Записки московской ведьмы

Глава первая. Голод и красота

Я стояла перед большой тяжелой деревянной дверью и, набираясь смелости войти, внимательно изучала таблички. Их было не очень много: небольшая, когда-то золотистая, а ныне сильно облупленная, с буковками "Кооператив Мрия", выпуклая и, видимо, каменная с засечками по романскому обычаю "Кесария" - и та самая, что привела меня сюда. Время немного подтёрло края букв и сгладило рамку из листьев и веточек, но крупные буквы по-прежнему выглядели увесисто и просто:

"Г И К"

Я оглядевшись потрогала кончиком указательного пальца нижний левый уголок буквы "И" - на счастье! - и изо всех сил потянула на себя дверь. Дверь не поддалась ни на миллиметр. Я отступила в растерянности и стала искать какой-нибудь неприметный молоточек, звонок или колокольчик. Может быть, нужно сказать "друг"?

В ответ на эту мысль позади меня раздался лёгкий хлопок и прохладный воздух подул мне в шею. Обернувшись, я оказалась нос к носу с невысоким юношей - или девушкой? Тонкие черты лица, светлые волосы до плеч, зелёные глаза, полуулыбка - а больше мне ничего не удалось разглядеть, потому как эта ускользающая красота неуловимым танцующим движением обогнула меня и исчезла за той самой неподатливой дверью. Оставив, однако, в ней небольшую щёлочку.

Изнутри пахнуло пылью и черносливом - запах, знакомый с детства, а ныне почти исчезнувший из Москвы - вместе со старыми дверями метрополитена и советскими институтами. Под ложечкой у меня защекотало ещё больше. Но дверь могла захлопнуться в любой момент, а кто тогда бы явился её открывать, не хотелось даже думать - поэтому я всё-таки сделала шаг из солнечного московского утра в прохладную тёмную глубину подъезда.

Подшлифованные подошвами каменные ступени вели наверх, к первому этажу - такие же пол-пролёта были в главном подъезде всего моего детства, и тогда для меня было делом чести перемахнуть эти пять ступенек одним прыжком. Но сейчас я очень старалась выглядеть серьёзней и взрослее. Поэтому лишь с нежностью погладила прохладные деревянные перила - тоже знакомого до боли темно-темно красно-коричневого цвета. Кажется, этой краски, как и темно-зелёной, канувшее в Лету царство моего детства заготовило с запасом - вплоть до третьей мировой войны… Эти цвета, как красный флаг, должны были покрывать всё и служить вечно. А ведь по меркам царства, погибшего раньше них, так оно и получилось?

Дверь на первом этаже выглядела слишком внушительно. Не удержавшись, я заглянула в полуоткрытую дверь на втором этаже и увидела большой, залитый солнцем зал с деревянным полом. Там в углу за столом, очевидно, бывшим когда-то партой, сидели два чёрта, большой и поменьше, и вполголоса что-то обсуждали, низко склонившись друг к другу.

"Позвольте…", - и я невольно подавшись назад, увидела, как мимо меня стремительно мелькнула еще одна чёрная фигурка и подскочила к первым двум. На бегу чёртик помогал себе и передними лапами, глуховато цокая копытцами по половицам. Это было так забавно, что я отпрянула от двери, чтобы обитатели комнаты не услышали моего прысканья - и начала подниматься по полутёмной лестнице дальше.

Дверь на третьем этаже была похожа на подъездную, но уже стояла чуть приоткрытой (может, мой возможно-эльф шёл как раз сюда, о Матушка-Заступница?). Коридор был почти так же тёмен, как и подъезд, но только утопал не в тяжелых царственных красках, а - в зелени… Казалось, я попала в оранжерею ночью - высокие и низкие, смутно знакомые и совершенно неведомые, растения теснились по стенам, оставляя узкую дорожку! А кое-где меж ними еще более темными высились двери, на которых даже не было номеров.

Я аккуратно пошла по коридору, прислушиваясь, но изнутри доносился лишь мерный гул да невнятный отзвук разговора. К концу коридора моё нервное напряжение немного переросло меня. Я уже примеривалась постучать в первую попавшуюся дверь, когда услышала на лестнице медленные шаги. Облегчение затрепетало у меня в груди, но тут же упало камнем вниз, когда я увидела, чьи же шаги это были.

Высоченный и широченный, на голову выше меня и шириной в три обхвата, в мешковатой помятой серо-зеленоватой одежде (к которой воображение так и силилось пририсовать то листики, то вьюнки, то соломинки…), ОН (тут сомнений не могло быть!) повёл в мою сторону кустистыми бровями - и под ними неожиданно оказались цепкие яркие глаза того же серо-зеленого цвета.

Я уже ждала вопроса "Вы к кому?", и приоткрыла рот для ответа, но он опередил меня. Сделал приглашающий жест рукой (свиток был в ней или скрученная в рулон газета?) - и не успела я моргнуть глазом, уже скрылся в самой ближней ко входу двери, на другом конце коридора. "Ох, мама-мама-мамочка, может, еще не поздно спрятаться в уголку?", - стрекотало у меня под ложечкой, но ноги (предательски) понесли меня навстречу судьбе.

За дверью оказалась небольшая приёмная с двумя столами, за одним из которых сидела симпатичная ведьмочка (по крайней мере, в данный момент выглядела она совершенно как человек, с круглыми глазами и вьющимися волосами, такая простая русская краса) и улыбалась в монитор. Увидев меня, она приветливо защебетала "А, Вы, наверное, на собеседование? Проходите, Берендей Перунович как раз только что пришёл, ждёт Вас, велел препроводить к нему сразу же, может, травок или корешков Вам заварить?". Я нервно улыбнулась в ответ, да-да, лучше травок, всё какое-то успокоение, показала вопросительно глазами на приоткрытую дверь - справа? Ведьмочка кивнула, и я, стукнув три робких раза, вошла.

Комната была невелика, но там поместились столы размашистой буквой Т, с диваном у другой стены - и бессчётно книжных шкафов, которые занимали целую стену, лишь в углу уступая место магнитофону и кипам дисков. Впрочем, разливанное море книг всё равно не вмещалось в полки - и выплёскивалось на подоконник, на стол и даже на некоторые стулья, где открытые на середине тома перемежались дисками и их буклетами, исписанными полностью и до половины листами, брошюрами, талмудами и свитками, пергаментами и томами…

Среди этих гор бесценного человеческого опыта, упакованного в скупые буквы и ноты, бумагу и пластмассу, Берендей Перунович как раз включил какой-то неизвестный мне диск, задумчиво покрутил громкость - и сказал негромко будто себе под нос "Ну, что же, проходите, присаживайтесь, небезынтересно будет послушать, кто Вы и зачем здесь?".

Я так и застыла на месте, судорожно размышляя, с чего же мне начать…

Глава вторая. Гроза и коза

Родилась я в месте, где Иртыш вырывается из узких скал с такой силой, что когда бабушка рассказывала об этом, у меня на глазах выступали слёзы. Но я-какой-я-себя-помню никогда не была там - в городе моего детства была только речка-вонючка Пукпа да два городских пруда с водорослями. Впрочем, там было небо, а небо - это почти что море. И воздух степной, такой чистый и прохладный, что его можно было пить горстями, и запахи в нём были чёткими и вескими как галька - сладкий липкий запах тополиных почек, сухой честный запах пыли, колючий смолистый запах мороза, сырой весенний запах оконной извести.

И всегда рядом со мной был волшебный лес, призывно шуршащий своими листами, куда можно было зайти и пропасть там навсегда. Там жили говорящие лисы и волки-оборотни, волшебные дятлы и вороны - предвестники удачи, там пропадали без вести царевны, стояли то тут, то там избушки на курьих ножках и такие росли вкусные ягоды, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

С годами я стала понимать, что и бабушка моя была ведуньей. Она ведала настоями, напарами, притирками, приправами и силою любви и ворожбы спасла меня от верной смерти. Но только вот беда, всё это она считала Медициной. Смех да и только. А дед мой вообще с камнями говорил куда лучше, чем с людьми… и понимал их прекрасно… но ведь и он считал это Геологией!

Теперь-то уже я знаю, что почти все люди, как бы это сказать получше, приобретают за жизнь такие особые волшебные очки, через которые видно только то, что они могут себе объяснить, а всё остальное просто исчезает в волшебной мгле… но тогда это поражало меня до глубины души!

Рядом с этими двумя исполинами, пусть и не очень помнящими своих корней, мы с матушкой вечно казались падчерицами. То приходилось горлицами взмывать в небо, чтобы избежать суровой стрелы, то камнями и лишайниками притворяться, а иногда и растекаться слёзной реченькой. Матушка моя однажды упорхнула из родного дома, "учиться уму-разуму", да потом вернулась, уже со мною. А батюшку моего и вовсе никто в глаза никогда не видал...

Так и жила я, между волшебным лесом и жаркой степью, пока не грянуло мне семнадцать лет. Бабушка с дедушкой да матушкой попечалились-покручинились, да решили отправить меня в город белокаменный, набираться уму-разуму. Конечно, они-то спали-видели меня в Науке или Медицине… но сердечко-то моё чуяло, что град белокаменный на волшебных холмах стоит, что не только человечьей силою сотворён он, и что ждут меня там чудеса невиданные и дива дивные!

МоГучий Университет, куда я с грехом пополам всё-таки поступила, уже через несколько месяцев стал являть мне своё обветшавшее нутро. Были там ведуньи и вещуны серьёзные и знающие (всего пара-тройка, о них ещё сказ впереди). Были и безвредные, ближе к кукушкам да пересмешникам. А были и просто откровенные перебаечники - но все как один гордо называли себя Учёными! А кое-кто - даже и ПрофессорАми!!

Так что к концу первого года я стала крепко задумываться, что же делать дальше. Топить диссертациями да монографиями печку в тёмном (хотя и тёплом!) углу Университета мне совершенно не улыбалось. А тех полушек, что слали из дому, едва хватало на щи, черемшу и кефир…

И пока я думала-гадала, с очередной посылкой пришло мне письмецо из дома: "Дорогая внученька, мы надеемся, что ты хорошо учишься (вздохнула я) и тебе положены пропитание и ночлег (эх-эх-эх), ибо более мы уже не можем слать тебе ничего, сами едва сводим концы с концами…" и в конце письма приписка от матушки "Прокатился недавно по нашим краям слух, что батюшка твой в столице, может, удастся тебе наконец его отыскать и заручиться у него помощью да покровительством? Может, тебе поможет в этом тот волшебный свиток, что он просил передать тебе, когда тебе исполнится семнадцать, да мы запамятовали, вот только нашли его недавно!".

