Записки и благовония

Вступление

В мире много непостоянства. В мире много жестокости, обмана, воровства и мошенничества. Но единственной константой является человеческая надежда. Люди никогда не перестанут надеяться на что-то, а лучше на кого-то. Они никогда не перестанут верить в то, что если повязать красную нитку на запястье, то обязательно будет удача. Что если носить на шее медальон в виде монетки, то будет много денег. Что если потереть медную собаку на вокзале, то обязательно сдашь хорошо экзамены. Люди могут сколько угодно критиковать друг друга за веру в какие-то высшие силы, которые непрестанно должны исполнять человеческие прихоти. Но точно одно, сколько бы учёные ни бились над объяснениями законов этого мира, сколь логично они бы не пытались всё трактовать, надежда всегда будет плескаться в человеческой душе. Надежда на то, что где-то наверху есть сила, которая способна облегчить существование людей.

Так и старушка Хари к своим девяноста годам продолжала надеяться и верить в богов своего города. В месте, где она жила, многие верили. Было сложно не верить, ведь действительно все просьбы, озвученные людьми в храме, выполнялись. Будет ошибкой сказать, что сто процентов просьб исполнялись сразу же, но в целом, это было так. Как в такое не верить? Хари была добропорядочной прихожанкой, она регулярно приносила дары в Бахаты, покупала благовония у служителей, соблюдала все праздники во имя богов, а также учила свою маленькую правнучку Тару соблюдать все традиции и молитвы. Тара очень любила прабабушку. Родители девочки не особо верили в богов, они верили в школу и строгие правила, как и все хорошие родители. Не сказать, что Тару воспитывали в строгости, просто девочке зачастую было скучно дома. В основном из-за того, что родители целыми днями работали, а все разговоры в конце дня сводились к расспросам о школе. И только по выходным, когда Тару отправляли к прабабушке Хари, девочка могла поговорить о своих чувствах и о том, что ей действительно интересно.

Тара очень любила смотреть на воду. Её вообще очень интересовал подводный мир, не только рыбки, но и водоросли, покрывавшие большую часть глади пруда возле храма. Они часто гуляли там с бабушкой, у них были свои дорогие сердцу ритуалы. Например, Хари давала правнучке ириски из своей маленькой бархатной сумочки, Тара клала одну в рот и наслаждалась тем, как эта незамысловатая сладость тает во рту медленно и тягуче. Они три раза обходили пруд, за это время Тара болтала без умолку, стараясь рассказать прабабушке всё, что произошло за неделю. Хари никогда не перебивала и тепло улыбалась, держа девочку за руку. Не слишком крепко, но достаточно, чтобы дать понять, что она всегда рядом, даже если не так явно. «Ты так хорошо рассказываешь, дорогая!» - восхищённо говорила Хари, когда они завершали третий круг – «Ты можешь стать талантливой рассказчицей!» Это тоже был маленький ритуал. Хари каждый раз произносила эту фразу, словно верила, что, если озвучить эту мысль достаточно много раз, это непременно так и будет.

Тара и сама хотела в это верить. И даже почти поверила, когда в школе подала свой рассказ о маленькой рыбке, запутавшейся в водорослях, на конкурс юных писателей. Но после скандала, который произошёл дома, что-то в маленьком сердце пошатнулось. Словно она стояла на высокой стремянке, а кто-то резко начал её раскачивать. Тара заняла второе место, но получила она лишь пощёчину от матери, видимо, за то, что посмела «гордиться такой ерундой». И лишь прабабушка Хари в субботу порадовалась, обняла Тару и сказала: «Видишь, какая ты талантливая! Главное, верь и боги тебя направят».

Тара любила ходить в храм, там всё было таким ярким, тёплым и умиротворённым, совсем не так, как за дверями этого места. Прабабушка сказала однажды девочке, что на богов всегда можно положиться, они никогда не сотворят того, что может её ранить. Ведь они служат людям верой и правдой. Для Тары это звучало как нечто само собой разумеющееся, потому что это говорила прабабушка Хари. Этого тогда было достаточно, ребёнок никогда не будет спорить с тем, кому он полностью доверяет. Шли годы, Хари становилась всё старше и старше, в последствии у неё начались проблемы со здоровьем. В первый раз ей стало плохо на выходе из храма, она упала в обморок на глазах у Тары. Девочка так испугалась, что не могла пошевелиться. Она лишь с застывшими слезами во взгляде наблюдала, как служители подбежали к старушке и пытались привести ту в чувства. Хари тогда очнулась и пыталась незатейливой шуткой приободрить девочку. В ту секунду это подействовало, но в сознании Тары что-то переменилось. Тогда, до самого конца, она каждый день ходила в храм и молилась покровителю здоровья Тару о долголетии своей прекрасной прабабушки.

Шли годы, сама Тара уже стала взрослой женщиной двадцати лет, а прабабушка Хари дожила до девяноста лет. Со стороны кажется, что жаловаться не на что, ведь старушка застала все периоды взросления своей правнучки. Молитвы были услышаны. Тара поначалу думала также, она с большой благодарностью приносила дары Тару, богу, который, как она верила, ответственен теперь за долголетие её родного человека. Такое наделение ответственностью некоего божества вполне логично в том мире, в котором Тара живёт. Она не знает, как по-другому, ведь именно этому учила её прабабушка Хари. Но, к сожалению, вера Тары переменилась в тот момент, когда прабабушка вернулась из храма и умерла в тот же вечер. Сердце девушки тогда разорвалось, как апельсин, сжатый в жестоких руках, ведь если молитвы не смогли спасти Хари, то…ничего не могло спасти и её саму, когда это потребуется. От этого осознания Тара повалилась на пол во время похорон и начала кричать. Даже не кричать, а выть от боли. Её вывели из помещения и дали успокоительное. И в тот момент Тара поняла, что бессильна. Что та самая надежда постепенно начинает умирать вместе с самым дорогим человеком.

Пролог

- Скажи, почему они молчат?

– Ну, так…это ведь храм.

– Нет, я не об этом. Они ведь даже внутри молчат, почему?

– Не знаю. Может, им просто не о чем молиться.

– Разве такое бывает? Людям ведь постоянно что-то нужно.

– Ну, может быть, не сегодня. Ты подожди, они ещё не подошли к алтарям. Сейчас начнётся.

– А у тебя обычно много?

– О, у меня всегда аншлаг. Спектакль униженных и оскорблённых.

– Скажи, а тебя когда-нибудь просили убить кого-то?

– Просили. Всегда просят.

– А ты…выполнял просьбы?

– У меня все молодые. Куда их убивать? Это не в моей компетенции.

– Ко мне вот пришла старушка. Она попросила поскорее забрать её…мол она уже еле ходит и не хочет родственников мучить.

– И что ты сделал?

– Ну…пока ничего, она два дня назад приходила. Я не знаю, как поступить.

– А сколько ей лет?

– Все девяносто.

– Можешь забирать.

– Что? Но как же её родные?

– Поверь, они уже место на кладбище купили. Там будет только лучше.

– Ну да… Люди у входа встали с колен.

– О, смотри…пошли. Сейчас они будут говорить.

– А о чём тебе молятся обычно?

– О вкусной еде, о достатке, о том, чтобы бывшим яйца оторвало. О всяком.

– А мне обычно о долголетии, хотя теперь уже и о смерти.

– Потому что у тебя одни старики.

– Ну почему так?

– Потому что ты молодой. Нет в тебе ещё чёрствости. Ты их пожалеть можешь.

– Но я не всегда понимаю, когда мне «забирать», а когда «лечить».

– Ну, смотри. Если ей меньше шестидесяти, то лучше полечить лишний раз, а если ей уже под семьдесят, и она умоляет тебя о смерти, то можешь забирать. Да и они все тут рано или поздно будут.

– Хорошо, когда они сами в это верят.

– Так они бы и не приходили сюда.

– Но ведь не все верят с рождения. Кто-то верит, только когда заболеет, например.

– Даже они верят. Просто не обращаются.

– Я боюсь, что скоро…они вообще перестанут приходить.

– О, мелкий, будь спокоен, скоро их станет ещё больше.

– Откуда такая уверенность?

– В последнее время они создают себе столько проблем, что их будет здесь в разы больше, чем сейчас. Они убивают друг друга, сжирают. Скоро их принесёт сюда океаном крови и костей. А пока жди, лечи и забирай стариков, а я и дальше буду слушать жалобы молодых. Хотим мы того или нет, но будет именно так.

Глава 1. «Яблоки и тухлая рыба».

Наш день начинается всегда одинаково. Мы с Хинконом прогуливаемся в саду, где растут самые сладкие яблоки во всём городе, людям их срывать нельзя, так как служители храма выращивают их именно для нас. Это запрет, Банти, но никого это не возмущает. Это прописано в книгах, и люди, которые приходят сюда, те, кто верят, полностью с этим соглашаются. Они даже не думают про эти яблоки. Я-то знаю, я слышу, о чём они думают. «Смотри», - шепнул мне Хинкон, показывая своим длинным и немного высохшим пальцем в сторону лестницы маленького Бахата, это небольшая пристройка у храма, там стоят алтари с благовониями. Обычно туда приносят дары. Для нас, разумеется. «Когда они только успевают!» - риторически воскликнул Хинкон, улыбнувшись тонким ртом от уха до уха. Он любит дары. Конечно, мы не можем физически их забрать, но питаться этим мы можем. Мы забираем все соки и питательные вещества из продуктов, от чего они тухнут на следующий день, и тогда служители их сжигают. Выбрасывать нельзя, это тоже Банти, ведь это дары для богов, если их выбросить, это будет неуважением. Неуважением богов. Неуважением нас.

Мы медленно подходим к Бахату, вдыхая одухотворяющий осенний воздух. Сентябрь только начался, ещё не холодно, но уже и не так знойно, как было буквально пару дней назад. Мы поднимаемся по маленькой лестнице из зелёного мрамора, в нос сразу же попадает приторный запах благовоний. Лунный запах, кажется. Наши служители постоянно их жгут. Не знаю, чем им этот запах так нравится, но пускай на то будет наша воля. Хинкон по-хозяйски осматривает корзинки с дарами. Кто-то принёс фрукты, мясо, а кто-то даже принёс цветы. Это дары Хинкона, он ответственен за любовь и плодородие, он старое-старое божество, но при этом к нему ходят лишь молодые, что логично. Любовь и плодородие – это удел молодых. На моей стороне Бахата всего три корзинки, в них красный перец, яблоки, а также много чёрного чая. Я здесь совсем недавно, всего каких-то сто лет, я довольно молод, так что у меня ещё не так много почитателей, как у Хинкона. Поэтому я довольствуюсь малым. Меня поставили сюда, чтобы я отвечал за здоровье и долголетие вместо прошлого божества, покинувшего нас за очень грубое нарушение, о котором мне до сих пор никто не рассказал. В отличие, от моего наставника, ко мне ходят лишь старики. Ведь здоровье и долголетие – это то, что заполняет мысли, когда твоя нога уже давно за пределами берега молодости.

Я осмотрел первую корзинку, там не было ничего интересного. Лишь перец и яблоки. В книгах обо мне написано, что перцем я прогоняю хворь, а яблоки я ем, чтобы поделиться своей красотой, а также своим здоровьем с тем, кто принёс мне этот дар. Чего только люди не напишут в наших Брахнах. Не сказать, что это не так, я действительно способен прогнать болезнь и прочее. Но мне для этого не нужен ни перец, ни яблоки. Зачем тогда это нужно? Всё просто. Люди не хотят верить в богов, которым нужно просто есть, ведь так мы ничем не будем отличаться от людей. А кому нужны человекоподобные боги? Нет, мы должны быть выше, мы должны быть чем-то непостижимым и чем-то совсем не похожим. Как бы они удивились, если бы узнали, что мы способны стареть? Хинкон сидел рядом со мной и громко чавкал, пережёвывая заботливо приготовленное для него мясо. Сквозь его чавканья до меня доносились его слова: «Мне кажется, тебе надо как-то фебя прояфить». Я слегка нахмурился, так как не до конца понял его: «Что? О чём ты?» Хинкон тут же проглотил всё, что пережёвывал и сказал чётче: «Тебе надо себя проявить». Снова та же песня. Именно с этого диалога начинается наше утро уже последние лет тридцать.

Я закатил глаза, так как устал повторять одно и то же. Я не хочу становиться тем корыстным богом, который устраивает целые представления для служителей, чтобы те впечатлились и переписали мою Брахну так, как угодно мне. Например, Хинкон однажды напялил на себя шкуру барана, которую ему любезно одолжил бог охоты из соседнего храма. Поздно ночью он в таком виде скакал перед лестницей, от чего переполошились все служители. Они повыскакивали из своих комнат с фонариками в руках, чуть ли не падали в обморок, ведь они видели лишь барана, парящего в воздухе. И тогда Хинкон громогласно провозгласил, что требует мяса, так как он не может выполнять плотские просьбы верующих без такой же жертвенной плоти. В ту же ночь в его Брахне было написано, что в качестве даров Хинкону теперь можно приносить ещё и мясо. Вот настолько божество замучилось питаться лишь фруктами. Но я так не хочу.

Я уже хотел начать свою традиционную речь о том, как я просто хочу выполнять свои обязанности, как Хинкон остановил меня своим подсохшим пальцем. Он сказал: «Ты прекрасно знаешь, что дары для нас лишь формальность. Это наша пища и ничего больше. Это не магические атрибуты, без которых мы реально не сможем выполнять просьбы верующих». Я кивнул, просто чтобы он, наконец, отстал от меня, хотя знал, что со стариком такое не прокатит. Он тут же воскликнул: «Так зачем себя так ограничивать!» Наш диалог вновь, как и всегда, зашёл в тупик, у Хинкона не было других аргументов, а у меня не было сил ему противостоять. Я уже стал напрягать мозги, как бы незаметно перейти на другую тему, но тут мой взгляд упал на дно моей корзинки. Оттуда торчал хвост. Рыбий хвост. Я потянул за него, чтобы получше рассмотреть. Это действительно была настоящая рыба. Я усмехнулся, довольно поворачиваясь к Хинкону с находкой в руках: «Видишь, мне не только перец с яблоками теперь приносят». Тот сначала удивился, а затем противная гримаса появилась на его лице: «Рано радуешься». Тут я принюхался и понял – рыба была протухшей.

Конечно, продукты портятся после того, как мы к ним прикасаемся, ведь мы высасываем из них всё до последней капли. Но ведь не так быстро, из чего можно сделать вывод, что мне действительно в качестве Дара принесли тухлую рыбу. Моё настроение тут же приобрело такой же мерзкий запах. Дожили. Тухлые дары – это очень плохой знак, это значит, что кто-то настолько меня не уважает, что способен принести мне то, что я не могу взять. «Что мне делать?» - отчаянно спросил я у старшего, а он лишь пожал плечами и сказал: «Не переживай раньше времени. Найди того, кто это сделал и выслушай. Но я бы на твоём месте его наказал!» Опять эта жестокость. Неужели он не понимает? Я бог, обладающий силой подарить жизнь и забрать её. Это очень большая ответственность, нельзя распоряжаться такой силой настолько эгоистично. Я устало выдохнул и засунул рыбу поглубже обратно в корзинку: «Я подумаю над твоим предложением, но позже. Сейчас нам надо вернуться в храм и приступить к работе». Хинкон посмотрел на большие ворота, они уже были открыты и по саду прогуливались первые прихожане. Он согласился со мной, мы вышли из Бахата, и направились к своим пьедесталам.

Наша работа была простой. Каждый день к нам приходили люди, они жгли благовония, а затем озвучивали нам свои просьбы. Мои были похожи одна на другую. Меня либо просили излечить от какой-то ужасной болезни, либо же искренне просили наделить их неземной красотой. Но однажды ко мне пришла старушка, ей было девяносто лет, она была страшно больна. Она просила забрать её. Меня это поразило до глубины души, ведь это была моя первая мольба о смерти. Я так растерялся, что обратился за помощью к Хинкону, ведь ему часто приходилось забирать жизни. Он делал это так легко, что я ему даже завидовал. Да, боги способны испытывать зависть, это Банти только для людей, для нас же таких запретов не существует. Он посоветовал мне убить её, так как её дни очевидно были уже сочтены. Я не знал, что делать, поэтому решил просто последовать совету Хинкона. Я сделал всё так, что бедная старушка умерла во сне, чтобы она сильно не мучилась. Я видел её похороны, всё было очень достойно. И вот, через две недели мне приносят тухлую рыбу. И как после этого не сомневаться в своём поступке?

У меня не было доказательств того, что этот ужасный дар мне принёс кто-то из родственников той женщины, но совпадений слишком много. Я не мог думать ни о чём другом, а надо было бы, ведь ко мне уже подошёл мой первый прихожанин. Это старик, ему семьдесят лет, он зажёг благовония, сложил руки в молитве, и я приготовился его слушать. Он сидел перед камнем, на котором я был изображён в красном кафтане, а мои длинные волосы были завязаны в высокий хвост. В целом, от реальности это изображение не сильно отличалось. Старик начал озвучивать в голове свою просьбу: «Благой Тару, очень прошу тебя, помоги моей жене побороть её недуг, я не представляю своей жизни без неё. Очень прошу тебя!» Рядом со мной лежит стопка записок, куда я записываю имена людей и их просьбы, когда старик закончил, я внёс туда его имя, имя его жены и цель его прихода. После я привязал бумажку красной ниткой к своей руке. Так это и происходит. Мы привязываем записки, а затем, в конце дня постепенно выполняем просьбы по списку. У Хинкона обычно обе руки заполнены стопками записок, а у меня обычно заполняется только одна рука. Ещё одно напоминание о том, насколько я молод, и как мало у меня ещё прихожан.

И снова я думаю о той рыбе. Настроение ужасное, а мне ведь надо сочувствовать людям. К полудню у меня на руке было всего три записки, благо никто из них не молил больше о смерти, так что ночью я смогу отвлечься на что-то приятное, выполняя просьбы об исцелении и красоте. От этой мимолётной и приятной мысли меня отвлёк очень противный скрежет, он был совсем рядом. Я обернулся, ища источник звука – это была девушка, и она…скребла что-то на моём алтаре. Я подошёл ближе – она чертила надпись. Вообще в этом нет ничего криминального, многие люди так оставляют свои просьбы, если не хотят покупать в храме благовония и сидеть перед моим камнем. Это тоже подходящий способ, но, к сожалению, об этих просьбах я узнаю не сразу, а значит, не могу заблаговременно их выполнить. Но это был иной случай. Эта девушка писала на алтаре, что я подлый обманщик. Интересно, этот день может стать ещё хуже? Вдруг я уловил её запах, и моё сердце застучало, как у припадочного. От неё исходил запах той самой тухлой рыбы. Это несомненно она! Она подложила мне этот унизительный подарок. Я поначалу растерялся, но до меня быстро дошло, что это мой единственный шанс разобраться.

Я дотронулся до неё, она вздрогнула. Она меня, конечно, не увидела, но прикосновения наших рук обычно вызывают у людей ужас, так что она остановилась и отпрянула от алтаря, выронив острый камень, которым она царапала ту надпись. Я приоткрыл для неё дверь в мой Шарам, где стоял мой камень, и где я только что принимал своих прихожан. Так я приглашал её на разговор, очень надеясь, что она не испугается и всё же решится туда пройти. Но, к сожалению, ничего кроме ужаса в её бездонных голубых глазах я не увидел. Зря я дотронулся до неё! Теперь она может испытать только ужас…надо было сразу отворить для неё дверь, тогда она не сорвалась бы с места и не выбежала за территорию храма. Что я наделал?

Теперь я думал о двух вещах: о рыбе и прекрасной черноволосой девушке, которая назвала меня обманщиком. День близился к концу, на моей руке появилось ещё две записки, так что мне нужно было заняться моими прямыми обязанностями. Я был так подавлен, расстроен, поэтому прежде, чем выполнять просьбы, мне требовалось напитаться соком яблок из сада, чтобы очистить себя. Нельзя выполнять просьбы в дурном настроении, это не Банти, конечно, это просто принцип. Ведь если божество в дурном настроении, он может больше навредить, чем исцелить. Хинкона это, например, не волнует, да у него и не бывает дурного настроения. Со мной это тоже случилось впервые, но я бог, и я не должен так халатно относиться к своей работы. К тому же съесть яблоко – это не так сложно. Я съел три, на всякий случай, и действительно почувствовал себя лучше. По крайней мере, пару часов я буду чувствовать себя спокойным. Так я отправился в свой Шарам, чтобы начать выполнять то, о чём меня просили.

В Шараме есть миска с водой, она считается святой, но людям трогать её нельзя – Банти. Её меняют служители в начале каждого дня, в этой воде я омываю записки. Прежде чем смыть с них надписи, я прочитываю в слух всё, что написал, в конце говорю: «О хан рам» и смываю чернила. Так выполняются прошения. После каждого омовения я складываю записки в пустую миску, а после сжигаю, повторяя всё то же «О хан рам», это моё слово. Слово божества, у каждого оно своё, оно служит некой печатью. Подписью. Я даю слово, что каждая просьба, что была омыта, а затем сожжена, будет выполнена. Мне нравится это делать, после каждого сожжения я чувствую прилив сил и умиротворения. Так было всегда, так было и сегодня. Но когда бумага догорела, я вспомнил, как точно так же выполнил просьбу той девяностолетней старушки. Единственная просьба, после которой я проронил слезу и почувствовал невероятную скорбь. И зачем я снова об этом вспомнил…тут же в моей голове возник образ напуганной девушки. Как же я хочу, чтобы она пришла снова. Я хочу снять камень с её души. А главное, с моей души…

В саду загорелись фонари, стало тихо. Служители молча наводили порядок в храме, я слышал, как Хинкон в своём Шараме сжигал тонны записок, приговаривая, даже напевая своё слово: «Им ди пан! Им ди пан!» Его день явно прошёл лучше, чем мой. Обычно после того, как сделаем свои дела, мы сидим с ним у небольшого озера на территории храма, там тихо, спокойно, и никто не посмеет нам помешать. Но сегодня я отказался от посиделок с Хинконом. Мне нужно было побыть одному, и я отправился на озеро в одиночку. Я не хотел снова анализировать мои мысли и пускаться в новые споры со старшим богом. Хотелось просто окунуться в воду и смыть с себя прошедший день. Так я и поступил. Я снял свой кафтан, распустил волосы и ушёл под воду с головой. Я посидел на дне пару часов, и когда наконец почувствовал, что голова стала легче, чем кувшинка, вылез. Я оделся и хотел уже уходить, как вдруг…я почувствовал, что за мной наблюдают. Не может быть, чтобы кто-то из людей меня видел. И это было не живое присутствие человека. Кто-то пристально смотрел на моё изображение в своём доме. Пристально…осуждающе.

Глава 2. "Кот и прикосновение божества."

Я не мог уснуть. За ночь я успел перебрать все свои дары, съесть тонну яблок и перцев, поделиться чаем с Хинконом, а также успел переписать все просьбы с алтаря и выполнить их. Это немного очистило мою совесть, ведь люди с алтаря иногда годами ждут моего внимания. Мне каждый раз стыдно за это, хотя это проблема всех богов. Хинкон, например, вообще не смотрит на его алтарь, а ведь у него там уже одни надписи перекрывают другие. В своём ложе я чувствовал себя максимально некомфортно, лишь под утро ощущение постороннего взгляда на себе сошло на нет, и я смог подремать. Я поспал всего часа три, и поспал бы ещё, если бы Хинкон не пришёл ко мне с чашей моего же чая. Он легонько подёргал меня за плечо, и я резко распахнул глаза. Он был одет в синий кафтан, расшитый цветами, это необычное одеяние для него. Он надевает их лишь по особенным случаям, а именно на свадьбы. Как покровитель любви он присутствует на всех свадьбах, что проходят в нашем храме, это его любимые моменты, в такие дни он улыбается по-особенному. «Выпей чаю, у тебя, наверное, была тяжёлая ночь» - протянул он, держа чашей над головой. Я поднялся и сел рядом с ним на пол и отпил напиток, так заботливо заваренный старшим богом.

Чай действительно подействовал на меня умиротворяюще, я почувствовал, как по моему нутру разливается нечто тёплое и нежное. Всё же чай – это лучшее подношение для меня. По крайней мере, лучше, чем красные перцы. «Ну и вертелся же ты вчера», - довольно сказал Хинкон, я вздёрнул бровь: «Ты что, следил за мной?» Хинкон тут же рассмеялся, чуть прикрыв глаза, а затем сказал: «Когда кто-то не может уснуть, думая о женщине, я это за километр чувствую». Я чуть не подавился от такой откровенности. Хинкона моя реакция рассмешила ещё больше: «Что же это за дама?» Я отставил от себя чашу и собрался с мыслями. Сразу стало понятно, что утаить от Хинкона истинное моё беспокойство не получится. Я сказал: «Её имени я разглядеть не успел. Дело в том, что это она принесла мне ту самую тухлую рыбу». Глаза Хинкона резко стали серьёзными. Я уже был готов к его очередной порции жестоких предложений из разряда: «Давай накажем эту девку!» Но он меня удивил. Он спросил: «Что ты сделал?» Я опустил глаза в пол: «Она наскребла на моём алтаре надпись. Она назвала меня лжецом. Я не хотел причинить ей боль, просто я был так ошарашен, я хотел лишь, чтобы она высказалась в моём Шараме. Я приоткрыл ей дверь, но она убежала».

После моих слов Хинкон серьёзно задумался. Спустя пару минут он удивлённо произнёс: «Верующая испугалась приглашения бога в Шарам? Странно. Ты ведь что-то не договариваешь». Как я уже говорил, от Хинкона очень сложно что-то спрятать. Я выдохнул и признался: «Я дотронулся до неё». Старший резко вылетел из своих размышлений и разве что не подпрыгнул: «Ты что сделал?!» Я прекрасно понимаю его возмущение. У нас нет Банти, но есть некоторая договорённость. Мы можем прикасаться к людям, но для этого должна быть особенная атмосфера, а именно человек должен попросить тебя «подать ему знак». А когда человек об этом не просит…может случиться то, что произошло вчера с черноволосой прекрасной девушкой. Холодный и нечеловеческий ужас. Я сразу же сник и прошептал: «Я…просто посмотрел в её глаза и понял, что так сильно виноват перед ней…ведь я забрал её родственницу. Возможно, самого дорогого человека в её жизни…»

В этот момент Хинкон дотронулся до моего плеча и сказал: «Дождись её. Она придёт, и в этот раз ты всё сделаешь правильно». Мне бы его уверенность. Когда ты бог очень обидно и больно ощущать себя беспомощным. Ты же божество, ты можешь всё. Но, к сожалению, мы тоже подвластны этим ощущениям. Иначе мы не могли бы искренне сочувствовать нашим прихожанам и качественно выполнять свою работу. Этой истине меня обучал Хинкон в мой первый день в храме. Но одно дело знать это в теории, а другое – применять на практике. Хинкон посоветовал мне ждать и больше никогда не дотрагиваться до людей, если меня об этом не попросят. Я несколько раз кивнул и допил свой чай. Внезапно Хинкон хлопнул в ладоши и радостно сообщил: «Сегодня у нас три свадьбы, оденься в торжественный кафтан и повяжи волосы своей цветочной лентой. Мне понадобится твоя помощь, как и всегда, благословение Тару может пригодиться этим людям». Я вновь кивнул и проводил приплясывающего Хинкона взглядом. Что ж, надо начинать этот торжественный день.

Я долго заматывался в кафтан, он торжественный не просто так. Его очень сложно завязывать, он из довольно плотной красной ткани. Закончив с приготовлениями, я вышел на улицу и решил дойти до Бахата, чтобы посмотреть, принесли ли мне новые дары. На пол пути я признался, что мне впервые всё равно на подношения. Мне хотелось увидеть ещё одну рыбу. Хоть это и неприятно, пускай это настоящее неуважение. Но это ведь…доказательство того, что она приходила. Как же мне хотелось, чтобы она снова пришла. Да пусть она хоть весь алтарь испишет ругательными надписями в мой адрес. Я даже готов это признать, только бы ей стало легче. На этой мысли я поднялся по зелёной лестнице и среди гигантских корзин для Хинкона пытался разглядеть, есть ли что-то для меня. Я долго бродил среди подношений во имя любви, от них вкусно пахло свежими персиками и цветами, как среди таких невероятных ароматов отыскать то, что мне нужно? Наверное, если бы у меня и была какая-нибудь просьба к служителям, так это, чтобы мне построили отдельный Бахат. Не обнаружив ничего особенного, кроме уже привычных яблок и перцев, я вышел на улицу и медленной походкой направился к храму, где приготовления к первому торжеству шли уже полным ходом.

Везде стояли цветы, а также корзинки с различными фруктами. Рамас, который должен проводить церемонию, стоял у главного входа и перебирал чётки. На его лице была блаженная улыбка, в храме пахло умиротворением. Здесь все любят свадьбы, оно и понятно, когда всем здесь очевидно заправляет бог любви. Я всегда переживаю перед такими торжествами. Как будто это не мой праздник, хоть меня и просят иногда благословить невесту, чтобы она жила долго и сохраняла свою молодость и красоту. Но ведь это не главное в любви, по крайне мере, мне так кажется. Хинкон со мной, конечно, не согласен, именно так он объяснял мне причину, почему в нашем храме именно мы работаем в паре. Наверное, он прав, да и, в конце концов, Хинкон старше меня, и явно понимает в этой жизни больше. В этот момент ко мне крадущимся шагом подошёл тот, о ком я думал и сказал: «Ну, готовься, первые уже идут». Он кивнул головой на главный вход, откуда к нам направлялась первая пара. Прекрасные молодые люди, женщина, чьи светлые волосы были завязаны в красивый пучок, украшенный цветами, и мужчина в синем кафтане. Их сопровождали родственники с обеих сторон, все улыбались и смеялись. Всё же это прекрасный день, надеюсь, таким он и останется.

Рамас начал церемонию, мы с Хинконом стояли чуть в стороне, каждый произносил про себя своё благословение. И когда Рамас объявил пару мужем и женой, мы синхронно соединили ладони и произнесли каждый своё божественное слово. Затем родственники принялись поздравлять молодожёнов. Так мы провели ещё одну свадьбу, вторая пара была чуть постарше, но они были не менее прекрасны, благословлять людей – это самая приятная часть нашей работы, по крайне мере, для меня. Произнеся наши божественные слова, я уверен, мы оба почувствовали небывалый прилив сил, побольше бы таких дней. Хинкон цвёл буквально на глазах, даже его иссушенные пальцы вдруг стали выглядеть как будто посвежевшими. Было приятно на это смотреть. Он повернулся ко мне и сказал: «Ну что, почти всё, остались последние». Я согласно улыбнулся и с готовностью посмотрел в сторону главного входа. И ровно в этот момент моё сердце забилось, словно колокольчики Ситхур во время шторма, оглушающе громко. Казалось, что я всё ещё сплю. Через главные ворота прошла третья молодая пара, а за ними, в рядах родственников, шла она. Это несомненно была она, её бездонные и несчастные глаза навсегда отпечатались в моей памяти. Вот она и пришла.

Я не мог сосредоточиться. Кое-как я договорил благословение и произнёс своё слово. И тут я увидел, как девушка незаметно для других отбежала в сторону. В сторону моего Шарама. Я посмотрел на Хинкона с немым вопросом, на что тот лишь быстро мне кивнул, и я, не раздумывая ни секунды, помчался к Шараму за прихожанкой. Я настиг её в дверях, она стояла, опустив голову, не шевелилась. Она не решалась зайти внутрь, я слышал сомнения и грусть в её мыслях. Я решил повторить своё вчерашнее приглашение, помня о том, что обещал Хинкону не прикасаться к девушке. Я медленно, стараясь вновь не спугнуть это создание, приоткрыл дверь. И в этот раз она зашла. Она покорно зажгла благовония, было понятно, что она купила их у служителей по пути и наскоро, потому что это были благовония Хинкона. Просто они ближе, а она, видимо, торопилась, поэтому и схватила первые попавшиеся. Она посидела пару мгновений в тишине, а затем…произнесла вслух: «Тару». Меня словно пробило копьём прямо в душу, расколов её на мелкие кусочки. Ко мне так не обращались. Всегда добавляли «Достопочтенный», «Благой», «Святой», но, чтобы просто по имени…а девушка продолжила: «Почему?»

Я вновь захотел дотронуться до неё. Хотелось взять её за руку и…разрыдаться. Так хотелось сказать ей добрые слова. Хотелось забрать её боль…ведь я чувствовал всё. В каждом движении её ресниц чувствовалась скорбь. Я забрал её прабабушку, с которой она росла всю свою жизнь. Человека, который учил её читать, писать, готовить праздничные пироги. Прабабушка научила её молиться. И её прабабушка очевидно верила в меня. Как же мне объяснить ей, что я лишь выполнил просьбу её родного человека. Как мне объяснить, что у меня не было злого умысла…но я лишь смотрел в её глубокие голубые глаза, в которых отчётливо читалось её имя «Тара». Как же это тяжело…я лишь надеюсь, что прабабушка назвала её не в честь меня. Хотя это объясняет такую обиду.

Она продолжала: «Прабабушка учила меня, что нельзя сомневаться в божественном умысле. Что нельзя пенять на богов, какой бы жестокий поступок они не сотворили. Но почему ты был так жесток с ней? С той, кто верила в тебя так безукоризненно, что не пропускала ни одного дня для похода в храм? Которая с таким вдохновением читала мне твою Брахну…которая научила меня плести твои чёртовы цветочные венки на праздники! И вот ты, бог, который должен защищать её, прогонять болезни, какого чёрта ты забрал её, не оставив ни единого шанса!?» Тара выдохнула и продолжила, чуть успокоившись: «Я понимаю, что она была стара и сильно больна. Скорее всего, мне не стоит ругать тебя. Я знаю, что это Банти…но мне просто так тяжело». Слеза прокатилась по её щеке, и я машинально потянул руку, чтобы схватить её, но остановился буквально в паре миллиметров. Что же я делаю…и тут она сказала: «Подай мне знак. Подай знак, чтобы я знала, что это всё не ложь. Чтобы я знала, что ты действительно слышишь меня…и что мой самый дорогой человек не обманывал меня». Вот он…мой шанс. Шанс облегчить её страдания, или хотя бы показать, что я слышу её. Что я существую.

Я собрался с чувствами и уже почти дотронулся до её волос, как внезапно она поднялась на ноги и…она выходила из Шарама! Я так растерялся, что на секунду завис и не двинулся с места. Нельзя дать ей уйти! Но она уже стремительно приближалась к воротам. Я должен был сделать хоть что-то. Я шевелил камни под её ногами, щекотал травой её щиколотки. Но она не замечала. Что же мне делать! Она уже была почти за воротами, когда я решился на последний шаг. Я обернулся чёрным котом и с громким мяуканьем бросился прямо ей под ноги. Она остановилась. Посмотрела на меня, а я вцепился в неё лапами и посмотрел ей в глаза. Она смотрела на меня сверху вниз и…она улыбнулась. Она улыбнулась мне. Затем она обернулась назад, в сторону моего Шарама. Она вздохнула, но уже как-то иначе. Чуть легче, чем буквально пару мгновений назад. Она протянула руку и погладила меня по голове…я очень редко являюсь людям в виде животных, и тем более, меня никогда не трогали. Прикосновение человека не такое, как прикосновение божества. Оно тёплое и приятное…я отступил назад, и она ушла, слегка улыбаясь. А я обернулся собой и лишь наблюдал, как она уходила всё дальше и дальше. И наблюдал, как мои тяжёлые мысли уходили всё дальше и дальше. Это лишь миг облегчения, я знаю. Но так хотелось ощущать его. Хотя бы ещё пару минут. Даже если это ощущение пройдёт, я лишь надеюсь…что она запомнит его так же, как я.

Глава 3 "Дары и жертвы"

Как будто после такого дня я должен был, наконец, выспаться, но вечер был слишком насыщенным, чтобы просто завалиться спать. Весь оставшийся день я принимал прихожан, оно и понятно, ведь на свадьбах так же много стариков. Но никто из них не молил о чём-то удручающем, все они просили меня о долголетии. Кто-то хотел понянчить внуков или правнуков, а кто-то хотел увидеть свадьбу второго сына или второй дочери. В этот день почти обе мои руки были заполнены записками. В конце дня ко мне подошёл Хинкон, уже выпивший немного вина, и поздравил меня, шутливо сказав: «О, неужели! Наконец – то, у тебя попёрло!» Я засмеялся, не выдержав его повеселевшего взгляда и поблагодарил, мы оба знали, что это продлится недолго, так было всегда. В конце дня мы договорились вместе посидеть на пруду выпить ещё вина из тех, что ему принесли сегодня в дар, а затем разойтись. Так мы и сделали, после того как я закончил выполнять многочисленные просьбы, я подошёл к Шараму Хинкона и дожидался его. Вечер был наполнен запахом праздничных благовоний с ароматом лаванды и ладана. Обожаю этот запах.

Хинкон вылетел из Шарама, напевая своё божественное слово, редко бывает такое, что божествам нравится их слово. Так получилось, что его тоже вписывают люди в наши Брахны. Так это забавно, ведь мы боги, но при этом мы не выбираем ни слова, ни подношения. Как будто ты можешь всё, но не то, что касается тебя самого. На самом деле, это даже логично, просто никто об этом не думает. Ведь мы выполняем работу, на которую нас наняли люди. У них есть запросы, а мы их выполняем. К тому же наша жизнь напрямую зависит от людей, ведь пока они в нас верят, мы живём. Как только они перестанут ходить, мы просто растворимся. Так было с некоторыми нашими знакомыми богами. Например, бог земледелия уже несколько веков как растворился, потому что никто уже не верит в него. Никому не нужно приносить ему хлеб, чтобы хорошо росли помидоры, так как теперь человек умеет влиять на природу сам. Хинкон очень хорошо общается с богом охоты из соседнего храма, его имя Харэм, и для всех загадка – как он до сих пор жив. Хинкон объяснил мне это тем, что несколько лет назад он заставил своих служителей вписать в свою Брахну, что он так же покровитель охотниц. А именно охотниц на мужчин. Хитро, ничего не скажешь.

Мы дошли до пруда в тишине, но не гнетущей, а какой-то умиротворённой. Мои мысли путались, танцевали какой-то незамысловатый, но красивый танец внутри, чувство умиротворения прокатывалось от кончиков ногтей на ногах до кончиков корней на макушке. «Вижу в тебе искру счастья!» - воскликнул Хинкон, открывая бутылку. Он разлил вино по чашам, что мы принесли с собой и протянул мне одну. Мы немного выпили и уселись на берегу. Мы наблюдали за утками, как они уплывают вдаль, готовятся ко сну. Хинкон, наконец, спросил: «Как всё прошло?» В глубине души я ждал этого вопроса всю дорогу. Я сказал: «Прекрасно». Я сказал: «Она выговорилась и попросила подать ей знак». Хинкон улыбнулся и довольно покачал головой. А я решил продолжить: «Я обернулся чёрным котом. Я бежал за ней до самых ворот, она не замечала меня, пока я не явился ей животным». Хинкон слушал меня и лишь задумчиво кивал головой. Он сказал: «Главное, что она заметила тебя и теперь есть хотя бы призрачная надежда на то, что она теперь успокоится». Слышать это от другого было приятно, он словно озвучил мои мысли, тем самым подтверждая всё, что я думал.

Хинкон уже выглядел немного покрасневшим от выпитого вина, было понятно, что нам пора сворачиваться. Я не успел рассказать ему много о том, как до меня дотронулся человек, так как старший бог уже был где-то далеко в своих собственных размышлениях. Я знаю, как работает наша память, ты помнишь всё, абсолютно всё, ты просто не можешь забыть. Мы не можем отфильтровать наши воспоминания, плохие или хорошие, всё сливается в одно. Иногда это меня удручает, но, тем не менее, это значит, что я запомню прикосновение Тары на всю жизнь и смогу прокручивать это в своей голове целую вечность, пока однажды не исчезну. Это меня успокаивает, исчезновение неизбежно, как бы ты ни старался его оттянуть, но хотя бы перед тем, как я растворюсь, я смогу вспомнить все греющие меня моменты. На этой мысли я решил попрощаться с Хинконом и пойти спать, завтрашний день тоже обещал быть тяжёлым. Сегодня у нас были свадьбы, а завтра будут похороны. Как бы логичное продолжение жизни.

Войдя в свои покои, я сразу же распустил волосы и почувствовал, как сон медленно, но верно накрывает меня. Я сменил одежду праздника на одежду для сна и лёг на пол на Чурум, это очень мягкий матрас, расшитый золотыми нитками, мы можем спать только на таком ложе. В нашем быту много золотого цвета и особенно ниток. В ранних Брахнах было написано, что наши божественные души были сотканы из золотых ниток, поэтому если люди хотят почувствовать божественное присутствие или получить благословение вне храма, они должны вплести в свою одежду золотые нитки. Я не могу сказать, что это работает, так как абсолютно по этому поводу ничего не чувствую. Но быть может, это помогает людям, самовнушение – великая вещь. Скорее всего, мы с Хинконом и остальными богами существуем только благодаря людскому самовнушению. И на этом я заснул, внушая себе, что завтрашний день я должен встретить с достоинством.

***

Утро было прохладным, но не пасмурным. Облака разрезали солнечные лучи, выборочно, словно подсвечивая некоторые куски земли, как прожекторы. Хинкон проснулся позже обычного, оно и понятно, ведь вчера он ушёл спустя часа два после меня. К тому же похороны – это не его стезя, поэтому он не пошёл со мной в храм, когда привезли усопшего. Он лишь поздоровался со мной, пожелал удачи, а затем ушёл в свой Шарам ожидать посетителей, которые точно придут к нему. К нему всегда приходят, даже во время похорон.

Я стоял в храме напротив довольно большого мраморного постамента, на котором лежал умерший. Он был накрыт белым саваном, я не видел его лица, но видел его душу, что стояла возле его головы. Это был молодой парень, примерно лет двадцати. В тот момент, когда я это увидел, я понял, что день действительно обещал быть тяжёлым. Ужасно, когда приходится хоронить молодых людей, их глаза всегда полны страха и растерянности, они не всегда до конца понимают, что с ними произошло. Вскоре появились скорбящие, и я…отвернулся на секунду. Вошла женщина в белом, её глаза были опухшими от слёз. Очевидно, что это была его мать. Я отвернулся лишь на секунду, потому что просто не мог на это смотреть. Она не кричала, не кидалась на мёртвое тело, она была спокойна, но лишь со стороны. У неё просто больше не было сил, она всё выплакала за те дни, пока они готовились к этому ужасному событию. Я решил, что самым полезным в этой ситуации будет просто выполнение моей работы. Я подозвал к себе дух, чтобы провести необходимую процедуру.

Когда он подошёл ко мне, я увидел его имя, Харем. Я спросил у него: «Харем, как ты умер?» Конечно же я знал ответ, но такова процедура. Умерший должен сам это произнести. Я видел, как ему тяжело это произносить, его смерть…оказалась совсем не такой, какую он, возможно, себе представлял. Умереть в двадцать лет от передозировки, это тяжёлый удар. И для матери, и для него самого. Он был абсолютно растерян, ведь, естественно, такой исход событий он не мог предсказать никак. Он был в компании своих близких друзей и хотел…просто попробовать. Но он не рассчитал дозировку, а когда это понял, всё уже было кончено. Было слишком поздно. Закончив свой рассказ, парень уткнулся взглядом в свои стопы и больше не поднимал на меня глаза. Во время того, как я несколько раз шептал своё божественное слово, он смотрел в пол, но как только я соединил ладони в молитвенном жесте, он резко посмотрел мне в глаза. Он прошептал: «Я пытался войти в своё тело обратно…я отчаянно пытался. Но я не мог…» Он не договорил, но я понял его вопрос. Я спросил: «Ты хочешь знать, почему?» Хари едва заметно кивнул.

И тут растерялся я. Мне всегда сложно отвечать на подобные вопросы, потому что нет ответа, который мог бы успокоить покойника. Даже если пришло его время, всё равно никто никогда не смирится со своей смертью в минуты, когда…они стоят передо мной в ожидании благословения на загробную жизнь. В эти минуты я должен отпускать их грехи, все нарушения Банти, но только если они раскаются. Так что я должен произнести два благословения, первое на смерть, а второе на переход. И вот настало это время, я спрашиваю: «Харем, раскаиваешься ли ты в своих прегрешениях?» И меня ударило его молчание.

Он нервно кусал губы, вероятно, обдумывая мой вопрос. В этот момент я краем глаза заметил, что служба уже подходила к концу, я должен был поторопить Харема. Я слегка приподнял указательный палец, чтобы привлечь его внимание, но парень лишь смотрел в пол и продолжал кусать нижнюю губу. Я начал нервничать, серьёзно нервничать, но так как я божество, я не должен был этого показывать. На моё счастье, он наконец решил заговорить. Харем поднял голову и сказал: «Я раскаиваюсь. В том, что не смог стать для мамы тем сыном, которого она хотела получить». Тишина вокруг разрезала мои уши на равные доли, но каждый раз, когда Харем говорил, они вновь срастались воедино, чтобы не пропустить ни звука. Харем говорил: «Я лишь иногда выпивал, когда находиться с ней в одном помещении было уже невыносимо. Наверное, это мой грех». Я не мог произнести ни слова, я ждал. Ждал, что он раскается по-настоящему. Но Харем сказал: «Что касается моей смерти…я раскаиваюсь лишь в том, что не смог рассчитать дозировку. Чтобы не умереть так просто и глупо».

Прозвенел колокол, оповещающий о том, что служба закончилась. А дух покойного всё ещё стоял передо мной. По правилам я должен отправить его в иной мир без своего благословения, так как раскаяния не последовало. Я должен отправить его на вечные скитания, вечные муки. Но…я почему-то не мог. И тогда я решил воспользоваться другим своим правом. Я сказал Хари посидеть в храме и подождать меня за нефритовой стеной. Эта стена стоит там как раз для таких случаев, я слышал много раз от других богов, что в спорной ситуации можно оставить душу покойного за этой стеной, чтобы там он ожидал твоего решения. Стена из нефрита, так как именно он защищает от проникновения загробного мира в человеческий, а это как раз важно. Как только заканчивается служба, душа, которую вовремя не отправили в иной мир, автоматически становится бесхозной, Сорой. Так мы их называем.

Соры не опасны, с одной стороны, но до поры до времени. Чем больше она находится на грани человеческого мира и потустороннего, тем злее она становится. Соры постепенно теряют человеческий облик и становятся подобны чудовищам. Так что медлить мне нельзя, нельзя допустить, чтобы этот бедный парень стал бесхозной душой из-за моей неопытности. Как только Хари скрылся за стеной, я выбежал из храма и направился к Хинкону. Я резко распахнул дверь его Шарама и, задыхаясь, крикнул: «Хинкон!» Он сразу понял, что случилось нечто серьёзное, так как его глаза распахнулись, он резко поднялся и жестом попросил подождать его на улице. Да, не стоило так врываться в момент, когда у Хинкона была прихожанка, но…ситуация не терпит отлагательств, не так ли?

Хинкон вышел из Шарама, пропустив вперёд молодую девушку, которая к нему приходила. Кивком головы он подал мне знак, чтобы я отошёл с ним к яблоне в саду, попутно он привязывал к руке записку. Мы отошли к самому дальнему дереву, и только тогда он спросил: «Что случилось?» Я уже к тому моменту успел отдышаться и обдумать всё и сказал: «Я только что благословлял мёртвую душу, и у меня возникла непредвиденная ситуация». Хинкон на это лишь задумчиво кивнул головой, как бы говоря, чтобы я продолжал. И я сказал: «Он не раскаялся, но…я почему-то не могу вот так просто отправить его на вечные муки». Хинкон тяжело вздохнул и присел на землю, прислонившись к столбу дерева. Я понимаю, что, скорее всего, ему уже надоели мои сомнения по каждому поводу. Понимаю, но ведь и Хинкон должен меня понять. Я сел рядом с ним и сказал: «Он…не сделал ничего плохого. Просто…» Слова застревали в горле, и я корил себя за это! Ведь время бедного Хари неумолимо уходит.

Хинкон провёл руками по лицу и спросил: «Что конкретно он сделал?» Я выдохнул и ответил: «У него случилась передозировка». Старший бог кивнул несколько раз и задумчиво провёл указательным пальцем по подбородку. Он сказал: «Расскажи мне всё, что успел увидеть о нём». Я сел чуть поудобнее и начал свой рассказ: «Он совсем молод, хорошо учился, у него были друзья. Собственно, они ему и предложили попробовать. Так же…я видел его мать. У меня в сознании её образ был как бы раздвоен». Хинкон кинул на меня задумчивый взгляд, а я продолжал: «Я видел её напуганной и скорбящей там, в храме. И одновременно с этим я видел, как она замахивалась на…в общем, она поднимала…» Я слаб…ничтожно слаб, если не могу произнести это. Хинкон мне так и сказал: «Тебе нужно много работать над собой, если ты не можешь вслух произнести, что мать била своего ребёнка. Не увиливай, не скрывай. Называй вещи своими именами, в конце концов!»

Его крик отозвался в кронах деревьев. Очевидно, что Хинкон был зол. Раньше он никогда так на меня не злился. Он мог, конечно, поворчать, даже отвесить какой-нибудь несерьёзный подзатыльник. Мог всё, что угодно, но чтобы вот так разгневаться. Никогда. Похоже…мне действительно пора начать думать своей головой и перестать быть таким мягкотелым. Я же божество всё-таки. А с моим характером я больше похож на какого-то простого человека. Видимо, моя голова слишком опустилась вниз от стыда, а я и не заметил этого, пока мои длинные волосы, которые я сегодня заплёл не в самый тугой хвост, не распластались по траве, на которой мы сидели. Я почувствовал, как увесистая и иссушенная рука Хинкона опустилась на моё плечо, только тогда я смог позволить себе поднять голову и посмотреть богу в глаза. Он был слегка растерян, как мне показалось. Так мы просто смотрели друг на друга и молчали. А время стремительно превращалось из секунд в минуту, а там недалеко и до часов.

Душа с прекрасным именем Харем металась ещё при жизни. За те минуты, что он лежал передо мной телом, я так отчётливо увидел, как он бежит под дождём. Скорее домой, домой, думает он. Скорее рассказать маме, что всех наказали за то, что они сбежали с урока, а его нет, потому что он единственный остался и написал контрольную на отлично. Я видел, как радостно Харем вбежал в дом, как искренне он выкрикнул всё это маме, которая лишь холодно смотрела на него, перебирая катышки на свитере. А затем он с неприкрытой надеждой спросил: «Я же молодец, мам?» А она не двигалась. Лишь смотрела на него диким взглядом, как львица на не уродившегося львёнка. И сначала шёпотом произнесла: «Молодец?» Дальше воспоминания путались и отражались болезненными вспышками в спине, затылке, коленях, локтях и сердце. У этого парня было слишком мало времени, когда он был не то что бы счастлив. Хотя бы спокоен. Наверное, подобных минут у него было ещё меньше, чем сейчас, пока я сижу на травке и жалею себя, как последний мелкий Ул. Мелкий тёмный божок, эгоистично уплетающий чужие дары, который даже не в состоянии что-то сделать для других. Потому что он бесконечно жалок. У меня просто нет права сейчас быть таким. И я должен хотя бы попытаться, ведь сколько ещё людям ждать, пока я «освоюсь»? Вечность? Харем не может столько ждать.

Осознав это, я медленно убрал его руку со своего плеча и, как бы извиняясь, поднялся на ноги. Душа Харема – это моя ответственность. Я ведь уже не маленький, я ведь должен понимать, что быть богом – это не просто дары в Бахатах, но и…жертвы. Иногда собственные. Это так просто понять, когда рассуждаешь о чём-то таком, лёжа в уютных покоях и фантазируя, как это будет. Когда всё хорошо, и тебя не просят принимать сложные решения. Когда тебя не просят осудить на вечные мучения человека, который…по сути и так их испытывал каждый день. Может, мне пора перестать прикидываться дурачком и понять, что мои решения – это то, за чем люди приходят каждый день. И что я не должен каждый раз угождать им. Так просто сказать, и так трудно сделать, с этой мыслью я медленно шёл по дороге обратно в храм, как вдруг я услышал шелест позади. Хинкон поднялся и крикнул мне в спину: «Ты – бог. А значит, твои решения такие, какие есть. Перестань думать о том, что они скажут и поступи, наконец, так, как сам хочешь». Я остановился у входа, чтобы ещё раз обдумать слова Хинкона, но как только я вновь увидел перед собой весь тёмный путь этой несчастной души, которая вечно бы вздрагивали от поворота ключа в замочной скважине, до меня сразу же дошёл их смысл.

Я распахнул двери храма и крикнул: «Харем!» Я слышал, как парень вздрогнул за стеной, его бледное тело показалось из-за угла, он затравленно на меня посмотрел, а я немного выдохнул. Его взгляд не потерял человеческих черт, а значит, я всё же успел. Я подошёл к нему и сказал: «Ты же понимаешь, что я не могу благословить тебя без твоего истинного раскаяния?» Харем кивнул, опуская голову. Он сказал: «Я знаю…в Брахне написано, что вы должны в таком случае отправить меня на вечные скитания и мучения…я знаю, про…» Я перебил его, чтобы не потерять самообладание, надо с этим уже покончить. Я сказал: «Но ведь мне по сути нужно лишь твоё слово, так?» Парень резко вскинул голову, и я увидел то, что хотел – блеск надежды в его взгляде. Я слегка улыбнулся: «Сейчас я задам тебе вопрос. И правильный ответ ты знаешь, тебе лишь нужно произнести его вслух». Его глаза забегали по полу, он шёпотом произнёс: «Получается…я должен соврать?» Я взял его за руку и мягко на него посмотрел: «Я бог. Это мой храм, так что мне решать, что правда, а что нет». Харем медленно кивнул головой и заметно облегчённо выдохнул. Я спросил: «Ты готов?» И через пару мгновений я всё-таки услышал решительное: «Да». Мне нужно лишь слово, а дальше я сам решу, что с ним делать.

Глава 4 "Боги и суеверия"

В последнее минуты, до положенного для умершего срока, я успел благословить его на переход. Когда я вновь соединил ладони и произнёс божественное слово, звук его метнулся в потолок, отскочил, а затем с грохотом упал на пол, разлетаясь на крошечные лепестки золотого цвета. Словно все мысли в то мгновение растворились, уступая место чистейшему эху моего слова, поселившегося в голове Харема до конца его перехода и до конца моей жизни. Хотя она будет намного дольше, это не означает, что у меня больше времени на совершение и исправление ошибок. По правде говоря, именно поэтому у меня нет такого права. Ведь я буду помнить каждую, пока не растворюсь. Пока на моё место не придёт другой бог. Быть может, он будет более рассудительным. Я больше не мог этого выносить, волна стыда обдала всё тело, как только Харем растворился в вечном сознании, оставляя за собой лишь пыль собственного существования. Я выбежал из храма, на нервах чуть не соскользнув со ступеньки, не хотелось бы испытывать стыд ещё и за беспокойство других прихожан. Когда же закончится этот парад позора? С этим вопросом я зашагал в сторону собственного Шарама, заглядывать к Хинкону совсем не хотелось, даже чтобы поблагодарить его за дельный совет. Опять. В тысячный раз. Нет, это действительно невыносимо.

Пока я бежал, казалось, что лёгкие мои захватил Ул, какой-то пакостник проник через ноздри и поселился внутри, не давая ни секунды паузы, чтобы продохнуть. От храма до Шарама всего десяток шагов, но в ту секунду казалось, что он находился в десятках километров. Наконец добравшись до своего места, долгожданного спокойствия я не ощутил. Конечно глупо полагаться на место в такой ситуации, но всё же так хотелось поверить, что нужно просто перешагнуть порог родного дома и станет лучше. Чем больше я жалею себя, тем меньше я похожу на бога. Становлюсь каким-то человеком, верящего в суеверия, которые даже не мы придумали.

Вообще интересная это вещь, суеверия. Люди придумывают их так быстро, что не успеваешь росу с ресницы смахнуть, они уже придумали новые приметы и обряды в обход. А ещё быстрее они начинают во всё это верить. Например, есть примета – если ты покупаешь благовония у служителя, но после оплаты уронил пачку или хотя бы одну палочку, значит бог гневается на тебя и надо срочно откупиться, чтобы не навлечь ещё больший гнев. Звучит как божественная коррупция, правда, первое слово тут конечно же лишнее, это обычное вымогательство, которое поддерживают служители. Ни в одной Брахме ничего подобного не написано, это всего лишь «удачное» совпадение, поддержанное поверенными бога. Ужас, не могу на такое смотреть. Я даже однажды пытался придумать план, как явиться служащему, который этот миф не только поддерживает, но и придумывает новые приметы, одна абсурднее другой. Мне хотелось явиться ему в ночи перед сном и хорошенько напугать его божественной карой, и я был бы прав. Почему-то люди так же быстро забыли, что вымогательство в храме – это ужасное Банти. Но Хинкон остановил меня, объяснив одну вещь.

Хинкон убеждён, что в подобных преступлениях наших служителей нет ничего такого, ведь они не делают ничего, чтобы могло навредить нам, так что Банти это не считается. Их мелкие проказы с торговлей благовоний, которые и так идут нам во благо – ничего более, чем небольшая компенсация за их служение. Как напомнил Хинкон, вымогательством в Брахмах называют прямое прошение или грубое требование денег или других благ на свои корыстные цели в ущерб богам и жертве вымогательства. Ничего не скажешь, конечно, приметы под такое описание не подходят. Хотя я тогда возразил старшему богу, сказав, что всё равно так они вредят друг другу, на что Хинкон отмахнулся, сказав: «Люди вредят друг другу каждый день вне нашего храма, но пока они за его пределами и ни о чём нас не просят, мы не можем на это повлиять». К сожалению, так и есть, и теперь я вспоминаю о Таре. Моё чувство вины вернулось быстрее, чем стрела, летящая прямо в центр, выпущенная умелым стрелком.

Мы действительно не можем повлиять на человека или как-то контактировать с ним, если он не пришёл в храм и не попросил об этом. Раньше меня это не сильно заботило, ведь не было и таких прецедентов. Я налил себе чай в Шараме, чтобы немного успокоиться, прежде чем возвращаться и выполнять свою работу, сегодня не единственные похороны, но между ними всегда есть время выдохнуть. Служителям нужно подготовить зал для следующего покойника и скорбящих родственников, обычно в наблюдаю за всеми приготовлениями, чтобы подать знак, если что-то пойдёт не так. Но не в этот раз. Сегодня я понял, почему Хинкон всегда бесцеремонно покидал затянувшиеся церемонии, как только раздал все свои благословения. Очень тяжело переживать моральную усталость, когда от тебя в частности зависит судьба прихожан. Хотя в случае Хинкона, он уходит просто подремать, а не от накатившего чувства вины. Иногда мне кажется, что он уже давно пережил все проявления этого чувства, у него на каждый трудный вопрос есть обдуманный и логичный ответ. Да, мне определённо нужно поговорить с ним. Но всё же не прямо сейчас, ведь нас обоих всё ещё ждёт работа, а раз я решил стать более ответственным, я должен всё довести до конца. И так я направился обратно в храм, в зал для отпеваний и прощаний.

К моему приходу всё уже было готово, на постаменте лежало тело старика, а рядом с нефритовой стеной стоял дух, по привычке пытаясь схватиться за какую-то опору. Я осторожно подошёл к душе, мягко касаясь плеча покойного: «Вы готовы?» Он резко развернулся ко мне, глаза его распахнулись, вытаращились, старик упал передо мной на колени и начал кланяться. Я спокойно дождался, пока старик закончит кланяться и поднял его на ноги, придерживая за руки. Конечно же мне польстило, всегда приятно, когда люди падают перед тобой, рассыпаясь в благодарностях, тем более, что увидеть такое получается только, когда перед тобой старая душа. Они верят больше, как ни крути. Я посмотрел в глаза старика и произнёс: «Гирэн, вы готовы?» Он быстро закивал, приговаривая: «Да, Великий, да!», на секунду показалось, что голова его вот-вот соскользнёт с шеи и укатится куда-то к выходу из зала. Но я продолжил свой обряд: «Вы раскаиваетесь в прегрешениях своих?» Он снова упал на колени и залепетал: «Да, Великий Тару! Я раскаиваюсь за все свои грешные поступки и мысли!» Честно говоря, стало даже как-то неловко, из всех грехов, что можно было засчитать этому человеку – обман в карточных играх, случайно своровал из магазина жвачку, потому что та приклеилась к куртке, он это заметил, но на кассе так сильно ругался с кассиром из-за неправильно посчитанной скидки, что забыл о том, что хотел вернуть эту мелочь. Ещё один раз он встречался с двумя девушками одновременно, по молодости, но в этом грехе он раскаялся буквально сразу же, как девушки узнали всю правду и бросили его. Было неловко, что он падает на колени передо мной так рьяно, словно он самый злостный грешник.

Когда Гирэн снова поднялся с колен, его глаза сияли от радости, словно он сдал задание, к которому он готовился всю свою земную жизнь. Хотя, от части, так оно и было – он родился в семье служителя и прихожанки нашего храма, и тут даже не нужно смотреть на его поведение. Притая, ткань, на которой лежит покойный во время моего благословения, у него была богато обшита золотыми нитками. Такую роскошь обычный прихожанин себе позволить не может. Так что да, все наши правила старик Гирэн знал наизусть, он смирно стоял передо мной, ожидая своего конца, блаженно улыбаясь, словно это не конец жизни, а только начало чего-то нового. К сожалению, на это я не могу ничего точно ответить, всё здесь у каждого по-своему. Я сказал своё божественное слово, захватившее в момент всё пространство, впитываясь в нефрит и волокна души умершего. А затем со спокойствием наблюдал, как старый Гирэн растворяется, медленно и блаженно. И в это сакральное мгновение он успел крикнуть: «Кстати! Спасибо, что часто даёте знак в лавке, все наши семьи очень неплохо на этом живут!» Я тут же скинул с себя негу блаженства, и мне захотелось услышать, какой это такой знак я там часто подаю, не появляясь в лавке с атрибутами. Но дух Гирэна уже растворился, оставив лишь золотые лепестки. Ничего не поделаешь, придётся самому выяснять, что за знаки я так часто подаю, сам того не зная.

***

До следующих похорон было достаточно времени, чтобы успеть наведаться в лавочку у входа в нашу обитель, чтобы посмотреть, что такое там происходит, и насколько далеко служители зашли в своём мошенничестве. Я понимал, что, скорее всего, увиденное разозлит меня как быка во время закалывания, но всё же я старался себя настроить так, чтобы в нужный момент я мог вернуть самообладание. Я пересчитывал камешки на чётках, что я всегда носил на похоронах, и читал своё божественное слово, закругляя его в определённых местах, чтобы оно зациклилось, тем самым закрыло кольцом мою злость и, возможно, неправедный гнев. Так я зашёл в лавку.

Всюду пахло специями и отдушками благовоний, они проникали в каждую трещинку, заставляя приятно благоухать даже старые кипарисовые стены, выцветшие от старости. Внутри было мало места, но мне ведь не нужно стоять. Я воспарил к невысокому потолку, чтобы ни с кем не столкнуться и случайно не дотронуться до посетителей, не хотелось бы пугать их просто так, тем более, что уже идут слухи про какие-то таинственные знаки от меня, мало ли как они будут трактовать моё прикосновение. Я занял свою наблюдательную позицию и ждал. Хотя много времени это и не заняло, к моему счастью.

Почти сразу, как я разместился под потолком, вошла пожилая пара, в их глазах я прочитал, что они не на похороны, они к Хинкону, просить о счастливом втором браке своей дочери, хороший запрос. Служитель с широчайшей улыбкой слушает их, потирая руки под кафтаном, пара этого не видит, но мне видно всё, особенно, то, что обычный человек так отчаянно пытается скрыть. Я видел корысть в его притворной улыбке готовой треснуть лишь от одного прямого отказа или неудобного вопроса, способного раскрыть его мелкие делишки. Но для этого сегодня здесь я. Немного спустившись поближе к продавцу, я наблюдал внимательно за его дальнейшими действиями. Он произнёс: «Да, да, госпожа, благовония Преподобного Хинкона быстро расходятся, сами понимаете, но я сейчас подберу вам всё самое необходимое». И так он отошёл к ближайшему углу, достал оттуда старую пачку благовоний, которая разваливалась буквально на глазах. Я сразу же догадался, что сейчас будет, поэтому не стал медлить и резко приблизился к служителю. «Не смей так поступать…» - прошептал я, посылая звук прямо в его ухо, это очень тонкий процесс, нужно очень хорошо контролировать свой голос, чтобы человек услышал тебя, а не обычный звон в ушах, так можно и без перепонки остаться. Но он меня точно услышал, потому что уронил дряхлую пачку на пол, она с грохотом осыпалась за прилавок. Пара в ужасе посмотрела на служителя и спросила: «Получается, мы должны заплатить за две пачки? Хинкон злится на нас, да?» Хинкону до этого дела нет, дорогая мадам…но я и не он всё-таки, поэтому, как только я заметил просеявшее лицо этого бесстыжего торговца под видом божьего прислужника, я посмотрел ему прямо в глаза, заставив звук тошнотворной волной прокатиться по телу болезненными импульсами от почек от мозга, шепча: «Даже не думай!» И в этот момент он действительно замахал руками, отказываясь брать двойную плату и вместо плохих благовоний дал действительно достойные.

Я счастливый выплыл из лавочки, впервые не чувствуя вины после содеянного. Я поступил так, как считаю нужным, без чьей-либо помощи, я решил отметить эту приятность походом в Бахат, подкрепиться дарами, что принесли мне сегодня. Да, там снова не будет ничего кроме чая и перца, но всё же это лучше, чем ничего. Плюс скоро должны наступить праздники, а в это время люди щедры на прекрасные подношения. Я прошёл в Бахат и тут же замер, всё же надо было делать это в конце дня. Передо мной в чёрном замшевом пальто стояла черноволосая девушка, что-то аккуратно складывая в корзине. По хорошему я должен был тут же скрыться, но я узнал её даже со спины. Передо мной стояла Тара, а я не мог пошевелиться.

Она сложила руки в благодарном молитвенном жесте и резко развернулась, чтобы уйти, но не смогла. Она застыла, вскрикнув, а я, словно очнувшись от внезапно напавшего сна, спрятался снаружи от входа. "Тару, это ты?" - прошептала она, и голос её зазвенел в моих ушах. Её зов затряс меня с огромной силой, такой, что я не смог больше стоять на ногах и рухнул на землю. Она ещё немного вглядывалась вдаль, но затем тряхнула головой и поспешно удалилась. Я лишь смотрел ей вслед, пытаясь прийти в себя. Её голос продолжал плескаться в моей голове, словно чай, не желая остывать. Это было ошибкой, я не должен был оставаться, не должен был разглядывать её. Почему же я постоянно оступаюсь...