянь, на ту дюжую девку с коляской. Я проходила рядом, чада в коляске нет. Зато в ней небрежно прикрыт верблюжьим одеяльцем автомат Калашникова со штык-ножом.

— Кто эти люди? Какой мы для них представляем интерес? Может быть, хотят отжать твою квартиру?

— Эту чмошную хрущобу? Ее попробуй продай! Неликвид. Дом уже сгнил на корню.

— Тогда кому мы нужны? Я занимаюсь исключительно вулканами и женщинами. Гостайн не знаю. Документов под грифом «Строго секретно» не тырю. У меня к ним просто нет доступа. Да и никакого интереса.

Юлия упруго встала, поправила все растущую и растущую грудь, прикрытую алым лоскутком бюстгальтера из блестящего латекса.

— Юра, а если это из-за наших часов?

— Ты чего говоришь?! Бред!

— Сам подумай. Какой-то доброхот заметил нашу буйную вторую молодость. Ну и настучал в ФСБ.

— В шпионов я не верю.

— Зато они верят.

Когда мы поднимались по ступенькам пляжа, к нам подошла ряженая с детской коляской.

Коляска суматошно прыгала по ступенькам, ни дать не взять цитата из х/ф «Броненосец Потемкин», режиссера Сергея Эйзенштейна, советского авангардиста, любимца Иосифа Сталина.

— Здравствуйте, господа! — сказала мордатая баба. — Позвольте представиться, лейтенант ФСБ Иван Федулин.

— Так вы — мужик! — вскрикнула Юлия. — И как это я сразу не догадалась? Сарафан и казацкие усы не сочетаются.

Баба поправила усы:

— Жаль было сбривать… Пройдемте со мной. С вами желает поговорить генерал ФСБ Иезекииль Свиридов.

— Имя-то какое! — шуганулся я. — Библейское имя…

— Имя как имя! — баба зачем-то стала трясти коляску, будто усыпляла автомат Калашникова со штык-ножом, покоящийся под верблюжьим одеяльцем. — Ваша фамилия — Козлов — тоже не без простонародного без шика.

10.

Генерал Иезекииль Свиридов оказался крупнее меня. Хотя куда уж крупнее? Лицо скуластое, злое. Седые брови щеточками нависли над сверлящими глазами. А росту в нем, в прикидку, не меньше двух метров.

— Играете в баскетбол? — чтобы разрядить обстановку, спросил я.

Лицо генерала внезапно пошло добрыми морщинами. Глаза блеснули каким-то молодым, даже нежным блеском.

— Как вы угадали? Я центровой в сборной ветеранов карательных органов. В прошлом году мы взяли кубок ФСБ.

— Скажите, пожалуйста! — Юлия с треском почесала наманикюренными коготками свою загорелую ножку. — А мы-то зачем вам понадобились?

— В баскетбол не играю, — брякнул я. — Предпочитаю шахматы и домино.

— Напрасно! — огорчился Иезекииль Свиридов. — Спорт должен быть подвижным, мобильным, а не с прилипшей задницей к стулу. Геморрой неизбежен. Возможна и Сенная лихорадка.

— Попробую поиграть в баскетбол, — пошел я на попятную. — Раз вы советуете.

Генерал встал во весь свой гренадерский рост:

— Однако я пригласил вас вовсе не для того, чтобы посудачить о спорте. О спортивных баталиях поговорим как-нибудь в другой раз. Если, кха-кха, конечно, не загремите в узилище.

— Будете нас пытать? — Юлия судорожно облизнулась.

— Ну, до этого, надеюсь, не дойдет! — скривился Свиридов. — Тут на вас, гражданка Ходикова, поступил донос. Стук-постук.

— От кого? — Юлия пошатнулась.

— Да не волнуйтесь так! — генерал достал из стола малиновый леденец, кинул себе в рот, солидно блеснувший золотыми коронками. — Донос от вашей соседки напротив. Из квартиры №18.

— От Прасковьи Антоновны? Работницы библиотеки имени сталинского стукача Петра Павленко?

— Ага.

— У вас можно курить? — резко спросил я.

— Курите! Хотя наш дорогой президент против этой дурацкой забавы.