О как - не было ни гроша, да опять ни шиша! Как же я в такой первопрестольной, оставшись без еды и воды найду своего батюшку, ежли не знаю даже, кто он есть и чем дни коротает? Пойти на Красную площадь только если да там стоять выкрикивать - да и то, знать бы хоть имя его… Свиток отцовский то-о-о-оненький я развернула, да узоры в нём были мне незнакомы совершенно, только почудилось в вязи то ли "ПИК", то ли "ГИН" - и тут же исчезло. Концы, как говорится, в воду… я обвела взглядом свою конурку, на которую и так едва хватало грошей: ни мебели, ни даже посуды, матрас на полу, газовая плитка да городской телефон. Но и это ведь роскошь! - по сравнению с перспективой вернуться домой, под без-отчий кров…

В таких вот невеселых раздумьях открыла я газету и в объявлениях наткнулась на короткое в цветистой рамочке объявление фирмы ГИК (!):

"Требуются сотрудники для работы на работе. Оплата зарплатой. Питание, а иногда и ночлег включены. Работа нас любит. Добро пожаловать в субботу!".

Была как раз суббота. Так я и оказалась перед той самой дверью, с которой всё началось…

Глава третья. Грамотно и корректно

Итак, я застыла на месте, не зная, отвечать ли мне во всех подробностях или все-таки ещё рано? Через пару мелких вдохов и выдохов я все-таки стряхнула с себя томительное оцепенение и сказала, чуть запинаясь: "Меня зовут Василиса и обстоятельства мои бедственные таковы, Берендей Перунович, что мне очень нужно поработать у Вас".

Он чуть повернулся и глянул на меня искоса, сделал полузаметный жест в сторону стульев, да и сам, взяв ручку и первый попавшийся листок бумаги (на обороте его в крупно напечатанном тексте виднелись яти и еры), сел напротив меня - но не во главе стола, а по третью его сторону, где было хоть чуть посвободнее. Сверху листа размашистым наклонным почерком написал "Василиса", подчеркнул два раза, написал ниже цифру "1" и застыл. Я опять замерла, так и не сев на предложенный стул. Еще через несколько моих вдохов (он-то, кажется, и вовсе не дышал) Берендей Перунович прямо посмотрел на меня и неожиданно мягко сказал "Василиса, раз уж Вы до сих пор стоите, принесите, пожалуйста, с кухни чаю и еще что-нибудь".

Я сделала короткий решительный кивок и немного слишком поспешно выскочила из кабинета. Ведьмочка Катюша понимающе покивала, показала мне тумбочку (чайник, чашки, заварка) и дверь на кухню (печенья, колбаса, сыр да хлеб). Разложив всё это как сумела аккуратно на блюде, балансируя им и чайными чашками, я с Катиной помощью внесла всё это великолепие и кое-как умостила на столе между бумагами и другими бумагами. Берендей Петрович тем временем исписал лист на две трети и только усмехнулся, увидев наши разносолы. Взяв чашку чая одной рукой, другой он, казалось, сгрёб разом половину блюда и отправил себе в рот, задумчиво жуя, еще раз пробежался глазами по листу и начал:

- Итак, что нужно сделать сегодня:

- подмести лестницу и коридор (я непроизвольно шмыгнула носом)

- помочь Кате найти для нас уборщицу (он даже не заметил)

- навести порядок в моём кабинете (оглядевшись, уточнил - бумаги и книги отдельно, свитки и диски отдельно, в общем, всё по местам)

- взять вчерашние и сегодняшние тексты для набора, набрать их, поправить запятые и орфографию…

- Берендей Перунович…

Я заглотила остальную фразу и потупилась, он немного помедлил, вычеркнул последний пункт и то ли спросил, то ли не спросил:

- Так Вы готовы начать сегодня…

Ко мне ещё не вернулся дар речи, поэтому я просто лихорадочно и мелко покивала несколько раз подряд.

- Хорошо. Меня не будет до вечера, если что-то к тому времени не будет готово… - он, казалось, задумался, - то всё, - и протянул мне лист бумаги.

Я не стала уточнять, что именно "всё", и даже "это всё" или "то всё" имел в виду Берендей - только схватила лист, прижала его к груди и вылетела прочь.

Уже в приёмной я пригляделась к листу - там было написано ровно то же, что назвал мой руководитель (а он, похоже, уже стал им?). А в зачеркнутом пункте мне почудилось что-то вроде "Полбин, Пелевин" и дальше то ли "набрать", то ли "перебрать", но я решила не испытывать судьбу лишним любопытством. Если мне доверили всё это, значит, первый этап я прошла! Главное теперь - успеть до вечера!!!

Ведьмочка Катя оглядела листок и мои горящие глаза, понимающе кивнула:

- С утра у него обычно ещё не так много поручений в голове, вот погоди, сейчас он поспит да по заказчикам слетает…

Так и начался мой первый рабочий день в ГИКе.

Глава четвёртая. Грамота и Колдовство

Царство Берендея было невелико, но обширно, обозримо, но вместительно.

По правую руку теснились двери тайных мест, куда не всем был вход позволен: кабинеты заместителя директора, редакторов, картографов и бухгалтеров…

По левую руку из приёмной был лаз на кухню, где подавали священные яства в обеденное время и остатки сладки в остальное. По правую был кабинет Берендея, где было для меня ещё много неведомого и скрытого.

А за кабинетом самого Берендея начинались владения компьютерщиков - там мигали огоньками сервера и врастал в стул Матвей Большой, всея сети администратор. Ходили слухи, что был он когда-то волчьим пастырем, да Берендей сманил его на службу. Внешне, правда, он был больше похож на медведя: огромный, почти с Берендея, с чёрной бородой, увесистыми кулачищами, - и глубоко посаженными, но очень добрыми, круглыми, карими глазами, временами даже с поволокой.

Пил он по-чёрному, матом ругался как интеллигентный человек: много и от всего сердца, но если по трезвости и при женщинах - то вполголоса. Дело своё знал, рыком мог двигать базы данных, кулаком столы и стулья, а хлыщей и задавак недолюбливал. Меня любил, наверное, за сиротские глазки и русую косу, и временами даже защищал.

За админской, через полутемный рукав коридора, ведущего неведомо куда, была мастерская верстальная, куда, по меткому выражению моего самого невыносимого, а в будущем самого любимого, коллеги Акатия, стекалось всё. Всё, что остальным было негоже. Ну или наоборот - продукты переработки. Как посмотреть. Как Вы книгу назовёте, так она и полетит…

Вытекали же отсюда уже готовые образцы для оттисков - чтобы быть потом любовно оттиснутыми, размноженными, сплетенными, изукрашенными за горами, за долами, в далекой и гордой стране Мадьярии.

Дело в том, что издательство "ГИК" на протяжении никому точно не известных десятков лет, под бессменным, конечно, руковводительством Берендея Перуновича - делало волшебные книги.

Вы, наверняка, видели в своей жизни хотя бы одну волшебную книгу. Обычно она лежит на деревянной подставке… потому что никто не сможет даже поднять её, не то что удержать на весу одной рукой, ещё и перелистывая страницы другой рукой! Как говорила моя знакомая ведунья-певунья, "здесь представь свои четыре руки, да я знаю, что у тебя их всего две, ну вот так, плохо быть инвалидом!"…

Еще у такой книги, конечно, должен быть темный переплёт, золотые буквы на обложке, страницы из пергамента, и красными и чёрными готического (или просто крайне мрачного) вида письменами должна быть наполнена она, а кое-где в ней должны попадаться гравюры с чудовищами и теми несчастными, кто на свою беду попался им в лапы…

Да, волшебные книги бывают и такими. Это, конечно, очень старомодный способ оформления, но по-прежнему есть любители. Мы делали не совсем такие книги, а чаще и совсем не такие. Общим осталось одно - размер. Наши книги тоже тяжело было держать на весу одной рукой и перелистывать другой. Но нам не так уж часто и доводилось это делать, прямо скажем… Обычно они улетали по домам еще тёплыми, иной раз прямо из Мадьярии - а нам даже и поглядеть на дело рук своих уже не удавалось! Но главное ведь, чтобы заказчики были довольны… Потому что если заказчик недоволен, то поверьте, волшебная книга в его руках не прибавит Вам здоровья и спокойствия!

Заказчики сих фолиантов, были, конечно, очень разными. Бывали среди них колдуны великие и сведущие, способностями большими наделённые и властью соответственной - и желающие мощи и процветания своим подопечным и вверенным им землям. Тогда мы делали фолиант волшебный, где былое и грядущее земли исчислены, кровью напоены, в слова отлиты и на бумагу выведены, украшены богато и весят по полпуда! Конечно, такой талмуд способствовал такой земле премного к процветанию!

Заказывали у нас такие краеугольные кирпичи и институции, и сообщества, и даже иной раз отдельные люди, для частного, так сказать, пользования.

Но не только неподъёмные (без помощи ворожбы или подмастерьев) книги выходили из нашей мастерской. Бывали и волшебные свитки, указующие дорогу… Ох и много потом приходило на них жалоб! От тех, кто сумел-таки выбраться из топи болотной там, где на карте была торная дорога! От тех, кто выбраться не сумел, может, жалобы тоже приходили, через небесную уже канцелярию, но Глафира Пустырниковна об этом умалчивала…

Бывали "шары из хрусталя", что будто переносили читателя в нужное место, показывали всё в подробностях и возвращали обратно. Не только русские, но и буддийские, исламские, комяцкие и чукотские заклинания слышали наши стены! А уж башкирские… впрочем, не будем о грустном!

Возможно, со стороны можно было предположить, что ГИК был фирмой, работал ради прибыли и даже иногда её получал. Но изнутри-то быстро становилось понятно, что это организация совсем другого рода.

Впрочем, тогда ещё всё это было мне неведомо - ведь моя работа на Берендея только начиналась…

Глава пятая. Грохот и курлыканье

Работой моей в первый день Берендей Перунович остался недоволен. Или доволен. Как в старом анекдоте про швабов, который он по понятным причинам терпеть не мог:

- Как тебе ужин, дорогой муж?

- Если я ничего тебе не сказал, значит, всё в порядке!

