Запиши меня поверх тишины

Глава 1. Чужой обед

Май 1996 года.

Утром дядя спал на моей школьной рубашке.

Один рукав торчал из-под его плеча, второй был зажат между диванной подушкой и спинкой. Вчера вечером я выгладил её через полотенце и оставил на диване, чтобы утром не искать.

Расчёт был неплохой.

Я просто не учёл дядю.

Телевизор показывал прогноз погоды. Женщина с указкой обещала ясный день. На столе перед ней — точнее, перед телевизором — стояли две пустые пивные банки и тарелка с окурком, прилипшим к засохшему соусу.

Я потянул рубашку за манжету.

Дядя что-то пробормотал и перевернулся на спину, окончательно подмяв ткань.

“Мне в школу.”

Он не ответил.

Я постоял над ним, глядя на серую щетину под подбородком.

Потом просунул руку под его плечо и дёрнул сильнее.

Дядя проснулся мгновенно.

Схватил меня за запястье.

“Ты чего?”

От него пахло вчерашним пивом и сигаретами.

Я ничего не сказал и подождал.

Через несколько секунд взгляд у него стал осмысленнее.

“Рубашку забираю.”

Он посмотрел на мою руку.

Потом на рубашку.

Пальцы разжались.

“А. В школу, что ли.”

“Нет. На свадьбу.”

“Не умничай.”

Он снова закрыл глаза.

Я разгладил ладонью залом на груди рубашки, понюхал воротник и пошёл в ванную.

Из зеркала на меня смотрел парень, которому не стоило улыбаться до заживления губы.

Я всё-таки попробовал.

Корочка треснула.

Замечательно.

В холодильнике нашлось одно яйцо.

В рисоварке — немного вчерашнего риса.

Я сделал два неровных рисовых колобка, посолил и завернул каждый в плёнку.

Яйцо оставил на дверной полке.

Из одного яйца дядя ещё мог сообразить себе завтрак.

Из пустого холодильника — только повод поругаться.

Когда я обувался, он окликнул меня из комнаты:

“Рё.”

Я не ответил.

“Денег есть?”

Я прижал пятку к заднику ботинка.

“На дорогу.”

“Тогда ладно.”

В школу я ходил пешком.

За дверью квартиры слышно было, как по трубе в стене бежит вода. На втором этаже чья-то мама сердито велела ребёнку вернуться за завтраком.

Ребёнок заявил, что уже опаздывает.

Мама ответила, что голодным он опоздает ещё быстрее.

Я остановился на площадке.

В этом определённо была какая-то логика.

Но проверять её на себе было поздно.

Я сунул руку в сумку, нащупал два свёртка и пошёл дальше.

• • •

На первый урок я опоздал на одиннадцать минут.

Учитель посмотрел на часы.

Потом на меня.

Мел так и остался у него в поднятой руке.

“Араи.”

“Да.”

“Причина?”

“Проспал.”

С задних парт кто-то хмыкнул.

Я стоял у двери, держа сумку за короткую ручку. Рубашка под чёрным форменным пиджаком неприятно тянула плечо.

Учитель посмотрел на мою разбитую губу.

Я приготовился ко второму вопросу.

Он только вздохнул.

“После уроков зайдёшь.”

“Хорошо.”

“И постарайся до того времени ни с кем не подраться.”

“Постараюсь.”

На этот раз засмеялось уже полкласса.

Я прошёл к своему месту.

Пока вытаскивал тетрадь, сосед справа наклонился ко мне.

“Опять дрался?”

“Нет.”

Я открыл тетрадь.

“Губа сама.”

Он тихо фыркнул и вернулся к задаче.

Вообще-то это случилось в субботу.

Один тип у станции задел меня плечом. Я сказал то, чего говорить не следовало. Он толкнул меня.

Дальше мы оба довольно убедительно доказали, что свободного времени у нас слишком много.

На полях тетради сохранилась половина прошлой задачи.

Я дописал дату и попытался понять, откуда на доске взялась дробь.

Через два ряда от меня Мидзуно подняла руку.

Её фамилию я знал по спискам лучших результатов, которые вывешивали после экзаменов.

Имя — Сиори — слышал, когда её вызывали помогать на школьном собрании.

Она состояла в ученическом совете.

Кажется.

Или в комитете.

Или сразу везде.

В любом случае Мидзуно была из тех людей, к которым учитель обращался, не проверив сначала, есть ли у них собственные дела.

Она ответила на вопрос.

Учитель кивнул и стёр дробь раньше, чем я успел её переписать.

Я посмотрел на чистое место на доске.

Потом на свою тетрадь.

Закрыл её.

На большой перемене Мидзуно появилась у моей парты с пачкой листов.

“Араи.”

Я поднял голову.

Она протянула мне один лист.

“Анкета. Нужно сдать завтра.”

Я посмотрел на верхнюю строку.

Планы после окончания школы.

Ниже шли аккуратные квадратики.

Продолжить обучение.

Искать работу.

Другое.

Не определился.

“У меня нет.”

Мидзуно моргнула.

“Чего?”

“Планов.”

Она положила лист на мою тетрадь и аккуратно совместила его край с обложкой.

“Тогда отметь ‘не определился’.”

“Зачем спрашивать, если ответ уже придумали?”

Мидзуно задержала на мне взгляд.

У неё были короткие ногти и небольшое пятнышко синей краски сбоку указательного пальца.

“За анкету отвечает учитель.”

Она постучала пальцем по листу.

“Я её только раздаю.”

“Удобно.”

“Очень.”

Сказала она это с совершенно серьёзным лицом.

Потом перешла к соседней парте.

Я ещё несколько секунд смотрел ей вслед.

Кажется, это была шутка.

Странная девушка.

Я сложил анкету вчетверо и сунул в сумку.

До конца дня оставалось слишком много уроков.

• • •

На обеденной перемене я пошёл к дальней лестнице.

Она вела к запертому выходу на крышу.

Выше третьего этажа никто обычно не ходил: кабинетов там не было, только высокое окно и площадка, на которой можно было спокойно поесть.

Через стекло солнце прогревало ступени.

Если сесть боком, спина попадала точно в тёплое пятно.

Практически роскошь.

Я уже взялся за ручку двери на лестницу, когда сзади меня позвали:

“Араи, подожди.”

Я обернулся.

По коридору шла Мидзуно с большой картонной коробкой в руках.

Над краем торчали свёрнутые плакаты.

Сверху лежала папка.

А на папке — небольшая коробочка для обеда, завёрнутая в ткань.

Вся конструкция выглядела так, будто держалась исключительно на её уверенности.

“Придержи, пожалуйста.”

Я открыл дверь и встал сбоку.

Мидзуно повернулась, чтобы пройти, но один из плакатов зацепился за косяк.

Она остановилась.

“Чуть шире.”

Я толкнул дверь.

“Она дальше не идёт.”

Мидзуно посмотрела вниз.

Я тоже.

Дверь упиралась в носок моего ботинка.

“А.”

Я убрал ногу и потянул ручку на себя.

В ту же секунду Мидзуно шагнула вперёд.

Край двери ударил по коробке.

Папка съехала.

Коробочка для обеда перевернулась и упала на пол.

Крышка отлетела к стене.

Несколько секунд мы молча смотрели вниз.

Половина риса осталась внутри.

Остальное рассыпалось по серой плитке.

Кусочек омлета лежал возле моего ботинка.

Мидзуно медленно подняла голову.

“Я же попросила придержать.”

“Я держал.”

Она посмотрела на дверь.

Потом на мой ботинок.

Потом снова на меня.

Я понял, что сейчас лучше ничего не говорить.

Поэтому сказал:

“Не надо было столько всего нести.”

Мидзуно крепче прижала картонную коробку к боку.

Картон тихо хрустнул.

“Конечно.”

Она кивнула.

“Извини, что помешала.”

И присела собирать рис.

Я постоял рядом.