Иезекииль Свиридов обернулся на портрет президента РФ, Юрия Абрамкина, размашисто, как на икону, перекрестился.

Трясущимися руками я закурил «Кэмел», спросил:

— Так и какой же характер доноса этой ядовитой библиотекарши?

— Она, дорогие друзья, никак не может понять природу второй молодости Юлии Ходиковой. Подозревает колдовство. Или зловредные происки Госдепа США и ястребов Пентагона.

11.

Короче!

Мы все рассказали Иезекиилю Свиридову.

Генерал был так благодарен за честность, что даже угостил нас своими мятными леденцами.

— Тут такое дело… — потер он мускулистые ладони, привыкшие как к рукоятке пистолета, так и к упругому баскетбольному мячу. — Президент наш стареет. С аистами не летает. Самолетов боится. Всё собирает грибы, сморчки да волнушки. Как-то вышел по грибы в январскую снежную полночь. И где? Возле Кремля. А там сплошь брусчатка, асфальт. Гранитная могила Сталина.

— Часы заберете у нас? — гулко сглотнул я.

— Вне всяких сомнений. Оставим вам только ходики с Камасутрой. Наш президент РФ — патриарх, почти старец. И не дело ему шландать по бабам. Сами резвитесь.

Юленька глубоко задумалась, наматывая белокурый локон на указательный палец:

— Интересно, я сразу постарею? Или же все будет происходить ступенчато, без обвала.

— Это я знать не могу, — Иезекииль Свиридов расправил свои дюжие плечи. — Одно вам скажу! Если президент РФ, Юрий Абрамкин, помолодеет, то родина перед вами не останется в долгу.

— Например? — перекатил я желваки.

— Пожизненный пансион. И еще бонус! Квартира с евроремонтом в любой точке России.

— Хай-класса квартира? — Юлия подалась вперед.

— Увы… — помрачнел генерал. — Только мидл. Среднего. Сами понимаете, с углеводородами сейчас кризис. Казна пуста. Подушку финансовой безопасности расфуфырили на доблестные спецоперации в Африке.

От Иезекииля Свиридова уходили в непонятке. Во рту послевкусие мятного леденца. Под ногами трещали красные кленовые листья. Ой-ой, скоро грянут норд-осты. Они всегда сигнализируют переход на суровую зиму.

12.

Приходим к Юлии домой, а там подарочек.

Квартира вся нараспашку. В ней хозяйничают кришнаиты в оранжевых хитонах. С бритыми головами. Позвякивают медные колокольчики, «динь-дилень».

Юлия топнула ногой:

— Товарищи кришнаиты, на каком, блин, основании?!

Оранжевые человечки лишь улыбаются и поют «Харе Кришна». И нагло выносят все вещи, кои им попадутся под руку.

Часов уже нет. Всех трех кипрских ходиков.

— Это спецоперация ФСБ? — Юлия схватила меня за локоть.

— Генерал же обещал часы с Камасутрой оставить. К тому же, все это напоминает банальное ограбление.

Я взял мобильник, нащелкал номер Иезекииля Свиридова.

— Кришнаиты, говорите?! — рявкнул генерал.

— В оранжевых хитонах. С колокольчиками, — прошептала Юлия.

— Грабят и медово поют «Харе Кришна», — усугубил я.

Иезекииль помолчал. Потом ледяным голосом выдал:

— Узнаю почерк Госдепа. Точнее его ястребиного отряда, ЦРУ.

— Так что же нам делать? — прохрипела Юлия.

— А ничего! — жестко произнес генерал. — Оставайтесь на месте. Мудакам из ЦРУ не препятствуйте. Себе дороже.

— Они забрали часы! — крикнул я. — Трое ходиков…

— А вот это хуже. Суетятся под своего президента США. Этот половозрелый придурок уж давно страдает от латентной деменции.

— Каково резюме? — горячечно вопросила Юлия.

— Резюме таково. Высылаю к вам пятнистый вертолет со спецназом. Нет! Три вертолета. Далеко эти голубчики от нас не уйдут. Какая несусветная наглость — хозяйничать на чужой территории! Суки!