Получить похвалу от Берендея можно было только в двух случаях - по завершению большого проекта (всем деепричастным поголовно), либо по завершению себя (посмертно). Впрочем, нет, во втором случае было тоже нельзя… Если и были незначительные исключения, столь редкие, что упоминать о них здесь было бы крохоборством! Верея Елизаровна рассказывала, что до сих пор хранит одну его благодарность, которой было уж лет пять - а она отработала в ГИКе неисчислимое количество лет и, казалось, на ней одной держалась половина всей работы!

Так что менеджерские заклинания из волшебной книги МВА "Вы молодцы, вы справились, вы лучше всех!" в этом совершенно чуждом им воздухе просто беззвучно опали бы на пол пеплом и пылью. Но и без них Берендей мог своим глаголом жечь сердца людей и нелюдей - да так, чтобы они рвались работать денно и нощно, с перерывами только на сон и еду. Даром что ли, вы думаете, был он издателем волшебных книг??

Я очень старалась, порой даже из кожи вон лезла, но он всё равно был недоволен. Или мне так казалось. Погоняв меня месяц-другой по разным побегушкам, он сказал "Нужно Вам найти себе занятие, Василиса ("как будто я до этого бездельничала!" - мысленно завопила я!). Вот недавно ушла моя… сотрудница из верстальной мастерской - место свободно, работа крепкая… или поищете что-нибудь другое?". Нет-нет, заверила я Берендея, конечно, верстальная так верстальная! Остальное ведь пугало меня еще больше, а работники верстака казались существами без напряжения, правда, и исчезали они из виду довольно часто…

Моя первая начальница Варравара была и не из первых, и не из вторых. Берендея она совершенно не боялась (в отличие от многих), ибо и сама была ведьмой дай Боже какой. Приземистая, рыжая, квадратная, с копной волос и горой веснушек, она сидела прямо на входе в верстальную, дымила как паровоз и не стеснялась приложить входящих крепким словцом. Меня она оглядела с ног до головы и сказала "Ну заходи, раз пришла. Вот твоё место", - и показав на дальний стул с компьютером, ушла пререкаться к Берендею. Уже потом я узнала, как она была недовольна, что вместо хорошего верстальщика ей прислали "нешто иноё"! С широко открытыми глазами и без малейшего представления о предмете!

Но, видимо, Берендей заверил её в моём горячем желании разобраться, спасибо уж ему большое! Так что в первый день я ушла домой, сгибаясь под гнётом:

- справочника редактора,

- справочника корректора,

- руководства по обработке рисунков волшебных тварей, цветов и животных,

- и ещё сверху догруженная парочкой брошюр по обращению с особо опасными заклинаниями и картами!

Одолев всё это разнобуквие (уж читать-то я любила!), я как-то поневоле прониклась уважением и пиететом к строгой науке книгосозидания. Дело было за малым: одолеть разницу между теорией и практикой. Тут меня подстерегало множество чащоб и топей разной степени лесистости и душегубности.

Тогда книги волшебные ещё мы делали совершенно прадедовским способом (не путать с дедовским, о котором речь впереди!), не зная слова "модуль", и иной раз линейкой меряли промежутки между текстом и картинкой… Первую книгу по основам буддийского ведовства, которую я сделала, мне и по сию пору страшно брать в руки! Кажется, только заступничество Вары спасло меня от Будды Херуки!

А Вара заступаться умела, если хотела. Как-то раз к нам ворвался, вращая глазами и махая распечатками, Дубрей Бушуев, исполнительный заместитель или заместительный исполнитель... Я во второй комнате разбирала листы от разных свитков автодорог и только услышала его грозное с присвистом "КТООООООООО…", как тут же залезла под стол и прикрылась свисающими краями распечаток.

Вара же, как водится, пыхтя в дыму, зачастила: "А что такое-то, Дубрей Быколаевич? Ах, распечатали не то? Здрасьте! А Вы знаете, сколько нам ждать приходится, чтобы хоть один свиток через эту столетнюю колоду для отпечатков пропихнуть? Я вот с утра уже отправляю да отправляю, а ему хоть бы хны! Матвей и ухом не ведет! Одна страница выйдет в час и то за счастье! Вы знаете, сколько нам приходится один грешный уезд распечатывать? И это если еще бумаги хватит! Ведь просим-просим, чтоб новую колоду купили, так Вы ж всё "нет денег" да "денег нет"! Вот и печатаем, как Бог послал на чём придётся! Так что молитесь, что хоть что-то распечатали, Дубрей Быколаевич…" и так далее, и тому подобное, и без перерыва. И даже когда Дубрей, попыхтев дымом из ушей и сильно спав в размерах, выскочил от нас, Вара еще пошла за ним до самого его кабинета, всё рассказывая, как же отчаянно нам нужна новая колода!

В общем, спасло меня тогда лишь то, что у Вары оказалась добрая душа и солидный запрос на закупку новой техники. Вылезши из-под стола, я посмотрела на неё с нескрываемой благодарностью. Мало-помалу и она прониклась ко мне земной грубоватой симпатией, и уже к лету мы с раскрытыми настежь окнами слушали веселые песни русских глухарей-задушевников, с ночными перевёрстками сдавали проекты в срок и ругались матом на входящих.

Боевое крещение колонтитулом и кавычкой я, кажется, прошла в тот момент, когда Варька посмотрела на меня внимательно и сказала "Ты знаешь, на этом стуле до тебя смогла усидеть только одна ведьмища, сестра Берендеева… А после неё так никто и не смог, ты первая… Впрочем, вы с ней даже и похожи чем-то…". Я раздулась от гордости аки жаба-медуница!

Но идиллия наша длилась недолго. ГИК рос и колосился, поэтому к нам на подмогу взяли одного… ну, скажем для простоты, юношу - тогда еще действительно очень бледного. Звали его Акатием, то ли по-гречески, то ли по-флотски. Как-то сразу он мне не понравился, дрищеват был и глядел исподлобья, и не очень-то подчинялся указаниям. Привела его к нам, между прочим, его мамочка, Акатьевна, которая работала редактором и характер имела сходный, сильно себе на уме. Работал он, впрочем, неплохо и вещи часто говорил дельные, но не бывать двум петухам в одной упряжке…

Поскольку Вара женщиной была вспыльчивой и цену себе знала даже слишком хорошо, в какой-то очередной разборке с Акатием, на какую сторону закручивать свиток, по часовой или против, она взвилась и убрыкнула от нас к ядрене фене. Потом следы её обнаружились аж в лесоболотной отрасли, главной печке нашего Отечества. А потом и вовсе она волшебными куколками-помощницами занялась… Но до этого было еще далеко, а тем временем мы с Акатием остались одни. Но, к сожалению, ненадолго…

Глава шестая. Грехи и коньяк

Жила я тогда, выбравшись наконец из своей копеечной конуры, в подшефной избушке. И избушка та была даже не нашего Берендей-сарая, а соседского кооператива Мрия. Конечно, если бы сейчас мне показали её и сказали "Живи!", я бы сказала "Боже! Две огромных комнаты! На кухне можно играть в крокет и есть черемшу с ногами на столе! Раздельный санузел! Окна на детский сад и парк! В парке тренируют лошадей! В аэродинамической трубе между домами всегда ветер и пахнет весной! У метро огромный рынок и бассейн! Да это же дворец! Боже мой Великий Драгоценный Всемогущий, всем сердцем я благодарю тебя!".

А тогда моё внимание больше привлекали немытые полы, надписи фломастером на дверях туалета и на стекле духовки, переполненный другими ведьмами да колдунами автобус до метро и ноябрьский мрак за окнами… В первую поездку от метро я пропустила остановку, выплюхнулась прямо в грязь и всю дорогу до так называемого дома строила слёзные планы пойти бухнуться в ноги Берендею или Бушуеву, чтобы только забрали меня из этого чистилища!

Но на моё счастье, первой я пожаловалась Светомире, первой и главной помощнице Берендея и моей новой подруге. Благо, её номер я помнила наизусть, а телефон (городской!!!) в моей новой избушке тоже был! Светомира была к тому моменту уже опытной путешественницей: за свои восемь лет в Москве она перебрала больше квартир, чем бывает рук у Дурги! Со всей многоведающей рассудительностью своей она сказала мне "Вымой полы, проветри комнаты, выпей чаю и ложись спать. Утро вечера мудренее".

Может, не самое первое утро, но какие-то из последующих постепенно доказали мне, как она была права… Район Любавино начал раскрываться мне во всей своей скромной красе и я полюбила его угловатые продуктовые, изобильный рынок, парк с фонтаном посреди озера, разлапистое дерево за окном. Да и вообще - смотреть на лошадей в парке и готовиться к экзаменам в МоГУ на залитом солнцем склоне… если это не счастье, то что???

Но это тоже случилось потом, а пока, не прошло и месяца моей вольной жизни, как ко мне подселили нашего главного шамана по буддийским ворожбам, Бабу-Анзада! Я не преувеличиваю, его действительно так и звали - больше того, его полное имя с отчеством и фамилией было еще более невероятным… Но поскольку оно было еще и мощным заклинанием, я не буду полностью приводить его здесь. Ибо и так уже далеко не идеальна моя репутация в глазах Херука-Будд!

Бабу-Анзад (сокращённо БабА) в быту был неприхотлив. Обычно он лежал на своей раскладушечке и читал. Иногда лежал, пил коньяк и читал. Встречались мы только если на кухне - и иногда в коридоре. Верней, в прихожей. Верней, в прихожей я каждый день встречалась с его носками. Заботливо уложенными на коридорную банкетку - именно там, где я утыкалась в них носом, снимая обувь! О, поверьте, это было незабываемо. Но почему-то я каждый вечер опять об этом забывала - и опять утыкалась в них!

А ещё он храпел. Особенно после коньяка. А я лежала в своей комнате и злилась и призывала всех буддийских чертей на его голову - но ему было хоть бы хны. Он же был специалистом по этим чертям, так что вполне может быть, что следы, оставленные его головой по стене вдоль раскладушки, были ещё и защитным кругом! Кто уж теперь его знает?

А еще он невероятно хорошо пел. Высоким голосом кастрата на наших бурных берендеевских застольях он пел бурятские народные песни. И настолько они брали за душу, что порой казалось, даже у Берендея на глаза наворачивались слёзы… И самое время наступало для БабЫ, чтобы одолжить немного денег до следующей зарплаты! Потому что коньяк-то он любил, конечно, не просто хороший, а очень хороший…

В общем, союз наш был не сплошь розы и песни, но потом, когда из этой чудесной квартиры нас стремительно выселили (из-за проблем в Мрии), я вспоминала это время с теплом и нежностью. Надо честно сказать, это случалось со многими временами моей жизни. И не только моей.