С каждой секундой становилось всё очевиднее, что в этой истории неприятным человеком был именно я.

Пришлось что-то с этим делать.

В конце коридора находился уборочный шкаф.

Когда я вернулся с совком и щёткой, Мидзуно собирала рис салфеткой.

“Подвинься.”

“Я сама.”

“Вижу.”

Я присел рядом и начал сметать рис.

Мидзуно посмотрела на меня, но спорить не стала.

Из ближайшего класса доносился смех.

Кто-то пробежал по коридору, перепрыгнул через наши плакаты и даже не притормозил.

Я проводил его взглядом.

“Вежливый.”

“Наверное, спешит.”

“Ты даже его оправдала.”

“Я никого не оправдывала.”

“Уже лучше.”

Мидзуно посмотрела на меня так, будто пыталась понять, серьёзно я говорю или нет.

Справедливости ради — я и сам не знал.

Когда пол был чистым, я кивнул на плакаты.

“Это куда?”

“На третий этаж. В комнату совета.”

“Лифта не завезли?”

“Я проверяла.”

Я посмотрел на неё.

Теперь уже точно шутка.

Кажется.

Я отнёс совок, вымыл руки и вернулся.

Мидзуно закрывала пустую коробочку.

На дне осталась одна рисинка.

Она сняла её ногтем, подержала секунду и бросила в урну.

Я поднял большую картонную коробку.

“Показывай дорогу.”

“Она не тяжёлая.”

“Тогда мне повезло.”

“Я могу сама.”

“Знаю.”

Она ничего не ответила.

Просто пошла впереди.

На третьем этаже Мидзуно открыла комнату ученического совета.

Два стола были сдвинуты вместе. На них лежали ножницы, кисти, банки с водой и старые газеты в пятнах краски.

Теперь стало понятно, откуда синее пятно на её пальце.

Я поставил коробку на свободный стул.

Мидзуно осталась у двери.

“Спасибо.”

“Не за что.”

Я уже собирался уйти.

Потом посмотрел на пустую коробочку у неё в руках.

“Насчёт обеда.”

“Что?”

“Дверь я дёрнул.”

“Я заметила.”

“Ты могла сказать ‘ничего страшного’.”

Мидзуно посмотрела на меня.

Потом на коробочку.

“Но я хочу есть.”

Она сказала это настолько просто, что я перестал придумывать нормальный способ закончить разговор.

Сунул руку в сумку.

Пальцы нащупали два свёртка.

Я достал один.

Протянул ей.

Мидзуно посмотрела на него.

“Это твоё.”

“У меня ещё есть.”

“Но…”

“Бери.”

Она не двигалась.

“Или будешь до конца обеда смотреть на коробочку?”

“Ты всегда извиняешься так неприятно?”

“Я редко извиняюсь.”

“Заметно.”

Но свёрток она всё-таки взяла.

• • •

Через несколько минут мы сидели на верхней лестничной площадке.

Один рисовый колобок лежал у меня на колене.

Второй — у Мидзуно на развёрнутом платке.

Она рассматривала его с таким вниманием, будто собиралась поставить оценку.

“Там ничего нет,” предупредил я.

Она подняла глаза.

“В смысле?”

“Внутри.”

“Совсем?”

“Совсем.”

Мидзуно откусила.

Аккуратно прикрыла рот ладонью, пока жевала.

Я ждал приговора.

“Соль есть.”

“Щедрая оценка.”

Она откусила ещё.

“Нормально.”

“Сейчас прозвучало ещё хуже.”

Уголок её рта дрогнул.

Внизу хлопнула дверь.

Мы оба прислушались.

Шаги прошли по второму этажу и стихли.

Здесь снова стало тихо.

Мидзуно сидела на ступень ниже, положив сумку рядом с ногами.

Без папок, анкет и коробок она выглядела совсем не так, как в классе.

Обычнее.

На рукаве у неё прилип маленький кусочек бумажного скотча.

“У тебя…”

Я показал пальцем.

Она посмотрела на рукав.

Сняла скотч и скатала его между пальцами.

“С утра плакаты делали.”

“Понятно.”

Я кивнул вниз.

“Поэтому теперь таскаешь их вместо обеда?”

“Попросили убрать.”

“Пусть сами убирают.”

Мидзуно посмотрела на меня.

“Я уже согласилась.”

“Ну и что?”

Она перестала жевать.

Почему-то мой вопрос оказался сложнее, чем я ожидал.

“В смысле?”

“Передумала — скажи, что передумала.”

“Так нельзя.”

“Почему?”

“Потому что я уже сказала, что помогу.”

“И?”

“И люди рассчитывают.”

Я пожал плечами.

“Пусть перестанут.”

Мидзуно несколько секунд смотрела на меня.

“Ты всегда так делаешь?”

“Как?”

“Сначала говоришь, потом думаешь.”

Я провёл языком по разбитой губе.

Больно.

Зря.

“Иногда думаю первым.”

“И как?”

“Не понравилось.”

Мидзуно засмеялась.

Не вежливо улыбнулась.

Именно засмеялась.

Коротко и неожиданно.

Я посмотрел на неё.

Она тут же опустила глаза на рис.

“А я наоборот,” сказала она.

Голос стал тише.

“Сначала говорю ‘хорошо’. Даже когда не хочу.”

Она покрутила свёрток в пальцах.

“А потом уже поздно отказываться.”

В её голосе не было никакой трагедии.

Скорее раздражение на саму себя.

Я не знал, что нормальные люди отвечают в таких случаях.

Поэтому ответил как умел.

“В следующий раз попробуй сначала ничего не говорить.”

Мидзуно подняла на меня глаза.

“Тебе бы тоже.”

“Мне поздно.”

Она снова улыбнулась.

На этот раз совсем немного.

Мы доели молча.

Со двора доносились удары мяча.

Кто-то кричал, требуя пас.

На лестнице пахло тёплой пылью и майским воздухом из приоткрытого окна.

Звонок застал нас там.

Мидзуно сразу поднялась.

“Надо идти.”

“Иди.”

“А ты?”

Я прислонился спиной к стене.

“Подожду.”

“Чего?”

“Пока все разойдутся.”

Она кивнула, будто это было совершенно разумно.

Подхватила сумку.

У двери остановилась.

“Араи.”

“Что?”

Она подняла пустую плёнку от риса.

“Спасибо.”

“Ты свой обед потеряла из-за меня.”

“Я помню.”

И ушла.

Я ещё немного посидел в солнечном пятне.

Желудок недовольно напомнил, что вообще-то утром рассчитывал на две порции.

Неблагодарный.

• • •

После уроков учитель задержал меня на двадцать минут.

Первые десять мы говорили об опозданиях.

Следующие десять — о субботней драке.

Оказалось, кто-то из школы видел нас возле станции.

Я получил предупреждение и обещание позвонить опекуну, если такое повторится.

“Араи.”

Учитель снял очки.

“Ты ведь понимаешь, что это не может продолжаться постоянно?”

“Понимаю.”

“Правда?”

Я посмотрел в окно.

Во дворе уже почти никого не осталось.

“Правда.”

Возможно, поэтому он выглядел ещё более уставшим.

Про дядю я ничего не рассказал.

Про рубашку тоже.

Чтобы объяснить одну рубашку, пришлось бы объяснять квартиру.

Чтобы объяснить квартиру — дядю.

Чтобы объяснить дядю…

В общем, разговор явно затянулся бы.

А день и так был слишком длинным.

У шкафчиков для обуви почти никого не осталось.

Я переобулся, убрал сменную обувь и полез в сумку.

Сложенная анкета застряла между тетрадями.

На сгибе уже появилась маленькая дырка.

Я развернул лист.

Планы после окончания школы.

Квадратик возле «не определился» всё ещё был пуст.

“Ты её всё-таки заполнишь?”

Я поднял голову.

Мидзуно стояла в нескольких шагах от меня.

Сумка висела на плече.

Плакатов больше не было.

“Ты здесь живёшь?”

“Переобуваюсь.”

Я посмотрел на её уличные туфли.

“Уже переобулась.”

Она тоже посмотрела на них.

Будто только сейчас заметила.

“Да.”

“Тогда вопрос остаётся.”

Мидзуно вздохнула.

“Мне нужно кое-что спросить.”

Я сложил анкету.

“Спрашивай.”

Она открыла рот.

В этот момент из коридора вышла девушка с большой стопкой листов.

“Мидзуно! Ты ещё здесь.”

Сиори повернулась.

“Поможешь разложить? Там минут на десять.”

Девушка уже отделила половину стопки и протянула ей.

Мидзуно посмотрела на бумаги.

Я тоже.

Губы у неё разомкнулись.

Наверное, она собиралась сказать своё обычное «хорошо».

Но несколько секунд ничего не происходило.

Потом Мидзуно покачала головой.

“Сегодня не получится.”

Девушка замерла.

Всего на мгновение.

“А.”

Она прижала бумаги обратно к груди.

“Ладно. Тогда Накахару попрошу.”

“Извини.”

“Да ничего.”

Девушка ушла обратно в коридор.

Мидзуно смотрела ей вслед, пока шаги не стихли.

Я закрыл шкафчик.

“Десять минут — это было бы минимум полчаса.”

Она всё ещё смотрела в коридор.

“Сорок.”

“Откуда знаешь?”

Теперь она повернулась ко мне.

“Там ещё скреплять.”

Я кивнул.

“Тогда правильно отказалась.”

Мидзуно опустила взгляд.

“Не знаю.”

“Через сорок минут узнаешь.”

“Как?”

“Если мир не разрушится — значит, можно.”

Она посмотрела на меня.

Потом тихо фыркнула.

“Очень научный метод.”

“Рабочий.”

Мы вышли из школы.

За стеклянными дверями было тепло.

После прохладного коридора пришлось прищуриться.

У ворот двое первогодок пытались засунуть длинный тубус поперёк велосипедной корзины.

Один держал велосипед.

Второй доказывал, что «ещё чуть-чуть» обязательно поможет.

Судя по всему, физику они сегодня тоже не слушали.

Мидзуно шла рядом.

Я ждал.

Она ведь собиралась что-то спросить.

Мы почти дошли до ворот, когда она наконец заговорила.

“Араи.”

“М?”

“Ты знаешь здесь место, где можно поесть?”

“Магазин за углом.”

“Я знаю.”

“Тогда зачем спрашиваешь?”

“Чтобы можно было сесть.”

Я остановился.

Посмотрел на неё.

Мидзуно выдержала взгляд несколько секунд.

Потом первой отвернулась.

“Твой рис был маленький.”

Я даже не сразу понял, к чему она.

“Понятно.”

Я кивнул.

“Плохой обед, ещё и жалобы.”

“Я не жалуюсь.”

“Сказала девушка, которая полчаса назад анализировала количество соли.”

“Я сказала, что нормально.”

“Вот именно.”

Она вздохнула.

“Я предлагаю поесть нормально.”

“Зачем?”

Мидзуно посмотрела на меня так, будто ответ был очевиден.

“Потому что я всё ещё голодная.”

Я рассмеялся.

Она нахмурилась.

“Что?”

“Ничего.”

Я сунул руки в карманы.

Мелочи оставалось немного.

На лапшу возле станции хватало.

Если не брать яйцо.

И мясо.

И вообще ничего, кроме лапши.

Дома пришлось бы ждать ужина до завтра.

Мидзуно будто прочитала что-то у меня на лице.

“Платим каждый за себя.”

“Я ничего не говорил.”

“Знаю.”

Она сказала это слишком быстро.

Я посмотрел на неё.

Она сделала вид, что внимательно рассматривает первогодок у велосипедов.

Ладно.

Я повернул к воротам.

“Одно место есть.”

Через несколько шагов услышал позади:

“Араи.”

Я обернулся.

Мидзуно всё ещё стояла возле ворот.

“Что?”

“Куда ты пошёл?”

“Есть.”

“Ты не сказал куда.”

Я посмотрел на неё.

“Ты идёшь или нет?”

Она догнала меня.

И мы пошли к станции.

Анкета в сумке так и осталась незаполненной.

Глава 2. Сторона Б

Лапшичная пряталась между прачечной и магазином велосипедов.

Над входом висела короткая выцветшая занавеска. Мидзуно остановилась перед витриной и посмотрела на выставленные блюда.

“Они настоящие?”

“С таким количеством пыли — надеюсь, нет.”

Она наклонилась к пластиковой креветке.

Я приподнял занавеску, на этот раз пропуская её без помощи двери.

Мидзуно посмотрела на меня.

“Прогресс.”

“Учусь на ошибках.”

“Быстро.”

Внутри пахло бульоном и жареным луком. За стойкой работал телевизор, у окна сидел мужчина в рабочей куртке. Он держал миску почти у самого подбородка и смотрел соревнования по сумо.

Хозяйка выглянула из кухни.

“Садитесь, где свободно.”

Мы заняли стол у стены.

Я поставил сумку на соседний стул. Мидзуно свою пристроила у ног и взяла меню обеими руками.

Выбирала она долго.

Я успел налить нам воды, рассмотреть свежую трещину на столешнице и проверить мелочь в кармане.

“Если перевернёшь, там то же самое,” сказал я.

Мидзуно вернула меню в прежнее положение.

“Я смотрела напитки.”

Хозяйка подошла с блокнотом.

Я заказал обычную лапшу.

Мидзуно ещё раз пробежала глазами по строчкам и показала пальцем.

“Мне вот эту, пожалуйста.”

“Большую?”

“Да.”

Я посмотрел на неё поверх стакана.

“Ты уверена?”

“Я умею читать.”

Хозяйка записала заказ и ушла.

Мидзуно положила меню на край стола с видом человека, который только что отстоял важное право.

Минут через десять это право принесли в миске размером с умывальник.

Мидзуно посмотрела на лапшу.

Потом на мою порцию.

Потом снова на свою.

Я взял палочки.

“Читать — полезный навык.”

Она молча разломила палочки и принялась есть.

Некоторое время мы не разговаривали.

После нескольких глотков горячего бульона я наконец согрелся. Из кухни доносился стук посуды, телевизионный комментатор говорил всё быстрее.

Мидзуно убрала волосы за ухо и наклонилась над миской.

Лапша соскользнула с палочек.

Капля бульона попала ей на щёку.

Я подвинул салфетки, глядя в свою миску.

Она взяла одну.

“Можешь смеяться.”

“Я ем.”

“Ты уже смеёшься.”

Пришлось отпить воды.

К середине обеда Мидзуно заметно замедлилась.

Лапши перед ней оставалось столько, будто она вообще ничего не ела.

Она размешала бульон, словно на дне мог обнаружиться выход из положения, и положила палочки.

“Кажется, у них ошибка в меню.”

“Надо было написать ‘очень большая’?”

“Надо было нарисовать человека рядом. Для масштаба.”

Я всё-таки засмеялся.

Губа тут же напомнила о субботе.

Мидзуно заметила, как я поморщился.

Но ничего не спросила.

Хозяйка проходила мимо с чайником.

Я попросил маленькую миску.

Когда она принесла её, поставил между нами.

“Перекладывай.”

Мидзуно взяла палочки, но остановилась.

“Ты же уже поел.”

“Ещё помещается.”

Она посмотрела на меня.

Потом начала перекладывать лапшу.

“Только потом не рассказывай в школе, что второй раз за день спасаешь мой обед.”

“Поздно. Я уже готовил объявление.”

Она подняла глаза, проверяя, шучу ли я.

В итоге я наелся впервые за несколько дней, а Мидзуно перестала воевать с собственной миской.

Когда хозяйка принесла счёт, она изучила его значительно быстрее, чем меню.

Мы заплатили каждый за себя, как договорились.

У двери Мидзуно задержалась, поправляя сумку.

“Вкусно было.”

“Ага.”

Она оглянулась на кухню и сказала громче:

“Спасибо!”

Хозяйка ответила, даже не выходя.

На улице Мидзуно застегнула кошелёк.

“В следующий раз возьму маленькую.”

Я ничего не ответил.

Особенно на слова «в следующий раз».

• • •

До станции можно было дойти минут за пять.

У музыкального магазина я остановился.

Дверь была открыта. Изнутри доносилась песня, которую я записал с радио ещё зимой.

На моей кассете припев отсутствовал.

Ведущий начал говорить ровно там, где песня наконец становилась хорошей.

Я замедлил шаг.

Мидзуно прошла ещё несколько метров и обернулась.

“Что?”

Я кивнул на магазин.

“Песня.”

Она прислушалась.

Проехавший грузовик на несколько секунд заглушил музыку.

“Зайдём?”

“Мне ничего не надо.”

Но она уже повернула ко входу.

Я пошёл следом.

В магазине было тесно. Полки с дисками стояли так близко, что с женщиной у кассы пришлось разойтись боком.

Под потолком висели рекламные плакаты. Один угол отклеился, и бумага подрагивала от вентилятора.

Мидзуно задержалась у стойки с новинками.

Я нашёл альбом, который сейчас играл, посмотрел цену и поставил обратно.

Она подошла, когда начался припев.

“Эту я знаю.”

“Удивительно.”

“Почему?”

Я пожал плечом.

“Не думал, что ты такое слушаешь.”

“А что я, по-твоему, слушаю?”

Вопрос застал меня врасплох.

До сегодняшнего дня я вообще не думал, что Мидзуно делает после школы.

Наверное, открывает другую школу, поменьше, у себя дома.

“Не знаю. Что-нибудь спокойное.”

Она посмотрела на меня.

“У тебя очень скучная Мидзуно получилась.”

Продавец перевернул страницу журнала за кассой.

Я сделал вид, что заинтересовался соседней полкой.

“Другой я пока не видел.”

Мидзуно фыркнула.

Потом достала диск.

На обложке четыре человека стояли на пустой дороге. Она провела пальцем по списку песен.

“Вот у этих мне нравится третья. Только на концерте она лучше.”

“Ты была?”

“Нет. По телевизору видела.”

Она постучала ногтем по краю коробочки.

“Они сначала играли медленно, а потом все начали подпевать.”

Песня из колонок закончилась.

Я впервые услышал её целиком.

Мидзуно всё ещё смотрела на обложку.

“Хотела бы когда-нибудь сходить.”

“На концерт?”

“Угу.”

Она улыбнулась.

“Чтобы стоять в толпе и орать. И чтобы никто не просил говорить потише.”

Я попробовал представить её перед сценой.

Получалось плохо.

Она всё время выходила с пачкой анкет.

“Начни со школьного коридора.”

“Араи, ты всё портишь.”

Сказала она это без обиды.

Я всё же замолчал.

Мидзуно ещё немного полистала диски.

У кассы она остановилась возле стопки бесплатных листовок. На верхней были напечатаны даты выступлений.

Мидзуно взяла одну.

Сложила.

Убрала в сумку.

Мы вышли, ничего не купив.

Пустые руки были мне привычны.

Почему-то я сунул их в карманы.

“У меня есть эта песня,” сказал я.

Она повернулась.

“Которая тебе нравится?”

“Которая тебе. Концертная.”

“Правда?”

“На кассете. Записывал передачу. Там ещё несколько.”

“Дашь послушать?”

Я уже собирался сказать ‘посмотрим’.

Кассет у меня было мало. Почти все с треснувшими футлярами, на некоторых поверх старых подписей были наклеены новые.

Почему-то показать их человеку с таким аккуратным почерком было хуже, чем пустой кошелёк.

Мидзуно ждала.

“Запись так себе.”

“Я не комиссия.”

“Завтра принесу.”

Она сразу улыбнулась.

Я зачем-то добавил:

“Если найду.”

• • •

На перекрёстке горел красный.

Рядом остановилась женщина с велосипедом. В передней корзине у неё лежал длинный пучок зелёного лука, завёрнутый в газету.

Подул ветер.

Мидзуно придержала юбку.

“А ты чего хочешь?” спросила она.

Я посмотрел на светофор.

“Зелёного.”

“Я про что-нибудь ещё.”

За перекрёстком виднелась станция.

Люди спускались с перехода, раскрывали зонтики от солнца, искали что-то в сумках.

Я мог сказать: нормальный магнитофон.

Это хотя бы было правдой.

“Комнату,” сказал я.

Мидзуно чуть повернула голову.

Я сунул руки в карманы.

“Свою. Чтобы положил вещь, а потом она там же лежит.”

Женщина с велосипедом шагнула ближе к дороге, хотя светофор ещё не сменился.

Я уставился на красную фигурку.

Зря вообще ответил.

“И что бы ты туда поставил?” спросила Мидзуно.

Обычно после такого начинали выяснять, с кем я живу.

Она не спросила.

“Кровать.”

“Это понятно.”

Я подумал.

“Колонки. Нормальные.”

“Ещё?”

“Дверь.”

Мидзуно посмотрела на меня.

“У комнат обычно есть дверь.”

“Главное, чтобы она закрывалась.”

Она не засмеялась.

Только кивнула, будто мы действительно обсуждали квартиру, которую собирались посмотреть.

Загорелся зелёный.

Мы пошли через дорогу.

Через несколько шагов Мидзуно сказала:

“А я бы хотела готовить завтрак среди ночи.”

Я посмотрел на неё.

“Что?”

“Яичницу.”

“Ночью?”

“В два часа.”

“Зачем?”

Мидзуно пожала плечами.

“Потому что захотелось.”

“Это называется не спать.”

“Вот и хорошо.”

Я почему-то не стал спорить.

• • •

У станции мы остановились.

Мидзуно нужно было на поезд.

Мне — в другую сторону, мимо рядов припаркованных велосипедов.

Она поправила сумку.

“Значит, завтра?”

“Если найду.”

“Я про школу. Ты придёшь?”

Я посмотрел на неё.

Мидзуно улыбалась вполне невинно.

“Теперь не знаю.”

“Тогда кассету передай через надёжного человека.”

Она махнула рукой и направилась к турникетам.

Перед самым входом достала из сумки сложенную листовку и развернула её на ходу.

Чуть не врезалась в мужчину с портфелем.

Резко остановилась.

Поклонилась.

Убрала листовку.

Я отвернулся, чтобы не засмеяться ей вслед.

• • •

Дома дяди не было.

Телевизор остался включённым.

На кухонном столе стояла сковорода, внутри лежала яичная скорлупа.

Значит, завтрак всё-таки состоялся.

Я выключил телевизор.

Вымыл сковороду.

Потом достал из-под стола коробку с кассетами.

Нужную нашёл сразу.

Синяя наклейка.

Трещина возле петли.

На вкладыше моим почерком:

‘ВЕЧЕР, НЕ СТИРАТЬ’.

Я знал, где она лежит, ещё когда мы стояли у станции.

Поставил кассету в магнитофон и убавил звук.

На стороне А песни были записаны вразнобой.

Щелчок.

Шорох.

А потом из динамика раздался мой собственный голос:

“Раз, два. Проверка.”

Я зажмурился.

Следующие секунд двадцать я пел.

В декабре мне почему-то казалось, что получается вполне прилично.

В мае мнение изменилось.

Я нажал стоп.

Посидел перед магнитофоном.

Можно было просто не приносить кассету.

Сказать, что потерялась.

Мидзуно наверняка пожала бы плечами.

Может быть, больше и не спросила бы.

Я перевернул кассету.

Включил сторону Б.

Дождался знакомых ударных, голоса певца и шума зрителей.

Запись оказалась лучше, чем я помнил.

В ящике нашёлся чистый кусочек бумаги.

Я обрезал его под размер вкладыша и начал писать названия песен.

Первую букву пришлось исправить.

Потом ещё одну.

Я посмотрел на свой почерк.

Потом вспомнил её анкету.

Начал заново.

Получилось не намного лучше.

Внизу написал:

‘Слушать сторону Б’.

Посмотрел.

Добавил:

‘Только сторону Б’.

Теперь это выглядело ещё подозрительнее.

Я вычеркнул вторую строчку.

Закрыл футляр.

Положил кассету в школьную сумку.

И только тогда понял, что завтра придётся прийти вовремя.

Глава 3. Без свидетелей

На следующий день я пришёл до звонка.

Сосед по парте посмотрел на часы.

“Они сломались?”

“Проверь головой. Вдруг идут.”

Он ухмыльнулся и убрал руку.

Его звали Кэнта Окуда. Он сидел справа от меня с начала учебного года и за это время научился разговаривать, не поворачивая головы. Учителя считали его внимательным слушателем. Я знал, что вчера на математике он двадцать минут объяснял мне, почему продавщица из булочной влюблена в него.

В качестве доказательства выступала лишняя салфетка.

Я поставил сумку на крючок и сел. Кассета лежала во внутреннем кармане. Через ткань футляр упирался в костяшки, когда я доставал тетрадь.

Мидзуно разговаривала у окна с девочкой из нашего класса. Увидела меня, чуть подняла ладонь. Я кивнул.

Окуда проследил за моим взглядом.

“Вы знакомы?”

“В одном классе учимся.”

“Со мной она так не здоровается.”

Я открыл тетрадь. Окуда ещё немного посмотрел на меня, затем полез за домашним заданием.

Кассету я собирался отдать на перемене.

На первой Мидзуно окружили у доски. На второй она ушла из класса. На третьей вернулась, когда учитель уже раскладывал свои вещи на столе.

Ничего сложного в этом не было. Подойти, протянуть футляр, сказать: ‘Вот’.

Я даже проверил, легко ли он вынимается из кармана.

• • •

Перед обедом Мидзуно подошла сама.

“Нашёл?”

Окуда перестал разворачивать булочку.

Я достал кассету. Мидзуно взяла её обеими руками и прочитала вкладыш.

“Ты названия написал. Спасибо.”

“На стороне Б. Там сначала немного разговоров, потом начинается.”

Она кивнула. Окуда вытянул шею, пытаясь разглядеть футляр.

“Араи, а мне ты музыку никогда не приносил.”

“Ты не просил.”

“Так я и не знал, что можно. Мне тоже с подписью.”

За соседней партой засмеялись. Негромко, без особого интереса, но я всё равно почувствовал, как стало жарко под воротником.

“Она попросила — я принёс. Отстань.”

Окуда поднял ладонь с булочкой.

“Ладно, ладно.”

На этом можно было закончить. Я посмотрел на Мидзуно и зачем-то добавил:

“Теперь всё? Я поем.”

Её пальцы замерли на футляре.

“Конечно.”

Она ушла к своей парте. Я вытащил обед и принялся разворачивать ткань, хотя есть сразу расхотелось.

Окуда откусил булочку, пожевал.

“Ты чего?”

“Ничего.”

Он пожал плечами. В классе заскрипели стулья, кто-то громко искал потерянные палочки. Мидзуно убрала кассету в сумку и села спиной ко мне.

Я развернул обед до конца.

Потом завернул обратно.

• • •

Она вышла из класса минут через десять. Я подождал немного и пошёл следом.

Мидзуно стояла у раковины в конце коридора. Выключила воду, достала платок. Я остановился рядом, оставив между нами шаг.

“Насчёт кассеты…”

“Я завтра верну.”

“Да не в этом дело.”

Она вытерла руки. Потом аккуратно расправила платок. Я смотрел на мокрое пятно на ткани, потому что так было легче.

“Окуда просто болтает.”

Мидзуно подняла глаза.

“Я заметила.”

“Он со всеми так.”

За нашими спинами пробежали двое учеников. Мидзуно отступила ближе к стене, пропуская их.

“Араи, мне всё равно, что сказал Окуда.”

Я замолчал.

“Но не разговаривай со мной так, будто я к тебе пристала.”

Она сказала это тихо. От этого стало хуже: никто не мог вмешаться, пошутить или отвлечь нас. Приходилось отвечать самому.

Я потёр затылок.

“Я не хотел.”

Мидзуно ждала. По трубе под раковиной постучала вода.

“Глупо вышло,” сказал я. “Извини.”

Она сложила платок.

“Хорошо.”

Я кивнул, не зная, нужно ли добавить что-нибудь ещё.

“И если не хочешь давать кассету, можно сказать прямо.”

“Хочу.”

Получилось слишком быстро.

Мидзуно посмотрела на меня, а я уставился на кран.

“То есть бери. Я для этого принёс.”

Она убрала платок в карман.

“Тогда послушаю.”

Мы вернулись в класс не вместе: Мидзуно зашла первой, я задержался у окна. Во дворе младшие ученики гоняли мяч между двумя портфелями. Один промахнулся, и мяч угодил прямо в раскрытую сумку.

Я постоял, пока они вытаскивали оттуда тетради.

Когда вернулся на место, Окуда протянул мне вторую булочку.

“Не влезает.”

Я посмотрел на него.

“И ты молчал десять минут?”

“Я надеялся на себя.”

Булочка была с карри, ещё чуть тёплая. Я взял её, а свой рис оставил на потом.

Окуда подождал, пока я откушу.

“Так мне кассету можно?”

Я повернул к нему голову.

Он поднял руку.

“Без подписи. Понял.”

• • •

Наутро Мидзуно не подошла.

Она сидела на своём месте и что-то писала. Кассеты на парте не было.

Я сел, достал учебник, убрал учебник и достал другой. Окуда наблюдал за этим с неприличным вниманием.

“Сегодня японский.”

“Знаю.”

На обложке у меня была география.

Я поменял учебники.

Мидзуно обернулась только перед звонком. Встретилась со мной глазами и сразу прикрыла рот ладонью.

Всё.

Можно было уходить.

Я медленно опустил голову на раскрытый учебник.

Окуда ткнул меня локтем.

“Ты же только пришёл.”

“Уже устал.”

На перемене я собирался переждать в классе, но Мидзуно сама остановилась у моей парты.

“Араи, выйдешь на минуту?”

Я поднялся. Окуда посмотрел на меня, потом на неё. На этот раз ничего не сказал. Только отодвинул стул, чтобы я прошёл.

У окна в коридоре Мидзуно протянула кассету.

“Спасибо. Мне очень понравилось.”

“Что именно?”

“Концерт.”

Она держалась спокойно. Даже слишком.

Я взял футляр.

“Ты обе стороны слушала?”

Мидзуно кивнула.

“Там же написано…”

“Я начала со стороны Б. Потом стало интересно, что ещё.”

Я закрыл глаза.

Она тихо, почти беззвучно засмеялась. Я слышал только короткий выдох. Когда открыл глаза, Мидзуно уже отвернулась к окну, но плечи у неё подрагивали.

“Отлично,” сказал я. “Рад, что пригодилось.”

Она покачала головой, всё ещё не глядя на меня.

“Извини. Я просто не ожидала.”

Внизу по дорожке шёл учитель физкультуры с сеткой мячей. Мидзуно проследила за ним, выдохнула и наконец повернулась.

“Сначала играет музыка, потом вдруг очень серьёзно: ‘Раз, два. Проверка’.”

“Я помню.”

“А потом ты.”

“Я присутствовал.”

Она снова не удержалась. На этот раз я тоже чуть усмехнулся, хотя мне совершенно не хотелось ей помогать.

“Никому не ставь.”

Мидзуно перестала смеяться.

“Я никому и не собиралась.”

Я повертел футляр. Трещина возле петли была заклеена узкой полоской прозрачного скотча.

“Это ты?”

“Он открывался в сумке. Я только снаружи, чтобы крышка держалась.”

Я провёл ногтем по ровному краю. Дома всё собирался починить, но каждый раз забывал.

“Спасибо.”

Она кивнула и опёрлась ладонями о подоконник.

“Ты сейчас поёшь?”

“Нет.”

“А тогда почему?”

Я пожал плечами.

“Дома никого не было.”

Мидзуно посмотрела на меня без улыбки.

“Понятно.”

Я сунул кассету в карман. Она ничего не добавила — ни про голос, ни про то, что надо обязательно попробовать ещё. Я был ей за это благодарен.

Из класса донёсся грохот упавшего стула. Мы одновременно повернули головы. В дверях показался Окуда, увидел нас и тут же присел, делая вид, что завязывает шнурок.

На школьных туфлях шнурков не было.

Мидзуно отвернулась к окну. Я услышал знакомый сдавленный выдох.

• • •

После уроков она догнала меня у ворот.

“Сегодня тоже задержали?” спросила Мидзуно.

“Дежурил.”

“А.”

Я ждал продолжения, но она просто пошла рядом. Мы миновали велосипедную стоянку. У тротуара торговец собирал пустые ящики, пахло апельсиновой кожурой.

Мидзуно достала из сумки музыкальную листовку. На сгибах бумага уже побелела.

“Посмотрела билеты. Дорогие.”

Я заглянул через её плечо. Она показала строчку. Цифра была такая, что я невольно присвистнул.

“За эти деньги певец должен проводить тебя домой.”

Она сложила листовку, но выбрасывать не стала.

“Пока обойдусь твоей кассетой.”

“Теперь она у меня.”

“Я записала себе. Можно было?”

Я кивнул. Потом остановился.

Мидзуно прошла ещё шаг и обернулась. Посмотрела на моё лицо.

“Концерт, Араи. Только концерт.”

“На всякий случай уточняю.”

У перехода нам пришлось пропустить велосипедиста. Я придержал сумку, чтобы он не задел её рулём, и посмотрел на другой берег узкой реки за дорогой. Там, под пешеходным мостом, была широкая площадка.

“В воскресенье здесь будут продавать старые вещи,” сказал я. “Пластинки, кассеты. Иногда колонки бывают.”

Мидзуно посмотрела туда же.

“Ты пойдёшь?”

“Наверное.”

Она помолчала, потом улыбнулась.

“Это как ‘если найду’?”

Я засунул руки в карманы.

“Я пойду.”

“Можно с тобой?”

По дороге проехал автобус. Пока он грохотал мимо, у меня было время кивнуть. Мидзуно, разумеется, дождалась тишины.

“Во сколько?”

“В десять. У моста.”

Она вынула из сумки маленький блокнот, записала и показала мне: воскресенье, десять утра. Под записью нарисовала две короткие линии и дугу.

“Это что?”

“Мост.”

“Похоже на жука.”

Мидзуно дорисовала к дуге шесть лапок, посмотрела на результат и закрыла блокнот.

“Значит, у жука. Не опаздывай.”

На развилке она пошла к станции. Я свернул к дому, потом нащупал кассету в кармане и достал.

Крышка больше не болталась.

Я открыл футляр, проверил скотч и закрыл снова. Держался хорошо.

Глава 4. Не при всех

У моста я был без десяти десять. Никому об этом знать не требовалось.

С утра всё шло через задницу.

Сначала я надел чёрную футболку. Постоял в ней у окна и решил, что будет жарко. Серая оказалась прохладнее, зато ворот растянулся так, будто до меня через него пролез кто-то ещё. Я снова взял чёрную, посмотрел на обе и разозлился.

Вышел в серой.

Ворот поправил уже на лестнице.

В стекле припаркованного фургона отражался какой-то прилизанный придурок. Двадцать минут перед зеркалом — и вот результат.

Провёл ладонью против волос. Стало лучше.

— Араи.

Я убрал руку.

Мидзуно шла от станции. Синяя юбка, светлая кофта с короткими рукавами, небольшая сумка через плечо. Волосы собраны; у щеки выбилась прядь, которую она пыталась убрать, не останавливаясь.

В школе я узнавал её издалека. Сейчас почему-то посмотрел дважды.

Она остановилась рядом и сверилась с часами.

— Я думала, приду первой.

— Не вышло.

— Давно ждёшь?

— Нет.

Голубь у моего локтя уже закончил чистить перья. Хорошо, что вопрос задали мне.

Мидзуно посмотрела на футболку.

— Тебе идёт.

Рука сама потянулась к вороту. Я сунул её в карман.

— Обычная.

Я хотел сказать что-нибудь про её одежду и выдал:

— Ты сегодня другая.

Мидзуно опустила глаза на свою одежду.

— Без формы?

— Ну да.

— Я думала, ты меня не узнал. Так смотришь.

— Узнал я.

Она улыбнулась. Я отвернулся к лестнице раньше, чем понадобилось объяснять, как именно смотрел.

Снизу доносились голоса и стук раскладываемых столов. Я кивнул на лестницу.

— Пойдём, пока всё не разобрали.

— Кассеты?

— Не только.

Она уже спускалась, придерживая сумку. Я пошёл следом.

Между столами пахло картоном, речной водой и жареным тестом. На одеяле стоял телевизор без одной ручки, рядом лежали теннисные ракетки.

Я нашёл глазами ящик с кассетами в дальнем ряду.

— Сначала туда. Потом можно кругом обойти, тут к полудню…

Мидзуно рядом не было.

Зато был дед с двумя удочками. Я как раз объяснял ему, где лучше начинать осмотр рынка. Дед кивнул. Хоть кто-то меня понимал.

Мидзуно стояла у первого прилавка. На полотенце перед ней лежали брелоки, значки и несколько часов. Продавщица в соломенной шляпе спорила с покупателем из-за настольной лампы.

— Шнур короткий, — сказал тот, растягивая провод.

— Стол ближе поставите.

Женщина всё-таки уступила сотню и завернула лампу в газету.

Мидзуно проводила покупку взглядом.

— Араи. Тут можно дешевле?

— Смотря что.

Она показала чёрного кота с белым животом. Жёлтые глаза смотрели в разные стороны, одна бровь была задрана. На картонке под ним стояло: триста иен.

— Этот как тебе?

— Чем-то недоволен.

— Вот и мне нравится.

Я посмотрел на неё. Она рассматривала кота с совершенно невинным видом.

— Попробуй попросить двести, — сказал я.

— А так можно?

— Спросить можно что угодно.

— Покажешь?

Я глянул на ящик в дальнем ряду. Возле него уже сидел какой-то мужик.

— Сама спроси.

— Я ни разу не торговалась.

Обычно мне хватало взглянуть в кошелёк. Но Мидзуно ждала, и теперь объяснять это было поздно.

Я повернулся к продавщице.

— За двести отдадите?

— Нет.

Она ответила сразу. Я даже приготовленное выражение лица не успел как следует показать.

— Он же старый.

— Здесь всё старое. Кроме вас двоих.

Мидзуно кашлянула. Я на неё не посмотрел.

— Двести пятьдесят?

Женщина поправила край полотенца.

— Триста.

Я помолчал, глядя ей в глаза. Иногда этого хватало.

— Молодой человек, — сказала она, — ценник от этого не изменится.

Мидзуно подняла с соседнего стола пустую рамку для фотографии и держала перед лицом.

— Рамкой можешь не прикрываться. Я всё вижу.

Она опустила её. Улыбка осталась.

— Я думала, ты сейчас ей цену повысишь.

— Сама попробуй.

— А если получится?

Я кивнул на лоток с булочками возле лестницы.

— Проигравший покупает обе. Себе и победителю.

Мидзуно перестала улыбаться и посмотрела на кота уже внимательно.

— Если получу дешевле двухсот пятидесяти, платишь ты?

— Если не получишь — ты.

Она вернула рамку на стол, поправила юбку и присела перед полотенцем.

Я скрестил руки. Женщина только что отказала мне дважды.

Мидзуно попросила разрешения, взяла кота и перевернула на ладони. На спине обнаружилась длинная белая потёртость.

— Это краска стёрлась?

— О ключи, наверное.

— Мне он нравится. Можно за двести?

Продавщица протянула руку. Мидзуно отдала брелок; женщина потёрла белую полоску пальцем, посмотрела поближе.

— Ладно. Забирай.

Я опустил руки.

Мидзуно отсчитала двести иен, забрала кота и поблагодарила так спокойно, будто каждое воскресенье разоряла продавцов. А за следующим столом схватила меня за рукав.

— Уходим.

— Куда?

— Дальше. Пока не передумала.

Она почти тащила меня между прилавками.

— Ты купила его. Не украла.

— Я знаю. Не оглядывайся.

Я оглянулся. Женщина уже продавала кому-то будильник.

Мидзуно разжала ладонь, посмотрела на кота и выдохнула.

— У меня руки вспотели.

— Незаметно было. Мне даже обидно.

Мидзуно засмеялась. Я посмотрел на её пальцы, всё ещё державшие мой рукав. Она заметила тоже и отпустила.

Жаль. Я уже привык.

— Она мне за двести пятьдесят не отдала, — напомнил я.

— Зато после тебя я знала, чего не говорить.

Я хотел ответить, но Мидзуно уже поднимала кота на уровень моих глаз. Он выглядел до того довольным, что я отвернулся.

— И ты не начинай.

Она тихо хихикнула за плечом.

У следующего ряда Мидзуно проследила за моим взглядом.

— Пойдём к твоим кассетам. Ты сейчас шею свернёшь.

Кассеты стояли в двух коробках: покупные отдельно, домашние записи отдельно. Я присел и начал перебирать первую. Мидзуно устроилась сбоку, придерживая подол над пыльным асфальтом.

Я сдвинул два сборника и нашёл концертную запись. Другой зал, другой год. Футляр был исцарапан, но вкладыш сохранился; я прочёл список дважды, прежде чем повернуть к Мидзуно.

— Помнишь, что у меня на стороне Б?

Она наклонилась.

— Тут тоже есть?

Я показал название. Она узнала ещё одно и ткнула в него пальцем.

— А это я несколько раз слушала.

— Оно в конце лучше. Там, где…

— Где он перестаёт петь, а гитара остаётся?

Я посмотрел на неё.

— Ага.

Я проверил, цел ли футляр. Триста иен. В кармане восемьсот, из которых часть я только что проиграл коту. Хватало.

Продавец выдвинул из-под стола магнитофон, когда я попросил проверить запись. Нашёл кнопку включения и подвинул аппарат ко мне.

— Ищи сам. Только недолго.

Мидзуно держала вкладыш перед нами, пока я искал начало. Наконец шипение сменилось гулом зала, кто-то свистнул, ударили барабаны.

Гитара вступила позже, чем на моей записи. Мидзуно подвинулась ближе.

— На твоей он уже здесь поёт.

— Другой концерт.

Я отмотал немного назад. За голосом певца шла тихая гитарная мелодия; на моей кассете её забивали ударные.

— Слышишь вторую гитару?

Мидзуно склонилась к динамику.

— Нет. Какую?

Я напел несколько нот вровень с записью.

— Вот эту.

Она повернулась ко мне. Я понял, что сделал, ещё до того, как она улыбнулась.

— Повтори.

— Там слушай.

— У тебя понятнее.

Я потянулся к кнопке. Мидзуно придержала магнитофон за край.

— Не выключай. Кажется, поняла.

Она сама тихо повторила мелодию. На третьей ноте уехала куда-то не туда, нахмурилась и попробовала ещё раз.

Я убрал руку.

— Ниже немного.

Мидзуно поправилась. Кивнула, когда гитара снова проступила за голосом.

— Теперь слышу.

Я уже не следил, что забирают из коробки другие покупатели. Сверху на магнитофон легла газета.

— Молодые люди. Батарейки тоже денег стоят.

Я отсчитал триста. Мидзуно придержала аппарат, пока я вынимал кассету, потом ещё раз посмотрела вкладыш. Мне хотелось включить ей следующую песню, но магнитофон уже убрали.

— Дашь послушать? — спросила она.

— Проверю до конца. Вдруг дальше плёнка мятая.

— А потом?

— Принесу.

Она отдала футляр. Я сунул его в пакет, который протянул продавец, и поднялся.

— Там ещё одна хорошая, — сказал я. — Начало тихое. Только не надо сразу громкость выкручивать, потом…

— Араи!

Я обернулся.

Саэки шёл от лестницы. Хара катил следом велосипед, огибая разложенные на земле вещи.

Мы знали друг друга по району и игровому залу. Саэки умел проиграть автомату, обвинить кнопку, проиграть ещё раз и остаться при своём мнении. Хара обычно ждал рядом, пока кончатся монеты.

Саэки ткнул меня кулаком в плечо.

— Живой? Давно тебя не видно.

Я отбил его руку.

— Скучал?

— Ещё чего. Пойдём, сыграем.

— Сейчас?

— Нет, заранее записываю. На четверг свободен?

Я фыркнул. Тут он заметил Мидзуно, стоявшую возле моего плеча, и замедлился.

— А, вы вместе?

— Я с ней.

Мидзуно кивнула им. Хара ответил, придерживая велосипед между собой и столом. Саэки посмотрел на неё, потом на пакет у меня в руке.

Я перехватил ручки покрепче. Казалось, он слышал, как я ей пел, хотя подойти так быстро не мог.

— Гуляете, значит, — сказал Саэки.

— Ну да.

— Это ты ей выбрал?

Он кивнул на кота. Мидзуно всё ещё держала его за кольцо.

— Я сама.

Саэки наклонился разглядеть.

— На Араи похож.

Мидзуно подняла кота, сравнила нас и сказала:

— Брови.

Саэки заржал. Я знал этот смех: сейчас он повторит шутку Харе, потом ещё кому-нибудь в игровом зале. Только рассказывать будет уже не про брови.

Мидзуно тоже улыбалась. У прилавка мне нравилось, что я могу её рассмешить. Теперь хотелось, чтобы она перестала.

— Ты куда-то шёл, Саэки.

Он повернулся ко мне, ещё улыбаясь.

— Да ладно тебе. Я же…

— Вот и иди.

Я сделал шаг. Он выпрямился, выставил подбородок. Улыбка пропала, и стало привычнее: теперь хотя бы понятно, что делать дальше.

Колесо велосипеда въехало между нашими ботинками.

— Араи, — сказал Хара. — Не мешай пройти.

Я отступил, чтобы педаль не ударила по голени. Хара протиснулся следом за рулём и повернул к Саэки.

— Пошли. Он занят.

Несколько секунд никто не двигался. Потом Саэки сунул руки в карманы.

— Понятно.

Он пошёл к лестнице. Хара кивнул Мидзуно на прощание. Я смотрел им вслед, пока велосипед не скрылся за людьми.

Я выдохнул и потёр ладонью шею. Мидзуно заглянула мне в лицо, осторожно улыбнулась. Кот крутился на кольце у её пальца.

— Вы так всегда разговариваете?

— Как?

Она свела брови и попробовала сказать моим голосом:

— Вот и иди.

Я ещё не успел остыть. Получилось похоже, и от этого стало только хуже.

— Тебе смешно?

Мидзуно перестала изображать меня.

— Я пошутила.

— Очень удачно.

Она посмотрела на кота и убрала его в сумку.

— У прилавка ты тоже смеялся надо мной.

— Это другое.

— Чем?

Я поправил ручки пакета. Они уже врезались в пальцы.

Мидзуно подождала ответа, потом отошла, пропуская женщину с коробкой. Я мог бы сказать, что она не знает, как Саэки потом будет трепаться. Но это Саэки будет. Она-то тут при чём.

Я пошёл за ней. Мидзуно остановилась у стола с чашками, я встал сзади. Она посмотрела на одну и поставила обратно.

Пакет хрустнул. Угол футляра вылез наружу: я так сжал пластик вокруг кассеты, что продрал его.

Ещё и покупку сломаю. Отлично погуляли.

Возле лестницы Мидзуно обернулась.

— Ты домой?

— Нет.

— Тогда скажи что-нибудь. Я не понимаю, ты со мной идёшь или просто в ту же сторону.

Я посмотрел на ступеньки. Можно было уйти и до завтра сочинять, почему всё вышло не по моей вине.

— Зря я на тебя наехал.

Мидзуно не стала сразу отвечать. Поправила съехавший ремень сумки.

— Я не хотела тебя задеть.

— Да понял я.

Она отвела глаза. Я стиснул зубы.

— Сейчас понял, — добавил я. — Не тогда.

Над нами проехал грузовик, заглушив голоса. Когда стало тихо, следующей фразы я так и не придумал.

Мидзуно указала на кассету.

— Выпадет.

Я подхватил её снизу. Она приоткрыла сумку, но я уже завернул целую часть пакета вокруг футляра.

— Так донесу. Спасибо.

Она застегнула сумку. Я кивнул на лоток у лестницы.

— Есть хочешь?

Мидзуно посмотрела туда.

— Хочу.

Мы пошли рядом. Она пока не улыбалась. Я тоже не пытался её рассмешить.

Булочки стоили по двести. Пока продавец доставал их, Мидзуно взялась за кошелёк.

— Убери. Я проиграл.

Она посмотрела на меня.

— Ты помнишь?

— Ты мне за такое забудешь?

Мидзуно чуть прищурилась, и я уже приготовился пожалеть о шутке.

— Нет, — сказала она.

Я выложил четыреста иен.

Свою взял с карри, ей — с кремом. Последнюю сотню пересчитал пальцами в кармане, хотя считать там особенно нечего было.

На берегу оказалось тише. Мы отошли от лестницы туда, где трава была сухой. Мидзуно села, расправив юбку, я устроился рядом и положил кассету между ботинками.

Сначала только ели. От булочки шёл пар, карри жгло язык. Я старательно делал вид, что именно так и люблю.

Мидзуно подула на свой кусок.

— Ты про песню не договорил.

Я посмотрел на неё.

— Которую хотел включить. С тихим началом.

Я проглотил и взял кассету. Проверил футляр: белая царапина, но цел. Открыл, показал нужную строчку на вкладыше.

— Эта. Там сначала почти один голос. Потом гитара.

Мидзуно наклонилась прочитать название, придерживая булочку подальше от кассеты.

— Мне медленные нравятся.

— Эта потом не очень медленная.

— Ты заранее предупреждаешь?

— Чтобы не выключила.

Она отломила кусочек теста.

— Я дослушаю, Араи.

Я кивнул. Мидзуно спросила, правда ли на концертах ничего не слышно из-за людей рядом. Я сказал, что на некоторых записях они и поют лучше всех. Она засмеялась. Я наконец перестал подбирать каждое слово заранее.

Потом она достала кота.

Петля на сумке была узкой, кольцо на брелоке — тугим. Мидзуно поддела его ногтем, поморщилась и попробовала с другой стороны.

Я доел, убрал обёртки в порванный пакет и протянул руку.

— Дай помогу.

Она отдала кота. Сумку положила между нами.

Я подцепил кольцо ногтем. Не вышло. Нажал сильнее; край больно врезался в палец.

Мидзуно внимательно наблюдала.

— Только зубами не надо.

Я закрыл рот.

— Не собирался.

В кармане нашлась оставшаяся монета. Я вставил ребро между витками, раздвинул кольцо и подвёл петлю.

— Подержи вот здесь.

Мидзуно наклонилась. Прядь волос упала ей на щёку; она нетерпеливо сдула её, не отпуская сумку. Наши пальцы соприкоснулись. Я повернул кольцо и вдруг забыл, в какую сторону его надо крутить дальше.

— Туда же, — сказала Мидзуно.

— Знаю.

Кот наконец повис на сумке. Я дёрнул его разок, проверяя крепление, и вернул монету в карман.

Мидзуно подняла сумку за ремешок. Брелок перевернулся белым животом к нам.

— Почему он спиной?

— Устал смотреть.

Она поправила кота.

— На тебя.

Я засмеялся. Губу неприятно стянуло, и пришлось прижать к ней палец.

Мидзуно сразу перестала вертеть сумку.

— Разошлась?

— Нет. Заживает.

Я убрал руку, показывая, что всё нормально. Она положила сумку рядом с собой. Кот улёгся на траву.

Я вытянул ноги. Чуть дальше мальчишка бросал в реку плоские камни. Пока получалось только пугать утку.

Мидзуно следила за ним, заслонив глаза ладонью. Я посмотрел на её кофту и сказал:

— Я утром не это хотел сказать.

Она повернулась.

— Что?

— Когда сказал, что другая.

Мидзуно убрала ладонь от лица. Я посмотрел на рукав её кофты.

— Тебе идёт. Одежда. Вот.

Она провела пальцами по краю рукава.

— Я долго выбирала.

Я чуть не сказал, что тоже.

— Хорошо выбрала.

— Спасибо.

На этот раз она не подколола. Просто улыбнулась и стала убирать выбившуюся прядь за ухо. Я снова посмотрел на реку. Мальчишка бросил камень, тот подпрыгнул дважды, и я почему-то обрадовался за него сильнее, чем следовало.

Мидзуно спросила, бывают ли на рынке книги. Я показал дальний ряд, где под столами стояли коробки.

— Мангу обычно быстро разбирают.

— Надо было посмотреть.

— Ещё можно вернуться.

Она покосилась на сумку.

— Я хочу целую стопку. Читать с утра до вечера. И чтобы никто посреди главы не просил куда-нибудь сходить.

— В следующий раз рюкзак бери.

— Возьму.

Я прижал пакет носком, чтобы не унесло. Можно было уже вставать, но Мидзуно не вставала, а мне первым предлагать не хотелось.

Когда она наконец посмотрела на часы, тень от моста ушла далеко в сторону.

У лестницы я выбросил пакет с обёртками, кассету убрал в карман. На рынке начали складывать пустые ящики.

До станции мы пошли вместе. У развилки Мидзуно остановилась пропустить велосипедиста. Я заметил двух парней из школы на противоположной стороне улицы. Один как раз поднял голову.

Ноги сами замедлились. Здесь мне было в другую сторону. Можно свернуть сейчас — выглядело бы совершенно нормально.

Мидзуно прошла несколько шагов и обернулась.

— Ты здесь поворачиваешь?

Я посмотрел через дорогу. Парни всё ещё стояли у автомата с напитками.

— Нет. Провожу.

Догнал её. Тот, что поднял голову, коротко кивнул. Я ответил и пошёл дальше. Не стал проверять, что он делает после этого.

У станции Мидзуно достала проездной. Кот качнулся у её локтя.

— Кассету завтра? — спросила она.

— Вечером проверю и принесу.

— Хорошо.

Она убрала проездной между пальцами и посмотрела на меня.

— Мне понравилось сегодня.

Я кивнул. Потом вспомнил, что она ещё не ушла и вообще-то ждёт ответа.

— Мне тоже.

Мидзуно улыбнулась, махнула рукой и направилась ко входу. Я постоял, пока она не скрылась внутри, потом достал кассету.

Я пошёл к развилке, думая, где начинается та песня. Дома дослушаю. Напишу название разборчиво, чтобы она не гадала.

Завтра Окуда опять будет сидеть справа. Остальные тоже никуда не денутся.

Я уже представил, как жду, когда Мидзуно сама подойдёт, и сунул кассету поглубже в карман.

Нет уж.

На этот раз подойду сам.