ЭПИЛОГ

Кришнаиты все были пойманы.

До одного!

А вот чудо-часы пропали.

Сгинули начисто!

Однако Иезекииль Свиридов еще утратил надежд, часы скрупулезно ищут.

Остались мы с Юлькой без госпансиона и квартиры мидл класса в любой точке РФ.

Однако мы не расстраиваемся.

Я уже успел помолодеть. Сбросил 10 кг. Живот подтянул. Зрение соколиное.

Юлию же процесс старения почти не затронул. Лишь на виске у нее как-то предательски блеснул седой волос.

В конце концов, чего горевать? Можно еще разок слетать на благословенный Кипр.

Глава 51. ЭНЕРГИЯ БАБЫ-ЯГИ

Проходил мимо храма Христа Спасителя. Решил перекреститься. Вдруг это крещение вернет мне утраченную молодость, здоровье, силы, азарт сексуального охотника?

Осеняю себя широким крестом. Кланяюсь, чуть ли не до земли.

Меня же кто-то постукивает по спине.

Возмущенно оглядываюсь.

Молодой рыжий парень. Лет двадцать, не больше. Зеленые его глаза озорно сверкают. Утиный нос в конопушках.

— Подаю по пятницам! — огрызаюсь.

— Здравствуй, Юра Козлов! — говорит наглец. — Салют, плейбою! Неужели не узнаешь?

— Не имею чести! Идите лесом!

— Юра, я же твой давний приятель, Прохор Шляпников.

Я так и обмер.

Действительно, Шляпников. Только не он сам, а его, скажем, сын или даже внук.

Опознал я его по золотому зубу, солнцем горящему в верхней челюсти, справа, сразу за резцом.

— Как же это может быть? — шепчу я. — Мы же с тобой ровесники? Почти пенсионеры?

— А вот так! — мажорно хохочет Шляпников. — Я, брат Юрбас, вернул себе молодость.

— Бред!

— Погоди… Молодостью меня одарил магический старичок, Филипп Филиппович, из Валдая.

— Филипп Филиппович? Хирург Булгакова?

— О чем ты? Дед — бывший истопник котельной районной больницы.

— Голова кругом! Расскажи-ка, брат, все по порядку.

Абонировали мы с Прохором столик в ближайшем «Кофе-Хаусе». Взяли огнедышащую пиццу «Ренессанс», жареную севастопольскую барабульку.

— Не томи, к делу! — прошу я.

— Филипыч зимой и летом ходит в разноцветных валенках. Один — красный, другой — синий.

— Какие, блин, валенки… — морщусь.

— Может, в этих валенках его и сила. Он ведь гуру. С помощью шести примитивных физических упражнений поворачивает реку Времени вспять.

Я с хрустом жую усатую барабульку, пронзаю взглядом собеседника. Тот даже ежится:

— Начну с главного. После месяца в Валдае у меня исчезла седина. Подтянулись живот и лицо. Начисто исчезли брыла! Выросли, как у акулы, выпавшие зубы.

— Врешь! Вон золотой клык остался!

— Это фикса. Обманка. Фальшак. Коронку оставил, дабы друзья могли опознать меня.

— Допустим. Но насколько я слышал о тебе, ты был под судом. Писали, мол, твой фонд «Русская радуга» гнилую провизию поставлял сиротским приютам.

— Было, да сплыло! После 75-летия победы во второй Мировой меня амнистировали. Сняли наручники прямо в зале суда. Детским питанием я больше не занимаюсь.

— А чем же, если не секрет?

— Теперь у меня финансовый холдинг «Луч русской надежды». Поставляю куриные консервы старческим приютам.

— Надеюсь, без червей и плесени?

— Клянусь! Юрик, я стал другим человеком. А как ты? Видок у тебя неважнецкий. Будто, извини, покойник. Все шляешься по вагинально обеспокоенным женщинам? Не угомонился?

— Ушел я из большого секса. Геморрой, тремор, почти слабоумие. Какие тут похотливые бабы?!

— Жаль…

После судьбоносного разговора с Прохором, чем чёрт не шутит, мотнул я в Валдай.

Иду по набережной озера.

Ах, как же здесь хорошо!