А из той чудесной избушки на перекрестье ветров мне пришлось тогда переселиться натурально в каморку у пожилой бабушки Ягушки, где со всех сторон меня обступали шкафы - но это еще что! Бедный Бабу-Анзад и вовсе вынужден был переселиться в каморку за кабинетом Берендея!! Так я узнала, что она существует - и что мне ещё повезло!

В каморке стоял довольно продавленный диван и неизбежно пахло книгами, а на первом этаже нашего здания даже был душ, где БабЕ иногда удавалось помыть своё бренное грушеподобное тело… О других подробностях его жизни в каморке за кабинетом Берендея лучше умолчим. А ведь он прожил там почти год! Постоянно одалживая денег на коньяк до зарплаты и честно их возвращая после оной. Постоянно страдая о том, что его любовь не находит отклика в сердцах ветреных московских сердцеедов.

И только с очередным переездом нашего ГИК-балаганчика следы его затерялись где-то в подмосковном Недоделкино, и более я, к моему большому сожалению, не знаю о нём ничего… Теперь, по прошествии стольких лет, с каким удовольствием я бы послушала его пение! И даже, страшно сказать, понюхала бы его носки!!

Глава седьмая. Гюис и Крафт

Мне же, после выселения из Любавино, как я уже говорила, пришлось переехать в угловую каморку у одной пожилой кругленькой бабушки Ягушки. Каморка была в интересном доме и до работы было ровно пять минут пешком. Но по ночам меня со всех сторон окружало страшное чудовище - многосоставная стенка, которая хлопала дверьми своих вместительных шкафов и надсадно скрипела днищами своих дырявых ящиков…

И мне со всё возрастающим отчаянием хотелось обзавестись своей избушкой. Я, конечно, знала, что в Москве все мечтают обзавестись своей избушкой, - даже те, у кого она уже есть! Об этом ещё в середине прошлого века писал один мощный московский колдун, которого так с тех пор все подряд и цитируют, к месту и не к месту: "московские ведьмы всё те же, вопрос избушек только испортил их". Вот что значит невзначай сотворить хорошее заклинание! Вот какую осторожность нужно соблюдать со словами!

Поэтому я, честно говоря, даже и не пыталась узнать, сколько же стоит избушка и можно ли заполучить ее проще. Мне казалось, что при моей отсутствующей зарплате, отсутствующих знакомствах и отсутствующем отце здесь может сработать только какое-то волшебство...

Поэтому, когда однажды, когда я невзначай проговорилась об избушке Берендею, он опустил глаза, начал как обычно чертить своим белым пером с черными чернилами угловатые прямоугольники на наполовину уже исписанном листе… и не глядя на меня, проговорил как будто сам себе "Ну что вы так переживаете, Василиса, ведь у всех, кто хорошо для нас работает, в свое время обязательно избушки появляются..." - сказать, что меня это ободрило, значит ничего не сказать!!! Вот оно, Господи, спасение из лап (или курьих ножек?) - Берендей поможет мне! Он всё знает, всё умеет, конечно, ему ничего не стоит помочь своей юной подопечной всего-навсего с одной небольшой избушечкой! В тот день я не шла домой, а летела.

Но время шло, скрипучая стенка подступала всё ближе, и когда в очередной раз на каком-то берендеевском празднике зашла речь о том, кто где живет, я не выдержала и просто горько расплакалась. К моему непреходящему удивлению, меня пожалел Дубрей! Он мягко, почти что по-отечески спросил меня, о чём же я так кручинюсь, что я ещё пуще ударилась в слёзы! А когда всё же сквозь них рассказала ему об ужасах поступающей стенки, он покачал головой и пробормотал что-то неразборчивое. Я устыдилась своей слабости, вытерла слезы и выпила еще браги.

Когда я вернулась домой, на глаза мне опять попался загадочный отцовский манускрипт и развернув его, я замерла: посредине чёрными размашистыми буквами смутно знакомым почерком было написано "Когда будешь плакать в следующий раз, подумай обо мне"… Я пялилась на эту надпись секунд пять, не веря своим глазам, потом для верности свела края пергамента, открыла снова - но надпись уже пропала.

А на следующий день я из очередного рабочего письма Берендея узнала, что мне вдруг подняли зарплату - ровно на ту крошечную сумму, которая нужна была для того, чтобы из стенки с каморкой переехать на столичный восток - в голубиное гнездо на восьмом этаже, оплату за которое мы поделили с востроносой белесокудрой кикиморой Женевьевой Вейцберг.

Честно вам признаюсь, тогда я не только не считала себя ведьмой, но и даже не собиралась ею быть. Конечно, меня всегда привлекало всё волшебное! Ну а какого ребенка не влечёт к себе чудо мира, в котором так много всего прекрасного: искристого снега, парящего прямо в воздухе, белого тополиного пуха, добрых собачьих глаз, движущихся картинок на экране телевизора, - и даже движущихся картинок, возникающих из чёрных и белых букв!

Москва для меня тоже была чудом: эти огромные проспекты, эскалаторы, шум и суета на каждой станции метро, цветастый и строгий собор Василия Блаженного, и даже горячие салфетки, которые приносят перед едой…

Я уж не говорю про свою отдельную квартиру, где можно выключить свет, включить радио и танцевать весь вечер! Так что Москва была для меня в своём роде парком аттракционов, и по вечерам я сидела на подоконнике своего новообретенного голубиного гнезда, курила (еще один аттракцион) и любовалась, как за окнами летают голуби и стрижи (разве не чудо!) - и ничего больше мне в жизни не было нужно. Ну разве что немного любви и, может быть, свою избушку…

Первым объектом (до субъекта было еще далеко) моей пылкой привязанности стал молодой преподаватель Борис Талебович Икбов, интеллектуальный маг очень европейского склада ума. В моей жизни бывали уже такие моменты, когда я чувствовала, сейчас нужно ловить на лету, иначе "а потом не найдут, никогда-никогда…". Поэтому уже через час после семинара, который он провел у нас, желторотых первокурсников МоГУ, мы сидели вместе с ним и его другом и коллегой Славомиром на его кухне! Боже! Настоящая потомственная избушка коренных московских магов от науки! Ну кто бы мог подумать, что я попаду в такое святое место! Да еще таким причудливым образом!

Мы пили чай и разговаривали. Не скажу, что я понимала сильно больше половины. Хотя мой талант въедливости и понимания, спасибо витиеватому детству, выручал меня впоследствии и в более сложных дискурсах! Вот так родилось наше научное (ха!) сообщество, где мы изучали французских социоантропологов (ха-ха! Научных магов, если быть точнее) Бурко и Фудье, делились идеями и планами… А в основном, конечно, наслаждались атмосферой открытия и поиска. Ну и иногда замысловатыми мудрами Икбова - когда он что-то объяснял, он мог сцеплять пальцы совершенно непредставимым образом, что, конечно, сильно облегчало понимание! Только он об этом не знал! Или делал вид?

В пользу исключительной "научности" (и отсутствия магии, ха-ха) нашего предприятия говорит, например, такая простая история. Однажды мы ворожили по фотографиям друзей и знакомых, раскладывая их вдоль силовых линий (что, Вы всё еще надеетесь, что тут приложимо слово "научный"?) - как вдруг в нашей каморке выключился свет. Выяснилось, что уже настолько поздно, что наш учебный корпус закрывается - но Икбова это ни искорки не смутило! И мы стройной группкой вышли из корпуса прямо к вечному огню (!), у которого снова разложили фотографии и еще порядка часа обсуждали… Подозреваю, он и сам не до конца понимал, что происходило (ох уж эти европейские "учёные", совершенно утеряна вся традиция!), а ведь при соответствующей доработке лучшего посвящения и инициации трудно даже придумать!

К счастью для Икбова и меня, я почти всегда помнила, что моя нежная любовь к нему безответна и безнадёжна. Поэтому по мере её угасания начала искать другие пути приложения моих тайнокипящих страстей… что привело меня прямо в логово, и мне ещё только предстояло разобраться, чьё же оно!

Саша и Женя жили в самом центре, на Чистых прудах, в прекрасной породистой квартире с книжными полками до потолка, сложным холодильником и безлимитным интернетом, работали удалённо, поэтому бодрствовали в основном по ночам и о себе говорили вкрадчиво. Для меня, юной и прекрасной, всего этого было достаточно, чтобы счесть, что мне невероятно повезло познакомиться с такими классными людьми!

От них я узнала, кто такие Гюискрафт и Лавманс, что такое манга и какие бывают обряды дефлорационной магии. Последнее шутка, но согласитесь, очень подходит к контексту? На самом деле (хотя кто знает?) Саша и Женя были чуть ли не главными людьми ордена ОНО в России. Орден этот то ли в шутку, то ли нет, как и всё остальное в его жизни, был основан большим американским хлыщом и отчасти магом Кралистером Оули. И я, не буду врать, до сих пор так и не знаю, чем они там на самом деле занимались в своей гостиной в рамках регулярных встреч и обрядов!

Точно знаю только, что в одном углу там стояла железная подставка для плёток и хлыстов, а со временем в ней проявился даже шахматный пол…

Впрочем, давайте пока оставим господина Оули и его шутки со Вселенной. Самым магическим, что мы делали с Сашей и Женей было моё заучивание древа сефирот. И судя по тому, что дальше моё обучение не пошло, этот экзамен я провалила. Мне куда больше нравилось просто бывать в их породистой квартире, наслаждаться непринужденным общением, щекотать себе нервы догадками о плётках и читать умные книжки, которыми меня снабжали без ограничений.

Ну и немножко нравилось лежать в постели с Сашей (или Женей?) и обсуждать, какой Фродо "душистый, волшебный, к поцелую зовущий". Конечно, мне нравились Саша и Женя! Но не настолько уж они мне нравились, чтобы моё перманентно разбитое сердце вновь засияло своим внутренним светом. Поэтому меня и ждала совсем другая история, прямо за поворотом.

Глава восьмая. Графомания и кони

Я всегда упивалась музыкой. Любая музыка была для меня даром свыше, а иная так просто маной прямо из небесных сфер. Я даже не буду рассказывать здесь о том, что мне нравилось в музыке до этой главы - чтобы сохранить хоть какое-то подобие реноме (или, как говорит моя знакомая лондонская ведьма Маха, моралите). Но вот однажды на своём любимом радио Медиум я неожиданно услышала необычно непривычно хрипловато прекрасную музыку… и это оказалась группа Разрыв Селезёнка, которая удивительным образом открыла в моей жизни новую главу.

Тогда я ещё делала вид, что учусь в МоГУ, поэтому работала в основном по ночам. Что весьма предсказуемым образом сказалось на моей способности писать стихи, а засиженный поэтами всех мастей сайт Стихора стал мне вторым домом. А к некоторым поэтам я наведывалась и даже оставалась на всю ночь! На их странице, а не то, что вы подумали! Благо, многие писали много и часто, и читать их можно было хоть до следующего утра… А самые любимые стихи я частенько переносила на стену для общения любимой группы, которую мы ласково называли просто Селезёнка… Ну и переносила стихи не подписывая, конечно, потому что только зануды подписывают чужими именами чужие стихи!

На этой самой Стене я и повстречала неопределенное число людей, которые заметно и разнообразно повлияли на мою печень, глотку и, что предсказуемо, селезёнку. Но обо всём по порядку.

Однажды тёмной ночью мне написала незнакомая девушка Аннада, с просьбой перепостить мои стихи на неизвестную никому стену, где общается небольшая группа фанатов Селезёнка. Я была неизбалована вниманием, поэтому с радостью согласилась, только попросила показать, что же это за группа такая, можно ли присоединиться? Так я и оказалась на сайте подклуба селезёнковцев с подзаголовком взятым от одной из песен: Оквадраться, круг!

Общение там было живое и тёплое, видно было, что все друг друга знают, или очень хотят узнать еще ближе. Один (тогда еще незнакомый мне) юноша под ником Лукс писал "Эх, как же жаль, что мы так далеко! А то обнялись бы, выпили, любовью бы занялись на худой конец… хотя почему на худой?…". В общем, мне очень и очень всё у них нравилось.

Долго ли коротко ли сказка сказывается, да настало лето и мы, провожая того самого Лукса домой в его Молдостан, тоже перезнакомились, выпили, посидели на газоне, прониклись друг к другу теплотой и нежностью. А к осени мы стали собираться у одного из участников "Круга" с говорящим ником Брис, в его небольшой квартирке в Вытищах - и петь, петь, петь…

Лукс, конечно, уже тогда был мощным магом, как справедливо сказала моя подруга Насада несколько лет спустя. Но не черным, не белым, а таким… серо-бурым… Он совершенно точно мог читать мысли, особенно в подпитии (чем пользовался для пения именно тех песен, которых так все ждали). Он всегда чувствовал, чем кого можно взбесить до белого безумия. Он мог месяцами жить за чужой счёт - и при этом быть своим парнем, у всех на доверии, всё про всех знать и со всеми быть в хороших отношениях!

Я очень любила его, что таить греха, мы были душа в душу. Лукс умело торговал местами в своей будущей группе, распределяя всех знакомых, кого ему нужно было обольстить, то на инструментальные партии, то на вокальные, то еще куда-нибудь. Я долгое время, несколько лет строила воображаемую карьеру от речитативщицы до вокалистки! Словом, талант к управлению людьми у Лукса был врожденным и переразвитым от сложного детства. Не зря же он в итоге нашёл себя в магически мощной структуре, предназначенной для обороны государственных границ!

Но до этого было тоже еще очень далеко (лет десять), а пока мы просто пили и пели под любыми подходящими кустами, пугая мирных горожан - и притягивая тех, кто возвращался домой заполночь, дыша вокруг перегаром, любовью, печалью и нерассказанными историями. Я до сих пор помню зеленоглазого юношу, который был акробатом, а стал юристом. Надеюсь, с тех пор он одумался!

Расскажу Вам всего одну мою любимую историю из тех времен. Дело было так… это было когда скоро должен был "приехать Тришковец", вернее, когда стенка подступала ко мне всё ближе, утром в окне выпадал третий метр снега… А мне неожиданно позвонил Лукс с криком "Поехали, время пить, то есть петь!". И трудно было что-то возразить!

Но у меня была видимость очередного экзамена в МоГУ и я пообещала приехать после этого, если не с гитарой, то с деньгами. Гитара вроде бы у Лукса была своя, так что часа в два вечера мы уже оказались близ Нарышкинского парка с бутылкой клюквенной настоечки, полные поросячьей радости от долгожданной встречи!

Дорожка вела нас вглубь Нарышкино, пока Лукс пересказывал мне в деталях все те новогодние огоньки, которые он посмотрел, только он умел это делать со мной, а также заставлять меня выучивать наизусть футбольные считалки и одностишия Рождественского!

Долго ли, коротко ли, мы добрались до тех отдаленных завитков парка, где бояться вроде уже было нечего, расчехлили гитару и клюковку, не помню уже в каком порядке, и принялись за камлания, то есть пения. Чуть попозже к нам присоединись еще две симпатичные ведьмочки, настолько малолетние, что я их уже совершенно не помню. И всё шло очень хорошо, гитара становилась всё горячее и ярче, и вот я допиваю последний глоток, красивым жестом роняю бутылку в сугроб - и именно тут из-за угла дорожки выезжают кентавры! То есть, простите, конный наряд милиции…

Дальше мизансцена в красках такова.

Я сижу на пеньке, на коленях у меня гитара, я белею.

Лукс стоит передо мной, по колено в снегу, и синеет.

Конные полицейские стоят на своих лошадях и краснеют…

Да это же флаг нашего могучего государства во всей красе!

Что только Лукс ни делал, чтобы нас отмазать, а главное, что делал-то он всё правильно! Но мой "враг мой" никак не давал мне сидеть спокойно, после клюковки-то да в сугробе… и я поэтому мешала ему как могла. Апофеозом стало то, что один из коней устал стоять и помочился в снег, в метре от меня. Я посмотрела на его развёрнутое хозяйство и задумчиво, как бы для себя, сказала "А вот, говорят, Екатерина Вторая трахалась с конями… вот интересно, все-таки, трахалась или нет…".

Полицейские, кажется, даже вспомнили от неожиданности фразу "Сатурну больше не наливать"! Дальше, кажется, что после этого они очень быстро исчезли…

Впрочем, если моя работа у Берендея чему меня и научила, так это тому, что "ничто не длится вечно - и ничто не пропадает навсегда", в этом я совершенно согласна с великим магом-поэтом Шпейтсом и Йонглом, пророком его!

Так и наша дружба с Луксом не пропала втуне - мы многому друг друга научили и от многого вылечили. Он вешал над общим рабочим столом в своём курьерском подземелье "Каждый сам выбирает себе женщин и своё отношение к ним", а я триллиарды раз вспоминала его "Сейчас я покурю, поссу и мы пойдём" (и это могло тянуться часами!). И это еще не считая Рождественского, футбольных кричалок и Екатерины Второй - с конями!

Но это было время моих четырех всадников Апокалипсиса, из которых Лукс был всего лишь одним, хотя, как правило, и самым пьяным…

Глава девятая. Греби и кричи

- Здорово.

- Здорово, ёш твою медь!

- Вижу, утро нас встречает прохладой?

- Да, уже всю вчерашнюю правку принесли, а сверху еще сегодняшней навалили!

- Когда надо?

- Вчера надо, а лучше позавчера.

- Колоду починили?

- Матвей пока чинил, подпалил себе бороду, и теперь хочет подпалить её Бушуеву

- Если бык на медведя попрёт, кто кого сборет?

Акатий вертелся на своём продавленном кресле, спинку которого он давно отвалил до почти горизонтального состояния, поглядывал на листы, потом в экран, потом с фырканьем клацал мышкой и время от времени с ненавистью перекладывал очередной лист из большой кучи в маленькую, изредка откидываясь на спинку, от чего попадал совсем уж в лежачее положение. Это была ясная и прозрачная картина интенсивной работы.

Через некоторое время после того, как Варравара ушла, нам в помощь взяли меланхоличного и объемного Щюрикена. Он был неплохим специалистом, Особенно во всём, что касалось протирания экрана. И стула. Но на некоторое время он создал занятость для редакторов и мягкую прослойку между мной и Акатием, которая позволила нам незаметно притереться друг другу. Что гораздо нужнее было мне, чем ему. Потому что Акатий, конечно, был отъявленный змееуст и язык у него был не то что без костей, а натурально с шипами и крючьями!

Первое время, когда Акатий практиковал на мне свои остроты, мне хотелось закричать и убежать.

Потом мне хотелось упасть и заплакать.

Потом мне хотелось стукнуть его, закричать, убежать и заплакать в разном порядке и одновременно.

Потом я привыкла.

Как я поняла уже сильно позже, это просто было его хобби: выводить людей из себя. И я была прекрасным объектом для оттачивания и поддержания в порядке его главного рабочего инструмента - языка! Тем паче, он считал, что шутка, повторенная десять раз, становится в десять раз смешнее!

Впрочем, я клевещу. Язык не был его основным рабочим инструментом, ибо дело своё он знал прекрасно и тихой сапой немало чему меня научил. К тому же он обладал живым умом и постоянно превосходно учился новому, а неспособных к этому люто презирал и навсегда заносил в свою маленькую черную книжечку объектов для оттачивания…

Но сегодня утром мне тяжело было реагировать на его остроты, так что проще было врубить Шууса Клальце - и хоть немного настроить обратно мозговые волны, необратимо расхристанные после вчерашнего бурного вечера у либретанок, с участием Медведя и всей остальной гоп-компании...

Еще в школе моя любимая классная руководительница давала нам с подругами книги разных "новых русских" шаманов - Баранова, Живокорнева и прочих - и я была самой внимательной их читательницей! В Москве, кроме прочего, я почти сразу же устремилась в центр Баранова МинТон - где почти сразу познакомилась с уймой крайне интересных и совершенно ненормальных (а для меня это комплимент!) людей (и не только).

Так, через пень-колоду-тренинг-баню я и попала в логово к либретанкам. И буду честной крепостной крестьянкой - они очень меня раскрепостили. Вся жизнь их весёлой и многоамурной коммуны очень отвечала моим тогдашним представлениям о том, как вообще должны быть устроены отношения между людьми: по крайней мере, без ревности и монополии уж точно!

То, что для этого придётся ОЧЕНЬ много разговаривать и быть ОЧЕНЬ честной, прямо скажу, в голову мне тогда ещё не приходило… Но всему своё время, а пока я просто знакомилась со всеми теми, кто входил в эту гоп-компанию: Кроликом, Лосёнком, Тигрёнком и прочей живностью, среди которой как скала среди волн выделялся Медведь.

Медведь был магом. Огромной силы. Это было бы прекрасно понятно и Ежу (если бы он входил в нашу гоп-компанию). Гендерные и социальные условности для него не значили ничего (как и положено хорошему магу), он зарабатывал бешеные деньги и хотел зарабатывать ещё более бешеные. При этом раздавал их легко направо и налево, на супермаркеты и альманахи. Меня он завораживал и временами возбуждал не только воображение. Много лет спустя я прочитала у Эндрин Люсс про то, как сильный маг может принять личину кокопелли и забрать душу у юной девушки - и вознесла хвалу, что Медведь ни тогда, ни позднее не стал проделывать этого со мной!

Если он и охмурял меня, то только организационно. Предполагаю, что ему очень нравились мои искренние восторги и порывы, поэтому когда я прилетела в гнездо с криком "Давайте делать книги для либретанок сейчас же!", он немедленно откликнулся на это мощнейшим "Давайте!" и это определило ход нашей общей жизни на ближайшие лет пять. Мы стали издавать альманах для умных женщин ЁксЛибрис, для которого довольно быстро набрали нестройную команду из художницы-скорпиона, балаболки-организатора, сисадмина-философа и еще нескольких прекрасных женщин (и не совсем женщин). "Пока они не будут, закатывая глаза, прикрывать трубку рукой и говорить "Это опять Либрис??", мы не успокоимся!" - приговаривал Медведь, проводя нам еженедельные организационные встречи с раздачей заданий и затрещин.

Там я научилась собирать альманахи, верстать альманахи, издавать альманахи, продавать альманахи, делать открытки, печатать открытки, паковать открытки, продавать открытки, собирать концерты, вести концерты, проводить собрания, создавать порталы, вести порталы, вести рассылки, проводить совещания, устраивать в команде конфликты и улаживать их… В общем, всему тому, что я знаю о проектном менеджменте (повторюсь, в ГИКе таких слов не знали и знать не хотели), я обязана ЁксЛибрису…

Но по иронии судьбы и моего дорогого Его, как часто бывало, именно в этот либретанский до невозможности момент меня настигла самая разрывная моя влюбленность. Эти две истории так переплелись во мне, что невозможно отделить их друг от друга. Мы и познакомились-то благодаря тому, что я искала для Либреса дизайнеров и художников, а он, как на грех, именно им всем и оказался! Как на грех, вот уж точно.

А еще оказался, конечно, эстетом, страдающим циником, больным поэтом и вдохновенным гитаристом. Что еще нужно деве двадцати с лишним лет, чтобы влюбиться без памяти? Наверное, чтобы он был похож на моего отца? Ну про отца я знала так мало, что вполне могла себе присочинить, что они с Вадимиром похожи как две капли воды… и рвануться в мать (его) городов русских при первой возможности.

- Ты там уснула что ли?

Акатий смотрел на меня с нескрываемым интересом и радостью - очередной повод для острот, как же! Обезьяна заснула прямо за рабочим столом!

На самом деле, если бы не Акатий с Луксом, я не знаю, как бы я выдержала весь этот душевный сердцевирус после поездки в город Кы. Мне казалось, что у меня внутри дыра в космос, и в неё будет сквозить до скончания веков. Что у меня выпадают зубы, ногти, волосы и даже уши пропали у меня средь бела дня, что портвейн проливается насквозь, а слёзы вообще текут непонятно откуда и куда.

Я была уверена, что умираю. Манускрипт батюшки молчал как поломанное радио. Лукс травил меня шаманскими завывами группы Внуки Дали, и особо помогать не брался, кроме гитар и портвейнов. Тут бы не батюшку, а матушку бы спросить - но до этой магии со слезами предков я тогда ещё не доросла… Пока же одной рукой я страдала, второй делала Либрес и Атлас Сковской области, одним ухом слушала удивительную группу Вторница, вторым - Берендея и Акатия, а ртом пела с Луксом под кустами - короткими и очень черными летними ночами.

То, что я была тогда очень, очень счастлива, я поняла лишь много, очень много лет спустя.

Глава десятая. Гладиаторы и кирпичи

Рабочие месяцы похожи один на другой, и только отпуска причудливы по-своему. В чате Ока-Опа мы однажды поздней ночью познакомились с загадочной темноокой ведьмой Насадой из славного города Остов-на-Боку. Она прислала мне ссылку на свои стихи, я провела над ними ночь, а над её блогом - день (ох если бы! его хватило мне на пару месяцев!).

И это стало начало огромной и блистательной главы моей ГИК-Либресовской жизни. Из глубин огромного шкафа моей дорогой М я, вытирая волшебную пыль, налетевшую, вестимо, из Нарнии, задумчиво говорила ей "Прекрасная женщина". А она отвечала мне, пылесося диван "Надо брать…". Ну, так вот всё и заверте…

Я тогда по-прежнему преданно и мучительно ждала свою избушку. И снимала всё ту же каморку с кикиморой Женевьевой, которая, впрочем, уже подумывала выходить замуж (ох уж эти кикиморы!)… МоГУ я к тому моменту уже закончила (с грехом и сердцевирусом пополам, так что даже не запомнила толком, а что там было-то?). И была свободна как ветер, как помелО без ручки!

Поэтому, когда мы с Насадой начали общаться, и она рассказала, что едет в Нашу Мать из Отца Городов Русских, у меня тогда ещё ничего не ухнуло… но вот когда она пожаловалась сквозь слёзы, что московская работа и московская избушка навернулись, а она уже всё спланировала, сожгла мосты и теперь в полной растерянности, у меня уже всё защелкнулось!

И я даже не открыла посоветоваться пергамент своего папеньки, когда отважно писала ей "Приезжай, снимем квартиру вместе, что-нибудь придумаем, я гарантую". Смелая девушка, что и говорить :) но я действительно очень быстро, чуть ли не с первого просмотра, нашла нам квартиру, очень кузявую, с обоями цвета кирпича, матрасом на полу, зеленью за окном - что ещё нужно! Так и порешили, так и рассудили, так и зажили. Ничто не предвещало :)

Насада стала первой ведьмой в моей жизни. То бишь она открыто общалась с тонким миром, как я смогла бы назвать это сейчас. А еще правильнее было бы сказать, что он за ней гонялся, а она убегала. Она видела сны, часто очень страшные, она видела в зеркалах покойников, она читала ночами про планету Неберу и фальшивые полёты на Луну, словом, из всех моих наставниц она была самой отважной, а часто даже отчаянной!

Например, однажды она села в маршрутку, а напротив пристроились мама с сыном, который, видимо, только что ей сказал, что он чернокнижник или что-то вроде того. Мама, конечно, была в шоке, и уже нарисовала себе косые взгляды соседей, постоянный запах сгоревших змеиных шкур из-под двери сыновьей комнаты и отсутствие внуков. И пытаясь найти себе опору и поддержку, стала у всей маршрутки выяснять, нормально это или нет. Начала, на свою беду, с Насады. Та глубоко выдохнула, вдохнула и сказала ей "Да, я считаю, что это нормально". "Почему???" - не унималась мама, отбиваясь от сына, который настоятельно шептал ей: "Мама, не надо ничего спрашивать у этой девушки!". "Потому что я и сама ведьма", - ответила ей Насада ко всеобщему восторгу и, едва не вызвав у водителя скоропостижное ДТП, выскочила на нашей остановке!

Вот такая она была, моя дорогая Насада, одновременно пугливая и отважная, весёлая и напряжная, чудо-женщина и моя первая подруга по тонкому миру. Не то чтобы мы с ней рисовали пентаграммы на кухне или закапывали зубы ежей в Бутцевском лесу, поймите меня правильно! Но она рассказывала мне о своих снах и зеркалах, а я слушала, широко раскрыв рот и дико завидуя, что со мной ничего такого интересного не присходит!

Например, она рассказывала мне, как в неё подселилась чужая душа, которая потом переселилась в случайного кареглазого незнакомца, который на глазах Насады приходил в себя после ДТП. "Потом я увидела его через несколько часов", - говорила она в ночной тиши, - "он стоял у окна на втором этаже, голый, и курил так, как будто не делал этого тысячу лет, а глаза у него были пронзительно синие!".

Я до сих пор не знаю, правда ли всё это была или эти истории рождались прямо там, где произносились, но как видите, многие из них живут во мне до сих пор, а теперь оживут и в вас…

Насада же первая из известных мне стала работать с магическими письменами, да не где-нибудь, а прямо на коже! Она сделала себе на руке татуировку всего футхарка, алфавита скандинавских рун! Знающие люди в этом месте ухнут от смелости!

Потому что с рунами Одина вообще не только шутки, но даже и не очень осторожные движения сильно чреваты… Одна из моих наставниц спалила полдома, пока пыталась на новом уровне их освоить. После этого она плюнула, растёрла и перешла на Таро - а нынче и просто на расстановки и ключевую воду…

Но Насаду всё это не пугало. Или пугало. Но она пошла и сделала, а я сидела рядом и поддерживала её как могла - и я помню её совершенно ошалелые глаза после этого. Она тогда сказала только "Всё вокруг такое яркое!"…

Вскоре после этого мы разъехались из избушки со стенами цвета красного кирпича, поэтому я не до конца знаю, как в итоге футхарк изменил её жизнь - но на меня этот опыт повлиял очень! Я долгое время думала, не сделать ли себе на попе татуировку энгисхъяльма… Но потом прочитала книгу Викентия Ольгердовича Полбина на эту же самую тему - и передумала. Тем более, что ко мне уже подбирались серьёзные испытания и моей веры в избушку, и моей веры в себя…

Глава одиннадцатая. Гуляния и Катакомбы

Долго ли, коротко ли, моя служба у Берендея развивалась и ширилась. Голова моя трещала от расшифровывания текстов Бабу-Анзада, о гневные Будды, кто из Вас учил его этой клинописи??? Зато я навсегда привыкла к словам Брахмачарья и Калачакра-тантра, и никакие измышленные "Евада Кадавры" меня уже никогда не впечатляли! Я прошла через отличения Полбина от Просова и страдания об отсутствии избушки, через пререкания с заказчиками и служение им, а потом и к увольнению сотрудников, а потом и поиску новых…

Но не сразу, не сразу. Сначала к нам пришел дрищеватый хлыщ (или хлыщеватый дрищ?) Деметриус, который называл себя ни много, ни мало дизайнером (как и Вадимир, кстати, вот же совпадение!) - а на деле был просто обыкновенным пустомелей и даже хохликом!

Первый его шедевр Акатий еще хоть как-то пережил, а на второй взглянув, так зашипел по-страшному, что мы его переделали за час, а назавтра Деметриуса уже смыло наговором нашим, будто не бывало. Но несвято место тоже пусто не бывает (хотя дух веет, где хочет) - и сё движение тел в ГИКе вызвало в итоге явление двух тел… А в перспективе ещё трёх, но обо всём давайте по порядку.

Сначала к нам прорезался Багмен. Он был лысоват, бородат, глазами стрелял через весь коридор, словом, сразу было понятно - большой силы дух явился в нашу нетихую обитель, не чарк, конечно, но кажк определенно… Впрочем, поначалу он вёл себя достаточно тихо и предупредительно, даже сделал мне первую обложку ЁксЛибриса! Словом, укрепился и дожидался подкрепления. И в подкреплении следом прибыл перший друг и соратник Арат…

Ух, как же мы сначала все друг друга невзлюбили! У меня всё внутри кипело, взрывалось, стреляло и булькало при каждом неудобном повороте макетных шпор в их руках - мне казалось, они проходятся прямо-таки по моей шее! Даже удивительно мне сейчас, как можно было так близко к сердцу воспринимать эту "просто работу" - именно так всегда говорил мне Акатий (иногда ему всё же удавалось припрятать свои подъязычные крючья и шипы немного поглубже)... Но и он сам взвивался и шипел на следующем неудобном повороте, когда шпоры впивались в бока и ему!

В общем, скучно не было ни дня. Да ещё Багмен придумал пристроить к нам своего отпрыска Аранюняна, который был форменным давалпой - и ух как же я его терпеть не могла! Он каким-то чудом собрал в себе всё, что мне было нелюбо в живых существах: неопрятность вплоть до сальности, заискивание в глаза вплоть до прилипчивости и злословие за глаза вплоть до неприличия, к этому всему ещё вдобавок полное отсутствие желания работать - и даже отдалённого представления, как это делается! Ух! Я и сама не знала, как сильно его ненавижу, пока у меня не появилась возможность от него избавиться - и тут мне такой шанс подвернулся…

А дело было вот как - нам с Луксом попался один пост в ЕЕ, Еженощном Ежедневнике, и мы сначала думали, что автор - девушка. Ну как девушка, из "наших". То есть пригодных для ЁксЛибриса стало быть. А я как ответственная за поиск и поимку новых авторов, не запылилась написать, мол, вот, мол, я на берегу, давайте познакомимся? В общем, поправила нимб и закинула копыто за копыто, как сказала бы моя дорогая Насада. Оттуда же мне, кокетливо потупясь, ответили, что я, мол, юноша, но, мол, почту за честь…

Мы встретились у памятника героям Зёрн и Плевен, где до сих пор встречаются столичные адепты анальной магии. Мы об этом блаженно не подозревали, а стоило бы - как отношения начнёшь, так их и… ну, по порядку…

Динь Длинь оказался юношей - бледным, со взором горящим из-под бровей вразлёт, с зелёными очами и пылкими речами, словом, внешности вполне демонической. Но делал вид, что ничего об этом не знает и знать не хочет - его чистосердечное и тайное кокетство так тронуло моё замученное сердечко, что я… предложила ему поработать у нас! На самой безмозглой работе, какая только была - переписывать книги иных чародеев и стран в наш и так необъятно огромный архив… но, но, но! Зато-зато-зато! Стол его был прям напротив меня! Можно было любоваться на разлёт его чёрных бровей и изгиб алых губ! Ну как тут было устоять? Тем более, так можно было наконец избавиться от Аранюняна!!

Не устоял никто. Мои сердечные льдинки таяли как мороженое в аду. Динь Длинь же лишь отводил глаза (о брови!), затягивался сигаретой (о губы!), а после работы всё жалился мне, как его мучает его рыжеволосая стрига-суккуб… Я сочувствовала ему всё сильнее и сильнее… И жалобы эти заходили всё дальше, а свидания наши длились всё дольше… скрывать приходилось всё больше и больше… А в груди становилось всё томительнее и томительнее!

Простых решений мы не искали, да их и не было, со всех сторон вокруг нас были люди и их очи: его стрига, мои либретанки, наши общие сослуживцы и ещё масса невидимых глаз. Которых Динь так отчаянно боялся, что даже завёл себе однажды волшебную записную книжку, которая открывалась только на его голос и от отпечатка его пальца!

Я тоже стала похожа на эту записную книжку. Мне нравилось быть с ним рядом настолько, что уже было не до чего. И мы под каким-то нелепым предлогом решили залезть в одну из подмосковных пещер, и только там, под семью этажами земли и слоями породы он решился наконец меня поцеловать! Ах! Ух! О Боже! Я строила из себя опытную женщину, но мне было и страшно, и смешно, и томительно, и бесконечно нежно, и весело до чёртиков.

У Динь Длиня тоже было мно-о-о-ого своих личных чертей. Например, он считал, что за внешностью в нём не видят душу - я дала ему книгу "Избушка грёз", где главный герой даже пол сменил из-за похожей коллизии, и это ни к чему его не привело. Я вообще много потешалась над ним - и при этом питала к нему сумасшедшую нежность. Сумасшедшую - потому что тогда я впервые обнаружила, что действительно можно убегать от мужчины по парку, от невозможности дальше с ним разговаривать.

Помню даже наш последний разговор - я сидела и кидалась в него хлебным мякишем, потому что выразить свои противоречивые чувства не могла, а разговаривать с ним обо всякой другой ерунде чувствовала для себя совершенно невыносимым!

Динь вообще умел сделать женщине невыносимо, а потом выставить её истеричкой. Так он поступал и со своей рыжей стригой, к которой я со временем начала чувствовать всё больше и больше сочувствия! А он, "бедный-несчастный-замученный-ангел-и-паж", оказался тем самым вампиром эмоций, который без женской истерики выжить просто не мог… Хотя когда я первый раз расплакалась при нём, рассказывая о своём папеньке, верней, его отсутствии - его подбросило так, что долго ещё с потолка сыпалась штукатурка…

Но изобретательная ложь - умалчивание - в конце концов заработала ему золотые звезды. Я окинула взглядом свой внутренний мир (возможно, впервые в жизни?) и поняла, что мне не нравится, кем я вдруг становлюсь рядом с ним. И я взбрыкнула последний раз и умчала в голубую даль…

Ещё один крайний раз Лукс применил все свои способности драматурга-и-провокатора, чтоб завести нас друг против друга (о, в этом он был мастер!). Но стоило нам увидеться, как мы вновь начали разговаривать и это нас помирило опять.

Вообще Динь был первым мужчиной, с которым я могла говорить часами. О чём - не помню в упор. О себе очень мало, о нас ещё меньше, но о чем-то же мы говорили - часами, ночами, неделями. Счастье, что так случилось в жизни моей не в последний раз! А Динь - может, был первый в мире человек, которого мне так хотелось освободить - или быть им освобождённой? Может быть, это был первый мужчина, которого я желала - и не боялась?

Глава двенадцатая. Гром и Козерог

После расставания с Динем мне опять стало ни до чего. Написав десяток стихов и парочку своих лучших текстов, я опять "закрыла своё сердце и выбросила ключ", как поёт знатная заокеанская ведьма Вилли Выходной - и засунула все свои неотправленные письма в почтовый ящик до лучших времён…

Работы в ГИКе всегда было радостно много, что-то я забирала и домой, и сидя рядом с Насадой за нашим тесным столом с двумя огромными тогда ещё мониторами, мы, бывало, ночами напролёт верстали и трёкали языками, а за окнами в тополях шумел ветер. А после переезда к М и расставания с Д мне стало так тесно, что я снова стала мучить музыку, то бишь клацать клавиши, и даже умудрилась начать вставать в 6 утра, чтоб поиграть часок перед работой! Вот уж где я поняла, что времени всегда достаточно…

Где-то здесь неожиданно и наша война с Аратом переросла в… вернее, мы переросли её. Я от усталости словесных сражений с Динем, что в один момент стала просто молчать и ничего не говорить в ответ на указания и распоряжения "это туда, это сюда" - и мне неожиданно это очень понравилось! Видимо, это открылся новый виток моей женской магии!

Арату это тоже понравилось, ещё бы. Слово за слово мы снова стали говорить - но уже совсем о другому, о поэзии и живописи, культуре и литературе. Он был старше меня на пару жизней и я временами очень жалела, что греческий способ общения и обучения, в термах и лёжа, был в наших краях психологически и климатически неприменим…

…но всё же мне удалось сделать многое в направлении терм, хотя дорога к этому оказалась тернистее, чем можно было бы себе представить...

Дело было примерно так: я начала встречаться с Динь Длинем, пошла на ирландские танцы, бросила ирландские танцы, рассталась с Динь Длинем, пошла в джазовый колледж... В колледже мне встретились еще разные волшебные существа разной просветлённости… А потом я бросила колледж. И был очень мутный май, совершенно серого цвета, и в него вкралась прям на бархатных лапках, до слёз, скрипичная тема лиса-оборотня Рюото Сакамичи из фильма потомственного японского колдуна Нагимы Осисы "С днем рождения, мистер Сельерс!". Их в том фильме играло трое: британский змеелис Эйвид Оуи, сам Сакамичи и его музыка, и кто космичнее был из них, трудно было даже решиться.

Вот тогда-то я впервые узнала, что есть в мире такие места, где люди не стесняются творить миры из других миров и называть это смешным словом, схожим с фантиками. Впрочем, по СДМС было написано очень немного фантиков, и один из них принадлежал - какое совпадение! - одной лисе-сове по прозванию Ри из славного города Кы… так история опять привела меня в Колыбель Городов Русских, чтобы замкнуть мною же очередной мой круг! Как пел самый известный русский змеелис Гребис Боронщиков "я забыл на секунду, чтобы здесь был свет, ток должен идти по нам, хэй-хэй…" - и мы этот круг с Гребисом, поверьте, ещё не раз собой замкнём…

А пока я плыла по жаре города Кы меж огромных каштанов и зданий красного кирпича, временами остро чувствуя уколы дома в сердечную мышцу. И когда в последнюю ночь мы взялись смотреть американский роуд-броманс "Братья Калашниковы", я никогда бы не смогла предсказать, даже в самом смелом полёте на метле моей фантазии, что будет потом и во что отольются мне все эти оттенки гомоэротизма…

Но пока было не до того. А была история про двух братьев, из которых старший был просто губы и брови. Ну и немного голос, о голос, о эти низкие бархатные голоса - и, конечно, неиссякаемая забота и защита. И я открыв рот поглощала ночью все 4 прошедшие сезона, а днём - все фантики, до которых могла дотянуться. Они очень будоражили мою первую и вторую чакры своим разгулом "Голубых летописей" и боли/успокоения.

И я искала, искала, искала, а что искала - сама и не знала. И продолжала искать. До конца ноября. Пока не нашла однажды утром текст, от которого очнулась в остывшей ванной близ полуночи. Я подняла глаза и - я помню это ощущение лучше, чем помню вчерашний день.

Представьте, что у Вас в груди был сквозняк. Был давно, может быть, до рождения. Ворошил листы и сбрасывал со стола, леденил ноги, стаскивал одеяло, не давал спать по ночам. А в этот момент - вдруг! - плотно закрылась форточка. И настала тишина и совершенный покой. И тепло. Я боялась пошевелиться. Но внутри меня было тихо. Наверное, как в Самадхи.

На следующее утро я начала читать журнал автора с конца. Молод, талантлив, циничен. Через неделю мы уже говорили в комментариях. Пуглив, осторожен, социопатичен. Через месяц мы дня не могли провести друг без друга. Инцест с братом, опухоль в голове, чувство чёрного юмора.

Мы не сходились ни в чём, ни в музыке, ни в книгах, ни в часовых поясах - но даже в количестве плюс, блин, семи часов, они поперёк не вставали. Я называла его дедушкой Джа, он называл меня королевой.

Я даже снова начала писать стихи. После одного из особенно мучительных концертов ЁксЛибриса, где тёрки в команде уже были у всех на лице, а говорить ни с кем ни о чём не хотелось - я встала утром и написала один из самых прозрачных и невероятных своих стихов, до сих пор не знаю о чём, но, конечно, о нём. После их было ещё.

Так прошло полгода. Я стремительно переставала понимать, как я до этого читала такое огромное количество книг, написанных таким неволшебным языком. Мы были друг другу дуплом для пошептать, шаром для покатать, линией для подержать. Ему нравились мои стихи, я могла цитировать его тексты вслух кусками вплоть до абзаца и редактировать их посреди шумной либрисовской пьянки, сидя в темном углу. Они до сих пор звучат у меня в голове по разным поводам. Как прекрасные точные заклинания о создании новой реальности - словом.

А потом случилось самое жаркое лето в истории, и он не согласился выпить со мной в аэропорту ("улета-а-а-а-ешь, улета-а-а-а-ешь" пела когда-то Ветлана Урганова), и я обиделась, но была тогда ещё так горда, что не могла признаться в этом даже себе! И уехала в Санкт-Твою-Бург. Смотрела там Сияние, слушала классическую музыку и ругалась с собою (и с ним) долгими летними ночами. И это был не конец нашей истории - но огромный в ней промежуток…

Глава тринадцатая. Гик и Кранцы

В Бурге же я познакомилась с двумя либретанками, которые ныне обе счастливо замужем - а тогда незаметно, но круто поворотили мою судьбу. Одна добавила в неё магию йоги, а другая - ворожбу по звёздам. Тогда ещё я не знала, что это был самый что ни на есть поворотный год, и если бы не тогда, потом было бы дольше и горше.

А так я постепенно начала растягивать рёбра и коленки ("Господи, я всех прощу, ото всех претензий откажусь, только забери эту боль в коленке и дай мне вновь пережить этот кайф встать в позу лучника!") и читать натальные карты по губам ("общение с идеалом "я" должно быть конструктивным и ресурсным, а требование отнести тело на помойку вместе с сознанием и бессознательным никак к этому не относится").

И благодаря этому или тому ли, однажды ночью мне приключился сон. Вряд ли я смогу заплести его в несовершенное кружево слов, но могу попытаться.

Мне снился кто-то невероятно близкий. И невероятно любимый. И он должен был уезжать - вот-вот, через пару выдохов и вдохов. И мне снилось всего лишь, что я беру его под руку, ощущая всей кожей, как скоро закончится это тепло, эта нежность… но проснулась я, чувствуя себя больше женщиной, чем за всю жизнь до.

Чуть позже я попыталась найти в звёздах ответ, что же случилось со мною той ночью. После долгих поисков того и этого, я наткнулась в конъюнкции с Солнцем на звезду Арктур из созвездия Волопаса, арабское название которой было "Он придёт". Всю меня обняло - и другого ответа мне было не надо.

После возвращения из Бурга я, кстати, была полна решимости перелистнуть страницу ГИКа в своей жизни, и даже испросила аудиенции на этот счёт у Берендея. Он был скуп на слова, но поведал мне, что его доверенный советник Бушуев оказался тем еще волколаком и ушёл в Амое Скотское (какое совпадение!) Триздательство нашей необъятной родины, да ещё увёл с собой половину наших мастеров и мастериц - изголодавшихся видать по хлебу, рыбе и чесноку земли Египетской в наших многолетних скитаниях по пустыне между Г и К.

"Времена предстоят тяжёлые, но интересные", - сказал Берендей, сверкнул глазами из-под бровей и отпустил меня подумать. Дома я открыла пергамент папеньки и прочитала с замиранием "Пожалуйста, останься, мне это очень нужно". Я не могла спорить с ними двоими. Так что тяжко вздохнула - и осталась.

И остатками лета, в пожаре торфяников города Эм мы вместе с Аратом собирали замогильный Атлас Войны, про Великую годину нашей Родины. Ночами мне снились убитые. Наверное, это и было крещение Кали? Я поехала в Бург, получать волшебный кубок за этот Атлас - а вернулась с волшебной книгой о том, как понимать и переводить язык мужчин на язык женщин и обратно. Я читала её и смеялась, чтоб не заплакать - отчего же никто до сих пор мне этого не говорил? Отчего же столько нервов надо было смотать на веретено?

Но главные нервы я смотала себе ещё немного позже - когда обнаружила, что на самом-то деле Берендей был прав и избушки мало-помалу появились у всех. У всех-всех. Абсолютно у всех.

Кроме, почему-то, меня.

Хотя я работала сколько могла, а иногда даже немножко побольше, хотя я брала на себя и всё это с честью несла, хотя я уже находила в наш с Берендеем кагал и белокнижников, и словоедов, и чистописов, и рудознатцев - но избушками обрастали мало-помалу все, а я так и нет.

Так и ковалось моё новое Я. Оно вдруг осознало себя в московских проулках осенью 2010го и спросило меня "Что мы с тобою здесь делаем?" - и я не нашлась, что ответить. Размышления об обещанном и предназначенном (ах, избушечка!) привели меня к мысли, что пора пойти туда не знаю куда, и там найти тех, не знаю кого, и с ними делать то, не знаю что. Остывающий сайт ЁксЛибриса неожиданно дал мне финансовую поддержку (о всем доступная магия хорошо сформулированных желаний!) и я решилась пойти на всех парусах. Куда? Неважно, главное, что на парусах. Так попутным ветром в лицо меня вынесло в яхтинг.

Там оказалось весело и просто. Настолько весело, что до сих пор я перечитывая свои путевые свитки, смеюсь до слёз. Настолько просто, что трудно было понять, как я без этого всего столько лет прожила. Без качки в 45 градусов, духовного роста ударом об гик (!!!))), криков "сопли за бортом", свежих устриц, хорватского Рогача и ирландского ликёра Бломберг под кодовым именем "Не может же быть, чтобы так хорошо"!

Я поражалась свободе всех этих певчих, зрячих, гончих, хотя все они тогда еще работали на не-на-себя работах, отбывали срок подмастерьев в подвалах и оупенспейсах - но веяло, веяло, реяло знамя… и одной из первых, кто вырвался на простор этой свободной волны, неожиданно для себя стала я!

Глава четырнадцатая. Гори и Крестись

И вывел меня туда неожиданный полуэльф-полухоббит, с пышной шапкой кучерявых волос, парижским беретом на одно ухо, видным лишь опытному глазу (а мой-то глаз уже потихоньку набрался опыта…) и белозубой улыбкой - Максимилиан Фалько! Мы познакомились той осенью через смешную коробочку для встреч имени главного быстропечатника нашей родины. И на вторую же встречу он притащил аккуратный свиточек со странными словами про ВзаимоУчение. Но я начала читать - и слова эти огнём загорелись в моём сердце! Я вдруг увидела, как словом можно не только учить, но и вести, и лечить, и наполнять, и исцелять - и пути к отступлению для меня уже не было.

Максимилиан был благодушен и лёгок на подъём - поэтому обходил со мною все удивительные закоулки, где учили этому новому Ремеслу, ВзаимоУчению. И в одном из таких уголков мне встретились сразу двое - та, что так и не стала шаманкой, и тот, кому это светило уже через пару лет. Я запомнила их очень хорошо, а может, их вспомнила моя душа? В этом месте я и осталась - постигать то, что потом оказалось еще одним видом магии.

И я смело пошла - гореть и крестить. И первой моей подопытной стала моя дорогая подруга по кистям и краскам, Олетта, из подэМного города Быстрозёрного. То, что я делала тогда, было дичайшей смесью из ВзаимоУчения, астрологии и даже гипноза с вольными образами - Олетте настолько понравилось, что не прошло и полгода, как мы отважно собрали по порядку мужество, палатку, спальники, деньги - и выехали на Байкал!

Байкал… питьевой разлом земли русской… как описать твою красоту и мощь, твою искреннюю глубину и пронзительный всеочищающий холод? Не могу даже выразить в тёртых словах, сколько хочется передать и сколько всего мы смогли пережить в те кратчайшие дни, проведённые там!

Волшебство шло за нами по пятам, а люди, встреченные в пути, остались со мной и теперь. А ещё псы-провожатые на фоне звезд, фестиваль театров над обрывом у самой воды, Ромео и Джульетта под пронзительную как шёлк сирену-француженку Фебу Ларьян и немножко скрипучим голосом великолепного хроногнома Арли Лумстронга припорошить!

Я знала уже тогда, что так как было - не будет. После всех этих надцати лет я наконец положила на стол Берендею своё соло на клавиатуре. Я сказала ему, как смогла, что мне страшно и непредставимо, что как будет, не знает никто, - но что я больше так не могу. Он ответил мне, если очень простым языком, что да, вот уже и пора. От облегчения у меня чуть только ноги и не подкосились.

А дома я, покрестившись, открыла отцовский пергамент. Через время, из глубины, проявилось на нём "Я буду скучать, дочь моя". И ещё немного погодя, чуть правее и ниже, как подпись - "Берендей".

Я смахнула слезинку и расхохоталась.