Остро разит влагой, водорослями, куриным помётом.

Время в этом городишке застыло, как муха в янтаре, еще со времен царя Гороха.

Пред моими ногами пробегают гогочущие стада длинношеих гусей. Пестрый петух с малиновым гребнем взлетел на забор, с надрывом приветствовал утро. С древесных мостков пацанята удят окуньков. Озеро раскинулось широко и вольно. Где-то там, на горизонте, острова, поросшие высоким сосняком. Канареечно горят на солнце маковки Иверского монастыря. С гулкой внушительностью ударил колокол.

Нашел я дом провинциального гуру, ул. Февральская, 22. Огромный, жуткий серый домина, обшитый столетними досками.

Стучу в калитку. Никто не открывает. Дергаю дверь. Не заперта! Вхожу во двор и слышу песню из «Семнадцати мгновений весны». Мгновения, мгновения, мгновения… Какой-то старческий и нагловатый голос.

Иду на звук.

Вижу деда. Действительно, в разноцветных валенках. Один красный, другой синий. Хотя на улице июль. Жара.

— За розами пришли? — спрашивает.

Секатором он обрезал полыхающий алым огнем куст.

— Гм-гм… Я от Прохора Шляпникова.

— Не знаю такого.

— Как же так?! Для него вы повернули реку Времени.

— Пройдемте.

Ступаем в затхлую домину, устланную полуистлевшими циновками.

В прихожей, рядом с уборной, стоит метровый бронзовый павлин с раззявленным клювом.

Приметив мое изумление, Филипп Филиппович откидывает павлину черепок, он на шарнирах.

— Для добровольных пожертвований, — объясняет дед. — Деньги за сеансы «Око возрождения» я не беру. Принцип!

— И много дают?

— Прохор Шляпников, например, бросил от души. Солидный человек! Птица высокого полета!

— Он под судом был, сидел в клетке в наручниках.

— Сейчас почти вся страна под судом. Мейнстрим!

Я осторожно погладил бронзовую шею павлина. Вся в каких-то узорах и странных литерах. Кажется, заповедные индусские письмена. Хотя кто его знает… Может, иврит. Или монгольская вязь.

— Откуда птица?

— Приобрел в Бомбее, на блошином рынке. Ну, что вы застыли? Вперед!

— Именно там вы овладели магической практикой?

— Осторожнее, здесь низко, головой о косяк не ударьтесь. Практика моя из одного затерянного в джунглях монастыря Тибета.

Ныряем в комнату с огромной русской печью.

Филипп Филиппович открывает поддувало.

— Помилуйте! — вскричал я. — Июль на дворе!

— Я всегда зябну… — щурится дед из-под лохматых бровей. — Поэтому зимой и летом в валенках. У меня что-то с костями. Или с сосудами. Возраст! Старость — не радость, не так ли?

— Возвращаете россиянам вторую молодость, а сами…

— Как водится, сапожник без сапог! — дружелюбно смеется старичок, чиркает спичкой. — Так что же, мы сразу приступим к практике? Или немного дать вам теории?

— Я человек с высшим образованием. Для меня важен абстрактный базис.

— Извольте.

Филипп Филиппович враскоряку сел на некрашеный табурет, сунул руку в валенок, почесал лодыжку.

— Значит, так… Скоро нефть да газ будут не нужны. Люди забудут о бензине, керосине и солярке.

— Откуда же энергия? — ахаю я.

— Гравитация! Её потаенная сила! Ньютон гравитацию открыл. Исаак, кажется. Еврей. Да это и не важно.

— К чему клоните?

— Всё просто!

«А старичок-то чоканутый!» — лихорадочно размышляю, сам же дипломатично спрашиваю:

— Конкретные примеры?

— Баба-Яга! Как она перемещается в своей лубяной ступке? Раскиньте мозгой. Гравитация!

— Какое отношение это имеет к вашему «Оку возрождения»?

— Ах, ну ее нафиг эту теорию! Давайте приступим к практике. Глубоко вздохните.

Я громко вздохнул. Тут же полез за носовым платком. Громко высморкнулся.

Дед энергично сощурился:

— О болезнях забудете. Ни кашля, ни ангины.

— Ну-ка, ну-ка… — внутренне подобрался я, не часто приходится иметь дело с сумасшедшими.

— Шесть раз присядьте с закрытыми глазами и со всей внутренней яростью вспоминайте молодость.

«Всего-то?!» — шалею.

Филипп Филиппович заставил меня присесть шесть раз по шесть. Я представлял себя сопливым грудничком, озорным детсадовцем, сентиментальным школьником.

— Стоп, машина! — дед хлопнул в ладони. — Бегите к зеркалу. Ну?

Я таращился в мутное стекло древнего трюмо с резными деревянными башенками. Перемен не приметил. Та же одутловатость, те же черные круги под глазами. Отвратный фас, профиль того гаже. Хочется плюнуть. Сдержался.

Бормочу:

— Кажется, постарел.

— Не сразу Москва строилась! — ликует дед. — Время оно такое… Штука инерционная. Таперича бросьте в павлина добровольное пожертвование.

— За постарение могу дать только сто рублей… — кидаю в бронзового истукана жеваную ассигнацию.

— Экий жмот! — морщится старик. — Не верите мне? Думаете, развожу на бабки?

— Типа того… — я выбиваю из пачки «Кэмела» сигарету, вышагиваю на улицу, жадно затягиваюсь.

— Выплюньте! — орет Филипыч. — Во время моих сеансов ни табака, ни алкоголя, ни, упаси господи, сладострастных баб.

— Одну сигарету я все-таки на прощание выкурю… — втягиваю дым во все легкие, пальцы мои, как перед дракой, трясутся.

— Ладно… — отходчиво разрешает эскулап, зорко глядит на мои ходящие ходуном руки. — Много таскались по девкам? Истрепали себя? Измызгали?

— Я — вулканолог. Отставной плейбой! Женщин познал больше, чем вы истоптали своих валенок.

— Врешь! Валенки эти я ношу лет уж сто. Или сто пятьдесят.

— Сколько ж вам?

— Кто его знает? Ступай… Надоел! Сними номер в гостинице «Дар Валдая». Завтра жду тебя ровно в десять ноль-ноль. Пожалуйста, сынок, без опозданий.

В отеле, находящемся неподалеку от центра, я снял номер «люкс». Заказал устриц, миног, лангуста, шампанское «Абрау-Дюрсо», спаржу и седло молодого барашка.

Сижу, медитативно ем. Таращусь в окно на изрядно загаженного голубями каменного В.И. Ленина.

Тут в номер постучали.

Что такое? Никого не жду.

Открываю и вижу высокую молодую блондинку. В длинном холщовом платье. Искусанные комарами лодыжки виднеются из-под оного.

— Вы кто? — доглатываю устрицу.

— Луиза Патерсон! — протягивает крепкую ладонь.

— Если вы проститутка, то мимо кассы.

— Дайте войти! Неужели я похожа на шлюху? Между прочим, за плечами у меня МГУ и Гарвард. О, вы тут устрицами балуетесь?! Какая гадость! Это же мусорщики океана. Вы не в курсе?

Оглядываю деву еще разок.

Нет, не похожа она на ночную бабочку. Рост опять же. Зазывная грудь под холщовым платьем. И этот пронзительный ястребиный взгляд васильковых глаз. Какая-то во всем облике чистота, даже заповедность.

— Так кто же вы? Зачем пожаловали? Позвонить шеф-повару? Что кушать будете?

— Мне свиные биточки. Клюквенный морс. Овощной с сыром салат. А кто я такая? Я отставная любовница Прохора Шляпникова. И… правнучка Филиппа Филипповича.

У меня просто подкосились ноги.

— Быть того не может! Как же вы узнали мою локацию?

— Слухами земля полнится. У меня к вам есть небольшое, но крайне важное дело.

— Минуточку! Я позвоню на ресепшн. Вернее, на кухню.

Короче!

Она сама на меня набросилась. Не устоял. Я же плейбой, хотя и в глубокой отставке.

Потом, после вулканического коитуса, она стояла у окна совершенно нагая. Поглаживала свою грудь. Глядела на загаженного пометом Ильича. Курила тонкую дамскую пахитоску. Мой «Кэмел» не взяла. Хотя ведь все равно мне бросать. Не жалко.

— Секс, благодарю вас, был упоительный! — я потянулся в постели. Приветливо хрустнул пальцами ног.

— Правда?! — Луиза Патерсон пощекотала мне пахитоской пятку. — И давай-ка, перейдем на ты. После секса, согласись, выкать как-то глупо.

— Повернись-ка… Какой изумительной лепки бедро! А чистота линий? А хрупкость грации? Сколько ж тебе годков?

— 72... Завтра стукнет.

Меня будто в сердце ужалила черная гадюка, я так и подлетел в постели.

— Быть того не может! Тебе и тридцати нет!

— Могу показать паспорт. Я ведь прошла курс «Око возрождения» у своего деда.

— Неужели… — морщусь я.

— Юра, ты видал моего любовника Шляпникова? Он же помолодел? Отрицать не станешь?

— Мама дорогая! Я только что спаривался со старушкой!

— Ты ведь тоже, прости, не первой свежести. Секонд-хенд. БУ. Хотя вполне еще ничего.

Подошла к столу, ковырнула вилкой устрицу.

— И как ты жрешь эту гнусь?

Я с хрустом потер седые виски:

— Ты говорила о каком-то дельце.

— Ага… Однако давай сейчас ляжем баинькать. Утро вечера мудреней.

Под ноги нам, то и дело шарахались помойные куры. Напал даже гусак, со злобным шипением вытянув мускулистую шею.

А погода-то хороша! Живая прохлада июльского утра. За нежно сиреневым озером матово светятся головки Иверского монастыря. Направо и налево от него частокол хвойного леса. Природа! Божья благодать.

По дороге к серой домине Филипыча Луиза поведала о своем дельце.

— Дело такое, Юрок… «Око возрождения» возвращает молодость и… стирает память.

— Не понимаю!

— Вот почему я зовусь Луизой Патерсон? Я же случайно в кладовке нашла свое свидетельство о рождении. В реальности я — Лиза Иванова.

— Экая дичь…

— Дослушай! По паспорту же я, повторюсь, Луиза Патерсон. Т.е., была замужем за иностранцем. Кто он? Не помню! Знаешь, как жутко жить с меркнущей памятью. Тебя будто методично стирают ластиком. Файл за файлом. Кластер за кластером.

— Ну, ты пока еще в легких сумерках, а не в кромешных потемках.

— Тебе все шутки шутить. Дурачок какой-то. Не обижайся! Вот и подумай, так ли тебе нужна эта вторая молодость с отшибленной памятью. И намекни, плиз, старикану, что я недовольна своей метаморфозой.

— Сама и скажи. Зачем тебе посредник?

— Говорила… Не слышит. Гнет свое. Мол, источник страданий — наша память. Буддист хренов. Оглашенный догматик.

— О муже своем, Патерсене, спрашивала?

— Конечно. Всё мимо кассы.

10.

Филипп Филипыч встретил нас у ворот. Опять же в разноцветных валенках, в пегой бороде, какой-то весь в своих до гениальности тягучих и мутных мыслях.

— Отыскала-таки? Всё жалуешься мужикам на свою меркнущую память? — косится на Лизу.

— Ты же меня, дед, не слышишь.

— Так я у тебя не первый? — шалею.

— Глупыш! Мне 72 года. Как можешь ты быть первым?

Старик постучал красным валенком о синий:

— Вернемся к нашим баранам. Сегодня упражнения будут на свежем воздухе. Юрий, я попрошу тебя расколоть колуном шесть чурок. При этом с голографической ясностью представлять полет Бабы-Яги, в ее лубяной ступе.

— Зачем дрова летом? — судорожно облизываюсь. — Ах, да… Вы же мерзните.

— Молодец! Память у тебя, как у Артура Шопенгауэра. Пока еще…

— Хочу сохранить память.

— Вместо неё, сынок, получишь гораздо большое.

— Что?

— Это пока секрет. Т-с-с-с-с!

Руки мои пошли ходуном.

Филипп Филипычу это обстоятельство не пришлось по вкусу:

— У тебя не Альцгеймер ли? Эпилепсии не было? Триппер?

— Мало ли от чего трясутся руки? Может быть, от горячей любви к Отечеству.

— Это ты спер у Венедикта Ерофеева.

— Мой любимый автор.

— Зря! Чувачок не смог овладеть энергией гравитации. Сколько я на него потратил времени и сил! Все впустую. Водяра, дурака, сгубила.

11.

Колю я дрова. Представляю Бабу-Ягу, в ее идиотской лубяной ступке. Неужель она и впрямь овладела потаенной энергией гравитации?

Рядом Филипыч. Тут же эротично скрестила обалденные ножки его внучка. На меня таращатся. Видимо, чего-то ждут. Мое чудесное преображение? Так ведь оно не случается сразу и вдруг. Я ведь делаю только второе из шести упражнений.

И тут появляется Прохор Шляпников. Но не тот, молодой рыжий парень с золотой фиксой. А другой, коего я знал последние годы, вороватый полустаричок, вечно находящийся под следствием.

— Салют, Луиза! — Прохор подмигивает отставной любовнице. — И ты здесь, Юрок? Таки послушал меня?

Смахивая со лба пот, киваю.

— Прохор, мать твою так! — восклицает Филипыч. — Где же твоя вторая молодость?

Луиза щурится на Прохора:

— Чего же ты так, Проша, одряхлел?

— Сам не знаю. Вот и приехал к гуру, пусть объяснит. Должна же быть гарантия?

— Ничего не понимаю… — мрачнеет дед. — Как тебя угораздило вновь повернуть реку Времени вспять?

— Друзья мои! — хохочет Шляпников. — Я намеренно вернул себе вторую старость. Просто стал делать упражнения старика наоборот. От шестого упражнения к первому.

— Ну-ка, ну-ка? — балдеет Луиза.

— Умен, подлец! — дед достал «Беломор», жадно закурил, чуть не поджег свою клочковатую пегую бороду — Я думал, никогда не допрешь. Недооценивал я подлеца Прохора Шляпникова.

— Значит, и я могу вернуть себе память? — бормочет Луиза. — Узнать, кто же такой этот пресловутый Патерсон? Был ли у меня с ним сексуальный контакт? Или это был муж пустой, номинальный?

12.

Я же, как соляной столп, застыл с колуном в руках. Расколол только пять чурок. А нужно, как пить дать, шесть.

Луиза юной козочкой подскакивает к Прохору, обнимает его, целует в колючую щеку:

— Лапа, сойдемся опять? Вспомним былое?

— Не западло тебе сродниться со старцем? — заливается Шляпников.

Я бросил на землю колун. Застыл в непонятке.

— Экий дурной поворот! — харкнул под ноги Филипп Филипыч.

И тут со стороны валдайского озера потянул гнилой злой сквознячок.

Мгновение!

И перед нами опустилась лубяная ступка. Да-да! С пресловутой Бабой-Ягой.

Дамочка в холщовой хламиде, с морщинистой мордой. С поганой, само собой, метлой в руках.

— Филипыч! — взвизгнула гнусно. — Как ты, безмозглый осёл, посмел профанировать мою идею дуализма гравитации и времени?

— Так я же ничего… Разве это я? Деньги в павлина собираю. Хотя народ нынче пошел дюже жадный. Вон Юра Козлов дал жалкую сотку. Его, губошлепа, жаба душит.

Баба-Яга не стала возражать. Лишь дернула смуглой щекой, метлой подцепила гуру за шиворот, шваркнула в ступу.

Со свистом под облака.

Остался позади лишь мерзостный, какой-то наркотически едкий запах.

Я же вдруг почувствовал острую боль в челюсти. В том самом месте, где неделю назад дантист выдрал зуб.

Прохор, узнав о географии боли, усмехнулся:

— Все нормалек, старичок! Поздравляю. Ты стал молодеть. Лезет свежий зуб. Теперь ты вроде акулы. Всегда будешь с зубами. Только без памяти.

Я поднял колун, поставил на пенек шестую чурку.

Колоть или не колоть? Вот в чем вопрос!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге