Запечатлённый оратор

Глава 1

— Привет.

Марина встретила меня у лифта. От неё веяло её любимыми духами. Она приветливо улыбнулась, и мы пошли по коридору. Меня ждал главный редактор, и встреча не сулила ничего хорошего. Cтатья, выпущенная моим отделом о состоянии жилищного фонда, отражала слишком много правды. И это, конечно, совсем не понравилось администрации. Прямой вины на мне не было — я находился в отпуске, и статью выпустил один из моих старых сотрудников. Я зря ему доверился.

— Привет.

Это сказала корректорша из отдела спортивных новостей. Она давно меня недолюбливает. Хотя я и не знаю — за что. Я скользнул по взглядом и поморщился.

— Рада?

— Босс — она сказала это сочно, со вкусом — рвёт и мечет.

— Здравствуй, Николай.

Альберт Васильевич открыл передо мной дверь, не дожидаясь, пока я постучусь. Из его кабинета пахло коньяком вперемешку с дешёвыми сигаретами. «Прима» или «Ява», что из них хуже.

Я плюхнулся в кресло. Я бы хотел сказать хотя бы какое-то приветствие.

Но не мог.

Ведь я не могу сказать «привет».

Ни «здравствуйте», не «приветствую».

Не скажу, что это недостаток.

Скорее, невольная привилегия.

— Альберт Васильевич, я здесь ни причём.

— А как же — сказал шеф, доливая коньяк с полпальца в стакан.

— Я разберусь с Алексеем — сказал я. Но в воздухе витало понимание, что разбираться уже поздно. Проморгать словесную диверсию — крупное преступление. А ведь Алексей уже два десятка лет стабильно работает в редакции, заслуженный сотрудник. Отвечать перед управлением администрацией придётся мне. Не уволят, но проблемы создадут.

— Кот из дома, мыши в пляс — закусил губу Альберт Васильевич.

— Дадим опровержение — я начал расписывать план действий, доставая планшет и набирая текст — мягко, но с нажимом. Постепенно, за три выпуска управимся. Отметим недостатки ещё раз, и сразу напишем, что уже приняты меры.

— Какие меры? Ремонт всех домов?

— Конечно, не всех.

— Ты во так просто распоряжаешься городским бюджетом? Выборы на носу — спокойно сказал Альберт Васильевич — а у тебя в отделении подрывной деятельностью занимаются. В редакцию уже написали благодарности, что обратили внимание на район. И продолжают присылать письма.

— Это... — я замялся, набрав пару строк, — А как насчёт сделать время, расписывая недостатки...

— Ты из — перешёл на гнев мой шеф, но осёкся, не в силах произнести слово. — с мозга вышел?

«Из ума.»

— ... постепенно — продолжил я, — перейдём на другие районы, с постепенным уменьшением масштабов разрушений, и так затянем на пару месяцев?

Альберт Васильевич уставился на мой лоб, как бык на тряпку.

— А потом?

— А потом все забудут. Постепенно ремонт то делают? Делают.

Шеф ухмыльнулся неприятной гримасой.

— Натянуто. Очень. А если не забудут? И это самый простой вариант. Не ожидал о тебя. Есть ставки.

«Риски. Риски. Риски, а не ставки. Это да»

— Второй вариант?

— Говори, я же вижу, что тянешь время — улыбнулся шеф. Он опустился в кресло и изучающе на меня уставился.

— Второй вариант — я и вправду придумывал на ходу, — запустить идею о комплексном исследовании района.

— Мм?

— Запустить инспекцию с полным исследованием района. Ну там, трубы, состояние коммуникаций, поиск радиации. Глядишь, чего-нибудь найдут, внимание отвлечётся — тут я понял, что лишь усугубляю положение. Шеф это понял тоже.

— Говно. Даже не говорю, почему. Сам понимаешь?

— Ага. Ещё...

Я выдумывал. Искал пути. Строил воздушные замки.

— Знаешь, забавно видеть — сказал Альберт Васильевич, — как человек выдумывает оправдание, куда делся многомиллионный бюджет. За полчаса при совершенных вводных. Особенного рода экзамен.

— А район не рассматривается по переделку? Бюджет не выделен?

— Нет и нет — Альберт Васильевич непреклонно отрезал возможные маршруты — я уже всё узнал. На ремонт ничего не выделится в ближайшем году.

— Дайте почитать статью.

Альберт Васильевич хмыкнул, и шлёпнул об стол пачку белой бумаги со свеже- напечатанным текстом. Даже фотографии лоснились от ещё не высохшей чёрной краски. Шеф полностью подготовился к разговору.

Я взял пачку бумаги, но не хотел её брать. Старался не смотреть на заголовок, не смотреть на фотографии, не видеть пометок на полях. Заголовок я тоже не прочитал: не хватило духу. Перешёл сразу к тексту. Там сбывались мои худшие ожидания. Читая, я надеялся только не посереть перед шефом, чтобы мои глаза не расширились. Подавляющая часть нервных усилий шла на то, чтобы «сохранить лицо». Возможно, это было к лучшему, потому что текст воспринимался только частью мозга, и основной удар проходил мимо моих аксонов и нейронов.

«Отвратительное состояние», «несколько лет», «ещё до События». До События. Хватало ведь и других слов, но «До События» Алексей вставил специально, для эффекта «контрольного выстрела». Теперь это точно отложится в головах читателей, навязчиво зудеть, призывать к действию. Разобраться с Алексеем я бы точно не смог. Более того, про увольнение следовало подумать трижды, нет, семижды. Привлекать лишнее внимание нельзя...

Это провал.

...сбегутся журналисты из других изданий, и радостно начнут топить главную газету в городе. Такой лакомый кусок никто не упустит.

Я делал вид, что внимательно вчитываюсь в каждую букву. Но мне хватило и первого раза. Требовалось потянуть время. Решение пришло. Спорное, зыбкое, но правдивое. Пришло.

— Как насчёт объявления о ... — я запнулся.

— О чём?

— Ээээ... — я искал глазами ручку — не могу сказать. Когда дом новый строят на месте старого.

— Снос? Ты пожар хочешь устроить? Спятил?

— Нет, конечно.

Шеф изумлённо посмотрел на меня.

— А что?

— Когда кому-то нужна земля — выпалил я. — и прибыль. И реклама заодно.

До Альберта Васильевича дошло.

— Реновация!

Ну слава богам, догадался!

— Да, именно оно. Скажем, что по одному из принятых решений, принято...рассматривается решение построить новое жильё по программе «реновация».

— Идея интересная — сказал шеф. — но ведь никто решение не принимал.

— Альберт Васильевич — продавливал я. — скажите район в целом такой же, как и все спальники?

— Да — пожевал губами шеф.

— Вот, именно. Есть плюсы и минусы, как и везде. Если дадим новость вместе с рекламой, где плюсы усилим, а минусы замажем, новость на старте зайдёт.

— А потом? О такой программе в городе не заявляли.

— А потом реклама заработает. Застройщики заинтересуются. И подтвердят наш посыл.

— Уверен?

— Если мы так верим в силу вышедший взрывной новости, что она жуткая, то почему мы не верим в силу рекламы в нашей газете?

— Николай!

Альберт Васильевич побагровел и стукнул кулаком по столу. Конечно, я пережимал. Но другого выхода не оставалось. Сильной стороной являлось то, что, несмотря на выдумку спасительного выхода буквально за полчаса, я сам в него поверил. Не так сильно, как хотелось бы для убеждения шефа, но всё-таки. И уверенность зажатого в угол играла в его пользу.

— Если эта афера не выстрелит, последствия будут через три — пять лет. Тянуть выше не выйдет. И когда напомнят, мы вернёмся в исходную точку, в этот день. Тем более, с чего ты взял, что мы сделаем рекламу? Все места под рекламу распределены на полгода...

Вперёд. Вперёд.

— Потому что в любом случае в городе строят — сразу заговорил я. Требовалось не останавливаться, гнуть свою линию — реклама про строительство в центре никого не интересует, он в рекламе не нуждается. Мы прорекламируем строительство в этом районе на начальных этапах, а потом найдём компанию, кто на это согласится.

— Начальная реклама за наш счёт?

— Получается, что за наш — смягчал я пилюлю, — но потом мы предложим сопровождение рекламы на эксклюзивных условиях.

Альберт Васильевич крякнул. Морщины на лбу разгладились, но не полностью. Слова «сопровождение» и «эксклюзивный» намекали ему, что настроен я серьёзно.

— Всё дело будет на тебе — сказал он, поправляя седые волосы.

— Да, ясно — ответил я, и не сдержал лёгкого выдоха.

— И минус квартальная.

Премии, значит, не видать. Плакали новые колёса в машине, придётся покупать подешевле. Плакала полноценная поездка в Египет, придётся обойтись обычный. Плакал и новый телефон. Тягостная волокита поиска строительной компании, составление хорошей рекламы, беготня по агентствам. Но всё далеко не так плохо, за полгода — год — найдём.

— Грустно будет это слышать.

— А мне не грустно будет в кабинете главы города завтра — сказал Альберт Васильевич, записывая что-то в блокноте — когда мне сунут мешок писем с благодарностями и угрозами. Мне не грустно будет от трёх замов, что мне присядут на уши. Не грустно?

— Значит, меня с вами не будет?

— Нет — мрачно отрезал шеф, и мне ещё больше полегчало — также, глава в любом случае спрашивает с меня. Если ещё кого-то протащить, он воспримет это, как будто я не могу управлять подчинёнными.

Это звучало почти, как признание в слабости. Но я знал Альберта Васильевича. За место он держался как вековой дуб, и любая попытка сместить его от молодых замов привела бы лишь к низвержению самого зама. В свою очередь, я не мог не уточнить или намекнуть о совместном походе «наверх», ввиду особо неприятной ситуации. Хорошо, что обошлось.

— У тебя что-то ещё для меня?

С опаской я потянулся за подкладку пиджака. На свет явилась посеребренная, красиво украшенная(но не слишком) фляжка. С изящным изгибом и российским гербом. Выпирающее крыло орла слегка царапнуло мне палец.

— О, давай сюда. Надеюсь, не пустая?

— Альберт Васильевич, да как вы могли подумать? С прошедшим, кстати — шутливо сказал я. Удержался от слова «обижаете». Вот его мой начальник терпеть не мог, — ваши предпочтения я помню.

— Отпуск на моё положения рождения.

— Так вы сами согласовывали. Перенесли в следующий момент. Ну, вы поняли. А причём здесь пустая?

— Это не мои предпочтения. Нельзя дарить пустые фляжки, кошельки, сумки, и прочее. Хоть что-то, да положи. Это потому, что...

Я внимал рассказу Альберта Васильевич в течении десяти минут и радовался, что обошлось. Даже запомнил это рассказ. На случай, если попросит повторить.

Глава 2

— Николай?

— Понял, Марина Васильевна.

Прямо в подъезде, я стал набирать текст внукам соседки. Сегодня у них день рождения, поэтому выверить текст придётся особо тщательно.

— Дорогие Витя и Маша! Вам сегодня исполняется семь лет...

Так, а я не перегнул? Очень похоже на начало детского рассказа времён Советского Союза.

— ...это очень важная дата в вашей жизни. В сентябре вы пойдёте в школу, и начнёте учиться. Учиться — это очень важно. Бабушка вас очень любит, обнимает от всего сердца...

И ей жаль, что она не может это сказать. Не может этого сказать или написать, да? Давай, полудудень, напиши это. Напиши, и твои сомнения в компетентности тебя как зама главного редактора развеются окончательно.

— ...желает вам счастья, ярких счастливых моментов в жизни, чтобы все у вас было хорошо. Э, Марина Васильевна, а про подарки?

Марина Васильевна внимательно слушала и оценивала текст, фраза про подарки несколько выбила её из колеи. Её голубые глаза загорелись.

— Вечером. Придут пить чай.

— Ясно. Чтобы у вас всё было хорошо — продолжил я. — вы сегодня вместе с родителями придёте ко мне - вас ждёт малиновый чай, вкусный торт и большая коробка с секретом для каждого. Как вам?

Марина Васильевна попросила меня перечитать текст трижды.

— Начало хорошее — сказала она, и тут я понял, что моё вступление попало в точку. Ведь она сама родилась в Союзе, - но... - Марина Васильевна пыталась подобрать слова, так что я подхватил:

— Эмоций и любви мало?

Она стеснительно посмотрела на меня, и кивнула.

— Тээкс, тогда — «Бабушка вас очень любит, и думает о вас каждый день, всё ли у вас хорошо и тепло ли вам, хорошо ли вы покушали...» Как-то так, верно?

Марина Васильевна закивала, и мне показалось, что её уголок глаза блеснул. Старушку легко разжалобить простыми словами о внуках, да, и впрочем, не только её. Я же призвал всю память о поздравлениях. Особенно тех, от которых меня тошнило. Набросал пяток вариантов и выбирал три самых шаблонных. Марина Васильевна неожиданно для меня выбрала самый нешаблонный. Подправив пару предложений, на том и закончили. Прошло примерно полчаса, так что теперь я рисковал попасть в пробку.

Разогревая машину, на минуточку в тёплом гараже — который стал холодным из-за ошибки в закрытии дверей сторожем, я мысленно похвалил себя за простой приём. Дать несколько вариантов на выбор гораздо проще, чем долго подбирать слова за слово нужный текст. Как на стройке — вот тебе четыре здания, на выбор, а косяки доделаем. Или строй дом с нуля, под ежедневные замечания заказчика.

Заказчика, который и предложение сформировать толком не может.

Выезжая из гаража, я кивнул сторожу. Тот улыбнулся мне в ответ - как мне показалось, с лёгкой дебильцой. Но я был предвзят, и не мог трезво оценить его приветствие. Злость на промёрзлый гараж только начинала уходить. Зато что-то сделали со красно-белым шлагбаумом, и теперь он открывался и закрывался очень быстро.

Я не буду и не хочу произносить это слово.

Группа рабочих долбила серый асфальт со льдом прямо после выезда из гаража, рискуя попасть под колёса. Методично, не спеша. Интересно, кто из них за главного? Или он ушёл, оставив их как знак свыше на неизбежное попадание в пробку?

Мне повезло — в пробку я попал, но непродолжительную. Ехать всего меньше часа, и от скуки я стал изучать рекламные вывески. После закона о рекламе трёх годичной давности, теперь нельзя было писать дополнительные условия мелким нечитаемым шрифтом. Теперь вместо него предлагалось несколько десятков готовых вариантов на выбор. Все они так или иначе извещали, что заявленный текст может не соответствовать реальному, и отсылали к полному договору-инструкции. И хорошо — раньше это и так не читали. На одном из плакатов девушка в медицинском халате держала в руках упаковку яблочного сока. На другом объявлялось о чрезвычайно выгодным кредите.

Я спешил, и едва успел затормозить перед пешеходным переходом. Стайка студентов, переходя дорогу, даже здесь не смотрела по сторонам - все оживлённо показывали друг другу экраны смартфонов. Показалось, что обрывки фраз всё же долетают до меня сквозь стекло, а на лобовом отражаются знаки с экранов. Шли они в ближайшую к медицинскому университету бургерную. Мой взгляд невольно задержался на одной из девушек — она мило улыбалась и только один раз показала экран. Красивая и стройная, с длинными волосами.

Такую не жалко, не пропадёт в любом случае. Ни тогда, ни сейчас. Для будущего мужа, если у неё проблемы с поддержанием диалога — это жирный плюс. А вот парням — удачи!

Мне бибикнули, я газанул, шины пробуксовали по весеннему льду. Впрочем, проехал я по пробке недолго, и снова встал. Приоткрыл окно и, чтобы скоротать время, привычно уткнулся в изучение новостей. Введение новой операционной системы очередной раз отложили на пару лет — хорошая новость. Очередной долгострой продляется на пару лет — это нормально, это распил. Бабушка из посёлка под Нижним Новгородом написала книжку рассказов для детей — потрясающе. Реклама, реклама, новости техники. Новый смартфон обещал ускоренный набор текста чуть ли ни по движению бровей — сомнительно. Незаметно углубился в новости техники — вот что по моим воспоминаниям почти или совсем не поменялось. Всё тот же сдержанный и спокойный тон с перечислением новых характеристик. Только меняй имена моделей, частоты, время отклика, цифры. Чередуй их между собой, измеряй по-разному и вот новая новость готова! Добавляй новые тесты, создавай новые шаблоны. Успокаивает. Есть в этом что-то вечное.

Приятный воздух весны вместе с лучами солнца проник в новенький авто, и чуть-чуть поднял настроение. Альберт Васильевич, конечно, очень сильно недоволен

Алексей, я тебя уничтожу! Понял! Не буду орать. Просто уничтожу. Ты сам напросился, борец за справедливость на последней миле. Морально уничтожу.

и придётся сильно постараться. Впрочем, а может быть повезёт, и уговорю строительную компанию в следующий месяц? Звучало как вызов моим способностям! Нет, не всё так плохо.

Кретин! Ну чего тебе не хватало! Ты на новую машину мог накопить легко за год. И накопил. И подарил её дочери. Старый хрыч, тебя же едва держали здесь...ну ладно, не едва.

Год обещает быть интересным. И не стоит переживать насчёт Алексея.

Идиот!

Разговор c ним отложим на пятницу. На холодную голову. Сейчас — много эмоций. И всё-таки, зачем он этот сделал? Работа — не бей лежачего, вообще не касайся лежачего.

Солнце засветило часть монитора. Я откинулся на спинку кресла, натуральная кожа приятно скрипнула под рубашкой. Выбор чехлов затягивался — то слишком жаркие, то нелепо выглядят. А те, что нравились, стоили слишком больших денег — даже для новой машины зама главного редактора главного новостного портала города.

Под тенью дерева на экране монитора высветилось сообщение: " Здарова! Чего молчишь?«. Это был Миша, мой старый знакомый.

— Или человек столь высокого звания не может общаться с такими презренными личностями? — продолжил он.

— Ты опять издеваешься — ответил я.

-Никак не научишься здороваться — он написал «здароваться», — скажи «привет». «Здравствуйте». «Приветствую вас».

— Как только научусь, пошлю тебе голосовое.

В чате появился здоровенный неприличный жест. Он сменился салютом и смайлом, символизирующим счастье.

— Как же я благодарен, теперь никто не посылает их. Послать его — прослыть извращённым извращенцем. За голые танцы на главной площади тебя посадят на пятнадцать. За голосовое обязаны четвертовать. Только за это я благодарен терпеть это всё. Буду голосовать за четвертование.

— Как заместитель главного редактора могу позволить эту возможность.

— Ты хотел сказать «роскошь»?

— Да.

— Пошёл ты с роскошью! Ты не представляешь мои муки и муки тех людей, кто не мог выслушать это адский феномен!

— Выучил новое слово?

На экране смайл закивал.

— Адский. АДСКИЙ.

— Всё, всё, беду накликаешь — написал я.

Смайлик спустя минуту сделался серьёзным.

— Ты прав. Буду употреблять его по особо случайным случаям. Но .... — чат замер на минуту. — голосовые сообщения — это именно такой случай?

— Не говори — быстро набрал ответ, руля направо, и чуть не подрезав маршрутку — они и тогда казались мне ненужной возможностью.

Палец потянулся к букве «р», я хотел написать «рудимент» вместо «возможностью» и вовремя остановился.

— Чего делаешь, едешь?

— Еду. Как ты понял?

— Тебе как не звоню, то ты едешь. То на улице зависаешь.

— Обычно я сижу в кабинете и правлю дурацкие тексты — я сбавил скорость, заезжая в дворы, огибая очередную пробку, — или на встречах с серьёзными людьми. Ты всегда попадаешь в такие периоды, где у меня заняты обе руки.

— Тебе нравятся тексты править?

— Нет. Неоднократно предлагал тебе...

— Мне и у себя неплохо — на экране высветились счастливые смайлы, — править статейки скучно, это сто процентов.

— Сделаю своим замом — пошутил я.

— Зам зама — ответил Миша, — не хочу.

— Ладно, сейчас не могу писать. Новая встреча.

— Счастливой встречи.

— Спасибо.

Здание жилищного управления традиционно выглядела так, будто оно всегда было неотремонтированным, хотя я, проезжая мимо, видел меньше года назад, как здесь проходил капитальный ремонт. Потрескавшаяся бирюзовая краска вместе с белой, уже грязной, прямо на парадной стороне. Сточная труба хоть и блестела, но покрылась медной ржавчиной. Деревянный поддон перед входом слегка плавал — каменное крыльцо, подобно рву с водой, окружала лужа. Длинной полосой неподалеку тянулась свежая земля — следы недавнего ремонта труб. На двери красовалось объявления: " ВЫТИРАЙТЕ НОГИ! «, » Не хлопайте дверью". Машину он припарковал в наименее грязном месте.

В здании поверх пола лежал линолеум старого образца — и где такой достали? Я склонился над окошечком с покрашенной в несколько слоёв решёткой - аж капли краски застыли, с молодой горох величиной.

— Мне к Михаилу Вячеславовичу.

На меня безучастно взглянула женщина средних лет с плохо окрашенными рыжими волосами.

— Он вас ждёт?

— Да- я почувствовал раздражение. — мы созванивались утром.

— Мне ничего — сказала она два слова, и я понял, что ей ничего не говорили. — Николай! Это вы — слева я услышал тяжёлое дыхание.

В проём на лестницу стоял человек с большим животом и крупным лбом. Светло-коричневый пиджак, черные брюки, кожаные туфли на толстой подошве. Его щёки раскраснелись — он спешил, спускаясь по лестнице. Скорее всего, передо мной стоял начальник управления Михаил Вячеславович. Именно к нему я и ехал.

— Михаил Вячесла...?

— Да ! — громко, и как мне показалось, гордо, сказал мужчина. Женщина в окошке немного вздрогнула.

— Рад вас видеть, где мы можем поговорить?

— Замечательно! Поднимайтесь!

Отчасти, Михаил восклицал из-за одышки. Пока мы поднимались на второй этаж, он сильно опирался на деревянные перила. Лишь часть перил заменили, в основном всё подвергли повторной(третьеторной?) покраске. Новая краска с жирными, неровными мазками на стенах, дешёвая плитка на лестнице наводила на мысль, что ремонт проводили наскоро, за последние два месяца до срока. Короче говоря, с распилом.

На втором этаже ситуация выглядела получше — как никак, руководящий этаж. И двери поставили стилизованные под дорогое дерево, но чрезмерно блестящие, и пол уложили хорошей плиткой. В глаза мне бросилось множество мелких недочётов, но по сравнению с тем, что я видел на первом этаже, здесь постарались. Михаил Вячеславович уверенно шагал в конец коридора, где на массивной двери красовалась табличка:" Директор Отделения № 14 Управляющей компании ГЕНИЦ Гнедой Михаил Вячеславович".

Одна из дверей по пути приоткрылась, и из-за неё высунулась женщина с тёмно-бордовыми волосами и большими очками в роговой оправе. Она умолительно-просяще посмотрела на директора, но тот отмахнулся. Женщина скрылась за дверью.

В кабинете Михаил Вячеславович скинул пиджак и ткнул палец в распечатанную коробку с крупными конфетами. " С коньяком", - попытался предсказать я, и угадал. Мало того, что с коньком, так и ещё и с шикарным черносливом. Пожалуй, первое приятное впечатление в этом здании.

— Михаил Вячеславович, ещё раз рад вас слышать и видеть. Мы обсуждали с вами неприятный инцидент, что произошёл недавно.

Ага, обсуждали. Говорил только я, а ты слушал, как истукан.

Михаил Вячеславович покивал.

— Неприятное происшествие! Не произойти, не изменится. Но вы ведь .... путь?

— Разумеется. Мне нужно посвятить вас в .... эээ?

— Нюансы!

— Точно! И для этого мы сделаем ряд согласованных действий.

Да, нюанс. Это слово то ты знаешь. Несколько часов у тебя на странице в сети, несколько анализов статей. Слишком часто ты его употребляешь, очень чрезмерно. Не ошибся. А ещё «кафель», «дерево»... стоит попробовать.

Я достал блокнот из портфеля и зачитал с него.

— В связи с недостаточностью выделения бюджета на ремонт района, в связи с рядом причин, как-то:

1. Согласованным бюджетом на пять лет.

2. Распределением строительной техники на нужды других проектов.

3. Удовлетворительно состояния жилищного фонда, не требующего ремонта.

4. Наличия других районов в приоритете.

5. Незаявленных причин.

Я предлагаю следующее:

1. Рассмотреть район на проект реновации жилищного фонда.

2. Собрать и проанализировать информацию о инвестиционной привлекательности района.

3. Выстроить проект рекламной компании района.

4. Согласовать действия информационного портала и управляющей компании района.

5. Выделить время для обсуждения и анализа нюансов рекламы.

Нудятина, но пришлось сочинять самому. Нет, всё равно недостаточно нудно.

Я отложил блокнот, и поискал следующий лист.

— Газета берёт на себя все поиски потенциального инвестора. Встречи, запросы, официальные письма и прочее, и прочее. С вашей же стороны мы ожидаем содействие: заявите о том, что жалобы жителей дошли до властей, и они были услышаны. Не надо заявлять о реновации напрямую, отвечайте уклончиво.

Михаил Вячеславович внимательно меня слушал. Его лицо, лицо крепкого хозяйственника с круглыми щеками, отражало глубокую тревогу за район, за его жителей, за управляющую компанию. Но за несокрушимым гранитом заботы о будущем, роились мысли о другом будущем. О его будущем. Если снесут район и начнут строить, снесут ли его здание, вернее — перенесут ли Отделение № 14 в другой район, или расформируют? Останется ли он на его месте? Отожмут ли место, если будет чем поживиться? Удастся ли построить или достроить дачу? Будут ли конфеты такими же сочными, или придётся переходить на птичье молоко?

— Выгорит ли? — спросил Михаил Вячеславович.

— Что? — не понял я.

Он забарабанил пальцами по столу, и зашарил глазами. Искал слово. Обычное дело, для немногословных вроде него. Удивительно, но несмотря на все ожидания, такие как он, в большинстве своём, остались на своих местах. В государственных структурах, где требовалось тупое подчинение и беспрекословное исполнение приказов, все в целом осталось по-прежнему. Да, произошли некоторые перестановки. Да, многим пришлось заново учить, как отдавать приказы. Совсем неспособных сместили. Но связи решили многое. Люди на высоких постах остались. Наверно, им и не нужно это было.

— Не обрадует, если это! Этих в восторге не будет! — выпалил он.

— Кого? — снова не понял я.

— Этих... — он защёлкал пальцами, и тут до я меня дошло.

— Ааа..... — протянул я, и Михаил Вячеславович отправил себе в рот очередную конфету.

Да, вот здесь я не допёр! Надо же, как всё просто!

С чего я решил, что жильцы будут согласны на новые дома? Ремонт — да, реновация — не факт. А если подумают, что выселят на окраину города? Не, такого не сделают, я в этом уверен. Но ведь если не захотят...почему бы не поднять тихую бучу, не надо искать строительные компании. Захотели — получайте. Ах, слишком много? Власть вам всё на блюдечке, а вы не хотите? Ну что ж, впредь будете осмотрительнее.

Но я одёрнул себя. Если я начну саботировать собственное и единственное найденное мной спасение, то это приведёт к непредсказуемым последствиям. Нет, будем действовать согласно первому плану.

— Ну, мы ведь не знаем? — сказал я.

— Согласен — неожиданно и сразу ответил Михаил Вячеславович. Неужели он так уверен в собственной непоколебимости?

— Тогда передаю вам ряд документов, с которыми необходимо ознакомиться. Прошу никому не показывать.

Строго конфиденциально.

Из портфеля передал Михаилу Вячеславовичу пачку рекламных макетов, что за пару дней сверстал наш рекламный отдел. Ещё на десятке листочков предлагались формулировки ответов. Не бог весь что, а заткнуть на месяц запросы жителей и управляющей компании хватит. Конечно, в ответ посыпаться уточнения, ещё больше вопросов. И необязательно от жителей — юристы ГЕНИЦ засыпят бесконечными исправлениями.

— Пойду. Полагаю, долгие обсуждения сейчас не нужны.

— Провожу — сказал Михаил Вячеславович, попутно что-то набивая в смартфоне. Потом уже на стационарном телефоне нажал кнопку, перейдя на громкую связь.

— Бригаду — сказал он. Видно, что это далось ему с усилием.

— Поняла, Михаил Васильевич. Жавохира звать?

— Зови.

Он открыл один из ящиков стола, и достал оттуда пачку пластиковых белых карточек. Блестящие, покрытые лаком, несколько десятков, квадратные со стороной около десяти сантиметров. Я машинально скользнул взглядом по верхней карточке — лопата с землей. Понятно. Теперь уже мне потребовалось усилие, чтобы не отвернутся. Михаил Вячеславович зашуршал ими, а я вышел из кабинета, тихо закрыв дверь. Закрыл глаза. Сейчас бы удержаться от сравнений.

Как ребёнок получает поношенную одежду от старшего брата.

Без сравнений.

Как бедная девушка перебирает свои единственные жемчужные бусы.

Хватит драматизировать.

Словно...

Я с силой ударил себя по бедру. Сдержался, боль камнем осела в мышцах. Спохватился, огляделся. Вроде бы камер нет. За спиной щёлкнула ручка, я поспешил к лестнице.

На улице солнце ярко освещало бетонную площадку перед зданием, лёд таял и лужа вокруг крыльца увеличилась. Только сейчас я увидел крохотные почки на ветках, самое начало пробуждения деревьев от зимней спячки. Свежий ветерок принёс запах мокрого асфальта. Компакт-диск в потрёпанном БМВ на парковке пустил мне в глаз зайчика. Пожилая женщина в фиолетовой шапочке, серой куртке, с набитыми сумками, чему-то улыбалась и шла по тротуару навстречу солнцу. Внезапно накатившийся приступ жалости рассеялся, сменился радостью о наступающей весны.

Это я тогда так думал.

Перед зданием стояла бригада из четырёх-пяти человек. В паре человек легко распознавался житель средней Азии, остальные же выглядели, как обыватели из средней полосы России; у двоих из них — лопаты. Михаил Вячеславович подошёл к одному из азиатов, протянув руку. Поздоровались.

— Жавохир, тут — начальник посмотрел на верхнюю карточку, что-то ему не понравилось, он перекинул её вниз. Вторая карточка ему понравилась больше, и он показал её Жавохиру. Узкие глаза вкупе с короткой стрижкой, оранжевая телогрейка поверх потёртой рабочей одежды. Крупная голова с очерченными скулами, словно её делал суровый скульптор. Жавохир кивнул, пошевелил плечами, взял карточку, и передал её одному из работников — славян. Щупленький и низенький мужичок взял карточку, прошёлся по ней взглядом наискосок, и пошёл за здание. Скорее всего, в подсобку.

Я с интересом наблюдал, как Михаил Вячеславович распределял карточки-указания. У начальников встречались разные способы приказов для подчинённых: кто-то по-прежнему остался верен электронике, и раздавал указания исключительно через CRM, чей выбор сильно сократился. Кто-то перешёл к доскам объявлений, кто-то как Михаил Вячеславович, делал всё через карточки. Сложнее всего приходилось тем, чья работа требовала быстрых и коротких приказов — тут уже на бумаге не попишешь, выбивая нужный текст.

Остальным карточки раздали в пять минут.

— Сделаем — бросил короткое принятие приказа Жавохир, с выраженным акцентом.

К группе из-за угла здания подбежал ещё один работник — без оранжевой телогрейки, в серой куртке, с грязной шапкой. Куртка вторила шапке — с тёмными промасленными пятнами, в свежей грязи — видимо, работник спешил и упал. Я уловил тонкий запах перегара. Работник при всём отличался небритостью, и на короткие неодобрительные фразы Жавохира, которыми он старался донести недовольство, лишь виновато поддёргивал головой. Михаил Вячеславович побагровел, а под конец Жавохир что-то сказал на своём. Потом он добавил:

— Нематыр’.

«Да.»: подумал я. Жалость накатила вновь - с размаху распахнула дверь, сбив одну петлю, поцарапав обнажившимся саморезом стену с чистыми обоями. Власть жалости на сегодня прочно закрепилась.

Вечером я напьюсь, это точно. Без этого никак.

Жавохир перешёл на бурчание, из которого я различал лишь отдельные слоги.

«Ать», «ти», «ить» — Жавохир тыкал пальцами в разные стороны, уже успокоившись. Работник молча шмыгал носом. Михаил Васильевич ушёл, не попрощавшись.

Я поспешил сесть в машину: хотелось закрыться от мира. Но от себя закрыться нельзя. К счастью, меня ожидала вторая встреча — с юристами и замами управляющей компании, ближе к верхам. Боль от предстоящего многочасового согласования потеснила жалость — минус на большой минус дал небольшой плюс.

Юристы ГЕНИЦ мне душу захотят вытрясти, но у них это не получится. Душа под тысячекилограммовой гирей, и у неё не будет сил на страдания.

Глава 3

Домой пришёл к восьми часам. Сил вести машину не было, оставил машину недалеко от офисного центра, где располагалась на трёх этажах управляющая компания. Сел я в такси с таким лицом, что даже подрабатывающий в такси учитель словесности в самом благоприятном расположении духа бы заткнулся. В молчании мы почти доехали до дома, но я вовремя вспомнил, что выпивка не куплена. Просить об остановке не стал, а замычал, тыкая в супермаркет. Таксист всё понял, и припарковался на единственном свободном месте. На прощанье дал на чай сто рублей, мне помычали в ответ. Наскоро выбрав самое проверенное мной вино, и купив сразу четыре бутылки, я добрёл до двери.

И отпустил контроль.

Не-ма-тыр. Нематыр.

То есть немтырь.

По-другому и не поймёшь. Я бы хотел.

Быстро пройдя на кухню, и не включая свет, дрожащими руками открыл сразу две бутылки — если сильно напиваться, то так делать лучше сразу. Пнул свалившегося с холодильника полосатого тигра из искусственного меха. Она пролетела половину гостиной, перекувырнулась через плазменный телевизор, и упала в провода. Над телевизором выстроился ряд мягких игрушек — медведь, волк, белка, пузатый поросёнок и прочих. Поросёнка следовало бы выкинуть, мне он никогда не нравился. Но...всё было не до него.

На улице почти стемнело, и с задёрнутыми шторами в квартире царили глубокие сумерки. Я сел на пол, на маленький ворсовый коврик перед диваном, с наслаждением вытянул ноги. Глубоко вздохнул, и в нос мягко ударил тот самый запах — запах дорогого алкоголя. Сделал глоток. Вкус как надо. Можно размякнуть.

Это слово нужно запретить.

Чувствительный я для заместителя редактора главной газеты. С этому надо относится проще и циничнее. Как опытным врачам. Сначала непонятно. Потом переживаешь. Потом привыкаешь. Потом, сохраняя внешнее участие, внутри оставляешь уголок цинизма и меряешься этими уголками с коллегами. Больше чёрного юмора, меньше переживаний за других. В конце концов, не ты это сделал, не тебе за это отвечать.

Не получается.

До сих пор стоит перед глазами его лицо. Худощавое, c костлявым треугольным подбородком. Русые волосы, трёхдневная щетина...впрочем, лицо почему-то я «запомнил» так, будто щетины и не существовало никогда. Словно он отрастить бороду и не мог. Глаза слегка на выкате, чистые, голубые. В них мелькало что-то от новорождённого ребёнка. Но таких людей я никогда не мог оценивать трезво, не скатываясь в романтизацию или излишнюю жалость. Ни один инвалид не вызывал у меня большего сочувствия, кроме разве что, совсем парализованных. Без рук, без ног, слепые, с черепно-мозговыми травмами, с неправильными чертами лица — на них легче смотреть.

Я помнил каждого не..., в общем понятно, о ком я думаю. Каждого, на кого посмотрел, и сказали о нём. К счастью, их число мне удалось сильно сократить. Потому что я старался не смотреть на них.

Девушка-кореянка с плоским лицом, причёской-каре. Кондуктор с круглыми очками. Шофёр КамАЗа. Грузин с печальными глазами, продававший фрукты и орехи на входе рынка. Бабушка, продававшая рассаду и растения на том же рынке, и в тоже время, что грузин. Эти двое знали о своём существовании, но никогда не подходили друг к другу. Милая, красивая девушка в белом мерседесе, с мужем. Памятью о ней я перекрывал всех остальных, смешивал её образ, но при частом использовании эффект ослаб. Эфемеризировался.

Эфемеризировался. По-моему, я использовал это слово всего два-три раза в жизни. Теперь четвёртый. Надо забыть.

Были и другие. Особенно «круто» пришлось на двух заводах: завода автомобильных шин и склада логистики. Там их было полно. А я тогда только-только стал полноправным замом с новыми полномочиями и зарплатой.

Новые полномочия и новая зарплата. Работает? Нет.

Да, к хорошему быстро привыкаешь. Эффект от повышения зарплаты пропадает за полгода-год.

Когда до меня дошло, куда я попал, мне стоило всех душевных сил, чтобы не забаррикадироваться в подсобке, и не выходить оттуда, пока хоть один из рабочих находится со мной на одной территории. Мне хотелось орать и в тоже время я боялся, что чем громче я буду орать, тем больше их соберётся и людской поток проломит двери. От двери останется зияющий зев с неровной каймой. А потом потащат меня, как зомби. Да, один или два вызывали у меня чувство жалости. Но если их было много... трясло чувство острого беспокойства, страха.

Будто я мог от них заразиться.

Сам не заметил, как почти выпил бутылку. Осушил её, и аккуратно откатил к окну. Она прокатилась с характерным звуком. Для соседей сверху я сегодня стал тем самым человеком, что катает металлический шар. Поддержу миф о том, что все мы находимся в компьютерной программе, где часть звуков забыли сделать индивидуальными, и звук катящегося предмета от верхней квартиры всегда одинаков.

Алкоголь заставил жалость ослабить хватку. Удовольствие сгладило нервы. Я потянулся к тумбе, где лежали мои рабочие тетради. Ложнорабочие. Открыв стеклянную дверку(с третьей попытки), вытянул первую попавшуюся в руки. Отставил бутылку и открыл первую страницу:

Аффирмация.Анонимизация.Декамерон.

И дальше длинный список: «девалютизация», «окно», «светодиод», «плавать», и так далее. Только сейчас до меня дошло, что слово «декамерон» является именем собственным, и вносить его было не надо. Я ткнул пальцем в него, и провёл по нему пальцем, попытался зачеркнуть. Не получилось. Убедился, что со второй попытки пальцем зачеркнуть слово не получится. Выпил я прилично. Дальше тетрадь листал меланхолично, задерживая глаза на словах с тонкими пометками. Любой человек, который бы пролистал её и несколько раз не отличил бы их от случайных помарок. Тем более, я нарисовал и специальные, пустые помарки. Одно из таких слов гласило — «аэропорт». Я вперился в него, напрягая извилины в винном соусе. «Аэропорт и тяга самолёта» пропел голос в голове, за правильность песни он заранее не поручался. Может быть, начать его использовать? Не такое сложное, как «аффирмация» или «дезоскибуноклиенивая». Частота его использования высока среди людей с высоким достатком, оно считается одним из обязательных. «Мне, пожалуйста, до аэропорта»: фраза из кино 70-80-x. Сразу представляется слегка пьяный и молодой богач в потрёпанном пальто с зализанной причёской, усталыми глазами. Он возвращается от очередной пассии домой, но по внезапно накатившему порыву души, вместо домашнего адреса он называет аэропорт. Потом, на кассе, он скажет первый попавшийся на глаза город мира. Может быть, это будет соседняя страна, неприятная ему по поездке в детстве. А может быть, и за пять тысяч километров, глухое место. Правда, на место «глухого» никак не лез город в России, и Россия вообще. Не вписывалась в колорит старых фильмов. Разве что она похитит девушку, которую он встретит и обязательно! полюбит именно в этом городе.

Дальнейший полёт фантазии прервала лёгкая головная боль. Я вспомнил всё произошедшее сегодня. Отпустило. Отодвинулось в далёкий тёмный угол, где, как мне казалось, оставалось место. Но я физически ощущал, как оттуда тянуло холодом. Холодом беспамятства.

Существовал способ расширения. Сейчас я на него согласился.

«Аэропорт» стал аэропортом. Я вытащил вставленный маркер из круглых скоб тетради, и твёрдо подчеркнул слово. Три раза. Ни одна линия не дрогнула.

Слово разблокировано. Теперь вы входите в какой-то-там-процент успешных обладателей! Расскажите о нём всем своим друзьям, поделитесь с коллегами. Обязательно расскажи маме!

И вашу квартиру посетят замечательные и молчаливые люди, весьма заинтересованные в вашей велеречивости.

Я затянулся длинным глотком. Утром об этом пожалею, а значит, через маленькую вечность. Вино обожгло пищевод и желудок, натёрло десны. Вторая бутылку «ушла», на третью хватило бы сил...думал я, но внезапный рвотный позыв изменил планы. Нужно обождать полчаса, пока уляжется. Ах, да, забыл про закуску.

Пошатываясь, я встал. Опираясь о стены, добрёл до кухни, взял колбасу и хлеб из холодильника. При закрытии невольно опёрся на сенсорный экран, экран выдержал. Эх, когда-нибудь он проломится. Нарезать продукты было слишком сложной задачей, поэтому я содрал обёртку и закусил буханку с угла. Потом колбасу. Едва я начал жевать, зазвонил смартфон.

Сердце рвануло в пятки, но на уровне желудка замерло. По мелодии, что мне было не лень выставить на разные контакты, звонил одна из бывших. Небось тоже пьяная, и её бросил очередной «не-мужчина». Или наоборот, хочет показать, что я потерял. Других варианты в голову не приходили.

Прожевав колбасу, неспешно поплёлся за смартфоном. Он звонил с неизменной настойчивостью.

На экране высветилось имя «Светлана Кочкина». Тут главное не ошибиться. Ткнул пальцем на значок подтверждения, с силой провёл по экрану.

— .....

— Ты! Опять здороваться не учили!

Я закатил глаза. Действительно, Светлана при написании номера не ошибся, в прошлом преподавала в школе. Замашки училки никак не забываются.

— Света, тебе не кажется, что звонить поздним вечером не...

— Ну, Николаюшка — меня покоробило, — забудь о начале разговора. Мне так не по себе.

— Ты бы хоть предупредила. Видеосвязь?

— Согласна.

А как же ещё.

Я сполз по косяку двери на пол. При этом не забыл включить свет. Нажал на кнопку видеосвязи, но теперь пришлось ждать мне. Света сейчас прихорашивалась, в этом сомневаться не приходилось. Мне же было всё равно — пьяным она меня видела не раз, при её непосредственном участии. Лучше пусть получит лишнее подтверждение того, что очередной бывший — это несчастный алкаш, который потянет красавицу на дно, и её не достоин. Лучший вариант слиться с возобновления «отношений», это показать слабость. Но совсем плохо выглядеть я не хотел, поэтому пригладил волосы.

Звонок сбросился. Снова нажал на кнопку и через пару гудков она подключилась.

— Извини. За светом отходила.

Хочешь сказать, не включила свет? Сделаю вид, что поверил. На меня смотрела милая курносая блондинка с причёской-пучком на затылке. В чёрной бархатной блузке, с блестящими тёмно-зелёными пуговицами. Света развернулась в камеру в полупрофиль. Губы в красной помаде цвета спелого красного яблока словно бы стеснительно улыбнулись. Она говорила из кухни её квартиры. Я даже узнал белый керамический чайник около умывальника, и чёрную маленькую кружку.

— Ты позвонила мне, чтобы сказать что-то важное?

— Котюнь, я соскучилась.

Под этим могло подразумеваться что угодно.

— Мы расстались почти три года назад. Найди уже себе мужика.

Моя фраза звучала примерно так: «Мы...расссталис почти трррри хгода назатд. Найди уж себ мужика». Я был пьян, я осознавал это. Она держалась значительно лучше, но по лёгкой поволоке в глазах, и расслабленности в улыбке я определил её кондицию, как пару бокалов вина. Ну и около правого локтя краснели крохотные лужицы, с парой подсохших капель.

— Мда, опять ты написался.

Она склонила голову, и посмотрела на меня мечтательными глазами. Только не это.

— Ты что делаешь в глубокую пятницу?

Да ёкарный бабай! Её даже мой пьяный вид не останавливает.

«Глубокая» пятница означала «суббота» или «воскресенье». По интонации я определил, что имелась ввиду суббота.

Катаюсь за городом.

— А возьми меня с собой.

— ... Света — после тридцатисекундного молчания выдал я. Такое время мне понадобилось, чтобы не назвать её Катей. Катя была невероятна похоже на Свету, но с другим характером — твёрдым, немного угловатым. Она играла в волейбол, имела какой-то там спортивный разряд. Познакомился я с ней в студенчестве, и отчасти, именно из-за ней пошёл в секцию бокса. Девушкой моей она так и не стала, но первый разряд по боксу, пусть и неофициально, я получил. Удостоверение о втором разряде, уже полученное официально, лежит в ящике, в шкафую

Хотя я бы не сказал точно, что причина была только в Кате.

Возможно, я хотел отбить себе голову от нежелательных знаний.

Не получилось.

А может быть, из-за того, что она предпочла боксёра вместо меня. Вышла за него замуж, и уехала в Европу.

— Света, с чего ты взяла, что ты поедешь со мной? У нас всё, ты забыла?

— Компания. Ты? — в кадре появился бокал вина, который она ополовинила на камеру, нисколько не стесняясь.

— Против. Других...кандидатур нет?

Так я мягко намекнул бывшей о её настоящем. Неужели она так и не нашла подходящего?

— Ну, сейчас нет— она многозначительно улыбнулась. Сейчас нет, значит. Что ж, значит...

— А если поинтересоваться?

— Душнишь, Коля — Света резко охладила разговор.

— Чего ожидала — то?

Она отключилась. Вот и пойми, что пьяной женщины на уме. Чего хотела — возобновить связь? Думала, что я увижу её расположение и признаюсь в неразделённой любви? Вспомню былое? Начну орать, она тоже в ответ начнёт орать, утром мы помиримся, потом я приеду к ней и всё начнётся снова? Её бросил парень, и она искала эмоциональное ведро? Не, Света, сливом для твоих эмоций я быть точно не хочу.

Кое-как преодолев целый метр на четвереньках, запихал тетрадь обратно в шкафчик. Ручку запихать не получилось, небрежно бросил рядом. «Аэропорт» в мозгу замигала вывеска. К ней попеременно добавлялись названия разных городов. «Международный аэропорт Шереметьева имени А.С. Пушкина» — теперь свободно выговаривается полностью. Хотя летаю я не часто, слово где-нибудь оброню. Подождём недельку. Или две. Да, надо бы добить.

Удалось встать, и пойти на кухню. Но в дверном косяке понял, что иду в спальню, в противоположное направление. Развернулся, и ударился плечом о дверь. Боль почти сразу пропала, но вдруг завибрировал смартфон. Оставленный на краю дивана, он приблизился к падению. Я сделал рывок вперёд, поскользнулся и упал сам. Попутно схватил смартфон, но рука рухнула со, он всё-таки стукнулся краем.

Мой рывок прошёл зря, пришла СМС, никто мне не позвонил. Отправитель: «Cветлана Кочкина». Ладно, прочитаю гадость. Другого она не напишет. Открыл сообщение.

" Мы всегда друг друга не понимали. Я знала, что с тобой ничего не получится, но по-прежнему надеялась, что ты исправишься. Тебе был дан шанс, а ты от него отказался. Но чего у тебя не отнять — ты остаёшься вежливым и складно говоришь, оставаясь в грязь пьяным. Всё, пока. Не звони мне«.

Ага. «Я знала», «ты исправишься», «Не звони мне». Мы с тобой расстались ко взаимному согласию. Ты искала кого получше, я — тоже. Попытка сыграть на прошлом прошла бы, если бы мне было двадцать лет. Сейчас я на это не куплюсь.

И здесь до меня дошёл смысл остального текста. " Не отнять — ты остаёшься вежливым", " связно говоришь«. Озноб отрезвления прошёл по коже. На себя ведь со стороны не посмотришь, как не пытайся.

Вот это плохо. Вот это плохо. Очень плохо.

С близкими людьми нужно открываться хотя бы частично, иначе почувствуют неладное. И у меня это получается. И в пьяном состоянии я веду себя бесконтрольно, как и остальные люди. На некоторые вечеринки и рауты хожу специально, через силу, чтобы посмотреть поведение других людей. Пусть и их компания мне не нравится. Каждый раз находил что-то новое.

Уходить в глушь и жить отшельником я не хочу. «Средний» вариант — идти обычным менеджером и смотреть на жизнь более успешных снизу вверх я не хотел ещё больше. Слишком я люблю жизнь. Девушек, деньги, комфорт. Новые впечатления и алкоголь. При соблюдении баланса проживу прекрасную и незабываемую жизнь.

Невозможно.

Я разделся и пошёл спать. Душ приму утром.

Глава 4

Утро и душ прошли с ясной головой. Этим хорош дорогой алкоголь, после него ничего не болит. Даже если утром выпить кофе. Наскоро сделав бурду из смеси африканского и колумбийского сортов, заправил ей термос. За окном ревела метель. Я посмотрел в окно. Снег, падающий на асфальт, не желал таять. Он лез под капюшоны людям, старался попасть за шиворот. Он бил по стёклам машин, прижимаясь к ним плотным сплошным слоем. И тем не менее, в тысяче бело-серых струй, проглядывался город на противоположной стороне реки. Я открыл окно, на кухне завыл ветер. Включил телевизор, чтобы послушать утреннюю болтовню диктора, но скоро выключил. Пересилило желание насладиться утренним кофе с бутербродом с сыром и маслом. Этот бутерброд напоминал мне о детстве, когда его готовила мне мама. Сыр был простой, но сочетание с маслом и какао давало неповторимый вкус. Я держал сыр этого сорта специально для таких случаев.

Сегодня мне предстояла поездка в школу. Готовый стандартный выездной набор: ноутбук, тетради, планшет, ворох ручек, простенький фотоаппарат. В рамках сотрудничества с газетой, информирования населения и прочее, и прочее... Уже наброшенный текст в трёх вариантах тоже был готов. В моих жирных пальцах трепетала тонкая, восемнадцатистраничная тетрадь. На её дешевых, тонких страницах, чернила от шариковой ручки проникали сквозь бумагу, и расползались сзади крохотными кляксами. На страницах, расчерченных в линейку, располагалась моя будущая речь перед школьниками пятого класса. Лучшая из трёх написанных. Или седьмого...я надеялся на то, что группа будет постарше, и мне смогут хотя бы какой-то вопрос задать. Вопрос, который родится в результате речи, не заранее заготовленный.

Дети — наше будущее. Новые дети — новое будущее.

Я сам удивлялся, что работа с детьми давалась мне гораздо легче.

Работа, смешно.

С ними у меня не возникало того чувства, как с ..., в общем, понятно. Они не вызывали такой жалости, как остальные. В первую очередь, они вызывали интерес. Глядя на их счастливые улыбающиеся лица, я испытывал облегчение. Для них всё происходящее казалось или нормой, или классным фильмом. Будто они попали в кино, где роли распределили в случайном порядке. Только не сказали, какая кому досталась. Осталось только понять, какая именно тебе принадлежит. Вот бы и мне это понять.

Ну тогда ты знаешь, что делать.

Сегодня я точно не хотел спешить. Опоздаю на полчаса, потерпят. И затяну своё пребывание там как можно дольше. Альберт Васильевичу вчера пообещал, что буду проверять тексты для юристов ГЕНИЦа, и вообще, много-много бумажной работы. Неожиданно, он согласился. Судя по всему, ему было не до меня. Я смотрел новости — пустили стандартный блок, максимально стандартный. И больше хороших новостей, чем обычно — в зоопарке родился детёныш, какого-то там редкой кошки, коих осталось пять штук. И все — девочки.

Шутка.

Как я ни старался не спешить, опоздать у меня получилось только на десять минут. Собрание вот-вот начнётся, а мне нужно встретиться с завучем, получить подтверждение на текст. Школа позднего советского образца, но после ремонта. Аж асфальт ровно положили, и без заплаток. Клумбы чистые, камень новый, пусть и дешёвый. Я посигналил перед воротами, и охранник открыл их безо всяких дополнительных проверок. То ли ему сообщили номер машины, то ли он решил, что приехал кто-то из больших чиновников на крутом автомобиле. Хотел подъехать к главному входу, но под козырьком бокового входа заметил двух женщин. Они отчаянно махали мне, и рукава их светлых шуб играли роль флагов. Машину остановил за десять метров до козырька, быстрым шагом подошёл к ним. Ветер облепил меня снегом, сделал мой белый шарф ещё белее.

— Скорее, такая непогодица!

Непогодица. Первый раз слышу.

За новенькими пластиковыми дверями стояли вторые, деревянные. Были ли они тоже новыми, или остались как дань старой постройки, я не понял — слишком толстый краски блестел даже при тусклом свете ламп. Как в здании УК. Традиция так красить, что ли. Экономить ведь должны.

— Ой, вы как раз! Через полчаса в обычном зале. Вы не думайте, всё отложили до вашего приезда.

Лучше бы на полчаса опоздал. Молодец, учла, что почётные гости обязательно опаздывают.

— Доброе утро. Меня зовут Николай ...

— Как приятно! Меня зовут Екатерина Анатольевна — сказала миловидная, крашеная блондинка с причёской-каре. Норковая шуба на ней слегка болталась. В светло-серых глазах скрывалась твёрдость и умение давать указания. Наверно, завуч.

— Ждали вас очень. Буду рада познакомиться, Алиса Александровна — сказала вторая. И обворожительно улыбнулась. Я бы даже сказал, призывно. Рыжие волосы до плеч, распушенные больше, чем надо, помада, чуть краснее, больше, чем надо. Сейчас заметил, что обувью ей служили черные сапоги на высоком каблуке. В таком наряде только женихов искать. Екатерина это отлично понимала, и покашляла. Алиса улыбнулась мне ещё раз, и отвела глаза.

— Я завуч — просто сказала Екатерина, и показала рукой на Алису — Алиса — моя помощница. Учитель географии. Должна сказать, замечательная учительница.

Мы стояли в обычном школьном коридоре. Весьма удобном для догонялок, игры , типа «догони меня кирпич» и прочих. В коридоре никто не проходил: во-первых, я зашёл с непроходного крыла; во-вторых, шёл урок. За дверьми я слышал голоса двух учителей: слева иногда пронзал стену молодой женский голос, c тонкими надрывами; из ближайшего кабинет справа совершенно в другой тональности и диапазоне бубнил мужчина.

— Давайте я вам всё тут покажу.

— Да, не откажусь от экскурсии.

Алиса мне ещё раз улыбнулась.

Есть что-то в выражении «Женщины любят ушами».

-Ой, нам говорили, что приедет весьма интересный юноша. Скажите, вы не были в университете Ковалевского Игоря? — спросили Екатерина.

— Нет, там не учился — ответил я, и в голосе ощутил невольную сухость. Она повела себя ещё более бестактно, чем Алиса. Но, по-моему, этого не поняла.

— Учился на технической кафедре в технологическом, но не доучился. Предложили работу в газете. Тогда я думал, что это шанс. Не прогадал.

— Я, наверно, неправильно спрошу. Но вы довольно молодо выглядите для зама.

— Да, учился много.

Ложь. ЛОЖЬ.

— Безусловно. Но инстинкт опытного учителя говорит мне, что у вас талант.

— Екатерину Анатольевна, ну хватит! — молвила Алиса успокаивающе.

— Алиса, может быть юноша незауряден, и ... — Екатерина осеклась. — Неправильно сказала. Вы не сердитесь?

— Нет, не в коем случае.

Ага. Ложь.

— Алиса, юноша вызывает интерес не только у тебя. Я ведь раньше подрабатывала индивидуальным учителем. Сейчас уже не то, возраст, неправильно выразилась. Силы уже не те. Работы завучем отнимает много сил. Дети, дети, дети, и много организаторской работы. Так вот, когда работала, каждый деть, неправильно выразилась, был как .... подарок. Обёрточная коробка. Не знаешь, что внутри. Я словно ....

— Екатерина Анатольевна, не увлекайтесь пожалуйста. Гость ждёт.

— Ничего, ничего. Екатерина Анатольева, я совсем не против экскурсии.

Заткнись. А ты будь приветлив.

— А она начинается прямо здесь. Вот словарная.

На дальней стене были прикреплены несколько досок. Необычно смотрелись две видавших виды меловых доски. По чьей-то инициативе их оставили, только поменяли раму, но на деревянную. Не опошлили пластиком. Письменные принадлежности находилось в образцовой аккуратности: чистый пенал для мелков, их цвета подписаны, наклейки с буквами «К», «C», «Ж», и прочими всё на местах. Карточки в строгой последовательности. Новые, блестят лаком. А вот остальные являли собой типичные маркерные доски. Маркеры потёртые, тоже в порядке. Магниты аккуратно выстроились в левой части доски, в три столбика, как нарды.

Я с замиранием сердца начал читать столбик слов, который шёл сразу после магнитов на одной из досок:

1. Cердце.

2. Слово.

3. Любовь.

4. Микстура.

5. Мама.

6. Крайнее

7. Семнадцать.

8. Кресло.

«Спринт». Мы тоже играли в «спринт», да и не мы одни. Только это было в школьных тетрадках. Правило простое: нужно как можно быстрее написать все слова, снизу вверх, так называемый «вертикальный спринт». Горизонтальный «спринт» тоже самое, только слова пишут слева направо. В арабских странах, естественно, писали справа налево. Если ты не мог написать слово целиком, или тебе не хватало времени, один слог считался за один балл. Со временем выработались чёткие правила: читаемый, «печатный» текст без всяких загогулин и непонятных букв; время; минимальные наборы слов. К этой игре пришли естественным путём в каждой стране.

После себя дети оставили мокрую тряпку, порядок, и чистое поле. Почти. В крайне правом ряду недотёрли слово «мама», осталась часть буквы «м» и «а». От слова кресло внизу остался кончик от «c» и ножка от «л». А в самом левом углу кто-то нацарапал слово. Читалось оно так — «cло-во». Зигзагообразным почерком, неровно, через жирное тире. От последней «о» тянулся тонкий зигзаг.

— Ай, ай, доска незагашена, полосы остались.

Нечистая. Грязная.

— Грязная?

— Да. Дети, всё-таки. Нельзя так строго.

— В детском саду кубики делают по клетке — выпалила Алиса.

— Алиса, только кубики. Другого нет.

На других досках тоже были оставшиеся части от слов. Не дотёртые буквы , и один развод. По моим школьным временам, в старших классах за такое бы заставили драить неделю, у особо драконовских директоров — месяц. А сейчас — пожурят, напишут родителям, вызовут в школу. Сильных наказаний не будет.

— Прошу на второй.

Я развернулся, оторвал взгляд от нацарапанного слова в углу, и смотрю уже за раму окна. Там, маскируясь под белый пластик, притаился вырезанный из бумаги олень. Его забыли содрать, и рога слегка вылезали за раму пластика, демаскируя парнокопытное. Или они непарнокопытные? За лапой оленя притаились скомканный фантик конфеты. И, кажется, под подоконником замерли две лепёшечки жвачки. Наверно, если походить по кабинетам, под столешницами задних парт можно будет найти целые грибницы из жвачек.

Второй этаж в этом крыле был копией первого. По нему мы прошли в центральный блок через высокие двери. На втором этаже блока, как обычно оно и бывает, располагалась учительская, кабинет директора, завуча и прочее. Администрация.

— Бориса Дмитриевича в данный день не будет, неправильно выразилась, он заболел.

— Скорейшего выздоровления. Жаль.

Заболел, как же. Сбагрил всё на женщин, и отдыхает где-нибудь на Бали и Таиланде.

— А не хотите ли кофе или другое?

— С удовольствием.

Кабинет завуча оказался неожиданно уютным. Деревянные столики в связанных крючком скатертях, чайный сервиз в синих узорах. Правда, уютностью шла в комплекте с небольшими размерами. Алиса пошла в подсобку заваривать чай. Я с опаской сел на один из стульев, ожидая, что он заскрипит и проломится, но он выстоял. Пока я ждал напитка, завуч решила развлечь меня школьными альбомами выпускников, и альбомом истории школы. Пролистывая страницы, она время от время отпускала замечания и делилась впечатлениями от одного выпуска к другому. В некоторых Екатерина тыкала пальцем с дорогим маникюром, и говорила:

Этот на тепловом складе начальник.

— Этот в администрации.

— С большими надеждами, но работает рабочим.

— С небольшими разговорами, а работает диктором.

Слово «диктор» далось ей с трудом. Уверен, только недавно она перестала произносить его по слогам. Чувствовалась чеканка ритма, сосредоточение на переходах согласных к гласным. О выпускниках она отзывалась с трепетом. Было видно, что хочет рассказать больше. Потом вспомнила, что до конца перемены осталось десять минут она спохватилась и попросила текст речи. При виде тетради она изумлённо подняла бровь. Она ожидала увидеть привычные листки A4, или что-то более значительное. С некоторой резкостью взяла тетрадь, и углубилась в чтение. Алиса принесла мне чай, байховый, в гранённом стакане с железной подставкой. Прямо как на старой железной дороге, переслащенный, но всё равно вкусный.

В пальцах Екатерина невесть откуда появился красный карандаш. Вероятно, это способность появляется у каждого опытного учителя — материализовывать красные ручки и карандаши из ниоткуда. В месте «силы», то есть в школе — в неограниченном количестве. Она проверяла страницу несколько раза, и почти на каждой делала красную черту. Мой анти-каллиграфический почерк Екатерина читала на раз, и её нисколько не смущали слипшиеся буквы. И жир — я писал текст, жуя бутерброд с крупными кубиками масла. Пару раз кубик упал на листы, оставил печать небрежности.

— Вот, поменяйте.

Я сделал большой глоток, и как послушный ученик, принял исправления от учителя. Здесь я спорить не буду — в конце концов, её школа, ей виднее. Её отвечать. Визит в рамках общественной программы должен носить дружеский характер, а если я ляпну что-то не то, возмущённые родители раздуют скандал. Который сейчас не нужен.

Совершенно.

Первое исправление я принял, как неизбежную данность. Почти каждый раз, когда я применял это словосочетание, люди тем или иным способом просили заменить, вычеркнуть, переформулировать, убрать, разложить на составляющие, переименовать, деструктуризировать, реструктуризировать, найти приемлемый синоним, смягчить, диверсифицировать, отложить на «потом», отказать в применении, словарно улучшить. И другие формулировки. О нём люди предпочитали извещать письменно, от руки или в электронной форме. Говорить, точнее, попытаться сказать о нём в лицо отваживался редкий человек, с которым у вас были хотя бы приятельские отношения. Время от времени я применял его, и смотрел на реакцию. В случае прямой претензии, я бы сослался на неприятный долг заместителя руководителя газеты, на его обязанность применять значимые слова для людей, обращать их внимание на главное.

Остальные исправления считались обычными. Заменить слова на более стандартные. Слова вроде «классификации», " эволюции" убрать. Вот здесь её не понравился речевой оборот «обернулось вспять». Согласен. Однако, я не понял, почему ей не понравилось «красный», «вкус», и ещё другие. Это уже зависело от личного восприятия человека, выяснять за двадцать минут до начала моего выступления было бесполезно. Вот здесь она поменяла местами предложения. Исправила орфографические и пунктуационные ошибки, которые я не исправил при написании текста. Его я набирал в злосчастный понедельник, и не применил автоматическое исправление, хотя программа большими красными буквами предупредила меня, что они есть. Почему? Потому что я устал.

Текст речи Екатерине Анатольевне посылала моя секретарша во вторник, она видела его не в первый раз. Иначе бы этого визита просто не было. Поэтому правки прошли быстро — исправленный документ, который она, кстати, мне выслала, я проигнорировал. Не до того было.

— Николай, хочу отметить, у вас много неправильных слов и запятых.

— Екатерина Анатольевна, каюсь. Эта неделя выдалась нелёгкая. Посещение вашей школы — отдушина моей работы.

— Это потрясающе — строго ответила Екатерина Анатольевна. Слово «потрясающе» приходилось совсем не к месту, но я задел глубокий интерес человека, — однако, напомню, это школа. Здесь дети учатся. От каждого нашего слова непреклонно зависит судьба каждого деть...маленького человека.

А вы не знакомы с моим начальником? Вы вполне могли бы сойти за старшую сестру. Жена бы тоже неплохая вышла.

— У меня не было времени даже правки текстов от моего руководителя проверить. Каюсь, простите.

— Выступление отложим. На два полчаса.

На час, строгая вы наша.

Сказано таким тоном, что не поспоришь.

— Может скажите ещё раз? — вдруг она перескочила с темы.

— Что?

Она задумалась.

— Третье слово от работы.

— Что, ах — встрепенулся я. — отдушина.

— Последний раз я слышала его пять лет назад. От... очень импозантного господина — щегольнула она.

— Рад вас порадовать ещё раз — сказал я. Хотел отпустить шутку или комплимент о встрече с импозантным господином. Чем закончилась встреча. Но не рискнул.

Пришлось доставать ноутбук. Сначала исправил так беспокоящие завуча ошибки простым нажатием клавиши «Автоматическое исправление ошибок». Потом заменил слова, которые, очевидно вызвали яркую реакцию. Первое исправление стало максимально нейтральным. Но я его никогда не любил. С одной стороны, оно являлось правдой. С другой, стерильная чистота определения вроде как бы ничего и не означала. Как название химического соединения для обыкновенного человека. Оно может и короткое, а чувств и ассоциаций не вызывает.

С другой стороны, дети совсем не понимают, что произошло. В лучшем случае, десятый класс. Сколько им тогда было? Три-четыре года? Тогда и буквы не все правильно выговаривали. Изменения не произошли для них в процессе, они их не заметили. Молодым это далось значительно легче. И тут я понял. Подумал, что понял.

Это произошло болезненно не для детей. Для завуча. Для других взрослых. Удар явился так внезапно, что на залечивание ран уйдет лет пятьдесят. Нет. Пока не умрёт последний помнивший старый мир.

Какому бедному приятно слышать лишний раз, что он бедный? Какой некрасивый девушке приятно слышать о своём уродстве?

Уродство — это ещё и неприятие правды.

Так, давай без драматизма!

Неспешная работа за речь. отдавала теплом...ноутбука на коленях и шумевшим вентилятором. Алиса и Екатерина ушли, оставив мне полный чайник и дорогое печенье курабье. Серьёзно, такого качественного печенья я давно не видел. Оно не крошилось, и таяло во рту. Неужели оно может не разваливаться в руках, а красная сердцевина — не прожигать зубы дешёвым сахаром? Она плавала во рту, подобно дорогим леденцам.

Глядя на экран, сделал исправляющие пометки в тетради. Вряд ли за мной следят, камер в кабинете я не обнаружил. Но подстраховаться не помешает. И с тетради читать уже не получится, слишком много исправлений. Распечатаю текст с возможными вариантами слов, как обычно, а завуч подчеркнёт нужное. Стандартная практика.

О, вы закончили. Медленнее, чем я планировала.

Екатерина зашла очень тихо. Обычно в таких случаях я надеялся на годами проверенный скрип двери, но в этот раз она дьявольски подвела. Хорошо смазанные петли сыграли нужный аккорд. Способность ходить бесшумно, пусть и на невысоком каблуке я всегда считал мне недоступной. Спасла меня проверенная привычка делать всё неспешно, показательно тормозя.

— Дайте я посмотрю — сказала Екатерина. Разочарование читалось в её голосе.

Слава Богу, новые подозрения с меня сняты.

— Вот, сделал, что мог — я передал ей ноутбук, и со стаканом в руке подошёл к окну, деликатно обогнув её рабочее место. На подоконнике притаилось пару неизвестных растений, одно скромно расцвело розовыми лепестками. Метель кончилась, но солнце не спешило показываться полностью. Оно освещало кусочек южной окраины города, холмы поблёскивали снегом. Через дорогу детей лет десяти — двенадцати что-то увлечённо обсуждали, размахивая руками. Рюкзаки лежали вместе, около кучки в снегу. Один пацан в чёрном пуховике раскручивал рюкзак над головой, недалеко от группы, на него не обращали внимание. По дороге проехали белые жигули с облупленной краской. Водитель вёл машину нарочито расслаблено, она виляла по пустой дороге. На другом конце улице показался зелёный автобус.

— Уже больше сделано. Отметила слова нужные.

Я бегло прошёлся по исправлениям. Максимально нейтральный вариант не встретил возражений, как и ожидалось. По закрытой статистике, кусочек которой нам предоставили в редакцию, под подписку о неразглашении с грозой огромных штрафов и обещаний устроить «жизнь вечного бомжа», данный вариант считался оптимальным. Остальное меня не интересовало — как сказала, так и будет. Подтвердил их, и ещё раз предложил Екатерине. Она утвердительно кивнула.

Со свежим напечатанным текстом мы прошли в актовый зал. Давно забытые большие двери, арка с кулисами, стулья, длинные занавески. Рояля здесь не оказалось, но на поднятой сцене с бордовыми шторами стояла трибуна с микрофоном, и около стены — микшер с обвесом и монитором. За ним сидел прыщавый парень с короткой стрижкой в синем свитере, и тёмных джинсах. Я вспомнил выпускной, одноклассницу, с которой танцевал. Она по мне сохла, и у нас могло что-то получится, но я в то время думал о другом.

О том, как бы не раскроили мою чересчур умную головушку.

Боксом тогда я ещё не занимался. В драке я брал преимущественно уверенностью и физической подготовкой. Уверенности у меня тогда было хоть отбавляй.

— Это Сергей, он у нас за звук отвечает.

— Добрый день.

— Рад видеть. У нас будет запись?

— Конечно — сказал Сергей приятным баритоном, больше подходящего для мужчины за тридцать.

-Всё уже настроено?

-Конечно — повторил Сергей тем же приятным баритоном.

-Сергей, принесите пожалуйста Николаю графин.

Я сначала не понял, что она имела ввиду, но Сергей достал из ящичка под микшером бутылку с водой, и отнёс её трибуну. Свитер ему был явно великоват, и болтался.

— Вы готовы? — спросила Екатерина.

— Да.

— Хорошо.

Она достала смартфон, и набрала сообщение. Я сел на стул за трибуной, ещё раз проверил текст. Сцена была слишком тёмной — света из окон явно не хватало, а когда я указал пальцем на прожекторы надо мной, Сергей сделал смущённое лицо и пожевал губами. Он попытался улучшить положение, щёлкнув двумя рубильниками, но вместо хорошего освещения я получил три лампы, кое-как освещавших переднюю часть. В глубине сцены можно было бы организовать группу подтанцовки, и никто бы не различил их лиц. Я присмотрелся к трибуне, и увидел, что она не закреплена к полу. Тихонько подвинул, она со скрипом подчинилась.

В зал малыми целыми классами начали заходить дети с классными руководителями. От третьего до пятого, как и договаривались. Влезут не все, мы не на школьной линейке. Ребята постарше стали отодвигать часть стульев к стенкам, чтобы появилось место. Тут я вспомнил, что микрофон надо бы проверить. Каждый раз, когда я забывал об этом простом правиле, он обязательно не работал. Или сломался. Или болтался разъём. Окликнул Сергея, чтобы он проверил звук — ткнул в микрофон. Он cхватился за голову, и побежал к микшеру. Нахлобучил монструозные наушники, что визуально увеличили голову в полтора раза. Его руки задвигали ползунки, а экран сильно осветил лицо. Через минуту он сложил пальцы в щепотку, будто показывал голову утки, и поводил ими над головой. Поводил ещё раз. Встрепенулся, посмотрел на меня, подвёл их к щеке. Я постучал по микрофону. Он постукал по ими по щеке.

Мне говорить?

— Раз, два, три, звукозапись — сказал я. Колонки около пульта никак не отреагировали. Динамики, навешанные по всему залу, молчали.

— Раз, два, три, звукозапись — сказал я, уже громче. Мой голос никак не появился в актовом зале, но Сергей показал мне сжатый кулак. Значит, есть звук.

Все постепенно рассаживались по местам. Екатерина Анатольевна взяла микрофон, и ждала. Пятикласссникам, как я понял, мест не досталось, и они стояли позади, в третьей линии. Около стены напротив сцены рассаживались учителя, а перед мной сидели третьеклассники. Несколько девочек пришли с большими белыми бантами. В первых ряда сидели дети в подозрительно чистой школьной форме. Хорошо отглаженной, ни кошачьего или собачьего волоска. Но они вели себя как положено — болтали ногами, толкали друг друга, показывали экраны смартфонов. Пятиклассники пытались быть серьёзными, но делали они это лишь по двум причинам: учителя и попытка казаться значительнее перед младшими. Меня с интересом разглядывали несколько ребят в зале, я не подавал ввиду. Короткие фразы метались по залу, часть из них я не понимал. У входа мужчина в тренировочном костюме опёрся о стену, и скрестил руки. По всей видимости, физрук. Алисы в зале я не увидел.

— Кхм — кашлянула Екатерина Анатольевна в микрофон. Это услышали все. Динамики передали всю значительность и весомость трёх согласных, в зале наступила тишина. Сквозь неё прояснился звук звенящего микрофона на трибуне, который я буду обречён слышать до конца своего выступления. Дети быстро попрятали телефоны, а я положил распечатанную речь точно перед собой.

-Рада представить вам нашего уважаемого гостя — начала вступительную речь Екатерина. Худощавая учительница поднесла к Екатерине двойной планшет с листками, — сегодня у нас в гостях Николай Павлович, заместитель редактора нашей городской

Фамилию она специально не назвала, или забыла?

газеты. Главной газеты, вы все её отлично знаете. По заведённой традиции, мы пригласили Николая Павловича, чтобы он нам рассказал о столь важной работе, поделился с нами направлением, в котором собирается работать газета. Поделился знанием о работе в новом мире, где слова значат больше, чем когда бы то ни было.

Утешить тебя не надо, пожилая ты коза?

-Передаю слово Николаю Павловичу — дочитала она последнюю строчку. Учительница закрыла планшет, и вышла из зала.

— Дорогие ребята!

Это не по тексту. Не импровизируй.

— Я благодарю Екатерину Анатольевну за тёплый приём — начал я уже по тексту. Голос из динамиков шёл чистый, добавляя приятных оттенков баритона — Меня зовут Николай, и я работаю заместителем главного редактора. Я хочу рассказать вам, ребята, о своей работе. Она очень изменилась за последнее десятилетие. Внешне, для вас, для ваших родителей, газеты остались такими же, как и двадцать лет назад. Внутренне же, мы поразительно изменились. И всему причиной стал Переход.

Переход под дорогой. Какое мутное слово. Граффити, побирающийся бомж, армированные лампочки, стекло от бутылок.

Екатерина Анатольевна довольно улыбнулась. Главное исправление я произнёс, остальное не так важно.

— О нём вы, конечно, слышали от ваших родителей и учителей. Произошло то, что раньше казалось невероятным — мы претерпели трансформацию формирования слов.

Пакость какая.

— Теперь не каждый человек может сформулировать слово. Понять и осознать могут все. Сказать или выразить — не совсем, нет. Но каждый из вас обладает уникальным набором слов, ни похожим ни на один другой. Вам остаётся только его раскрыть, и приумножить. Ваш ждёт дорога, по которой ни ходил ни один ваш родитель и взрослый.

Ага, делов-то. Халява! Многие взрослые годами учатся, и могут выражать около сотни новых слов без напряжений. Кому-то от слова «ток» нужно полчаса передохнуть. Станут ли они тратить жизнь, чтобы выучить «диаминонафталин» или «альдегидосодержащий»? Одна из сетей супермаркетов использовала в рекламных целях плакаты, где кассир говорит «Свободная касса!», и топ-менеджмент не понимал, почему это воспринимают, как издевательство.

Вам предстоит сложный и тяжёлый путь. Вы столкнётесь с новыми трудностями, новыми вызовами. Ваши родители, бабушки очень любят вас, и всегда будут вас поддерживать, что бы ни случались. Они всегда верят в вас, ведь вы — наши надежды и будущая опора. Уверен, многие из вас ходят, или будут ходить, на курсы развития речи, чтобы как можно скорее раскрыть в себе потенциал творческого начала, словарного запаса и умения формировать предложения в условиях узкого выбора.

Проще говоря, чем быстрее вы узнаете ваш потенциал, тем легче вас будет отбирать по профессиям.

Вы учитесь с уважением относится к произнесённым словам, тексты, ценить каждое слово. Ваши родители, смею вас уверить, относились к этому с большим легкомыслием, сегодня они у них появился интерес к словам.

Слово «интерес» заменил слово «вкус». «Вкус» проглядывал через несколько линий красной ручки. Я старался сгладить последние предложения более глубоким и успокаивающим голосом, динамики мне в этом помогали. Они усилили эффект троекратно. Зал отреагировал на это неоднозначно, точнее — взрослые. Как и ожидалось, кто-то принял это спокойно, кто-то поёжился, а у кого-то в лице проступили каменные черты. Екатерина Анатольевна опустила глаза. Сергей за пультом нашёл очень нужные настройки, они вот прям сейчас нуждались в замене, и задвигал мышкой. Одна из учительниц, ближе к левому углу, мечтательно улыбнулась. Солнце проступило сквозь облака, и добавило света в зал. Если бы за мной крутилась подтанцовка, лица бы уже угадывались.

— Мы, пусть и за короткий срок, смогли наладить привычную для нас, для наших бабушек и дедушек работу. Не у нас в газете, а в мире в целом. Появились специальные приложения для телефонов, мы все ими пользуются. Опытным путём собраны необходимые наборы слов, разработаны и внедрены знаки, к которым мы привыкли. Наверно, у каждого из вас сегодня есть семейный набор слов, который знаете только вы и ваши близкие.

Мальчик слева от меня в первом ряду прыснул, подавляя смех.

— Принять участие в изменениях пришлось и моему поколению. Мне. Пусть и немного, но я занимался разработкой конечных схем новостей, что вы можете увидеть каждый день. Позвольте, я расскажу о своей работе. Чтобы вам было понятнее, представим такую игру. Вы слышали от друга, что у вас в районе появилась новая...

Говорить дальше мне было значительно легче. Я взял типовую старую форму «Как описать свою работу», нашёл несколько интервью редакторов десятилетней давности, и адаптировал под выступление. Не говори про строгую внутреннюю цензуру, и всё останется тем же самым. Хотя она и тогда существовала. Не говори про въедливого начальника, про интрижки, про сплетни, подковёрные интриги. Хотя они меня почти не касались. Участвовал, чтобы не казаться белой вороной. Из-за одного такого участия меня недолюбливал целый отдел, строчил на меня чуть ли не в органы. Альберт Васильевич лишь посмеивался, и складировал эти записки у себя. Из действительно нужного, я рассказал, как мы отслеживаем новости, как отбираем людей. Про отбор людей, руководствуясь внезапным порывом, пришлось добавить историю, буквально на пару минут. Свободный рассказ вызвал у людей интерес, перешедший в жадное внимание. Про оборудование и особенности съёмок я мог позволить себе рассказать много, поэтому эта заняло чуть ли не треть речи. Пришлось выучить названия камер, их характеристики, и попросить операторов написать пару крутых фишек. Даже читая текст, я бы не смог произнести их правильно без тупого заучивания. Про электронику рассказывать легко — или ты говоришь чистую правду, или тебя ловят на несоответствии. Никаких двойных смыслов.

Я подошёл к концу речи.

— Спасибо вам, девочки и мальчики, что выслушали мое местами скучное выступление. Мы с вами обязательно встретимся ещё раз, когда подрастёте. И ещё раз спасибо организаторам мероприятия.

Екатерина попросила сказать «организаторам мероприятия», а не упоминать имён.

— Есть ли у вас вопросы?

Необходимая, но напряжённая часть речи настала. Несколько детей зачитают вопросы по бумажке, они предварительно одобрены. Несколько детей подняли руки. Однако, нервы подавали тревожные сигналы, сердце замерло. И вот оно!

— Дима, скажи ты — сказала Екатерина мальчику в первом ряду.

— А вы нас себе позовёте? — сказал мальчик, вставая. Вопрос он читал не по бумажке, что меня напрягло. Или выучил и смог сказать, или внезапно передумал и смог сказать. От детей стоило ожидать. Придётся импровизировать.

— Вы хотите прийти в нашу газету? Конечно! Только мы не сможем принять всех сразу. Поэтому вы договоритесь с ребятами и вашей классной руководительницей, кто пойдёт. А они вам расскажут? Идёт!

— Угу — выдавил мальчик разочарованно. Неужели он думал, что я скажу, чтобы он пошёл со мной?

А ведь мог. Дети. Верят в сказку.

— Следующий — сказала Екатерина. Дети подняли руки.

— А как вы называете зверей? — сказала одна из девочек, не дожидаясь разрешения

— Зверей.

— Да — девочка в третьем замешкалась, читая с бумажки. К ней быстро подошла учительница и ткнула пальцем внизу.

— Как вы снимаете зверей? Ловите? — повторила она вопрос.

— Ах, снимаете...У нас очень хорошие ... люди, снимающие зверей. В зоопарке нам всегда рады, если нужны простые съёмки. В дикой же природе зверей не заставишь двигаться так, как тебе нужно. Приходится сидеть в засаде часами и днями. А вообще, мы сотрудничаем со множеством ... снимающих людей по всему миру. У них замечательный опыт.

Оператор. Видеооператор, фотограф. Видеограф. Хотя бы одно надо открыть. Профессия призывает.

— Это опасно? — сказала девочка.

— Ммм, да, есть немного.

Девочка села.

— А как давно вы работаете в газете? — прочитал пухловатый пятиклассник. Его школьный пиджак смотрелся мешковатым, а штаны — наоборот, сидели почти в обтяг. Как будто мама и бабушка разошлись во мнениях, что должен надеть их внук и сын — на вырост или на «похудение».

— Пятый год.

— Оух ... — только и выдавил он.

И так отреагировал не только он. Конечно, не так непосредственно, но его хотел бы задать каждый в этом зале. Требовалось сбросить обстановку. Зависть.

— Я много работал — сказал я, пытаясь не говорить быстро и не сглатывать слова, — но не думайте, что этого достаточно. Везение играет огромную роль. Случай, случайная встреча меняет всё.

Потом они прочитают мою краткую биографию. Пытливые найдут более полную. Потом они узнают, что мой отец работал с крупными чиновниками в городе...и облегчённо вздохнут, поняв для себя, где раки зимуют. Дальше самые любопытные выведают у Екатерины Анатольевны подробности, она узнает у знакомых, перепишется с директором. Он распишет в красках, кто я и откуда. И все всё поймут.

Главное — я облегчённо вздохну.

— Начинал я с простого корректора — выпалил я, и это была чистая правда, — попутно ходил на курсы. Через год оказалось, что моих навыков хватает, чтобы пойти выше-выше. Меня взяли в команду, где подрабатывал ещё и ... интервьюром. Подрабатывать приходилось много. Cпал тогда по четыре часа в день.

На слове «интервьюер» зал оживился. Ещё одна косточка для пытливых — они найдут несколько интервью со мной, где его употребляю. Чаще, чем нужно, и этого достаточно. В актовом зале скрипнули ножки стульев — так подвигались поближе к сцене. Но в мои планы не входило развлекать велеречивостью. Стоило лишь иногда добавлять словесной перчинки.

— После на меня обратил внимание заместитель редактора, и сделал своим помощником. Он ушёл на повышение, и я занял его, и ещё появилось новое место. Хочу сказать, что мы постоянно расширяемся, и это не просто слова. Работы всё больше и больше. Порой мы не успеваем ... и информация иногда подаётся минимальной.

— Ребята, ещё два вопроса, и хватит. У Николая Павловича работа.

— А как вы понимаете, какая новость правдива или нет?

Это прочитал мальчик у окна из пятого ряда. Он начал говорить в ту же секунду, после того как вопрос завершился. Он не поднимал глаза на меня, а продолжал смотреть в бумажку. Аутичен или не хватает смелости? Скорее, аутичен — голос звучал отстранённо, словно он читал химическую формулу.

— Как понимаем? Сбор из нескольких источников, их проверка. После собираем мнения от сторонних людей. Из получившейся массы делаем выводы.

— Папа говорит, что ... другая ... неизбежность, нет, не так — у мальчика на лбу выступило напряжение. Напряжение человека, пытающегося сказать забытое слово.

Давай я за тебя закончу, хорошо? Маленький ты провокатор.

— Папа о том, что в газетах пишут неправду?

— Верно — перешёл на прежний тон мальчик.

— Да, это распространённое м-не-ние — по слогам выдавил я, — и в нём есть правда. Но сегодня многие газеты, информационные порталы, и прочие новостные источники гораздо строже выдают информацию. При ваших родителях и бабушках такой выдачи не существовало. Мы — не идеальны, это правда. Но мы стремимся подавать правду.

Без зажигательных речей, мистер президент. Ты не читаешь вдохновляющую речь перед народом. Это просто дети...у которых непонятно, что творится в голове. Не уходи из тёплой нейтральности в пафос.

— Константин, ты задал хороший вопрос. Подтверждаю Николая Павловича — сегодня новости поступают совсем не так — подхватила Екатерина.

— Давайте ещё один, и мы сегодня закончим — сказал я.

В зале руку подняли двое — девочка рядом с мальчиком, интересующийся правдой, и девочка у прохода на сцену.

— Ты, поднимайся пожалуйста. Какой вопрос ты хотела задать? — я махнул в сторону девочки рядом с мальчиком. Девочка у прохода посмотрела в пол сбоку от неё, и надула губки. Забавно, давно не видел, как обижаются дети.

— А какой ваш любимый человек пишущий?

«Писатель», она имела ввиду. Худенькая, нет, я бы сказал — худощавая девочка в коротковатой для неё форме, с круглыми глазами. Пятиклассница выше на полголовы минимум своих сверстников и сверстниц, это стало особенно заметно, когда она встала. С коротким хвостиком на затылке. Волосы по бокам свободно висели, напрашиваясь на второй и третий хвосты.

— А какой ваш любимый человек пишущий?

— Да, я слышал вопрос — запоздало сказал я, впавший в лёгкую прострацию о её круглых глаз. Там мне показалось по началу, но до меня дошло — я и книжек то последние года два и не читал. А классиков то я и терпеть не мог, из-за скукоты повествования. Последняя художественная книга, прочитанная мной до конца, находилась в рядах научной фантастики, автора я не помнил.

— Достоевский — спокойно ответил я. Соврал.

Он часто встречался мне на полках книжных магазинов, в супермаркетах. А кого ещё назвать человеку, что читать-то не любит, но обязан поддерживать и работать в образе стража слова? Достоевский. Классик русской литературы, знаток русской души, изучавший её движения и поползновения, выворачивающий наизнанку нутро природы человеческой. И так далее, как там в газетах пишут. Быстрее бы всё закончилось.

— Дети, на этой прекрасном ответе предлагаю закончить наше собрание — Екатерина читала с листа. Один из вариантов, что обычно подготавливают на каждое важное мероприятие. — скажите «спасибо» Николаю Павловичу за столь прекрасную встречу.

Дети встали и достали свои бумажки.

— Три — четыре!

— Спа-си-бо!

— Вам спасибо — сказал я, но этого не услышали. Сергей поспешил, и отключил мне микрофон.

Глава 5

— Брат, дёнер — ткнул я пальцем на обычную куриную.

Дёнерист ( дёнерист? дёнерман? дёнермен?) отвернулся от меня так быстро, что я сразу понял — никакой я ему не брат. Значит, это не всегда в обратную сторону работает. Но за работу он принялся, и нож застучал по деревянной доске.

Машину после выступления я оставил там же, у школы. Охранник заверил как мог, что с ней ничего не случится. Позвонил на работу, уточнил дела у секретарши — на сегодня разберутся без меня. За дёнером пришлось идти два квартала, ближе не нашёл.

С тёплым, ароматным свитком, я побрёл в ближайший сквер. Полкилометра неправильного многоугольника чахлых серых деревьев, подтаявшего снега, сырой листвы, и дорожек с развалившимся асфальтом. Проходя мимо бывшего дома культуры, и автобусной остановки, на меня уставились три школьника, перед кем я выступал. Я улыбнулся им, подмигнул. Один из них по-ребячески показал мне язык.

В сквере все скамейки были свободны. Неудивительно — кто захочет сидеть на мокром и прогнивших планках. В загоне для собачников выгуливалось двое собак. В дальней стороне сквера шла женщина в бордовом пальто, светло-сиреневом шарфе и таксой на поводке. Ветер слабо шевелил волосы, поглаживал кожу. К вечеру облака наконец-то освободили запад неба, и их фронт освещало солнце, окрашивая в красно-розовые оттенки заката.

Я сложил шарф вчетвером, положил его на скамейку. Сел и расслаблено откинулся. Вернее, попытался это сделать. Влажная спинка быстро пропитала пальто и тонкий свитер. Неприятный холод заставил поёжится.

Из головы не выходило первое исправление Екатерины Анатольевны. Остальные тянули на вкусовщину, но первое меня расстроило. В очередной раз, но всё же мне стало грустно. Неужели мы так боимся правды, что согласны отдалять её до самого конца? Ведь в итоге мы её встретим, и будет больней. Боль до потери зрения.

Словоломие. Великая блокировка разума.

Вавилон новой версии. Современный Вавилон.

Словарный апокалипсис. Апокалипсис слова.

Даже официальное название «Событие слова» она не захотела вставлять. А оно, между прочим, рекомендовано правительством. Я ведь не называл его «Событие 3367», кое очень распространенно в сети. Его не принимают как официальное, зато оно наиболее точно и современно определяет произошедшие. Как-то предлагал его использовать, но не пропустили. Отказались наотрез.

Нормальная жизнь восстановилась. Насколько могла.

В первые же годы самый настоящий ад безумия захлестнул планету.

Это случилось в два часа дня, двенадцать лет назад. Мне только-только исполнилось четырнадцать лет. Мы с пацанами играли в футбол во дворе, я в роли третьего нападающего. Играли серьёзно, на футбольном поле, по всем правилам, кроме состава команды. Девять на девять, поле не вмещало больше человек. Тогда я мечтал стать футболистом, но потом понял, что из меня ничего выйдет. Не любил я футбол, пошёл туда, чтобы перед девочками красоваться.

Нет, это не произошло после драматичного свистка судьи. Холодный ветер не пронзил нас могильным холодом. Солнце не заслонила мрачная тень, а землю не опутала сеть красно-черных нитей.

Просто в середине второго тайма одного из игроков окликнула сестра. Да, наш матч смотрели, целых два зрителя. Сестре пришло сообщение от мамы, и она позвала пацана из нашей команды.

— Миха! Миха!

Миха в этот момент принимал мой ленивый пас. Летняя жара сделала своё дело, и мы экономили силы. На четвёртый оклик он бросил взгляд на сестру. Он устал, мы хотели выиграть матч, оставалось двадцать минут, и он не хотел уходить. Покрасневшее от жары и возмущения лицо обратилось к девочке, он напрягся, сжал губы, готовясь разразиться оглушительным: " Что?" И замер.

Этим воспользовался нападающий нашей команды, Борька по кличке Главный. Но после трёх метров с мячом замер и он. И вперился в меня.

— Колян!

— Борис!

— Никитос!

— Колян!

— Настя!

— Миша!

Не помню, сколько мы так перекрикивались. Я чувствовал безумие вокруг, счёт времени потерялся. Потом я часто проводил параллель между нами и птичками на деревьях. Они постоянно чирикают на одной тональности, повторяют одни и те же звуки. Называют имена друг друга? Когда мы закончили перекрикиваться, стало немного легче.

— Быстрый.

Это сказал Никита, мой одноклассник. Он приезжал из другого района в школу, хотя в его районе стояли три. Не знаю, почему. Так решили его родители.

— Смотри.

— Киловатт.

Похоже, каждый перебирал слова, что он мог произнести. Что творилось в головах моих друзей, я не брался представить. Немтырей среди них не оказалось, но тогда я о них не знал.

Но мне потом постоянно представлялось, что мы стояли и мычали друг на друга.

Хотя я твёрдо помнил, что такого не было.

И «нас» не было. Никаких «мы». Я молчал, но этого никто не заметил.

Я пошёл домой, предварительно написав матери, что буду скоро. Расходились мы молча, стараясь не смотреть на друг друга. Кто-то сказал «пока».

В мессенджере от мамы находились многочисленные сообщения, в разных вариантах требующие чтобы я шёл домой. Звонок от отца я пропустил, когда звонил ему сам, никто не ответил. В одном из районов погас свет. Когда я поднимался к себе на этаж, услышал взрыв.

Уже дома, глядя в окно, я видел, как мужик шарахается от местного бомжа. Как люди разбегаются по домам. Их вёл инстинкт, требующий укрыться в убежище, проверить всё ли в порядке с домашними. Замигал свет на кухне, холодильник напряжённо загудел. Но через пару минут электричество стабилизировалось.

Я приготовил бутерброд с маслом и шпротами, сел за компьютер, почитать новости. Я узрел ползучий хаос в словах.

Многие новостные сайты пестрил забитыми текстами со пропущенными словами, вперемешку с нормальными. Нормальные тексты предварительно собрали, тексты с пропусками были собраны только что. Потом их назовут «пробельными», как и одноимённый язык программирования. Этот текст станет одним из необходимых тестов собеседования на работу, выработают шаблоны для прохождения.

Итак, катастрофа расползалась по сети, несмотря на запоздалые меры правительств закрыть девяносто девять новостных порталов. В цифрах пропадали значения, например, человек писал 7_4 вместо 744, 7 .1 вместо 72.1, и т.п. Он не замечал этого, когда запускал это в сеть. На профильных форумах, в мессенджерах люди не понимали друг друга, и от этого каждому казалось, что все остальные сошли с ума. Выпустили патч для операционных систем, вызвавший нестабильную работу. Обновили банковское приложение, в этом банке списалось часть денег со разных счетов. Возмущённые люди писали и звонили в банк, но это не получалось, из-за чего паника возрастала. В свою очередь, сотрудники учреждений не могли нормально ответить на поступающие звонки. В конце концов, они бросали трубки и хватались за голову. В эти дни боты оказались нужны людям, как никогда, но и они не справлялись с нагрузкой. «Пробельные» тексты они перенаправляли нейросетям, отчего ошибки в понимании росли в геометрической прогрессии. Ах, да, нейросети. О них — в последнюю очередь.

Я увидел за окном, что в дальнем квартале, погас свет. Перед домом пожилая женщина выгуливала собаку породы типа двор-терьер. Толстую, ухоженную. Вязаный серый платок прикрывал лицо женщины, потрёпанное зимнее пальто немного болталось. Торопливо проехал кортеж из пяти чёрных иномарок. Одна из машин на повороте чуть не столкнулась со старым ПАЗиком в сопровождении полицейской машины. Машина остановилась, но полиция с автобусом не притормозила, поехала дальше по своим делам. Тонированное в «ноль» лобовое стекло автобуса красиво блеснуло заходящим солнцем. В полицейской же машине слева от водителя курил с открытым окном молодой парень.

Мама пришла через час, и сразу же обняла меня. Мы не разговаривали. От отца пришло сообщение: «Ждите дома. На ночь не будет. Охрана будет.» Ближе к вечеру приехало четыре охранника, одного я знал. Он передал записку, где более развёрнутым языком сообщалось, чтобы мы сидели дома и никуда не ходили. В крайнем случае, нас заберут. Каменное лицо охранника ничего не отражало — ни беспокойства, ни тревоги. То ли он совсем не понимал, что произошло, то ли сказывалась немногословность профессии. Газель дежурила у нашего дома неделю.

Мама готовила ужин, я же спросил всех близких друзей, как у них дела. У меня не получилось — социальная сеть зависла. Смог ввести сообщение только двум одноклассникам, остальные сообщения пропали, после приложение никак не реагировало на мои попытки. Можно было пройти по старым страницам, найти ссылки, любое же редактирование, вставка или замена стало невозможным. Горели значки «в сети», «недоступен», они сменяли друг друга — люди заходили в сеть, писать не могли.

Я засобирался к однокласснику рядом, буквально через дом, но мама мне помешала. Едва увидев, что я куда-то намылился, она ничего не сказала, но посмотрела грозным взглядом. После него и речи не шло о выходе из дома. Погасив намерение к вылазке, она продолжила жарить картошку, шаря при этом по телефону.

Оставалось наблюдать, как дела в сети.

Количество комментариев под ранее непопулярными статьями увеличилось кратно. Садоводство, собаководство, мелкие статьи про рецепты, очередная ярмарка в спальном районе — сообщения из отрывочных слов равномерно заполняли каждую статью. Люди устроили из них тестовые чаты, искали подтверждения, что это им не кажется.

В одном из чатов я нашёл сообщение, что полностью отразила суть моих ощущений.

Оно гласило: " Не _____ связно писать и выражаться«. Нетрудно догадаться, что под пропущенным словом имелось ввиду «могу». Заменив пробелы на нижнее подчёркивание, человек выдал в себе, с высокой долью вероятности, программиста.

Не могу связно писать и выражаться. Говорить.

Для меня это было слишком много. Потрясённый, я пошёл спать. Мама не стала меня будить. На грани сна, я почувствовал, как она заботливо подтягивает одеяло. Её рука легко касается моей щеки.

Я вынырнул из воспоминаний. Дёнер на скамейке остыл, и ко мне начали слетаться парковые воробьи-попрошайки. Один запрыгнул на край доски, и посмотрел на меня, наклонив головку.

— Ты-то чирикать не разучился.

Он, словно, подтверждая слова, чирикнул. Пяток воробьев внизу прыгали короткими интервалами.

Тут я понял, что проговорился, и поспешно огляделся. Меня прошиб холодный пот. Но рядом никого не было.

— Лови — отломленный кусок полетел вниз, на мокрый асфальт. Воробей на скамье в полёте перехватил торчащие из куска отрезки капусты, остальное благополучно упало. Его немедленно раздербанили другие воробьи. Других голодающих не наблюдалось, птицы наедятся до отвала. Я кинул ещё ломтик.

— Вам хв... на сегодня. Не будет ничего больше.

Первый укус был божественным. Воздав дёнеристу ( дёнерщику? дёнерману? дёнермену?) благодарность, послал её во вселенную. «Свиток», точнее - «конверт» , получился — пальчики оближешь.

— Пора домой. Ничего не хочу, все звонки — потом.

Я встал, и что-то неприятно хрустнуло под подошвой. Только бы не гвоздь или саморез! Дорогие ботинки, всего неделю назад купил. Хорошо, что это оказался обычный камешек. Он раскололся и пара кусочков забилась в канавки протектора. Сойдя с дорожки, принялся вытаскивать их оттуда, но они засели плотно. Наконец, мне это удалось — ключом от машины. Я оглядел остатки осенней листвы, землю. Местами проявились зелёные росточки травы. Никаких пакетов и бутылок, видимо, недавно убрали. А, нет, вон пластиковый пакет из супермаркета зацепился за сухие трубочки травинок. Справедливости ради, он выглядел свежим.

Я ещё раз оглядел ботинки. Ни царапины! Шарф тоже в порядке, пока чистил ботинок, край не замарал о грязный снег. Но буквально в полуметре от носков ботинок моё внимание привлекли прямоугольные тёмные пятна на местами подтаявшем белом снегу. Это не могли быть комочки земли, слишком правильные формы. Мне хватило секунды, чтобы понять, что это.

Трансформаторные буквы. Пластины из сердечника старого трансформатора. Я знал это, потому что видел их, у бабушки в деревне. В сарае стоял на земле целый ящик с пластинами. Ржавые, в беспорядке, они торчали углами из ящика. Каждый раз, когда я что-то забирал или клал на полки, боялся на них напороться. Один раз это произошло — старая табуретка не выдержала, и ножки подломились. Левая нога угодила прямо в ящик, хорошо, что я был в шлёпанцах на толстой подошве. Пластины чувствительно поцарапали голень.

Их явно кто-то принёс. И выложил из них слово из трёх буквы.

ЕШТ.

Ровно так, старались. Нижняя граница невидимой строки соблюдена чётко. Импровизированные буквы покрывала тёмно-бордовая ржавчина, она грозила скоро разъесть металл. С одной стороны, мне хотелось их проверить на прочность. С другой, одна только мысль о прикосновении к ним отбивала желание находится в парке.

Очередной ритуал сектантов или детская шалость? Может быть, любознательный ребёнок нашёл чудом уцелевшие пластины, и побаловался? Старый инженер-электрик так вспомнил детство? Первое предположение идеально подходило для новостного выпуска. Заголовок: " Очередной ритуал сектантов или детская шалость?«. Или «Сектанты вновь просыпаются. Безумные дети словарного апокалипсиса».

Сегодня я уснуть спокойно не мог. Поэтому оставалось проверенное решение.

— Руслан, это я. Морду мне хочешь набить? Подтверди.

— Пфф.

Коронное «пфф» в динамиках раздалось сразу. Руслан «пфф» замещал «да», «конечно» и прочие утвердительные слова только с друзьями.

— Я с работы. Только жалеть меня не надо.

— Ты ужратый?

— Не, тогда бы я тебя размотал.

— Смешишь, Коля.

— Только бить после разогрева.

— Быстрый подогрев будет.

— Пожалей дёнер во мне. Он этого не заслуживает.

— ...дёнер — в трубке послышалось сопение. — привезёшь?

— Если не закрылось. Сколько?

Он закрыл трубку рукой. Настолько плотно, насколько умел только Руслан. Один раз мне послышалось, что кто-то крикнул «три».

— Больше восьми. Только не дёнер. Шаурму.

— Это не патриотично.

— Куски вылетают из неё.

— А ты аккуратно. Так, значит, десять?

— Мммм.

— Двенадцать?

— ....Пфф.

— Замётано.

Я закончил разговор, нажав на кнопку завершения звонка. Машина на дороге перед парком повернула, яркий свет ослепил на долю секунды. Буквы из трансформатора никуда не исчезли, мирно покоились на месте.

Уже выезжая со двора школы, я пришёл к заключению, что нового слова я не знал. Как ни вспоминал, ничего на ум не приходило. Пришлось достать ручку из кармана двери, и записать в дежурный блокнот. Нацарапал криво, но читаемо. На выходных посмотрю значение слова.

А теперь — после покупки шаурмы — в зал. Мои слабые места Руслан отлично знает, я его — тоже. Рассчитывать на его усталость я посчитал подлостью. Тем более, мы находились в равных условиях. У меня страдает удар слева, у него — характерный присяд на ногу при ударах снизу. Я — с расшатанными нервами, он — после интенсивной тренировки.

Лишь бы синяков не посадил. Увлечённый боксом, я фактически заставил себя купить набор тональных кремов с разными оттенками, и научился им пользоваться. Даже взял несколько уроков у визажиста по рекомендации. Но на скулах синяки будут, уверен.

ЕШТ.

Глава 6

На работу я ехал с тяжёлыми мыслями. Как не старался Руслан, ему не удалось пробить защиту и хорошо «поработать» с моей головой. В свою очередь, из-за постоянных атак он отбил мне руки, и наносить сильные удары я уже не мог. Весь спарринг я наблюдал бритую макушку Руслана, мотающуюся влево-вправо. Несмотря на показную открытость его головы, уклонялся он хорошо. Стоило повестись на это, и открыться, как он нанёс чувствительный удар под дых. Благо, успел сделать шаг назад, и удар не стал критическим.

Сегодня мне предстоял разговор с Алексеем, поэтому мои отбитые руки были кстати. Я всё же боялся не сдержаться и ударить его. Как бы не съездить по его благородной физиономии. Физиономии мужчины за пятьдесят в старомодных очках из СССР на плюс пять, с залысинами, с крупным носом. Физиономии на хорошей зарплате, с пригретым местом, где его три года после События слова держали исключительно за былые заслуги. Ждали, пока он перестроится. Я об узнал в первый год работы в редакции, хоть и против своей воли. Сплетни узнаешь быстро, особенно в газете.

— Старый хрен — брякнул я, стуча пальцами по кожаному рулю. Белый жигуль загородил мне дорогу, за водительским креслом сидел пенсионер в кепке. Из капота торчали черенки, а на заднем сиденье угадывалась рассада.

— Псих недоделанный — возмутился я. Меня почти подрезал таксист из эконом-класса, с черными штампованными дисками и лохматой фигуркой на зеркале заднего вида.

На специальной парковке для редакции затягивался ремонт, поэтому парковаться мог только привилегированный персонал. Я из-за приступа благородства отказался, уступив одной из начальниц отделов личное место. Это оказалось огромной глупостью, я забыл, что найти парковку в нашем районе трудно. Кое-как втиснулся между джипом и маленьким дамским автомобилем.

— Доброе утро, Николай Павлович.

Миловидная блондинка Елена выдала заученную за месяц фразу с обворожительной улыбкой. С этой улыбкой она могла бы произнести фразу: " Завтра вас расстреляют" и приговорённый был бы рад, лишь бы увидеть её завтра. Я посмотрел на неё. Насколько она здесь задержится? Год, максимум, по самым благоприятным прогнозам.

— Альберта Васильевича, нет, будет.

— Его сегодня не будет?

— Да.

Отлично.

— Мне что-нибудь есть? — шутя спросил я. В обязанности секретарше на ресепшене не входило распределение писем и посылок, она сразу отсылала их в приёмный центр.

— Вы догадались? Ммм? — она двумя руками протянула мне посылку в коричневой бумаге. По габаритам, папка с документами.

— Природная интуиция — не растерялся я, и взял посылку слегка дрогнувшей рукой. Что там?

— Это от кого ... — надпись на посылке ответила на вопрос. Рекрутинговый центр при поддержке института имени И.Ковалёвского. Специальный HR-отдел. От Ирины Самойловой. Всё понятно.

Разбор папки я отложил на вторую половину дня, сначала:

1. Текучка.

2. Разговор с Алексеем.

3. Попить кофе после.

Я принял необходимые запросы от секретарши, и сел за распределение статей. Прогнал статьи по стандартным запросам: на запрещённые слова и словосочетания. Мне выдало четыре опасных слова и словосочетания, плюс девять сомнительных. Десять требовавших внимания. В этом не таилось ничего опасного. Существовало ограничение на использование определённых слов, а не полный запрет. К тому же, они менялись время от времени. Год назад стоял строгий запрет на использование словосочетания «требовательный ....». Почему? Не знаю. От нас проверке требовалось «разумное ограничение», чтобы это не значило. При отсутствии жалоб сверху требование считалось выполненным.

Начнём.

— Вам что-то подсказать? — вслух прочитал я, поглядывая на закрытую дверь. Надо бы подправить, стоит на петлях неровно.

«Вам что-то подсказать?» светилось зелёным цветом. Причина — частое повторение, более пяти раз. Я заменил два из них. Словосочетание использовалось в рассказе о буднях продавца техники и электроники. Рассказ, кстати, так и назывался. Я усмехнулся. Всеми ненавидимое, запрещаемое во многих магазинах, от которого у покупателей вставал загривок и распушались волосы — сделали одним из стандартов обращения во многих магазинах. Если вы умели это произнести, баллы в пользу вашего приёма на работу добавлялись. Время от времени мы выпускали статьи, разъясняющие необходимость стандартных выражений. Стандартные выражения — вообще отдельная тема.

Мышление шаблонами — не так уж плохо теперь, не так ли?

«Хищение со склада» сменилось «Пропажей со склада». «Удачная охота» — оставлена, «стрельба в районе» трансформировалась в «выстрелы в околопромышленной зоне». C «усовершенствованными показателями по повышению поголовья крупнорогатого скота в новых условиях» я делать ничего не стал, надо подумать. Не любил я править эти длинные бюрократизированные предложения, предпочитал всегда оставлять. Лишняя загрузка для мозга, и всё — правда.

После базовых исправлений нужно было уже вчитываться. Да, я делал всё наоборот — сначала исправлял критические ошибки, а потом смотрел их включение в текст. Это позволяло уменьшить последующего зависимость от общего текста. Одну статью я посчитал непригодной полностью — она поднимала проблемы ремонта жилой недвижимости. Кто её написал? Анна и Игорь... Не копают ли они под меня? Посмотрел дату. Нет, статью начинали месяц назад, история документа это подтверждала. Придётся извиниться и притормозить. Мы её выпустим, но потом.

«Собаку _____ на остановке, ________ за автобусную стойку. Сердобольная _______ утром, подкормила её, забрала себе. Описание: порода колли, с белой, ярко-выраженной грудкой, черный цвет почти отсутствует, за исключением хвоста. На хвосте чёрное кольцо из волос. Ошейника или других опознавательных знаков ________ . Мальчик.»

«Характер стойкий, нордический. Имеет родословную, вплоть до восьмого потомка, хозяин забирает себе лучшего щенка из помёта, со второго имеет половину стоимости. Беспородных не беспокоить, не для того сучка кобеля родила»: шутя, додумал я.

А теперь серьёзно.

Как. Пробельный. Текст. Опять. Пустили. До проверки. Знак вопроса.

Кто писал?!

Надя — с ней всё понятно. Проблемы в семье, переезд и долгий ремонт. Она устаёт, и тем не менее, пора бы ей напомнить, что работа есть работа. Жалобы — в сторону. Предложение снизить нагрузку и перейти на сокращённую рабочую неделю она не приняла, и всё равно увеличила поток жалоб. Сделаю ход конём — сразу передам обсуждение Надиных проблем Ирине, другому заму. Она выслушает, но разжалобить её не выйдет.

Пробельный текст. Четвёртый раз за месяц в моём отделе.

Определенно, баг в программе. После обработки текста, выгружается одна из черновых. Что самое печальное, это происходит редко. Уже второй патч не исправят. А ведь прошло полгода! Но пользователи всё равно должны проверять конечный результат, ответственности с них это не снимает.

Дальше — оборудование интервью со спортсменом. Следуя животному интересу, открыл исходник. А не всё так плохо, бывает и сильно хуже. Для человека, чья профессия быстро бегать на лыжах и метко стрелять, а не красиво говорить — так вообще замечательно. На некоторые вопросы он вообще ответил без заготовленных подстрочников, и это не были вопросы по типу детского сада: " Как тебя зовут?", " Где ты родился?«, «Маму любишь?». Хотя на последний вопросы не все могут ответить «люблю». Он вполне понятно ответил на вопрос: «Вы помните свою первою тренировку после официального зачисления в олимпийский резерв? Опишите ваши ощущения.» Ответ: «Конечно. Я тогда ________ радость, нетерпеливый был. Тяжелая, очень тяжёлая. Тренер был Михаил Игоревич, „Возжа“. Прошёлся ________ по мне. Тяжёло было убедить его мою ценность изменить, при-при-ня-ть.».

Всё-таки не исходник, а обработали. Есть ли запись?

После просмотра записи, я сделал отметку — похвалить составителя текста. Есть интересные и в тоже время, несложные запросы.

Прогнал текст по необходимым шаблоном. Из самых часто употребляемых программа выдала:

1. Вам что-то подсказать?

2. Вы замечательно выглядите.

3. Сделай это.

4. Скадел.

5. Здравствуйте, а я не мог/могла бы поговорить с ....?

6. Необходимый минимум сделал.

7. Серьёзно? Ты в это веришь?

Шаблоны, шаблоны. Без них — никуда. Шаблоны необходимы. Без них мы не сможем транслировать необходимость порядка. Что не менее важно, без них у людей мог бы возникнуть комплекс глубокой неполноценности. Можно сократить повторение слов до минимума согласно закону Ципфа, внедрить поэтические верши, применять длинные научные термины. Но при их постоянном применении, воображаемая планка уровня степени способности языка будет слишком высоко задрана. Для старшего поколения — очень неприятно, а вот молодёжи — интересно. Им всё интересно — пока сам не попробуешь. Так вот, о шаблонах. Негласные правила в кино, в редакциях устанавливали определённые фразы-шаблоны, которые требовалось вставлять в фильм или книгу. Я участвовал в интервью с одним известным писателем, и он проговорился о срезании процента с книги, если он не вставит три десятка типичных фраз. Процент для писателя был значительным, к нему только-только пришёл успех, и он не мог отказать. В кино целая плеяда кинокритиков выступала за свободу творчества, и упрекала киностудии за следованию"желаниям толпы«, распространению языковых штампов. Как мы жили до этого, с обыкновенным киноштампам, непонятно. Навроде полётов героев на волнах от взрывов, стрельбы по-македонски с потрясающими результатами, и фразы «Ты в порядке?». Кстати, с фразой «Ты в порядке?» всё в порядке. По-прежнему используют.

Я выделил слово «скадел» серым. Потом снял выделение. Потом снова вернул. Эх, оставлю.

Скадел — это значит «Сказал — сделал», «Сказал и сделал», «Сказано — сделано». Вариант «скаидел» умер в том числе, и в узких кругах. Одно из немногих новых слов, что прошли через горнило экспериментальных лет, его приняли и полюбили. Самое главное — люди тратят время на его изучение, хотя официально его использование никак не поощряется. Мне лично оно казалось нелепым, но потом до меня дошло — люди хотят, чтобы их слова ценили, и в этом слове они нашли своеобразную опору. Легенда о происхождении слова идёт к одному из возродившихся ныне форумов. Кажется, это был форум аудиофилов. Вопрос касался взаимного резонанса колонок и окружающей техники. Возник многостраничный спор, где естественно, всё предложили проверить. После завершения эксперимента, один из его участников написал «скадел». Обычные в этом случае вопросы перешли в отдельную тему. Слово, что называется, зашло.

В дверь постучались. Часы показывали час дня. Обед.

— Заходи, Алексей.

Он не выглядел слишком подавленным, но избегал прямого взгляда. Оделся он как обычно — синий тонкий свитер с со знакомыми дырками, выцветшие крепкие джинсы с белыми полосами. И очки в роговой оправе. Стёкла блестели больше обычного, Алексей готовился к разговору, как мог. Точно также блестела его почти лысая голова, волосы остались только по бокам. В правой руке он сжимал потёртую папку-скоросшиватель «ДЕЛО» cторчащими листами-заготовками. Ногти, как я заметил, были подстрижены. Ровно, но грубо.

— Ты значок «Сделан в CCCР» не хочешь прицепить? — съязвил я. Не следовало так начинать, не следовало. Но злость во мне рвалась наружу, преодолевая барьеры сознания. Мне хотелось размотать его.

— Здравствуйте, Николай Павлович — отстранённо сказал он.

— Подкол засчитан, но это ноль запятая три балла.

— Как вам угодно, Николай Павлович.

— Доставай — ткнул я пальцем в папку.

Алексей нарочито поправил очки, и достал из папки скрепленные листы. Заготовленная речь испещряли множественные пометки, зачёркивания. Жирные слова просвечивали через толщину страницы.

— Я готов — сказал Алексей, не поднимая взгляда.

— И?

— Долгие годы я служил в редакции — начал он. В армии он никогда не служил, и по всей видимости, за это испытывал чувство вины. Работу в редакции он считал замещением службы, и относился к ней с уважением. До События Слова, он работал корректором, причём весьма дотошным. После События Слова он оказался одним из обычных людей, чей используемый словарный запас, или лексикон, оказался недостаточным для работы редакциях. Его отстоял коллектив и, что поразительно, главный редактор. Старый главред упёрся, но договорился, чтобы ему дали время. Достигнутых за год результатов не хватило, но главред снова упёрся. Алексея перевели на должность ниже, и только через год вернули обратно. Работал он много, за это его уважали.

— Долгие годы я служил в редакции. Меня оставили в тяжёлое время, и я за это благодарен. Мне нравилось работать в редакции, и лучшие годы жизни я провёл именно здесь. Благодарность моя сохранится и после ухода отсюда, если меня попросят отсюда.

Но мне не нравится сегодняшнее положение дел в редакции, и я захотел это поменять.

«Старый дурак ты»: подумал я. Он снизил температуру моего гнева на три градуса, но едва ли три сыграли роль в тысячах.

— Я знаю — здесь, читая текст, он сделал паузу. Непонятно, для добавления трагизма или действительно сдерживал волнение, — что в нашем регионе принято строго придерживаться сказанного слова, по сравнению с другими. И, к общему разочарованию, это выливается в застывание и обтекание неприятных вещей. В газете уже давно идут вереницей статья, чьи цели мне глубоко понятны. Затянуть разбирательство. Уменьшить

Честность взыграла, Алексей? Мне за твою честность отвечать. Не тебе — мне. Тебя туда не пустят ни в коем случае.

затраты, которые постоянно сокращают. Мы не идём на открытую ложь, и многие до неё не идут. Делают ли это нам честь? Нет, не делает. Я всегда считал, что газета должна доносить правду до людей, какой бы она не была...

— А она им нужна? Как думаешь?! — не ждал окончания предложения я. Слушать слова человека почти на пенсии, внезапно поддавшегося порыву совести. Даже не порыву. Провалу. Куда я и остальные угодили.

— какой бы она не была — продолжал Алексей, словно глухарь на току. Отчасти, это являлось правдой. Он не слышал свист блока питания в своём компьютере, и его сменили только после жалоб сидящей рядом с ним сотрудницы, — для читателя. Раньше такого не было. Раньше врали в разы сильнее. Теперь врать очень тяжело.

— В... — я вовремя замолчал.

— Политика, которой придерживается редакция, не ведёт ни к чему хорошему. Так длиться совершенно не может. Я сделал, что считал правильным.

Мне нечего было сказать. Вот так, простой сотрудник редакции, пусть и заслуженный, получает власть всего на неделю, и рушит выстроенную идиллию. Никто ведь не стал проверять его исправления, настолько ему доверяли. А теперь он сидит передо мной, и с глазами прекраснодушного идиота говорит, что всё сделал правильно. При этом старается избегать глазного контакта со мной.

— Ты веришь в эту чертову идею, Алексей?

— Д-да.

Я встал с кресла. Нет, вскочил.

— Ты хоть понимаешь, какие проблемы будут у меня в частности? У всей редакции?

Он зашуршал бумагами в поисках подготовленного ответа.

— Ты знаешь, что в нашем регионе губернатор поддерживает особо — жёсткие правила выпуска газет и новостей. Что специальные службы из отобранных читателей и института ежедневно смотрят новостную ....

— Ленту — подсказал он.

-... сборку. Что мы не можем позволить себе вольности или прямую ложь — отчеканил я, краснея. — Мы стеснены в средствах. И тут ты предъявляешь мне, что мы, якоба, скрываемы правдой.

От волнения, я ошибся в последних трёх словах. Тут я обнаружил, что я упёрся кулаками о столешницу и лицо горит.

— Ты под-стави-л меня, Алексей. Под-стави-л. Я тебе это передал.

Я замолк. Ярость кипела, но я не мог найти слов, чтобы передать все чувства. Он остановился над одним из листов, но вдруг передумал, и зашуршал снова. Дойдя до нужного листа, он изрёк:

— Мы так много говорим о правде и не пишем о ней. Забалтывание и растягивание хуже лжи. Поставленные условия — одни из худших. Полуправда хуже лжи.

Я закрыл глаза.

— Слушай, старый хрыч. Я не знаю, что тебе взбрело в голову сделать этот идиотский поступок. Зато я уверен, что ты специально готовил это загодя, ждал нужного момента. Вообразил себя героем, борцом за правду, да? Теперь я разгребаю и разгребать буду все последствия. Потому что ты неспособен. Ты не способен договориться, не способен поддерживать связь с людьми, не способен убедить их. Ни в чём. И ты, старая сучара, знала, что тебя исправлять это близко не подпустят. Неспособность строить долгосрочные коммуникации и склонность выдвигать недалёкие гипотезы — это основная особенность рабочего и низкоквалифицированного персонала. Ты произвёл инцидент, отчего гайки могут закрутить ещё сильнее. Ты, жалкий летний, откроешь новостную ленту, а там одна вода. Ни правда или ложь, или смесь. Вода. Я не хочу тут распыляться насчёт всех факторов, которых ты не учёл. Фактор, дурак. Ф-а-к-т-о-р. Нюансы будущих перипетий. Пе-ре-пи-тий. Знаешь, что будет? Реально? В самом реальном и плохом варианте? Тебя и меня сместят на низовые должности, уволят спустя год мелких начальников по району, показатель сместят с должности людей средней руки. Высших чинов это не коснётся. Этот режим «повышенной правды» отменят в любой момент. Я считаю, всё это дурь, и никаких особых режимов вводить не должны. И я не одинок. Ты пожертвовал своей пенсией — это достойно похвалы, без шуток. Я приложу всё, что у меня есть, чтобы у тебя её не было.

Выпучил глаза, Алексей? Потому что, я, в отличии от тебя, способен связно выражаться? Неужели? В боксе у тебя шансов больше, чем в словесной дуэли. Я бы с удовольствием врезал бы тебе по печени. Сразу. Никаких двоечек по голове, ляжешь ведь от одного удара, и не успеешь помучиться. Но ты умрёшь, или того страшнее, станешь инвалидом, а я садится из-за дебила не хочу. Зато теперь ты знаешь. Дыхание спёрло? Да так недолго и не... стать. Ненавижу это слово, но я бы сделал тебя им. Ты достоин худшего наказания, как предатель. Чтобы научился думать, прежде чем в печать выпускать героический опус, в стиле молодого героя Эллады.

Ну, что? Я могу продолжать разрушительный монолог. До кульминации, когда кора твоего мозга расплавится от благоговейного ужаса. От идеального соблюдения Закона Ципфа. Таких, как я, ты видел только по телевизору. И то...

Я открыл глаза.

Старая техника работала. Высказать гневную речь, не стесняясь, но про себя. Несколько раз, а потом заорать. Но орать я буду вечером, в ванной, в маску. Этот приём я прочитал в одной книжке по психологии. Кажется, современной. Энергия гнева переварится, приобретёт однородную массу, и выйдет единый потоком. Главное — не стеснятся в выражениях. В той книжке так же говорилось, что нельзя использовать мат. Иначе энергия «застрянет». Пробовал. Пришёл к выводу, что правда. Всё равно он козёл. Старый.

— Значит, так — уже вслух чеканил я слова. — про премии ты, надеюсь, забыл. Голый оклад. На должности ты останешься, но теперь контроль за твоими действиями будет тотальный. Тотальный.

У Алексея дёрнулась щека. По-прежнему, он не поднимал на меня глаза.

— Во всех письмах — я в скрытой. Все запросы, на любую канцелярию через меня. Личный компьютер тебе опечатали? Славно. Каждую запятую изучу под любой, то есть под лупой. Как относишься к заполнению капчи?

Наконец, Алексей посмотрел на меня. Удивительно, вкупе с чувствами страха и волнения, я разглядел непонимание в его глазах. И что-то ещё, похожее на разочарование.

— Отрицательно — сказал он. Голос дрожжал.

— Ты, очевидно, считаешь, что я захожу куда-то далеко? — свирепел я снова.

— Как она решит проблему?

— А как я её решу?

Молчание неловко заполнило кабинет. Под Алексеем тихонько треснул стул.

Отдай мне свои листы! Они не нужны.

А вот это уже перебор, заместитель главного редактора Николай Павлович. Перебор. Держи себя в руках, дружок. Вспомни о самой безумной боли от ударов. Вспомни, как тебя бросали девушки. Вспоминай. Отнять листы — это похуже, чем у ребёнка конфеты отнять. Борись, держи удар.

— Ещё что-нибудь? — спросил я.

— Я действовал во благо редакции.

Фраза была сказана без бумажки. «Благо редакции» он произнёс так напряжённо и сосредоточено, будто пилотировал огромный космический лайнер, размером с два района города. И он только что провёл его по каньону на чужой планете, чтобы пройти ниже уровня радаров хитрых инопланетян. Каньон в ширине едва-едва превышал корабль по ширине в два раза. Нужно было сохранять минимальную скорость, иначе частично повреждённые антигравитационные подушки не справлялись. Левый борт сигнализировал о повреждении антенн, правый борт опасно кренился, а в рубке треть экипажа погибла, героически защищая мозг корабля от диверсионной команды инопланетян, замаскированных под стены проходов. Но бравый капитан с честью вывел корабль в безопасной точке, и спешно готовил гиперпрыжок.

— Вон.

Алексей вышел. Осуществил гиперпрыжок. Я сел, схватился руками за голову.

Посмотрел на стену справа. Хорошая, несущая. У окна из стены выделялась колонна. Хотел туда повесить картины, но пока там стояли только диван и цветок.

Я без размаха ударил по колонне. Больно. Хоть у меня и болели руки после тренировки, гнев требовал выхода. Ударил ещё раз. Больно. Как бы я не был зол, сломанные кисти того не стоили. Достал из шкафа сменные футболки — мало ли для чего потребуется новая одежда. Намотал на кулаки, закрыл дверь.

Теперь ударил со всей силы. Терпимо. Удары шли один за другим, жесткая колонна глушила звук. За стеной, к счастью, шёл ремонт, и шанс жалобы на меня уменьшался. Как бы мне не хотелось, чтобы от стены отлетали куски, как в голливудских фильмах, с неё мелкой пылью стиралась лишь краска.

— На! — вырвалось у меня.

Показалось, что стена с колонной зашаталась. Сказывалась усталость за день. С ещё одним сильным ударом cтреском порвалась футболка на правой руке. Осмотрел левую, на ней появились дыры. Отправив футболки в мусорку, я позвонил Альберту Васильевичу без всякой надежды на ответ. Но он поднял трубку после второго гудка.

— Да, Николай — прозвучало в ней.

— Я поговорил с Алексеем.

— Он у меня сейчас — сказал шеф. — Ты не можешь здороваться, но хотя бы «добрый день» говори. Доброе утро. Доброго почти ночи.

— Тогда я позвоню позже.

— Нет, говори.

— Он несёт полную дурь. О том, что хочет спасти редакцию. Что устал от лжи и лицемерия. О том, что полуправда хуже лжи. Готовился, старый хрен.

— Последний эпитет — грубо.

— В его случае это означает всё.

А ведь он прав. Слишком часто употребляю слово «старый». Когда-нибудь и я состарюсь. Создаёт ненужные ассоциации.

— Ты преувеличиваешь. И скажи, на милость, почему ты поговорил с ним только сейчас? Почему не сразу?

— Странный вопрос, Альберт Васильевич.

В трубке раздалось сопение.

— А всё-таки?

— Что я бы сделал с человеком, который меня крупно подставил в тот же день, когда я об этом узнал?

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Альберт Васильевич, я едва сдерживался, чтобы не набить морду.

В трубке резко пропал звук, но ненадолго, секунд на пять.

— Он признаёт свою вину. Я так же приложу усилия, чтобы ситуация решилась благополучно. Не думай, что разгребать тебя одного оставили. Всем влетит.

— Спасибо — искренне сказал я. Первые слова поддержки за всю неделю.

Он повесил трубку.

С края урны некрасиво свисал рукав футболки. Потёртый, но целый. Как встану, закину целиком, чтобы не раздражала. Потянулся за чистыми листами, и боком ладони упёрся в папку от специального HR-отдела.

Блин, забыл.

Копаться в резюме, выбирая лучшего кандидата, в пятницу я совсем не жалел. Но одна штука требовала проверки. Я поддел край обёрточной бумаги кончиком канцелярского ножа, и она с приятным хрустом поддалась. Уже не церемонясь, содрал бумагу. Стандартная папка института И.Ковалевского из толстого коричневого картона, втрое толще обычного. На обложке написано «РЕЗЮМЕ» вместо привычного «ДЕЛО». Номер, обозначающий организацию назначения. Снизу инициалы отправившего — И.Самойлова. При повторном прочтении о ней нахлынули неприятные воспоминания. Тихая, робкая женщина полутора с комариным хвостиком ростом, с проседью в волосах. Невзрачные наряды, обувь на низком каблуке, массивные и нарочито некрасивые серебряные ожерелья.

Глава HR-лаборатории. Именно лаборатории, хоть и называется по-другому. Разберёт кандидатов по молекулам, к каждой молекуле приклеит бирку, а ты ещё жалеть её будешь. От неё зависело столько карьер в городе, что из самой администрации ей высылались регулярные подарки, мэр города знал её лично. Даже несмотря на влияние моего отца, прохождение порога баллов словарного запаса оценивалось выше.

Опаснейшая женщина!

На второй встрече с ней, когда до меня дошло, кто она, мне, по моей же просьбе, хорошенько наколотили по кумполу. К счастью, она, не смотря на всю свою опасность, до дрожжи боялась насилия. Поэтому она нервничала не меньше меня, при виде хорошенького фингала под глазом и синяке на лбу. После тестов я подкараулил её на выходе из института, с подарком, и невнятными извинениями. Мол, простите, дурак хочет быть умным, но постоять за себя надо и прочее. Это шокировало её вдвойне, и с тех пор мы встречались только два раза.

Не переиграл ли я?

Содержание папки было привычным. Аккуратная, уголок к уголку, стопка резюме, одинаковых по количеству страниц. Флешка с ними же. Открыть такую могли только через специальный переходник через программу с паролем. Об открытии немедленно уведомлялся институт, на флешке оставалась метка. И диск. Слава редакции, не дискета — с них бы сталось. Про дискеты я только читал, ни разу не видел.

Квадратная пластина с парой мегабайт на борту — как жили наши бабушки, ума не приложу.

Провёл пальцами по стопке страниц...нет, отложу занятие.

Кофе!

— Катя, кофе. Как ты умеешь — с всей нежностью сказал я, нажимая кнопку вызова секретаря.

— Хорошо, Николай Павлович — ответила Катя, моя секретарша. Как умела только она, растягивая «ш».

— На две порции, Катя.

— Пони-маю — протянула она.

Всё-таки есть в Переходе свои плюсы. Мы стали ценить особенное произношение в словах.

И тут я вспомнил! Оставалось ещё одно дело, местами интересное, но в основном бесполезное. Просмотром газет конкурентов занимался целый отдел мониторинга, потом рассылавший всем остальным рекомендации. Небольшой, ёмкий отчёт, обязательный для прочтения.

Отдел стукачей.

Я полностью расслабился в кресле, и лениво тыкнул на первый сайт в закладке «конкуренты». Это был сайт одного из телеканалов города. Не первый, но среди новостных порталов ставший вторым по важности, постоянно оттягивавшим нашу аудиторию. Качество у них росло с каждым годом, выходили эксклюзивные материалы. Как всегда, всплыли ассоциации с одним из узнаваемых лиц канала — ведущей Светланой, блондинке с короткой стрижкой и деловом костюме в чёрно-белую клетку. Её губы, произносившее «эксклюзивный» безо всяких телесуфлёров. По слухам, она потратила много времени на способность произносить необычные слова, вроде «неординарный», «эксклюзивный», «достопримечательность», «хтонический», и прочий, малоприменимый в обычной жизни словарный запас.

— Спортсменами не рождаются — прочитал я на первой странице. Интервью с заслуженным мастером спорта.

— Проблемы бродячих собак волнуют горожан — гласил заголовок в колонке слева. Сформулировано двусмысленно, писал рьяный защитник животных? Бродячие собаки и есть проблемы горожан. У собак проблем нет, их подкармливают жалостливые бабуси.

— Дети играю в грязи — прочитал я ещё одну новость. На детской площадке в районе прорвало трубу, мощный четырёхметровый фонтан ознаменовал утро одного из дворов. К счастью, никого на площадке не было. Кричащий заголовок, опять. В статье поднималось два вопроса — почему так резко сбросили давление, возникли множественные случаи протечек в ближайших домах; почему при ремонте пять лет назад трубы проложили под детской площадкой, ведь это запрещено. Дети успели поиграть один день, на следующий всё оцепили.

— Мы смотрим в будущее. Интервью с астрологом и предсказателем.

— Давно я не смотрел не своих новостей. У них там редактор сменился? Или с рекламой экспериментируют? — пробормотал я.

— А я сам себе режиссёр — заголовок гласил о школьнике, который постоянно снимал на камеру разные эпизоды, и одно из видео набрало несколько миллионов просмотров. Очередная история успеха, но опять заголовок не к месту.

— Точно с рекламой экспериментируют — подытожил я. Письма в мониторный отдел это не стоило.

Дверь открылась, и Катя поставила передо мной поднос с двумя чашками свежесваренного кофе. В фарфоровой соуснице лежала большая ложка мёда. Сахар уже размешали в чашках, по ложке в каждой. Всё как я люблю.

— Спасибо, Катя.

— Вы очень добры, Николай Павлович — она немного покраснела.

— Брось, Кать. Я не такой добрый, как ты представляешь. С моей должностью, доброта — качество вредное, ненужное. Богатство черезчур напоказ.

— Николай Павлович, вы на Алексея почти не возмущались. А ведь и да.

А ведь мог, да. Но доброта тут не причём.

— Про него — ни слова. А то буду возмущаться.

— Всё, всё — она испугалась.

— Ты подготовь дела на следующую неделю. И напиши в институт, что папку с резюме получил.

— Да, да — Катя скрылась за дверью.

Чашки кофе ушли за полчаса, как раз к концу рабочего дня. Чем же заняться на выходных? Как обычно, съезжу на тусовку к знакомым.

— Ааааааааааа! — маска для бега заглушила мой вопль, но главную роль в том сыграла вода.

— Аааааааа! — от крика в маску проникла вода, бульканье уменьшилось.

Сил на следующий раз не осталось. Я поднял голову из воды, и снял маску, бросил её за борт ванны.

— Хоть на мосту не заорал. Молодец — вслух похвалил себя я. От пены остались только островки, и то, они норовили прибиться к бортам и растаять. Я закрыл глаза. Лавандовый запах успокаивал. Надо завести животное. Кота там, или хомяка.

Глава 7

Две недели прошли тихо. Весна всё больше вступала в свои права, хотя снегопады время от времени заметали город. Заметил первые робки почки на деревьях. Редакция работал в обычным режиме, без эксцессов. Я мотался по компаниям — застройщикам, иногда забегая в ГЕНИЦ, для поддержания движения бумажной волокиты. Дело двигалось по крохотным шагам, крупицам, но всё-таки двигалось. Начальник дал пару контактов людей, уже работавших у застройщиков. Ценных советов от них я от них не получил но встретится удалось лишь один раз, я надеялся на большее. Алексея отстранили от любой важной работы, где как-то можно повлиять на текст, вся переписка шла через меня.

Съездил ещё в одну школу, пищевой техникум, и когда-то давно технологический университет. В школе меня приняли прохладно, а вот в техникуме студенты слушали очень внимательно. Они ведь помнили, каково этого — говорить свободно. Пусть для большинства это произошло в детстве, в периоде от шести до девяти лет, и они, в каком-то смысле, восприняли это, как само собой разумеющееся. После же просмотров старых видео, фильмов, рассказов взрослых, они постепенно поняли, как отличался мир до и после. Мой рассказ о работе в городской газете, уже углубленный для взрослой аудитории, вызвал искренний интерес. Зал на сто пять персон был полон, вслушивались в каждое слово. Кроме двух человек, никто не отвлекался на телефон. Ответив на большинство вопросов, с двумя не справился сразу, и взял тайм-аут. На перерыве меня снова пытались спросить, уже в неформальной обстановке, без всяких переходов. Я еле сдержался от грубости, и сказал, что все вопросы после перерыва. Забежал в студенческую столовую, попробовал местной еды и бутербродов. Справедливости ради, пищевой институт достойно отстоял право именоваться «пищевым». Вкусно, а главное — недорого, даже для студента. И компот! Сто лет не пил компота из столовой. Компот на вкус ничем не отличался от других компотов из столовых, поддерживая вечный стандарт. Но, возможно, мне это показалось.

Много спрашивали про свободные вакансии, и я ответил заученной фразой, что к нам на работу устроиться сложно, в основным мы принимаем только с профильным образованием. В зале раздались смешки, понятно почему — я-то начал работать не с профильным образованием. Это охладило полный интереса разговор, и я, понимающе кивая, достал нужную бумажку и громко прочитал:

— Парни и девушки! Действительно, есть особые условия приёма на работу. Но поверьте, даже в исключительных случаях, если человек не справляется, мы с ним расстаёмся. Работа сложная.

— А вы знакомы с Ренатой Резниченко?

Не имел чести, рок отвёл. Редкая дрянь, сука конченная. Наглая, самодовольная посредственность, по счастливой случайности получившая от жизни карт-бланш.

— Нет. Видел издалека. Дальше.

— Вы не могли бы сказать средний словарный бал, для...

— Сегодня он составляет сто сорок единиц для поступления на должность интервьюера — отрезал я, косясь в планшет, — Как вариант. На остальные занятости, например, для снимающих людей...вы не подскажите профессию?

— Оператор! — воскликнул худощавый молодой человек в серой с голубоватым оттенком рубашкой.

— Да, верно. Так вот, для каждого свои баллы. И не стоит так серьёзно подходить

Хитрец ты. Не обнадёживай их. Смотрят, и сильно.

к баллам словарного запаса. Если вы, что называется, прирождённый снимающий человек или дизайнер, вам всегда будут рады. Без всяких условий, существует базовый запас слов, желаемый для профессии.

Тут я достал другую бумажку.

— Стандартное требование к выразимому словарному запасу является рекомендуемым к списку профессий в приложении В. При рассмотрении кандидата при приёме на должность, необходимо протестировать его на знание указанных слов. Приём кандидата осуществляется исходя из необходимых требований к месту работы. Руководствоваться указанным списком необязательно. Данный список, а также пункт стандарта «Стандарт о словарном запасе русского языка с формами и приложениями» может быть усовершенствован, пересмотрен, отредактирован или отменён без специального уведомления для всех организаций. Организации вправе руководствоваться внутренними регламентами и стандартами словарного запаса, или не иметь их вовсе.

Скучная цитата подвела речь к концу. Я старался вкладывать в голос посыл, что встреча окончена, и студенты перестали задавать вопросы. На прощание, мне подарили книжку «Кулинария, если ты студент», местных хит по приготовлению еды с ограниченным бюджетом. В свою очередь, я подарил несколько именных ручек от газеты и сфотографировался с желающими.

В технологическом меня встретили хорошо, но слушали не так заинтересовано. С техникой разговоров вести не надо, её разговорами не проймёшь. Вопросов никто не задавал, лишь поинтересовались, что в будущем выпуске. Встретился с преподавателями, они меня, как ни странно, помнили. Мягко пожурили, что не закончил курс. Я картинно избегал продолжения разговора, отводя глаза. Ностальгия не пришла.

А на третью неделю в одном из новостных порталов вышла новость о фальсификации в городской администрации. Был названы фамилии.

Как сообщали материалы, два высокопоставленных сотрудника сфабриковали данные о словарном запасе. Они прошли проверку не в краевом центре, а в институте другого края. По счастливому, но предсказуемому стечению обстоятельств, она закрылся через два года после проверки этих сотрудников. Именно за многочисленные взятки, и бесстыдный подлог. Существовал-то он полулегально, лишь за счёт защиты лиц в высших эшелонах власти. Но и там лопнуло терпение, когда сын высокопоставленного чиновника не смог выразить хотя бы два осмысленных предложения без бумажки. Скандал был — на всю страну, во многом — показательный. Чтобы другим неповадно было. Альберт Васильевич на ежегодном собрании привёл его в назидание всем, и напомнил, что попытки обмануть комиссию грозит серьёзными последствиями, вплоть до сообщения всем рекрутинговым агентствам о постановке кандидата в список неблагонадёжных, и административном

Коррупция — дело привычное. Казалось бы, жуткая коррозия речи должна ужаснуть цивилизацию, человек должен спохватится и строжайше оберегать пошатнувшуюся основу. Но — нет. Как только, более — менее наладилась нормальная жизнь, всё вернулось в норму. По-прежнему дети богатых родителей забирали себе тёплые места, по-прежнему богатые пытались подкупать специальные органы, для получения более высоких оценок. Скандалы время от времени вспыхивали и затихали. Отчасти, в этом проявлялась справедливость, ведь умение выразить слово не означало умение отвечать за него. Как бы не хорохорился спортсмен «боёв без правил», бой покажет достойного.

Новостной портал принадлежал соседнему региону, и это настораживало. Такая новость просто не могла выйти без согласования сверху. Значит, кто-то кому-то крупно насолил. Сразу понеслись типичные обывательские версии, что кто-то от кого-то хотел отжать или занять место, или поставить на место своего человека с целью отжатия бизнеса, или продвинуть личный проект, или ещё что-то вроде этого. Чаще всего — справедливые.

Но в таких делах... всё-таки соблюдался некий кодекс чести. Подставить конкурента, подсунув партию некачественного товара — легко. Вскрыть грязное бельё о нетрадиционных связях — мило. Обнародовать информацию о серых закупках неоднозначного значения — пожалуйста. Любовницы, тачки и имущество на четвёртых лицах.

А вот слово — не трогай. В стране, где всё держится на негласных понятиях, понимаемыми всеми — тем более.

Глупо попрекать заику, что он хочет немного скрыть своё заикание.

Совсем от желания мести у людей крышу снесло. Альберт Васильевич приказал осветить событие в максимально нейтральном свете — следствие разберётся, расходитесь граждане, расходитесь. Вон, у нас весенний паводок грозит залить набережную, а вы тут до высоких постов рассуждаете. Угомонитесь, пошли вон.

Меня это не насторожило. Более того, поначалу я обрадовался. Теперь чистки будут в администрации, а не в газете. Правда, потом я понял, что этим могут не ограничиться, и скорчил кислую мину. Тех чиновников не знал, и это уже хорошо.

С увеличением числа поездок и встреч почти вся корректура перешла Ирине, другому заму. Я извинялся перед ней, а она лишь качала головой с идеальной причёской, волосок к волоску, и бралась за работу. Перед ней иногда чувствовал себя, будто школьник перед понимающей учительницей, готовой остаться после уроков на полчаса, и объяснить нерадивому ученику урок ещё раз. Но всё больше понимал — ей это нравилось. Юноша на мерседесе мотался по встречам, а она тихо контролировала поступающую информацию.Её это устраивало. Её лексикон, превышал мой на несколько

Пусть «превышает» и дальше. Меня это тоже устраивает.

десятков по количеству, она не любила тусовки и встречи вообще. И внешностью она могла похвастаться аристократической — очерченные подбородок и скулы, высокий лоб, тонкие руки. Он носила исключительно длинные юбки, и дресс-код здесь был не причём. Её бы с радостью встретила на любом светском рауте или на заводе, но она почти всегда отнекивалась. Только под нажимом Альберта Васильевича удавалось вытащить её на мероприятия, где она оставалась желанным гостем. Помню, её посещение городской ТЭЦ вызвало фурор. Я с огромным удовольствием посмотрел выпуск с ней. Будто графиня ненароком заехала в государственное учреждение. Власти приказывать нет, а породу -то видно. Вопросы она строила аккуратно и ненавязчиво, в самом вопросе содержалась половина ответа. Это позволяло избегать неловких ситуаций, что втройне увеличивало симпатию людей. Её очарование держалось на готовности поддержать человека, если он старается.

За это время внимательно изучил резюме кандидатов. Отбор шёл не только на должность технического редактора, требовались: корректор, составитель, и других. Как всегда, Ирина Самойлова подобрала хороших кандидатов, или по крайне мере, интересных.Составитель областной газеты, бывший библиотекарь, профессиональный копирайтер, продавщица на заправке, уставшая радиоведущая, смотритель в зоопарке, и другие личности. Казалось бы, последние не имеют шансов на получение должности! Но если изучить данные мы поймём, что смотритель в зоопарке пишет неплохие рассказы и словарный запас у него достойный. Что радиоведущая подрабатывает администратором на каналах онлайн-мессенджеров. Что продавщица на заправке показывает потрясающие успехи в обучении выражения языка, ей даже заинтересовались на телевидении, и хотят снять сюжет! Про продавщицу — правда, не ожидал. Прочитал резюме с большим интересом, но, к сожалению, у нас не поле для экспериментов. Девять классов образования, из интересов — чтение женских романов, сериалы. Упорство, тем не менее, значительное — учится три года, успехи проявились в последний. Удачи тебе, неизвестная мне женщина.

Четверо дошли до финального отбора: бывший библиотекарь, профессиональный копирайтер, работница из другой газеты, и жена высокопоставленного бизнесмена.

Ммм, жена чиновника. Представляю, как выпятил губу шеф, просматривая её кандидатуру. Что ж, некое преимущество у тебя будет, но в рамках приличия.

Остальных мы тоже посмотрим, но шансы их малы.

За одним из таких изучений меня побеспокоила секретарша Катя, и встала у двери, потупив глазки.

— Что случилось, Катенька?

— Николай Павлович, тут это, как его...

— Что?

— Как его...забыла, придумайте. Помнила, а забыла.

— О нет. Тест?

— Вот именно он.

Радовался он, как же. Ещё одна нервотрёпка.

— Когда? — я на нервах сжал столешницу.

— Завтра.

— Фух, Катя. Ты любишь всё-таки на-гна-ть интересу.

— Ничего я не нагоняю жути, Николай Павлович — подняла она глаза, но по поднявшийся уголок выдал её ребяческое желание попугать — обо всём важ-ном вы сильно стояли за первое информирование.

— Скажи ещё раз, пожалуйста.

— Важ-ном.

— Хорошо, ты молодец. Я ведь тоже выучил новое слово.

— Какое? — она распахнула глаза.

— Аэропорт.

— Вы — лучший, Николай Павлович.

— Тест покажет.

— Слышала, нагнали первую волну выше.

— Ээ?

— Ну, выше. Выше. Изменили.

— Усложнили?

— Да, выше-выше.

Беда не приходит одна.

— А во сколько?

Катя показала на пальцах. Большой палец левой руки вправо горизонтально, указательный правой — вертикально. Я поморщился, и она тотчас на смартфоне набрала время, и показала экран. Девять ноль-ноль.

Хорошо. Могли и в восемь, а то и в семь. Было один раз в семь. Возмущение поднялось настолько бешеное, что и институту пришлось скупо извиняться.

— Я тебе позвоню позднее. Дам инструкции — послышалось из коридора голос Дмитрия, интервьюера.

— Дима что-то не в себе, не замечаешь? — спросил я, чтобы слезть с темы теста.

— Он теста боится.

Да блин!

— Из-за возрастания сложности?

— Повышения сложности — с задержкой в полсекунды эхом отозвалась Катя.

— Есть предположение, что там?

— Ой, ну вы — тут она снова стала копаться в телефоне — слухи.

Секретность на уровне. Скорее всего, приказы о проведении тестов идут от одного человека из самых верхов. Хотя, не факт. Институт имеет большие полномочия.

— Тогда не надо рассказывать — сказал я.

А ты и не можешь. Сожалею.

— Почему? — искренне спросила Катя.

— Устал от слухов — искренне ответил я. — мы их .... производим в утроенных силах.

Геометрической прогрессии, Катя.

— А мне -да, есть — улыбнулась Катя. Это означало, что ей нравится.

— Слухи опасны тем, что мы потом не можем ими управлять.

— Так интереснее — закончила она и вышла.

— Уд-д-да-ичи, у-д-д-дачи — протянул я ей вслед. А теперь вернёмся к нашим соискателям. Баранами они быть не должны, ни в коем случае.

Бывший библиотекарь вызывал у меня двоякие ощущения. С одной стороны, рост. Выше метра восьмидесяти, не шутка. Спортивное телосложение, нет пуза. С другой стороны, выглядел он как большой ребёнок. Подзажатые позы, голова клонится чуть набок, мешковатый свитер и джинсы синего цвета, да ещё плешь на лбу. А ещё очки, не толстые, но всё-таки. Из-за всего этого он походил на Алексея, и это сильно мешало думать объективно. Хорошо, что по типажу лица он не совпадали — с носом-картошкой Алексея, прямой нос кандидата не имел ничего общего. Как, кстати, его зовут? Александр. Мешковатые одежды совсем не смотрелись на его высокой фигуре. А, ладно. Показатели хорошие, особых проколов на прошлой работе. Опаздывал, с кем не бывает. С алкоголем проблем нет — огромный плюс! При сильном волнении — заикается, захлёбывается в словах.

С текущем положением, уже и не поймёшь, плюс это, или минус.

Живёт в однокомнатной, друзей почти нет, по выходным любит гулять по набережной. Собирает ракушки...впрочем, уже всё понятно. «Взрослый» ребёнок, с нужными данными.

Профессиональный копирайтер. Дама тридцати пяти лет, с ребёнком. Внешность — добавь фильтров и стиля, выйдет акула пера из голливудский фильмов. Зарабатывала, мастерски используя программы для создания шаблонных текстов. К нейросетям относится отрицательно, впрочем, так все говорят. Тем не менее, открытый недавно в качестве эксперимента российский нейрочат использовать умеет, и откровенно призналась, что применяла обработанные тексты в статьях. Активно использует все возможные программы для текста, любит женские романы. Поклонница романа «Глифы любви», о любви между миллионером и немтыршей. Он ищет ту самую, а она, не в силах говорить, учится выражать свои чувства через танец, и хочет стать великой танцовщицей. Читал. Весьма хорошо написано. Кто бы что ни говорил про женские романы.

Дама прислал текст на проверку, специально для приёма на работу. Бесплатно. Выложилась. Это не обязывает нас ни коем образом, но если не примем, распоряжусь ей заплатить.

Уставшая радиоведущая словила эмоциональное выгорание. Выразила резкое желание уйти с работы на другое место. Моего возраста, ездит на новеньком китайском авто, но предпочитает мотоциклы. Изъявила желание избавить от разговоров с людьми на работе в любом виде — очно, или через интернет, неважно.

Как я её понимаю.

Вот тут — нет. Иметь дело с людьми может, и не придётся, но готовность должна быть.

Как я её понимаю.

Порядок рассмотрения резюме предусматривает два месяца, с этим лучше потянуть. Но шеф требует уже на следующей неделе выдать кандидатуры.

Тест, завтра, в девять. И предсказать нельзя, когда. Помимо обычных, годовых, существовали и внеплановые. В среднем, раз в полгода. Но могли и три раза за три месяца. Жёстких рекомендаций не существовало. Иногда о них было известно заранее... и это настораживало меня ещё сильнее.

Тут на телефоне замигала красная лампочка, связь с секретарём. Я нажал и услышал:

- Николай Павлович, спасибо за пожелание удачи, но не старайтесь вы так, у вас так тяжело получается, напрягаетесь. Вам чаю с ромашками принести, с домашнего сбора, с дачи?

Глава 8

— Сегодня светло с утра...

Это сказал мужчина в плаще, с козлиной бородкой и старомодной шляпой на перекрёстке. Я услышал из-за приоткрытого стекла авто. На него оглянулась парочка студентов и женщина в длинном пальто, и даже не сразу пошли на зелёный сигнал светофора. Утро и правда выдалось солнечным.

На этаже, выделенного для тестирования к пол девятому уже собралась толпа из разных отделов. Кто пришёл за расписание, а кто — просто-так, посмотреть на комиссию. На одном из диванчиков, обитых искусственной кожей, тихо сидела Катя. Едва увидев меня, она улыбнулась. Я подошёл к ней, и спросил:

— Есть зашедшие люди из института?

— Нет. Ждём.

— Отлично, как...

Динь! Сработал лифт в коридоре, и шелест толпы стих. Это значило, что в его дверях появилась комиссия. Я постарался обернуться естественно — не слишком быстро, не слишком медленно. У меня это удалось — может быть, я научился управлять эмоциями, а может быть, таблетка седативного препарата дала нужный эффект. Не хотел я его использовать, да нервы ни к чёрту. Тем более, после того как узнал, что многие используют их перед тестами, это ничем не грозило. Только не слишком не расслабляйся.

— Доставайте заначки, испытуемые, это повысит ваши шансы на прохождение. И снисхождение

Это сказала одна из трёх членов комиссии — Арина Александровна. Костылева Арина Александровна, почётная проверяющая одной из организации под институтом. Все засмеялись над дежурной шуткой, что она повторяла раз за разом. Поскольку приездов комиссии было не так много, шутка не успевала приестся. Причём шутку она произносила неизменно — без бумажки.

Кто-то потянул меня за руку. Это Катя от страха ненароком вцепилась мне в рукав пиджака. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Шутка недвусмысленно намекала на новые выученные слова. Чем больше слов выучил, тем выше шансов на повышение, или, как минимум, на сохранение своего рабочего места. Ну и зарплата, конечно. Средний словарный запас в редакция и новостных системах вообще должен быть выше, чем в других сферах. От него сильно зависел коэффициент надбавки, плюс солидные плюшки, вроде бесплатных занятий для детей, и скидок на крупные покупки. Балл менялся в сторону увеличения, но возможности людей оставались прежними. Кто-то из кожи вон лез, чтобы выучить семь слов за полгода, уже имея достаточный словарный запас. Ведь на его место готовился кто-то другой.

Остальные двое были мне не знакомы. Молодой мужчина в строгом черном костюме и черным кейсом, прикованным к нему, с уверенным взглядом стальных серых глаз. И женщина в сером костюме, ростом мне по грудь, с весьма выдающейся грудью. В чёрных очках и ярко-красной помадой, особенно выделявшейся в хорошо освещённом коридоре. Короткая юбка выше колена в тонких колготках — выглядела она на грани между двусмысленностью и вульгарности. Она держала двумя руками здоровенную, пухлую кожаную сумочку.

— Арина Александровна.

— Мы.

— Вас.

— Ждали. — по словам произнесли несколько сотрудников по порядку. Кто как мог.

— Я непременно ждала. Сегодня жестко, товарищи.

Обрадовался, дурак. Значит, усиленный, и не по одному разу.

— Правила вы уже заметили, но на случай, произнесу ещё раз. Вообще ничего, и только ясность в голове. Хотя, чего это я? Станислав!

— Добрый день, дамы и господа. Сегодня Арина Александровна любезно позволила мне ... предоставила доступ к главенству.

Молодняк натаскиваете, а, Арина Станиславовна. Ну, посмотрим, что от тебя ждать.

— Ещё раз — правила. Запрещены все подсказки, письменные при-над-леж-нос-ти. В это раз нужные меры по воздушным способам усилены. Списки разнесёт уважаемая...

Дай-ка угадаю? Амалия? Жанетта? Лола?

— ... Жанна.

— Да ну! Институт набирает женщин прямо после ночной смены! Как плохо у вас с кадрами. Дайте отдохнуть бедным девочкам!

Я сохранял обычное выражение лица, мысленно приложив ладонь к лицу. Опять чью-то любовницу тянут на повышение.

Остальные думали примерно также. Катя отдёрнула руку, и сама пошла за списком. Я намеревался подойти к Арине Александровне, но она махнула рукой, мол, позже. Сел на нагретое Катей место. Лифт снова издал «Динь!», и из него вышли двое рабочих со специальной аппаратурой от института. Их уже никто не приветствовал.

— Вот, Николай Павлович.

Я — один из первых. А на что я надеялся?

— Привет, Николай.

— Арина Александровна, я ещё раз рад вас видеть.

— Арина, Николай. Мы знакомы два го-да.

— Арина, каков ход теста?

— Ты по-прежнему не здороваешься?

— Нет.

— И учится не хочешь?

— Учится хочу — эхом отозвался я. — не получается. Как-нибудь, без этого обойдусь.

Чистая правда.

— Могу пожелать уд... — запнулся я. — но потребуется десяток минут.

— Для перерыва?

— Его.

— Наглец — с улыбкой резюмировала Арина Александровна. Я ей нравился, и эмоционально, и внешне. Злоупотреблять этим не стоило, да и она мне симпатизировала.

— Вот ругательства выучить никто не прочь. Как вы сказали? — уже улыбнулся я, с нескрываемым обожанием.

— Ох, наглец. Станислав, вы смотрите за ним.

Передо мной сидели за длинным белым столом, слева направа: Жанна, Станислав и Арина. За ними — небольшой подиум с доской. Мы находились в зале с белыми стенами, без окон. Деревянная дверь была плотно закрыта, за ней стоял один из служащих института — чтобы ни у кого не возникло желание подсказывать тестируемому. Пара клумб не добавляли атмосфере радужности, а в другом конце зала стояла аппаратура — камера, и другие специальные приборы. Один из них выполнял роль глушилки и пеленгатора одновременно — противодействие электронным способам обмана, типа скрытых наушников и экранов. Мы же серьёзное учреждение, и проверки серьёзные. Я сам сидел перед ними на удобном кресле за обычным деревянным столом, на котором стоял большой сенсорный моноблок.

Спасибо, что раздеваться не надо до трусов. В спецслужбах говорят, так и проводят проверки.

— Николай, вы готовы для устного тестирования? — спросил Станислав, поправляя галстук. Жанна что-то набирала в смартфоне. Стол для комиссии был выделен без перегородки, и я мог вдоволь налюбоваться на её стройные голени. Если бы я сейчас находился в настроении.

Готов ли я к устному допросу? Всегда — нет.

— Да.

— Скажите, какие новые слова вы выучили?

— Аэропорт. Декамерон. Месть, его производная — мстительный. Копия. Удивление, его производные — удивительный.

— Так, хорошо — протянул Станислав, роясь у себя в ноутбуке. И тут поднял голову. — «Декамерон» — это ведь имя собственное?

— Да, смешно получилось — сказал я, виновато улыбаясь. — не знал, что «Декамерон» имя личное. Поэтому в постоянном времени и не учил. Узнал и вот, говорю.

— Кому имя собственное, а кому и — Станислав тыкнул пальцем на экран — десять дней.

— «Десять дней» я тоже могу сказать. А вот ... — закашлялся я, и Станислав внимательно посмотрел на мои губы. Я изображал, что задыхаюсь, и выдавил из себя — ыxxxx.... из страны в форме обуви — нет.

— Наберите, пожалуйста на экране.

— А голосом?

— Сначала наберите.

Я ткнул пальцем в экран. На нём появился известный всем людям на планете вопрос: «Что вы хотите сказать?»

Что я хочу сказать? Во-первых, пошёл ты ввв... школу искусств, учиться живописи. Во-вторых, займись чем-нибудь полезным, Станислав.

Я набрал: «Страна».

На экране довольно быстро загрузилась карта. Почему «довольно быстро»? Как и любому научному институту, с них станется возить старое, но «годами проверенное оборудование», пока оно не сломается прямо на выезде. Тыкнул в Италию. Мне сразу же высветились основные склонения Италии: Италию, Италией, Италиями и прочими. Появились и другие производные: итальянец, италийский.

Не спеши, успеешь.

— А вот для итальянца это могло было бы быть бы проблемой тогда — сказал я.

Ну зачем ты так усложнил предложение?

Станислав скривил губы.

— Словарь имён собственных давно открывали?

— Станислав!

— Арина, это маркируется не в пользу кандидата.

Маркируется...какие у тебя категоричные заявления. Синонима не нашёл?

— Станислав, имена с двойным и более смыслами знать необязательно. Вот ксерокс — это имя или определение?

Станислав черканул в блокноте.

— Месть и мстительный, отлично. Составьте предложение с ними, и желаю, чтобы это не связалось повторением — продолжил Станислав.

— Ммм, мстительный стрелок закончил месть.

— Поинтереснее.

— Месть приводит к воде, мстительных лучше вешать.

— Это из какого-то рифмы?

Стиха.

— Нет, только что выдумал — говорить правду было легко и приятно.

— Скажите пожалуйста, вы сейчас увидите несколько глифов и графем. Скажите, по слуху, что они вам напоминают. Своими словами, как можете.

Это сказала Жанна. Перед этим она подняла голову, и смотрела на меня секунд пять. Это была подготовка к броску. Я в изумлении посмотрел на неё.

Если вещи происходят слишком неожиданно, инстинкт опережает разум.

— У вас интересная коллега, Арина.

— Знаю — с гордостью ответила Арина, — но ты держи себя в своих двух. Девушка пристроена.

— Если вас не затруднит — мило улыбнулась Жанна.

Очередной раз внешность меня обманула. Хотя много раз убеждался, что внешность человека никак не зависит от его словарного запаса. Тебе что в лоб, что по лбу, Коля.

На экране возникло двенадцать символов, абсолютно непонятного мне происхождения. Три попытки по изучению методологии исследования по графемам, иероглифам, донесли до меня простую истину — не пытайся мудрить, хуже сделаешь.

Постепенное введение ассоциативного тестирования по символам, а проще говоря, поиск у тестируемого связей словарного запаса с символами пошло четыре года назад. Несмотря на огромное количество противников такой системы, правительство разрешило их провести в ряде учреждений. Противников можно было понять — в мире со множеством явных и неявных языковых аномалий у людей, осложнённых заиканием, симптомами шизофренией, депрессией, чувством потери собственного «я», и обычным отсутствием фантазии запрашивать интерпретацию символов — всё равно, что заставить человека со страшной аэрофобией тестировать на комфортность самолёты.

Но провели, результаты засекретили. Через год провели снова, но список учреждений расширили, и снова засекретили. На третий и последующий года их проводили везде, с выдачей части результатов в открытый доступ. Сначала я с тревогой узнавал о распространяющихся методах. Но потом, на симпозиумах и вечеринках, очень деликатно выспрашивая о новых подходах у журналистов, врачей, у лингвопсихологов

Надо же, они давно существовали. И слово придумывать для них не пришлось.

они весьма однозначно выразили мнение — чушь это всё.

Нет связи образов с хеттскими письменами.

Когда человек видел египетский иероглиф «птица», он не ассоциировал их с палками или шарами, а называл похожую на иероглиф птицу. Если он её видел, и мог произнести.

Латинский алфавит ничем не лучше кириллического. Есть особенности, лишь намутившие воду.

Выдуманные символы из старых игр ничем не лучше китайских иероглифов.

Нет никаких стабильных связей у иероглифов майя с рядом конкретных образов. Кому-то они напоминали печеньки, кому-то гротескные картины.

У особо впечатлительных особ этот тест вызвал вспышки «ахинейского» языка, вследствие чего эксперимент был срочно прекращён. Хотя в этом оказался хоть какой-то плюс — краем уха слышал, что в спецслужбах ввели на основе ассоциативного теста новый пункт проверки. На стабильность.

В общем, думай, как хочешь. Результаты слишком противоречивы. Какие выводы не делай, стреляешь себе в ногу.

Пока. Ведь всё сохраняется.

На это я и уповал.

— Первый символ похож на мелкую птицу, колибри.

— Дальше.

— Второй... — кракозябра из круга и палочек не вызывала ассоциации вообще ни с чем — какой-то монстр из кино.

— Стоп — Станислав забеспокоился. — вы раньше не употребляли слова «монстр», и нигде не упоминали о нём.

-Употреблял.

-Нигде не записано.

-Употреблял.

-Когда примерно, можете сказать?

Я, недоумевая, посмотрел на него.

— Серьёзно? Вы в это верите?

— Я маркирую ваше досье — слово «досье» он произнёс с усилием и нажимом, — и здесь нет «монстр», не уже о производных.

— Это ошибка.

Я сохранял спокойствие. Слово «монстр» я писал несколько раз, и оно должно было записано в досье института. Это действительно походило на ошибку, или он не заметил в списке.

Или очередная проверка на вшивость.

— Станислав, вот — Арина ткнула в экран его ноутбука.

— Точно — не меняя тона, сказал Станислав — но программный поиск не сработал.

— Прощу прощения — вмешалась Жанна, — у нас программные неполадки. Поиск перестал искать некоторые события...

— Жанна!

— Простите, Арина Александровна. Некоторые слогосочетания он перестал нормально искать. Мы решаем вопрос.

-Ничего. У нас тоже проблемы с программами — ответил я, отслеживая силу выдоха, чтобы он не был шумным.

Вот это я и не люблю. Случайности, случайности, не зависящие ни от проверяющих, ни от проверяемого, ни от чего.

— Дальше — сказал Станислав.

— Дальше похож на ноль и ед-ин-ицу.

— Вы по-прежнему испытываете трудности при произнесении слова «единица»?

— Куда ж без них — развёл руками я.

— Есть прогресс — сказала Жанна. Весьма уверенно. Конечно, ведь они смотрят предыдущие результаты.

Трудность у меня одна, но огромная. Такие, как вы, подобные вам.

— Как вы думаете, когда вы сможете его нормально произносить? — выразила интерес Жанна.

— Примерно, Николай — вставила слово Арина.

Я напрягся.

Когда рак на горе свиснет.

— Оно не важное, я бы не хотел оказывать особое внимание на нём.

— Дальше — устало повторил Станислав.

— Решётка — две вертикальных и три горизонтальных линии крест — накрест. Посередине — точка, и похожая на сломанную слабая линия по вертикали.

— Назовите ещё две, а дальше наберите.

Набирать было дольше, но появилось время подумать. С чего это символьный тест поставили первым? Обычно он шёл последним, когда человек уже выжат, и результаты не имеют большого значения. А может быть, наоборот?

— Человек, семёрка в квадрате, стул, затрудняюсь ответить, кубик, человек на колене, человек на колене, ворота, круг с шарами — прокомментировала Жанна, — скажу непременно — это стандартный набор. У вас хороший аналитический ум.

Тогда стоит добавить немного безумия.

— Перейдём к устной части. Прочитайте персональную фразу, которую мы раздали для каждого перед тестом на листочке — теперь за меня принялась Жанна.

— Картонные коробки на белоснежном складе забытых игр — прочитал я.

— Вы чувствуете положительные изменения с обучением?

— Да.

— Есть слова, которые вызывают сильный дискомфорт? Вымпел, гроза, окно, деструктивный, сверх меры, линейка. Назовите номер слова.

— Я ... повторите ещё раз.

— Есть слова, которые вызывают сильный дискомфорт? Вымпел, гроза, окно, деструктивный, сверх меры, линейка. Назовите номер слова.

— Да. После второго.

— Окно?

— Да.

— Скажите, вы сильный мужчина?

— Аа.... — произнёс я, и кажется, покраснел.

Это хорошо.

— Не закрывайтесь — Жанна картинно закрыла рот, и поискала слово в ноутбуке — не стесняйтесь.

— Да, думаю, да.

— Сформируйте предложение о вашей работе.

— Я проверяю тексты моих подчинённых.

— Какой закат?

— Алый. Алый закат.

— Сформулируйте максимально поэтическое предложение, какое можете придумать. Даю минуту.

— Через красивый край летит разноцветный колибри к ... облачному солнцу — через минуту сказал я.

— Повторите без запинки.

— Через красивый край летит разноцветный колибри к облачному солнцу — повторил я.

Пальцы Жанны и Станислава одновременно запорхали над клавиатурами. Я только сейчас заметил тонкую, но глубокую царапину на крышке ноутбука Станислава. Конечно, я мог сказать предложение с прошлого теста, и с позапрошлого. Но практически стопроцентно меня бы попросили не использовать старые заготовки.

— Уточняющий вопрос. Вы хотите что-то сказать, но не можете выразить?

— Нет.

— Когда последний раз был тест? Назовите дату, как можете.

— Предпоследний месяц прошлого года. Пятое.

— Ноябрь?

— Да. Вы так знаете.

— Вы пробовали относится к месяцам года, как к чьему-то имени?

— Для меня имммяя — с силой слетело с губ — месяца, это что-то обычное.

— Назовите цвета радуги.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

— Оранжевый, жёлтый, з....., синий, фиолетовый.

Слово фиолетовый я выговаривал медленно. Употреблял я его два раза, но с другой стороны, часто ли кто-то вообще говорит слово «фиолетовый»?

— По — прежнему заторможенность на зелёном — прокомментировал Станислав.

— Да, нетипично — пожевав губами, сказала Жанна.

Это хорошо или плохо? Вас не поймёшь, граждане психологи.

— Назовите синонимы слова зелёный.

— Травянистый. Цвет, как у салата.

— Вы выучили слово «аэропорт» исходя из каких целей?

— Из хода того, что оно популярно у достаточных людей.

— Достаточных? — поднял на меня глаза Станислав.

— Богатых, Станислав. Богатых — Арина скучающее подпёрла рукой щёку, и смотрела куда-то в бесконечность.

Пока Жанна и Станислав проверяли правдивость высказывания, я c любопытством тыкал в экран. Он никак не реагировал, оставаясь матово-чёрным. На ощупь — как плотный, огрубленный бархат.

— Николай, позвольте, но ... это — миф — сказала Жанна, порывшись в ноутбуке — распространённый два года назад, из-за другой интерпретации. Связи нет.

— Да? Год подучивал.

— Эффект ведь есть. Вас простимулировали учиться.

— Тогда может вы знаете слова, после которых люди сами дают вам деньги и не просят обратно?

Женщины засмеялись, и даже у собранного Станислава невольно оттянулся уголок рта. Жаль, что мне их улыбки новые диски на мерседес не купят. Чехлы новые. Хотелось бы кожаные, но слишком дорого. Хотя бы на кресло водителя.

— Нет — ответила, отсмеявшись Жанна, — таких слогосочетаний я не знаю. Мы бы сами хотели узнать их.

— Тем не менее, перейдём к эхотесту — сказала Жанна. Станислав достал из коробочки рядом наушники и микрофон. Я встал из-за стола, забрал их. Из приятного на ощупь пластика, белые, почти невесомые. Одел наушник, микрофон прикрепил к пиджаку, и провёл его дужку как можно ближе ко рту.

Я закрыл глаза, и внутренне сконцентрировался.

— Закройте глаза. правила напомнить?

— Нет, я помню.

— Хорошо. Ранним январским утром, под конец новогодних праздников, Аристотель вышел за истощившимся запасами горячительных напитков. Наблюдая уже оживших после пиршеств собратьев, он зашагал по брусчатой мостовой, ведущий в супермаркет. Весенние птицы, случайно зимующие на рябиновых ветках, с неудовольствием смотрели ему вслед. Лучи солнца пробивались сквозь облака, и ветки деревьев шевелились, словно от давления света. Раздался звук разбитого стекла — в квартире на четвёртом этаже скандал набирал обороты. По узкой тропинке из открытого асфальта, было ступать тяжело. Лёд по обоим сторонам, как берега, грозил упасть наступившему. Звук сирены заставил Аристотеля вздрогнуть, но пойти дальше. Сиреневый автобус чиркнул бортом о здоровенную кучу снега, ненароком вываленного уборочной техникой на проезжую часть. Пассажиры не среагировали, сонно покачиваясь в такт едущему автобусу — кто на креслах, кто стоя.

Я повторял за ней, вслушиваясь в каждое слово. Эхотест изобрели и ввели давно. Смысл эхового теста заключался в выяснении максимального интервала, после которого испытуемый сможет повторить слово, если он не произносил его в нормальной обстановке. Средний интервал составлял около трёх секунд. Самый длинный — больше десяти секунд. По досье, мой интервал находился в пределах трёх-четырёх секунд. Текст, произносимый Жанной, не был ровным. В нём были паузы и затягивания. Микрофон служил для усиления голоса, говорили во время теста тише — чтобы не собственный голос не перекрывал проверяющего. Если ты мог повторить предложение больше, чем через пять секунд, то ты входил в редкую статистику из семи процентов людей.

— Вам требуется отдых, Николай? — я открыл глаза. Вся тройка кликала мышами, заполняя что-то в ноутбуках.

— Пожалуй, да.

— Мы почти закончили. Сейчас Станислав прочитает ряд слов, непроизносимых для вас. Скажите, есть ли вас какие-то успехи по ним.

— Перерыв, красный, оператор, безусловно, коричневый, жестокость, беспокойство, речетатив, аккомодация — Станислав чеканил каждую букву. — Есть ли успехи в них?

-Не особо.

— Сформулируйте предложения, куда будут входить слово «перерыв», «коричневый», «беспокойство» с заменой.

Я снял мешающие наушники и микрофон, положил их на стол.

— Дайте подумать... В промежутке между уроками осложнённая нервами работница школы взяла темно-жёлтую тетрадь и записала ииимммяяя.

Вам достаточно?

— И всё — Станислав шумно нажал на кнопку Enter — Есть ли какие-то пожелания по работе комиссии?

— Нет.

— Отлично. Письменный тест будет общим. В любом случае, вам будет послано письмо с формой для заполнения, если вы что-то захотите добавить. Вы приятный собеседник, Николай.

Глава 9

Комиссия принялась за нас всерьёз. На немой вопрос: " Как всю редакцию глубоким тестом будет проверять три человека?" ответ нашёлся сразу после окончания моего экзамена. Институт прислал ещё три тройки проверяющих, и они будут у нас всю неделю. Выдастся время — напрошусь на дружескую беседу. Уличив момент, под конец рабочего дня поймал взгляд Арины, и она сразу замотала головой. Понял, что ей некогда.

Результаты обещали через неделю, а это означало, что через месяц. Они всегда обещают, и каждый раз затягивают. После извинялись, но причин задержки никогда не говорили. Я подозревал, что это происходит по трём причинам:

Они постоянно экспериментируют с новыми тестами.Постоянно среди проверяющих находится тот, кто считает полученные результаты неправильными, и требует их пересмотреть.Просто не хватает рабочих рук.Весна всё больше вступала в свои права, а снег не желал отступать, напоминал о себе быстрыми снегопадами. В мае обещали, что они и вовсе уйдёт. Увидел на набережной приготовления почвы к посадке цветов. Лёд на реке тронулся, и спасатели сняли со льдины первых нерасторопных рыбаков. Открыли новую станцию метро! Блестящую, с множеством стальных балок на потолке, огромные светодиодные лампы, стилизованные под старые люстры. На новый год намекнули на сюрприз, и как я понял, лампы эти на самом деле разноцветные, и на праздники будут показывать разные картинки. Действительно, хорошая новость, наконец-то станция в дальнем спальном районе. Смысл метро — чтобы люди из спальников могли быстро доехать до рабочих мест. Открывали помпезно, под единогласное одобрение жителей. Но на открытие поехал не я, а Ирина, несмотря на все её отговорки. Станция отличалась максимальным хайтеком, обещали роботизированную уборку.

Из Европы прилетела целая делегация лингвистов и психолингвистов для изучения сохранившихся и вымирающих языков малых народностей края, и региона вообще. Встречали их, как положено — хлебом-солью, и Альберт Васильевич лично поучаствовал в пресс-конференции с их участием. В огромном зале состоялась грандиозная встреча, где присутствовали высокие чины края, и не только. Делегация действительно приехала серьёзная, планирует работать до конца лета. Беседы с местными старейшинами, шаманами, изучение древней письменности — полный набор.

Сопровождали их люди из Москвы, никого и близко не подпуская к деловой экспедиции. Значит, никаких эксклюзивных материалов не будет, а будет тщательно отобранные видео и текст от столичных специалистов с почти одинаковыми вариантами. Пользуйтесь, информируйте население. А реальные знания оставьте нам.

Что ж, ожидаемо.

Встреч на этой неделе не намечалось. Намечалось интервью с соискателями, куда помимо четырёх известных мне резюме, мне сунули ещё двоих. Молодую, перспективную девушку из маленького районного городка. И, таки всучил радиоведущую. Я предупредил, что с радиоведущей не согласен, но Альберт Васильевич лишь хмыкнул. Собеседование с соискателями у меня почти и не было, и то — в составе из пяти человек, а теперь на одиночном порядке собеседования настоял Альберт Васильевич. Конечно, это лишь из один из этапов, и всё такое....

Подстава.

Собеседовать кандидата, даже с учётом знания его лексикона, пусть и пережившего Событие — тяжёлое испытание. Никогда нагрузка на HR-отделы не было такой объёмной. Все тесты старого типа пропали, или глубоко трансформировались, а главной целью, естественно, стало выявление способности кандидата «коммуницировать» с другими людьми на работе. Как минимум, хорошим показателем являлось двадцать и более процентов схожего словарного запаса. Под этим подразумевалось или стопроцентное совпадение (что случалось невероятно редко) из этих двадцати, или синонимическое совпадение. Синонимическое совпадение означало, что в словарном запасе у кандидата есть слово-синоним. Здесь — тут, шаг — ход, подразумевать — иметь ввиду, ходить — идти, классика — старина, приятель — знакомый...да, и это в любом случае создавало сложности. Несмотря на то, что люди знали, заранее при приёме на работу, желательный запас.

Особенно тяжело пришлось перфекционистам от языка, пуристам от старого мира. Сегодня на точности в словесных формулировках смотрят не так строго. В школе ввели специальную дисциплину — этика языка, или лингвистическая этика. Основной постулат заключался в том, что нельзя воспринимать первый беседы близко к сердцу, так как вы с собеседником могли работать в разных словарных диапазонах. С помощью специальных программ или без них — неважно. В корпоративных переписках находилось почти все мельчайшие просьбы, вплоть до закупки салфеток за двадцать рублей. Она стала действительно обязательной.

Если быть откровенным, в России привыкание к новому типу общения произошло одно из самых первых, и не так болезненно, как в других. «Нет так болезненно», если сравнивать, например, с Германией или Японией.

По всей видимости, наш российский менталитет сыграл полностью в нашу пользу. Ведь мы привыкли, что закон предписывает одно, говорим мы второе, исполняем третье, а думаем четвёртое.

А потом резко что-то случается, и всё местами меняется.

И все почти сразу понимают, что говорить и что делать. Ну, многие.

Понятия всегда доходили быстрее, чем законы.

Но и они не избавили от всех проблем.

На серьёзные разговоры теперь брали подстрочники или заготовки — специально заготовленные тексты, на смартфоне или распечатанные. Каждый составлял себе текст, но чаще всего, он основывался на одном из тысяч шаблонов. И опять-таки в самих шаблонах не было ничего плохого. По ним не имели права отказывать, правительства всячески приветствовали их использование. Однако, по факту, смотрели на индивидуальные изменения, внесённые кандидатом. Бумажные листы не исчезли, наоборот — их популярность возросла. Проще найти заготовленную фразу в нескольких листах бумаги, чем судорожно искать его в смартфоне, листая в деревьях вариантов нужный. Играл роль и чисто психологический фактор — тёплые листы бумаги многим людям приносили ощущение спокойствия.

Смартфоны...они изменились. Нет, функции у них остались. Минимальный же размер составлял восемь дюймов. Восемь! Меньше просто не вмешал интерфейс сотен программ подбора текста. Восемь дюймов составляла минимальная модель, а общим стандартом был выбран десятидюймовый экран. Ношение двух девайсов, планшета и смартфона одновременно приносило крайнее неудобство. Так привычные смартфоны перешли в разряд вспомогательных устройств. Планшеты же усовершенствовались, популярность нарастили складные модели. Cмартфон часто исполнял так называемую роль «спутника», когда он подключался к планшету, и становился для него чем-то вроде графического планшета для компьютера. Программисты и дизайнеры всего мира бились за сокращение места, но каждое новое решение, вкупе с запретом нейросетей, лишь порождало новые проблемы.

Как раньше человек вносил слово «смартфон» в компьютер? Набирал на клавиатуре, или писал от руки, или диктовал. Сейчас же, если он не мог его выразить любым способом, а на выучивании его произношения, или по-другому, «явление», «выражение», у него естественно, не было время, оставался перебор с подсказками. Вы не способны выразить слово «смартфон», но способны «устройство»? Добро пожаловать в дерево ассоциативных выборов, где после «устройство» вам предлагалось подтвердить выбор, или идти по подсказкам. Электронное? Какой тип? Умные часы или звуковая карта? Из этого и росло дерево выбора, где в конце ты тыкал на листик-вкладку «смартфон». Вот так.

Конечно, оставался «именной» подбор. Имени это не касалось.

Если у некого предмета существовало имя, в любом виде, символьном или числовом, его мог выразить почти каждый человек. XTL211XRT34c? Это новая модель? Выразить ключевой определение — «мультиварка»? Эргономика_3xRx999mm? Выразить ключевое определение — " программа«? Не беда, если слово «эргономика» для тебя закрыта. Если ты имел ввиду имя, всё обходилось.

Если ты этим не злоупотреблял. Именной метод не был панацеей, но сильно облегчил жизнь.

— Юлия, прошу, садитесь.

Красивая, стройная девушка, младше меня на год, с большими серыми глазами, села на деревянный с пухлым сиденьем. Пока я просматривал её резюме и тест, она держала на коленях тёмно-зелёную сумочку и смотрела вбок, на шкаф с книгами, с идеальной осанкой. На мельком просмотренных радиоэфирах, она так не сидела. Облокотившись на стол, немножко сгорбленной, или вальяжно развалившись в кресле — вот как она вела эфиры. Это создавала эффект некого отстранения. От радиоведущей я ожидал другого подхода, более непринуждённого.

Перед ней на столе находился планшет, такой же, как и передо мной на тесте.

Впрочем, это взаимно.

— Юлия, начнём сразу: почему вы уходите с района радиоведущей? Этот вопрос я не могу задать, но вы и сами понимаете, что он очевиден.

— Да, я понимаю — сказала она.

Планшета или пачек бумаги она так и не достала. Я же запасся ноутбуком, монитором, и ворохом вопросом. Собеседования проходили в моём кабинете.

— Я не хочу там быть — сказала она.

— К чему?

— Просто не хочу.

— Вам мешают на работе?

— Нет, не в них.

Не в них дело, то есть.

— У вас не сложились отношения с коллегами?

— Нет, не в них.

— Плохие условия? Я как-то проходил ваше здание, там прекрасная обстановка. У нас чем-то хуже.

Она замотала головой.

— Зарплата?

— Устраивает.

— У нас она поменьше.

— Меня предупредили.

— Я не вижу причины, почему вы оттуда хотите уйти. Более того, ваши коллеги не видят. Это очень странно. Если вас кто-то заставляет...

— Меня. Никто. Не. Заставляет. — отчеканила она.

— Вы знаете, куда вы подали резюме — тут я немножко сорвался, — в нашей газете?

— Да. В отдел по коммуникациям вместе по общественности.

— Вы воспринимаете — тут я немножко сорвался с записанного вопроса, — какой характер работ на вас ложится?

— Воспринимаю.

Юлия, Юлия...

— Вы бы хотели стать редактором?

— Хотела.

Она сказала это настолько отстранённо, что я не распознал в её голосе ни неприязни, ни желания. Ничего.

— Что вас привлекает в этой должности?

— Зарплата устраивает. Интересная общественность — тут её щека дёрнулась.

Мало эмоций. Мало. Очень скупо.

— Вы бы хотели встречаться с людьми? Работа редактора, по крайне мере, у нас в отделе, подразумевает необходимые встречи с людьми.

— Я признаю характер работы — она наконец-то потянулась за смартфоном.

— Вы с текстом хорошо работаете?

— Приходилось много раз. Обрабатывала совместно «Эпистоляром».

Вместе, вместе.

Она обладала одной из редких аномалий: не выражала союз «с», и некоторые частицы. Когда я, исходя из чистейшего любопытства, навёл клавишу мыши на «c», и попытался перейти в «подробные сведения-история» мне, естественно, выдало надпись :"Подробная информация недоступна. Обратитесь за расширенным доступом к институту, в HR-отдел. И.Самойлова«

Да, да. Личное пространство, конфиденциальность и всё такое. Полную информацию не имеет и Альберт Васильевич.

Доступ к словарному запасу не означал доступа к истории и подробностям приобретения этого самого словарного запаса. И не стояло надеяться на полноту открываемых знаний — любой кандидат мог засекретить по своему желанию сколько угодно слов. Однако же, на работе в любом случае требовалась письменная и устная проверка. Случаи слитых баз время от времени проявлялись, не без этого, но сразу же расследовались. По крайне мере, заказать на чёрном рынке слитую базу было совсем не просто. Рядового пользователя с деньгами ждала ложная информация, или отдел полиции. Чаще всего — ложная информация. Утечки из общих чатов. Непроверяемый воздух.

А ведь где-то гуляет и моя...

Разговор прервал телефонный звонок секретарши.

— Катя?

— Николай Павлович, вы на сколько?

— На весь день, Кать. Не звони. Не беспокой. Только если главред скажет.

— Да, поняла.

— Работали с Эпистоляром?

Эпистоляр — это программа-помощник, а точнее — глобальный модуль для рассылки писем. Она ввела моду на высокий штиль письма в ряде компаний, с соответствующим оформлением письма. Из ряда преимуществ, она рекомендовала выдерживать определённый стиль письма с конкретным пользователем, после анализа ряда писем, исходя из вашего стиля общения. Она подстраивалась под двух, но не более, участников переписки. Поговаривали, что Эпистоляр — это проект института, через сотни рук. Модуль устанавливался на компьютер, но базу данных в себе не хранил. И стоил очень дорого.

— С Эпистоляром имела дело, что вы — она оживилась, лицо прояснилось. Она откинула волосы, погладила их, — на письма необходимо отвечать. Их присылают разные слушатели, и мои поклонники.

«Поклонники» она произнесла с заметным придыханием, хоть и с трудом. Специально учила, поди. Я поискал «поклонники» в резюме. Нашлось.

— Вам пишут письма? Вы же радиоведущая? Ответили бы в эфире.

— Не все могут в эфир. Я же должна отвечать хотя бы сомнительные, ой, простите — она поискала слово в планшете — некоторые письма.

Ну чего тебе не сидится у себя в кресле?

— А почему с работы уходите?

— Устала.

— Устали?

— Устала.

— От чего?

— Устала, не говори.

— Как там можно устать? — наконец, брякнул я.

— Устала, и всё — она упёрлась. Сжала губки гузкой, и вцепилась в сумочку.

Я закрыл и медленно открыл глаза. Мало мне нестабильных сотрудников, так ещё соискатели игнорируют с порога, будто я чего-то должен.

— Юлия — я сложил руки треугольником, и положил на них подбородок, — вы же понимаете, что я вас не могу взять с таким выходом...входом. Зачем такой красивой девушке менять прекрасное место....

— Потому что устала говорить, неправду!

Она выпалила это, почти крича.

— Устала, неправда! Я ведь не знаю столько произнести, а общественность подозревает, что я знаю! А я не знаю! Прихожу на место, общественность слушает, и думает, что я знаю! А значит, и они когда-то узнают, а это не так! У меня мама — «мама» она сказала почти с рычанием — этот, специалист по произношению...

— Психолингвист?

— Да!!! Так она знает, что даётся тяжестью величайшей! А, а все приходят, включают, и слушают, в...верят — тут слеза скользнула по её щеке. Она ещё сдерживалась

Психотерапевт на полставки, Коля.

— Вы говорите с людьми, и думаете, что внушаете веру ложную?

— Ага — порыв спал, Юлия полезла за салфеткой — ведь они думают, что смогут, раз я свободно произношу...

— Слова...

— А они не смогут.

Она уверенна, что своей болтовней в эфире рождает ложную надежду у людей, что раз они слышат свободную речь, значит, и они когда-нибудь смогут говорить свободно.

Придётся утешать. Как я это не люблю.

— Юлия...

Моя маленькая девочка...не, без нежностей.

— Юлия, вы ведь в этом не виноваты.

— Я знаю — она уже не стеснялась, и обхватила голову руками.

— Может, вы и даёте человечеству ложную надежду, это правда. Но вы ведь не хотите этого. Вы — такая же, как они. Такая же, как все мы.

Ложь.

— Не вы ответственны за это. И с вашей ложной надеждой люди получают ещё кое-что.

— Что же?

— Вы не позволяете им ...отходить из ума. Стать безумным.

Она взглянула на меня изумлёнными и заплаканными глазами.

— Я?

— Конечно. Представьте себе: стоит в пробке человек в новом груузовии-ике, в пробке — я указал на себя. — слышит обрывки странных, понятных только им одним фраз. А по радио то же самое. Так невольно и с ума сойдешь. Представьте, каково старшим людям, им привычно слышать прекрасный девичий голос. Или мне, работающим с кучей сошедшего с ума текста. Мне ведь тоже нелегко.

Лицемерие.

— Вы правда так думаете?

Нет, я только что нашёлся. Но, внезапно, я согласен сам с собой.

— Правда так думаю. Вам тут будет затянуто. У нас. Вы — замечательная радиоведущая.

Которую я в первый раз вижу и слышу.

— Может, вы и правы — она засмущалась.

— А теперь, мне нужно говорить с другим кандидатом — с требовательным, но мягким нажимом сказал я. Она вышла в глубокой задумчивости. Мокрые салфетки остались лежать на столе, и несколько каштановых полос висели на спинке кресла.

— Следующий, Катя — громко сказал я. На пороге кабинета через десять минут нарисовался следующий соискатель. Бывший библиотекарь.

— Можно?

— Да.

Когда он зашёл, мне показалось неестественным сочетание больше метра восьмидесяти роста, жестких, жилистых кулаков и одежды не по размеру. Кулаки я оценил, хотя их прикрывали широкие рукава синего пуловера. Обычно пуловеры покупают по размеру или утянутые, но этот тянул на два, а то и на три размера больше. Светлые джинсы, с выцветшими коленями. Не хватало очков, и старых ботинок на толстой подошве. На плече болтался здоровенный кожаный портфель, старый, разлохмаченный. Он обладал более правильными тонкими чертами лица — фотография довольно точно передала нос с небольшой горбинкой, немного впалые щёки, густые волосы ёжиком, с заметными залысинами. Двигался он странно и застенчиво. Ноги переставлял косо, и будто немного ошибался в каждом шаге, попадая не туда. Он сел на стул, положил руки на бёдра, поёжился. Затёртый портфель положил у стула.

— Рад знакомству, Александр.

— Очень рад.

— Ваши фамилия Черных или Чёрных?

— Чёрных.

— Не ошиблись. Могли и точки не поставить.

— У вас потрясающие данные, Александр. Вы давно на должности библиотекаря? — я решил сразу идти по ключевым вопросам

— Четыре года.

— Значительный срок. А как вы решили сменить род деятельности?

— Понял, что на этой должности мне грустно — он посматривал то на меня, то на планшет для связи кандидата. Тут он прикрыл рот рукой, и почесал щёку. Теперь он практически полностью втянул кулаки в рукава.

— Городские библиотекари неплохо получают.

— Да, смог накопить на джип, поддержанный джип.

— Полный ... — я искал слово, но Александр меня опередил.

— Да, полный при-вод — немного с смущением произнёс он.

Мне не нравился его голос. Приятный тембр, слова не тянет, нет режущих звуков говорит осторожно. И это смущало. Со мешковатой одеждой и неуклюжей походкой так не говорят. Даже не смотря на ограниченный лексикон. Можно глотать окончания, запинаться и заикаться. В его же голосе сквозило что-то...странное, и одновременное мне очень понятное, близкое.

Сдерживаемое.

— Скажите, у вас есть слова, которые вы выучили за этот год?

— Чуть-чуть. Запас, необычайность, год, итак, мааассссллллооо.

— Неплохо.

— Какие бы слова хотели изучить? Наберите на экране.

Александр протянул руку к экрану. Он выбрал букву «Ж». Из всего списка слов на «Ж» нажал на «Животные». Потом — на категорию «кошачьи». После ткнул на «Тигр», слишком сильно, с неприятным звуком. Дальше, таким же образом, он набрал «Станция», «Итог».

— Хватит?

— Да. А к чему вы выбрали кошку?

— Какую кошку? — он это сказал очень быстро.

Посмотрим эхотест. Ах, забыл загрузить его резюме.

— Первое. Кошку с чёрными полосами.

— Угу — он на мгновение прищурил глаза. — нельзя сказать. Для меня.

— Личное?

— Угу.

Спрашивать дальше было нельзя, это было бестактно. Случившиеся Событие создало новые правила этикета. Помимо запрета на требования черновиков, одним из таких правил оказался запрет на выяснение причины, почему ты учишь одно или иное слово. «Хочу», «могу», «мама», «папа», «любовь» и прочие слова из рекомендуемого списка

,который когда-то опубликовало министерство культуры, а ныне — министерство культуры и слова, объяснений не требовали. Но вот когда человек учил слова «яхонтовый», "лазурный","деметилфосфат","обструкция" и прочие, малораспространённые и до События слова, невольно возникал интерес. Что стояло за одним или другим словом? Желание поразить другого? Желание произнести то, что желаешь покорить? Желание стать сильнее?

Оставь это муть психолингвистам и прочим философствующим проходимцам.

— Cкажите что-нибудь поэтическое — выпалил я, подражая комиссии.

— Нельзя ли сказать «нет»? — сказал Александр, но я не отреагировал.

Я уточнял данные по эхотесту, которым никогда не придавал значения, и игнорировал их при приёме. Эхотест, при все невероятной значимости для учёных, по моему мнению, отдавал даже не вторичностью, а какой-то попугайщиной. Мы выясняем реальные возможности человека, а не его способность повторять за другими людьми.

Полторы секунды. Мало, да пойдёт.

— Нельзя ли сказать «нет»? — повысил голос Александр. Я наклонился на стуле вперёд, раздался звук треска.

— Вы хотите другой вопрос?

— Да — сказал Александр. И тут в его голосе мелькнуло то, что я, наконец, смог понять. Способность приказывать. Более того, привычка, что приказы исполняются.

Слишком для городского библиотекаря.

— Нет. Придумайте что-то — отступать я не хотел. Интересно было посмотреть на его реакцию. Но на лице Александра не дрогнул ни один мускул, серые глаза не обрели стальной оттенок. Разве что он моргнул на мгновение позже, чем нужно.

— Дайте поразмыслить — откинулся он на стуле, и уже его стул скрипнул спинкой. — Ледяной шторм сносит деревянные дома вечности.

— Добавьте ещё что-то.

— Добавить ещё что-то — снова и быстро отозвался он. — я не ведь не совсем как бы писать там строфы...

— Ничего. Я же — не поэт.

— Ледяной шторм сносит деревянные дома вечности под бурю старых градов — сказал он.

Мне показалось, что он выделил слова «старых градов?»

— Ок. Перейдём к письменному тесту. Напишите, пожалуйста, короткое сочинение о работе в библиотеке. На двадцать предложений — я скользил глазами по экрану монитора, разворачивая вопрос -, с употреблениями слова «снег», «горючий», «назначение», «книг», и ещё нескольких. Задание появится у вас на экране, ручка и блокнот вот. Обратите внимание на второй подпункт, он очень важен. Пятый игнорируйте

Во втором пункте значилось: минимальное количество междометий, союзов, частиц и прочего вспомогательного, но неважного. Проходил он, конечно, без всяких вспомогательных средств. Могли и пронести скрытый наушник, но при проверке в институте это было бы практически невозможно. В любом случае, работа бы всё открыла.

Он делал задание, я же угадывал, как будет выглядеть сочинение, исходя из словарного запаса. От скуки, начал набирать сочинение, ориентируясь на его лексикон, с одинаковыми условиями. Надо признаться, что запас был бедноват.

Так, запустим ещё одну проверку. Хм, нет.

Категоричных слов оказалось не много. Слова «приказ», «потребовал», «утвердил» и прочих, из которых составлялись сильные выражения ( по моему мнению эксперта работы с парой сотен резюме), почти отсутствовали. Ради интереса, поискал «вернуть», «абонемент». Нашёл. Т.е, сказать «Верните библиотечный абонемент, с вас взыскивается штраф», он мог.

Я специально не глядел на промежуточные результаты, составляя собственную версию. Меня так и подмывало написать что-то вроде «Слушайте, меня величают Саша и я постоянно хотел работать в библиотеке. Хороший день в библиотеке — хороший день в голове», но требовалось максимум мастерства. Почти вне себя от восхищения, сумел составить одно из прекраснейших предложений: хорошее начало дня, когда ты входишь в коридор из прекрасных колонн, а там тебя ожидает красивый запах книг. Повыбирал замену для «красивый», не нашёл. «Чуткий» не подходил, «настойчивый» — тоже. «Стойкий» напоминал о носках, «курьёзный» был не к селу, к городу. Следующее предложение сделал максимально стандартно: обычно меня зовут нажатием чёрного, выпирающего квадрата на стене, и я иду к посетителю.

Условно стандартно. Тэксс, ошибочка. Он не употребляет «зовут».

Пришлось менять. «Меня ожидают после нажатия на чёрный, выпирающий квадрат на стене, и я иду к посетителю», так лучше. «Выпирающий квадрат» требовал замены, прямо кричал о ней, но по-другому написать «кнопка» я никак не мог.

Открыл программу-синонимайзер, поискал. Всего два подходящих: клавиша, переключатель. В списке нет, выбор невелик.

— Я сделал.

В проверенном тексте присутствовала кнопка, но в другом контексте, в плане включения света. Называлась она «включатель». Предложение «я езжу из другого района через улицу Карла Маркса» оказалось одним из самых простых. Самое сложное заслуживало уважения: если книга баснословно дорогая, посетитель выдаёт залог от трети стоимости книги, и должен иметь историю более двух годов посещений. «Года» среди словарного запаса Александра не значилось, да и ладно.

— У вас хорошо получилось. Отдых нужен?

— Угу, угу — Александр закрыл глаза и помассировал виски.

Посмотрим частоту использования слов...опять обратитесь за расширенным доступом!

Это высвечивалось на всех ячейках, куда бы я не тыкал. Раздражённо клацая мышью, я начинал выходить из себя. Секретность и всё такое...но заместитель главного редактора должен знать, чего ждать от кандидатов! Придётся звонить Самойловой, как бы я её не избегал. Ещё раздражало его «угу». И снова — терпимость к чужому слову, и всё такое...как же оно возмущало из уст пятидесятидвухлетнего мужика выше меня ростом!

Тебе больше пятидесяти лет, ты на собеседовании, а ты угукаешь. И ведь можешь говорить «да», можешь. И «нет» — тоже можешь. Ты понимаешь, что всему есть предел? Старый...

Да, я помню, что обещал не произносить слово «старый» так часто.

— Всё? — спросил я, чересчур сильно бряцая мышкой.

— Ещё чуть — он хлопнул себя по коленям.

— Сейчас перед вами появится десять вариантов одной статьи. Выберите среди них наиболее приемлемый. После, отредактируйте в свободной форме, если потребуется. Цель — вызвать у человека, прочитавшего статью, лёгкую радость. После — выберите картинки и фото из базы, в свободной форме. Час на выполнение.

Статья о существующей свалке за городом. Тут как новость не подавай — всё равно воспримут плохо. Оставим — плохо, перенесём — плохо для жителей ближайшего района. Перенесём в безлюдный и далёкий район — плохо, плата за вывоз возрастёт. Построим электростанцию на мусоре — плохо, грязно. Построим завод по переработке мусора — ещё хуже, «знаем мы эти заводы», «заставят платить ещё больше за складывание брикетов». В идеальном варианте — никак не откомментируют, если другими новостями забить полосу. Напишешь с крохотным упрёком к жителям города, что они сами мусорят где попало — получишь вал гневных комментариев, с постоянным воспоминанием прошлых промахов.

Александр выбрал второй вариант — где обещали медленный разбор свалки.

Ай да Александр, ай да красавец! Моя школа.

Затягивание и забалтывание — проверенный метод, надёжный. Но не такой очевидный, как кажется. Здесь нужны интриги. Внезапные повороты! Нельзя откладывать из дня в день, из года в год, просто сообщая публике, что, мол, откладывает. Два раза прокатит, потом — вспомнят и не поверят. Нужно специальное расследование! Кто-то украл так необходимые [вставить ну очень нужные компоненты/запчасти /материалы/обои и краску из Германии]. Цепочка ведёт непонятно куда, а в следующем выпуске мы сообщим другие подробности. Обязательно найдём несогласных среди многотысячной толпы, и раздуем их мнение, как невероятно важное и очень значительное. Раздуем их факты до гомерических размеров, из мыши сделаем гору!

Жаль, что в моём случае это не прокатило.

Я сдерживался, чтобы не посмотреть, как он работает со словом. В любом случае, запись теста ведётся на два канала. Обязательно посмотрим потом, но ощущения сюрприза от результата сейчас я ставил выше, чем полный контроль кандидата. Каждый

раз ждал, что будет сюрприз. Что человек откроется с неожиданной стороны, и в его речи будут изобиловать или специальные технические термины. Что передо мной откроется поэт, пусть и со скудным лексиконом— я читал, есть такие. Двое, относительно известных, живут в нашем городе, и издаются в жанре "поэтический примитивизм«...нет, как по-другому они себя называют.

— Приготовлено — звук колокольчика из программы просигналил о выполнении задания.

— Сделано, значит.

— Точно так, приготовлено.

«Сделал» он не мог произнести. Однако, над словом находилась пометка «в процессе», а значит, он его учил, и показывал свои намерения.

— Вот тут есть пометка — слово «сделал» в процессе. Как успехи?

— Не хочу говорить, мне стыдно — он убрал руки назад, за спинку кресла, исподлобья посмотрел куда-то в точку, слева от моей головы. Немного скрючился на стуле. Только сейчас до меня дошло, что он реально выше и шире меня, и тут не в десяти сантиметрах роста дело. Широкая спина, длинные руки — такое не скроешь за одеждой.

Библиотекарь, надо же. Да с таким ростом ты начальником там должен был быть, не иначе. И в то же время, «стыдно» — очень искренне.

Ты поосторожней с людьми, Коля. Болезненно они на такие расспросы реагируют.

— Извините, не хотел. Но мы...

— Нет, давайте перебью, моя недопущение. Уже есть успехи в оформлении первого слога, но следующий никак не даётся. Стыдно, точно так. Перед людьми, дожил, как го-во-ря-ттт, до возрастных седин, а примитив не даётся.

— Бросьте каяться — поднял я руку в покровительственном жесте. Переборщил, надо сглаживать. — тут были люди, не выговаривающие слова «буква». И ничего работают. Один у нас есть такой, о... снимающий человек, за камерой стоит. Работает, о нём хорошее мне-ни-е.

— Я ещё проверю — перешёл я к исправлениям. В кабинете было очень тепло — день выдался тёплый, отопление же жарило на мощь, не спасали и регуляторы. Весенние качели — то плюс пятнадцать, то минус десять.

«Будет немедленно устранена» очевидно, перешла в «в этом квартале мы существенно пересмотрим принятый запрос». «Показатели улучшены» он заменил на «показатели повышены», со сноской на «Читай указания». Это шло ему в плюс — прочитал документацию на правила ссылок и утверждений для читателя.

Куча правил, которые никто не читает, но при каждом удобном случае мы прикрываем свои ошибки.

«Снова» и «теперь» стали «Как уже было» и «сейчас». Прилагательное «зеленоватый» он заменил на «зелёный». Глянул, как у него по цветам. Из знаменитой фразы для проверки цветов он не мог произнести «оранжевый» и «голубой». Из необычных прилагательных сами интересными у него числилось «аляповатый»," батистовый«, «труднопроизносимый», «шероховатый». Хотя, тут кому как.

В целом текст я посчитал пройденным. Работать, конечно, надо. Некоторые фразы всё равно оставались прямолинейными. При редактировании, не применил десяток запятых. Надо поработать.

— Мы вам позвоним — сказал я.

— Не так? — он встрепенулся, и почесал голову. Он покачнулся на стуле.

— Да нет, не в этом смысле! Нормальный текст. У вас есть все — тут я начал искать слово в программе, и он меня понял.

— Шансы?

— Да, да, шансы. Вы можете идти.

— Спасибо — Александр поднялся, и протянул мне руку, по-прежнему немного скрючившись. Я пожал её — мягкую, но очень сухую, невероятно редкое сочетание. Он ещё раз поблагодарил меня, и спешно скрылся за дверью, забыв портфель. Я только открыл рот, чтобы напомнить о портфеле, он вернулся, и забрал его, ещё раз поблагодарив меня.

— Катя, что там? — я выглянул за дверь. Моя секретарша, в идеально отглаженной белой блузке и строгой чёрной юбке, смотрела на три монитора поочередно, быстро, словно диспетчер на аэродроме при аварийной посадке самолёта.

— Две статьи нужно проверить, Николай Павлович, прям срочно, Ирина Сергеевна на выступлении, Надя отказывается, на неё свалили обязанности с другого отдела, а Игорь...

— Не мути, Кать. Проверю.

— И ничего я не тараторю, Николай Павлович — она прочитала слово с экрана. Готовилась — вам чай приготовить?

— Пожалуй.

— Печччченья нет. Мне пойти за ним?

— Да.

— Хоть раз бы сказали «нет».

— Это, как его... — картинно постучал я по лбу пальцем. — бартер.

— Бартер... — мечтательно произнесла она, и посмотрела на меня с обожанием.

Бартер, Катя, бартер. Обмен. Сделка.

Глава 10

— Мы разучились мечтать — сказала бабушка на скамеечке рядом, глядя на реку.

— Кто как.

— Молодой человек... — она мечтательно улыбнулась, и покачала головой.

Я с опаской ждал продолжения беседы, но бабушка ничего говорила. Мысленно поблагодарив её, я продолжила так же смотреть на реку. За рекой, над кронами деревьев с острова, высились белые многоэтажки, за ними, вдалеке — холмы. Небо застлало неровное, тонкое одеяло серых облаков. Они плыли с запада. Под ними, тоже с востока, летел небольшой самолёт, с короткими крыльями.

На набережной гулял ветер, силясь наколдовать вихри. У него получилось — две маленькие воронки шли друг за другом, отпугивая голубей- попрошаек. Один мог похвастаться двумя прозрачными полиэтиленовыми пакетами, другой — одним большим чёрным. Оба попробовали силы в поднятии почти выпитой бутылки с минералкой, но им удалось лишь отогнать её к бордюру. Под мостом кучковалось две группы студентов. Одна из студенток в больших, прозрачных очках, показывала над собой большой фотоаппарат, держа в одной руке. Она приседала, строила разные позы, а другие снимали её на смартфоны.

Я поднялся, намереваясь пойти обратно в редакцию, но бабушка меня остановила.

— Молодой человек, не уходите — она по-прежнему не повернула на меня головы, но скосила глаза.

— Извините, я не настроен на беседы.

— Да. Но просто не уходите.

— ... Вы хотите, чтобы я просто посидел с вами?

— Да. Просто — голос у неё дрогнул, слог «то» она протянула на повышенном тоне.

— Хорошо. Немного.

— Спасибо — почти шёпотом сказал она. Было непонятно, или от старости, или от трудности произношения.

Посижу. Так уж и быть.

Хрестоматийная бабушка. В белом шерстяном платке, в тёмном толстом пальто до земли. Выцветшие глаза, седые волосы, прямой нос. Морщины на лице не смотрелись ужасно, не обвисали под тяжестью кожи, а аккуратно пробороздили себе пути. Никаких бородавок и опухолей. Наверно, так и должен выглядеть хороший человек в старости. Ну, легкий пух, намекающий на бороду. Её лицо, казалось, светилось собственным светом, его усиливала бледность кощи.

Мы сидели так минут двадцать. Нас попытался обнюхать здоровенный ротвейлер с умными глазами. Его едва остановила хозяйка. Прошло две мамочки, сцепившие коляски друг к другу, и общаясь — частично голосом, частично через планшет на скреплённых же ручках. Двое пацанов устроили импровизированную перестрелку на игрушечных пистолетах Мне хотелось всё сильнее хотелось горячего кофе. И сменить обувь — новые ботинки выглядели очень круто, но жали справа.

— Я, пожалуй, пойду — обращаясь больше в пустоту, чем к бабушке. Бабушка не отвечала, молча смотря вперёд.

Новые сюрпризы не давали покоя.

В некоторых школах, в качестве эксперимента, провели тесты со студенческих заданий для средних и высших классов. Школы, которую я посещал, там не было.

Это вызвало череду нервных срывов у половины детей, и коллективное обращение родителей к руководству города, а по факту — на федеральном уровне. Ещё бы, давать сложные ассоциативные задания на сопоставление степени сходства разных слов, сложнейший «быстрый» устный тест. Как нам сказал корреспондент, ездивший освещать этот случай, что экзаменаторы были крайне недовольны собственной работой. Послали их под ощутимым давлением. Экзаменторы, в свою очередь, смягчали атмосферу экзамена, как могли, но сложность ничем не компенсировали. Время не увеличили, не дали никаких поблажек.

Лицо Альберт Васильевича отсвечивало кирпичными тонами, когда он излагал, что надо написать.

— Дадим следующее — диктовал он нам на совещании — по результатам прошлых лет, показатели школьников и студентов значительно улучшились. Несмотря на все сомнения, это так. И в этот раз, в школах с повышенной успеваемостью, произвели обзорное тестирование на способность детей к адаптации к сложным условиям. Хотим предупредить всяческие домыслы — тестирование проводилось по плану, и негативные реакции на тестирование не ожидались. С детьми работают детские психологи...нет, про них лучше убрать.

Он то и дело прерывал сам себя, формулируя основную мысль послания. Мы сидели с понимающими лицами, а начальнциа из отдела светской хроники и шоу-бизнеса ерзала на стуле, не поднимая лица. Её сын и был одним из тех, кто «попал под раздачу». Шеф, в спешке, не учёл этого, и теперь она слушала, как сглаживать очередной провал министерства.

Конечно, это был провал министерства культуры и слова. Никто без их ведома не мог провести подобное мероприятие. В будущей статье не конкретизировали, кто согласовал провести тестирование, чтобы не наводить ненужное возмущение. Версии, что я принял навскидку: очередному высокопоставленному чиновнику требовались очередные, внеплановые заслуги перед ещё более вышестоящим чиновником; очередному высокопоставленному чиновнику из-за того, что он постоянно подавал завышенную статистику, получил распоряжение их подтвердить( возможно, он и сам не был в курсе). Но, как я подозревал, дело было куда обширнее. Правительству в целом требовалось показать, что положение улучшается, и оно, очередной раз поверив в статистику, провело экзамены с неожиданным результатом.

А что вы хотели, уважаемые? Это вам в отчётиках не очередные циферки рисовать.

Слов «виновные», «причастные», «участвующие» в речи Альберта Васильевича не прозвучало, а это означало только одно — всё спустя на тормозах. В отличии от моего прокола. Правительство может позволить себе исключение, я — нет. Того хуже, вспомнят о прошлых скандалах, и поднимут свежие. И тогда...моё положение сильно пошатнётся.

И почему мне так не везёт?

Ещё одна новость, о которой мы писали, вызывала у меня ехидную улыбку. Рабочие на логистическом складе устроили массовый дебош.

И смех, и грех.

Началось всё с того, что у компании прошёл какой-то там юбилей по её выходу на рынок, вместе с прибыльным прошлым годом. И в филиале нашего городе решили отметить это шикарным застольем. Предусмотрительно,

что он разделил офис и рабочий склад. Иначе последствия могли бы быть ещё хуже.

Провести праздник для рабочих распорядились в помещении склада. Там как раз убрали стеллажи по причине модернизации. Накрыли длинный стол, полный еды и горячительных напитков. Офис филиала расщедрился на застолье, на столе стояли отнюдь не водка с дешёвой селёдкой. Пиво, дорогое вино, неплохое виски. Ну и без водки не обошлись.

Кто же мог ожидать, что всё закончится совершенно предсказуемо.

Как вообще пошёл на это офис? Видать, глава с возрастом слишком сентиментальный стал. По его биографии не скажешь.

Чем же всё закончилось? Скандалами, с несколькими драками. Бригадиры пытались что-то сделать, но куда там! Во избежание жертв, объявили ложную пожарную тревогу, с вызовом ОМОНа. Благо, филиал на всякий случай подстраховался, и предусмотрел плохой финал застолья.

Последствия? Филиал получил по шапке, премии по удачному событию и прибыльному году сократили. Особо ретивым рабочим дали пятнадцать суток. Часть перераспределили на другие мелкие склады. Филиал понял, что так делать нельзя. Город получил обсуждение ещё одного события на месяц вперёд. Трудовые коллективы получили очередную байку, которая в будущем обязательно обрастёт выдуманными подробностями: что один из рабочих пронёс ствол, и стрелял в других, но слишком много выпил; что одному из нелюбимых бригадиров под шумок набили морду; что водку подсунули палёную; что разнесли весь склад и сожгли здание рядом; что украли оборудование, и повесили на простых работяг. И прочее, и прочее.

C корреспондентом поехал я, из чистого любопытства. Из значительный трофеев, нашёл бутылки от дорого армянского коньяка и водки. Поговорил, насколько возможно с одним из бригадиров. Попросил записи с камер — записи в свободном доступе замазали и обрезали по краям. Получил отказ — это дело привычное. Офис с нами разговаривать отказался, но на помещение склада пустил. Там всё уже убрали. Хоть о чём-то намекали осколки стекла, и пара сломанных деревянных скамеек у ворот склада.

О этом случае, мы написали правду, насколько могли.

— Добро пожаловать к нам, Александр.

— Очень благодарен, Альберт Васильевич.

Александра взяли на должность технического работника, с обязательным увеличенным, четырёхмесячным испытательным сроком. Я был и не против, и не за. С одной стороны, по квалификации, он подходил. С другой — он мне чем-то напоминал Алексея, к которому я не мог относится спокойно.

Профессиональному копирайтеру отказали. Её опыт не вызвал сомнений, впечатлился даже я, но она завалила собеседование у Альберта Васильевича. Ему очень не понравился её уверенный тон. Она ожидала стопроцентного принятия, и с порога начала требовать особые условия. Альберт Васильевич сделал ей замечание, но она продолжала выдвигать условия. Для неё это оказалось неожиданностью. Шеф напоследок ей заявил, что мы испытываем недостаток в опытных кадрах, но не настолько, чтобы терпеть от них наглость.

Жену бизнесмена взяли, в отдел светской хроники. По необходимым данным её немного подтянули, и она стала одним из стажёров, со скорым повышением до корреспондента за быструю обучаемость. Но, надо признать, с тем лексиконом, что у неё был, говорила она складно. И голос — нежный, вкрадчивый. Однако, она едва ли умела им пользоваться. Будучи юной студенткой, взятой замуж уже успешным бизнесменом, пусть и не известным, она им не пользовалась...по крайне мере, с целью получения должности. При её приёме я вежливо улыбался, и кивал в знак приветствия новой сотрудницы.

Взяли двух операторов, переехавших к нам из соседнего региона. У одного из них от лишнего веса свисало пузо, ноги в широких штанах походили на слоновьи. Но стоило ему взять камеру, как он резко приобретал скорость и грацию. Свою работу он любил, это чувствовалось.

— Дорогой, я тута!

Принёс чёрт нелёгкую! Анфиса Абрамовна, вам что, в салоне красоты не сиделось? Неужели все омолаживающие процедуры прошли?

Это пришла жена Альберта Васильевича. В одной руке — планшет с наушниками, в другой — сумка цвета тёмного шоколада, от невероятно дорогого бренда. Вышла от одной из «хороших» подруг у меня в отделе, а по факту — осведомительницы. Она постоянно играла на нервах замов и начальников, обычные работники её не интересовали. Делала она это весьма виртуозно, и в то же время, без всяких оскорблений. Исключение составлял отдел светской хроники, и отдел спортивных новостей. С отделом светской хроники она посетила не одну вечеринку, и из-за этого я пропустил несколько важных для меня раутов.

Одним из её любимых инструментов. Был. Я.

Отборная стерва. Моё худшее испытание.

Каждый раз, когда она добиралась до меня, она пыталась разозлить. Любимым подколом, на который я старался всегда реагировать, был «мажор». О, я как на него реагировал! Уверен — Станиславский бы поверил, и верил бы каждый раз. Игра шла не простая. Приходилось строить диалог таким образом, что это обвинение шло последним. Когда «клиент», как ей казалось, уже был достаточно подогрет, она всячески намекала на моё нечестный приём на работу. В конце шло контрольное «да знаю, я тебя, мажор», и «клиент» сразу же «подрывался».

— Дорогой ну, подойду — оторвалась она от наушника планшета и обратила повелительный взгляд в мою сторону — Добрый день, Николай Павлович .

Она протянула слово «добрый», сказав «доОобрый». Один из стандартных подколов, ведь все знали, что я не могу здороваться.

— Анфиса Абрамовна, как добрались до наших краёв?

Мне не было нужды сохранять чрезмерную вежливость. Альберт Васильевич делал вид, что его жена никак не влияет на атмосферу коллектива, и лишь вздыхал, когда ему намекали на поведение жены.

— На метле, на чём-чём, Николай.

— Анфиса Абрамовна, не прибедняйтесь — я принял безуспешную попытку сгладить конфликт. Её белый лексус стоял прямо входа, и совсем не был похож на метлу.

— И как Альберт тебя присмотрел к чему ответственное место? — она сморщилась и её лицо обрело черты крысиной морды. Крысиной морды в длинными, наращенными

волосами цвета чистого сливочного масла. Парикмахер у неё, надо сказать, что надо.

— А вы, Анфиса Абрамовна, так и не научились говорить «для»?

— А вы, Николай Павлович, так и не знаете, как здороваться?

Да каждый раз, когда тебя вижу, желание пропадает.

Стандартный обмен ударами прошёл, но до партера было далеко.

— У вас потрясающая причёска — сказал я, сразу же поняв, что ошибся с итоговой реакцией.

— Зато на мне они смотрятся шикарно — Анфиса прошипела «шшш», и перешла в наступление — как наскрёб на свой мерс? Ездишь тихо? Боишься, колеса останутся на дороге ?

Всё, что ты скажешь хорошего, будет истолковано против. Хотел похвалить причёску, а она повернула в свою сторону.

— За мерседес не беспокойтесь, когда резину — выделил я слово «резина» — по дороге раскидаю, вас там не будет.

-Прекрасная причёска, не правда ли? — Анфиса склонила голову, и провела по волосам, как по струнам арфы — спрашивай, не стесняйся, дам телефончик прекрасного человечка, он твоё плато исправит.

— Ничего с плато требовать не нужно — я героически не посмотрел на её грудь, и смог прикусить язык.

Только без запрещённых приёмов.

— Не следишь за трендами, Николайчик? Мы тут с подругами ездили в Египет, и знаешь, что мы видели у иностранцев?

— Знать не хочу. Дайте пройти, Анфиса Абрамовна.

— Да куда тебе идти. За тебя отдел прекрасно работает, а особо прекрасные человеки выполняют и задачи, на которые ты бы не осмелился.

— Вы про Алексея? — скучающе спросил я, внутренне напрягаясь.

— А про кого?

— Алексей действительно поступил плохо. Никаких указаний по статье он от меня не получал.

— Ты за ним не проследил, он — твой ответственность.

— Анфиса Абрамовна, идите в свой светский отдел, и там промывайте мои внутренности.

— Косточки, Николай. Твои кости мне не заметны.

Да вся редакция об этом судачит месяц! Мои кости цвета нетронутых снегов в глубине Атлантиды!

— Мою персона столь незаметна? — облокотился на стеклянный подставку в фойе.

— До поэтических строк тебе далеко, Николай. Ты слишком много о себе думаешь, как занял место, тебе не положенное по происхождению. Вот я в Москве виделась с прекрасным человеком, Леонидом Петровичем Сташинским! Он — прекрасный человек...

Бездарный алконавт, поменявший имя и фамилию ради звучных таблиодов.

Она заливалась о Сташинском, как умела. «Прекрасный», и его побратим «превосходный» она произнесла раз десять, не меньше.

Уверен, не сравнюсь с ним и близко — прервал её мой спокойный голос.

— Тебе взять чему у него есть — резко закончила она. — умение здороваться, например.

-У каждого человека есть отторгаемые слова, особенные.

-Ну да, ну да. Николай, тебе к психотерапевту сходить, снимешь психофиксацию — она отвлеклась на вибрирующий планшет, отклонила вызов.

Cнять психофиксацию... прозвучало как добрый совет.

— Это норма.

— Это оправдание твоей неответственности.

Последнее слово она произнесла нарочито с английским акцентом.

Нет, всё в порядке, она меня терпеть не может.

-До случая с Алексеем, моей работой Альберт Васильевич был приятен.

-Был приятен — скорчила она ещё одну гримасу, став ещё сильнее похожей на крысу — ты прям уверен, что доволен? Тебя давно хотят сместить, ты не выдерживаешь конкуренции.

Поссорить с Альбертом Васильевичем меня ей не удавалось. Значит, будет распускать сплетни ещё сильнее.

— Вам пора, Анфиса Абрамовна.

— А ты, пожалуй, в пору, Николайчик — она снова резко изменила поведения — Альберту таки передам, чтобы построже с тобой.

Она помахал рукой с длиннющими красными ногтями, что показались мне загнутыми, как у гарпий, и пошла к лифтам.

Прав. Не «в пору», а прав.

— Не сомневаюсь.

Я заперся у себя в кабинете. В этот раз, было не до перепалки. Прозвучавшее имя поэта не выходило из головы.

Его звали Петр Петрович Валуев, старший инженер, тридцати пяти лет от роду. Событие застало его на его заводе по производству металлоконструкций. Он тянул ипотеку вместе с хандрящей женой, маленьким сыном, и старой иномаркой. Здоровенный, туповатый, но исполнительный мужчина. Характеристики с места работы — положительные, сумел организовать бесперебойный процесс работы. Мужики его уважали — все вопросы по делу, если что надо — сделаем в срок! Здоровенные кулаки, от которого столы трескались, добавляли авторитета. Вёл обычную, ничем не примечательную жизнь, увлекался рыбалкой. И в один момент всё изменилось.

Его словарный запас пострадал, но он оказался одним из редких людей, кто этого почти не заметил. Потому что основные используемые слова у него остались. Он ехал на работу и удивлялся всему вокруг. Как он потом писал: " я думал, что я сплю, и волей хотел проснутся". А на проходной завода его ждало столпотворение. Его привычное: " Здорово, мужики!" обратило на себя взгляды всей толпы. А когда он начал рассказывать, что он видел по дороге, связно, с подробностями, на него смотрели уже широко открытыми глазами. Как на спасителя.

Как он потом писал: «Под ногами поплыла земля. Я хоть и здоровенный, да с такой толпой не справиться. Как в этих...фильмах про зомби. Думал, как к машине отбежать. Движок то я не заглушил. Там толпа всё место заняла, машину поставить негде было.» Как-то они договорились. Он утверждает, что почти ничего не помнит. Что ж, обычное явление. Чувство нереальности посетило миллионы.

Он — один из первых выявленных людей, со относительно свободным словарным запасом. Он встал на промежутке между верхней планкой обычных людей, и действительно свободных в слове. Ему удалось пережить междоусобные внутренние разборки, волну «гасителей», сектантов, чистки. Списывали на удачу, хотя дело заключалось в другом — сильные покровители, приметившие ценный кадр. Плюс сработало приобретённое чувство осторожности, плана. Карьеры пошла семимильными шагами. Телевидение, радио, возили по стране. Он занял место советника в министерстве промышленности. На самом деле, он многое сделал для отрасли — как минимум, не дал ей развалиться.

А через несколько лет он решил стать поэтом. Слава и карьера вскружила голову...впрочем, а кому она бы не вскружила? Начал сочинять стихи, и, пользуясь уже заработанной известностью — выпускаться. Сменил имя — Лев Петрович Сташинский. Да, Анфиса Абрамовна неправильно произнесла его имя.

По стилю он подражал Маяковскому, видимо, из-за близости к рабочим, но на него не тянул. Умение свободно выражать слова не значило умения их выражать красиво, и коротко. Ему предлагали вернутся, тем самым, лишь укрепляя его уверенность в непонятом таланте. Он мнил себя заключённым в золотой клетке поэтом, чтобы он не явил талант миру. Не открыл людям глаза на истинное положение вещей...думаю, он хотел лишь большей славы.

После первых публикаций и осторожных рецензий о них, носящих, главным образом, нейтральный оттенок, он приободрился, и начал писать без ограничений. Выпустил сборник стихов, хорошо вложился в рекламу. Но как только он получил отзывы от общества, а не от критиков... это был удар. Он вступил в споры с критиками, тем самым, сделав ещё хуже. У критиков, в отличии от него, свободное время на ответ находилось. На хорошо выверенные логически ответы. Советов он не слушал, а более продвинутых в слове людей, со временем, вообще стал принимать в штыки.

Смотри,

Гражданин,

Слово высечено

в металле строгой

буквой,

На проходной

Металлический лом

Грудой ломанной пять дней

Лежит. Нам

Собрать его и переплавить,

В букву начертанную.

Ужасно. Хоть стих и пародийный, но без содрогания я это читать не мог.

Он запил, это не помогло. Два скандала на светских раутах, третий чуть не попал в прямой эфир. Он время от времени читал стихи на выступлениях по стране, вызывая испанский стыд у слушателей.

В нынешнем Льве Петровиче Сташинском никто бы не узнал Петра Петровича Валуева. Даже его кулаки как-то стали меньше, а пропитое постоянными возлияниями лицо обрело синюшный оттенок. Он по-прежнему выступал на передачах, но сил не хватало. Перебивался он приглашениями на светские рауты, старыми накоплениями и отчислениями со стихов, время от времени печатаемых в газетах и изданиях.

Свадебный генерал на почётной пенсии. Серьёзные люди с ним дел не имели, но прессе немного удалось выправить его репутацию, за счёт старых заслуг. Это стопроцентная информация, ведь я следил регулярно слежу за статьями. По чьей-то указке ему вернули часть репутации, публикациями старых заслуг, и обелением проступков. Видимо, опять покровители.

Всё же, он выкарабкался из ямы пафоса, что он мнил вершиной. Его не убили.

Глава 11

— Николай, зайди ко мне.

— Э, мне точно зайти?

— Точно — Альберт Васильевич хохотнул.

Значит, ушла.

По пути к лестнице меня задержала молоденькая корректорша Валерия, для подписи разрешения на выпуск статьи, прямо перед курилкой. Я услышал короткий разговор.

— Девяносто два, Олег.

— Марин, ну чего ты?

— Девяносто два. Я не туда.

— Брось. Сдашь два раза.

— У меня плохо с действующими, ты же в курсе.

— А у меня — с цифрами. Живём же как-то.

— Угу-с. Девяносто два. Арина лютая, рвёт и мечет. Мажору-то нашему она глазки строит, он её по-любому. Причёсочка волосок к волоску, болтает складно. Стулом у неё на ушах...

— Думаешь, у него с ней было? Там строго с этим. Не рискнула бы она становлением.

— И чё? Всё равно, стулом он вертится на ушах.

— Вот это твоё слово...

— Олег, а сколько тебе лет? Не? Вот и вертись отсюда.

Я представил, как Марина выдохнула сигаретный дым вниз, из носа, как злой дракон, а интервьюер её внимательно слушает. Злорадствовать над ней? Много чести. Уверен, она справится. Пересдача в течении двух месяцев. Напряжётся, подтянется, может быть, бросит курить ментоловые сигареты и покупать дорогую обувь.

Разговоры о тестах подобно жужжанию пчёл наполнили наш серпен...улей. Единиц ждёт повышение по должности и рост зарплаты, большинство останется на своих местах, несчастных же ждёт понижение премии и льгот. Сурово, но и игра стоит свеч.

Я постучал в дверь из красного дерева кабинета Альберта Васильевича.

— Входи уже.

За дверью меня ожидали двое — Альберт Васильевич в кресле за столом, и Александр, слева от него, на деревянном стуле для гостей. Александр сидел зажато, опять спрятав ладони в рукава, и поджав ноги.

— Анфи здесь нет, не бойся.

— Альберт Васильевич, в который раз прошу — сделайте так, чтобы мы не пе.ре.се.ка.лись — вложил в слово максимум твёрдости и сосредоточенности. Отчасти, не вымученных.

-О, Коля, чего не могу, того не могу. Еле как сам бьюсь! Но хороша, согласись?

-Для вас — да.

-Не всё коту — масленица. Скандалил с ней?

— Не дошло.

-Обратись к Богу — сказал он, — чтобы она не захотела у нас работать.

— Альберт Васильевич...

— Как ты размышляешь, я этого со всех сил хочу? Купил — он кивнул головой в сторону, где примерно находились салон красоты Анфиса, — ей занятие, разрекламировал по полной, ездит по разным мероприятиям. Запугал бумажной работой намного, кучей обязанностей. Пока отталкивается. Но тебя она всегда «рада» посмотреть.

— Прям от головы отлегло.

— Сейчас кое-как разрулил вопросы. На тебя жаловалась.

— Не сомневаюсь — я сел в кресло напротив.

— Друзья, я сейчас наверно не к месту — сказал Александр.

— Мы закончили, Александр, не обращайте внимание — скороговоркой пробормотал Альберт Васильевич. — Николай, ты уже знаешь человека, наш новый — он отогнул страницу толстой тетради перед ним — сотрудник. Черных Александр Валерьевич, на место Алексея. Твой новый сотрудник. Обучи и покажи ему всё, большой заказ от меня. Ввиду сложных обстоятельств в редакции первый инструктаж — у тебя дома.

— Это необходимо? — внутренне смиряясь, спросил я.

— Обязательно. Надеюсь, объяснять не требуется?

Значит, требовалось передать определённые знания уже сейчас. В здании это делать опасно, могли ненароком подслушать, прервать. Альберт Васильевич не часто требовал такое, а значит, к делу стоило отнестись серьёзно. К тому же, напряжение в редакции было больше, чем обычно.

— Альберт Васильевич...

— Это не обсуждается.

Значит, хочет быстрее ввести в курс дела. Почему? C чего бы такое доверие новому кандидату?

Но сегодня мне не хотелось задавать вопросы. Совсем. Скорее всего, начальник дополнительно проверил по своим каналам.

— Документы? Тетради?

— Всё здесь — Альберт Васильевич вытащил на стол деревянную коробку формата A4, толщиной с приличный словарь — приступай сегодня.

— Мне бы о школьниках подрихтовать статью.

— Не выёживайся, Коля. Спрямим без тебя.

— С администрации уже звонили?

— Звонили. На сегодня, они были сильнее благосклонны.

— Как это им пришло в голову — разрешать взрослые тесты? В человечество поверили?

Александр сильно склонил голову к коленям. Взгляд Альберта Васильевича застыл примерно на верхней полке шкафа за моей спиной, где стояла хрустальная ваза.

— Они не говорят.

— Очень необычно.

— Слухи разные бродят — Альберт Васильевич, наконец, оторвал взгляд от точки, — дети пострадали, это ужасно. Ошибки случаются. Зацепил случай с близнецами из Томска?

Это сверхредкий случай, ничего общего с произошедшим не имеет.

— Это сверху необычный случай, лишь чуть-чуть близкий к этому. Оба прошли взрослый тест, да ещё и близнецы! Они после переехали в Санкт-Петербург, их принудили.

— Вот, и прими к сведениям.

Почему-то из всех языковых аномалий, вылезших после События слова, меня больше всего бесило искажения окончаний. При чём только у определённых слов, и сразу не определишь, ошибся ли собеседник один раз или его личная языковая особенность.

— Забирай Александра, и чтобы к понедельнику он все основные моменты понял. Завтра можешь на работу не приходить — добавил Альберт Васильевич.

— Вам что-нибудь он объяснял? — cпросил я Александра, когда мы садились в машину.

— В очень общих смыслах.

— Корректором хотите работать? — задал вопрос не о чём, поворачивая направо, на последней секунде жёлтого сигнала.

— Очень нет.

— Придётся — машина на этом слове дёрнулась. Я поспешил вклиниться в свободный ряд, но не успел, резко нажал на тормоз. Сзади посигналили из старой тойоты,- общий смысл как вам?

— Всецело понятен.

Он сел на заднее сиденье, в старой чёрной куртке, с ободранными краями.

— Мы не разруливаем события, не устраиваем реформы мыслей. Освещаем события, когда как. Как прикажут. Это не значит, что у нас нет свободного мне-н-ия. Моими любимыми... — я замялся и начал искать близкие по значению слова. Какие ещё есть синонимы к «любимыми»? Некоторые его и выучить не могут, несмотря на все попытки. Целая трагедия. Для близких людей ещё ничего, но вот для романтических отношений — глобальная проблема. Бумажки не было, начал искать слово в смартфоне. Он, как назло, выдавал «люстра», «любезность», «любые» и прочее, что я употреблял недавно. Общая беда словарей. Они подпихивают то, что употребляется часто. А в силу того, что человек неосознанно стремится писать и говорить «свободным» словарным запасом, вне его зоны словарь теряется.

Привычно проверяя дорогу по зеркалам, в панорамном уловил взгляд Александр. И он меня напряг. Стеснительность куда-то пропала, в взгляде читался интерес. Интерес учёного, который изучает новый вид насекомого, и подробно всё записывает на камеру, попутно делая пометки в дорожном блокноте водостойким карандашом. Я перехватил его взгляд.

— Извините — сразу смутился он, — на прошлой работе говорил читателям их выбор. Когда не могли ткнуть в книгу, искали по поиску. Вы, желательно, выбрали «лучшими»?

— Да — слово, наконец, высветилось на нужном месте, — но вообще, это сильно не вежливо.

— Извините — он чуть — чуть прижался к двери — работал с детьми, у них всё сложнее.

У меня спало внутреннее напряжение.

Вот откуда склонность к приказам. Точно! Дети. Ведь сам недавно был в школе. С ними по-другому — никак. Всё хотят по-своему делать.

— Ничего — я мягко зарулил в гараж. Шлагбаум откликнулся на беспроводной брелок, дёрнувшись в ложе — есть и большая невежливость. У нас как-то экзамены проверяли с камерами сзади. А уже как-то до этого...

-Только прошу, не говорите дальше — Александр закрыл глаза, и ещё сильнее прижался к двери, — у нас это до сих пор происходит.

-Да?!

-Одна их причин, почему ушёл.

-И черновики проверяют?

-...Да.

-В обычной .... — я вовремя прикусил язык, но удивление было слишком велико.

В обычной библиотеке смотрят черновики?!

— Книги. Работа с книгами, Николай Павлович.

-У вас это не вызывает чувство неправильности?!

Александр пожал плечами.

Пока мы поднимались ко мне, он успел стукнуться о низкий проём двери подземной парковки и вызвать подозрение старушки-консьержа. Она строго посмотрела на него поверх очков с тончайшей, почти невидимой оправой. Негодующей потрясла седыми крашенными волосами до плеч — слышал, как Марина Васильевна восхищалась особым оттенком белого у неё, чем вызвала улыбку старушки. Жемчужно-какойтовый, не запомнил. К её чести, он держала вверенную её территорию в идеальном порядке, нашла хороших электрика и сантехника. Именно после её появления бычки перестали попадать мимо урн, а счета в ящиках перестали путать между собой.

— Вам чего-нибудь налить? — сказал я, когда мы выходили из лифта.

Александр показал на смартфоне: " чай с лимоном«. Обычный подготовленный ответ.

— У меня ли-м-она только кусочек в белом шкафу.

— В холодильнике?

— Да — я кинул пальто на диван, сумку просто бросил на пол. Необходимые документы положил на столик — а где ещё держать овощ? «Белый шкаф» — это один из стандартных замен слову «холодильник».

Вроде бы уложился в трёхсекундный интервал.

— Замечательно — он цеплял куртку на вешалку, но не получалось, — чёрный чай с лимоном. Сгодится и лежалый.

— Пока располагайтесь, а я заварю чай.

— Куда разрешите присесть?

— Куда захотите. Вот кресло.

Оставив Александра с его планшетом на кресле, я включил телевизор и поставил чайник. Передавали новости из Европы — пляжные скандалы из Испании, одобрены очередные правки по техническому документообороту в Германском союзе, в Италии мафия отстаивает использование фирменного символа, давит на правительство. Ну и как всегда: налоги, цены, партии «некоренных» жителей имеют более тридцати процентов в парламентах, вскрылся коррупционный скандал на распиле армейского бюджета.

Всё, как у нас. С местными национальными особенностями. Глубокими национальными особенностями.

Хуже. Но я не хотел об этом думать, глядя на Германский союз и Европу в балканском регионе.

У других ситуация развивалась не лучше, но это нисколько не утешало.

И как Россия выстояла?

Вам подсластить?

Как приторно-мерзко это прозвучало.

Александр не услышал.

— Вам подсластить?

Сахара, говорю, не добавить?

— Нет — он, наконец, услышал — без этого.

Себе я сделал весьма обстоятельный кофе, в кофе-машине. Порция сто пятьдесят миллилитров, высокой крепости, с двумя ложками сахара, немного молока. Пахло очень вкусно. Первую чашку я случайно пролил. Машина после приготовления второй скромно пискнула о замене очистительного фильтра и отсутствии минерализованной воды. Минерализованную воду сначала считал чушью, но потом заметил, что кофе реально стало вкуснее.

Когда я вошёл с подносом в гостиную, Александр что-то быстро писал в планшете, наклонив его так, чтобы входящий в комнату не мог рассмотреть экран. Сбоку, на правом бедре лежал невзрачный футляр для очков. Левую руку он странно упёр локтем в спинку кресла, держа её на весу. Я подвинул столик к нему, и поставил чай.

— Вы готовы?

— Сейчас, сейчас — он чуть двинул ногой, задел столик. Тапы по планшету ускорились. — да, готов.

— Замечательно — я сделал глоток. Кофе вышел потрясающий. Я поставил чашку на сервант, взял папку с документами.

— C чего мы начнём... — я достал первый документ, с которым нужно ознакомиться Александру. Название гласило «Правила написания заголовков. Рекомендуемые пояснения к терминам. Издание...» и длинный номер со слешем и несколько точек. Менялись «Правила...» раз в полгода, и знать их требовалось назубок. В то же время, постоянно меняющиеся рекомендации от всевозможных инстанций «сверху» шли вразрез с правилами. Причём за отступление от документа могли и притянуть.

— Прежде чем мы начнём, я хотел бы поблагодарить вас, Николай Павлович.

— За что?

— За положительную характеристику для работы.

— Спасибо.

Что-то в его словах меня насторожило.

— И — звук щелчка с планшета прервал его — приношу вам своё восхищение.

— Восхищение?

Словно кто-то легонько прихватил острыми когтями предплечье.

— Альберт Васильевич говорил, что вы посещаете бокс. И у вас даже есть разряд. Отличное сопровождение к вашей работе.

А вы знатный болтун, мой шеф.

— Да. Но это не является главным фактором разговора.

— Не является. Но я всё равно, восхищён вами. Разрешите я прочитаю уточняющий текст, чтобы вы больше понимали обо мне.

Вот только лизоблюдства мне не хватало.

— Читайте, если это не надолго — я стоял спиной к нему, делая пометки в других «правилах...». Как быстро они устаревают, есть ли смысл их вообще выпускать?

— Количественные способы ограничения автомобильных потоков давно ушли в зыбкое прошлое. Сегодня применяется целый спектр технологических методов, включая предиктивные, на основе обфусцированных, упрощённых нейросетей, ограничения по приоритетному тоннажу...

— Простите, что вы читаете? — не вдаваясь в текст, слушал я самым краем уха.

— ...тоннажу. Опустим тот момент, что использование нейросетей в области языков попало под полный запрет, вплоть до уголовного преследования задержанного. В технике, электронике, они успешно применяются. Автомобильные потоки разделяются на городские и загородные, исходя из определения общих типов.

— Какие потоки? — я развернулся к нему, сжимая «Правила...»

— Автомобильные — смотрел на меня Александр серыми, честными, широко открытыми глазами.

-На что разделяются?

-Городские и загородные. В общих типах. Вот, ещё интересное предложение: специальные военные колонны, двигающиеся под охраной военных автомобилей и воздушного прикрытия, требуют организации со стороны административных сил...

-Бывают административные силы?

— В статье — да.

-Это из вашей будущей статьи? Готовились?

-Готовился, да. Вы карандаш для пометок запамятовали, он прямо за вами.

Я развернулся обратно, за карандашом. Новенький, с блестящим графитом названием, со плоским, чуть скошенным грифелем. Ни разу не заточенный, новенький.

Рядом с ним лежал вырванный из блокнота листок с номером сантехника по рекомендации. Всё хотел слив проверить в ванной, душ поменять, краны. Фильтры для воды поставить получше. Всё время забывал. Бывает такое.

До меня дошло.

— Вы потрясающий человек, Николай. Потрясающий.

Глава 12

Дрогнуло ли плечо? Слишком ли сильно сжал несчастные бумажки? Застыл ли я, как каменное изваяние? Скрипнул ли пол под ногами?

— Я восхищаюсь вами — чеканил каждое слово Александр. Неважно, какое у него настоящее имя.

Я чудом повернулся. Колоссальные усилия по повороту моего тела, ставшего весить, как железнодорожный состав с углём, не прошли даром. На целую секунду весь контроль ушёл на то, чтобы разворот вышел не резким, но и не чересчур медленным.

Открой рот. Открой рот, истукан. Сделай это. Нижняя челюсть вниз, шевели языком.

— Вы читаете свою статью, и восхищаетесь мной?

Я сам удивился, насколько естественно это было сказано. Непринуждённо, и с лёгким удивлением. Даже немножко загордился.

Александр спокойно смотрел мне в глаза. Улыбался. Ступня правой ноги лежала на колене, он придерживал её двумя руками. На бедре левой покоился планшет.

— Уверен, вы способны к дальнейшему диалогу. Да только вот...да...

Он кивнул на мою руку с документами. Она дрожала. И не только она.

Крупная дрожь пробивала всё тело, но я её совершенно не ощущал. Наоборот, воодушевлённый успешным вопросом, я ощущал эйфорию. Из моей крови можно было добывать адреналин в промышленных масштабах. На одежде дрожь почти не сказывалась.

— Ну что ж...

И я сделал невероятно глупый поступок.

Стремительным(как мне казалось), рывком преодолел расстояние до кресла и нанёс вырубающий( как мне казалось) удар справа, который бы отправил Александра в нокаут. А дальнейшее будущее мне представлялось шаблонными обрывками: все наличные деньги, билет в безвизовую страну, документы и золотые украшения, бедная работа в течении пяти лет, надо загореть для маскировки, накладная борода и усы.

Сломать уши не помешало бы.

Сбивающий с ног удар ноги в голень изменил мой план.

Встречного сопротивления я ожидал. Одна из распространённых бед в боксе — иногда забываешь, что у оппонента есть ноги.

Удар правой-то то нанёс, но головы там не оказалось. Александр ушёл от него резким наклоном корпуса ко мне. И нанёс свой правый, от которого вырубился уже я. Зачеркнул изменённый план.

— Зашевелились?

Голос шёл сзади.

— Подготовка есть. Часто в нокауте валялись?

Молчи. Ещё есть шанс.

Второй раз бить буду сильнее.

Я обнаружил себя лежащим на полу, животом вниз. Онемевшую щёку немного охлаждала паркетная доска. Боли не было, боль придёт позже. Подвигал челюстью — все зубы на месте.

— Если будешь ерепениться, прокатимся в одно местечко. За нападение на сотрудника, при исполнении, такая чушь и все-все-все.

...Нет шанса.

Находясь на полу, я падал в ледяную пропасть, объятый алым адским пламенем. Жар и холод пронзали тело и душу. Замок, что мастерски выстраивался годами, с множеством рвов, ловушек, армий, пропустил одну из лазеек и фундамент рухнул из-за одного непрочного камня в глубокую бездну. Опытные придворные не смогли интригами перенаправить удар шпиона на другие замки и падали вместе с ним. Завистники и сплетники из соседних королевств, что стремились причинить вред, а на самом деле укрепляли твою оборону, никак не смягчили удар, ведь опытные шпионы способны на редкий трюк — не слушать их.

Стройную магию репутации и не преодолевали, её не заметили.

— Когда вы подниметесь, скажу единичную бодрящую установку. Всё-таки, вы недостаточно скрытый оратор, Николай.

Оратор...

Кровь жаром разошлась по телу, но жар мгновенно испарился в ледяном падении.

Оратор...

Рената Резниченко Герат, Анни Марло, убитый Макс, и тысячи других по всему миру. Вот они — ораторы.

— У вас хорошая выдержка. Но в силу вашей молодости, вы недостаточно опытны. Не умеете владеть телом. C возрастом придёт.

Если доживу.

Тела я по-прежнему не ощущал. Вставал, как после хорошего нокаута. Валялся, было дело. Шатало, но дрожь прошла. Я стоял спиной к Александру.

— Установка — о ваших ... потрясающих данных знаю единственный я.

Я дрогнул, просел в коленях. Тем самым, сделав шанс не нулевым, а отрицательным.

Заманчиво. Подкупающе. Призрачная надежда убивает.

В шкафу стоял графин с водой, из которого я поливал цветы. Развернулся, избегая смотреть в сторону сидящего в той же позе Александра. Ткнул рукой в его сторону, и краем зрения уловил согласный кивок. Пока я преодолевал расстояние до шкафа, и наливал себе воды, Александр сопровождал мои действия комментариями.

Он читал с планшета текст, отрепетированный текст.

— Молодой человек, по блату поступивший на непыльную должность. Пересдававший несколько раз экзамены, посещавший множество библиотек, как все...

Да, было дело. Тогда все ходили в библиотеки, мест не хватало. Что они там искали, что слова вернутся к ним? Тем не менее, удобное прикрытие. Ещё повезло, что все брали иностранные словари и учебники по иностранным языкам.

— ..., во время бума. Влипающий в скандалы — достаточные, чтобы не показаться идеальным сотрудником, но в то же время, не позволяющие его уволить.

Кроме последнего.

— Ходит на бокс, из-за чего немного пугает HR-отдел, и позволяет время от времени выкручивать разные финты, и, возможно, служит оправданием для медленного освоения словарного запаса. Общей демонстрации отбитости. Есть и вторая версия...подтверждённая тестом.

Александр перелистнул страницу. Звук шелеста страницы, пусть и не настоящего, пригладил слух, но напомнил о долгих вечерах в библиотеках.

— Бокс нужен молодому оратору не для того, чтобы пугать людей, и кадрить молодых девушек. И самооборона здесь имеет опосредованное отношение к данному занятию. Бокс нужен ему, чтобы в критической ситуации не залиться соловьём перед неизвестными противниками. Чтобы уметь терпеть боль и быть готовым к допросу.

Догадлив. Здесь — в точку.

— Никаких постоянных отношений, что ещё раз поддерживает имидж повесы, мажора — раздолбая, бабника. Светские вечеринки, случайные связи, нарочитые скандалы. Молодой оратор уяснил, что в долгих отношениях девушки рано или поздно поймут, что что-то тут не то. Что он слишком собран, для человека, влипшего в аварию два года назад, и нёсший, согласно протоколу, с инспектором несусветную истерическую дурь, нисколько не отступающего от словарного запаса. Я трижды проверил её. Я готов поставить машину на то, что и аварию вы спланировали заранее, для поддержания имиджа «как у всех».

Нет. Но тогда мне стоило огромных усилий удержаться.

Выпив полграфина, ощупал голову. Вердикт — на голове будет синяк, что не замажешь. Щека будет болеть, не страшно.

— Я смотрел ваш ролик, где вы, пьяный, на закрытой вечеринке, поёте караоке. Потом вас несут, потому что не стоите на ногах, а вы всё пытаетесь петь, не видя строк. Проверил по вашему словарю. Проколов с вашей стороны не найдено. Несколько раз пересматривал. Разрешите, напою:

Моя любовь к тебе,

Ты в сильно оранжевом, в сильно оранжевом,

Потеряв тебя, я потеряю всё,

И в пластиковом проёме,

На пластиковой доске,

Сидя, держа что-то там в руке

Я вспомню о тебе,

В кружке вина

Я увижу зеркало тебя

В фиолетовой дали

Пасутся какие-то одеяла...

— Одеяла, это — что?

— Облака — вырвалось у меня. Александр пожевал губами.

Вот ты сам и сдал себя. Стопроцентные доказательства.

— Нормально. Фиолетовая даль?

— Синее небо. Пасутся — плывут.

— А, точно, точно. Хорошее качество разведчика — стойкость к алкоголю.

Двести процентов.

Я стоял, понурив голову.

— Так же, по вашему мобильному...

— Мобильный! — воскликнул я. Ощущение падения сменилось ощущением всепоглощающим пустоты.

— Он в вашей комнате, в маленьком шкафу — сказал Александр, отрываясь от экрана — завёрнут в...кхм... забыл, в свитер, в общем. И всю электронику я выключил.

Разветвитель для телевизора и музыкального центра был выдернут, розетка валялась рядом со шторой.

— Электроника в той комнате — тоже. Микрофон из... я вытащил. В руках нужный планшет. Не обычный.

Я медленно осел на пол. Сердце било в грудную клетку, грозясь выпрыгнуть.

— О, это важнейший аспект, с него бы стоило начать — Александр, пролистал несколько страниц — Николай, в отличии от неосторожных ораторов, полностью понимает, что любое неосторожное написание или высказывание в общественных местах может — и обязательно! — отслеживается. Так вот, поэтому наш конспиратор не может расслабиться. Вам достаточно?

— Достаточно.

Падение закончилось. Подо мной колыхалось море какой-то липнущий слизи. Холодной, расползающейся по телу. Я тупо смотрел под диван, на клочки серой пыли. До труднодоступных мест у меня руки никак не доходили.

А у него — дошли.

— Стоп, забыл — он картинно хлопнул по лбу, и перелистал пару десятков страниц — шумоизоляция! В каждой комнате — дополнительная прослойка из шумоизоляционного материала. Другие материалы, уверен, с упором на шумоизоляцию.

— У всех она есть.

— Уверен, вы это проверили.

— Проверил.

— Сколько процентов богатых людей имеют такой материал?

— Имеют — убито отвечали мои губы.

— Сколько?

— Спросил у человека в магазине, он ткнул.

— У одного?

— Нет.

— Стоп, хватит — с планшета раздался щелчок — мы определились, кто вы. Я хочу услышать настоящего Николая. Не Николая — боксера, не Николая — одного —из- заместителей — главреда. Не Николая — повесу. А настоящего.

— Он перед вами.

— Стоп, хватит — повторил он, — мы определились, кто вы. Я хочу услышать настоящего Николая. Не Николая — боксера, не Николая — одного —из- заместителей — главреда. Не Николая — повесу. А настоящего.

Я посмотрел в глаза моего разоблачителя. С пола, как побеждённый гладиатор в Колизее смотрит на решающий жест императора Рима.

— Чего хочет от скромного служителя листка царского благородный рыцарь плаща и кинжала?

Я смотрел в глаза Александра. Он дрогнул.

Короткое предложение нанесло серьёзный удар. Зрачки расширились, челюсть немного опустилась. Руки сползли с бёдер. Мне показалось, что дёрнулось веко. Но, надо отдать должное, он выдержал.

— Что хочет таинственный незнакомец от меня? Он радуется, что разоблачил скрывающего слово, будто нашёл вражеского шпиона в сердце аппарата государева. И обвиняется он лишь в том, что знает величественно больше челяди и благородного сословия. Для него открыты те двери, недоступные даже для посланника летучей мыши, хоть и он потратил годы на снисходительный взгляд ночного млекопитающего. Поражённый глубиной слов, открытых перед взором его разума, восседает он на непритязательном кресле, не в силах молвить и звука. В кои то веки, нашлось дело, достойное его жаждущей души.

Лицо Александра, что называется, «поехало». Ладони вцепились в подлокотники, планшет скользнул на пол.

— Предстал лазутчик пред ним в истинном обличии. Обжигает речь его, пронзает неумолимым ...

— Стоп! — закричал он, вскакивая со кресла. Зрачки максимально расширились, челюсть отвисла, он сжимал кулаки. Затем он заметался по комнате, беспорядочно ощупывая карманы на джинсах, шевелил губами. Меня беспокоили его шаги — топал он громко, совсем не контролируя шаг. Даже в носках, его топот могли услышать соседи.

Что ж, хотя бы в нокдаун я тебя отправил.

Не то, чтобы я надеялся загипнотизировать его, ментально задоминировать. Пришёл конец моей верёвочке. А как я надеялся на продолжение...

Интересно было посмотреть на «эффект оратора» вживую. Проверить силу собственного слова в действии. Ещё раз. Эксперимент над экспериментатором. На короткий миг, лаборант оказался в клетке подопытной белой крысы.

Глава 13

Эффект оратора.

Неоднократно описанный в разных психологических и лингвистических книгах, серьёзных и нет. Доводилось видеть его в действии, экзальтированные особы падают в обморок, женщины могут завизжать, мужчин вцепляются в руку, не отпускают. Смотрят, как на ангела с небес.

Когда человек внезапно понимает, что перед ним свободный в слове, что не говорит по бумажке или с наушника, это производит неизгладимое впечатление. Особенно, если это происходит первый раз. Как импритинг. Это работает и второй, и десятый раз. Есть люди, слабо или совсем не подверженные ему, но их мало. Чем многообразнее твои слова, чем увереннее ты говоришь, тем сильнее эффект. Человек должен именно понять, кто перед ним. Одних слов мало. Причём эффект действует как и на рождённых после События слова, так и до.

Объяснялось это чистой психологией, и в этом я был согласен. Представьте, что приятель, с кем вы давно общались — олигарх. Современный Корейко, только без усов и способностей калькулятора. Вы ходили с ним в одно и то же дешёвое кафе, где он ругал на чём свет стоит бумажные сосиски и бензиновый кофе. В дырявом свитере, а девушки при взгляде на него брезгливо морщились. Вы заключали шутливое пари с ним, что они дадут свои номера телефонов, и он, конечно, проигрывал. А у него есть частный сверхзвуковой самолёт и вы сегодня летите в Милан!

И таких, как ты, ещё десять человек.

Для оратора — это один из самых сладких моментов. Невозможно передать то чувство, когда на тебя смотрят, как на спустившего с небес бога. Ну или полубога.

Мне доводилось его испытывать один раз. Произошёл при событиях, угрожавшей моей жизни, хотя, скорее — кошельку. Сегодня второй.

Надо сказать, Александр пришёл в себя. Сел. Долго молчал. Потом он посмотрел на меня, и на пару секунд на его лице появилась отчётливая гримаса. Мне она не понравилась, заставила вжаться.

На улице вечерело.

— Потрясающе — сказал он. Гримаса исчезла, лицо вернуло спокойные черты. Он поднял планшет, и вывел из спящего режима — Хотите знать, как я вас поймал?

— Конечно. Этот текст я делал за деньги, для дипломницы. Анонимно, с нескольких ВПН, с отсрочкой отправки. Знаю, нельзя было вообще это делать.

— Но вам нужны были монеты.

— Деньги? Деньги, да.

Он читал с планшета.

— Скажу вам ограниченную правду. Перед тем, как заступить в вашу редакцию, я тщательно изучал досье всех сотрудников. Вам со мной не повезло — я очень дотошен, и не доверяю компьютерным анализам. Программам. После События — тем более. Тем более, когда тебе выдается случай изучить досье непосредственного начальника. Ц.А.Р.С.К.И.Й. Карт-бланш. Ну кто бы отказался?

Я закрыл глаза.

— У меня есть доступ к файлам, связанным с вашей подростковым периодом. И, читая в один из весенних дней ваше досье, попивая пиво, меня зацепили некоторые поэтические строки.

Моя тяга к красивым словам меня убила!

— Не корите себя — Александр уловил моё скорбь, — это отличный ход. Тогда многие увлекались поэзией. Каждый хотел быть оригинальным.

— Читали стихи.

— Читали стихи, сочиняли, исходя из доступного запаса.

— Славное было время — выпалил шутку из репертуара чёрного юмора я.

— Нет — в голосе Александра прорезалась тихая ненависть — ужасное. Так вот, само по себе, использование поэтических сравнений ничего не доказывает. Проблема в том, что я дотошен. Слишком. Я, своего рода, коллекционер выражений. И выражение, что вы употребили тогда, мне никогда не встречалось. Продиктовать?

Я махнул рукой. Какая разница? По науке следовало бы спросить, но я устал. Слишком устал. Искать очередную связь, искать синонимы...

— Так вот, я, запустил поиск.

И оставил поисковый след.

— И нашёл его три раза! Первый — это первоисточник. Второй — цитата на форуме в споре. И третий раз — в работе той самой студентки, для который вы и делали всё это.

— Вы оставили поисковый след.

— Затем — игнорируя реплику, продолжал Александр. — я проверил историю её мессенджеров. Историю её учёбы. Троечница — девушки из богатой семьи. Какая ирония, правда?

— Вы оставили поисковый след.

— В те дни, к вашему несчастью, не работала часть сети частных серверов, поэтому переключили на альтернативную. Нашу. Вы предусмотрительны — хорошо подобрали канал. Долго выбирали?

— Долго.

— Проверил канал. Историю полученных файлов. Путь полученных файлов. Примерное место отправителя удалось вычислить, но почта-однодневка. Посылать через мессенджер вы сочли слишком опасным?

— Да. Тем более, там написал, что не готово. Да вы и сами знаете...

— Расскажите.

— Написал, что сложно — а кто бы мог тогда за два дня написать связный текст!

— Только оратор.

Как же...

— Только он. Написал, что, если есть вопросы, вот почта. Естественно, она сразу написала с огромной тирадой, полной возмущений и оскорблений. Я выслал ей почти весь файл. Она перевела оплату на специальный кошелёк.

— С отсроченной оплатой, с комиссией?

— Да. Раздельными суммами.

— Для маскировки под стандартные платежи?

— Да.

А он готовился, умный гад. У него на планшете целая книга для разговора со мной. Подготовленные реплики, подсказки. Репетировал. В парке и лесу. Или на унитазе. По сути, диалог то строит он.

— Дальше стандартная процедура. Сверил данные. Вы тогда находились в городе, примерно в тех местах. Так вот, вы делали подобное для других?

— ...Да.

— Применяли там подобное?

— Да, применял. Вы оставили поисковый след.

— Я же сказал — раздражённо ответил он. Я открыл глаза, и было видно, что он действительно раздражён — скажу ограниченную правду. Не считайте меня идиотом.

Считать идиотом человека, который меня раскусил, я не хотел.

Но...получается, что стопроцентных доказательств у него не было!

— У вас не было стопроцентных доказательств! — вскричал я.

— Да — довольно улыбнулся Александр. Широкая улыбка превосходства сияла, и я понял, что он тоже человек. Чувства радости ему не чуждо, как и чувство тщеславия.

— Поэтому я и подготовил целую библиотеку к грядущей дуэли — помахал он планшетом, не отрывая от него взгляд. — но внезапный удар раскрыл вас.

Двойная ирония.

Слизь на дне моего падения начала проседать, подсказывая, что предел падения ещё не наступил. Сказать, что я чувствовал себя идиотом — ничего не сказать.

— Безусловно, мне помогли недавние события в вашей карьере. Алексей, комиссия, чистки в администрации, выбор кандидатов. Сильно помогли. Не корите себя. Так вот, можно считать, что первую тему разговора мы прошли?

Моё ответное молчание он принял, как согласие.

— Не хотелось бы вас удручать ещё больше, но придётся. Алексей сделал это не по своему желанию.

Всё валится. Всё.

— Ему приказал твой начальник. Ему, в свою очередь, тоже приказали.

— Как?!

— Как вы думаете — Александр присел на корточки передо мной, глядя в планшет — все эти события — случайность?

— Я подозревал...

— Алексей бы не пошёл на это, не пообещай ему твёрдых гарантий. Твоё присутствие сочли нежелательным. Вы могли упереться, смягчить требуемый эффект. Алексея не осуждай. Он — хороший работник, без идиотов.

Вот зачем перенесли отпуск. Хрена лысого Альберт Васильевич бы это сделал без серьёзных причин.

— А...смысл какой?

Александр пожал плечами. Щёлкнул экраном, зевнул.

— Смещение администрации. Надоела она Москве. Скучно рассказывать, на самом деле. Аппаратные перестановки. Скоро выборы. Не выполняют поставленных задач, не делятся, с кем надо. Статья о плохом состоянии домом создала нужный фон. Ну и дальше. Позор на позоре.

— И крупных чиновников под-став-лять? И пьянка работников?

— А как вы хотел? В серьёзные игры играют серьёзные игроки. И прекрати придуриваться.

Наш диалог, как и все диалоги после События, проходил медленнее. Он искал слова, подбирал их, потом начинал всё заново.

— Значит, начальство филиала не такие идиоты, чтобы устраивать пьянку для рабочих.

— Верно. Зато — зашелестели страницы, — сколько воспоминаний об этом будет! Сложат легенды о массовой драке рабочих, о ванне из дорогого коньяка. Как танцевали стриптизёрши на столе, как набили морду майора ОМОНа, но пьяному грузчику за это ничего не сделали. Правда неважна, важен чёрный пиар.

— Стоп, стоп — у меня начало проявляться искорки праведного гнева. Хоть какое-то спасение из облепившей меня болотной слизи. Я возжаждал их возжечь, несмотря ни на что.

— Стоп, стоп, что? Ещё мы получили...

— Дети. Дети, Александр.

— А, вот вы о чём. Такова жизнь — на его лице ни дрогнул ни один мускул.

— Нервные срывы, ахинейский язык!

— Сильно никто не пострадал — давящим тоном сказал он. Командирским, не приемлющих никаких возражений. Но пальцы на планшете сжались сильнее, чем надо — не такие дети и неженки, чтобы стать психами от взрослых тестов. В жизни бывают вещи и похуже — стандартная шаблонная фраза из газеты, а? И не притворяйся, что тебя сильно заботит их судьба.

Мне было отвратительно это признавать, но он был прав. Моя судьба висела на волоске от той самой верёвочки. А лезвия ножниц приблизились, как никогда близко.

— Получается, откомандированы к нам наблюдающим?

— Так точно — он отключил планшет. — Про причины — не тебе знать. На тебя у меня нужный интерес. И не опасайся за Алексея — он получит достойную награду, переведён во внештатные сотрудником. Он не мог не подчиниться.

— Да уж.

— Альберт знает, что я тебе должен произнести. Про Алексея. Про меня.

— Получается, просто так в редакцию вас бы не взяли, но мне рассказать это...

Он медленно поднял глаза на меня. Вопросы о странном порядке назначения застряли в горле.

— Ясно.

— Отлично — он направился к выходу — пойду. Всю дальнейшую работу произнесу

позже. Тебе достаточно. Отчитываться передо мной вы будешь.

— Кто ещё в курсе? — сделал вид, что последней реплики не слышал. Не хотел слышать.

— Только вы и Альберт. Больше никому не произноси.

— Не скажу.

— И ещё кое-что — сказал он, натягивая куртку, — промахи.

— Промахи?

— Когда люди набирают текст, они делают промахи.

— А, ошибки.

— Да- в голосе прорезалось недовольство.

А, тоже не любишь, когда поправляют.

— Так вот, люди делают промахи. Это обычно. Твой же процент промахов меньше, чем у среднего. Ошибайся чаще.

— Сильно?

— Отличительно. Другое слово. Близкое.

Я не чувствую нервов. Где они? Неужели может быть хуже?

— Ясно.

— Как я произношу, это не является причиной для беспокойства. Скорее, поводом улучшить конспирацию.

Слово «конспирация» далась ему с усилием, букву «р» он прокартавил, а «ц» превратилась в «тс-тс».

— Всего хорошего — сказал Александр.

— До свидания — нашёлся я.

Сколько ты не мимикрируй под обычного человека, мелочи тебя рано или поздно выведут. Или ты зациклишься на них, не понимая, когда остановиться.

Я сидел на полу в том же положении. Мне не хотелось вставать. Не хотелось спать. Чувства покинули меня. Бутылки красного вина в холодильнике не прельщали.

— Ты попал, Коля — сказал вслух я.

Череда потрясений являлась дорогой к моему разоблачению. Знаков, указывающих на верное разоблачение. Стоило биться до последнего. Упорствовать, валять дурака.

А потом бы меня повезли в комнату дознавателя. Хватило бы духу врать там?

Врать, ни смотря ни на что?

Наконец, мне удалось встать, и поплестись в спальню. Всё, как сказал Александр — компьютер отключён, телефон в сумке, замотан в зимнюю куртку. Но интересовало другое. Я достал с нижней полки бельевого шкафа старый, потрёпанный ноутбук. Выбрал из пяти похожих, взял нужную зарядку. Дурацкая, теперь не нужная конспирация. Кто только не хранит старые ноутбуки «на всякий случай», и никогда ими не пользуются. Только в одном работал Wi-fi модуль, в остальных находились повреждённые. Тягаться с современными способами прослушивания, не являясь хакером с двадцатилетним стажем — увольте. Старый ноутбук, с минимумом датчиков, отключенный от интернета физически — проверенный способ

Жирный тачпад, клавиатура с остатками сладкого чая и волосами под кнопками. Набрал простенький пароль, такой же, как и на остальных. Меня встретил забитый рабочий стол с кучей ярлыков и мусорных документов. Чтобы разобраться в организации папок, человеку требовалась хорошая мотивация. Файлы «Кино и видео» содержали и мусорные документы, и картинки, «картинки» наполовину забивали веб-ссылки, и прочий хлам.

Ах, да. На рабочем столе располагалось пара файлов с откровенным содержимым и папка с ним же, с кучей мелких роликов, для осложнения внятного поиска. Сначала я думал, что их нужно сделать поразнообразнее, но потом решил, что это может стать и лёгким компроматом.

Работа дополнительно осложнял вирус, забивавший ресурсы, и основательно тормозящий систему. Даже придумал для него кличку, как для домашнего питомца, потом забыл, потом снова дал, потом снова забыл. В этот назвал его «Керзик».

Всё, чтобы отбить у пытливого ума желание копаться глубже. Хотя бы чисто психологически. Специалиста этим не обманешь.

Среди архивов документов вручную нашёл нужный, что заняло у меня пять минут. Набрал пароль архива — сложный, длинный. Cложнозабываемый. Пароль: «МаксБылПервый2026Говорибезстраха». Архив распаковался.

Каждый раз больно.

В нём содержался документ, который я написал сам для себя. Время от времени я его дописывал, исправлял, читал. Выделял отдельные куски, делал пометки. Когда было тяжело, или когда требовалось встряхнуть себя. Когда не понимал, что делать.

Сегодня — всё это разом, и больше. Как двенадцать лет назад.

Глава 14

Когда-то это назвали «Современным Вавилоном», «Коллапсом речи» и сотней других сочетаний. По легенде, когда-то, Бог в наказание за гордость устроил так, что люди заговорили на разных языках. Не понимали друг друга. В две тысячи двадцать четвёртом году люди же потеряли способность выражать часть слов. Любым способом — письменно, устно, языком жестов.

Они понимали все. А вот выразить это «всё» обратно — не могли.

Это не было эпидемией. Всё произошло для всех в один момент.

Наверно, похожее ощутили люди в древнем Вавилоне. Твой напарник по подъёму блоков внезапно перестал понимать тебя, и мотал головой в пыльной тряпке-шапке. Он говорил тебе в ответ, и теперь ты пучил глаза в недоумении. Речь другого обретала магический смысл. Толпа начальников-архитекторов вокруг башни вдруг понимали, что пометки и чертежи зодчих им совершенно непонятны, и начинали орать на них, и друг на друга. Как тогда люди не перебили друг друга? Или сердца их остановили от бессмысленной бойни.

Каждому достался совершенно разный набор слов для использования, каждый не знал — какой. Почти все не испытывали значительных трудностей с союзами, приставками и прочими мелкими связующими словами. «И», «ну», и так далее. Другие же слова — существительные, глаголы, прилагательные, то, что и делает речь речью —, стали доступны не всем. Каждый произносил только определённый набор. Пока изучали все базовые особенности нового построения речи, прошло много времени. И никто не знает все — до сих пор.

Просклонять слово в речи и письме было значительно легче, если ты произносил хотя бы одну его форму. Из «шара» вылеплялся «шар», переходящий в «шару», находящийся на «шаре». Существовали индивидуальные зависимости, существовали отличия, но общее правило сохранялось.

Не работал переход на другой язык. Точнее, он работал, но далеко не прямым способом. Например, если человек не мог сказать по-русски «иду», то и по-английски он не выговаривал «go». Однако, если ты мог произнести «гулять», то и по-английски, говорил и писал «walk». Синонимы помогали, но чёткого взаимного влияния не обнаружили. Никто не мог предсказать, какое слово скажет человек, переводя слово «ударить» на английский. «Hit»? «Slam»? Это зависело от внутреннего смыслового понимания каждого индивида.

Для удобства понимания сути События Слова ввели понятие «базовый смысл», «исходный смысл». Это тот смысл, что человек вкладывает в слово. Обозначение «семантическая единица» не прижилось. Сочли слишком сложным для большинства, или не отражающим суть. Базовый смысл есть некая мысль, энергия, наполнение, облечённое в словоформу. Как куличики из разных форм в песочнице. У кого-то оказались формы в виде звёздочки, и он мог вылепить слово «звёздный», а у кого-то ведёрко для слова «ведро». Естественно, у кого ведёрок оказалось больше, получал преимущество.

Разберу на подробном примере.

Человек строил сознательную речь только когда, когда мог сопоставить слово с его смыслом. Туземец, не понимавший слова «ведро», мог сколько угодно раз произнести его, но если он не мог сказать «адрег», что значило «ведро» на его собственном, как только ему говорили значение слова «ведро», он терял способность его произносить. Важно — он должен принять это, как правду. Поверить в то, что на другом языке «ведро» является «ведром». В противном случае, он мог произносить его сколько угодно, не связывая «адрег» и «ведро» в одно значение. Если перенести это на пример с песочницей — он размахивал ведёрком с песком, не понимая, что оно переворачивается, и тогда останется форма в виде перевёрнутого ведра из песка.

Но вот если бы ему сказали, что он может перевернуть и сделать форму, он бы не смог.

Разумеется, мы искали способы обойти это.

Что, если бы туземец приказали тыкать во все предметы пальцем, и говорить «ведро»? И его палец бы рано или поздно, тыкнул в ведро? Он просто бы тыкал пальцем и говорил «ведро». Ведь он никак не связывал слово и предмет.

Что, если бы мы заставили туземца изобрести новый язык, где ведро бы в нём обозначалось «керсннн»? Как только туземец его изобретал, он уже не мог произносить или писать «керсннн». Ведь он связал слово и предмет.

Что происходило в случае, если «адрег’ в его языке значило „ведро“, „опасность“, „случай“, » каждый«? Он произносил «адрег» только в значении слова «опасность», если он мог произнести «опасность».

Что происходило в случае, если важно было произнести не только «адрег», но и его тональность, ударение, сложение жестов? Он произносил «адрег» только в значении слова «опасность», если для «адрега», к примеру, важно было поднять левый палец правой руки. Если для «адрега» в значении слова «ведро» поднимался левый палец левой руки, то он не мог поднять ни пальца, ни произнести слова.

Существовал даже такой эксперимент, который туземцу было бы не под силу объяснять. Одному учёному, не способному сказать «сова летит в небо», потому что он мог произнести только «сова», дали на изучение несколько выдуманных языков, где в одном из них «летит» и «небо» выражались как «стреляет» и «дробью». Интерес составлял то, что учёный мог произнести «стреляет» и «дробью». По этой задумке, учёный, после произношения слова «сова» переключался на другой язык, и тогда он мог произнести «летит в небо». В это время он должен представлять как бы два значения слов — в одном и втором языке. Варианты комбинировали, когда слова «сова», «стреляет», «дробью» и «в», приходились из четырёх разных языков. C разными людьми, полов, возрастов. По сути, это были попытки обмана самого себя.

Результат — бессвязная речь, дезориентация, чувство дереализация, головные боли. Ничего не помогало — ни разные представления в уме, ни разные подходы.

И не сказать, что выдуманные языки не работали, хотя их разработка усложнилась на порядок. Придумать язык, по — прежнему, могли. Вопрос — зачем? Никакого эффекта они не давали.

Нельзя писать букву за буквой по отдельности, притворяясь, что каждая буква отдельная, и ничего не значащая. Дело касалось таких глубинных свойств сознания, что обман себя приводил к безумию, временному, или постоянному

При это, обнаружили простую, и в то же время, жуткую вещь. С каждым годом, всё большему и большему количеству людей...да чуть ли не всем, даже в голову не проходила мысль хотя бы попробовать обмануть себя в попытке написать невыученное, непроработанное слово. Если им говорили о разных способах обмана, они или не понимали, что от них хотят, или же явно это игнорировали. С их точки зрения, это было всё равно что требование прыгнуть до Луны.

Что же по ошибкам? Ведь существовала вероятность, что туземец случайно скажет «адрег», имев в виду «адре», то есть «лист». Такое происходило, но если бы кто-то указал туземцу на ошибку, и попросил повторить, туземец бы не смог сказать «адрег». Имело значение сознательное усилие.

Радикальность способов увеличивалась.

Попытки говорить на «ахинейском» языке считались опасными, едва человечество осознало, что произошло. «Ахинейским» называли язык, когда кто-то сознательно нёс любую галиматью, в надежде на то, что у него станет больше доступных слов. Произошёл он, естественно, от известного слова. Ахинея — это когда человек несёт полную чушь, которую он считает правдой и несёт связно. Ахинейский — когда человек бессвязную чушь, но он знает, что она — чушь. Ты произносил звуки, и звукосочетания, не задумываясь о ней. Как стучать по клавишам клавиатуры — может, ты напечатаешь связное слово, но скорее всего, ничего не выйдет. Сегодня к нему редко кто прибегал. Боялись стать безумными. От такого человека шарахались во все сторону, от него пахло безумием. Он и сам понимал, что вступает в опасную игру с разумом.

Попытки прыгать между значениями ни к чему хорошему не приводили. Постоянная смена значения, вкладываемого в слово, приводили к полному непониманию человека. Как разговаривать с тем, для кого сегодня стол — это «стол», а завтра «арзухр», только на только что выдуманном языке. Выдуманном языке из одного слово.

Приятная неожиданность проявилась в сохранившейся способности выдумывать новые слова, или произносить сложные слова из нескольких существительных. Немцы остались с любимыми составными словами, хотя это и не гарантировало им способность их произношения. Кто-то мог произнести сложное слово полностью, кто-то — только один элемент. Если существовало единое слово «меч-кладенец», то вполне мог найтись человек, что мог его произнести. А вот «меч» и «кладенец» — нет. Вспоминаем пример с ведёрком. Туземец не мог произнести «адрег», но вполне мог «адрегсен», на его языке значащий «ведро с болотными травами».

Исключением стояли имена собственные. Видимо, базовое значение имени для осмысления человеком являлось настолько уникальным и ни на что не похожим, что произносил его каждый. С имена проблем не возникало, вне зависимости от их распространения. Александр остались Александрами, Анны — Аннами, а Гербузунмир, существуй он в единственном роде, спокойно рассчитывал на обращение к себе по имени. Почти.

С этим исключением связан другой важнейший эксперимент.

Туземец не мог произнести «адрег» в значении слова "ведро«...но что, если воспринимать «адрег» как имя для того самого ведра? Ведь можно назвать собаку «собака», а кошку — «кошка». И от себя называть всех собак — «собака», кошек — «кошка».

Эксперимент дал результаты. Части испытуемых удалось убедить/заставить/поверить/солгать себе, что они могут воспринимать обозначения, как имена собственные. По началу, казалось, всё возвращалось в норму. Экспериментаторы радовались, как дети. Продолжалось это едва ли неделю.

А потом одна из женщин-испытуемых ткнула на одного учёного из группы, и сказала, что он — халат. Никто не воспринял это всерьёз, но потом другой из группы, во время обеда, потребовал вкусных столешниц. Вот тогда до учёных дошло, что эксперимент нужно немедленно прекращать, но было уже поздно. Половины группы испытуемых удалось вернуться в норму, остальные сошли с ума, частично или полностью. Возврат в норму прошёл на коленке состряпанному порядку, который получил название «протокол Селен-Груздева». Впоследствии, его улучшили, и регулярно применяли для возврата зашедших слишком далеко.

Пометка: Старый спор, о том, что считать «словом», разгорелся с новой силой. Ведь существовали слова, что значили целые предложения. Или имена собственные, что исторически произошли от из обычных слов. Суть произошедшего изложена выше. Ниже уже не такая важная информация.

Вышел подвох в виде кличек и прозвищ. Мурзики, Барсики, Моти и Рыжики — с ними обошлось, им никогда не придавали значений. А вот Болт, Кадет, Легат, Бобр, Сиплый, Сокол, Орёл — им пришлось не сладко. Если ты не мог произнести «болт», то и к кличке/кликухе/погонялу/погремухе/позывному/ у тебя могли возникнуть сложности. Опять-таки, возможность произнесения зависела от личного восприятия человека. Что особенно подгадило военным и зэкам. Отныне военные носили нашивку с позывным. Одной из новых традиций стала наколка с собственным кличкой.

Искусства всё это не коснулось. Художники продолжали писать картины, музыканты — создавать музыку, елочные игрушки по-прежнему красили серьёзные работницы фабрик. Символы без всякого вкладывания в них значения рисовали все.

Ах, да. Теперь под «словарным запасом» или «лексиконом» подразумевалось не сколько человек слов знает, а сколько он может выразить. Официально, он назывался «активным cловарным запасом», АБЗ, и время от времени, издания его употребляли, но безуспешно. Поскольку сочетание «словарный запас» в его исходном смысле употребляли очень редко, в новой трактовке оно значило «слова, которые я могу произнести или написать».

Изобретение «своего ведёрка», нового слова, сопрягалось с двумя трудностями:

Оно действительно новое, значение которого ещё не открыли. Иначе ты изобретал велосипед.Оно должно быть действительно полезным.

Если с первым пунктом при необходимой эрудиции ты что-то выдавал, то с принятием его выходило титанически трудно. Одной полезности не хватало. Требовалась способность его произношения другими людьми, которую нельзя предсказать. А уже если слово являлось сложносоставным, внедрить его было невозможно.

Всё это касалось и письменности, и языка жестов. Как только вы желали донести слово любым способом, но не могли его произнести, шифры и знаки становились трудновыразимыми. Область абстрактных символов и иже с ними, стало огромным материком с постоянно враждующими странами-исследвателями.

Пометка: символы, глифы, маленькие картины — отдельно. Это — серая зона.

Частицы, междометия, союзы и прочие, вспомогательные частицы речи не вызывали серьёзных проблем, хотя и здесь находились люди, неспособные к их произнесению.

Интересным стало открытие «смыслового эха». Когда человек слышал или читал текст, он мог в течении некоторого времени использовать последние слова из прочтённого или услышанного. От памяти это слабо зависело. Стандартное значение колебалось в районе трёх-пяти секунд. Этим пользовались — когда в большом зале ты слышал разговоры, ты мог выбирать слова среди последних услышанных или повторять за другим. Прижился глагол «попугаить», т.е ловить слова других, и строить предложения. Отчасти, это дало новое дыхание массовым собраниям.

Произносить какое-либо сочетание букв или слов мог любой. Как только вы него вкладывали, а точнее, приписывали или связывали их смыслом, уже не каждый мог произносить его. Глубинный смысл речи стал нам одновременно ближе — потому что мы ощутили значимость слов. Дальше — потому что его сковали.

Но нашлась группа людей, которым пришлось хуже всего. Они не могли произнести и мелкие частицы. Даже имена собственные давались им с огромным трудом.

Их назвали немтыри.

Их число держалось в строжайшем секрете, но согласно косвенной статистике, каждый восьмитысячный человек являлся непробиваемым немтырём.

Их сторонились.

Их ненавидели.

Их боялись.

Я боялся.

Их статус, как бы это не старалось скрываться правительствами, находился, если не на уровне неприкасаемых, то едва ли существенно выше. От них не исходила чёрная аура, с ними спокойно чувствовали себя дети и животные. Запах, внешность — всё как у всех, где-то симпатичный, а где-то такое заурядное лицо, что десять раз покажешь — не вспомнишь. Но как только по разговору до человек доходило, что перед ним — немтырь, всё менялось. К ним относились...скажем так, резче, чем к остальным. Безразличен к девушкам-блондинкам? К немтырю-девушке-блондинке будешь безразличен вдвойне.

Как такого человека примешь на работу? Все работы, где требовалось составлять тексты, корректировать их — отменялись. Как с таким говорить, ведь не всё заменят программы-подсказки с индивидуальным подбором слов? Идеальный чёрный ящик. Распознать немтыря «на глаз» невозможно. А может быть, у человека низкий словарный запас?

Пометка: изучить классификацию людей, близких к ним.

Как бы общество не отрицало сегрегацию, но в кодексы, после тяжелых лет раздумий, был внесён законы, учитывающие их физиологические особенности. Немтырей не брали в армию. Немтыри не могли служить на ответственных должностях, где требовалось быстрое и строгое выполнение инструкций — например, операторы на АЭС. Их показания тщательно рассматривались и перепроверялись при ведении любых дел. Фактические же, показания немтырей не учитывали без других доказательств. Несколько стран вписали это в закон, подтвердив сегрегацию законодательно. Для них создали специальные классы, где они учились отдельно. Отныне, большинство из них обрекалось на низовые работы: грузчики, чернорабочие.

Рабочих гипотез События слова было ровно две, с маячившей в сторонке третьей. Под «рабочими» подразумевалось «официально рассматриваемых учёными». На самомо деле, их существовало великое множество.

Первая гипотеза, пришедшая всем на ум — лингвистический вирус. Фраза или сочетание звуков, картинки или её части, которую услышали все, и через определённое время она сработала, нарушив центры выражения (центры, отвечающие за выражение слов). Их могло быть несколько, сами по себе ничего не значащие, но вместе они активировали неизвестный механизм в мозгу. Жуткая шутка злого гения. Более того, передающаяся через гены — рождённые, или зачатые после События слова не обладали полным запасом слов. По началу, гипотеза подавала надежды, все сразу стали искать самые распространённые картинки и звуки, что могли видеть все, горячие головы требовали запретить то одно, то другое. Её подорвали экспедиции к аборигенам, далёким от цивилизации. Учитывались все — и те, кто активно общался с «белыми друзьями», и те, что с нескрываемой агрессией относились к пришельцам.

У них произошла та же беда. Не обошлось без жертв, и локальных воин. Не нашли ни единого человека, не подвергшегося Событию слова, включая немых, глухих, и парализованных.

Вторая гипотеза — генетическая. У всего человечества сработал ген или их комбинация. Этим объяснялась и одновременность, и поражение каждого. Время от времени в газетах появлялись сенсации, что гипотеза подтверждена, комбинация нашли.

Мы публиковали подобное. Я уверен, что намеренно.

Сенсации оказывались ложными, но появлялись исправно. Вопрос находился даже не в плоскости конкретных генов, а в плоскости биологического смысла. На устойчивость к тысячелетиям мутаций закрыть глаза можно. Зачем? Животные, вообще вся фауна голосов не лишилась. Только человек.

Одно из объяснений строилось на древнем мифе. «Генетики ищут Крах Вавилона» — как написали в одной из парижских газет. Идея состоит в том, что у человечества это происходит через определённое время, бла-бла-бла-бла, ближайшее изменения произошло при строительстве Вавилонской башни. Крах Вавилона, Ключ Вавилона, Столпотворение слова — десятки красивых синонимов, никак не могущих изменить ситуацию. Смысл? Эволюция ищет оптимальный язык, оптимальный способ общения, разрушение старых связей(зачем?!).

Пометка: религиозные объяснения не приводить!!!!!!!

Пометка: и теорию «живого» языка — тоже.

И третья — объяснявшая всё, но в тоже время, не объяснявшая ничего. Событие 3367. Как и все теории, объяснявшие всё, её всерьёз никогда не рассматривал. Топили за неё кибернетики, IT-шники, и прочие, связанные с компьютерной реальностью.

В противовес немтырям, в человеческом обществе остались люди, способные выражать мысли свободно. Их назвали ораторами — хотя даром убеждения и поставленным голосом обладал далеко не каждый. Разделения среди них не существовало, для обывателя они были одинаково далёкими звёздами. Жили люди и с очень высоким словарным запасом, настолько высоким, что они могли сойти за своего среди ораторов. Но полного теста они бы не выдержали.

Теперь перейдём к главнейшей части нашего рассказа. Меня всё это касается непосредственно.

Ведь один из них — я.

Последних двух абзацев, я не писал. Найдя этот текст, неизвестный кто-то, безусловно, сильнее заинтересуется мной. Но сделает ли он вывод, что я — оратор? Совсем не обязательно.

Текст не мог, да и не стремился отразить все нюансы произошедшего. Частицы и союзы произносили все? Нет. Служебные частицы могли произносить все? Нет. Случаи, когда обычный человек становился оратором, то есть выучивал слова, достаточные для признания его оратором, происходили, хотя и очень редко. И всё равно, такой человек не считался оратором настоящим. Кто-то не мог написать отдельную букву, тоже присутствовали, хотя являлись исключительной редкостью. Исключения присутствовали, приобретая в каждом отдельном языке и письменности свой тон.

Я писал этот текст для приведения мыслей в порядок. Для собственного успокоения. Многократно переписывал, добавляя в него важные мысли, потом стирал. Я, всё-таки, не аналитик, не учёный.

— Твою мааааать! — я с силой стукнул кулаком по несчастной стене, и заорал, не сдерживая себя.

— Диски палёные! Столько отдал, а это палево!!!

Конспирацию надо соблюдать, как не крути. Интересно, завтра это будут обсуждать соседи?!

Стянул всю одежду, и пошёл принимать ледяной душ. Он покажется райским водопадом. Впереди два выходных длиной в две вечности. Голову мне не отобьют. Надо бы закупить вина, да такого, чтобы с жутким похмельем, и рассола ядрёного.

— Бокс!

Глава 15

— Доброе утро, Николай Павлович.

— Катя, я к начальнику.

— У него рандеву.

— Ох уж, Катя, да ты француженка.

Она улыбнулась. Секретарша, не умеющая говорить «совещание», «встреча».

— Он там надолго, к нему из главных пришли.

Администрация, как же.

Полоса невезения продолжалась, объяснения с начальником затягивались. Хотелось поскорее выяснить отношения, и статус. Мой статус. Что делать в газете, где твой подчинённый работает в конторе, а меня подставили?

— Ах, да — Катя всполошилась, — на столе для вас листок, от Альберта Васильевича. В пятницу появился.

Оставил в пятницу, значит.

Я с ходу вскрыл тщательно запечатанный конверт. Жёлтый, каким приняты в официальных учреждениях. Никто не приказывал возвращаться к письмам, но со временем, установился порядок, что часть приказов выходила в форме писем. Из ниоткуда возродился старый порядок — писать друг другу письма! Это считалось ценным знаком внимания — ведь над ним нужно посидеть, подбирая слова. У влюблённых это стало новым ритуалом, особенно в Японии. Люди в письмах выражали особо значимые для них события, никак не выражая их в обычных мессенджерах. Письма на свадьбу, на совершеннолетие, даже на покупку машины или квартиры. Я посмотрел на подарочный набор каллиграфа, которым я никогда не пользовался. Футляр из красного дерева, соколиное перо, английские чернила. То же модное веяние. Сидишь себе вечером, рисуешь букву за буквой.

Вскрыл конверт. На листке внутри было три предложения: «Обязательно успокойся. Ты всё поймёшь. Другого варианта не существовало».

Моё лицо скорчилось в жуткую маску, как у демонов в китайских спектаклях. Скомкав в плотный колобок злосчастную бумажку, сел в кресло. Однако, стоило мне вспомнить, что Александр всё знает обо мне, злость пропала. Чтобы дальше не сказал Альберт Васильевич, хуже он не сделает.

Поэтому придётся корчить из себя до смерти поражённого предательством.

— Нужно работать — сказал я вслух. Включился телефон на громкой связи.

— Николай Павлович?

— Ничего.

Что нужно будет делать для Александра? Шпионить за кем-то? Писать письма его школьной любви? Нет, конечно, нет. Он использует меня, как локомотив для карьеры. Локомотив, гружённый золотой породой. Длинной от горизонта до горизонта.

Всю субботу я просто лежал и пил вино. Смотря в точку на потолке, слушая шум машин за окном. Первые полчаса прошли хорошо — проснулся свежим, не помня прошлый день. Но приоткрытый шкаф, мобильный в куртке уже освежил не тело, а память. Одну бутылку растянул до целого вечера, открыл вторую, и не сделал ни глотка.

Мысли не пробивались сквозь глухую тоску

Чувство падения вернулось, не проходило. Не хотелось ничего.

Снова замелькали кадры наличных денег, драгоценностей, солнечной банановой страны. Это придало сил, но разум напомнил о себе. Наверняка, какой-то способ слежки за мной Александр организовал. Мне даже не удалось заставить себя проверять квартиру на жучки, покопаться в коробках на балконе. Там я хранил кучу хлама для радиолюбителя, ради одного детектора скрытой видеосъёмки и прослушивания. Ради этого ходил туда целых полгода, жуткое скучное время. Скучнее, чем библиотеки.

Подобие мыслительной деятельности пришло лишь к обеду воскресенья. И я поехал на бокс. Мне там ждали, Руслан укоряюще ткнул в телефон, показывая, что он мне звонил. После длительного разогрева, от спарринга отказался. Моё подавленное состояние было видно невооружённым глазом, даже у шутника Димы не хватило духу надо мной подшучивать. Мне было плевать. Настолько плевать, что если бы меня вырубил нокаутом пятиклассник и я бы вылетел за пределы ринга, я бы не чувствовал позора. Мысленно, я уже был там.

— Николай Павлович, Альберт Васильевич на проводе!

Поднял трубку.

— Николай, пройди к мне.

Я стоял перед дверью Альберта Васильевича минуту, прежде чем открыл её. Он сидел за столом, и что-то быстро писал. Глаза метались с листа на экран и обратно, со скоростью, достойной современной машинистки.

— Заходи, закрой красные доски.

Когда я зашёл, я не сел в кресло. Вцепился в спинку, и молча смотрел на Альберта Васильевича. Он продолжал писать, ожидая, пока я сяду.

— Вызывали?

— Ты садись, Николай.

— К чему?

— А к тому — он тяжело выдохнул, — что я виноват перед тобой.

Неожиданное признание смутило меня. Я сел и только сейчас понял, что забыл планшет и вообще, ничего с собой не взял.

— Тут очень серьёзное казино. Всё идёт к смене власти в регионе. С Александром говорил?

— Да...

— Достаточно — он черканул слишком сильно, и ручка съехала с пути, оставив жирную синюю линию. Почти всё его лицо закрывал монитор.

— У меня возникнут тяжёлые сложности. На самом деле, я принимал решение о тебя с тяжёлой грудью.

— Я мотался по городу, чтобы спасти себя, а вам тяжело?

— В таком казино, ставки высоки. Ты знаешь, что мне прислали? Новые компроматы! И я обязан отреагировать!

Он сорвался на крик, и резко отодвинул монитор, оторвался от письма.

Пожар гасят встречным пожаром, да.

— К чему вы мне не сказали? Неужели я не заслужил таких серьёзных знаний?

— Ты бы упёрся — «cя» он просвистел, как змея.

-Не вы один боитесь упустить лестницу благополучия. Упёрся бы.

— Администрации в текущем виде обречена. Я выбрал правильную сторону, Николай. Про новости ты в курсе, от Александра?

— В курсе.

— Если подобное санкционировали, это что-то говорит о правильной стороне?

— Это ужасно — в моём голосе прозвучала излишняя театральность, но Альберт Васильевич этого не заметил.

Мне ведь всё равно. На самом деле.

— Не надо про ужасы. Когда в редакцию вломилась группа в плащах три плюс три года назад, вот тогда было тяжело. Тогда душа ушла в пол, и не находилась.

Он имел ввиду случай шесть лет назад, когда я ещё не работал в редакции. Остатки одной из сект, ведомые безумным лидером с претензией на ораторство. Он хотел заставить опубликовать какой-то магический текст. Секта верила, что, если он будет опубликован, всем, кто его услышит, откроются новые слова. В основном, она состояла из бывших уголовников, он втянул в секту двоих немтырей. Его лексикон превышал средний, но брал он в основном эрудированностью и поставленным баритоном. Как же её звали?

Как же её звали? Много раз слышал, а не вспомню. «Корни слова», «Упаднические символы», «Cимволы упадка», нет, не помню.

— С меня пять фунтов сошло. Не фунта, а ... ну, ты понял.

— Понял.

— Тоньше стал за одни сутки. Вот это была жёсткая встреча. Никакая администрация не сравнится с кривницем, с дёрганой челюстью и ствол. Он аргументацию не слушал. Хорошо, что я это понял быстро.

Кривниц. Слово из тьмы веков. От Альберта Васильевича я его слышал третий раз. Вроде бы, оно означало болезнь, когда человека скрючивало, и он с трудом двигался. В настоящем, оно означало сектанта в экстазе, пытающегося сказать что-то, что он сказать не может. Популярность оно, кстати, вернуло, благодаря тем же сектантам. Среди них полно людей, что проштудировали много старых книг и трактатов, в поисках забытых слов, и из их среды оно вышло.

— Альберт Васильевич, при всё уважении, мне это не интересно.

— Коля, грядут глобальные смены. А ты беспокоишься из-за пары месяцев напряжёнки. Последствия могли бы быть и хуже, гораздо хуже. Тебя могли с места попросить. Я со скрипом уговорил их тебя оставить, и информировать после факта.

-Кто?

— Отец Пихто. Глупые вопросы — не в твоей компетенции.

-И после этого мы должны выдерживать какой-то там режим особого...контроля.

Альберт Васильевич поискал нужный тест, и принялся нудным голосом зачитывать положение о порядке выпуска новостей в районе, в своей трактовке. Пуговица на рукаве тренькнула о стол.

— С, число не важно, в регионе вводится особый порядок информирования населения. Недопустимо допускать новости о строительстве, промышленности, состоянии экологии и других важных сферах деятельности с долей неправды, вызывающей у населения реакции острого отторжения. Так же недопустимо выпускать в печать остросоциальную информацию, соответствующую так называемой «действительной» правде. Новости должны иметь нейтральный, или слабо-окрашенный характер. Не допускается использовать, перечень эпитетов, не буду говорить. Информировать всех замов, информация с ограниченным допуском.

— Об этой информации с ограниченным допуском каждая собака на хуторе знает. Год. И, получается, её преступили мы.

— Преступили. Ты же понимаешь, что не просто так особые режимы информирования введены?

— Проверяют народ. Тестируют ре-ак-ции — отчеканил я.

— Конечно. Создают поле смыслов, или как некоторые говорят, "семантическую .... Не скажешь, как?

— Эм — я играл в привычную игру. Делал вид, что не мог произнести слово. — когда на озеро ходишь за лещём, и хлеб с собой?

-Да! Семантическое поле для лещей.

Семантическая подкормка.

— Проворачивают разные штуки. Им можно, нам — противопоказано — Альберт Васильевич поднял палец вверх.

— Ясно.

— Премия выделится...но очень потом.

Приятная новость влетела в моё сознание, и озарила холодную слизь, на которой я лежал. Но поняв, что здесь не поможет и солнце, улетела обратно.

Мне было всё равно. Самое страшное, что я понял, что то ужасное положение, в котором я находился, было только началом. Александр, если это его настоящее имя, обладал полными правами на меня. Крепостного, что сбежал бы из имения в другое государство, может, и не выдали бы. Особенно если государства враждовали. Меня бы искали все. Я полностью принадлежал ему, и он это понимал. Что захочет обычный агент, пусть и спецслужб, если в его руки попадёт супероружие? Карьеры? Денег? Чтобы я спел серенаду перед бросившей его когда-то девушкой, и встал перед ней на колени? А он бы сказал: » Любимая, видишь, кого я тебе привёл? Это оратор, самый настоящий. Он — наш. Выйди за меня, и мы будем править этой страной — вместе.«

Господи, пусть это будет сном. Пожалуйста. Мне снова двенадцать лет, завтра с родителями мы едем на озеро. Там будет Вася, он всегда меня задирал. Я увижу его и пожму ему руку, и буду трясти до тех пор, пока он мне не врежет. А потом всё будет хорошо. Всё будет хорошо.

— Понимаю, что информация о премии не очень, но ты не спять.

Моё лицо стало настолько потерянным и бледным, что не заметить это было невозможно. Показалось, что отсвет бледности отразился и на лице начальника.

— Я бегал два месяца, Альберт...

— Сделал нам хороший заслон — нашёлся он, посмотрел слово компьютере, — прикрытие.

— Спрашивать, с кем вы ....

— Дед Пихто, спрашивай. Шишки на поляне нам оставил. Нет, и не думай.

— Вы продали газету?

Он стукнул кулаком по столу, и всё стеклянное на нём — кружка, органайзер, две склянки с подкормкой для рыб в аквариуме — зазвенели.

— Ты понятия не имеешь, что сейчас происходит. Мне...

И он осекся. Разговор на эту тему мы закончили.

— Хорошо, Альберт Васильевич. Я понял. Что с Александром?

— Александр собирается у нас работать на полставки. За нами смотреть. Наверху решили, что газеты требуют особого внимания. У других также.

— Ясно.

— Что ты с этим «ясно» да «ясно»?

Знали бы вы, как я терпеть не могу это слово. Всё для маскировки. Было.

— Знаешь — продолжил он, барабаня пальцами по столу — чего мне стоило уговорить тебя оставить — повторю? И уговорить рассказать Ирине? Но она умная женщина, всё равно бы поняла. А ты...знаешь, что ты ему должен благодарен. Сказал, что в будущем интересно поработать с тобой. Он тебя спас.

Здесь я сделал вид, что закашлялся, и практически упёрся лицом в колени. Я не просто «терял лицо». Я физически ощущал, что куски кожи и мяса осыпаются с него, как старая штукатурка с двухэтажного барака.

Спас. Спас.

Кашель шёл всё сильнее, начальник встал из-за стола, и стал энергично хлопать по спине. После серии ударов, я смог восстановить хоть какое-то подобие физиономии, больше похожее на гримасу из дешёвых триллеров о маньяках.

— Диски новые. Кожаный чехол.

Я сжал лёгкие, как бедняк — тюбик с последними каплями драгоценного лекарства. Смог выдавить только эти слова.

— Балда ты, Коля. Болван — сказал Альберт Васильевич, садясь за кресло. Скрип, звук поворота — он развернулся к окну, глядя на улицу. Прекрасная погода, солнце, отражающееся от крыш.

— Вот ты только о деньгах думаешь, и о себе. Я же о газете беспокоюсь.

И о своём месте.

— У других также, повторю. Люди сверху — теперь везде. Решили работать непосредственно. Поездите вы с ним по предприятиям, уже информация есть, куда. Всё ему расскажи. Закрытая информация — не в твоей компетенции. Он посмотрит, что да как.

Да, тайн от него я держать не буду. Ведь он их забрал.

— Ясно.

— Ясно тебе? Иди. Он тебя ждёт в кабинете.

Альберт Васильевич явно устал. Он вёл какую-то свою борьбу.

— Добрый день, Николай. Извините, но действительно, что вы не можете здороваться?

— Да — ответил я, не надеясь, что он поверит. Уверен, что он так и сделал.

— А я думал, что... потом расскажете.

Мы стояли на улице, и пили кофе. Я пожалел, что не надел пиджак, стоять в одной рубашке с галстуком было зябко. Приближались майские праздники, люди в дворе активно обсуждали, что будут делать на выходных. В обед сегодня было много народу, подтянулись на солнечные денёчки. Идиллию прерывал ремонт парковки — поскрипывание строительных тачек, звук скребущих лопат. Ударный молот прерывал фразы, дробил их не хуже, чем асфальт.

— А как ты на выходных, ты нужные дни ещё добрал?

— Египет, Варя.

— На конусы поедешь?

— Варя, да. Хабы, Джосера, Хеопса.

— А, уже заучил? Кусочек поедет мне?

— Какой кусочек...а, да. Дай на штраф, рискну, заберу.

— И скока?

— Сюда глаза.

— На охоту поедешь?

— Нет. Дача.

— Дача? Скучно.

— Охота — это комары и как раз скучно.

— Охота — это охота! Тем более, комары и не вылезут в следующем месяце.

— Сечёшь за базар?

— Поведение, у тебя, как было так и есть, с бедной окраины.

— Видели такого?

— Новенького?

— Да.

— С библиотеки, пишут.

— Пишут правильно.

— Передислоцировали.

— В наши пенаты.

— Как он?

— Там был на хорошем месте.

— Машину его обнаружили?

— Чего?

— Сейчас, сейчас. Видели? Джип, полный.

— На все четыре? Лета какого?

— Три, ноль, лето. Тридцатого.

— Точно. Там светяшки такие, такие, ну, ненормальные.

— Ага, буквой V.

— Света, откуда такие пальчики?

— Марин, ну сколько раз говорить — не можешь говорить, носи смартфон или листок.

— Ой, Света, ну не тупи. Неужели не приняла?

— Марина...

— Ох, вот вечно ты. Маникюр. Где делаешь?

— А, понравилось? Ты помнишь угол, с магазина на том мосту?

— Угол с магазина на том мосту?

— Ну да. Когда заезжаем через жёлтые полоски.

— Вафля?

— Да. Номер скину, короче. Проще так.

— Благодарствую, Света. Пальчики класс!

— И короче, еду через лес, и на колее серый.

— Волк, что ли?

— Да не, с ушами который.

— А, ок, ок.

— Еду с ним к себе, а дальше к белому халату.

— Ок, ок.

-В классном состоянии. Хотел Настеньке оставить, но Елена не захотела.

— Жена? Ок, Ок.

— Выучу я «жена», «жена». Елена по любому сердится. Хоть и не явит это.

— Здороваться это позитивно.

— Александр, смешно смеяться над обычным людьми.

— Извините, не хотел.

В кабинете, после обеда, мы молча работали. Он изучал регламенты редакции и отдела, я — проверял и корректировал статьи. Никаких происшествий. Осыпался старый балкон на востоке городе.

А нет, не осыпался. Он упал. На балконе ниже. Нет, с меня хватит. Передам Ирине, если что, возьму на себя любую другую работу. Но коммунальных передряг с меня хватит.

— Моя цель здесь, как вы понимаете, следить за целевыполнением. Для начала, хотелось бы въехать в ритм работы, поэтому мы займёмся визитами в разные сферовые здания.

— Фирмы?

— Да, для вас информация.

Он протянул пачку листов с запиской на них. Я с усилием взял их и прочитал на записку: «Конечно, есть и другое». Что подразумевалось под «другим», я не хотел знать. Листы меня не интересовали. Играть в конспирацию смысла не было, как не было и камер.

— Куда завтра поедем? — спросил я, надеясь, что он никуда не потащит меня.

— На молочный завод — твёрдо ответил Александр.

Глава 16

— Чего вы от меня хотите, Александр?

Мы шли через проход на улицу, к моей машине. В проходе веяло сыростью со старой краской.

— Чтобы вы не взыскали магнит в машине.

— Чего?

— Не трогайте магнитку в машине.

— Ясно.

Он имел ввиду магнитолу с микрофоном. Я пользовался разъёмом гарнитуры, времени от времени. Боролся с желанием выломать разъём, и чувствовать себя в относительной безопасности не только в квартире. Но машины высокого класса без встроенных микрофонов, камер, и прочих современных примочек вполне можно встретить. Именитые компании часто на десятилетия откладывали нововведения. Комфортный салон, бензиновый и надёжный двигатель, кондиционер, хорошее управление — всё, что нужно автомобилю. Недавно одна из мировых компаний выпустила модель из 80-х, где стиль и основную начинку выполнили в стиле 80-х. Все машины раскупили на старте продаж, хотя цену назначили сказочную.

Когда мы вышли из прохода, яркий свет солнца на секунда стало нестерпимым, и я закрыл глаза рукой. Снег на центральных улицах растаял полностью, мусорные «подснежники» в виде бычков и бумажек убрали. Свежий ветер подул в лицо, я приободрился, и повернул голову, чтобы насладится красотой сделанных под старину, фасадов домом. Но как только в поле зрения попал Александр, так же подставивший лицо под ветер, бодрость как рукой сняло. Возникло ощущение, что в желудок упал холодный, стальной шар.

— За кофе зайдём?

— Заходи.

Он зашёл в кафе, оформленный в тёмно-бардовых тонах, с вывеской кремового цвета. Вывеска плохо читалась, белоснежные пластиковых окон смотрелись так, хоть глаза вырывай. Зайдя в него, ты попадал в странную смесь восьмидесятых и хайтека — деревянные простые столы и стулья, цветы в нелепых кадках, клеёные скатерти. Да, поначалу жаловались, но как только люди распробовали еду, посетители превратились в завсегдатаев. Приезжие же его игнорировали, предпочитая более разрекламированные места. Кофе здесь делали очень вкусный.

— Подымить есть? — ко мне обратился помятого вида прохожий, в чёрной куртке и серых штанах.

— Дыма нет.

— Эх...

— Николай, а почему ты не сказал, что тут делают такой кофе? — Александр вышел из кафе очень быстро, и прервал разговор. Прохожий посмотрел на него и поспешил скрыться.

— Какой?

— Не юли, Николай. Такой.

— Отличный?

— Отличный — он затянулся им через трубочку.

— Мы можем го-во-рить вольно. Я средства связи таскаю в ящике, вот этот — он хлопнул по коричневому рюкзаку — глубоко изолирован от сети. А вы свой планшет, смотрю, тоже плотно держите.

— Всегда есть вероятность, что ошибусь— жестко сказал я, подходя к машине. Попытался сделать это.

-Да говорите уже «шанс».

Он меня закопает. Закопает.

— Вы и с девушками сдерживаетесь? Как это у вас выходит, — спросил он, захлопывая дверь. Слишком сильно, особенно для дорогой машины.

-Вы хотите меня завести? — я сильно сжал руль, продавил на кремовом чехле вмятины.

-Николай, лишняя диверсионная подготовка вредит.

Он говорил небрежно, с легкостью. Мне не верилось в происходящее вдвойне. Агент спецслужб нашёл клад с золотом, и идёт с ним по улице, похлопывая крышкой сундучка. Чтобы будет, если узнает его начальство?

А действительно, что?

— Лишняя подготовка в постоянном времени не вредит — повернул я ключ зажигания.

-«В постоянном времени»? Похоже, вы имели в виду «сейчас»? Или что?

-Никогда — я тронулся.

-Ах, ох уж эти смыслы — он театрально откинулся в кресле, поискал в планшеты нужные строчки и зачитал— из-за произошедшего Обрушения Языка, явилась основная проблема, и является до сих пор — какой смысл вкладывает человек в то или иное слово. Тотальной разрушению подверглось привычная до Обрушения свобода в выражении слов, их многократное перепрыгивание со смысла на смысл. Это одно из главнейших причин невозможности точной оценки речи человека, и им написанного. На несколько лет с этого момента замерло, а по факту — запрещено развитие нейросетей, что и раньше никогда не видели за словом и первичную составляющую звуков, не говоря уже о третичном смысле. В этом-то и заключается красота, величие речи — за фразой, простым словом, способна крыться целая история, уловимая только разумом человека.

— Через красивый край летит разноцветный колибри к облачному солнцу — сказал я.

— Ммм?

— Эту фразу я сказал к..., проверяющей команде. Не знали?

— Николай, вы слишком хорошо о нас думаете. Информацию мы принимаем, но обрабатывать всю...это всех мощностей не хватит. И кто...

Он осёкся. Видимо, подумал, что сказал больше, чем достаточно.

Или слишком много. Или это очередной приём, чтобы я думал, что могу чувствовать себя в безопасности. Или тупо соврал. Или-или-или. Я так устал от этого многосмыслия.

— Прошу прощения. У меня есть свободный проход к данным, но и свободное время терять не хочу. Подобное время прохода, скажу по секрету, находится у множества моих сослуживцев. Продолжу, пожалуй.

-Когда один человек обращается к другому — вернулся он к чтению, — в его арсенале должны быть слова, по тем или иным характеристикам близкие к речи другого человека. Синонимы. Но насколько точно тот или иной синоним отражает суть, понятную для товарища? Рождение лозунга «Терпение в понимании» оказалось как нельзя кстати. Люди бы поубивали друг друга за неосторожно оброненное слово, если бы не он, и не множество ему подобных.

Я тащился за старой тойотой, и нехотя слушал его вирши. Наш путь лежал за город, в новый молочный комбинат. Городу требовались хорошие новости, позитивные. Там недавно открыли новый цех — сырный. Александр ворошил старые вопросы, немного мешая следить за дорогой. Искал болевые точки, спец ...

Не матерись. Не матерись. Не матерись. Не матерись. Ораторы не матерятся.

Были такие лозунги. Были. Вместе с «Резкое слово способно разрушить всё», «Узнай смысл», «Выясни смысл», " Терпение в общении«, и прочее, направленное на успокоение населения. Были и конкурсы на эти лозунги, их и редакция проводила.

-Смысл первый — человек вкладывает его в произношение — заговорил Александр.

-Смысл второй. Как человек понимает сказанное.

-Смысл третий. Как воспримут окружающие это люди.

-Смысл четвёртый. Как это напишут в газетах — продолжил я, пропуская вперёд бизнес-такси, — достаточно.

-Смысл четыре и один...

-Сектанты твердят это каждый день. По тысяче раз повторяют одно и тоже. Им это не помогает.

— А что помогает?

Я свернул с дороги, и припарковался на кстати подвернувшуюся парковку. Показа карточку повернувшейся к машине камере. Она замигала жёлтым, потом сверкнула зелёным и отвернулась. Оплата прошла.

— Я не знаю — сказал я, вкладывая в голос максимальную силу убеждения. — вы думаете, существует специальный маршрут для стано-влле-ня оратором?

— Го-вор-иттте нормально — он раздражённо одёрнул рукав, и посмотрел в боковое окно.

— Я не знаю такого маршрута — повторил я, — вы вполне понимаете меня, этого достаточно.

У него эйфория. Он себя не контролирует. Ты должен что-то сказать.

— Я покажу себя, обязательно. Потом.

— Неужели нет прохода для нужного го-во-рить? — его плечо дёрнулось и плечо левой руки повело назад. Оно приопустилось вниз, словно зажило отдельно от тела, буквально выходя на излом. Он попытался это компенсировать, двигая ладонь левой руки вправо вперёд, но это слабо помогало. На секунде мне показалось, что он сейчас схватит левую — правой, и начнёт её ломать.

— Я такой — изначально. С Пе..Перехода. Понимаю...признаю. Но...в целом, всегда таким был.

Самый худший способ успокоить человека — сказать, чтобы он успокоился. Проверено. Особенно — если решения нет. Лучше незаметно перевести разговор в другую тему, или сделать вид, что пошёл на уступку. Я это и сделал, сказав «изначально» и «переход». Если он не помнит, что я «не знаю» слово «изначально», то про «Переход» он должен знать.

— Бывают же случайности — произнёс Александр. Плечо возвращалось в норму.

— Не спорю.

— Вы не возражаете? — спросил он, и включил радио.

— Почему нет?

Но я сразу же пожалел о решении. Шло очередное ток-шоу. Темой являлось разделение языков на синонимичные течения. Когда люди выбирают один или иной синоним, и стараются пользоваться только ими, чтобы не утруждать. Очередная проходная передача, если бы не одно НО. Сегодня пригласили оратора, и всего бы ничего...если это не Рената Резниченко.

О, нет, лучше немтыря послушать.

— Вы считаете, что так называемый «мягкий» сленг, или как его называют, простите мой французский, «прокладочный» и «противогазный», совершенно несправедливо так называется?

Я так и представлял эту картину — ведущая с причёской-каре в белой блузке и короткой юбке с кучей мониторов перед ней, спрашивает великую Ренату о языковых течениях. И Рената — в чёрном, как смоль, строгом деловом костюме, на высоких каблуках. Над ней поработал лучший визажист... визажисты. Губы с ярко-красной помадой, в ушах — золотые серьги с изумрудами, где отражаются её пшеничные волосы, собранные в конский хвост. Перед ней никаких экранов, планшетов и бумажек. Она — высшее существо, сейчас нам откроется истина. Или, как минимум, её полномочный представитель.

— Инна, ну вы говорите какие-то средневековые вещи. Нужно позитивно оценивать все течения. Пятнадцать лет назад все адекватно общались, и никто не испытывал дискомфорта.

-Рената Валерьевна, но, согласитесь, люди осваивают основные слова. Работа, дом, развлечения, просто, в конце концов, свободное время. У них просто нет времени на эти «актуально», «нервино», «неформально», " негативно«, «адекватно»!

-Ну, не согласна. Недавно приглашали в научный институт по психологии, и там вполне себе свободно говорили «позитивно», «токсичная среда», " комфортная обстановка"," негативная тенденция«. Весьма продвинутые люди.

-Да, простите. Этот сленг ещё называют «научным». Разрешите маленькую историческую справку?

— Ох, ну раз без этого не обойтись.

-Да, слушатели нашего радио, спасибо, что остаётесь на нашей волне. Сегодня в эфире я, Инна Еремеева, ваша, надеюсь, любимая ведущая. И, конечно, всеми любимая

Исключите меня из этого списка, срочно!

, народное достояние России, автор множества книг по «экспрессивным», «активным» разговорам, и обладательница множества других достижений, Рената Резниченко. Спонсор нашего эфира...

Колбаса ливерная и две бутылки водки.

Мы выехали из города, встречный поток уменьшался. Я проверил повороты по дорожным знакам — нет, дорогой не ошибся. Тяжело, всё-таки, ехать без навигатора. Хотя именно по этой дороге часто ездил на загородные вечеринки.

— Итак, историческая справка. В двадцатых годах нашего века сформировался особый сленг, которые не так выделялся на уровне молодёжных. Он пришёл незаметно, и люди с удовольствием им пользовались. Он не так выделялся на фоне используемых эвфемизмов, призванных смягчать плохие происшествия. Типичные его слова — «негатив», «позитив». Есть заимствования из научной среды. И учёные здесь не при чём! Использование научных данных есть и будет оставаться обязательным аргументов в дискуссиях. Люди использовали его неосознанно, думая, что при заимствовании слов из научной среды они наиболее точно отразят происходящее с ними, приблизятся к правде. Но Переход показал, что всё не так.

В переходе гопники жрут ливерную колбасу.

— Вы лишь транслируете одну из концепций.

— Да, на этот счёт тоже нет совершенного мнения. После Перехода люди вынуждено вернулись к наиболее простым словам, которые бы каждый смог употреблять. Нам было жизненно необходимо единение и терпение, как никогда! И оказалось, наиболее простые слова, можно сказать — детские, оказались наиболее действенными.

Опять эти бесконечные рассуждения, даже Рената их портит не так сильно. Неужели нет других тем на радио?

— Инна, я внимательно читала эти исследования — на заднем фоне послышался то ли шорох, то ли очень аккуратное хлюпание. Будто кто-то подтёр нос. — и там остаётся много вопросов.

— Рената Валерьевна, если человека сбила машина, это позитивно или негативно?

— Ну, очевидно негативно.

— А если сбили лично вас?

— Инна, это уже тысячу раз обсуждали. Это плохо.

— Вот. В научной среде понятия «позитивный» и «негативный» не несут какой-либо эмоциональной и моральной окраски. Как и другие слова, вроде «отрицательной тенденции» — сама по себе она ничего не несёт для исследователя, наблюдающего за ростом растения, или популяцией рыбы. В период неопределённости нейтральный оттенок слов лишь увеличивал страх и ту самую неопределённость. И большинство людей, ограниченные в словах, предпочли учить именно простые. Это в довесок к уходу заимствований и нового сленга.

— Актуальность свою они не утратили, лишь отошли на время.

— Прошу прощения, ещё немного. «Прокладочным», или «противогазным» его назвали как раз от его предназначения — смягчать, скрывать смыслы. Как дышать цветами через противогаз.

— Нет плохих слов, есть плохие формулировки.

Ай, ты моя умница, да ты что! Жан-Поль Сартр в юбке.

— Но согласитесь, в переосмыслении простых слов есть много хорошего. Мы острее чувствуем...чувствуем...чувствуем...простите...остроту. У нас небольшая техническая неполадка.

Не нашла слова «вкус», а точнее — не вовремя показали на экране. «Технические неполадки» такого рода случались у всех, и относились к этом с пониманием.

— А что хорошего в том, что ребёнок слишком остро чувствует боль и нуждается в смягчении? — спросила Рената.

-Разве эти слова будут понятны ребёнку? Их часто использовали, чтобы не беспокоить общественность.

— Их используют, чтобы купировать негативные тенденции. Мы часто склонны к импульсивным поступкам.

-Чтобы прикрыть свои ... ошибки.

Это сказал Александр. Я посмотрел на него, но как раз на этом участке по дороге густо росли деревья, и их тени скрывали его лицо. До завода оставалось каких-то десять минут. Слева проехал оранжевый бензовоз, и мой нос уловил легчайшее дуновение воздуха с ноткой бензина. Неужели прокладки на двери растрескались? Или кондиционер не справляется?

Свои ошибки? Кому мешает слово «позитивно»? — ляпнул я.

— Когда в окоп вам минога приходит, это позитивно или отрицательно? — Александр зыркнул по мне колючим взглядом.

— Какая минога?

— А что в окоп приходит?

— Приходит? Еда и снаряды.

Он секунд пять изучающе смотрел на меня, потом поискал слово в планшете.

— Мина. Как оценишь это?

Мне нечем было возразить.

Справедливости ради, в редакции действовали строгие ограничения на использование «мягкого» сленга. Опять-таки, не прописанные явно, но всегда соблюдаемые. Я никогда не мог объяснить точные причины этого. Альберт Васильевич объяснял это тем, что эти слова самым натуральным образом бесили — ведь мало кто их учил, а недоступное — раздражает. Про «сокрытие» и «смягчение» тоже знал, но для меня это оставалось непонятным. Для смягчения мы использовали другие методы.

Задумавшись, я чуть не пропустил нужный поворот. Грубое торможение, и плавный съезд в сторону деревни, за которой поблёскивал крышами молочный завод. И дорогу здесь сделали хорошую.

— Рената, что бы вы сказали нашим слушателям напоследок?

— Учитесь, развивайтесь, тренируйтесь! Понимайте семантику слов.

— Вам она как?

— Рената? Так... — повращал ладонью я.

На самом деле она вызывала у меня лёгкие приступы бешенства. И не из-за «мягкого» сленга, что она предпочитала. Не любил я её, как и множество согласных со мной людей, за высокомерие, наглость, и сквозившее чувство собственного превосходства, передававшегося даже через радио. Рядом с ней обычный человек ощущал себя, как простолюдин перед королевой — минимум. А скорее — как просящий нищий, что растратил высочайшую королевскую милость. Насколько я понял, с ней российское объединение ораторов провело ряд бесед, что так вести себя не следует. Её прямым противником являлась Мария Злотченко, в ком народ души не чаял.

А ещё она мне напоминала Змею, девушку из университета. Я помнил имя, но она заслужила только кличку — Змея. Из обычной семьи, но с щедро одарённым лексиконом. Хотя можно ли применять здесь «одарённая»? Тем не менее, за два года она умудрилась настроить против себя почти всю общагу. Стоит ли говорить, что когда её отравили, никто ничего не знал и все были в другом месте?

Я помню её лицо, когда её утром выносили на каталке. Голова, склонённая на бок, волосы собраны в конский хвост, полностью одетая, в фирменной джинсовой куртке. И застывшая улыбка, злая. Змеиная. Она умерла во сне, полная ядом мыслей.

Подъехав к шлагбауму стоянки, я едва приоткрыл окно, так охранник в окошке уже нажал кнопку. Парковая была наполовину пустая, и, самое главное, "зелёная".Трава росла из приподнятой над общим уровнем асфальта геосеткой.

— Всё, приехали. Димон с командой сейчас приедет.

— Димон...а, оператор.

Видеогруппа приедет через час. Если кто-то думал, что сюжеты со встречей и обходом завод всегда снимаются всей группой — интервьюером, оператором, видеографом, и прочими, он ошибался. Гораздо продуктивнее распределить между группами обязанности, и при надобности, их объединять. Материал производился блоками, если кто-то не справился или не смог сделать часть работы, она исключалась из конечного материала. В крайнем случае, простое видео мог снять и я, а руководство завода наговорить нужный текст и без меня.

Глава 17

— Телевизор приехал, извиняйте мой Китай.

— Мы — газет-чи-ки.

— А, извиняйте. Сейчас толмач подойдёт. Жорж, толмача окликай!

— Я — Георгий.

— А кто начал французский? Теперь — только Жорж!

Мы с Александром заполняли нужные бумаги, охрана оформляла пропуска. Просторный светлый холл, с двумя длинными рядами для растений, и маленький фонтан, стекающий по стеклу. На проходной отсутствовал привычный турникет — проходя, показывай пропуску камере сбоку, и проём засветится зелёным. Прямо перед ресепшеном стояла трёхметровая бутылка из белого пластика — в честь открытия завода. На импровизированной этикетке расписалось руководство завода, и мэр города.

— Толмача позовите — повторно произнёс охранник с седыми волосами и изъеденным рябинами лицом. Визит согласовали, с кем только можно, он выписывал пропуска без всяких дополнительных вопросов.

«Толмачом» на крупных и средних предприятиях называли людей, непосредственно общающихся с визитёрами, важными посетителями. В их навыки входило не только необходимый лексикон, но и умение понимать собеседника, и не психовать по любому вопросу. Должность могли не оформлять официально, числились они маркетологами, секретарями, или замами по связам с общественностью.

Прям как я.

Часто они знали два, и более языка, помимо родного. Два и более — чтобы понимать, насколько разна человеческая речь. Для градообразующих предприятий должность толмача являлась обязательной, устраивали специальные конкурсы.

— Похоже, это он и есть — шепнул мне Александра, увидев за турникетом мужчину в строгом костюме, с иголочки. Идеально отглаженный черный костюм немного противоречил чёрным же кроссовкам. Серый галстук поддерживал серебряный зажим. Мужчина ехал на блестящей, модернизированной, коляске с двум планшетами на каждой ручке. Под правой рукой торчала антенна рации.

— Добрый день. Как видите, я не очень моби-лен. Игорь Cамойлов, заводской толмач.

Букву «ч» он растянул донельзя. Однако, голос у него был весьма поставлен, что я отметил с внезапно явившейся завистью.

Практика нужна. Практика, и всё получится.

— А я — Аня — из двери по коридору появилась миловидная девушка, и ласково обняла Игоря за плечи, чуть придержав его маршрут.

-Аня, ну сколько можно, ну — смутился мужчина и нежно поцеловал её в щёку.

-Ой, у тебя посетители, не хотела смешивать — она помахала ручкой и скрылась за дверью.

-Извините Аню. Она — моя невеста — при слове «невеста» он очень быстро прошёлся взглядом по планшету. — и иногда слишком экспрессивна в чувствах.

Я улыбнулся, и отвернулся, сделав вид, что мне нужно проверить машину на улице. Достал ключи, пощёлкал переключателем. По индикаторам состояния, убедился, что машина в норме.

Слова, слова...для состояния в отношениях теперь девушки придавали важное значение словам «невестка», «жена», «свекровь», «свадьба», не говоря уже о «любимая», «единственная». Для некоторых это становилось целой трагедией. Люди, что годами не могли выучить/запомнить слова «любовь». Один из самых популярных женских романов после События крутился вокруг этой темы. Он так и назывался...а нет, не помню. В общем, девушек очень обижало незнание.

— Добрый день — Александр шагнул к Игорю, и они обменялись рукопожатиями. Я сделал тоже самое, молча. Игорь чуть сощурился, и пожал руку уже мне. Крепкая рука, чувствовались тренировки на эспандере.

Он должен знать, что я не мог здороваться. Это было указано в визитных карточках, стандартный пункт «Пожелания при общении, разговорах. Нежелательные фразы». Конечно, многие предпочитали там ничего не писать, или указывать совсем уж очевидные фразы. Никто не хочет раскрывать свои слабости. Конечно, со временем, некоторые тайны раскрывались.

Как моя, например. Нет, только не начинай.

Например, мэр города, терпеть не мог слова «фисташки», «фундук», вообще всё, что связанное с орехами. Поначалу организаторы мероприятий от мэрии не вносили в меню ореховое ассорти, но потом до них донесли, что так делать не нужно. Моя соседка по площадке при простом «собака» напрягалась, и ей стоило труда, чтобы этого не показывать. Альберт Васильевич не употреблял «подчинённый» никогда, в любом виде. А при слове «обижаете», «обида», произнёсший на неделю впадал в немилость, его нагружали двойной работой. Мы часто сами раскрываем свои слабости.

Представь себе, Александр, я действительно не здороваюсь.

Мы получили пропуска, и прошли в раздевалку. Уже заходя в раздевалку, я увидел сквозь витрину подъезжающий минивэн видеографа. Написал ему, что мы зашли, в ответ получил просьбу его не ждать. В раздевалка ждала сосредоточенная женщина в синей рабочей одежде, косынке в горошек. Нам выдали халаты, чепчики, и поставили под куполообразный шлем. Прежде чем я успел спросить, зачем, мощный поток воздух потянул мои волосы вверх. Защитная одежда чуть ли не хрустела, рабочие ботинки жали в пределах нормы. Наши планшеты продезифицировали.

— По коням? — сказал Игорь, когда мы вышли.

— Игорь, как вас...

— Давайте без отчеств.

— Хорошо. Вы, по мне сказать, чтобы вы не думали, но...

— Не в моём положении шутить, понимаю — он дёрнул уголком рта и тронулся по маршруту. Планшеты на подлокотниках напоминали фары. Я деликатно старался туда не смотреть.

— Мы не хотели ничего такого сказать — подхватил я намёки Александра.

— Сам знаю, что стал произносить двусмысленно — Игорь махнул рукой, — но здесь ничего не подделаешь. Подделаешь, да.

-Авария — продолжил он, — и не скажешь, что не сам. Был сильный дождь, выезжал с дороги на дорогу. Скорость малёк превысил, на дороге не посмотрел. А там — груз.

— Грузовик?

— Да. Мне перед Кате снесло. А потом...

— С вами была девушка?!

— Да не, сейчас. Перед машины. Снесло. Это я так машину называю. Называл. А потом я кувыркался в ней, как отбивная в стиралке. Ну и вот, ноги стреножило. Шансы на восстановление есть, но операцию никто не решается произвести. Договариваюсь в Москве произвести. Пока там настороже относятся. Осторожно.

— Соболезную — сказал Александр. Я прочёл печаль в его глазах.

— Ничего не поделаешь. Мы в первом цеху.

Двусторонние двери распахнулись и мы вошли в большой ангар. Под ним находилось несколько крытых помещений. Под потолком располагалось ещё одно, куда вела широкая лестница, и небольшой подъёмный лифтПо размеченной дороге время от времени проезжали погрузчики.

— Это проходная зона — на одном из его планшетов появилась зелёная памятка, — здесь распределялись материалы для стройки, служила логистическим узлом. По плану, его оставляли. Однако в связи с изменением расположения двух других цехов, сочли подвоз и распределение через него нецелесообразным. Неудовлетворительно проходили объёмные грузы, нарушали логистику других цехов. Решено сделать зону своеобразной офисной зоной, где находятся логистика, электрики, и подсобная служба строительства.

Со вспомогательными помещениями — он выдержал паузу.

— Ключи и КИПовцы сюда не уместились, да и ключи дымят.

На одной из опорной стоек висел плакат метра два в квадрате, минимум. Он гласил: " Спрашивай, если непонятно задание! Всегда!«.

— Не, черезчур заговорился. «Ключи» — это механики на нашем жаргоне. Потому что постоянно с ключами ходят. Дымят и искрят сваркой. КИПовцев мы то «мультиками» зовём, то «измерителями». Хотя путаем с лаборантами. А то и «проводами» звали. Но так сильно путано, электрики такие же. Наехало на негативные последствия...привело к негативным последствиям. Ситуации разные бывают, но с этой, глубоко согласен. Грамотно выражай мысль.

Жаргоны. Местные жаргоны — это как плесень. Пропустил своевременную обработку, и по всему дому только успевай замечать тёмные пятна. Понравилось выражение на предприятии — и уже через год-два все употребляют. Эхо-эффект способствовал распространению. Как только директор и замы, незаметно для себя, их употребляли, скорость распространения увеличивалась в разы. Порождалось непонимание между специалистами в одной области, от чего на форумах горели целые разделы. А уже если среди специалистов находились лингвисты, спор уходил в бесконечность. Происхождение слова, его правильность, постфиксы, суффиксы, уникальные частицы. Горели разделы, модераторы забывали о своих обязанностях, вклинивались в споры, и далее.

Был и положительный момент. Если кто-то долго работал на одном и том же месте, он привыкал. Привыкал не только к привычному распорядку дня, зарплате. К людям, а точнее — к манере их общения, и применяемым им словам. Чем и пользовались крупные компании, словно бы невзначай. Корпоративное сектантство укрепляло почву под собой.

И ведь запретить — как? Строгие, беспрекословные запреты очень плохо работают, по крайне мере, у нас. Начальством у нас служат отнюдь не ангелы, и ничто человеческое им не чужды. Каждый, нет-нет, да и захочет внести вклад в историю, пусть даже это и простое слово.

Вот, Коля, вот, для чего твоя работа. Шаблоны — шаблонами, но без них мы с ума сойдём.

От этой мысли я чуть-чуть приободрился. Шар в желудке чуть-чуть потеплел.

На входе к электрикам как раз висел плакат: «Товарищ, помни термины!». На нём от рта рабочего тянулось облачко из бессистемных слов, а за ним навален инструмент, из электрического шкафа что-то искрило, второй рабочий на корточках задумчиво смотрел в шкаф. Перед ними, схватившись за голову, точнее, за белую каску, стоял начальник.

Вот бы сделать, как в Китае. Молодцы, за употребление несогласованных жаргонизмов в рабочее время — штраф. Госслужащий — вот тебе список слов, обязательных для выучивания. Старых госслужащих это не касалось, по понятным причинам.

Из отделения электриков вышел молодой мастер в белой каске, с папкой под мышкой. Он строго посмотрел на нас, потом на Игоря, и чуть смягчился. Сказал три слова: " Петрович, напомни, шкаф«. И ушёл.

— Безусловно, про шкаф в цехе разлива напомню.

Мы сделали фото на фоне разных помещений, для чего попросили мимо проходящую лаборантку сфотографировать нас. На фоне мешков с цементом, пустых бочек, и плакатов. Игорь шепнул ей на ухо: «Петрович, шкаф, напомни, он знает». Она сразу убежала.

Петрович, Петрович...на каждом заводе должен быть свой Петрович.

— Я хотел у вас спросить — сказал он, когда мы двигались в соседний цех.

— Да?

— А как часто у вас бывают встречи с ораторами?

К чести Александра, на его лице не дрогнули ни один мускул.

— Раз в год. Нечасто.

Каждый день. В зеркале.

К чести Александра, на его лице снова не дрогнул ни один мускул. Но он запомнил, с каким лицом я вру. По-любому.

— Эх, жалко.

— У них более важные траты на жизнь. То есть... — Александр, наконец, включился в разговор.

— Да и так понятно, что у них объёмнее дела. Не по разным заво-дам ходить — отмахнулся Игорь, сделав дрифт на коляске и развернувшись к нам. — я о другом. Про какие-нибудь секреты они говорили? Как объёмнее говорить?

Да вы издеваетесь!!!

— Говорят, что они почти сразу получили всё — повращал глазами я, имитируя вспоминания. Александр одёрнул себя за рукав.

— Ну хоть что, да как-нибудь? Как объёмнее говорить?

— Сосредоточенность, обращение к деталям, чувство цены символа.

— Да, это они все говорят. Не верю — резко отчеканил Игорь. «Верю» у него вышло с заметным усилием. Видимо, недавно выучил. Или личные сложности, как у меня с приветствиями.

— Врать они мастера — развернулся он, поехал дальше. Даже попытался вручную прокрутить колёса на электроколяске.

— Это распространённое мне-ни-е — проскрипел я.

— Организации отдали бы множество монет, только за задачу по поиску смысла слов — Александр понял, что запутался в словах, и набрал текст, — организация отвалила бы кучу монет, чтобы найти способ быстро стать оратором.

— Не обращайте внимание, это я так — Игорь сменил тон, — конечно, способ они не знают. Вытащили бы из них, рано или поздно. Смотрел. У обычных людей стать ими нет пути. Смотрел. Слишком медленно современные слова учатся. Новые слова.

— Зато место толмача не польное, как и у вас.

— Не пыльное? — переспросил Александр, набрав текст.

— Да. Ходите на уроки ассоциативного понимания?

— Мы — газ-ет-чики. Такими отбирают.

— Есть ещё вопросики...

Он спросил о моём распорядке дня, и о том, как формируются новости. О распорядке дня я рассказал подробно. О формировании новостей обронил пару фраз, и слил пару разрешённых тайн. Игорь посмеялся. Мы, наконец, дошли до первого цеха, для распределения привозного сырья — молока и добавок. В одни двери молоковозы заезжали, в другую — выезжали. Александру символически дали порулить погрузочным краном, а я снимал на телефон.

После мы побыли на линии первичной обработки молока, где меня чуть не ошпарило паром из-за внезапно сработавшего клапана в трубе. Игорь выругался себе под нос, что-то передал по рации.

— Исправят. Этой трубы здесь быть не должно. Временно поставили.

Мы познакомились с оперативным персоналом цеха, разносчиком и оператором. Оператор, Юлия, наблюдала за состоянием приборов с двух мониторов за столиком. Когда мы предложили сфотографироваться, с радостью согласилась. Игорь коротко рассказал назначение приборов на линии, и мы покинули цех.

— Да я тебе говорю, что нервы-сети закрыли из-за отсутствия персонала.

— Побоялись восстания машин, точно говорю.

— Не, до такого недостремились.

— Чаты и картинку они фарганили неплохо.

— Читал принципы их сборки?

— Читал. Это всего лишь неотшлифованные копии настоящих мыслей.

— Я тебя не понимаю.

— Да я сам себя день ото дня не понимаю. Пошли за телефонами в предыдущий цех?

— Сейчас возьмём приборы и пойдём.

— Согласен. Разговор отложен.

Это мимо нас прошла трое наладчиков. Игорь взялся за перевод того, что они говорили, с комментарием: " АСУТПшники". Когда нужны, вечно на другом конце завода. Или ночь, спят. Как коллектив обновился, программирование стали обсуждать. Это хорошо, программистов нам сильно не хватает«. Впрочем, мне и без перевода всё было понятно.

Запрет нейросетей. Громкое заявление, ставшее для многих неожиданностью. Но крупнейшие компании мира свернули разработку, закрыв доступ к дистрибутивам и стерев все возможные данные. Компании стремились сохранить необходимые наработки Попытки воскресить нейросети свободными силами почти всегда кончались неудачей, ведь требовалось налаживать обычную жизнь, которая рушилась на глазах. А редкие удачные попытки встречали странное сопротивление со стороны больших дата-центров и властей. Формулировки различались: от прямых отказов в связи с «загруженностью», до выставления нереальных требований. И деньги из них являлись одним из самых лёгких требований. Если же объединение делало домашнюю сетку, они не получали никакой поддержки от властей. Нагрузка на домашнюю сеть обрушивалась такая, что она стабильно падала. Добавьте целую череду возникших локальных конфликтов на Земле. Добавьте осложнившуюся в первое время коммуникацию между всеми людьми. Поддержка всего этого являлось нереальным.

Подвижки к восстановлению возникли пять лет назад, и снова от независимых проектов. Систематизировать, хотя бы как-то, общие правила строения слов с использованием накопленной за семь лет информации... первые результаты были ужасны, как и предупреждали. Каша из предложений, никак не связанных друг с другом, повторяющиеся цепочки из синонимов. Стихи из частиц, местоимений, союзов на разных языках. Безумные тексты, что прослушивали экзальтированные личности и принимали за свидетельство существования машинного разума. Переход на безумные языки, не несущие никакого перевода. Шутники выпускали на их основе манифесты.

Противники нейросетей, ностальгирующие о старом мире, скармливали слабой машине сгенерированные книги из белиберды. Прогнанные через различные рандомайзеры, они увеличивали энтропию текста, окончательно теряя зачатки разумного повествования. Администраторы пробовали ставить различные ворота, гейты для признания текста нормальным, но они легко обходились. Появились нейросети, основанные исключительно на одобренной базой текстах, но здесь всё основывалось на людях, их подбиравших. Появились нейросети, основанные на русской, английской литературе, и прочие тематические сети.

Ведь на чём основаны нейросети? На имеющихся в наличии данных и ручной коррекции допуска их достоверности. Если порядок и содержание данных изменилось, измениться и конечный результат. А теперь попробуйте предсказать конечный итог, если изменились не только данные, но и возможности самого корректора! На первый план выступила важность выражаемого смысла, порядка его выражения.

Подстрочник слова, его тень — смысл, стал выжен, как никогда. Хотя...может быть, это слово было тенью смысла, и так было всегда?

С рисующими нейросетями обошлось легче, компании делали некоторые шаги по их внедрению, и постоянно возвращались к исходным данным, до События. Ими пользовались, они вошли в привычную жизнь, но развивались очень медленно. Разработка программных средств теперь сопровождалась множественными согласованиями. Отягощённое разнообразием фреймворков, библиотек, языков, она не выдержала ещё и ограничений исполнителей. Теперь, чтобы сделать программный «костыль», требовалось ещё и написать программный переводчик c «костыльной» формы языка исполнителя. В первые годы все силы бросили на сохранение костей системы, мясо наращивали по необходимости, а внешние атрибуты никого не интересовали.

В первые годы отрубили почти весь интернет. Куда уж нейросетям.

«Не шути со словом!» — гласил знакомый плакат перед входом в кисломолочный цех. Он входил в самую популярную серию плакатов, рекомендованных для производств и учреждений. В подсерии для молочных производств слева стояла девушка в спецодежде, больше похоже на костюм медсестры, не хватало лишь красного креста. Она внимательно читала задание с белого же планшета. Справа строгий дядечка с усами и козлиной бородкой, в белой одежде, больше похожей на одеяние врача, что-то ей диктовал с бумажки.

— Вы как к матюгальникам относитесь? — спросил Игорь.

— Да, как...всяко бывало — ответил Александр.

— Бывает подобное у человека. Мы не против — поддакнул я.

— У нас тут мастер один...хороший мужик, вы не подумаете. Но вот говорит он...как бы это помягче сказать...через три-четыре, и только потом слово. В боевых действиях участвовал, а там не до са-нт-име-нтов. Вон он.

На верху площадки с шести высокими цистернами, мужчина с чемоданом отбирал пробы. Игорь подождал пять минут, пока он закончит, и окликнул его.

— Сергей Дмитриевич!

Мужик подошёл к нам. Обычное лицо славянина, с чистой кожей, ни родинок, ни пятен, идеально выбритый, ни намёка на щетину. Нос чуть крючком. Он пожал нам руки крепким мужским рукопожатием. Мы представились, Игорь попросил его сделать небольшую экскурсию по цеху. Я включили диктофон для материалов.

Эх, обрабатывать запись придётся самому.

Игорь не соврал — мужик действительно своё дело знал. На поясе болтался планшет, и даже тетрадочки, но внимания на них он почти не обращал. Иногда он спрашивал операторов установок, те вставляли свои дополнения. Основной разговор он вёл сам.

Но матерился, превышая все нормы.

Игорь в промежутках предложений вставлял перевод о себя, и этим кратно увеличивал отношение нормальных слов к мату. Сергей пользовался матом виртуозно. С помощью нескольких терминов, он объяснял все необходимые процессы для процесса производства. Он не отпускал пошлых шуток при всяком удобном случае, не употреблял их вообще. Люди никак не реагировали на него, лишь молодая девушка, видимо, из отдела качества, покраснела, когда он комментировал ей работу с забором пробирок. Александр оставался безучастным, я же делал пометки во времени диктофона. Речь требовала художественной обработки. Известный артикль к каждому слову сопровождался таким же артиклем, постоянный глагол служил и как знак движения, и как знак давления. Он дополнял речь жестами

Видать, сильно толковый мужик, незаменимый. Так матюгальников не держат, заставляют использовать планшеты и усиленно учиться.

Я всё-таки надеялся, что таких людей на производстве меньшинство. Игорь пофотографировал нас с персоналом цеха, и настало время обеда.

— Сергей очень ценный персонал. Его с другой области заманивали. Он сильно нам в запуске конвейеров помог, хотя не любит. Не любит с конвейерами работать.

— Жесткие меры к матюгальникам, безусловно, ослабили— сказал Александр.

Мы сидели в просторной столовой, и наслаждались дегустацией местных сыров. Причём нас уверяли, что будет лучше. Открытие сырного цеха формально состоялось, но пока сыр выпускали очень ограниченными партиями, технология нуждалась в годовой обкатке. Нас уверяли, что будет лучше.

— Да, но на людей это действует не слишком хорошо. Я нормально к мату, но он высок у значительной суммы людей. Высок.

— Мат весьма удобен в тяжёлых задачах. Жаль, но существует такая...присказка, там про детей — Александр начал формулировать предложение, но я быстро понял, куда он клонит, и не стал его утруждать.

-День рядом с детской площадкой, и ты знаешь весь русский матерный.

-Примерно так — подтвердил Игорь и помрачнел. Мы помолчали.

-Раньше за него штрафовали. Жёстко.

— Да, я помню — Александр усмехнулся, с наслаждением жуя жёлтый, как масло, кусочек сыра с большими дырками.

— Когда жёстко мозги сжимало, я матерился про себя. Аж губы прикусывал. Потом смысл пропал. Похоже, как от сигарет отвыкать.

— А вот у нас ... — начал Александр, но остановился. Сделал напряжённый вид, что вспоминает.

Что, наш разведчик боится проболтаться?

Тут, прервав неприятную тему, в столовую вошли трое мужчин, и, едва завидев к Игорю, подошли к нам.

— О, вот ты где. Познакомились уже? Наш Роман Широков, собственный к заводу!

— Алексей, ну ты туда же! — Игорь смутился. Было видно, что сравнение с Романом ему приятно.

Вот кому повезло, так повезло, так это Роману Широкову. Добродушному мужику в инвалидной коляске, работающему на пайке схем. Ноги ему парализовало после аварии, в который он виноват не был. Никакими особыми талантами он не отличался, получал свою среднюю зарплату, и шёл домой. Из увлечений — мастерить модельки кораблей, катеров, парусников. Правда, как о сам признавался, с парусниками у него «получается отвратительно». Умных книжек он не читал, разве что самую простую, примитивную фантастику. Жена у него была больна ДЦП, они ухаживали друг за другом, как могли. Жили они, если не счастливо, то спокойно. Воспитывали маленького ребёнка.

Жаль его, искренне. Мне так хотелось с ним встретится. Да всё на публичные слушания не попадал. То библиотека, то стройка.

Потом случилось Событие... и оно не задело Романа. Теперь на обычного мужика сорока лет, в клетчатой рубахе и крестьянскими руками с седыми волосами смотрели, как на избранного. Сначала его пытались использовать в правительстве, и даже на международной арене, но как его не тянули, он не тянул на минимальный уровень. Ещё одно живое доказательство — мало уметь говорить свободно, нужно, чтобы через слова передавалась сила человека, уверенность. Харизма. Место в новом мире ему помог обрести случай — он выступил на радиопередаче, где рассказал о своей прошлой работе. Его добрый и простой рассказ тронул сердца миллионов людей. Он словно бы напомнил о простых вещах, так забытых людьми: спокойный график работы, сон, тихие выходные. Он напомнил, что несмотря ни на что, мы остались людьми — по-прежнему. Подумали, подумали, да и отправили его на телевидение — книжки читать вслух, вести разговоры о просто жизни, привычном быте. Большую часть заработанных денег он жертвовал на благотворительность. Он стал по настоящему «народным» оратором, и три года назад ему присвоили этот титул — официально.

— Настоящим — сказал мужчина в комбинезоне и отверткой в кармане.

— Оратором — сказал Алексей

— Станешь — сказал третий, с черным пыльным чемоданом.

— Репетировали? — ответил Игорь.

— А то!

— Какие запросы сегодня были? — спросил Игорь, зачёрпывая ложкой сметану.

— Запросы? Сейчас расскажу — Алексей достал планшет.

— Первое. Какой из двух одинаковых ящиков дров первым пускать на дрова? Двухчасовой консилиум.

— Второе — продолжил он. — как корову меньше кормить и больше доить? Ежедневное совещание. Борьба за показатели удоя.

— И, самое главное — что делать, если отдел снабжения купил самое дешёвое, а работать это должно? — закончил он.

Двое захихикали, я прыснул. Игорь закрыл рот рукой. Не знаю, специально ли они готовили это, или это их стандартная практика, но все было в тему.

— Это к нам, пресса — Игорь быстро представил нас, — о работе предприятия будут говорить.

— Это в тему.

Обед закончился, мы пошли дальше. Я устал от экскурсии уже на следующем цехе, но Александр твёрдо стоял на полном прохождении завода, от А до Я. Он активно расспрашивал про завод, про отношения в коллективе, про нехватку толмачей. С толмачами туго, подтверждал он. На весь завод он и второй толмач, Ольга, в отпуске. «Она просит называть её переводчицей»: уточнил он. На других заводах то же самое. Его как-то пробовали переманить на другой завод, даже до скандала доходило.

— А персонал у нас хороший. Я бы сказал — как в сказке.

Он, как мог, хвалил персонал. Александр не верил, и спрашивал ещё подробнее. Вскользь напомнил о недавнем случае на складе. Игоря это задело до глубины души, он прибавил максимум красок, расписывая хорошие качества всех, кто работал на предприятии. Он даже забыл, что я записываю наш разговор, и не стеснялся в выражениях. Мне это пригодится для статьи, и, что самое неожиданное, узнал несколько необычных речевых оборотов. Александр в конце концов извинился, и выразил уверенность в том, что в таком хорошем коллективе появятся ещё толмачи, ведь сплоченность и доверие влияют на раскрытие потенциала. Игорь склонил голову на бок, и сказал с грустью, что новых толмачей не предвидится. Новенькие хороши, их проверили по всем параметрам, воспользовавшись услугами специального HR-отдела института Ковалевского, но не более, чем предполагали их должности. «Половина из них не может произнести слово „молоко“»: подытожил он диалог.

В конце экскурсии нас провели в сырный цех. Работа здесь кипела, как ни в одном другом цехе. Из обрывков фраз, и пояснений Игоря, массовое производство затруднялось проблемы с оборудованием. «Слишком объёмные чаны», «регуляторы не успевают», «вес разные», «проектировали для мамонтов» — каждый из технологов и лаборантов стремился вставить словечко. Как я понял, завезённые ёмкости оказались слишком большими, и было непонятно, то ли неправильно заказали, то ли неправильно поняли. Из-за этого масса не подготавливалась должным образом — не успевала нагреваться, смешиваться. Технологи тестировали процесс приготовления, и обещали, что всё равно наладят. Мы снова сфотографировались с персоналом цеха, и здесь до нас дошёл наш оператор Слава. Его провожала девушка Игоря, Анна.

— Готово, Николай, снимаемся.

Значит, они подготовили оборудование и снимут несколько сцен, для обработки. Я спросил про коптер, Слава повращал рукой.

Потом, значит. Облёт территории, хотелось бы, чтобы разрешили.

Глава 18

Я закинул Александра до редакции, мы распрощались. Железный шар в желудке снова наполнил о себе. Мой план по его нейтрализации заключался в алкоголе. В вине. На краю сознания маячила мысль, что мне это не поможет, но я не давал ей распространиться. Вместо этого я предался размышлениям о прошедшем дне. Послышалась ругань — самокатчик наехал на парковочный столбик. Это напомнило о упомянутых в разговоре матюгальниках.

Русский мат. Мат после События выделился настолько, что дело дошло до действительных запретов в быту и на улице.

Дело в том, что он выучивался гораздо быстрее других частей речи. Далеко не все люди сохранили способность его произносить после События, но все его прекрасно помнили. Способные матерится — матерились, окружавшие их это слышали. Они не могли его произносить в случаях, когда им хотелось ругаться — шипели, плевались, орали. В эти моменты, люди походили на животных, как никогда. Но эмоциональные вложения в слово играли роль, что немаловажно при выучивании, люди неосознанно вкладывали в него ментальную силу. То, что слышишь часто. То, что говорит, твоё окружение. То, что хочешь ты сам. Мультипликативный эффект во всей красе. Он выучивался быстрее всего.

Осознали весь кошмар сложившейся ситуации, только когда на телевидении ввели лимит на матерщину. Лимит на матерщину, то есть не более определённого количества, но допустимо!

«А что было делать?»: спросили бы тогда. Интервью давали с огромным количеством мата, хотя скорее — мат с малым количеством нормальных слов. Для быстрого общения приноровились использовать мат в подавляющем количестве разговоров.

И до События встречались матерящиеся люди, что стояли около дороги, чаще всего — пьяные. Чаще всего глубоким вечером, матерящиеся не на людей, а на саму жизнь, в общем смысле. Сумасшедшие и маргиналы, не способные контролировать себя. Помню несколько таких — бессмысленно матерящееся тело у проезжей части, в тёмных одеждах. Чёрный цвет на них приобретал коричневый оттенок. Неизвестно, чья участь была хуже — их, или тех, что не способны говорить. Представьте интеллигентного вида бабушку, просящую «помочь ей с пакетами»? Теперь мат слышался со всех углов. Распространившийся рисунок по весьма ограниченному интернету, где вокруг детской площадки собрались родители и спокойно обсуждали своих детей матом, а дети же перекрикивались той же площадной бранью, набрало миллионы просмотров. И не только в России, не только в странах СНГ. Над этим смеялся весь мир, не смотря на его собственные глобальные проблемы. Один Китай с его иероглифами чего стоил.

Последней каплей стало изображение младенца, где первым словом он говорил...в общем, «не мама».

К чести страны, когда надо — всё происходит быстро. Российские лингвисты с ног сбивались, но работали над быстрой разговорной речью. В англоязычных странах работали над своим «спидток». Они не успевали из-за отсутствия времени и противоречивых данных. Но кое-что они составили.

Первые ораторы (их тогда ещё не называли так) выступили с наглядными примерами от лингвистов, где отражалась даже не деградация, а, как это печатали в газетах, «некроз человеческой речи», «некроз красивого языка». По телевизору, без всякой цензуры, показывали вырезки из обычной жизни. Требовалось не просто ввести обычные запреты. Требовалось, чтобы люди согласились с важностью их принятия. С, как бы пафосно это не звучало, с их справедливостью.

Запреты на употребление матерщины, штрафы, вкупе с поощрениями государственные органы приняли единогласно. Поднялся вопрос о внесении поправок в конституцию, но его слили.

Рабочие процессы замедлились, новости и выпуск видеоконтента сократился, бытовые разговоры шли туго, от речи же потянуло свежим воздухом. Как будто в душной комнате склада лежалых носков открыли форточку, и все заметили, чем они дышали.

Но не все могли вернуться в норму.

Некоторым люди (к счастью, немногим), прийти в норму было очень сложно. Не немтыри, но всё равно. Несмотря на многочисленные курсы, понимающее отношение окружающим, обучение другим словам выходило у них туго. Штрафы и призывы к «нормальному» языку не оказывали влияния. И ведь среди них было много хороших специалистов, а спившийся до гниющего состояния мог вполне связно говорить.

Так пришло понятие «матюгальник» — человек, почти не способный выражаться без мата. Конечно, никакой работы с людьми им не светило, они работали на других направлениях.

Я откупорил бутылку, и, со звуком вышедшей пробки, депрессия усилилась. Я внезапно понял, что вино, пусть и самое лучшее, не облегчит боль. Но по инерции, надеялся на лучшее. Хлебнул прямо из горла, и рухнул на кухонный стул.

Банановая страна, остров, работа грузчиком-немтырём...нет, фантазия.

План свалить из страны по-прежнему казался выполним. Призрачно, но выполним. С вероятностью 0,0001%.

Ведь не мог же он поставить меня в список невыездных ни за что! Навесил на меня долгов, вполне возможно. Но это нужно подделывать документы...рискнуть? А если там вообще ничего нет? Что он сделает? Но тогда я сам распишусь в правильности подозрений.

Железный шар не желал растворяться в чистом вине. Более того — у него появилось несколько спутников. В желудке образовалась маленькая планета. Она крутилась вокруг оси, и вокруг неё крутились спутники. Они то приближались к ней, как к гравитационному центру, то отдалялись, как стартующие космические корабли. Вино не помогало — чем больше опустошалось бутылок, тем яснее становилось сознание. Я трезвел.

Столько усилий!

Стройка.

Тупые, бесполезные встречи!

Библиотеки!

Самопоражение в правах!

Карьера!

Тягомотные библиотеки!

Первые красавицы университета!

Пыльные библиотеки!

Снова библиотеки. Унижения от людей, что я бы раскатал за минуту и после никогда бы не имел дела.

Слава. Вечные лазурные берега. Лучшие места мира. Да, иногда...пришлось бы часто выступать по телевизору, и нести всякий подсунутый мне заботливыми, молчаливыми служащими бред. Но оно того стоит.

— И смерть...- сказал я вслух.

От слова «смерть» алкоголь, наконец, «вспомнил», что он должен хотя бы немного расслаблять, и мне стало немного веселее. Ум был ясен. Чтобы разбавить мрачную тишину на кухне, включил телевизор. Специально выбрал канал, который я терпеть не мог, что постоянно вещал о теориях заговоров, и о произошедшем обрушении речи, в частности.

— Так, Полина, вы утверждаете, что изобрели новую теорию произошедшего краха?

— Татьяна, да. Только не...вот это слово, а найдена ещё одна гипотеза.

На экране телевизора находилась милая девушка в синей водолазке.

— Просим вас, поведайте.

Девушка в синей водолазке улыбнулась на камеру, и начала читать.

— Гипотеза заключается том, что мы до сегодняшних дней неправильно относились к языку, к речи. Называйте как угодно...

— Да, да, нам всем понятно.

— Язык — это не сочетание символов и букв, не способ особых кодировок.

Я закашлялся вином, подлил себе ещё. Всё шло по проторенному сценарию. Сейчас будет очередная жареная сенсация.

— Да?! Интересный подход.

— Язык — это среда, где мы обитаем.

Я неотрывно смотрел на телевизор.

— Представьте себе океан, где плавают рыбы.

— Э, а при чём здесь великая вода? — интервьюера не показывали, и не совсем понятно, имел ли он ввиду под «великой водой» именно океан.

— Представьте. Представили? В этой воде живут рыбы, млекопитающие. У каждой рыбы есть стиль плавания. Не стиль, а модель поведения. Модель поведения, способ движения...

— Я думаю, нашим зрителям понятно.

— Спасибо, но мне нужно повторять различные сродные слова несколько раз, указывая на то, что они интерпретируются в близком контексте — скороговоркой прочитала Татьяна специально подготовленное уточнение, и продолжила, — вот, язык — это среда, где мы обитаем. Не премину заметить, живая среда.

— Океан физически постоянен, его свойства подчинены законам физики. Он «одинаков» к каждому его обитателю. Для акулы, кальмара, скумбрии, форели. Если они находится в пределах одной водной территории, их движение зависит только от их строения тела. Стили плавания отличаются, но вязкость среды одинакова.

— Теперь, давайте представим, что океан — живое существо.

— Это, я замечательно воспринимаю. В нём водится множество живых организмов.

Татьяна помотала головой.

— Нет, не в этом смысле.

— Планктон, кораллы, полипы....

— Нет, не в этом смысле.

— А, образно выражаясь, в энергетическом плане, биом...

— Нет, не в этом смысле. Представьте, если бы ....жидкость — не нашлась она, — была бы живая. Только без живых млекопитающих.

— Э...

— И она бы — быстро заговорила она, — в один момент изменила свои свойства. И не свойства. Отношение. К каждому живому существу. Таким образом...

— Что?!

На этом моменте я снова протрезвел. Причём дважды.

— Таким образом — продолжила она, словно бы боялась, что её заткнут, — океан, то есть язык, в один прекрасный момент решил изменить отношение к каждому живому существу в нём. Теперь, возьмём акулу, не может махать хвостом в горизонтальном положении, как кто-то не может произнести «хлеб» или «вода». Я вот «вода» не могу...Или кальмар не может пошевелить шестым щупальцем. Краб смотрит только одним глазом, а его сородич не смотрит вообще. Океан запретил им это.

Знатная дичь!

— Но, но...

— Я готова отвечать на все вопросы — она нервно улыбнулась. Я открыл веки настолько, насколько мог.

— Разные языки! Аномалии! — вскричал ведущий.

— Разные языки ничего не значат. Главное — смысл. Если очень упростить, каждая рыба в одном виде плавником двигает немного по-разному. А смысл один. Аномалии статистически лишь подчёркивают разное отношение океана. Неумение произносить союзы не означает их аномальность. Пусть это и встречается у каждого из тысячи...примерно.

Ведущий издал странный горловой звук.

— Язык, как таковой, субъективен. Слово, означающее счастье в одном, в другом созвучно с крайне неприличным оскорблением. Этим и объясняется, с множеством поправок, сохранившаяся способность к переводу.

— А немтыри?

Да твою мать! И так хреново, не добавляйте!

— Немтыри входят в статистику. Такая же аномалия.

Некоторые ответы занимали у Татьяны минуту и больше. Она искала слова на планшете, запоминала его положение, продвигалась дальше. После формулировки предложения, она проходилась по нужным словам в тексте, как по пути с контрольными точками. Стандартная метод, все его применяли.

— Но почему?!!

— Точной причины не знает никто — дрожащим голосом ответила девушка. Но с достоинством, выпрямившись, по-прежнему глядя на планшет, — океан, то есть язык, решил поменять правила игры. Он не выдержал информационной перегрузки. Вспомните — различные видео, рисунки, картинки, одним словом — контент, генерировался в тысячи раз больше каждые десять лет.

— Вы уверены в этом?

— Да, у меня нет точной информации. Но всё равно — генерация превосходила все самые смелые прогнозы, и она постоянно увеличивалась. Усугублял искусственный интеллект, что генерировал контент. Контент, генерирующий контент, генерирующий контент...по нарастающей. Грустная шутка, но это правда. В один момент океан, то есть, язык, этого не выдержал.

Ведущий за кадром замешкался.

— Всё-таки вавилонским сдвигом это объясняется гораздо лучше...

— Вавилонский сдвиг? — она поискала ответ, — мы ждали такой реплики.

— Простите, мы?

— Мы — это наша команда линг-ви-стов — тщательно выговорила она.

— Да, этого следовало бы ожидать. Такая теория не выпускается одна.

Массовой помешательство, что теперь обретёт сторонников.

— Эту теорию мы считаем ошибочной. При всём уважении, но генетика здесь ни при чём. Неужели вы верите в то, что МЕХАНИЗМ СДВИГА сработал у всех одновременно и ни у кого не заcбоил?

— Учёные утверждают, что это так.

... странно слышать это от канала, где всерьёз обсуждали, что человек произошёл от гекконов.

— С документированной точностью меньше минуты, и с всё большими подтверждениями о более высокой точности? Без поправок на мутации? Простите, но исследовали всех людей с крупными генетическими аномалиями, вплоть до самых ужасных. У них всё тоже самое.

— Это, действительно лишь теория, но в генетике много необъяснимого на первый взгляд — возникла заминка. Ведущему формировали вопросы, которые бы он задал, — например, дети. Да, да, дети! Как получается, что мы рождаемся и стареем, и то есть деградируем со временем, а, тем не менее, наши дети повторяют этот цикл и дальше? Если генетически мы все склонны стареть, то тогда программа старения должна была давно добраться и до наших детей, и тогда бы они старели раньше, чем мы и в конце концов, человечество бы вымерло? А этого не происходит.

Хм, а их задело. Им действительно интересно. Инопланетяне и сверхразумные расы планктона наскучивают. И действительно интересно — раз программа старения есть у каждого живого существа, почему она не передаётся нашим детям в усиленном виде? Тогда мы должны стареть быстрее!

— Точной причины не знает никто — повторила Татьяна. — на этот вопрос не отвечу.

И всё равно, ребята, они же...как это...сказать...мы не все создаём новых ребят по разным свойствам.

— Стоп, Татьяна. Прошу сформулировать.

— Я хотела сказать — через пять минут формирования текста сказала она, -что не каждый человек способен к зачатию. И не каждый ребёнок жизнеспособен. Существует феномен резкого старения.

Я встал за закуской — батоном с колбасой. Тело качало, хотя я ощущал разум чистым, как стёклышко. Помахал рукой перед носом — нет, реакции замедленны, тормозить не успеваю. Когда полез в холодильник, промахнулся, и ткнулся рукой в пачку открытого масла, и оно мне показалось слишком подтаявшим. Я поднял охлаждение на пару ступеней выше. Колбасу не резал, а попеременно кусал то батон, то колбасу.

— Вы хотите сказать, что язык от нас устал? — с иронией спросил ведущий.

— Да. Мы слишком много его терзали.

— И каким же способом этот океан и язык обнаружить? — спросил ведущий, но уже с искренним интересом.

— О, для этого нужно специальное оборудование. У нас только проект есть.

— Сканирование головного мозга, мне тут подсказывают? — с усмешкой спросил ведущий.

— Нет, это слишком примитивное оборудование — уверенно ответила Татьяна. Скорее всего, этот вопрос ей/им задавали настолько часто, что ответ входил в число стандартных — МРТ-сканирование ничего на даёт. Взаимодействие происходит на более тонком уровне.

МРТ- сканирование. Помню, как я его боялся. Пришлось изучать вопрос. К счастью, не только я хотел проверять подобные теории, и материала в свободном доступе было с избытком. Как и желающих проверить.

Нет, кое-какие изменения в мозгу происходили, как то, что они отражались на сканах МРТ. Проблема в слишком сильных противоречиях и том, что Событие не оставило никаких отпечатков в мозгу...или их не пока не нашли. Ну да, есть видимые зоны изменения активностей в мозгу, только они не одинаковы у двух разных ораторов. У двух обычных людей, не говоря уже об этих...

И всё-таки, скана МРТ лучше избегать. Меньше информации — меньше вопросов. Вдруг что-нибудь, да найдёт. Всё хранится, всё записывается.

Так, ты ещё надеешься выпутаться из этой истории?

— На каком...

Татьяна заговорила, но меня хватило на три минуты. Я перестал что-либо понимать, хотя, наверно, её бы едва понял даже опытный конструктор медицинского оборудования. Да и она сама не понимала произнесённого, просто транслируя текст. Я выключил телевизор и пошёл спать.

Глава 19

Месяц он меня не трогал. И не лез в душу, что пугало ещё сильнее.

Мы с Александром играли в игру «начальник-подчинённый», и у него это замечательно получалось. Он разыграл пару сцен в стиле «стареющий библиотекарь ошибся», и немного запорол итоговое интервью со звездой. Альберт Васильевич только головой качал, когда выпускал интервью. Но всё прошло, как надо. Вышло смешно, и читатели оценили.

Ирина ездила на одну из строящихся станций метро, и выяснила, что срок сдачи откладывается, с осени на весну следующего года. Как выразился главный инженер: " По оптимистичным прогнозам«. Я же съездил на ремонт четвёртого моста, где меня так же предупредили, что ремонт затягивается. В двух районах города затянули профилактический ремонт труб, и запустили на неделю позже. В общем, опять сочинять стандартные отмазки.

В середине июня после недельного отсутствия, в, якобы, командировке, Александр зашёл ко мне в кабинет с папкой и кинул её на стол.

— Мы едем.

— Куда?

— Котельная — прочитал он с папки.

— Зачем?

— Так нужно — Александр сказал это ровным и спокойным голосом, но было понятно, что это — приказ.

— Как это у вас получается? — поморщившись, спросил я.

— Что получается? — быстро задал ответный вопрос он, и я понял, что он не может произносить «получается».

— Говорить вроде бы спокойно, но слышно чёткое распоряжение.

— Обыкновенно. Вам дают людей, вы выполняете приказ. Потом ещё раз. Потом ещё раз. Потом вам дают ещё больше людей. Потом вы выполняете приказ ещё раз. С каждым разом приходит больше силы...силы души...

— Уверенности? — догадался я.

— Да. Она приходит в г-олооосс — он просипел.

— Ясно.

Теперь настал момент морщиться Александру.

— Прекращай с «ясно». Вам не идёт — он вышел из кабинета.

— Не идёт — отозвался я, когда его шаги стихли.

В папке были документы для подготовки к визиту. Дата гласила, что визит состоится через день. Это поражало — за такой короткий срок невозможна хорошая подготовка. Я пролистал документы — в них ничего не говорилось про видеоматериалы. Пролистал внимательно — ни намёка. Возможно, встреча подразумевалась как предварительная, но даже для неё материалов не хватало. План заключался в том, что мы туда приезжаем, и обговариваем все детали будущего посещения: что можно снимать, что можно говорить, и так далее. Почти все документы не содержали уникальной информации, а являлись типовыми шаблонами, инструкциями по составлению сценариев съёмок. Содержали общие рекомендации к составлению материала, а не относились к конкретному предприятию. Создавалось ощущение, что их просто напихали ради веса. Ради интереса, я проверил это — всего десять листов уникальной информации, с ними папка ощущалась пушинкой.

Рука потянулась набрать сообщение Александру, но во мне внезапно что-то оборвалось.

Допустим, я ему пишу, и он, конечно, соглашается. Дальше что? Смогу ли я оспорить его решение? Нет. Начать возмущаться? Ещё хуже. Начать выспрашивать детали? И он мне ответит?

Визит явно выбивался из намеченного графика, и это пахло неприятностями.

Я подкатился к окну на кресле. Встал, открыл окно и сел обратно. Солнце ярко освещало крыши домов, поблёскивающих после ночного дождя. На одной из крыш разместилась эскадрилья воробьёв, а под ней, на верхнем этаже, на подоконнике, умывалась чёрно-белая кошка. Над крышами пролетела страница газеты, её догонял пакетик. В кабинет ворвался лёгкий ветерок, принёсший свежесть утра после дождя. А так же запах свежего асфальта от ремонтных работ, который перебивал все остальные. На ближайшем перекрёстке ожидали зелёного сигнала светофора две группы первоклассников. Рыжие кудри одной из учительниц бросались в глаза медным отливом. Я закрыл глаза.

Железный шар, мучивший меня, пропал вместе со спутниками. Мне внезапно пришло успокоение, страх куда-то шёл.

Будь, что будет.

— Я переверну —сказал Александр, уверенно поворачивая переключатель радио. Стопроцентно, искал какую-нибудь передачу по обсуждению современной лингвистики, или что-то подобное. Зачем? Или ему интересно смотреть на мою реакцию, или его действительно интересовало слово.

— Хотите меня проинструктировать?

— Нет, сам справишься.

Наконец, он поймал нужную передачу. Обсуждали мировые тенденции.

— Как вы считаете, будут развиваться события?

Передачи со сложными темами обычно проходили по уже написанному сценарию. Немудрено — беседа на глобальные темы требует предварительного анализа и отсылок к историческим примерам. В сценарии существовали варианты выборов, как в компьютерных играх, и участники могли самостоятельно выбирать их. Но часто конечную мысль уже сформировали, оставалось лишь к ней подвести. Учитывались и самостоятельные реплики, но опять-таки, они ни на что не влияли.

— Африканские регионы всегда отличались нестабильностью, но Египет сохраняет политическую и социальную стабильность. В большинстве же странах, кроме ЮАР и некоторых других, с обрушением поддержки сети, серверов, регионы практически отрезаны от глобальной сети. Восстановлению не подлежат — разграблены и уничтожены в беспорядках.

— И в отдельных обеспеченных районах?

— Благодаря им и сохраняется возможность подключения. Техническое оснащение, правда, страдает — технологии на уровне десятых годов.

— Радует, что хоть-то что-то осталось.

— Международная ассоциация сетей пишет, что пытается восстановить должный уровень коммуникаций, но скорее всего, уровень поддержки Африки сократится. Останется только самая необходимая сетевая инфраструктура.

— Это беспрецедентное решение!

— Я так не думаю. Сокращения, так или иначе, коснулись всех стран. Стабилизация состояния сети — наш важнейший приоритет. Тем более, туристические маршруты в Египет работают без перебоев. С вашего позволения, народ ездит до сих пор на пирамиды, или, как некоторые говорят, на конусы.

— А что в Америке?

— В какой из? — в студии раздался смех, но по большей части, дежурный.

— В старой, Михаил Леонтьевич.

— Ну я действительно не понял вопроса. Что вы так сразу, право? В старой всё по-старому — запрещён экспорт нефти на неопределённый срок. Поддерживают демаркационную линию в относительном спокойствии. Совместный проект с Европой о создании плавучих заводов обработки продвигается — помимо трёх экспериментальных, в следующем году запустят ещё два. Один из них — по производству микросхем.

-Несмотря на то, что проекты считаются убыточными?! Возьмём элементарно, морскую воду. Она непригодна для производства чипов.

-Коллеги, здесь вопрос решает очисткой. Айсбергами. Есть спорные решения о транспортировке льдов из Гренландии. Тем более, заводы находятся в относительной близости. Но это слишком обширная тема, не будем утомлять наших слушателей.

Я стоял в пробке к повороту. После ней навигатор прогнозировал зелёную дорогу аж до самой котельной. Безмятежное спокойствие не покидало моё тело, словно я съел пачку успокоительного. Грузовик передо мной исторгал из выхлопной трубы клубы чёрного дыма.

— Всё равно, звучит как бессмысленная трата денег. В текущих условиях нарушения общения, договоры такого рода должны иметь очевидную выгоду. Я не вижу её.

— Американцы и европейцы вообще-то очень рачительные люди. Если они вкладывают в проект, пускай и кажущийся нам безумным, это говорит о их дальновидности. Вспомните хотя ввод свободной знаковой системы в ряде стран-регионов! И они не делали скидку на промышленные, туристические районы. Провели целую рекламную акцию о неизбежности перемен, а их поддерживало едва ли сорок процентов населения. Что сегодня мы видим? В Европе, по факту, возник новый язык, смежный с языком глухонемых. Несмотря на проблемы, которые он принёс, есть и плюсы.

— Не все. По произошедшему Событию, и они не нашли полностью удовлетворяющего названия.

— В Америке распространенно название блэкмаркток, или блэкмаркспик. Шутят, что кто-то прошёлся по словарному запасу каждого человека чёрным маркером. Как по секретным материалам. Согласитесь, у версии События 3367 есть свои плюсы.

Двенадцать лет прошло, пора бы уже привыкнуть, а Александр слушает эти пустые разговоры.

— А в Европе это называют «Lingua corrosio», или «Lingua corrosia». Придумал учёный-латинист Фредерик Шопен.

— Фредерик Шопен?!

— Бывают такие совпадения. У нас в СПК...да, прошу прощения. В сельскохозяйственном производственном кооперативе с мной работал Фёдор Достоевский. Только Максимович. Издалека — вылитый, хоть в спецовке, хоть в офисном костюме! Не удивляйтесь, видел его и в офисном наряде, при приезде губернатора. Потрясающий агроном, азартные игры тоже любил в молодости. Но это я отвлёкся. В одном из интервью заштатной немецкой газетёнки он активно использовал это название. Обычный учёный, ничего выдающегося. И ведь людям понравилось, да ещё как! К тому же, латынь. Древний, благородный язык, восходящий к благородным временам римской империи. Правда, с языком-то всё в порядке. Это с людьми беда.

— Язык создают люди.

— Бросьте. Создают-то создают, но он сохранился. Фредерик, стремясь хотя бы как-то оправдать название, говорил, что это — естественный процесс избытка информации. Слова, которыми не пользуются, ржавеют и ржавчина передаётся ближайшим, ржавчина отслаивается, на её место приходит новое слово...он даже книгу издал.

Мы подъезжали к котельной, Александр внимательно слушал радио, ловил каждую оброненную фразу. Трубы в утеплителе на каменных столбах, бетонный забор. В нескольких местах он скрошился до дыр, и виднелась арматура. Нас слегка тряхнуло — я не заметил хорошо замаскированной ямы на съезде с главной дороги. Стайка бродячих собак с интересом проводили машину, бежать не рискнули.

И то хорошо, знаю я эти окраины. Бродячие собаки, раздолбанные тяжёлыми грузовиками дороги, внезапные тупики, стекло и торчащая арматура. И — сектанты. Нет-нет, да и встретишь.

— Приехали — сказал я, и заглушил двигатель. Александр выключил радио, забрал сумку с заднего сиденья. На проходной нас никто не ждал, а значит, предстояло вызванивать ответственного, и объясняться с охраной. Если ответственный занят, то ждать. Как обычно.

Мы дозвонились до встречающего. За нами пришёл высокий седовласый мужик, с пузом и штанами на подтяжках. Было видно, что его выдернули — с обеда, или с просмотра сериала о бандитах и ментах.

— Андрей Владимирович, на-ччч-альник охраны — прорычал он и протянул нам руку. Мы пожали друг другу руки

— Добрый день — сказал Александр, — нам нужен...

— Это с кем-то другому. Не ко мне — отмахнулся мужик и повёл нас к офисным зданиям, прилегающим к самой котельной. Мы пошли по хорошей, ухоженной дорожке из мягкой резины. Справа от неё раскинули клумбы, в основном, пестрящие оранжевыми цветами. По автомобильной дороге слева шло трое рабочих в синей спецовке. Центральный из них нёс на плече здоровенный ключ, его лицо было измазано чёрным — прямо сейчас делай фото классического трудяги. Один из них нёс на плече свёрнутый толстый шланг. Они что-то весело обсуждали, но едва увидели нас, смолкли и чуть опустили головы. На ближайшей тропинке с дороги они сошли. Но начальник охраны в их сторону и головы не повернул.

— Здесь. Скоро придёт толмач ваш. До свидания — он оставил нас в вестибюле здания, передал записку охраннику, и ушёл.

— Располагайтесь — охранник указал на потёртый кожаный диванчик.

Едва мы успели присесть и взять пару журналов о энергетике со столика, как пришёл «наш толмач». Бодрый мужик метр пятьдесят ростом, в клетчатой рубахе, потёртых джинсах и командирских часах.

— Буде знакомиться, уважаемые — он так и сказал, «буде», — Артур Рафаэлович Пакулин, ваш адъютант на этой богом забытой кочегарке. В миру — заместитель директора по связам с общественностью. На заучивание этого предложения потратил тридцать денёчков, услышьте, уважаемые.

— Коллеги, значит — я подошёл к нему.

— Если не ошибаюсь, Николай Павлович?

— Да.

— Премного впечатлён! Мне по нраву несколько ваших вставок на телевизоре. Приятно наблюдать за вами! В одной из вставок, вы выступили прямо как стоящий оратор!

Да будьте вы прокляты! Вы все, все, сговорились, как один!!!

— Вы преувеличиваете — попытался смягчить Александр, но лишь усугубил ситуацию.

-Нет, право! Николай — я позволю себе немного фамильности, если вы понимаете о чём я, так размахивал руками на открытии жилых зданий, недавно-давно построенных, что я так заслушался и потом...

-Вы сказали «недавно-давно».

— О, это так. Тут все привыкли, как и мои домашние. К нам, на самом деле, редко заходят. Занимаюсь моими непосредственными подрядами, а адьютантом по связям понадобилось в одном из недавнего времени. Расширяют территорию, недавние-давние подсобки возводят. Недавно-давно, это...

-Новых. Новые — подсказал охранник, оторвавшись от компьютера.

-Благодарствую, Серёжа.

Когда мы проходили к лифту, я заметил подавленную улыбку на лице Александра. Моему самообладанию срочно требовался месячный отпуск в жаркой стране, на берегу моря.

Куда теперь, выедешь из страны.

— Вы ходите на любые зан-яя-тия по языку? — спросил Артур Рафаэлович, пока мы ждали лифта. Букву «ы» он практически, проглотил на взлёте, получилось «язк».

— Занимаюсь сам, один — не нашёл ничего лучшего сказать я. Александр не выдержал, и сделав вид, что закашлялся, отошёл к окну. Но я легко угадывал сквозь звуки натужного кашля пароксизмы смеха. Артур покачал головой.

— Так нельзя, молод-й человек. Вместе с другими человеками заниматься-я-а лучше. Успехи приходят к упорным. Для вашей братии уверен, есть успешные, закрытые занятия, с стоящими преподавателями.

-Он у нас скромный человек. Высоко ценим талант — «кашель» Александра прошёл, но он не поворачивал головы.

— Талант — подхватил Артур, — нуждается в трате времени. В упорстве.

-Да, не ко всем приходит признание просто так — поддакивал Александр.

-Принимаю ваши мне-нь-я — сказал я, входя в лифт.

— Артур Рафаэлович, остались только ... белые. Мягкие.

— Леся, не путай тёплое с мягким — Артур передал нам жилеты и каски для прессы. Я быстро понял, в чём дело — они были зимними. Мягкими, тёплыми, белыми для прессы, но — зимними. На мгновение, я вспомнил момент из детства, когда не мог дотянуться до шнурка. Пухлые штаны перекрывали обувь до носка, да и пуховик со свитером мешали согнуться.

— Прошу прощения, но иных нет в закромах. А жилеты обязательны. Мы ведь в постройке буде всё время. Летние мы запамятовали закупить. Как уже сказал, к нам редко заходят. Последний визит нанесли глубоким декабрём, в самый холод. Пройдёмте дальше.

Офис, как офис, обычный евроремонт.

— Вы очень необычно го-во-рите. Редкость в наше время — искренне произнёс Александр поправляя каску перед зеркалом.

— Счастливая звезда счастья, молод-й человек. Досталась часть высокопарного запаса. Да и, признаюсь, всегда обожал — прощения за вульгарный глагол — старые киноплёнки про царства и баронов. Выдвинул разуму ультиматум о преподавании высокого наречья-я.

— Принял решение изучать высокую речь — сказал он, набрав текст в планшете — мне уже за пятьдесят, говорить как молодёжь необязательно. Да, и знаете ли, на свадьбах имею некоторый успех. Позвольте подождать остальное начальство — время трапезное, а я проведу вам краткий экскурс по постройке.

Выдвинул разуму ультиматум о преподавании высокого наречья-я. Значит, принял решение изучать высокую речь. Кто-то другой бы сказал по-другому. Тысячи вариантов синонимов.

Меня пугает, что я его понял.

Экскурсия прошла, как надо. Мы запачкали белые жилеты, проходя по узким лестницам котла. На каску Александра просыпалась струйка пыли с песком, и часть попала за шиворот. Сфотографировались с персоналом, оценили новые приборы в операторской — блестящие, с разноцветными лампочками. Один из КиПовцев долго тыкал в один из приборов, короткими и ёмкими фразами описывая его достоинства. «Япония, скорость отзыва высокая» — из всех фраз, больше всего запомнилась эта. Оценили достоинства покрашенных электрических шкафов — красивые, стоят, как влитые. Забрались на вершину котла от самого низа по крутым лестницам. На высоте-то я и ощутил всю «прелесть» зимнего жилета — пот в первую же минуту тонкой струйкой полился со лба. Когда мы спускались, одна из ступенек опасно прогнулась и заскрежетала, в итоге, просела. Я обратил на это внимание, и Артур, поцокав языком, что-то записал у себя в блокноте. " Сварщики придут«: сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, словно он убеждал самого себя. Пока он записывал, в поле его зрения попали часы, и он хлопнул по лбу. Мы поспешили в офис, так как обед закончился.

-Головные приспособления снимите, а вот жилеты оставьте. Такой порядок — мне показалось, что в голосе Артура проскользнуло ехидство. Я же немного привык к плотной теплоте. Жилет был очень удобным, не полностью облегал тело, в кабинетах работали кондиционеры. Во тоже время, я попробовал возразить, но тут Александр дёрнул меня за руку, и отрицательно замотал головой. Что ж, не будем спорить.

Мы сели в заставленной электроникой переговорной за хлипкими пластиковыми столами. На противоположной от меня стороне сидели четверо — начальник котельной, двое его замов — по ремонту энергетического и котельного оборудования, по эксплуатации здании и обеспечения. И секретарша. Крашенная в люто-рыжий цвет, она сверлила меня взглядом, выражая неприятие прессы

А на моей стороне, закинув правый ботинок на колено, вальяжно примостился Артур Рафаэлович. И всё. Александр, после знакомства с начальством, сказал, что ему нужно срочно сделать пару звонков, и махнул рукой — мол, сам договаривайся. В этот момент мои подозрения о сути спонтанного посещения котельной усилились.

— Вы прибыли в крайне посредственный момент — сразу начал начальник котельной. Он, и двое его замов, сошли бы за близких родственников — одинаковый цвет волос, разной степени седины виски

Вы не представляете, как я с вами согласен.

— Всё понимаю — как можно короче сказал я, стараясь сразу смягчить обстановку.

— Геннадий Викторович желает позволить себе высказать, что сегодня, через два круга — Артур ткнул в часы над столом на стене. В деревянной раме, с завитушками, — через два часа у нас открытие недавней-давней пристройки, имеющей поистине вели-честв-енное значение для нашей котельной.

— Мы готовы к переговорам о съёмках, но признаться, вы выбрали посредственный момент — ещё раз сказал начальник котельной, — если бы не... особые заявления... от вас... мы бы не приняли заявку.

У Александра есть компромат на всю администрацию? Александр грозился выслать штурмовой отряд на вертолётах с пулемётами и изрешетить всё здание? Указать её координаты в качестве цели для артиллерийского расчёта?

Ты что им сказал, гру-шник хренов?

— Конечно, если главные города, наблюдая за его жизнью, желают видеть срочную историю о впечатлительном состоянии сетей, мы готовы идти навстречу.

— Собственно, об этом мы и хотели поговорить — мгновенно понял дальнейшую стратегию я.

Всё время переговоров переводилось в важность правильной картинки для администрации. Для новой администрации — ведь скоро выборы. Разумеется, про важность имиджа для города и края тоже упомянул. Быстро презентовал им несколько примеров видео о других предприятиях. Авось, кто-нибудь посмотрит. Предложил несколько готовых шаблонов, с упором рассказывая о их эффективности. Ведь делать что-то новое как мне, так и моим коллегам не хотелось. Рассказал им о скандальной статье в нашей газете, о которой они наверняка слышали, с упоминанием некорректного поведения сотрудника. От этого они напряглись. Хотя, в этом находился свой плюс — возможно, откажутся сотрудничать. Я сделал акцент на то, что подобный «проколы» у нас редкие, и «ваш услужливый слуга» там не присутствовал.

Вместе подтрунивали над пьянкой рабочих на складе, и искренне не понимали, как руководство вообще допустило такое.

Пришлось применить всё открытое для общего доступа обаяние, чтобы им не показалось, что обсуждаемая тема не какой-то проходняк, а действительно нужный проект.

Александр подошёл к самому концу разговора, и стал усиленно извиняться. Руководству было не до этого, они спешили на меропритие.

— Нас провожать не нужно. Покажите нам помещение для гостей, мы обождём — сказал он Артуру, и он проводил нас в скромное помещение, неподалёку от шахты лифта.

— Отдыхайте — и Артур ушёл. Я с наслаждением откинулся на диване, и снял куску. Он изрядна продавила мою «площадку», оставив на ней борозды. Проверил сообщения на телефоне — ничего срочного. В офисном чате традиционно загружали фотографии с отпуска. Целый ряд был действительно уникален — один из сотрудников отдела спорта умудрился снять действующий вулкан на Камчатке! Читал ведь, а не обращал внимания. Хорошо, когда человек на своём месте — его жизнь полна приключений.

Телефон накрыла жёсткая ладонь Александра.

— Отлично. Дальше — по схеме.

— Чего?

— Неси — открытая ладонь предстала перед телефоном.

— Так, я ...

Он со вздохом выдернул телефон из руки, сунул его в сумку.

— Я не произношу нужного слова, и знаю, что вы — не кобель — он посмотрел на меня изучающе, как бы спрашивая, нужны ли пояснения.

— Собака — грустно поправил я его.

— Значит, схема. Мы идём, куда я скажу. Выполняешь определённый порядок задач. Тщательно помнишь, что будет. Тщательно помнишь, что будет и было. Тщательно фиксируешь любые движения. Во времени, месте...

-Я должен всё запоминать, а потом рассказать вам.

-Значит, так.

-Эээ, мы пойдём так просто по зданию?

-Нет, в определённое место.

-Нас же остановят.

-Весь личный состав идёт на мероприятие. Только необходимые остались. Нас не должны засечь. Более того, скажу так...тот, кто нас засечёт в не необходимом месте...очень интересен нам.

— Не...

— Не необходимом. Где личный состав здания быть сейчас не должен. Пошли.

— Весь личный состав уходит...

— Слушшшаай — он натурально прошипел как рассерженный змей. Мне даже показалось, что его зрачки чуть сузились и стали подобно рептильным, — го-во-ри нормально.

— Это ведь не случайно, да? Внезапная поездка, отбытие рабочих? Инструкции? Ваша «командировка»?

— Не случайно. Пошли.

— А что мне остаётся... — негромко протянул я.

— Вам понадобится ваша раз-го-вор-чии-вость — ответил он, — и белое не надо снимать.

Сам же он снял белый жилет, и поменял каску на обычную, рабочую. Они валялись в избытке на покосившихся шкафчиках.

Он вёл меня на самый нижний этаж котельной, через череду лестниц, переходов, каких-то непонятных и нелогичных проходов. Без него, я бы ни за что сюда не зашёл, и не подумал, что сюда можно пройти. Видимо, котельная не раз перестраивалась, но при не успевали снести старые лестницы. Один раз я чуть не упал, так как лестница оказалась без перил. Александр шёл размеренно, боясь попасться на глаза случайно оставшемуся персоналу. Кто-то мог и не пойти, или вернуться, чтобы что-то забрать.

В конце пути мы оказались у выкрашенной жирными мазками бирюзовой двери, ведущей, судя по всему, в подвал. С замком, близким к амбарному, что сразу же открыл Александр, невесть откуда взявшимся ключом.

-Читай — он показал мне текст на планшете. Он гласил: " Спускаешься вниз, спуск идёт три метра. Там будет комната с хламом. Свет включается сразу при входе, справа. В комнате будут три старых компьютера — вам нужен третий. Включаешь питание. Открываешь приложение на столе. Ярлык — SkyWinder2.exe. Пароль — NexttoDay^^^0. C соблюдением регистра. Дальше действуй по обстоятельствам. Возможно, вам понадобится диск. Всё снимай на мою камеру. Там будет микрофон — переткни его на мой. Это в твоих интересах." Чёрную флешку и петличный миркофон он вынул из кармана, и протянул мне. По середине провода микрофона находилась толстая коробочка, без всяких регуляторов звука и кнопок. Потом он передал камеру — маленькая, с одной двумя кнопками — «запись», «стоп»."

Переткнуть микрофон?!

Только я открыл рот для уточняющих вопрос, так он сделал страшные глаза, и ещё раз ткнул в планшет. Потом дописал: " Я на стрёме«.

Спустившись по ступеням, опираясь о холодную стену, я нашёл выключатель. Он переключился с сухим щелчком, под кнопкой сверкнула искра, и лампочки на потолке и в стене зажглись. Убедившись, что я спустился, Александр постарался аккуратно закрыть дверь, она предательски скрипнула. Слева от меня стояли три компьютерных стола, друг за другом, а справа расположились металлические сборные шкафы с разными железками, мутными бутылками, и пара развалившихся скамеек. Мне совсем не хотелось здесь задерживаться, и я сразу сел за компьютер.

Нажал кнопку «пуск», он слегка хрустнула. Завыл вентилятор, масло в нём высохло ещё лет пять назад. Загрузилась операционная система. На рабочем столе находилось несколько папок, какие-то официальные документы с высокобюрократическими именами. Несколько ГОСТов, пара игр. И вот, ближе к правому верхнем, нужный ярлык. Двойной клик, стандартная форма.

Ах, да, микрофон.

Я поменял микрофоны. Стоящий «по умолчанию» не отличался новизной, но пыли на нём не было.

В двойной форме ник был уже забит, но отображался звёздочками. Я набрал пароль — получилось с первого раза.

— Вас приветствует автономный модуль сети Эккла. Для получения данных, подтвердите ваш статус.

Это ожили динамики за монитором. Я изрядно нервничал, и не заметил их.

— Для получения данных, подтвердите ваш статус. Говори, свободно, оратор — повторили динамики.

...Вот зачем он меня сюда притащил.

— Подтверждаю статус — я решил не сдаваться просто так.

— Назовите три синонима зелёного. Производные не использовать. У вас тридцать секунд.

— Изумрудный, салатовый, лайм.

— Ответ принят — неожиданно быстро ответила система, — следующее задание. Диктую предложение. Вы должны заменить все слова на его синонимы, кроме частиц и предлогов. У вас двадцать секунд.

На экране появилось: " С весенним лучом светила по дороге шла рыжая кошка«.

— C мартовским светом звезды по пути проходила оранжевое млекопитающие — убитым голосом произнёс я. Вот как я себя зарываю. Вот как.

— Ответ принят. следующее задание. Диктую предложение. Вы должны заменить все слова на его синонимы, кроме частиц и предлогов. У вас двадцать секунд.

На экране появилось: «Погожим летом возникла невероятная потребность сходит в магазин за кормом для зелёной ящерицы».

Погожим?! Как вообще на это ответить?

— Хорошим июнем проявилась внезапная нужда пройти в супермаркет за едой для лаймовой рептилии — спустя десять секунд, сказал я.

— Ответ принят. Диктую предложение. Вы должны заменить все слова на синонимы или близки по смыслу значения, соблюдая порядок. У вас двадцать секунд.

На экране появилось: «Красный, восход, небо, самолёт, компьютер, бабочка, растение, шар, виолончель, арфа, форум, компьютерная мышь, процессор, полемика»

— Алый, заря, небеса, истребитель, вычислительное устройство, насекомое, куст, фигура, скрипка, музыкальный инструмент... площадь, манипулятор, вычислитель, разговор.

— Требуется дополнительная проверка.

Здесь я почувствовал, что моя рубашка пропиталась холодным потом.

А что будет, если я не пройду? И стоит ли за дверью Александр?!

— Сейчас появится текст. Запомните его, и после появления красной точки, повторите как можно точнее.

А, проверка на эхо-тест.

Появился текст: " Прекрасную, удивительную архитектуру способен сотворить человек! Ни у одного иного вида не проявляется это свойство к чрезмерному украшению собственных жилищ«. Через три секунды текст исчез. Через полминуты появилась красная точка.

— Прекрасную, удивительную архитектуру способен сотворить человек! Ни у одного иного вида не проявляется это свойство к высокому украшению собственных жилищ — я ошибся, но ответ программа приняла.

— На экране будут появляться слова. Пока слово на экране, назовите ДВА его синонима, или близких по значению слова.

На экране возникло слово «фиолетовый». Через два-три секунды оно исчезло, и я понял, что нужно отвечать очень быстро. Следующим появилось слово " закат«.

— Заход...

Появилось слово «акне».

— Прыщи, волдыри.

Появилось слово «пианино».

— Рояль, скрипка.

Провалю, так провалю.

Появилось слово «бур».

— Шуруповёрт, долбёжник.

Появилось слово «клавиатура».

— Панель.

Появилось слово «синоним».

— Аналог, копия.

Окошко закрылось, сжавшись в точку. И открылось.

— Ответы приняты. Вставьте диск для записи данных.

Я зашарил по карманам, в спешке ища флешку. Когда нашёл её, и вставил в свободный разъём компьютера, понял — камера!

Забыл, и забыл. Я и так себя закопал, этим тестом.

Пока данные копировались, я ощутил какое-то странное чувство. Комната, тихий звон динамиков, холодный воздух подвала, монитор с выцветшим изображением. Как будто всё это уже было. Ах, да.

Де жа вю.

— Данные скопированы. Приятного вам дня, оратор.

Вытащил флешку, вернул микрофон на месте, выключил компьютер. Подъём был долгим, как никогда. Поднимался я с тяжёлым сердцем — про камеру я забыл, но главное — я нарушил всю свою конспирацию. Какую бы осторожность не проявил бы Александр, я оставил ещё один след.

Конечно, в теории, тест вполне могла бы обойти программа, и опытный специалист. Конечно, оставалось надеяться на то, что в нашем визите неизвестный пользователь данной программы заподозрит, в первую очередь, Александра. Но кого я обманывал?

Когда я схватился за ручку, я буквально кожей ощутил полную тишину по ту сторону двери. Дверь представилась мне порталом в иной мир, полной тьмы.

Глава 20

Александра за дверью не было. Ни записки, ничего.

Металлические балки, лестницы, бетон. Справа находилась какая-то яма с водой, несло лёгкой тиной. Я понял, что создавало такой эффект тишины — котёл перестал работать, а остальные звуки на его фоне казались несуществующими. Свет падал сверху, из грязных окон, где уголь уже въелся в их поверхность. Три шага вперёд чувствительно резанули по слуху, сначала показалось, что ступаю по битому стеклу. Посмотрел вверх, и пожалел об этом. Пыль мельчайшими частицами постоянно падала, и засыпала глаза. Я отшатнулся, пытаясь очистить глаза, и отступил к яме. Глянул туда. Два насоса, мутная вода с крохотными островками зелени. В неё вела ржавая лестница.

И вдруг я ощутил на себе чей-то взгляд, и быстро развернулся.

На меня, метрах в восьми-девяти, смотрел невысокий коренастый рабочий, в тёмно-синей робе, и грязной каске. Ладони закрывали серые рукавицы, подсумок с торчащей отвёрткой на поясе. Он стоял в тени, и я не разглядел его лица.

— Извините, что я тут з... потерял место... маршрут. Вы не скажите...

Рабочий повернул голову к двери, и чуть склонился. Примерно вычислив направление его взгляда, я замер. Он смотрел на замок. Дверной замок, который валялся неподалёку. Открытый, с толстой дужкой. С ключом внутри.

И как я это ему объясню?!

Он медленно повернулся ко мне, и сделал шаг. Голова попала в узкий луч света, каска блеснула.

Я же омертвел.

Под каской не было лица. Его закрывала маска-балаклава из плотной тёмной ткани, но крупная челюсть выдавалась даже из-под маски. На уровне глаз находились широкие тёмные очки, с матовыми стёклами, похожие на горнолыжные. Голова смотрелась чуть ли не квадратной, уши из маски не выделялись.

— Похоже, ты не туда забрёл, малыш.

Шутку оценил, гигант.

— Давай не будем делать поспешных движений, и остановимся на этом моменте. Тебе не угрожает никакая опасность, но ты совершил неосторожный поступок. Предлагаю нам пройти через это арку...

По полу за ним появилась и стала расширяться полоса света, как от открывающейся двери.

Я бежал. Мне казалось, что я нёсся, как торнадо по пустыне. На самом деле, меня задерживало всё, что попадалось на пути — колонны, стойки. Ни одной души, никто не видел нас. Я заставил себя обернуться — мой преследователь не отставал, наоборот, ему удалось сократить дистанцию. Один раз я едва не упал, запнувшись о хорошо замаскированную трубу под густой коркой пыли. На белом жилете прочертилось множество полос.

Забежав на одну из лестниц, я устремился вверх. Каска мешала, но снимать её на бегу я не решался. Ещё застрянет перед глазами! Топот за мной превратился в тяжёлую поступь. Она эхом отзывалась у меня в голове.

Бум. Бум. Бум. Как удары тарана.

Сердце билось в грудной клетке, буквально мешая дышать, прерывая ритм дыхания. На одном из поворотов лестница изменила порядок и наклон следования ступеней. Я ударился коленом, сильно, боль пулей прострелила весь голень. Оставалось рвануть из последних сил! В поле зрения мелькнуло окно — я почти добрался до самого верха до крыши. Чудом удалось достичь последней площадки, на которую и светило окно. Напротив него спасительной надеждой находилась белая дверь, с маленьким оконцем над ним. Я дополз до стены.

— Остановись.

Рабочий стоял на пролёт ниже. Он не спешил. Наверняка, он знал, куда ведёт эта дверь.

Мне удалось подняться, и опереться о стену.

— Разве можно спешить от дара голоса?

Я чуть качнулся в сторону двери, опустив голову, но так, чтобы видеть ноги преследователя.

Нет. Подожди. Не беги. Слишком сильно болит нога.

— Скажи, зачем ты проник в этот тайник? Хотя, зачем я спрашиваю — ведь правда очевидна. Ты действуешь по указке этой ищейки, служителя ... даже не зла, а серой серости, что вечно хочет всё контролировать, но не ведает, что с этим делать. Получая контроль, они всё трансформируют в идентичную самой себе посредственность.

Ясно.

Оратор.

Думает, что я под эффектом.

— Ты очень любезен, внезапный незнакомец — я поднял голову. Как бы мне не было страшно, сдаваться я не намеревался.

Рабочий медленно опустил руки, что он держал скрещенными на груди. Подбородок подался вперёд.

— Ну? Что смотришь? — бравируя, сказал я. Мне казалось, что даже сквозь темные очки я увидел, как расширяются зрачки оппонента.

— А ты думал, я распластаюсь перед тобой, как эти?

— Ты... — мне показалось, что он окаменел. От неожиданности или злости.

— Ты меня не знаешь, голем.

Он и правда походил на голема. Под его одеждой угадывалось плотное, массивное тело, но без бугристых мускулов, которые бы не скрыла спецодежда. Здоровенные кулаки, с детскую голову величиной. Перчатки он скинул где-то по дороге. Маска скрывала лицо, но не могла скрыть форму головы — большую, чем-то похожую на ведро. Железные решётки лестницы продавливались под его весом. Бегал же он быстро, тем более, для такого телосложения.

Он оправился. И снова скрестил руки, хоть они и немного тряслись, после пробежки.

— Впрочем, это всё объясняет. Ты — свободен в этом мире, и охотишься за такими же свободными.

— Я ни за кем не охочусь. Свободен от чего? — тупо солгал я.

«Голем» фыркнул. И что-то мне не понравилось в звуке. Легкий скрежет металла, звук «ф» слишком выражен. Даже не выражен. Он словно бы немного захлебнулся.

— Делаешь вид, что не понимаешь. Естественно. Мы привыкли прятаться от обычных людей, и сейчас ты занимаешься тем же самым.

— Я ни за кем не охочусь. Прячешься, похоже, ты.

— Ну, конечно. Не ты, а службы. Ты пляшешь под их дудку. Надеешься, что если станешь им полезным, тебя оставят в покое.

— Ты прав, но не полностью.

Лучшего ответа я не нашёл.

— То-то и оно. Слушай — он опёрся на железные перила, достал отвёртку из кармана, и подкинул её, — времени у меня, как понимаешь, нет. Ты или переходишь на мою сторону, или умираешь. Прямо здесь.

— К чему тебе это всё?

Он затрясся, в его ладони железное перило скрипнуло, прогнулось.

— А тебе? Скрываешься от людей, как и я. Я ведь тебя тоже не помню в списках. У меня, по крайней мере, есть достойное занятие — в голосе прорезалась гордость.

— Бред сектанта — наугад ляпнул я.

— Сектанта? — он издал странный звук, походивший на смешок, — не говори шаблонами, ты же оратор. Кстати, насчёт твоего дружка. Я его знаю. Если бы ты знал, какими вещами он занимался, ты бы предпочёл умереть, а не служить ему. Впрочем, ты же мне не поверишь?

Какими вещами?!

— Бред!

— А уж сколько крови он пролил, ух.

— Говори, что ты тут устроил! — выпалил я, стремясь успокоить себя. И это было глупо.

— Зачем?

— Может быть, меня заинтересует твоё предложение. — я переиграл. Это было ещё глупее.

— О, так ты с мной?

-Так быстро дела не решаются — я чуть-чуть скосил глаза вправо, на белую, со следами облупленной краски, дверь. Из щели в промежутке между косяком и дверью тянуло, а в окошке над ним через мутное стекло проглядывало небо.

Он больше не стал спрашивать меня о выборе. Ежу было понятно, что я лишь затягиваю беседу, и он истолковал ответ — как отрицательный. А на что я надеялся? На долгий философский спор, где он, в конце, опустит голову и раскается, и солнце озарит наши фигуры?

Правая рука противника резко потянулась за спину, к привязанному подсумку. Одновременно с этим, я присел — и прыгнул в дверной проём, готовясь встретить некоторое сопротивление. Дверь без замочной скважины, в ржавых проушинах ничего не болталось. Едва я оторвался от пола, как раздался выстрел — мою ногу задели осколки кирпича. Ещё один выстрел — осколки кирпича прошлись по ладони. В руке противника поблёскивал пистолет, с черным глушителем.

Третий выстрел мне был уже не страшен. Я пролетел через проём. И полетел вниз.

Ну вот и всё.

Я перепутал расположение пристроек котельной. Как смотрелось с улицы, на некоторые пристройки вели двери. Эта дверь вела на служебную боковую лестницу. Попробуй с первого взгляда разберись, что и куда ведёт. После беготни в цехах — тем более.

Лестницу облегали строительные леса, но перила на ней не было, как и на самих лесах. Я прыгнул слишком сильно, рассчитывая упасть спиной на брезент крыши. Перехитрил самого себя.

Падение с высоты шестого или седьмого этажа, спиной вниз.

Или смерть, или инвалидность до конца жизни. С небольшим шансом на поправку, если не сломаю позвоночник.

Внутренне, я распрощался с жизнью. Она не промелькнула у меня перед глазами. Ни первый поцелуй, ни первый торт на день рождения. Только мои руки закрыли обзор от проёма двери, да нога нелепо задралась. Вторая нога ударилась о леса, отбив ступню. Плечи задели за какой-то трос, я перекувырнулся на нём, попытавшись зацепиться рукой, но он лопнул. За ним, в меня больно врезалось уже несколько проводов, впились в ноги, но снова сильно задержали падение. Я только выдохнул, как они тоже лопнули.

- Угххх…

Падение завершилось неожиданно. Сознание я не потерял, однако, удар по спине выбил воздух из лёгких. Каска сработала потрясающе, только ремешки сильно сжали голову. Боль не пришла, пришло чувство тела, набитого цементом — не сдвинешься. В глазах потемнело, но я явственно видел бивший из трубы белый фонтан дыма.

— Ааа.. — пытался дышать я, но в рот сразу повалило что-то мелкое и серое. Я закашлял, вернее захрипел, силясь освободить дыхание. В судорожно соображающий мозг пришла гениальная мысль дышать носом, несмотря на паническое желание задохнуться. Рецепторы в носу послали слабый сигнал, что я дышу. Очень слабо, но дышу.

На лесах показалась фигура «голема». Солнце хорошо освещало её, но конец глушителя пистолета показался яркой звёздочкой. Клянусь, на фоне всей картины оно светилось сильнее солнца, сжимая моё внимание в точку вокруг него. Правая штанина была разорвана, и трепетала на ветру. Поспешил, задел за сваренные прутья перил.

Я не мог ничего сделать.

Раздался еле слышный хлопок. «Голем» стрелял с одной руки, за что и поплатился промахом. Пуля «ушла» непонятно куда, моя нежданная соломка поглотила её.

Он взял пистолет двумя руками.

Ну вот и всё.

Время замерло. Я почему-то вспомнил руки бабушки в коляске, когда я её возил по городу. Слабые, в старческих венах. Она всячески показывала хорошее настроение, я, в свою очередь, её подбадривал. Но было видно, как плавает её рука, если она пыталась задержать её на месте — при отказе от чего-то, или когда она рассматривала свои старые фотографии. Руки преследователя плавали точно так-же.

«Голем» убрал пистолет, и скрылся в проёме.

Пошевелиться я не мог, но кое-что сделать удалось — набрать слюны, и выплюнуть мелкую пыль. А точнее — вытолкнуть из рта, и теперь слюна растекалась по губам, как у эпилептика.

— Ррррххх...

Заработала левая рука. Стал медленно подводить её к телу, ожидая работоспособности второй. Так мне удастся хотя бы сесть, и не забивать лёгкие.

Ой, кажется, правая нога дёргается в судорогах.

Кое-как, но я дышал. Хрипя, дёргая телом, стремясь хоть как-то помочь лёгким выполнять их работу. Большая часть выдоха уходила на то, чтобы в нос не попадала мелкая поднявшаяся от падения.

Тут я услышал, как кто-то бежит к мне справа, откуда-то с стороны главного входа. «Голем» бы, при всём желании, так бы не смог. Но у «голема» могли быть сообщники. Повернуть голову, без риск задохнуться, я не мог. Поэтому оставалось надеяться на чудо.

— Лежи. Не двигайся.

Голос Александра я был рад слышать, как никогда в жизни. Дышать стало легче.

— Везунчик. Упал на мелкую фракцию — он невероятно исковеркал слово «фракцию» — и свитер спас.

Белая телогрейка для прессы оказалась очень кстати.

— Лежи — приказал он второй раз. Рядом посыпалась то, на чём я лежал, и перед мои глазами возникло его лицо. Он подсунул руку мне под голову, и начал щупать позвонки шеи.

— Вроде бы всё точно. Способен встать?

— Нхх...еет.

— Пошевели ногами.

Я попытался согнуть ноги в коленях. Как ни странно, получилось.

— Лежи.

— Ахнм...я...не...

— Не хотел, так точно. Выстрелы были?

— Быыыл...хи...

— Не слышал.

— Гхх....гххлу...шии...

— О, это всё переворачивает.

— Он...он...

— Что?

— Он...

— Ну, ищи другое. Ищи.

— Он...теперь...зна...знайеет.

— Что? Что мы знаем о тайнике?

— Нет...я..обо мне...

Александр изменился в лице, зрачки расширились, брови взлетели.

— Вы ему произнёс про себя?

— Нет...он догадался.

— Как?

— Я...не поддался ему...он говорил красиво...и..

— Так точно. Не поддался влиянию оратора. Но это не ведёт к погоне и выстрелам.

— Тайник... нашёл...там...другой...никак.

— Скачал то, что там было?

Я, собрав все жалкие силы, ударил по левому карману, и рука выполнила мою волю, пусть и криво.

— Аха...

— Вставай — он взял меня за руку. Я схватился за запястье, и он сильно потянул вверх. Через его ладонь буквально передалось напряжение мускулов — стальных, хорошо тренированных. О таких я мог только мечтать. Всё, о чём я думал, как бы удержаться на ногах. Сделал бы хоть пару шагов, неизбежно бы рухнул.

Нет, в открытом бою мои шансы с тобой минимальны, дядя Саша. Хотел бы я быть в такой форме, как ты, после пятидесяти. С таким поворотом событий не доживу.

— Предоставь запись — буднично сказал Александр. Словно бы и не было ничего. Я стоял согнувшись, не смотря на него. Раздались щелчки открытия и закрытия подсумка на поясе Александра. Он, видимо, положил флешку.

— Нет. Забыл.

Я стоял согнувшись, не смотря на него. Но его холодная ярость обдала мою кожу даже сквозь одежду.

— Забыл?

— Забыл.

Теперь настала очередь Александр хрипеть. Его хрип походил на начало ворчания кота перед нападением.

— Пошли — едва я почувствовал, что могу передвигаться, он скомандовал идти. Мы двинулись в сторону выхода.

И как я буду объяснять своё состояние и жилет?

Александр оставил меня у главного входа в офис, но мы не заходили в него. Он посадил меня на скамейку, забрал каску и жилет и ушёл. Я старался не выдавать моё ухудшающееся состояние, и не ложится на скамейку. Трясло, лёгкие по-прежнему боролись с грудной клеткой. По голени расползалась боль. По привычке, поправил галстук, и понял, что он порвался.

Мой любимый коричневый галстук порвался.

Из офиса вышла группа рабочих, и отошла к табличке «Место для курения». Благо, что оно располагалось в паре десятков метров от меня.

По началу, я был незаметен для них, ведь пыль замаскировала костюм с иголочки.

Но потом, один из них перестал тупо разглядывать двери офиса, и задержал взгляд на мне. Ткнул в мою сторону пальцев. Я отвёл глаза в сторону. Все притихли, а когда начали говорить, темп разговора изменился. Стал негромким, заторможенным, с редкими повышения тона. Один из них, что-то взволновано сказал, его заткнули.

А если он рассказал другим, уже сейчас?!

К драке, в которой меня будут убивать — в этом я не сомневался — никаких шансов не оставалось. Слабая надежда на камеры не выдерживала критики. С такими ставками, в таких делах, тебя убьют, а записи пропадут на следующий день.

Стой, Коля. Тебя ведь не убили. Почему? Значит, он мог решить, что ты нужен. Что ты на крючке. Зачем ему рассказывать об этом всем?

— Пошли — открылась дверь офиса, появился Александра. Он улыбался. Злой и весёлой улыбкой.

Я заковылял на за ним, делая вид, что рабочих нет. Когда, как им показалось, я отошёл достаточно далеко, один из них выпалил:

— Измазался, как чушок.

От этого отлегло от сердца. Из этой фразы я сделал вывод, что главной темой обсуждения являлось не мои глубокие таланты, а внешний вид и род занятий. Ещё один шнырь из прессы припёрся на их родную котельную. Полез во все чёрные места, вынюхивал жареную сенсацию, стремясь собрать материал. Упал, запнулся, порвал дорогие штаны. А поди так перед начальством выступал! Белую каску напялил, важный по цехам ходил. Надо рассказать Петровичу, пусть тоже посмеётся.

Как же здорово...

Наконец-то, я смог рухнуть на что-то горизонтальное. На заднее сиденье автомобиля, и пыль совершенно не волновала. Александр завёл машину, и мы поехали. Только бы подальше отсюда.

— Почему вы забыл записывать?

Детский сад. Забыл.

— Забыл.

— А...

— ...голову ты не забыл — закончил я за него фразу, с некоторой долей ехидства.

Он дёрнул рукой, на секунду задержав её на рычаге переключения передач. Шумно выдохнул, по всей видимости, успокаивая себя. Он ехал медленно. Не полз по правой стороне, как пьяный водитель, возвращающийся домой, но скорость держал сорок-пятьдесят километров в час.

— Расскажи, что там вертелось. По деталям.

Я, кряхтя, и делая перерывы, заговорил.

— Как называлась сеть?!

— Модуль сети, автономный модуль.

— Да, да!

— Э...Эккл.

— Как?! Ещё раз.

— Эккл. С двумя «к».

Он съехал на обочину и затормозил. Мне же лучше, в стоящей машине больше покоя. Он что-то написал в планшете, под конец, пробормотал под нос какую-то фразу. Мы постояли некоторое время, потом снова поехали. Но развернулся на сто восемьдесят градусов, и поехал в другую сторону.

— Го-во-ри дальше.

Чего он так реагирует?

Его интересовало всё.

Я говорил, стараясь не упустить ни одной детали. Как мог, перечислил тесты. За точность слов не ручаюсь, половину назвал верно, остальные шло по остаточному смыслу. Попытался вспомнить текст, который диктовал компьютер для повторение — получилось так себе. Рассказал о интерфейсе, на что похожи шрифты, порядок временных интервалов. Это было неприятно — он давил, переспрашивал, задавал странные вопросы, мне требовалось переспрашивать. Он злился. Он ещё раз спросил про название, и уточнил, не видел ли я символ программы. Никаких символов я не видел, о чём ещё два раза сказал Александру.

— Лежи. Я мигом.

— Ясно.

В окне я углядел автозаправочную колонну, и понял, где мы. Заправляться в этом месте мне ни разу не приходилось, бывал здесь только проездом. Я расслабился, и, кажется, заснул. Тревожным, нервным сном, где я всё время пытался удобно расположить ноющую ногу.

— Вставай. Выход.

Я с трудом вылез из машины. Дыхание облегчилось, его заменило головокружение.

Передо мной предстала разрушенная одноэтажная постройка из бетонных колонн и дырявой крыши. Колоны успели облупиться, между ними мелькали остатки каких-то труб, где-то сохранились тонкие стены без штукатурки. Дул ветер, несущий свежий воздух, особенно бодрящего на фоне запахов промзоны. Здание стояло на краю цветущего поля, на небольшой холме. Вид открывался шикарный. Свет искрил на капоте авто, подчёркивая его новизну, хорошо освещал салон. Красиво отражали солнце блестящие окантовки крыш. Вдалеке виднелся кусочек реки, и, кажется, на берегу веселилась компания.

— Плохо, что забыл. В другом разе не забудешь. Обсудим дальнейшую схему.

— Нет.

Александр шёл в глубь здания широким шагом, не заботясь о тишине, махал рукой, призывая идти за собой.

Он услышал моё «нет». И обернулся.

— Иди сюда — он пронзил меня взглядом, но я оставался непреклонен.

— Никаких больше «схем». С меня хватит.

Он стремительно сократил расстояние, и практически потащил меня за руку. Я механически переставлял ноги, в основном, прикладывая усилие только на то, чтобы сохранить равновесие. Так он протянул меня до середины постройки. Здесь я обнаружил, что в полу было прокопано несколько технических ям, под подвал

— Что значит «нет? — Александр не скрывал раздражения. Его левую руку снова повело.

— Это подобное слово из старого словаря Ожегова. Помните? В библиотеках очень популярен, был и останется быть. Означает отрицание. В моём случае — крайнюю степень моего состояния. Под пули я не подписывался.

— Это — случайность.

— Это — начало закономерности. До свидания.

— Вы — слабак!

Плохой из тебя убеждатель, дядя Саша. А мотиватор — и того хуже. Следователь — отличный.

Я усмехнулся, и тихонько похромал из руин. Получалось плохо.

— Слабак!

Я остановился, облокотился о обшарпанную колонну. Он догнал, грубо развернул к себе плечом, и я упал. Александр приподнял меня за грудки.

— Успокойтесь, я не убегу.

— Слабак!

— Сколько угодно. Какой первый признак слабого человека? — я перешёл на «Ты». К тому же, судя по всему, Александр не мог выговаривать слово «ты», что добавляло призрачного каламбура.

— Первый признак слабого человека — продолжал я, глядя ему прямо в глаза, — первый признак слабого человека — его реакция на упрёки в слабости. На слова «слабак», «нюня», «маменькин сынок». Он ведётся на слабо.

Его губы сложились в зловещую улыбку, а появившийся блеск в глазах иначе, как маниакальным, назвать было нельзя.

— Вам на мир всё равно так, да? На детей?

— Не я их рожал. Тем более, вспоминая недавний случай.

— А родители?

— А они в другой стране.

Он врезал мне, держа левой рукой за лацкан.

Порвался пиджак. Хороший пиджак, фирменный.

— Это превратилось в плохую привычку, рыцарь летучей мыши. Где ваша сдержанность и спокойствие? Ледяное благородство, смешанное с горячей кровью вредит благословенному небесами делу.

— Пошёл вы на ...!

— Мат — одно из легчайших ветвей языка, что выучит и годовалый ребёнок.

Я снова лежал на земле, но моё могущество над ним являлось неоспоримым. Этому не мешал даже солёный вкус крови в моём рту. Капли его слюны долетели до щеки. Они мешали, раздражали кожу, будто в ней находился яд, и я потёрся щекой о кстати подвернувшийся пучок травы рядом.

-Боишься, что задвухсотят, да?

Чего? Двухсотят? Это, видимо, из армейского жаргона...ах, да.

— Меня уже затрёхсотили — выплюнул предложение я, — это будет логичнее. Поэтому, я с вашего позволения, стану пятисотым.

— Он возвращает им язык.

— Чего?

— Он. Возвращает. Тем. У. Кого. Нет. Языка. Язык.

Я громко сглотнул. Я понял, о ком он.

— Бред. Чушь.

— Не бред. Не чушь.

В его интонации мне не удалось уловить ни капли лжи. Или ложь выходила за границы моего понимания.

— Объ-яс-нить — с усилием сказал он. Губы выговорили его с такими усилием, будто налились свинцом, — чем такой человек опасен?

— У вас нет доказательств.

— Есть. Но мне нужна ваша поддержка. По..По...щщщ...

Он так напрягся, что упал на колени и схватился за голову. Этого я точно не ожидал — он вкладывал все силы в произношение слова, а это могло кончится тем, что поднимать и тащить его буду уже я.

— Помощь.

— Да.

Он набирал трясущимися пальцами текст, стирал, набирал, снова стирал. Я видел, как тяжело ему это даётся.

Через час-полтора, уже в машине, он показал текст. Сумбурный, полный оскорблений и недовольства. Но искренний. Я понял его по-своему, мысленно продолжая смысл предложений, а где-то добавляя собственные. Точнее, моя совесть, устав от вечного игнорирования, вклинилась в мысли и предстала оратором для самого меня. Она послужила переводчиком между корявым текстом Александра и холодным разумом скрывающегося оратора. Разумом, отгородившимся вечеринками и вином от мира.

Вот что хотел сказать Александр.

Глава 21

Ты, видимо, не хочешь или не желаешь составлять полную картину мира. Сидишь в своей дыре, которую ты со своими способностями считаешь «тёплым местом» и радуешься. Это даже хуже, чем спрятаться в далёкой глуши и не знать, что вертится, происходит в мире, и не участвовать в этом. Ты, как инопланетный наблюдатель, смотришь на жизнь аборигенов, и в момент любой опасности, нажимаешь кнопку и телепортируешься в свой корабль. Благородный принц инкогнито в старом плаще, в момент опасности откидывающий капюшон и озаряешь свои ликом жалкую бедноту. Засиделся, кобель трусливый, в сытной конторке и скрытность тренируешь? Для тебя, что, жизнь — игра, где ты выбрал самый тяжёлый режим, и, если что пойдёт не так, переключаешься на лёгкий?! Ой, посмотрите, как смешно они дёргаются?! Смешно, да?! Чувствуешь себя нормальным человеком среди инвалидов? Среди слепых и одноглазый — король, а среди одноглазых двухглазый — император? Ангел?! Не мотай головой, чучело.

Мне невыносимо мерзко произносить это, но если бы ты знал, как вас не хватает. Я тут тебе не дифирамбы петь пришёл и не лизать твоё эго, но, будь я проклят, если это не так. Позвольте, ваше высокоблагородие, я обрисую ситуацию понятными словами. Постараюсь обрисовать перспективы только моей страны, и твоей тоже.

И это то, что знаю только я.

Если бы ты знал, каких гигантских жертв потребовалось, чтобы сохранить хотя бы видимость старого мира. И слово «мир» здесь имеет смысл не только как связь и уклад жизни, но ещё его и действительное значение. Мир. Мир между странами, регионами, людьми.

Пять первых лет...это был ад. Я только с войны вернулся, а тут у всех «Стирание смыслов». Да, я так это называю, и никому не навязыванию. Часть сети рухнула. У кого-то из программистов сдали нервы, и они запустили доступные им протоколы обрушения сетей. Что они подумали? Атака искусственного интеллекта, начало захвата сети глобальными корпорациями, бешенство нейросетей, хакерская атака, безумие компьютерной реальности — да всё разом. Уверен, огромное последующее падений сети случилось потом, что кто-то что-то сказал, а тот не так услышал, понял. Тогда большинству пояснили это тем, что кто-то дал доступ нейросети в интернет, она начала разрушать и строить новую сеть по своим лекалам. Грешили на крупные корпорации, так как только у них хватило бы мощности на такое быстрое изменение всей сети.

Это так, ликбёз. Прикольное слово, хоть и мерзкое. Самое страшное начало происходить с людьми в нашей с тобой реальности.

Тебя не пугают татуировки — партаки, где люди пишут на себе необходимые слова, потому что не способны их произнести? Ну ладно, это ещё куда ни шло. А тысячи магических татуировок, обещающих раскрытия невероятно потенциала? Легальный и мошеннический бизнес.

Ты прекрасно видишь общую тенденцию, когда в компанию набирают людей с минимальным лексиконом, что содержит минимальный набор слов, принятых в компании. Так образуется секта. Образуется условно закрытое сообщество, абсолютно законное. Идеальные условия для секты. Начальство пользуется определённым лексиконом, все подхватывают. Хочешь — не хочешь, а подхватишь. Работаешь несколько лет — и уйти сложно. У тебя сформировался лексикон, и, самое главное, у людей вокруг — тоже. Ты их понимаешь, они — тебя. Как бы вы не испытывали неприязнь или ненавидели друг друга, это лучше, чем оказаться в чужим на предприятии в своей же стране. Образуется псевдоклан, нигде законно не обозначенный, но, тем не менее, реально существующий. И вражда между кланами произойдёт не на уровне физической силы, политического влияния и комфортной жизни. Вражда произойдёт на уровне понимания мира. Людей вне псевдоклана понимать всё труднее, времени на обучение не хватает, тебе нужны деньги.

Стоит совету директоров ввести стиль речи — и внизу также скажут через пару лет. Стоит им ввести ряд лозунгов — плакатов — и рабочие и инженеры уже на этом делают акцент. Ты способен сказать мне, когда лозунг приобретёт форму сектантской мантры?

Это только на предприятиях. Представь, что всё это, на уровне стран.

Не пугает, что мат снова набирает силу? Сначала матерились все, потому что по-другому было никак, потом его запретили настолько строго, насколько могли. Материться считалось быть кем-то хуже, чем животным. Много вложили в пропаганду того, что бранящийся человек хуже восстанавливает свой лексикон, невероятно много. И — отчасти — это правда. Зачем тебе учиться, если условный Петрович поймёт тебя и так. Но ты же знаешь, что на мат не тратится никакой особой энергии, якобы некой, энергии слова. И опять, теория о энергии слова тоже имеет место быть. Так вот, теперь же, на него смотря сквозь пальцы, подпривыкли. Местами, удобно. А дальше что? Ослабят условия, и его разрешат тем, для кого он — вынужденная мера? А кому разрешать и сколько? Это как плесень, ты её вычистил полностью, но без профилактики, она снова покроет все доступные места.

Ты вообще в курсе, что теперь в России, и не только появились такие глухие деревни, куда ходят только два-три специально назначенных человека. Связь и торговля поддерживается, но на их территорию никто не суётся. Удивлён? А ты знаешь, как переубедить людей, что уверены в последних днях и готовы — по-настоящему! — за это умереть. Будешь их армией принуждать?! А если деревень несколько, десятки? Почему мы пропустили этот момент? Потому что первые пять лет я только и ждал, что страна развалится на тысячи кусочков. Как и многие другие. Как и другие страны. Честно, кое-кто из моих сослуживцев так и хотел. Умереть в битве, не в страхе и унынии.

Как относится к словам теперь? Как?! Действительно, а если всё-таки эта «энергия» слова есть? Не буду углубляться в тему, ибо она полна мистификаций. Нам пришлось много импровизировать, чтобы ...хм..., минимизировать угрозу от разного рода «пророков», «жрецов последнего дня» и прочих сумасшедших. Без жертв не обошлось, врать бессмысленно.

Про сектантов, что приносят в жертву старые книги, и выдумывают новые языки, разворачивать вообще не стоит. У меня кровь в жилах стынет от их дел, а я видел много. Больше, чем ты можешь вытерпеть.

Скажи, тебе приходилось убивать молодых парней и девушек? Которые против тебя — как котёнок против матёрой собаки, пусть и с отравленными зубами? Много убивать. А что, ты ждал долгих прелюдий к тому, что тогда приходилось делать мне? Потому что просто с ними нельзя договориться. Не потому, что их в жизни что-то не устраивает, не потому, что их жизни угрожает опасность. А просто потому, что они не верят людям, которые читают с бумажки. Вот не верят и всё. Ты хоть тысячу лет продвинутый психолог, мастер переговоров, приготовил тысячу бумажек, знаешь миллионы вариантов ответов, вопросов. Но ведь общение— это не только ключевые и, как тебе кажется, правильные слова. Это мелкие интонации, специальные словечки, переходы, ошибки. Ещё раз, ошибки. А главное, смыслы. Ты общался с террористами? Глупый вопрос, согласен. Они и так почти всегда на взводе и находятся «в своём мире».

Тогда же и теперь, быстрые диалоги с ними невозможны, если нет оратора. Они всегда требуют много и сразу, и нервничают. А если под наркотой, то однозначно стрелять. Они не способны на переговоры. А оратора просто так не вызовешь, они все бояться за свою сытую, красивую жизнь.

Вот что меня сильнее всего пугает. По существующим технологиям мы способны жить столетиями, до бесконечности. Если мы договоримся... а мы не договоримся. Пройдёт десять, пусть тридцать лет, и всё лопнет по швам. Не хватит ораторов. Мы вернёмся ... я не знаю. Теперь хаос мерцает у нас в головах, наши души опутаны им. Ты чувствуешь это, Николай? Чувствуешь? Я брожу среди слов и смыслов, и мне не за что зацепиться. Второго «Стирания смыслов» мы не выдержим. Я не выдержу. Невыносимо вообразить себя животным в теле человека. Животное хотя бы не знает каково это — быть человеком.

По нашим...моим делам. Предыстория.

Чтобы между нами возникло больше доверия — понимаю, тебе неприятно, я намекну. Как ты думаешь, все эти события — скандал, проверка администрации, и тест в школе, случайны за такой короткий период? Что, понял? Да, у нас существует...ряд мероприятий. Регулярных мероприятий для выявления скрытых талантов. Иногда, по определённым косвенным признакам, мы провоцируем определённые группы людей. Лучший способ выявления всегда внезапный. Эти, скажу так, необходимо. Неприятно, но необходимо. Мы не ищем конкретно ораторов — лишь проверяем, как люди отреагируют в ситуации неизвестности.

То, что я вышел на тебя — чудо. Поразительное чудо. И о нём никто не знал. До сего дня.

И вряд ли это тебя утешит, но...раз всё, что ты рассказал мне, правда, он захотел тебя оставить в живых. И поскольку, единственное, чем он будет крыть, это компромат на тебя, да и то сомнительный, он выйдет на связь, обязательно. Там то мы его и возьмём.

Я проникал туда ночью, Николай. Несколько раз. Вот откуда пароль на программу. Как достал? Это не важно. Важно другое — я слышал, как немтыри бормочат за закрытой дверью. Не знаю, как, но этот Дамир что-то проносил в своём ящике, давал им, и они произносили слова. Пытались произносить. Плохо, это походило на рычание, но раздельное! Как если бы тигр или медведь пытался воспроизвести речь своим, не предназначенным для этих целей, аппаратом.

Помоги мне. Мы должны остановить его. Иначе...я даже боюсь представить, на что они пойдут ради него.

Глава 22

Шеф дал больничный на неделю, особенно когда Александр надавил. С неудовольствием, но дал. Официальная версия гласила, что я сильно растянул ногу, а остальные подробности она замалчивала. Все дела передали Ирине, и, частично, Александру. Порванный галстук, с сожалением, отправился в мусорку. Есть вещи, которые нельзя починить, точнее, нельзя чинить. Заказал новый, той же модели. Не хотелось изменять традициям.

На следующее утро я сходил на рентген. Всё оказалось в норме, что очень успокаивало. Остаток дня я проспал, с короткими перерывами на еду и просмотр бессмысленных передач. Нога действительно болела, вспыхивающей, дёрганной болью, иногда мешая заснуть. Осторожно поделал гимнастику, проверяя функциональность мышц. Посмотрел пару боевиков из двадцатого века, и неудовольствием заметил, что современные эффекты в фильмах их местами напоминают. В гамме фильмов присутствовала схожесть, словно и современный фильм снимали на плёнку, пусть и прошедшую цифровую обработку. Неужели это и есть деградация технологий?

Попытался посмотреть модный сериал «Связанные клятвой», где двое, конечно же, мужчина и женщина, оказались идеальной лексической парой. Встретились они в библиотеке.

Больше библиотек, больше! Откройте там общественную столовую, постройте в ней библиотеку, потом в ней откройте кафе, а там сделайте специальную библиотеку.

Он — профессиональный гонщик, а она — обычная служащая в скучной конторе, и встретились они по воле случая. В процессе первого разговора они ничего не поняли. Но судьба свела их во второй раз, под белым зонтом городского кафе. И лишь после второй встречи, друг гонщика(со внешностью киногероя) и подруга обычной служащей(со внешностью фотомодели) одновременно говорят им, то они идеальная пара. Постоянно продолжают предложения друг за другом, с полуслова понимают, о чём идёт речь, и оба заказали мороженное с фисташками и миндалём. Причём он попросил фисташки, а она — миндаль.

Вечером же пришло полное осознание своего текущего положения. Теперь обо мне знают двое. А то, что знают, двое...

Будь честен с хотя бы с самим собой.

Но для впадения в бездну депрессии отсутствовало самое главное — желание. Я не хотел растрачивать остатки душевных сил на бесконечное беспокойство. Будет меня шантажировать раскрытием? Чем мне грозит раскрытие?

Я налил холодной воды из фильтра — кувшина в гранённый стакан, выпил.

Будет ряд неприятных допросов, несколько месяцев. Полгода. Ну, год. Врать я там уже не смогу, себе дороже. Придётся сотрудничать, а куда деваться. А дальше — богатая жизнь, пусть и под присмотром камер. Не всё так плохо. Не убьют. Не должны. Александр прав — слишком такие люди нужны. Особенно меня впечатлил рассказ о тесте в школе. Жестковато, конечно, но в чём-то он прав — мир разваливается. Расползается на кусочки. А я винишко хлещу в одного.

А если ораторы захотят убрать конкурента? Александр этого учитывает?

Не убьют. Не должны.

Попробует перетянуть на свою сторону? Но какая «его» сторона? Что он предложит?

Хромая, вышел на балкон. Вдохнул, душный, горячий воздух, открыл окно. Шум центра города, как всегда. Машины, смех, возгласы. Где-то противным, механическим тоном прорезалась звуковая реклама.

— Господи, если бы мне кто-то сказал, что через двенадцать лет быть обычным человеком означает быть сверхчеловеком, все сочли бы его сумасшедшим. А если бы он настаивал, его бы били всем двором — прошептал я, опираясь на подоконник, и максимально согнув голову. Захотелось курить. Давно бросил, а иногда тянет.

Александр был прав. Я постоянно находился в состоянии туриста на сафари. Если дикие звери нападут, всегда можно поднять решетки на окнах, и достать из-под сиденья верный автомат, и пару гранат.

Если другие туристы не выкинут тебя из джипа.

— Не замечаешь очевидного, Николайчик, так? Ну, может и правда — прошептали мои губы. Прошёл обратно на кухню, прочитал сообщение от Александра.

— Послезавтра навещу, как ты там? — прочитал я.

— В норме — отправил стандартный ответ.

— Надо всё обдумать. Будь внимательнее в следующий раз — пришло от него через пять минут.

Будь внимательнее...

Я стукнул кулаком по столу, и убрал планшет подальше.

Хочешь сказать, что я должен всё замечать? А зачем?! И так тяжело иммитировать сложности при освоении новых слов, и так тяжело каждый раз следить за тем, что говоришь. И так тяжело смотреть, как лучшая жизнь, которая могла бы быть у тебя, плывёт у тебя прямо под носом. Рассказать об этом некому — я, как шпион проигравшей с сокрушительным разгромом страны. Если раскроют, то выжмут все. А потом повесят.

Чего хочешь Александр?

Вникать с сложности коллег, не могущих нормально договориться с собственными родителями? Как будто раньше могли. Жалеть влюблённые пары? Что теперь, от первого слово «мама» от младенца, мамы плачут ещё сильнее, и всем спешат об это сообщить? Обращать внимание на то, что инструкции расширились в разы, и теперь они обязательны к запоминанию? Чаще смотреть на доски в кафе и прочих общественных местах, где находятся базовые фразы, вроде: «Я хочу», «Прошу вас забрать тарелки», «Дайте, пожалуйста, счёт», " Я не буду платить за этого человека«? Кстати, последнюю фразу надо добавить, пусть это и шутка.

На граффити на стенах, больше похожих на неудачные попытки вызвать демона? Что люди ходят на тысячи бесполезных тренингов, где во главе выступает оратор, и у них нет результатов? Оратор же говорит о «недостаточной концентрации», «отвлечённой мотивации», «Смещённом фокусе внимания» и тупо стрижёт деньги. У кого-то из учащихся, да получится. И всех их приведут в пример, не смотря на тысячи других неудачных.

Что люди тратят много сил просто на подготовку к совещаниям?

Что люди стали похожими на животных? Оно-то тебя может и понимает. А сказать ничего не может.

Во конце концов, на то, что так называемый «совет ораторов», сегодня, по сути, является важнейшим политическим органом управления мира. Через него идут все важные политические договорённости, все глобальные проекты. Официально — нет. Фактически — уже давно да, и безо всяких документов. Зря я боялся стать бибабо. Ещё очень большой вопрос, кто кем управляет.

И тысячи мелочей, на которых не нужно сосредотачиваться. Максимум, что я могу делать — не вмешиваться. Всего лишь.

Ты уверен?

Во второй день пришлось немного поработать. Шеф аргументировал это тем, что растянута нога, а не мозги. И тем, что «нефиг прохлаждаться». Несколько серьёзных статей, художественно обработать речь, удалить часть отснятого материала с городского мероприятия для монтажёра. Монтажёру же раздать указания, на чём делать и не делать акцент.

Вперёд, цензор.

Потребовалось взаимодействовать с Мариной, интересовавшейся подробностями моей травмы. Была вежливо отбрита, что ей не понравилось. «Босс тобой недоволен, весьма недоволен» написала она, и в ответ получила: «Ясно, Марина, ясно. Это всё?». Это ей понравилось ещё меньше.

После обеда принял курьера с пакетом еды, по-быстрому закинул её в холодильник, и вышел на балкон. Жара стояла знатная, и, казалось, что и на машины он подействовала. Они плелись, как мухи в киселе, хотя никаких пробок не наблюдалось. Представляю, что ощущали рабочим, долбившие плитку на набережной. Продавщица мороженного неподалёку, кажется, клевала носом.

Что-то мне не понравилось.

Две пожилые женщины на лавке, мама с детьми, задумчивый парень, шумная компания. Рабочие, снова рабочие. А, вот оно что.

Один из них сидел на лавке неподалёку от остальных рабочих, с совковой лопатой в руках. В сварочной маске. С такой же фигурой, как у того, на котельной. Он посматривал точно на мой балкон, а когда он заметил, что я на него смотрю, помахал мне лопатой! Я, в жалкой попытке найти какого-то другого человека, которому бы мог адресоваться знак приветствия, замотал головой в поиске по ближайшим балконам, там никто не стоял. А когда я вернул свой взгляд обратно, на сварочную маску, тот точно направил лопату на меня.

Я не отрывал взгляд. Рабочий опустил лопату и поспешил скрыться за домом. Гнаться, за ним, конечно же, не имело смысла.

Я лёг на пол балкона.

Идти сдаваться?

Бежать — некуда. Пусть его шантаж держится на важнейшей для меня вещи, но , кроме этого, у него на меня ничего нет. Более того — разыграв единственный козырь, сакраментальный пятый туз, все-туз, он обратит меня против него. Он хороший, ноисполнитель, в отличии от меня. Может ему это и надо?! У него наверняка есть там сообщники. Но если то, что сказал Александр хотя бы на треть правда, то я — лишь средняя карта. В лучшем случаем. Может? А может так? А по-другому? А если это аппаратные игры тех же спецслужб?!

Я устал. Слишком привык тратить все силы на сокрытие себя.

Оставалась только одна надежда — на Александра. И мне она не нравилась.

Он пришёл, как и обещал, на третий день, после обеда. Принёс апельсины и бананы. Хотя я просил купить что-то погорячее.

— Пиво — вредно в вашем состоянии.

— Нашёлся мне тут врач. И получается, ты не говоришь «ты»?

— Как дошло? — с иронией спросил он, чистя апельсин.

Рассказал ему про вчерашний случай со сварочной маской и лопатой. Он не дрогнул, покивал головой.

— Немтыри.

Меня передёрнуло.

— Как вы сказали о человеке, который стрелял? На «Г».

— Голем.

Он утвердительно кивнул.

— Голем. Их часто применяют, такие как вы, в своих задачах.

— Что?

— На «Г». Скажи.

— Голем.

— Голем — это немтырь — меня снова передёрнуло, — на которого, такие как вы, навешивают технику, и применяют в своих задачах. Что-то вроде вселенца...

— Аватара.

— Да — он с аппетитом съел дольку апельсина, — вы точно сказали определение для них. Это — специальное определение для таких немтырей. Вы знал, вы знали?

— Нет.

— Инстинкт, такого как вы. Сказано правильное определение. Так вот — он сходил за планшетом, и набрав текст, прочитал мне — моду на использование немтырей задали именно ораторы. Они удобны — лишнего не сболтнут, обществом часто отвергаемы. Их показания всегда под подозрением. Обычному человеку с ними общаться— мучение. А вот у оратора, при должном терпении, хорошо получается. Плюс, здесь добавляется психологический эффект сближения абсолютных противоположностей. Вы же читали о подобном, уверен.

Нет, сближаться с ними мне точно не охота.

— Вы не заметили в его речи что-то необычное? Вообще что-то необычное? — и первым дежурным вопросом он попал в точку.

— Фыркнул он. Как-то механически.

— Удалённый контроль. Встроенный динамик на месте рта. Качественный, но иногда сдаёт. Плюс котельная — переборки, металл. Сигнал искажается. Он собрал вокруг себя целую свиту.

— Как ты их обнаружил?

Он отложил планшет, доел апельсин, и замер. Думал, говорить ли.

Я нетерпеливо поёрзал на стуле, он скрипнул.

Он начал формировать текст.

— Сказал же. Ему руки нужны, для грязной работы. Я проверил все подрядные организации, использующих эти руки. Проверил парочку — ничего необычного. А вот при проверке котельной обнаружил пару двусмысленных высказываний. Про собрания и задержку работ.

— Я думал, у вас там всё искусственный интеллект проверяет, тексты...

— Вы не наглей, да? Подробности ему— раздражённо читал текст Александр, — в обычной ситуации, они могли бы значить что угодно. В конце концов, ошибки. Так вот, подъехал туда. Несколько суток ловил. Повезло! Обнаружил сигнал на определённой частоте. Подозрительный, а тем более, с отличным шифром! Короткие, если сутками не сидеть, проскочат. Их главный что-то голему передавал. Проверил подробнее организацию — наняли подрядчиков, используют немтырей. Пробрался туда, это обычная работа для разведчика...дальше тебе осознавать не положено.

Слово «немтырь» с каждым разом корёжило всё меньше.

— Тот, которого вы сегодня видел — один из отряда. Искать — бесполезно, сам понимаешь, я... до тебя доставили послание, более им не надо являться.

— Не надо никого! — почти сорвался на крик я.

— Сам знаю — мрачно подтвердил он, — судя по всему, он сам выйдет на связь. Не сможет не выйти. Думает. Просчитывает.

— Так вот, план такой — Александр продолжил, переключился на заготовленный текст, чистя следующий апельсин, — он выходит на связь. Уверен, захочет поговорить. С глазу на глаз. Там мы его и возьмём.

— Мы?!

— Я возьму в конторе людей. Скажу, что есть опасность террористической ...

Дальше я не слушал. Он говорил, что всё будет хорошо, что они сработают быстро, и никто ничего не узнает. Мысленно, моё тело находилось в падении, что окружали обломки его лжи.

— Значит, для меня всё кончено.

— Ничего не кончено! — теперь настала его очередь повышать голос, — вы хоть предчувствуешь, что бы было, если бы было извес-тна хотя бы малая подозрительность о вашем реальн...ом состоянии? Объ-яс-нить?

Это меня не успокаивало, он судорожно тыкал в планшет.

— Нет ни малейших подозрений о ваших способностях. Далее — при контакте мы засекаем и нейтрализуем его.

— Нейтрализуем оратора?!

— Я отдам команду. Он слишком опасен.

Я опустил голову. План пестрил белыми нитками, он и состоял из слепяще-белых ниток. По сути, он лишь затягивал время. Отгонял момент истины, давая мне подготовится.

Надейся на то, что неизвестный оратор придержит компромат.

Надейся на то, что Александр его поймает до того, как он активирует компромат.

Надейся на....

Надейся на то, что тебя не расколют в кабинет допроса.

— Надежда, хорошо — прошипел я сквозь зубы. Александр услышал что-то вроде «Ндшшшшда, хшшшшо», и понял это по-своему.

— Ранен, так точно. Лежи, спи. И он выйдет на связь, уверен.

Я покачал головой, и, хотя и сидел в штанах и рубашке, в этот момент я посмотрел на себя словно бы со стороны, и там всё представлялось иначе. Майка-алкоголичка с дырками, трусы семейные чёрные с узором. Волосатые худые ноги, стакан водки в дрожащей руке.

— Выйдет он на связь. Затягивать опасно — он писал текст и сразу говорил его, — попытается перетянуть вас. Завлечь. Интересно будет послушать. Что ж, пойду.

Когда он собирался, я всё ещё сидел за столом. Когда он тронул ручку, в голову пришла одна мысль. Напоминание. Я не думал, имеет ли она отношение к ситуации или нет. Просто хотелось сказать что-то.

— Вам не знакомо слово «ЕШТ»?

Он обернулся, но никакой особой реакции, судя по лицу, у него оно не вызвало. — Что?

Я повторил.

— Нет — ответил он, — а что?

Рассказал о увиденном в парке, недалеко от школы. Он пожевал губами.

— Поищу. Но думаю, что это обычное поисковое перебирание. Или другая техника фраз. Или обычная случайность. Там ведь дети ходят.

— Очень может быть. Но всё-таки, поищите.

Он скрылся за дверью. Я сосчитал оставшиеся хлебцы в хлебнице — пять штук, сосчитал магниты на холодильнике — девять штук. Закрыл глаза, и снова показалось, что на мне майка-алкоголичка и семейные трусы.

— Завтра забью на работу и проветрюсь.

Кстати, про флешку спросить-то я забыл.

Глава 23

— Миша, давай встретимся, пивка попьём. Я болею.

— Ок. Только я с подругой.

— Валяй. Она пьёт?

— В пределах определённого.

Нога отходил, и немного напомнила о себе спина. Кондиционер работал на полную, я чуть не простыл, проснувшись утром в весенней прохладе. Обработав несколько статей, чтобы шеф сильно не возмущался, наскоро прошёлся по словарю-сайту, в том числе внимательно проверив новые выражения. Этот сайт курировался молодой и талантливой командой, с ними я был знаком лично. Стоило огромного труда получить у них интервью — они постоянно загружены новой работой, и совсем не публичные люди. Ходили слухи, и вполне обоснованные, что они сотрудничают с институтом Ковалевского, причём институт сам активно напрашивался, а чтобы институт напрашивался... Результаты того стоили — удалось поднять познания в текущем положении дел на новый уровень.

Что было очень опасно для меня.

Им, кстати, очень нравилось слово «скадел», Иван, один из основателей сайта, часто приводил его в пример действительно полезных слов, «меняющих мир». Не мог с ним не согласится, его старались употреблять только по делу. Тем не менее, он всё время повторял, что опасность обесценивания, или, как он выражался «отвязки цены», ему тоже грозит, как и всем новым словам. Я хорошо помнил один его ответ, на вопрос, какие слова более стойки к «отвязке цены».

— Да их все и так думают — сказал он, — мама. Любовь. Правда. Папа. Ложь. И подобные им. Без них язык теряет базу.

Также, сделал дежурные записи в «ложнорабочей» тетради. Тонус, несмотря ни на что, требовалось поддерживать.

Cам — то я в это верю?

Выезд на улицу дался мне с трудом. В каждом встреченном человеке, в каждой проезжающей машине виделся скрытый агент. Стоило огромного усилия не резко свернуть при виде группы рабочих в спецовках местного ЖК, в которой я лично знал двоих. Не радовало ничего -ни зелёный двор, ни запах свежих чебуреков из известной на весь город чебуречной, ни девушка, улыбнувшаяся из другого автомобиля. Даже боль в ноге исчезла.

В кафе зашёл, стараясь не сильно тянуть ногу, сел на второй ближайший ко входу столик. Приятно ощутить тепло настоящего дерева, и свежих булочек. Я подвинул стул к окну, на что он отозвался скрежетом, но подчинился. Заказал у официантки три кофе, в расчёте на то, что девушка Миши разделит его вкус.

— Вам что-то ещё?

— Нет, спасибо. Жду д... знакомого. Пока не приносите — тут поискал нужно слово на специально доске в кафе, — счёт. Счёта не надо.

— Замечательно. Ждём вашего знакомого — повторила официантка, азиатка с овальным лицом и длинной косой в белой блузке и чёрной юбке. Прямо перед окном раскинулась берёза, прикрывавшая столик от прямого солнечного света. В кафе находилось ещё трое посетителей, в одиночестве жующих булочку или ковыряющих салат. Я обратил взгляд на доску в кафе, в миру именуемой «скрижалью». Владелец явно об этом знал, и оформил её под стиль каменной таблички. По чёрной глади доски проходили тонкие, серые трещины, рама из папье-маше, тоже выкрашенная под камень. Справа от неё, на уровне моего плеча, висели молоток и зубило. Символично.

Привычные надписи, встречавшиеся в каждом общепите, ничего особенного. «Официант(ка)!», «Унесите это/Принесите это», «Можно воды?», «Можно салфетку?», «Сделайте кондиционер похолоднее», «Уберите это», «Принесите счёт» и прочие, и прочие. Cправа от стандартной скрижали находилась другая, меньше, полная шутливых записей. По периметру её рамы протянули оранжевые искусственные цветы, но очень хорошего качества, от настоящих сразу и не отличишь.

— " Зашёл с другом перекинуться словом" — одна фраза на доске.

— " А ты за планшетом в карман не лезешь" — вторая фраза.

— " Господа, я забыл, как сказать «забыл»" — третья. Дальше я никогда не читал.

— Коля, здорово! Как жизнь, как живёт газета? Знакомься, это Карина — услышал за спиной голос Михаила.

— Кофе тебе и Карине — ткнул я в стаканы передо мной, не поворачивая головы.

— Коля у нас не здоровается. Положенец, на особом положении — сказал Михаил, отодвигая девушке стул, играя в галантного кавалера. Карина, мелированная блондинка, с точёной фигурой, села ближе к окну. Оделась она, как девушка рокера: чёрная, кожаная косуха с парой металлических вставок, кожаные же штаны, туфли на толстом каблуке. Невольно позавидовал Мише, ведь в студенчестве, мне такие нравились...да и сейчас. Она легко улыбнулась, и посмотрела на меня, склонив голову и поведя подбородком вперёд. От чего вся магия очарования пропала — очень похожим жестом отличалась печально знакомая, по прозвищу «Змея». Я постарался ответить ей похожей тёплой улыбкой, но внутри всё замерло.

Что ж, по крайне мере, пропало даже мимолётно желание отбивать девушку у Миши.

— Как ты сказал? Повтори — я сделал глоток кофе.

— Положенец. Неужели не можешь выучить хотя бы одно приветствие?

— Нет.

В кои-то веки, сказал правду. Пусть и в другом смысле.

— В тебе нет надежды, Коля — Миша вытащил планшет.

— Я не безнадёжен, Миш. Хочешь к нам в состав? Ещё и ещё раз предлагаю.

Миха зарылся в планшете, делая вид, что меня не слышит. Простой русский парень, поджарый, активный, с дерзко выступающим подбородком. На его русых волосах мелькнул лучик солнца, задержавшись на чёлке. Он работал помощником в творческом агентстве, занимаясь разнообразными работами, подрабатывая то дизайнером, то корректором, то фотографом. А по сути, как бы он этого не отрицал, толмачом. Лексикона для этой должности ему чуть не хватало, но Миша брал энергией, молодой харизмой.

Проблема состояла в том, что ему не везло. Где другой бы давно поднялся, если не до самого верха, до третьего места точно, Мише что-то не хватало. Блестяще проведённые переговоры на следующий же день срывались из-за новых обстоятельств. Люди, которых он впечатлил, через неделю ещё сильнее впечатлялись от случайно услышанной речи оратора, но уже в обратную сторону. Более того — от, казалось бы, беспроигрышного дела он внезапно отказывался безо всякой видимой на то причины. Как сейчас.

Он нажал кнопку на столе, и к нам подошла та же официантка. Я прочитал имя на бейдже — Айнур.

— Два пива светлых, запеканку с курицей и лазанью. Девушке — апельсиновый фреш.

— Принято, ожидайте.

— Предложенного в следующий раз не предлагай — наконец, обратился он ко мне, — знаю я ваши штучки. Карин, ты что, там каждый символ контролируется. Достанут контролем.

— Да, есть подобное— подтвердил я, отставляя стакан в сторону.

— Я — вольный стре-лок! — произношение по слогам слова «стре-лок» уменьшило величественны эффект фразы, но харизмы Михаила это компенсировала — контроль себя не разрешу.

— Миш, ну неужели тебе — начала Карина, — нравиться вот так жить?

— Как — так? — усмехнулся Миша, но его задел этот вопрос. Не сказать, что жил он плохо: гонял на новом мотоцикле, жил в собственной квартире. Но, помимо его невезения, у него ещё были высокие амбиции. Высочайшие. Мнил он себя, как минимум ,директором крупного холдинга, или мэром. А когда жизнь напоминала ему, что на крупную должность он не тянет, он отказывался идти дальше, вообще. Или пан, или...вот так, на третьих ролях. С посылом — мол, мог бы и первым стать, да не охота.

Карина отмахнулась, подпёрла ладонью подбородок, и посмотрела в окно.

— Ты, Коля, подозреваешь, что я какой-то непутёвый, да? — обратился Миша ко мне.

— Думаю, что ты не определился — подобрал нужное слово я. Идеальное — и правда, и не обидно.

Миша покивал, сжав пальцы на стакане кофе. И тут вздрогнул и радостно посмотрел на меня.

— Ты выучил новое слогосочетание!

— Ч...- я осёкся.

— Не увиливай! Я ведь тоже недавно выучил, пусть оно и общее.

— Ты про место, где черти?

— Да. За это надо выпить!

— Да — продолжил я, и закопошился в сумке, делая вид, что ищу кошелёк.

Да. Это случилось. Я спалился.

Всё ждал этого момента.

С близкими людьми это бывает. Расслабишься, и: " Ты выучил новое слово!".

В любом круге общения, рано или поздно, запоминают твой лексикон. Это происходит без специального анализа речи. Всё происходит само собой, и уже на десятой — пятнадцатой беседе новые слова режут ухо. Даже если его не запомнят, в невидимой картотеке бессознательного другого человека появится ещё одна карточка. Ещё один листок подошьётся к досье, скрепленный к твоему личному ящику в памяти человека. И если таких листиков станет слишком много, тебе начинают задавать вопросы.

Опасная или наоборот, чересчур комфортная ситуация, много алкоголя, нежные встречи — всё это грозило раскрытием каждый день. Включая повседневную рутину, к который привыкаешь или теряешь бдительность. Нет, не то, чтобы мне всегда удавалось соблюдать конспирацию с другими людьми, нет. Но это лишь случайные встречи, где ты мог сказать, что недавно выучил слово, и вот, решил блеснуть. С близкими же людьми я соблюдал максимальную осторожность.

Бармен принёс бокалы, и мы, посмотрев друг на друга, поняли, что хотим сделать коллективный тост.

— За! — сказал я.

— Новые! — продолжил Миша.

— Совершения! — завершила Карина.

— Да, кстати. У Карины есть...она может водить мерседес?

Опять чуть не сорвался.

— Боишься, что до дома не дожмёшь? ГИБДД боишься?

— Да. А тебе водить дальше, чем мне.

— Да. Довезу вас — Карина кокетливо поводила плечиками, — а какое авто из себя?

— О, у Николая салун — Миша, перед девушкой, щегольнул словом, похожим по произношению, но означавшим несколько другое, — будто из светлого кофе.

— Криемо-вый — сказал я, в меру коверкая прилагательное.

— Нежный. И двигло тихо журчит. Иногда не понимаю, работает ли двигло или нет.

— Миша! Не ков... — попыталась сказать Карина, но у неё получилось. Она закрыла глаза и помассировала виски. Михаил приобнял её за плечи.

— Карин, не концентрируйся сильно — произнёс он, и подлил её пива, — идеалы слова себя сохранят без нашей помощи.

— Да, Миш. Твоё стремление к сленгу тебя не смещает?

— Не смещает. Пусть мы и потеряли былые возможности, но волю у нас никто не отнимет — отчеканил он.

— За свободные копья! — я поднял по наитию тост, и Миша с Кариной меня поддержали.

— Нет, ну ведь так — Карине явно хотелось поговорить на эту тему, а Миша просто поддерживал свою девушку, — зачем вот так со словами? Мы теряем их сущность.

— А ведь были времена, когда каждый делал со словом, что хочешь — сказал я мечтательным тоном, поднимая глаза в потолок, — сленг ведь не плох сам по себе.

— Торчок — сказал Миша, приглашая меня вступить в игру.

— Пруф.

— Форсить.

— Свайп.

— Зафрендить.

— Гамать.

— Челлендж.

— Я — мимо — шутливо махнул рукой я, отказываясь от дальнейшей игры.

Пас, Миша. Пас.

— Я победил — шутливо подтвердил он, поднял бокал, и осушил его. Попросил официанта налить себе ещё, и на всякий случай, принести два.

— И почему бы не применять всё в сущности? Существовали же русские слова — невероятно серьёзно сказала Карина, став похожей на строгую учительницу.

— Существовали. Но так скучно. Тебе, Карин, всего — тут Миша полез за планшетом, и показал с экрана цифру «19». Я, со своими двадцати шести годам от роду, почувствовал себя старым.

— Ты помнишь себя в шесть? Ты тогда не говорила по правилам, сто процентов — усмехнулся Миша, и принял приготовленную еду у официантки.

— Э, ну это и тогда было — немного повспоминав, сказал Карина, и смутилась. — я помню всякие словечки. Я тогда тоже не представляла себе всё это.

— Коля с тобой согласен. Сказалась работа в газете.

— Я не против сленга, когда он уместен — я принялся за лазанью, и сказал это с набитым ртом, но меня поняли. Лазанья, кстати, удалась.

— Я читала видео...

— Смотрела — поправил её Миша, разрезая запеканку.

— Смотрела — раздражённо наморщила носик девушка, — и тогда его говорили...ну где только не говорили! И в путь, и не в путь!

— И к месту, и не к месту — снова поправил её Миша, рассматривая свежий помидор на вилке, за которым тянулась нить сыра, блестящая жира.

— Как будто ты меня не понимаешь. И тогда вообще...чего им не хватало?

Я прожевал лазанью, стараясь не засмеяться. Девушка девятнадцати лет от роду, с не большим разрывом в возрасте от нас с Мишей, учите же нас, что сленг — это избыточно! Молодёжь, пусть и в скобках, учит поколение старших братьев и сестёр чистоте слова! Этот мир развернулся на сто восемьдесят градусов, и стремительно движется назад! Что дальше — она оденет корсет и длинную многослойную юбку до пола, а мы будем стреляться из-за неё из револьвер...та? Я буду скакать на коне...хотя нет, скорее Миша будет скакать на коне, а я водить самоходную повозку на пару, с ограничением скорости в двадцать километров в час. Или на сколько тогда ограничивали?

— Тебе к балаболам — сказал Миша, — они-то сохранились. Феномены.

— Кому? — переспросила Карина.

— Феномены. Сейчас накалякаю вам мой текст.

Он набирал текст в планшете, готовясь к реплике. А мне стало грустно. Я понял, о ком он. Грустно от того, он раскрыл своё отношение только через пять лет нашего знакомства. В самый тяжёлый период моей жизни.

— Ораторы! — картинно, делая полукруг ладонью, величественным тоном произнёс он, — чудо нации...а нет, сокровища нации. Единственные в своём роде.

— Миха, ну ты даёшь! — сказал удивлённо я, нисколько не играя. Он отмахнулся, продолжая речь, привставая со стула. Планшет он поднял выше головы, подражая глашатаю. Люди в кафе отвлеклись на его повышенный голос.

— Избранные богами, силами природы, самой вселенной, Богом, дхармой, кармой кому как удобно. Лишь они, подобно древним жрецам, несут свет истинного слова в наши заблудшие сердца. Те, кто обладает священным даром языка в полной мере.

— Миш, ну они же не при чём! — возмутилась Карина.

Миша мрачно сел, и ополовинил бокал. Люди ждали продолжения речи. К счастью, в этот момент тренькнул колокольчик входа, в кафе зашла группа со здоровенными туристическими рюкзаками. Внимание персонала переключилось на них, а остальные посетители, поняв, что продолжения не будет, вернулись к своим делам.

— Ублюдки — тихо сказал он.

— Ты можешь объяснить, в чём твой вопрос к ним? — я старался сделать вопрос максимально нейтральным. Минут пять он не отвечал. Карина уткнулась в свой планшет.

— Мы для них — что-то вроде любимцев. Жи.Вот.Ных. — последнее слово далось Мише с видимым усилием. Проступила вена на лбу проступила, левый кулак сжался. Но он специально отчеканил по слогам, и каждый слог, как удар судейского молотка.

— Они просто обычные люди, оставшиеся обычным людьми.

— Это ты так думаешь. И много из них так думает. На текущий день. Потом всё будет по-другому.

— Они не причём. Карина говорит верно.

— Это да... — нехотя признал Миша, задумчиво рассматривая дно пластиковой тарелки из-под запеканки, — раньше я думал, что они понимают, как их феномен сохранился. И терпеть не мог их огромно...но ведь кто-то из них должен знать. Зажать бы одного где-нибудь в чёрном углу, и выговорить его.

Я пригубил от бокала, и допил остатки кофе.

Да что с вами такое-то...

— Есть какой-то проход. Есть — сказал он, глядя в бесконечность.

Где-то я уже это слышал. Ах, да. От Александра. Хотя...так ведь все думают.

— Я читала статьи обо всём этом. Там очень интересные темы подняты, например... — сказала Карина, и, пользуясь планшетом, принялась нам рассказывать о прочитанных книгах. Слушали мы её из вежливости, и, по правде говоря, почти все из этих книг я знал. И активно читал.

Ведь нужно следовать трендам.

Темы обсуждались спорные, интересные, откровенно очевидные. Большая часть предлагаемых методик почти не работала — к счастью. Эффективных из них набиралось от силы процентов семь, и от них строились все остальные. Особо популярными были книги, написанные настоящими ораторами.

И самыми бесполезными...нет, слишком много сарказма.

— М-да — произнёс Миша себе под нос, когда Карина закончила. Я и не заметил, как он выпил оба бокала.

— Коля, а у тебя нет знакомых таких? — спросила Карина, совершенно невинно глядя мне глаза.

Делать вид, что я не понял с первого раза, о каких «знакомых» идёт речь, я не рискнул. Врать не хотелось, но...

— Да будь у Коляна знакомый, он бы уже в администрации стоял каждую секунду, или феноменальным бизнесменом мерцал в Москве — спас моё положение Миша, обнимая Карину. Его явно понесло, - отец не всемогущий.

— Миш, по-моему, тебе хватит.

— Думаешь, я пил? Да.

— Ясно.

— Не быть же спокойным, как стены, как ты.

Да, очередной прокол. Теперь поздно изображать пьяного.

— Помни моё слово — сказал Миша, тыкая в меня пальцем, как настоящий алкаш. Не то, чтобы он был чувствителен к алкоголю. Скорее, в нём кипела воздушная злость, свойственная только редким людям. Злость, что лёгкими дуновениями касалась души, ни в коем случае не давя. Тогда у тебя появлялось чувство иллюзии контроля, а прикосновения казались подбадриваниями совести, что указывала верный путь. И ты шёл дальше, распаляясь.

— Помни моё слово, ты ещё пожалеешь о том, что считал их народом! Никак они не народ!

— Я вас развезу — невозмутимо прочитала Карина, — мы не на мотоцикле приехали. А такси, Миша, ты оплатишь. Где твой мерседес, Коля? И ключи.

Непосредственность, что могут позволить себе только очень близкие друзья. И девушки.

— Николай, это вам.

Консьержка сунула мне в руки коробку с конвертом. Молча принял посылку, и пропустил пару вперёд в лифт, ожидая свободного. Уже поднимаясь наверх один, открыл конверт.

Ну, конечно.

В конверте находилось квадратное фото, на твёрдой бумаге, той самой котельной.

В коробке лежал смартфон.

Глава 24

— Вы готов?

— Нет.

— Стреляй — Александр изобразил нажатие на клавишу.

Я нажал на клавишу, и смартфон легонько завибрировал в руке. С выломанными камерами, в явно самодельном корпусе, тяжёлый. На экране высветились белые буквы: «Привет. Не разбирай и не трогай сим-карту. Иначе разговора не будет».

— Самоделкин. Там что?

На общем экране находилось только три иконки: звонки, сообщения, и четыре стрелочки, сходящихся в одну точку. С подписью «мессенджер». Понятно, чего он хотел. Нажал на иконку четырёх стрелочек, и оказался в простом чате, с чёрным фоном. Никаких смайликов, символов, кроме запятой и точки. Только буквы.

— Читаю — написал я.

На экране ничего не появилось. Не появлялся ни значок об отправке, ни о доставке. Смартфон неимоверно отягощал руку, обваливал её к полу. Я положил его на стол, и посмотрел на Александра.

— Порядок помнишь?

— Да.

— Всё по порядку?

«Порядок», то есть план, мне не нравился абсолютно. Договорится о встрече с неизвестным оратором. При встрече, его накроет оперативная группа.

Не его. А нас. Нас.

В процессе обнаружения...его ликвидируют. А дальше...

А дальше — ты будешь насквозь ручным подручным Александра.

Стоп, ты, получается, уже смирился со своей будущей участью?

— Да — повторили мои губы, а горло задушило вздох, идущий из самой души. Да, не в интересах Александра сдавать меня, он всячески будет скрывать мой истинный талант. Сейчас он смотрел на меня немигающим взглядом. Взглядом профессионального убийцы.

Но если он поймёт, что я решил раскрыться раньше...

Я подстраховался, как мог. Сделал архив с отсроченной распаковкой, защищённый паролем. По истечению времени, письмо из архива уйдет, куда надо. Невесть что, но хотя бы так.

Как я думаю, что ждёт моих знакомых? Всех тщательно допросят.

Но оставлять дело вот так — ещё хуже.

Телефон завибрировал.

— Да будет связь — гласило сообщение.

— Чего ты хочешь? — написал я.

— О, очень много. Надо встретится.

— Где?

— «Зелёный восход». Сегодня вечером. В 18.00.

Я показал сообщение Александру. Тот скользнул глазами по тексту и закивал. Быстро согласился. Слишком быстро.

— И дружка захвати — появилось сообщение.

Снова показал Александру. Он снова пробежался глазами и замер. Его лицо ничего не выражало, не читалось. Он потянулся рукой к лицу, опустил взгляд, отворачивался от меня. И тут он дернул правым ботинком, сдвинув пятку и сразу же вернул на место. Меня осенило.

Он рад. РАД. Нас там ждёт неизвестно что, а он РАД.

— Так точно — он махнул рукой.

«Зелёный восход» — это потрясающее новое кафе, открывшееся в прошлом году. Так я бы хотел сказать. На самом же деле, он открылось на самом востоке города, в неблагополучных районах, куда вечером лучше не заглядывать. Если ты — не местный. Как, и за счёт каких посетителей он держалось, даже думать не хотелось. Слышал о пьяных драках, о разбитых автомобилях...в общем, злачное местечко. А ещё промзона рядом, откуда по ночам тянуло разной гадостью. И запах нефтепродуктов из них — самый приятный.

— Я пойду. Вы ... жду в — Александр ткнул пальце на наручные часы в цифру «пять» и ушёл. В квартире я остался один.

Принесённый курьером пакет из интернет-магазина разбирать не стал. Взял только коробку с галстуком, отделанную материалом, похожим на шёлк, и отнёс её в ванну вместе с костюмом и рубашкой. Положил её на столик, одежду повесил на крючок посмотрел в зеркало. На меня смотрело лицо, полное скорби. Лицо благородного аристократа, идущего на эшафот.

— Мало тебе по морде давали, Коля. Мало — сказал я, глядя в район левого плеча. Отчасти, оно было так — я предпочитал драться не только с капой, но и с шлемом. Не мог заместитель редактора главной газеты ходить с огромными синяками, и сломанным носом. Тональным кремом всё не замажешь.

Зачем я одеваюсь официально?! Наоборот, надо одеться как можно незаметнее, во что-то чёрно-серое.

Предстоит важная встреча, вот почему. Может быть, и самая важная встреча в моей жизни.

Белая рубашка облекла тело, слилась с ним. Я медленно застегнул пуговицы, отливающие белым перламутром. Кафель холодил босые ноги. Я открыл кран, чтобы умыть лицо и руки. Едва вода коснулась пальцев, холод от кафеля и воды соединился. Единый поток пронзил, и исчез. А после, появилось спокойствие. Умыл лицо, и снова посмотрел в зеркало.

Лампочка в ванной заискрила и потухла.

...

Из приоткрытой двери попадал свет из кухни и коридора, я видел только свой силуэт. Слабый свет сзади, полная темнота впереди. Ни малейшей детали лица или тела спереди не было видно.

Дурной знак и спокойствие. Что ж, пусть будет так.

Я не пошёл за новой лампочкой. Галстук можно завязать и без света. Сверхспособность, что приходит лишь к избранным судьбою после долгих тренировок перед экраном планшета. Судьба хитра и сурова, и дорого возьмёт за столь бесценный дар...

Снял крышку с коробки, и провёл ладонью по ткани галстука. По одному прикосновению передавалось, что вещь дорогая и значимая. Завязывал я его не на себе. Словно плёл кому-то венок, только непонятно, триумфальный или похоронный. Надел, затянул. Буквально ощутил его через рубашку, лёг он идеально, лучше, чем прошлый. Заправил воротник и вышел из ванной.

Обулся, но чистить ботинки не стал. Захватил сумку с планшетом, обычную сумку, соскрёб ключи от машины с холодильника, и вышел из квартиры. Часы показывали пол пятого.

На улице меня ждал Александр. Вот он, как раз, оделся, как надо. Всё тёмное или серое, неброское. Серые потёртые штаны, рабочая чёрная куртка, черная кепка без логотипа. Мы смотрелись вместе, как прораб и заказчик, выезжающие на объект. Заказчик будет долго объяснять прорабу, чего он хочет, прораб будет понимающие кивать и к высказанному бюджету прибавит ту же сумму. Заказчик начнёт протестовать, прораб будет убеждать заказчика в том, что он выбрал лучшего, заказчик пойдёт искать другого прораба. Прораб вздохнёт, пожмёт плечами и пойдёт искать следующего.

Не мой случай.

— Ах, Николай. Всё хотел высказаться. Классный мерс.

— Спасибо.

— Всё хотел выяснить, а как тут с починкой?

Он вытащил планшет, и мы пустились в обсуждение технических деталей. Ну, как «мы». Он спрашивал, я механически отвечал. Выехав в такое время, мы предсказуемо, попали в пробку на мосту. Ничего, не опоздаем, пробки учтены во времени. Даже если ехать ближе к железной дороге, всё равно запас оставался.

— Про машины, как понимаю, интереса общаться нет? — спросил Александр. Защёлкал планшетом.

— Тогда что вы думаете о Герате?

— Каком Герате? — уточнил я безо всякой задней мысли.

— О Герате. Герате Несклинном.

— Ничего не думаю. Мне бы свои проблемы решить.

— Вы, наверняка, не хотите о нём говорить.

Я не ответил. Биографию Герата знал в общих чертах. Родился где-то на Балканах, в бедной семье с тремя детьми. Работал в полях, разнорабочим. После События, в нём обнаружили оратора. После этого сведения противоречивы, и одна история противоречит другой. Некоторые ораторы специально нагоняют про себя слухов, чтобы стать более известными. Достоверно известно, что он разбился на машине, сломал руку, но полностью восстановился. И, конечно, все знают о его сыне. Мальчике, что полностью унаследовал ораторский талант.

— Вы слышали о его сыне?

— Конечно. Исключительный феномен, но в пределах возможного. Когда-нибудь, у какого-нибудь оратора бы родились дети, полностью свободные в языке. Он не единственный. Есть ещё случаи, около десятка, что-ли.

— О нём мечтают все семьи Европы. Все умные и богатые семьи Европы, конечно же. Все хотят породниться с ним.

— Немудрено. Оратор, да ещё, судя по тому, что я читал, очень красивый. Холостой, жена умерла во время гражданской смуты. Человек, сделавший себя сам, добившийся всего только за счёт речи и харизмы.

— Вы...никогда не искали его портрет?

— Фото? Нет. Но да, судя по похвалам, он харизматичен.

— О, тут дело не в простой харизме. В высших кругах его называют греческим богом смысла. Смысла, Николай.

— И что?

Александр посмотрел на меня, как на невероятно тупого ученика, что мог посоперничать тупостью с бараном. Пожевал губами и отвернулся.

Пробка стояла, как вкопанная. Два шустрых таксиста, уже находясь в пробке, решили втиснуться на одно место. Не поделили дорогу между собой, столкнулись, один ударился в отбойник на двойной сплошной. Теперь вместо трёх, работало полторы полосы. Как бы мне этого не хотелось, пришлось на кольце сразу же поворачивать налево, и ехать по проспекту.

— Нам не успеть. Придётся сократить дорогу.

— Тоже не лю-би-те здесь? — понимающие сказал Александр, — неприятно, так точно.

— Пристегните ремень, вон ДПС стоит!

Поздно предупредил. Дпсник усмотрел не пристёгнутого пассажира через стекло, и замахал палкой. Матерясь про себя, и мысленно считая размер взятки, припарковался.

— Сержант Миронов! Ваши документы. Почему пассажир не пристёгнут?

Сержант не читал текст. Видимо, сказывался срок службы и стандартные фразы.

Я не успел открыть рот, как рука Александра с раскрытыми документами пронеслась перед носом, и сунула под нос же сержанту документы. Тот прочитал, и как только зрачки его глаз расширились, Александр убрал документы, и толкнул локтём. Сержант козырнул, аж фуражка дёрнулась. Я сказал: " Спасибо«, и мы тронулись.

— А не опасно на задание с документами-то ехать?

— Это не имеет ..., в общем, вы поняли. Уверен, он знает, кто я.

Машины здесь ездили меньше. Навигатор показывал, что мы успеем на десять минут раньше. Я старался смотреть только на дорогу, и не смотреть направо. Александр делал тоже самое. Один из плакатов частично оторвался от закрывающего дорогу забора оторвался, и я прочитал на верхней строчке: «Новая жизнь...», а на второй: «кварталам, что...». В левом углу мелким шрифтом рябили данные организации. Кажется, эту стройку возглавлял ГЕНИЦ.

— Да, неприятно... — вырвалось у Александра.

— Неужели обязательно было бомбить город? — вырвалось

— Шансов не было. По-другому нельзя было — отчеканил он.

Пять лет назад район цирка сровняли с землей. Бомбами. При чём не обычными бомбами, а с какой-то присадкой — окружающие районы эвакуировали на неделю, они жили в наскоро разбитом палаточном лагере. Запах стоял странный, вызывающие беспокойство. Если не верить официальной версии, а в неё не верил никто, то дело обстояло так. Очередная секта, с людьми в правительстве, захватила какое-то жутко опасное химическое вещество. Поскольку это произошло настолько внезапно, что лучшего способа не нашли. Невероятно повезло с переговорщиками, им удалось затянуть время, и большая часть людей успела эвакуироваться. Причём дело произошло при свете дня, пока все находились на работе. Но всё равно, без жертв не обошлось. От цирка ничего не осталось, вместе с аллеей.

Со восстановлением тянули — коррупционные скандалы и растягивания сроков для района стали нормой. Я помню, как время от времени Альберт Васильевич давал указания: " Распишите всё, как можно жестче." Помню схемы коррупционных цепочек, пяти-, семи-, десяти- ступенчатые, сливаемые откуда-то сверху. Только мы понимали, что не в коррупции дело.

— Трагедия.

— Красноярск, он сильный. Переживём — сказал Александр. С горечью, но уверенно.

— Вы хоть местный, чтобы такое говорить? — повернулся я к нему.

— Да. Здесь появился — он повернулся ко мне и твёрдо встретил мой взгляд. Так не соврёшь. Я уверен.

— Ужасно, всё равно.

— Вообще весь город хотели вертушкой...- он схватился за планшет. — хотели эвакуировать.

— Что же там было?

Он не ответил.

Через пять минут зазвонил планшет. Мой планшет, в плотной серой сумке. Пришлось купить, специально для вот таких поездок в машине. И то, услышал лишь в тишине. Звонил ГЕНИЦ.

— Да?

Способ отвлечься. Переключиться с ужасной ситуации на просто плохую. Слушать монотонную болтовню занудного юриста, перечисляющего мне пункты договора, архиважных пунктов. Поддакивать, напоминать о высылке в электронном виде. Делать вид, что подбираешь нужное слово.

Нас обдал пылью КамАЗ, его слегка занесло на повороте. Проехали ракету — белую, сверкающую на солнце. Заботятся о ней, ничего не скажешь.

Когда ГЕНИЦ закончил, я повторил насчёт электронной копии, и отключился, сославшись на занятость. Если хотя бы через год начнут хотя бы что-то делать, будет огромный успех. Впрочем, мне всё равно.

— Коля — мягко сказал Александр.

— Так — спрятал я планшет, и внутренне содрогнулся.

— Насчёт того, что он сказал. Про кровь.

— Что вы — убийца?

— Да.

— Предлагаете мне выписать вам индульгенцию?

Повернулся к нему, и пожалел о сказанном. В глазах увидел то, что никак не ожидал. Тень боли и сожаления.

— Я — не как вы, Николай. И у моих товарищей подобного не было. Так вот, я же сказал, Николай — вас очень не хватает. Пока подобные вам работали над тем, чтобы мир устоял, подобные мне работали над тем, чтобы было чему стоять.

— Ясно.

Я чересчур резко дёрнул руль, огибая сворачивающий автобус.

К совести взывает, гад.

Где ты был, когда пришёл дракон, да? Мы надеялись на тебя, что ты спасёшь нас?

Да, только пока дракон жив. После смерти дракона может последовать смерть героя. Мало тебе Макса?

Не все такие.

Все — не все. Пока сортировать их будешь, у мимолётного поклонника в руке сверкнёт мимолётный нож. Одного достаточно. Мишка — это стопроцентный пример.

Может, оратор у него девушку увёл? Откуда ты знаешь?

Это вполне вероятно. Мишка, отпетый бабник. Харизматичный, уверенный парень. Напоролся на такого же, только с превосходящим лексиконом и всё — ораторы, сволочи, жизнь без них станет легче.

Мы приближались к заветной цели. Я это понял не только навигатору, но и по асфальту с ямами, и производственному пейзажу. Навигатор изменил маршрут — на кратчайшем участке дороги сформировалась новая пробка, из-за аварии. Новый маршрут проходил по вспомогательной дороге, а значит, ехать нужно втройне осторожнее.

— Прошу вас, извините. Я не хотел заде... — сказал Александр, не в силах выговорить слово, — нам действительно нужна ваша п...

Он шумно выдохнул и закрыл глаза.

-Поберегите силы — буркнул недовольный я, выезжая на скверную вспомогательную дорогу, — они вам понадобятся для будущих свершений.

Его почему-то это развеселило, он закашлялся и засмеялся. Очень странно, с нотками хныкания.

Я вёл машину по разбитому асфальту, в постоянном поиске ровной поверхности. Район, где мы оказались, мне не нравился. Частный сектор с нормальными домами, и мелкие производства, переделанные из бывших гаражей. В таких районах по ночам лучше не ездить.

Впереди, из-за поворота выехала ржавая газель с пустым кузовом. Она не закончила поворот и заглохла, помигав фарами. До неё оставалось всего метров двадцать, как сзади раздался сильный шум. Нас догонял синий грузовик с чёрным тентом.

— Вперёд! — крикнул Александр. И тут я понял.

Газель внезапно ожила и выехала ещё на пару метров, окончательно перегородив всю дорогу. Я едва успел затормозить, и развернутся к ней боком. Её дверь пинком распахнулась, да так, что покосилась дверь. Из неё вывалился водитель в синей спецовке и сварочной маске. В руках он уверенно держал автомат. С глушителем.

— Поздно — прошептал Александр.

Спасибо, гений конспирации.

Сзади затормозил грузовик, и из него появилось шестеро, в том же наряде, что и водитель. Двое из них тоже держали автоматы, тоже с глушителем.

— Делай всё — сказал Александр.

— Что прикажут? — язвительно ответил я, а мои руки тряслись. Сердце билось в груди, словно надеялось сбежать.

Водитель встал прямо перед машиной, держал нас на прицеле. Он медленно направлял ствол то на меня, то на Александра. В боковое окно постучал один из шестерых. Я посмотрел на него. Лицо закрывала сварочная маска с тёмным стеклом. Я посмотрел на Александр. Он кивнул, сподвигая меня, непонятно на что. Что-то быстро набрал на планшете, экран мигнул красным и потух В стекло ещё раз постучали. Я нажал подъёмник.

Как только в нём появился проём, шириной в ладонь, стучавший бросил туда гранату мне на колени. Ну, это я так подумал, и инстинктивно вжался в кресло. Но когда из гранаты со свистом вылетела белая струя, мне всё стало ясно окончательно.

Последнее, о чём перед отключкой я думал, что как бы не упасть глазом на ручку коробки передач.

Глава 25

В комнате светила холодная люминесцентная лампа.

Когда я проснулся, тело не болело. Голова не раскалывалась. Наоборот, её будто заполнил легчайший газ, что сразу же поднимал любую мысль и возносил куда-то в небеса. Думать было удивительно легко, но запомнить то, что ты только что подумал — невероятно сложно. Я приподнял голову и понял, что лежу полностью раздетым...почти. С наручниками, на руках и ногах.

Предусмотрительно.

У противоположной стены, на железной кровати, скрючившись лежал Александр. Тоже голый.

Комната сильно походила на старую тюремную камеру, бирюзовый низ, белый вверх. Железная дверь с здоровенным проёмом ключа. Около кровати Александра стоял стул на цепи.

Я попытался привстать, получилось не сразу. Движения заносило, а наручники впивались в кожу. Когда получилось сесть, обнаружил, что на руках их две пары.

Предусмотрительно.

Получилось сесть. Матрас подо мной, с простынёй. Никакой одежды.

— Эй, там! — крикнул я, подавив желание сказать «начальник».

Дверь открылась так быстро, что я снова отшатнулся, как тогда, в машине. Хорошо хоть ноги не задрал, нельзя показывать свой голый зад.

В комнату вошёл тот самый «голем», который преследовал меня на котельной. Его фигуру я бы распознал среди тысяч и тысяч других. Он показал табличку, с одной фразой: " Молчи в любом случае«.

В комнату вошло ещё двое. Один из них поставил бутылку воды и тарелку с бутербродами на стул, второй кинул мне мою одежду и пакет с ботинками. «Голем» подошёл ко мне, и расстегнул наручники. Затем они вышли из комнаты.

Я поспешил одеться. Принесли всё, кроме пиджака. На белой рубашке не нашёл ни пятнышка, обувь и носки остались чистыми. Но галстук... я, с глубоким непониманием, держал в руках кроваво-красный галстук c логотипом любимой фирмы и точно таким же на ощупь.

Это что, изысканная шутка?

Он смотрелся, как знамя. Как флаг, призывающий к действию.

Как он сюда попал? Вспомнил, как надевал его в ванной...точно. Мне прислали не тот галстук. Ошиблись при отправке, редко, но бывает.

Что ж, в бой, так хотя бы знамя будет.

Лёг он, как и в прошлый раз, идеально. Я посмотрел на Александра, и осторожно подошёл к нему. Живой, дышит. В двойных наручниках, да ещё прикован к кровати за ногу. Тронул его за плечо.

— Ааа! Получи, стреляй, Руся, закрывай!

Он резко проснулся и попытался меня ударить. Успел уклониться от его удара, и поддержать, иначе бы он просто сверзился с кровати.

— Это я, Николай. Нас поймали. Вам нужно поесть — я вложил в голос максимальную твёрдость и уверенность, которой распологал. Это возымело эффект: бешеный взгляд сменился сонной, но сосредоточенностью. Он осмотрел своё тело, подёргал прикованной ногой, и усмехнулся — на флешбеки у нас нет времени.

— Да, мой косяк. Где мы, не осознаешь?

— Нет. Без понятия.

— И то понятно.

— Вон еда, нужно поесть.

— Их жратву?!

— Да. Другого нет — я говорил легко. Страха я не чувствовал. Но при этом, мне с невероятным трудом давалось держать нить диалога. Хотелось говорить обо всём. О стенах. О обоях, вернее их отсутствии. О будущем, что нас ждёт.

— Хотели бы нас чем-нибудь напичкать, давно бы вкололи какую-нибудь дрянь.

— Да — протянул Александр — вкололи какую-нибудь дрянь.

Мы разделили бутерброды, но только я принялся за второй, как за дверь послышались быстрые шаги. Она распахнулась, за ней снова появился «голем» и двое подручных. Табличка в его руке гласила: «Николай, за мной. Этот остаётся здесь. Резче. Сейчас.»

Испытывать терпение я не стал. Едва я вышел из проёма, как меня грубо взяли под локотки и повели, точнее — затолкали по неизвестному маршруту. Коридор промышленного помещения, мы свернули направо, на лестницу.

А ведь это немтыри, Николай. Все они — немтыри.

Для осознания данного факта не требовался недюжинный аналитический талант, или высокая эмпатия. Факт осознавался душой, сиял в ней.

Совершился мой худший кошмар. Только я не баррикадировался за дверью, и не ранил ни одного из них. В голову пришла мысль о том, что если один из них меня ранит, и в мою кровь попадут частички его слюны, то я тоже стану немтырём. Глупая мысль, но она никак не выходила из головы.

Впрочем, страха не было.

Внизу лестницы «голем» открыл железную дверь, отбросил засов. Мы оказались под крышей почти пустого склада. В центре располагался складной стол с белым покрытием и алюминиевой, два стула. Его прикрывали по боком какие-то пластиковые, полупрозрачные ширмы, что, видимо, исполняли роль временных стен. За столом сидел человек в белом халате и маске.

— Добро пожаловать, Николай.

Меня вели вперёд. Каждым метр казался километром, подошвы ботинок прилипали к бетонному полу, как к свежему асфальту. Я отчаянно пытался сфокусировать взгляд на человеке, чтобы полностью изучить до того, как окажусь с ним за столом. Не получалось — чем сильнее я сосредотачивался, тем сильнее контуры размывались.

— Отпустите его. Мы справимся. Дамир, стань рядом.

Двое ушли за одну из малоприметных дверей в стене склада. «Голем», Дамир, встал сл

ева от меня, рука на руку, как уверенный охранник.

— Садись — человек жестом показал на стул. Железный, ржавый, с спинкой и седушкой из струганых досок.

— Как любезно с вашей стороны — сказал я, и сел на стул.

Теперь, привыкнув к временному нарушению зрения, мне удалось рассмотреть незнакомца. Справа, на лацкане халате, висел динамик, провод тянулся в маску. Под белым халатом скрывался серый костюм весьма хорошего качества, с галстуком в тон. Кажется, в нагрудном кармане поблёскивала ручка. Незнакомец сложил пальцы в перчатках в замок, полы халаты сместились. Да, так и есть, ручка. За его спиной стояла маркерная доска, с фломастерами и несколькими белыми листами формата A4.

Самой колоритной деталью являлась маска. Сплошная плотная черная сеть, несколько слоёв, обрамлённых в черную рамку пластика. Выпирающая от лица чуть больше, чем нужно. Рамка шла вдоль висков, сходила вниз, и смыкалась на уровне кадыка. Голову покрывала балаклава. Как он смотрит на меня?

Должно быть, камеры. У него окуляры на уровне глаз, иначе никак.

Я оглядел потолок. Да, камеры. Одна смотрела прямо с маркерной доски. А ещё в потолке просматривались стеклянные проёмы по всему периметру, в виде длинных прямоугольников. За окном слабо светилась обычная летняя ночь, никакой сплошной темноты.

Значит, ночь.

Смотрел он на меня через камеры...или через глаза Дамира. Неужели он настолько уверен в себе, что не хочет прямого контакта? Или это какая-то техника?

— Николай, хочу сразу сказать — я знаю о вас всё.

— Если бы вы знали всё — давно бы меня поймали.

Незнакомец рассмеялся, а я понял, что не так выразился и не то хотел сказать. Однако, это дало короткую передышку и понимание, что нужно три раза подумать, прежде чем говорить.

— Да, вы умеете быть ироничным — выпалил с тихим смешком динамик, — но...я действительно вас пока не поймал. Пока.

На что он намекает?

— Впрочем, я не представился — встал он со стула, и поправил халат. Он оказался высоким — выше, чем я, точно, — меня зовут Константин. Константин. Обращайтесь так. Это моё настоящие имя.

Дамир пошевелился. Похоже, он сказал правду.

— И вы — оратор.

Он подошёл к доске, открыл чёрный маркер, и написал «оратор».

— Подтверждаю. Есть необходимые признаки. Вы — тоже. Но хотелось бы удостовериться в одном моменте. Вы действительно — голос из динамика стал стальным, — не можете здороваться?

— Да.

— Никак?

— И не учились?

— Немного. Не упорствовал — я не врал. Врать было глупо.

Он застыл с маркером в руке. Потом покивал головой, и сел.

— Мудро. Это мудро —он потянулся к подбородку, рука уткнулась в маску. Он отдёрнул руку.

— А с остальными словами?

— Нет проблем.

— Таких, как вы, Николай, в ораторской среде называют «запечатанными». Вы знали?

— Нет — через силу, но сразу, выдавил из себя я.

Грубо говоря, ораторы делились на две категории. Действительные, для них не существовало никаких препятствий в произнесении и написании. Условные ораторы, которые, собственно говоря, и не были ораторами. Просто их начальный лексикон уже составлял значительное число слов, оставалось только его подтянуть, чтобы почти все считали тебя полноценным оратором. Только иногда у них возникали трудности в общении, что легко сглаживалось суфлёрами, специальными программами, словами-синонимами. Граница для обычных, незаинтересованных людей, считалась не слишком большой. Для учёных разница являлась колоссальной. Все остальные могли лишь надеяться на то, чтобы хотя бы когда-нибудь стать условным.

Значит, есть ещё и третья. Я ведь догадывался...

— Не печальтесь. Далеко не все в ораторской среде это знают. Аспектов стирания языков слишком много, и невозможно учесть их. У «запечатанных» есть одна или несколько групп слов, что они не могут произнести. У кого-то это продукты, у кого-то — виды уток. Очень редкий тип. Очень трудный. Не мудрено, что вам удавалось так долго скрываться. Это решается, но...

— Вы сделали для меня открытие — признал я. Всегда подозревал, что в этой особенности есть что-то такое, чего я не понимал.

Не того было. Я не энциклопедист, чтобы знать всё.

Тут бы с обычными...с необычным оратором разобраться.

— Прежде чем перейдём к нашим делам, ещё вопрос. Вы не чувствуете себя в клетке? — он поводил маркером по воздуху.

— Не знаю — сказал я, не думая. А что тут думать?

Он чётко обратился головой прямо на меня. Мне показалось, что за маской скрывается разочарование, и, немного, удивления. Он отвернул голову, и я вспомнил, что это напоминало. Александр точно также отвернул голову, когда я ответил на высказывание в машине: " И что?«.

— Хм...- раздалось из динамика, и я услышал слабый звук вздоха.

За моей спиной раздалось шарканье. Я обернулся. Дамир дёрнулся с места, и схватил меня за плечо — как будто медведь сжал. Но ослабил хватку, когда понял, что я не собираюсь бежать.

Это тащили Александра. Наручники с ног сняли, он мог шагать. Одежда досталась ему не в пример моей, всё у него отобрали. На наём болталась белая футболка на два размера больше, свитер, потёртые джинсы, как из секонд-хенда. С него свисали белые нитки, настолько он истрепался. И серые кеды, с парой дырок, и стёршейся подошвой. Что-то ещё мне резануло зрение, но я не понял. Вместе с ним, тащили стул, на который Александра буквально швырнули. Он мотнул головой, и мутным взором оглядел Константина.

— Добро пожаловать, слуга государев — Константин картинно сделал реверанс.

— И вам не жаловаться, пчеловод го-во-ря-щщииий.

Александр здесь попал в точку. Он действительно походил на пчеловода. Не хватало только широкополой шляпы с сеткой и окуривателя-дымаря с логотипом. На пчеловода могущественной корпорации, где пчёлы летают в деловых костюмах, а мёд набирают в металлические чёрные кейсы, оставляя цветам свою визитку, и карту-буклет с выгодными предложениями.

И не жужжат почём зря.

— Чего вы хотите, Александр, от меня? — спросил Константин.

— Набить лицо, долбаная крыса! — в лоб высказался Александр.

— Привяжите к стулу упрямого гостя — сделал знак Константин, и один из немтырей достал из рюкзака за спиной заготовленный, тонкий шнур. Он замотал Александра в несколько оборотов, а Дамир ему помог завязать туго.

Открылась боковая дверь, и тут я онемел. Немтырь нёс поднос с чайником, чашками, тарелкой с нарезанным сыром. Ещё на стали подноса высилась бутылка с вином, у её подножья прибилось три гранённых стакана. На правой руке висело белое полотенце, с синей спецовкой это выглядело особенно странно. Он поставил поднос перед Константином, и ушёл с двумя другими. Остался только Дамир.

— Хотелось бы отметить нашу встречу — приглашающе махнул Константин на поднос, — но прежде задам знакомый вам вопрос. Как вы полагаете, отчего всё это произошло?

Вопрос, что не нуждался в пояснениях.

Столько этих теорий слышал, и ни с одной не согласен.

— Не знаю — сказал я.

— Такие, как вы, свистели сильно — выпалил Александр.

— Шутят — продолжил Константин, разливая вино по стаканам, — о неизвестных строителях, рискнувших возвести новую вавилонскую башню. И с первым же возложенным камнем человечество покарала система.

— Общеизвестная история. Но никаких раскопок не проводилось.

— В теорию генетического сдвига я тоже слабо верю — перескочил на другую теорию Константин, приблизив стакан к маске, где примерно находился нос, — не верю в идеальные синхронизации, объясняемые привычным миром.

— Уж не верите ли вы в событие 3367? — брякнул я наугад. Он замер.

— Ваш пренебрежительный тон я принимаю. Неудобно полагать, что жизнь есть лишь компьютерная симуляция.

Неужели попал?! Удалось размочить счёт?

— Теории, которые объясняют всё — не объясняют ничего — сказал я.

— Теория о божественном наказании, полагаю — его язвительный тон мог разъесть динамик, — вам ближе?

Больше мне нечего было сказать. Тем более, я ляпнул снова наугад.

— Понимаю, что далеко не каждый индивид может принять то, что он — лишь очередная версия программы, что должна постоянна совершенствоваться, иначе будет нейтрализована. Хотя я испытываю от этого негативные ощущения, от осознания того факта, что программы способны отрицать сами себя.

— А вы не полагаете, что ложь может служить некой функцией самопроверки? Выполнять роль модуля самодиагностики? — спросил я, сам не понимая, что говорю. Александр посмотрел на меня и поднял брови.

Что я несу? Впрочем, известно что. Пытаюсь спасти себя.

— Может — легко согласился Константин, — кстати, что наш милый собеседник полагает о лжи?

— Я — задёргался в путах Александр — вас н....

Он захрипел, и стал похож на раненного зверя, полного решимости вцепится в горло.

Константин покачал головой, сунул руку в белый карман халата и бросил на стол несколько непонятных черных деталей. Походили они на части для ручек или каких-то мелких аксессуаров.

— Портативные передатчики сигнала. План-примитив. Взять приманку, убедиться, что я пришёл, вызвать группу захвата...

Александр прыгнул на стол, вместе с стулом. Получилось у него это, если не быстро, то очень внезапно. Стол выдержал, просел на ножках, но выдержал.

Дамир среагировал, но только после того, как Александр ударил Константина по лицу. Вернее, попытался это сделать. Сил на нормальный удар уже не хватило, да и «пчеловод» ожидал чего-такого. Он сделал лишь шаг назад, ступня прошила воздуха, и Александра сбил Дамир на пол. Он ударил Александра в грудь, и хотел продолжить, но его остановил холодный приказ.

— Прекрати, Дамир — и «голем» отошёл в сторону. Подчинялся он просто идеально, другой бы на его месте продолжал бы бить. К Александру постепенно возвращалось дыхание, но он задёргался, будто в судорогах. Плечо руки повело назад.

— Смело — сказал Константин, хлопнув в ладоши — хотя для человека, который отсюда не выйдет, вполне предсказуемо. И, кстати, ценю вашу сдержанность. Не хотите опускаться до сквернословия даже в последние минуты жизни, силясь достойно держаться перед превосходящим противником?

Александр с ненавистью посмотрел в маску, словно он хотел прожечь её взглядом.

— Подними его.

Дамир поднял Александра, и сильно тряхнул его, как нашкодившего котёнка. Встал у него за спиной.

— А теперь, выпьем! Да, Дамир, смертнику тоже. Последнее желание — закон, пусть и распоряжаюсь им я. Предлагаю тост, тем более, он сам напрашивается. За открытие нового оратора!

Я взял стакан, полный почти до краёв. Александр не стал сопротивляться, взял стакан двумя руками, наручники это позволяли. Руки тряслись, мешало сведённое плечо. Дамир попытался поддержать его, но он отвёл руки. Мы с Константином, чокнулись. Я отпил, с мрачным выражением лица. Константин приподнял маску, как забрало, и с достоинством отпил из него. Со стороны казалось, что он пьёт прямо через ткань балаклавы, прорезь для рта не просматривалась. Вино исчезало из стакана, соприкасаясь с чернотой ткани.

Александр опустил голову и сощурил глаза, глядя куда-то мимо стакана.

Константин нажал на одну из кнопок динамика, и закрыл маску.

— Забрать смертника.

— Подожди. Есть один просьба — прошипел Александр с дергающимся лицом.

Скорее всего, он хотел сказать «вопрос».

Просьба?! А, ты хочешь сказать, вопрос? Cчего ты взял, что я буду отвечать?

— Что вы думаешь о Герате?

Константин застыл. Немтыри вышли, и направились к Александру, но их остановил жест руки в белом халате. Дамир непонимающе вертел головой. Из динамика раздался лёгкий смех.

— А, Герат. Милый Гератик, он так интересует людей...особенных людей. Это добавляет вам уважения в моём сознании, Александр. Я займусь им позже, но, естественно без вашего участия — Константин слегка поклонился.

— Забрать смертника — повторил он.

На лице Александра не дрогнул ни один мускул, когда трое вошедших немтырей потащили его обратно. Но, чем больше сокращалось расстояние между нами, тем сильнее он бледнел. Прежде, чем он скрылся за дверь, он прокричал:

— Смерть ему!

— А теперь, когда наш милый собеседник покинул нас, пусть пока только в одном смысле — Константин сел, и облокотился на стол, — мы поговорим, как свободные люди. Честно, пригласил его только для одного вопроса. Реакцию посмотреть. Они такие забавные, когда умирают. Спецслужбисты.

Я мрачно смотрел в выпитый стакан. Как бы я не относился к Александру, плохой полицейский всё-таки лучше, чем хороший злодей.

Хороший злодей будет склонять к хорошему злодейству.

— Вам он по нраву? — спросил Константин.

— Нет.

— Это очевидно — он снова скрестил пальцы, — средней, посредственной ищейке повезло поймать вас. Когда играешь на таком уровне, ошибки неизбежны, и катастрофичны. Вас бы ждала жизнь, где его жадность требовала бы от вас всё новых услуг. В конце концов, вам бы пришлось раскрыться, но он бы высчитал это гораздо раньше вас. И вы бы умерли. Способов много. Разве я лгу?

Я молчал. Примерно такую судьбу я и представлял.

— Хотя, отдаю должное, он поступил весьма смело. Поехал один, да ещё умудрился вас убедить на эту сумасбродную затею. Я снимаю шляпу в знак уважения.

— Он сказал...сказал...что...вы...возвращаете...немтырям...голос.

Эта реплика стоила титанических усилий. Только лишь из-за одного слова, пришлось дробить всё предложение. Оно вышло, как крупный кусок льда из рта, и со глухим стуком ударилось о атмосферу беседы. Дамир беспокойно пошевелился.

— Фу, Николай — он помахал перед собой рукой, будто разгонял испорченный воздух, — мы не используем это слово. И, поверьте, они далеко не так примитивны, как мы думаем. В серой зоне языка, они подходят крайне творчески.

— Насчёт возврата голоса — тут я заметил, что Дамир опустил голову, — это не так. Я бы страстно желал это сотворить, но...вы слишком много думаете обо мне. Вы, конечно, можете полагать, что Александр принял работу удалённых динамиков за попытки говорить. Со связью присутствовали некоторые проблемы, но, заверяю вас, я к этому не имею отношения. Правда банальна — он вам соврал. Никто не может вернуть им дар вложения смысла. Сожалею.

Я чувствовал себя, как одинокий моряк на плоту в бескрайнем океане. Океан не буйствовал, о борт плота тихо плескалась вода. Над головой мерцали звезды, но все они светили, как одна. Ни ярких, ни тусклых. Ни еды, ни воды, ни, главное — направления, куда надо двигаться. И прикрыться нечем.

— Ясно.

Ему не понравилось моё «ясно», я ощутил это буквально сквозь маску.

— Николай, оставьте это слово. Вам не идёт. И у меня щё один вопрос. Я читал вашу биографию, и там много неясных моментов.

Расслабляет, гад.

— Скажите, почему вы всё-таки не открыли себя? В начале — понятно. Но потом. Чего вы боялись?

А ведь и правда, чего? Ну открывался бы я постепенно, или явил бы сразу. Что это поменяло? Убийства? Не сладко было всем, одни сектанты чего стоили. Привык, наверно. Или...

— Не хотел быть чьим-то бибабо — сказал я отстранённо, в никуда.

Он приподнял подборок, и замер на минуту. Искал термин, роясь в интернете. Чуть — чуть поводил головой, и кивнул.

— Николай, я предлагаю сотрудничество.

Вот куда дело идёт.

— Пока на моих условиях, но равное — продолжил он.

В другом положении, я бы сейчас смеялся.

— Но для начала, мы избавимся от мешающего нам персонажа— продолжил он.

Уверен, что он смотрел на меня через все камеры на складе. Моторчики на камерах сошли с ума, беспорядочно перемещая направления объективов по рубашке, брюкам. Я сидел, полностью открытый перед ними. Что он делал? Изображения менялись у него перед глазами, как калейдоскоп или он внимательно изучал каждое? Всё поле зрения заполняли мелкие квадратики?

Себя он, в таком положении, воспринимал чем-то вроде игрока, отдельного от тела. И ведь передвигался он вполне свободно, реагировал нормально. Явно видно, что он прокручивает этот трюк не первый раз.

К счастью, по моему телу ничего не читалось, так как я не двигался. Казалось, я даже не дышал. Я был подавлен.

— Уверен, ты хочешь от него избавиться.

Мешающего нам...мы избавимся... МЫ...

— Ты согласен? Достаточно сказать только «да».

Скажу «да» — и всё. Одна проблема...и много новых.

— Хотя, я предлагаю тебе другой вариант — продолжил он, сделав долгую паузу.

Он нажал на кнопку динамика и замер. Я услышал тихий шёпот его приказа, что исполнили тотчас. Через двери склада стали входить немтыри. Первый, третий, пятый...я вцепился в кресло. Они входили и входили. В синих и серых спецовках, в сварочных масках и широких строительных очках. Когда они встали за мной, я их насчитал примерно тридцать-тридцать два человека.

Это К...всё? Или ещё будут?

Один из них выступил вперёд, в его руках чернел пистолет с глушителем. Он положил его прямо передо мной.

— Вы сами разорвёте цепь, на которую он вас посадил. Я буду рад помочь.

Глубоко потрясённый я склонил голову. Пистолет чернел, как метка, впечатываясь в кору головного мозга. На краю зрения, ему противостоял галстук. Красный галстук, алый, как знамя. Он вступал в молчаливую борьбу с пистолетом, потоком обмывая метку, стирая её из сознания.

Хвататься за пистолетом и пытаться убить Константина — сущая глупость. Там могло не быть патронов, да и Дамир, уверен, только и ждал подобного шага.

— Когда два оратора о чём-то договариваются, они подписывают договор, как настоящие джентельмены — Константин взял белый лист и положил чуть впереди пистолета, вместе с ручкой из грудного кармана. — вы слышали о подобной традиции? Она не является секретом. Но символически это значит невероятно много.

Надо что-то сказать. Хоть что-то.

— Дела значат больше, чем слова — сказал я, и посмотрел в маску.

Он приподнял подбородок, и постучал пальцами по столу.

— Согласен. Слова настоящего джентельмена. Тогда ещё момент.

Из-за маркерной доски он достал чёрный фотоаппарат, с узнаваемым выступом. В последнее время, они приобрели новую волну популярности. Фотоаппарат моментальной печати.

— Посмотрите в объектив. Дамир, отодвинь стол в сторону.

Я машинально подчинился, и посмотрел в пустоту объектива, ведущего в никуда. Дамир оттащил стол, между мной и Константином ничего не осталось. Константин присел, как бывалый фотограф, приставил глазок фотоаппарата к маске, и сделал несколько снимков. Острые вспышки озарили мою фигуру. Константин включил подсветку на маркерной доске, подвёл снимки под камеру на ней по очереди. Наконец, он выхватил один, остальные выкинул в мусорной ведро. Помахал им минуту, просушивая. Протянул блестящий снимок, пахнущей свежей краской. Я взял его самыми кончиками пальцев, смотря куда-то выше плеча Константина.

— На память. Вас проводят.

Четверо вели меня обратно, один из них нёс пистолет. Вместе с ним, он нёс записку, что Константин быстро написал на листе. Все четверо в очках, масках. И тут я смог спокойно рассмотреть сторону склада. Помимо двери наверх, под самой крышей находилось что-то вроде широкой застеклённой рубки, с операторскими столами. Над стеклами шли динамики и рупоры, просматривались выступы железных опор, на которые ничего не крепилось. В рубке горел свет, там никого не было. Фотографию я положил в карман.

Глава 26

Меня вели по коридору, как на смертную казнь. Мои собственные шаги эхом отдавались в ушах громче всего.

Меня поставили перед дверью, соседней с той, где мы проснулись. Обитая железом, её даже не покрасили, из щелей проёма торчали островки строительной пены. Без окошечек — сплошное полотно. Немтырь в белой маске услужливо открыл её плоским ключом, с лязгом щёлкнул замок.

Другой втолкнул меня, положил пистолет с запиской на плитку пола и захлопнул дверь. Снова щёлкнул замок, уже закрывая. За ней оказалась небольшая комната, с побеленными стенами, неровным потолком. Светило несколько галогенных ламп, более чем достаточно. Окошко в комнате прибитое ДВП в несколько слоёв.

В самой середине комнаты сидел Александр.

Запаковали его, как говориться что надо. Он походил на готовый к отправке в крематорий труп, только голову оставили. Черный мешок, витки проводов на шее, груди, бёдрах, щиколотках. Кляпа не присутствовало.

Я поднял пистолет и записку. Записка гласила: " В пистолете три патрона. Стреляй, не промахнёшься. С предохранителя снят. Когда закончишь, три раза постучи в дверь. Она приоткроется, вытолкнешь пистолет. Потом сам выйдешь«.

— Давай, не мешкай.

Я не смотрел в глаза Александра, а, подчиняясь подлому чувству, оглядел комнату.

— Их здесь нет, будь уверен.

Я понял, о чём он. Ни одной камеры.

— Если хочешь, храни молчание.

Я посмотрел ему в лицо, по-прежнему избегая прямого взгляда.

Ну, давай, раз уж согласился. Чего мешкать?

— Я ведь вас ... — он не смог выговорить слово, вместо него вырвалось нечленораздельное пшиканье, бульканье.

Слил? Подставил? Использовал? Обманул? Кинул? Подложил свинью? Сделал козлом отпущения. Юзал? Может быть, предал?

Наконец, он понял, что попытки не увенчаются успехом, и выпалил: «Действуй.» Он не выглядел человеком, полным страха, хотя я чувствовал его страх. Скорее, он походил на очень уставшего мужчина за пятьдесят, работавшим на делом всей жизни, которое провалилось.

Я наставил на него пистолет. В район груди, чтобы не промахнуться. И в этот момент осознал, почему здесь нет камер.

Чтобы оставить мне лазейку.

Да, у «пчеловода» всё записано. Доказательства моего нахождения здесь, моего присутствия здесь, моих вольных речей. Но малое пространство для лазейки он оставил.

Потом, если нас схватят, и изучат все материалы, у меня будет манёвр для того, чтобы сказать, что я его не убивал. Да, все видели, как меня вели сюда. Как дали пистолет. Но чтобы произошло потом? Его могли убить и до меня.

Конечно, камеры и микрофона могли установить скрыто. И Александр мог соврать, что не заметил их, и оставить таким образом компромат на будущего убийцу.

Константин прекрасно понимал моё желание скрываться и дальше. И тогда лучше оставить ложную надежду на смягчение приговора, подкрепив её реальной лазейкой.

Что ж. Это лучше, чем умереть, если не согласишься.

А после...я стану другим. Совсем другим Николаем. Скрывающимся, но подкреплённым печатью убийства. Внутри всё измениться. Внешне — всё останется. Вполне возможно, я стану более милым и добрым. Как ценник на продукте, который протух, делают более ярким, и немного меняют название. Только, в моём случае, на витрине я предстану уже протухшим, покрытый слоем масла. Для блеска.

Никогда не любил пространные разговоры о словах.

Есть ли здесь всё-таки скрытые камеры, микрофоны, или нет?

Что ж, мы это выясним. Без шума.

Я обошёл Александра, стараясь при этом не шуметь. К счастью, провода просто скрутили. Начнём спектакль!

— Вы ведь хотели меня просто использовать, так? — начал я, раскручивая провода. Пистолет при этом, засунул в задний карман брюк. Опасно, но стук металла о пол ещё опаснее.

— Не совсем. Были далеко идущие задачи.

— Дай-ка угадаю. Протолкнуть во власть, как способного решениям человека, с внезапно открывшимися талантами?

— Это в будущем, но, так — Александр включился в игру.

Провода ослабил, но не скидывал полностью. Александр под пакетом осторожно пошевелил ногами, давая таким образом знак, что они освободились.

Я встал перед ним, похрустел кулаками. Мы обменялись взглядами. Я врезал ему по роже. Несильно, но максимально смачно.

— Козёл!

Камер и микрофонов нет, отлично. А ругаюсь я, как типичная бывшая. Слишком переигрываю.

Он подыграл, выплюнув струю и зашатался на стуле, будто бы пытаясь сохранить равновесие. Зашуршал пакет, провода немного спали.

— Бьёшь, как ребёнок — он сказал это очень спокойно, и с презрением. Усмехнулся.

Я даже разозлился. Занёс руку для замаха так, чтобы он видел.

— Пол. Готовься — прошептали мои губы.

— Наааааа!

Падать он начал раньше, чем я стартовал. Запоздалый звук после касания кулака щеки, как будто он выплюнул чуть ли не все зубы и скрежет падающего стула, переходящий в грохот. Получилось ещё смачнее.

При падении я схватил за черный мешок и разодрал его, насколько мог. Получилось не очень, но показались руки в двойных наручниках.

— Я всегда знал, что вы — слабак — сказал он, мотая подбородок в сторону пистолета, и трясся наручниками. Актёры из нас были так себе, акт требовал закрытия, актёры поглядывали в сторону закулисного шнура.

— Пока — я достал пистолет, а он поднял руки в наручниках.

Приставил дуло к цепи и выстрелил. Звон цепи. Не перебил до конца. Рикошет. Руки Александра затряслись, повело плечо.

Будет очень тупо, если я умру от рикошета.

Действуй быстрее! Выстрел! Удалось разбить цепь первого наручника. Наручники расцепились, врезались в запястья. Александр сжал зубы. Выстрел! Цепь частично повредилась, но лишь частично. Выстрел!

А, ну да, патроны. Кончились.

— Пока — ещё раз сказал я, и бросил пистолет к двери. Подтянул мешок, чтобы хотя бы немного закрыть просвечивающую одежду. И подошёл к двери. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Постучал. Дверь открылась секунд через двадцать, защёлкал ключ. В ней образовалась щель, куда я сразу же просунул пистолет. Его забрали и дверь открылась шире. Я вышел, понурив голову. В проём сразу зашло два немтыря, а со мной осталось трое. Ещё один подошёл, видимо, проверить, в сварочных очках. Что плохо, с автоматом. Двое слева, один справа. Правый с автоматом.

Значит, он в приоритете.

Начинаем.

Ударил правого в грудь, со всей силы, левой рукой. У того спёрло дыхание, и он упал. Удачно. Прыгнул к нему, ударил его по лицу. Лежачих не бьют, но не сегодня. Тем более, с автоматом.

Двое успели подготовиться. Один, дальний от меня, потянулся к подсумку, хорошо, что закрытому. Что там лежало, пистолет ли, или рация, не имело значения. Я рванулся вперёд, ударил ближнего, тот успел закрыться рукой, и ударил в ответ. Попал по лицу. Сильно, но надо держаться. Оттолкнул его левой рукой, он схватил её, но я успел ударить дальнего. Метил в лицо, попал в плечо. Он отпустил подсумок, схватился за плечо.

Державший меня попытался заломить руку, но он совершил ошибку. Ему бы резко встать за моей спиной, ударить по ней, тогда-то мне конец. Но он остался стоять на месте, разве что пошатнулся, за что и поплатился ударом в висок. Моя ярость загнанного зверя вложилась в него, мне показалось, что хрустнула кость. Он обмяк, отпустил руку, упал. Секундная задержка обернулась ударом ноги в живот. Неподготовленный к удару, он принял строительный ботинок всеми внутренностями. Боль скрючила, я схватился за живот. Но голову в сторону третьего развернул, это помогло избежать прямого удара кулаком, обрушившегося сверху. Ещё одна ошибка. Ему бы ногой по зубам, а он сократил расстояние, и ударил рукой.

Развернулся, и правой, собрал все силы, врезал ему в живот в ответ. Целил по печени, и, кажется, попал. Удар по печени — один из самых жёстких, если не самый. Орган сжимается, а потом превращается в сплошной тугой шар из тупой боли, что пробивает всё тело, дышать не можешь. Тот глухо выдавил: " Ааарх...«, и я услышал нотки начинающегося воя. Моя ярость затопила разум, и я врезал левой прямо в глаза, разбивая пластик очков. Удар, ещё удар. Брызнувшая из носа кровь. Снова удар. Рассечённое кожа, с врезавшимся пластиком. Стон.

Я, тяжело дыша, поднялся. Левый рукав в крови, остальная рубашка чистая. На галстуке тоже кровь, стегающими каплями. Она начала впитываться в него, словно он только и ждал этого. Он не оказался расхлябанным или порванным, идеально прилегая к растрёпанной рубашке.

А как там Александр?

— Медаль вам. Медаль — прохрипел он сзади.

— А? Вы живы?

— Да, как ни бы то ни было.

— А они?

— ...нет..., может, единица.

— Странно. Ни один из них не орал, не кричал.

— Это нормально. Для немтырей. Поработал нижними, кое-как взорвал цепь.

— Взорвал цепь!?

— Не придирайся к ...это шаблон. Почему вы не открыли рот?

— Я ...да...это привычка.

— Смертельная привычка. По вам попали?

— Да, ногой. В живот — боль вернулась, и прочно заняла место в центре живота. За такое и по печени не жалко.

— Так вот, слабая у вас оборона от нижних, слабая. Нет раз-гов-о-ров, надо их обыскать.

Даже несмотря на наше положение, я хотел огрызнуться, но как раз в этот момент боль стрельнула предупредительным залпом. Пришлось заткнуться. Мы поспешно их обыскали, Александр сразу же взял автомат, и подсумок. В подсумке лежал пистолет, более простой, системы Макарова. Пистолет с пустой обоймой я взял себе. А больше ничего у них не оказалось. Александра выражал явное разочарование.

— Да, с этим долго не продержимся... — протянул он.

— Дайте пистолет — сказал я.

— Нет.

— Не понял?

— Стреляешь вы хреново. Отдаю необходимое, с цепями вам свезло. Но в противника стрелять, опыта нет. И, самое главное, опыта смерти противника.

Он сказал это командирским, жёстким тоном. Самое главное, он почти не приказывал. Он убеждал. Силу убеждения я ощутил всем телом. Даже живот немного отпустило, как будто он понял всю серьёзность дела. Спорить было глупо.

— План такой. Над нами был скворечник. Не придирайся. Ты понял. Проверь, что там. Я заброшу дверь внизу...

Послышался топот с сторону лестницы.

— Камеры в коридоре, тупица!

— Я к двери, вы-ы-ы туда!

Александр прицелился из автомата на проём двери, ведущей с лестницы. Я рванулся к дверям, которые, как я думал, ведут к рубке. Хлипкие, двойные, из белого пластика. Они не были заперты.

Я оставил дверь открытой. В рубке по бокам располагались железные шкафчики, какие обычно ставят для рабочих. Около них стояли по деревянной скамейке, на одной лежали небрежно сложенные вещи, стопочкой. В них я смутно узнал черты вещей Александра, но копаться не стал. Из коридора донеслась стрёкот автоматной очереди, и чей-то крик. Снова выстрел. Тупой звук от падающего предмета. Грохот. Снова выстрел.

Не отвлекайся.

Нужно заглянуть за пульт оператора, посмотреть, что на складской площади. Пульт сиял новизной. Ни одного пустого проёма. Приборы, ряды кнопочек и переключателей, приклеенные пустые таблички для подписей. Три ножки с микрофоном. Есть электричество, лампочки горят. Только если склад пустой, это значит, что никакого оборудования к нему никакое не подведено. Одна красивая видимость.

Приблизился к пульту. На самом краю, в специальном проёме, лежала телефонная трубка. Табло телефон горело ровным, зелёным светом. Мигало время — 6:14.

Звони! Мы спасены!

До неё оставался всего о шаг, как раздался свистящий выстрел. Но не со стороны коридора, а со склада. Вместе с ним, один из приборов выстрелил фонтанчиком стекла и своих внутренностей. Время замедлилось, в реальном времени прошло едва ли сотая секунды, моё сознание сконцентрировалось до предела.Почти одновременно с прибором, широким веером разлетелась лампочка.

Инстинкт сработал выше всяких похвал, моё тело отпрыгнуло, отлетело от пульта. Я рухнул на спину и наблюдал, как пульт и вся рубка разлетается на куски. Слух практически пропал, но я отчётливо видел, как бьют гейзеры из металла, стекла и пластика, оставляя на белом полотне дыры. Они сталкивались, переплетались, дробили друг друга в мелкую пыль. Стреляли не только в пульт, решетили и пол. Иногда летели коричневые осколки, пуля уходила вверх, в белый фальш-потолок. Я отполз, сколько мог, откинул скамейку, опёрся спиной на один из железных шкафов. Что-то сильно треснуло. Это оказалась камера, подвешенная над пультом оператора, её я не заметил. Она мигнула несколько раз красным диодом, сообщая о отключившемся питании, и диод потух.

Падало стекло рубки. Рухнул рупор, пара динамиков.

Канонада стихла.

Сколько времени прошло? Минута? Думал, час.

Последние крошки от пульта заняли положенные им места, чтобы не толкаться ближними своими гранями. От него мало что осталось. Телефонную трубку задели в одном месте, от самого табло из целого, остались цифры «1», «2», «3», «5».

Наступил рассвет. Солнце поднялось над городом, и свет проник сквозь стёкла крыши, озарил рубку.

Я встал и посмотрел на пульт. В глаза бросился один нетронутых переключателей, с подписью. Её я не заметил, потому что переключатель находился внизу пульта, и подписанное место сливалось с рядами пустых. Но надпись с того места, где я стоял, не читалась. Подошёл к пульту, не видя, что происходит внизу. Где-то в дальнем конце коридора что-то рухнуло. Солнце немного слепило.

Надпись гласила: «Громкоговоритель». И два положения вверху, «Вкл» и «Выкл».

Громкоговоритель.

Два из трёх микрофонов выглядели целыми.

Микрофон.

Оставалось проверить.

И голос.

Я поправил галстук, и проглотил внезапно образовавшийся комок в горле. Перевёл переключатель в положение «Вкл». Он отпружинил в пальцах, повернулся. Щелчок черного переключателя с белой полоской. Сильный, чистый. Никакого звука сопровождения, что обычно происходил после включения, я не услышал.

— Семь — шесть...

— Пять...

— Четыре — три...

— Два...

— Один.

Хватит скрываться.

— Уважаемая аудитория!

Громкоговоритель работал. Я не мог понять, какой, какие, но он работал. Ему вторил динамик, как будто между ними шла конкуренция.

— Не представился перед всеми, хоть вы и настроены ко мне недружелюбно. Меня зовут Николай, и я такой же, как ваш предводитель. Я — оратор.

Снизу раздался слабый голос, и...странное бурление, переходящее в кашель. Оно очень напоминало...

— Оратор, который не умеет здороваться с аудиторией — это Константин включил усиление голоса. Видимо, сделал динамик посильнее.

Снова бурление. Ухание, тихое курлыканье.

Это смех.

— Не знаю, кто вы такие, но никакого вреда я вам не хотел причинять — я густо покраснел, и изо всех старался не сорвать голос. Я даже встал вплотную к пульту, чтобы они могли видеть моё лицо. Надеялся, что покрасневшее лицо замаскирует вставшее солнце. И так смог разглядеть, что происходило внизу.

Вразнобой, стояло пара десятков стрелков с автоматами. Все стволы направлены на меня, они ждали команды. Неужели в их предводителе проснулась сентиментальность? Или его так поразило, что я выжил, и он решил дать мне последнее слово?

Константин стоял за ними всеми. В бронежилете, поверх белого халата, за наскоро собранными железных листами и поддонами в виде баррикады. С этой позиции, они закрывали его почти до уровня сердца. В руке у он держал громкоговоритель около динамика. Рядом стоял Дамир с автоматом.

— Я дал тебе шанс стать свободным, а ты им не воспользовался. Разорвать цепь, а не сделать её ещё крепче — сказал мой противник. Его громкоговоритель передавал голос безо всяких помех.

— Как? Убив человека?

— Убив ищейку, что поддерживает рушащуюся систему. Ты — полуголодный пёс. Его держит впроголодь хозяин, а он его защищает.

Краска ещё гуще заливала щёки. Смех стал ещё глумливее.

— И теперь псу предлагают сменить хозяина на более доброго ? — едко отбрил его я.

Гул глумления пропал. Немтырей задело.

Мне показалось, что сзади раздался стекла или это под моими ботинками?

— Что же ждёт пса у нового хозяина? Расслабленный ошейник, длинная шёлковая цепь? Что...- тут Константин прервал мою реплику.

— Это демагогия, Коля. Ты тянешь время. Смело, но глупо. Вот как мы поступим. Ты.. — он заговорил о том, что я должен сдаться в течении двух минут, неважно каким способом. В середине его речи сзади, в метре раздался шёпот Александра.

— Не смотри на меня. Он в этой? В этой? Если да, подними чуть-чуть правую. Если нет, левую.

Я вздрогнул. Как у него получилось пройти так тихо и незаметно? Наверно, грохот очередей притупил слух.

— Как же...да как... он по-прежнему косплеит пчеловода? Он в этой?

Из его уст сленг звучал непривычно, неестественно, как-то... по-детски, что ли. Но я понял о чём он. Приподнял правую.

— Ага. Так вот, заставь его эту отбросить. Взорвать. Разрушить. Прострелить. Не знаю, как, но заставь. Чтобы он с глазами был. Весь.

Отбросить маску? Что ж, попробуем. Эх, злить не хотелось.

Я вложил в следующую фразу весь свой дар провокатора.

— Оратор, что стоит в маске перед оппонентом, не лучше того, что не здоровается. — сказал я, усмехаясь чуть- чуть, самую малость.

Едва удержался, чтобы не добавить: " Перед собственными подчинёнными«. Всё-таки, он мог почувствовать, что я хочу его разозлить слишком сильно.

Поймёт или нет?

Он передал рупор Дамиру, и снял маску и балаклаву. Балаклаву он бросил, а маску в руке оставил. В маске блеснуло какое-то устройство.

За моей спиной раздался шорох, звук падающей одежды.

Передо мной...перед всеми предстал человек, который бы легко выиграл выборы края. Высокий, с прямыми, ясными чертами лица, серыми глазами. Короткие, пшеничного цвета волосы, в них, уверен, можно было бы найти благородную проседь. Лицо уверенного американского политика 80-90-х годов, как я их представлял. Везёт же некоторым ораторам с внешностью, не то, что моя смазливая рожа со следами тоналки.

Константин был полон гнева. Благородного гнева. Если бы мы сейчас находились в студии, и он бы призвал всех сплотится, его рейтинг бы вырос на пять процентов. В Америке. Несомненно.

— Вот я. Дальше что? — сказал он.

— Иди дальше, иди дальше, иди — прошептал Александр, — он снял эту?

— Скажите, какую участь готовите вы мне, и особенно, вашим...сотрудникам? — осторожно произнёс я, приподнимая правую руку.

— О, вы хотите знать мои планы.

— Он за ней? Он за ней был? Или после взрывания этой, кто-то другой появился? — прошептал Александр.

— Относительно меня — точно да. Хочу — продолжил я.

— У вас есть шанс выжить, несмотря на то, что вы покалечили много добрых людей, а ищейка, уверен, их убила.

— Тот, кто гов-ооо-рил с нами, за ней и появился? Или сейчас через колонку кто-то другой гооо-ворит? — быстро прошептал Александр, не скрывая нетерпения. Я не понимал, о чём речь, ведь это и так очевидно...Стоп, а ведь действительно не очевидно!

— Мы защищались.

— Вы хотели поймать нас всех и засадить в клетки — жёстко отрезал Константин.

— Он го-вор-ил и го-во-ритт сейчас? — прошипел Александр, — не...просто подними.

Я приподнял правую руку, и меня захлестнули смутные сомнения.

— Медаль вам. Медаль — сказал Александр. Сзади раздались тихие щелчки. Как от набора телефонного номера.

— Я никого не хотел засаживать в клетки.

— Не попугайничай — в раздражение перешёл уже Константин, — тебя бы ждала жизнь, а не смерть. Я это обещал. А вот моих, как ты выразился, сотрудников, ждёт достойная жизнь. Они не заслужили той участи, в которой сейчас находятся. Они не заслужили...

Правильно сыграл. На меня ему плевать, по большему счёту. Наверняка, немтыри пробивают проход, или проходы, что забаррикадировал Александр. В меня не стреляли...не знаю, видимо, он оценил, что я выжил, и решил всё-таки послушать, забавы ради. Или считает, что таким образом ещё и отвлекает меня от помощи Александру.

А вот на подчинённых — нет. Не плевать. Ему с ними ещё жить. С немтырём вообще о чём-то сложно говорить, обучать их — наказание для обычного человека. Но если они пошли за ним на смерть, следовало бы ему поддерживать их веру. В него. Если у него в башке что-то сдвинулось, обиделся ли он, или строил планы мести, это следовало бы пресекать. Профилактическими беседами.

— Николай, пусть он идёт. Идёт, вы в стороне — прошептал Александр. В его голосе мне послышалась...расслабленность. Лязгнул затвор.

Мой противник говорил кратко, и лаконично. Окунулся в историю, совсем немного — ведь он понимал, что глубокое погружение только грузит слушателя. Говорил о том, что среди них есть потрясающие таланты. На этом моменте я опустил глаза, и все это видели.

— Их ждёт другая судьба. У вас две минуты.

— А дальше что?

— А дальше я тянуть не буду. Ваш друг — с сарказмом он выделил слово «друг», — запер проход, и держит его. Но это вам не поможет. В этот раз — нет.

— Да где они...- прошипел Александр.

— Уверен, он может.

— Значит, вы отказываетесь?

Я сделал вид, что задумался. Секунды тянулись, а я ждал, что скажет Александр.

— Не решился... — прошептал он

Его рука легла на плечо, и развернула к себе.

— Бежим.

Глава 27

Со стороны лестницы, снизу раздался взрыв. Его услышит весь квартал. Мы бежали в противоположную сторону, в неизвестную часть коридора.

— Дайте пистолет!

Он, не оборачиваясь, кинул мне подсумок. Выглядел он паршиво, хотя и успел частично переодеться. Куртка разодрана, штаны пыльные. Но — никаких ранений. И обзавёлся вторым автоматом. Он сдал очередь в одну из дверей, она, со скрипом, чуть-чуть приоткрылась.

Но он не открыл её, а сразу же сдал вторую очередь через неё, веером, под углом. Тогда открылеё, кидая первый автомат, хватаясь за второй. Не мешкая не секунды, снова начал стрелять, меняя место прицела три раза. Косяк двери рядом пробила пуля, я услышал крик за дверь. Александр нажал на спусковой крючок ещё три раза.

— За мной! Автомат к себе!

Я схватил упавший автомат, и побежал за ним. Он бежал, перезаряжая автомат на ходу, в его кармане лежало два магазина. За дверь оказался ещё коридор... и трое мёртвых. Александр на ходу схватил автомат у одного из них. Одному он попал точно в голову, каска раскололось, на человека было невозможно смотреть. Они ждали нас, в пустом коридоре, зная, откуда мы выйдем, полностью уверенные в победе.

Не врал Константин насчёт убийцы, не врал.

Наконец, я увидел окна. Обычные окна, в горизонтальных стенах, и впервые за это день испытал радость. За окнами лежал промзона, с серыми зданиями, трубами, а дальше — город в зелени. Я искал привычные ориентиры, но ракурс открывался столь необычный, что я не мог понять, где мы. В состоянии загнанного зверя существовала только мысль: " Беги отсюда!«.

Впереди коридор почти не освещался, и Александр остановился, остановил меня. Я услышал топот ног, поднимающихся по лестнице. Александр рванул к окну, секунду посмотрел туда, и открыл его.

— Внизу — крыша. Впереди — смерть. Выбирай.

Он прыгнул, не раздумывай. Я посмотрел внизу. На расстоянии двух этажей, внизу белела покатая пластиковая крыша. Остальное в бегло просмотренном дворе меня не волновало, в области зрения мелькнул жёлтый погрузчик.

Александр ещё сползал по крыше, когда прыгал я. «Только бы не пробить ботинками эту хлипь насквозь»: подумал в полёте. К счастью, крыша выдержала. Треснула, проломилась под ботинками, отчего я чуть не упал на живот, но выдержала. Напомнил болью о своём существовании живот, но стоило увидеть перед собой спину Александра, он моментально перестал.

— За мной!

Он нёсся вперёд, к каким-то серым воротам. Из сторожки рядом с ними выполз рабочий, без всякого оружия.

— Лежать! Тварь, мешок, лежать! — заорал Александр.

В повторении рабочий не нуждался, автоматы у нас в руках были самым красноречивым доводом. Он лёг на живот.

— Лежать! Конечности в стороны, не к себе!

Рабочий принял позу морской звезды, а Александр сдал новую очередь в замок калитки. Разлетающиеся осколки пропороли его штанину, он заорал, толкнул дверь, мы выбежали на дорогу.

— За мной!

Перебежали пустую парковку, дорогу, и скатились в водоотводную канаву. Дальше располагался сплошной забор предприятия, с колючей проволокой, на десятки метров влево и вправо. Под ногой хрустнули осколки разбитой бутылки.

— Я — всё.

Он облокотился о стенку канавы.

— А дальше что?!

Он помотал головой, и кинул мне второй автомат.

— Это — всё, что...

— Всё, что могу?!

Александр сунул руку в левый карман, и достал оттуда телефон. С виду новый, но старой, кнопочной конструкции. Вдруг резко замер, и нажал на кнопку. Медленно поднял голову на меня, его глаза выпучились, вылезая из орбит. По его лицу расплылась дурацкая улыбка.

— Ложись! Рот! Рот! Уши!

Он упал, заложив уши пальцами и попытался натянуть куртку. Я автоматически последовал его примеру. Только не понял про рот.

Раздался взрыв...нет. Пространство схлопнулось и расширилось за тысячную доли секунды.

Я пришёл в себя. Я ничего не слышал. Вокруг плыл туман из сплошной серой-коричневой пыли.

— Александр... — прохрипел я, — что...

Вокруг стояла тишина. Удалось подняться. Я осторожно сделал шаг в сторону, где должен был лежать Александр. Ещё один.

Трудно идти без ориентации на слух, в сплошной пыли. Теперь мне ясно, как ощущал себя ёжик в тумане. Шаг. Ещё короткий шажок. Балансируй, держи баланс. Руки, как будто ты на канате.

Наклонился, и увидел его голову, точнее, островок волос. Его засыпало строительным мусором. Наверно, засыпало и меня, но я этого не ощутил. Стал расчищать его, аккуратно, снимая осколки по кусочку

В уши пробирался звон. По чуть-чуть, сильнее и сильнее, пока он не превратился в высокочастотную иглу в барабанных перепонках. Сосредоточиться хоть на чём-то стало невозможно, и я сел рядом. Производить какие-то реанимационные мероприятия я не мог, да и не знал, как.

Александр шевельнулся и захрипел.

— Я здесь, здесь — слух вернулся, свой голос я слышал, хоть и через сильный звон. Он же услышал меня сразу.

— Ааа, Коляныч...

Похоже, мы действительно перешли на «ты».

— Встать можешь?

— Не можешь.

Он лежал так, собирая силы. Голова кружилась, но вполне терпимо. Говорить сквозь звон было невозможно, и я ждал пока он пройдёт. Александр ждал того же.

— Коля... — сказал он, спустя полчаса. Я понял, что он хочет. Взял его за руку, помог подняться. Оба автомата он не бросил, прикрыв оружие, как настоящий военный. А я вот пистолет где-то потерял.

— Где Макаров, рядовой? — он размахнулся и слабо ударил меня в грудь, но я не увернулся. Меня осенило.

Он выругался, смачно и со смехом. Меня же вдруг начало охватывать знакомое чувство.

— Коляныч?

Ах, да. Ярость.

Подсознание, вне зависимости от участия ума, сложило неприятную для моего мозга последовательность. Последовательность, в которой мне отводилась роль...

— Не было никакой группы.

Александр прикрыл глаза, и лёг спиной на стенку канавы. Сполз вниз. Этим он напомнил моё разоблачение. Круг замкнулся.

— Не было никакой группы.

— Слышу. Иди дальше — сказал обессиленный воин, и я продолжил.

— Вы шли один, и знали, что нам никто не поможет.

Кивок.

— Оратор бы не рисковал встречей, если бы не я...и то, это огромная удача. Правильно, я — приманка. Вы решили его устранить, чуть появился шанс. Константину тоже спешил. Он — рискнул. На вашу контору вы не надеялись. Боялись, что там есть кроты?

— Есть — он поднял трясущуюся руку, сжал пальцы в щепоть и изобразил волнообразное движение. Потом нарочито мелко затряс щепотью. Хотел сказать: «Крысы»? «Змеи»? Самое время играть в «крокодила».

— Вы надеялись пронести с собой передатчик — продолжил я. — у вас не получилось. Вы почти отчаялись, поэтому крикнули мне: " Убей его!"

— Смерть ему! — поправил он меня с вызовом.

— Но потом я поступил неожиданно для вас — сказал я с пронзающей сталью в голосе.

Он не двигался. Кивнул.

— У нас появился второй шанс...у вас. Мне удалось выжить и вызвать его на диспут. Вы как-то забаррикадировали дверь. И тут вы поняли, что нужно проверить одну вещь. Маску. Ведь человек, привыкший говорить через других, мог поступить так и сейчас. Тем более, вы тоже заметили, что он не смотрел на нас напрямую. Это не всякий человек может так держаться. Вы решили проверить.

Кивок.

— Вы проверили. Кстати, как вам удалось так тихо ко мне подойти?

— Коля, в армии не был? — спросил он.

— Нет.

— Это очевидно. Иди дальше.

— После проверки, вы ... не знаю, что сделали. Чего — то ждали.

Кивок.

— И вы решили...меня убить. После пылкой речи о моей необходимости.

Заминка. Он помотал головой.

— Да. То есть, нет. Да, но...такое было. Но это — мой промах.

— Но хотели!

— Вы. Меня. Спасли — он не вкладывал силу убеждения в слово, но я ему поверил.

— Вы поняли, что это не происходит и решили не оставлять свидетелей.

— Нет...пусть, да. Мой промах.

— Ладно. И это не произошло. То, чего вы ждали, не произошло — звон в ушах практически стих.

— Не произошло.

— Мы побежали. Дальше вы знаете.

— Знаю.

— А я — нет! При чём здесь телефон?

— Маяк.

— Где вы его нашли?! У немтырей?! — теперь это слово не вызывало трудностей.

-В скворечнике нашли. Слева. Там...такая...коробочка. Специальная. В скворечниках должен быть запасной телефон и прочее. Там лежал.

Я понял, о чём он говорил. Шкафчики для неотложной помощи, и спец.средствами. В главных операторских пунктах, могут размещать ещё и телефоны. Обычный тапочек, с которого можно позвонить. К этим шкафчикам настолько привыкают, что в момент, когда они нужны, о них и даже не вспоминают. Вот и Константин забыл про него.

— А дальше?

— А дальше — кому надо. Но он не ответил.

— И взрыв...

Он ткнул куда-то в ту сторону, где он лежал. Я поискал среди обломков, и нашёл телефон. Последнее сообщение гласило: " Готово. Прощай, брат".

— Что это было?

— Ра-ке-та — сказал он по слогам, словно в детском саду. Подумал. — две ра-ке-ты.

Выпучил глаза уже я.

— ЧТООО?!

Он показал большой палец и ткнул его за спину, туда, откуда мы прибежали. Запрокинул голову вверх, и тяжело выдохнул.

Туман рассеялся, и я осторожно поднялся на дорогу.

От склада ничего не осталось. Уцелел лишь бетонный забор, да и то, не весь. Калитку снесло напрочь, я не могу найти и части перил от неё. То место, где высилось здание, напоминало начало рытья котлована, вперемешку с только что снесёнными постройками. За дальним крае остатков парковки, засыпанной землёй, я увидел край воронки.

— Классссс...-прошептал Александр.

— Как вы...?

— Дай этот.

Я кинул ему телефон. Он нашёл последнее сообщение.

— Армейский друг. Сейчас он... — он постучал по плечу пальцем.

— Генерал? — спросил я. Потому что, я не мог представить кого-то, меньше генерала, что мог отдать приказ, хотя бы отдалённо похожий на этот.

— Генерал.

— Всё равно, как?

— Спасал его. Два раза. Долг. И то, не сразу.

— Ему трибунал с пожизненным светит, если не расстрел. Если не расстрел.

— Трибунал. Светит. Но ему...- он поискал слово — около шестидесяти четырёх. Он ...способен.

Вот всё-таки в интересное время живём! Тут не догадался бы и я. Если человек говорил, что около шестидесяти, к примеру, то ты не мог понять — это или реально близко к шестидесяти, или это просто самое близкое числительное, что он мог произнести.

— И он понимает, на что способны такие, как вы. Как он. По-настоящему, понимает. Как я. С городом.

— Дедушка старый, ему всё равно... — пробормотал я.

— Константин рисковал — почесал я подбородок, — а вы шли ва-банк.

— Да.

— А ещё причина? Слишком высок риск, пусть и для того, чтобы взорвать целого оратора — вдруг вырвалось у меня. Что-то подсказывало, что это не всё.

Вторую причину я прекрасно понимал. Он ведь хотел устранить не только Константина.

— Ещё — его голос, кажется, задрожал. Нет, не точно, — у меня внучки. Две. Они в городе. Он бы понял... Я не хочу их терять. Из-за поддонков, возомнивших себя богами.

Последнее предложение он сделал через силу. Но произнёс столь искренне и чисто, словно ему кто-то помог. Дал энергию и волю.

Да...он сделал воистину героический выбор. Не убил меня, хотя я представлял опасность.

И представляю. Сейчас.

— Вы мне врали! Рассказали красивую сказку о великом деле, а на самом деле, грязно лгали!

— Прости старика. Ложь была самым коротким путём. На будущее...ложь, выходящую за пределы ума, сложнее понять.

Я застыл, поражённый его наглой правдой. Он был прав, но как же это отвратительно.

— Что будем делать? Прощать мне вас ... — начал я, желая сказать, что мне не за что его прощать. Но остановился. Такое испытание не каждый бы прошёл. — прощаю. Но что будем делать?

— Скоро... — ему не хватало сил. Требовалась помощь.

— Скоро здесь будет полиция.

— Нет.

— Ваши?

— Да. Так вот, они...

— Будут допрашивать всех, до кого дотянуться. Из меня вытащат всё.

— Да. Не сомневайся. И...

Он потянул рукав куртки и начал слабо в нём колупаться. Автоматы мешали, я подошёл и снял их. Он продолжал, и посмотрел на меня. Мне кажется, или я увидел слезу на его пыльном лице?

— П...щь..

— Рукав?

— Да.

— Что?

— Взорви.

Это оказалось не так просто. Куртка попалась крепкая, разодрать её стоило содранных ногтей. В рукаве лежал два неровных квадратика кожи, сшитых по всему периметру плотно-плотно по два же кусочках. Внутри что-то продавливалось.

— Что это?

— Овощи.

— Что?

— Овощи. Вы — овощ — он взял кусочки и поднёс ко рту. Сделал вид, что лизнул.

— Я стану...

— На время.

— Но тогда я могу проговориться.

— Нет. По крайне мере, вначале...под конец — да, м... Но я верю в ваш контроль. Пока...будете мурчать.

Значит, что-то в плане я упустил?!

— Взорви. Потом — он снова поднёс кусочек к рту.

— А потом?

Но у него не осталось сил говорить. Никаких. Ни физических, важное, ни духовных. План придётся придумывать мне.

— Так вот — сказал я, невольно пародируя Александра, — я поверю вам и ...съем это. Вы скажите, что использовали меня, как приманку. Что использовали, как прикрытие для ваших делишек на котельной. Что там на меня напали по ошибке, с собой у меня ничего не было. Вы знали, куда идёте, что там будет оратор и хотели его устранить. Про оратора я ничего не знал. Наврали мне, что всё будет хорошо, что будет группа. После того, как нам кинули сонную гранату, меня вы заставил сожрать это, чтобы я не проговорился. Дальше я ничего не помню. Помню, допрашивали, всё было мутно. Какой-то тип в маске, люди в синих спецовках. И всё. После, я оказался в помещении ближе к забору...хотя, всё равно ничего тут ничего не осталось, это всё равно. Но правдоподобно. Вы вырвались. Как — ваше дело. Вызвали огонь на себя, и побежали. На пути встретили меня под конвоем. Убили конвой, спасли меня. Как вариант?

Он кивнул. И заснул.

Оставался последний штрих. Фотография.

Она скребла по бедру через ткань кармана, постоянно напоминая о себе. Я достал её, но изображение при ярком утреннем свете и моём ужасном состоянии превращалось в смутные серые пятна, переходящие из одного в другое.

Следовало бы её выбросить, предварительно разорвав на сотни кусочков. Но не поднималась рука. Я должен увидеть изображение, должен. Должен. Оставить её здесь означало надеяться на то, что тут все не разгребут, не изучат по кусочкам. А они изучат. И, в любом случае, перестроят тут всё, как можно быстрее, что и напоминания о разрушенном складе не останется.

Я сделал самую простую вещь, на которую был способен. Спрятал её под стелькой, сложив вдвое. Ботинки качественные, подошва толстая. Конечно, нас будут проверять, но хотелось бы верить, что они не будут столь дотошны в содержимом нашей одежды. Может, не захочется копаться в ботинках, провонявших носками. Их будет интересовать, в первую очередь, Александр.

— Желаю вам удачи, Александр. И...верю в вас — сказал я, раздирая проклятый квадратик.

Глава 28

Отделался я настолько легко, что сам не верил в свою удачу. Всего три недели!

Дурь, что дал мне Александр оказалась выше всяких похвал. Я не говорил, я мычал, не открывая рта. В голове всё заняла вата. Когда приехал, жужжа, ряд черных пятно на светлом фоне, я лишь бессмысленно таращился в их сторону. Из чёрных пятен высыпали пятнышки, поменьше. Он облепили меня, и понесли в своё материнское пятно. Выплыл образ одной из игр, в которую я проходил в детстве, где черные шарики слеплялись между собой для выполнения разных задач. Теперь, они прокладывали маршрут для меня, посеревшей звёздочки с красной линией, до главного гнезда. Кажется, я глупо улыбнулся и увидел своё отражение в виде грязно-бежевого шара в черном зеркальце на одном из пятнышек. Никогда не забуду.

Потом я мычал в их кабинете. Звёздочка, немного похожая не меня, что-то буркнула и меня увели. Уснул на заботливых руках.

Проснулся в белой палате, в больничной ночнушке, с капельницей в руке. Стоило мне пошевелиться, как прибежала полоса в белом халате и чёрное, расползающееся пятно. Мне дико хотелось в туалет, и я что-то промычал. Меня поняли, полоса и пятно провели меня в уборную, где я плюхнулся на унитаз. Дверь полностью закрыть не дали, но, по крайне мере, полоса вышла.

Кое-как подтёрся, и вырубился на косяке двери.

Ещё день прошёл в бессмысленном созерцании потолка. Потолок ходил влево-вправо, его гнуло, он вгибался и выгибался. Странно, но это не наскучивало, каждая деталь поражала. Палату оглядел ни одно кровати не обнаружил. Из всей мебели, моя кровать, тумбочка без дверцы, и стул. Окно с решётками, заколоченное наполовину листом металла. Полоса, превратившаяся в медсестру, строго-настрого запретила мне подходить к нему ближе, чем на метр. И, естественно, камера видеонаблюдения. Еду приносили два раза, питьевой воды сколько хочешь, в графине. Что беспокоит, жми на кнопку вызова.

Второй день прошёл так же, только потолок немного надоел.

Третий день покормили до отвала.

На четвёртый повели на допрос.

Клянусь, предстояло самое сложное испытание. Я боялся, что меня расколют, в первую очередь, не по несовпадению хронологии событий. Я до ужаса боялся проболтаться по внезапному обогащению лексикона. Отвык от «нормальных» разговоров всего за день. Страха я не скрывал, да и кто бы смог?

Меня посадили в кабинете без зеркал и окон, перед чёрным монитором с клавиатурой на белом столе, стол стоял вплотную к стене. На экране монитора вспыхнули надписи.

— Смотрите всегда прямо, в монитор. Не вертите головой. Не вставайте со стула. Держите руки всегда перед собой. Исполняйте приказы вошедшего.

Я трясся, как осиновый лист. Открылась дверь, и кто-то вошёл.

Не поворачивай головы. Не поворачивай головы. Прежде чем набирать текст, воспользуйся окошечком выбора.

— Николай, добрый день. Не бойтесь, всё хорошо. Понимаю, что условия казарменные. Прямо как в тюрьме, но что поделать — такая работа. Опишите хронологию событий. С того момента, как познакомились с Александром.

Голос ровный, успокаивающий. Сочувствующий. В общем, опасный. Всё, как люблю.

Я, стараясь не закрыть глаза и не вдохнуть глубоко, начал описывать хронологию.

Без глубоких подробностей, но и не упуская важные детали. Когда требовалось сопоставить слово с нужным лексиконом, делал вид, что вспоминаю точнее.

Он выслушал меня, и попросил описать всё тоже самое, но письменно. Пока заполнял текст, держа в памяти только что сказанное, он задавал вопросы по условиям содержания. Сказал, что хорошие, и поинтересовался, что когда пройдёт эффект от этой дряни полностью. Он сказал, что через пару недель, и посоветовал мне отказаться от вождения машиной на это время.

Я подавил в себе радость, и продолжил трястись, хотя и меньше. Тут вспомнил о машине, и глубоко приуныл.

После набора текста, вернули обратно в палату, и дали несколько советских книжек про рабочих и военных. «Успешное» завершение первого интервью не означало ровным счётом ничего. Они изучат текст, сопоставят с аудио, изучат показания Александра, проведут анализ. Проверят наш маршрут, опросят коллег с работы, рассчитают траекторию ракет, рассмотрят одобренные мной статьи под лупой.

Ночь. Два-три часа. Светит луна. Поют безумные ночные птицы. Резкий подрыв с кровати. Пытки выдерживают единицы, я не из их числа.

Логичный сценарий. Я даже и не подумаю отпираться.

Через пару дней снова повели на допрос. Он уже проходил в более свободной форме. Меня снова попросили описать события, но только текстом. Я добавил подробностей. Какие машины мы видели по пути. Как попали в пробку. Как звонил ГЕНИЦ, о них осторожно поинтересовался. Сказали, что потом ответят. Сказал, что не смотря на наркотик, было очень страшно, когда рядом взорвался склад.

— Безголовый идиот! — в сердцах выпалил допрашивающий, и взял себя в руки. — не обращайте внимания, не вам. Да, было страшно не только вам. На сегодня хватит.

— Да, забыл — сказал он, почти у выхода. Я по-прежнему смотрел в монитор. — нашли ваше авто. Не смотрите на меня! Знаю, рады. Её отогнали к вам гараж. В целом, целая.

Вот это действительно хорошая новость!

Прошла неделя. Капельницу ставить перестали. Завтракал я теперь в специальной комнате. Попытался разговориться с медсестрой, она лишь лукаво сощурила глаза, и отказалась идти на контакт. Принесли ещё книжек, читал их через силу. Они напомнили мне о библиотеке. Как в помещение, где от силы собиралось пять — семь человек вместе с библиотекаршей, набивалась толпа народа. Они читали всё — от приключенческих романов до скучных математических методичек, с женскими романами. В духоте, жуя бутерброды, сидя на подоконниках и полу, смотрели в книги. Вынести книгу из библиотеки считалось кощунством, это встречало столь ярую реакцию у остальных чтецов, что и отборные наглецы смущались. В уголке вместе с друзьями, сидел я. Они чутко изучали текст, а я усиленно делал вид, что мне это интересно так же, как и им. Тухлые библиотеки, ненавижу.

Проснулся я рано-рано утром. После туалета, душа, и завтрака, я обнаружил ... свою одежду на стуле. Не отглаженную, но чистую. Обувь лежала под стулом, с чистыми носками поверху. Как и ремень, галстук свернули в плотное кольцо. Словно во сне, рука сама потянулась за ним.

На нём обнаружил, почти сразу, крохотный развод от крови. Совсем слабый. Если не приглядываться так придирчиво, как я, ничего не заметишь. Но он был на нём. Уверен, теперь, его ничем не отмоешь. Осторожно, даже можно сказать, очень нежно, проверил наличие неровности на подошве. Есть. Впрочем, если бы её нашли, меня бы так просто не отпустили.

Когда я поправлял галстук, в палату зашло двое в чёрных спецовках и без масок. Без оружия. Жестом показали, чтобы шёл за ними. Я ожидал тёмного мешка с криками, и удара дубинок. Вместе этого, мы прошли по коридору больницы, спустились по лестнице, и сразу же сели в машину. Обычная машина, легковушка, с окнами. Стояла под сенью берёз.

Мы ехали по городу. Водитель снял маску и включил радио. Часы на магнитоле показывали 7:15. Я закрыл глаза.

По радио передавил последние новости. Главную новость — попадание ракет по складу, не успевшему войти в эксплуатацию, обсуждали жарко. В официальную новость об ошибке во внесённых координатах, конечно же, никто не верил. По ряду якобы случайных фраз, я сразу понял, что внедряется несколько другая мысль — о намеренном сбитии ракет с курса неизвестными средствами РЭБ. В неё пока слабо верили. Значит, будем ждать более правдоподобную версию.

Чтобы сделал я? Не знаю. Подождал бы конспирологических теорий, взял бы одну из них, наиболее правдоподобную, и подогнал бы доказательства. Выкинул бы пару конспирологических теорий сам, и посмотрел бы, как на неё реагируют.

Обсуждали лингвистическую экспедицию, а именно, пресные результаты. Собрали много народных сказаний, образцы письменности, что нуждались в тщательном анализе. Рассказали о уникальной знаковой системе, тянуло на новый алфавит. В сеть выложили цело море фотографий на фоне деревень и лесов, в юртах шаманов. В общем, всё и ничего.

Известная певица дала концерт в большом концертном зале. Её фишкой заявлялось, что она знает все слова из песни, и не нуждается в аудиосуфлере. Я же знал некоторые подробности, и уважал её за другое — петь без фонограммы.

Совет молодых ораторов России расширился. Семь парней и девять девушек. Надеюсь, они послужат во благо Родине. О всех читал краем глаза, кое-кто добавился успехов и на международном уровне. Самым ценным считали парня, Данила. Глубокую специализацию ему готовили с детства, Китай. Именно поэтому для посвящения его облачение составлял китайский народный костюм.

ГЕНИЦ снёс первый дом под реновацию. Результаты ли это моей работы, или они сами нашли неизвестную выгоду, дело тронулось с места. Надеюсь, жильцам предоставят жильё лучше того, где они жили.

В зоопарке родились очередные зверята. Это прекрасно.

Про погибших немтырей — ни слова. Абсолютный ноль.

Жара по-прежнему стояла дикая.

Затормозили мы у одного и из старых малоэтажных зданий города. Дом хорошо закрывали деревья. Я бы не удивился ничему — мы могли спокойно поехать ко мне домой, в соседний город, например, в Новосибирск, или на место взрыва. Или в подвал, под одинокую лампочку с капающей с потолка водой.

— Из машины. Вас проводят.

Водитель остался в машине, его напарник показал мне на одну из входных дверей подъезда. Обычная, коричневая дверь с кодовым замком. Мы вошли, внутри тянулся десятиметровый коридор с дверями и несколькими досками на стенах. Справа располагался чёрный ресепшен, с едва поднимающейся над ним светлой макушкой. Гостям предлагалось ждать на стульях напротив. Стульях из концертного зала времён СССР. Деревянные, скрепленные вместе, с откидным сиденьем, для домов культуры! Видел такие в глубинке. И никак не понимал, почему их до сих пор используют. Уверен, бюджет позволил бы их поменять. Для психологического и морального давления, что ли...

Напарник водителя показал планшет с надписью: «Встаньте перед секретаршей, смотрите направо, в сторону прохода. Голову не поворачивайте! Руки на стол. Слушайте команды.» Сделал, всё, как он велел.

Ждали мы так минут десять. Пару раз переглянулся с секретаршей — женщиной за пятьдесят, в бифокальных очках. По её взгляду, я понял, что со мной бы она говорила только в присутствии её адвоката. Выбрал единственно правильный вариант — наслаждаться летним солнцем, проливающим свет через полуоткрытую дверь.

За спиной послышались неторопливые шаги, и в ребро левой ладони упёрлись листы бумаги, стукнулась ручка.

— Доброе утро, Николай.

В голосе, и руке, сунувшей бумагу, легко узнал человека, который меня допрашивал.

— Ах да, ваша характерная черта...не смею вас задерживать. Подпишите бумагу здесь, и будьте свободны.

— Я прочитаю текст?

— Я прочитаю текст?

— Да.

Я читал текст, и кивал от пункта к пункту. В целом, текст гласил, что вся информация, связанная с Александром и произошедшими событиями, является секретной. Он устроился на работу в редакцию, и всё. Похитил, и под угрозой жизни, заставил работать на него. Главное, поискал пункт о невыезде за границу и не нашёл. Осторожно поинтересовался насчёт заграницы. Сказал, что можно, сохраняя молчание.

Поставил роспись и улыбнулся секретарше, когда она с недовольством приняла бумагу.

— Вас отвезут домой. Сообщите вашему начальнику, что вы свободны. Счастливо.

Дома витало тишиной и покоем. Заглянул в холодильник, и без всякого сожаления, выгреб оттуда просрочку. Нужно немедленно выкинуть, и сходить за новыми продуктами. На кухонном столе заметил ключи от машины.

Машина! Я настолько расслабился от потрясающей новости, что даже забыл про неё! И мусор долой.

Она стояла на моём парковочном месте. Внешне в полной сохранности. Но я придирчиво обошёл её, и нашёл две царапины на правом крыле, и одну на бампере. Губы сжались в недовольстве.

Стоп, Коля. Ты чуть не умер, и от тебя не осталось и целого кусочка, а ты переживаешь из-за пары царапин?! Да ты жмот несусветный!

Придушив свою жабу в отместку, осмотрел салон. Полный порядок, всё мелочи лежат в карманах подлокотников. Можно звонить Альберту Васильевичу.

— Альберт Васильевич?

— Коля, ты! — в голосе Альберта Васильевича звенела нескрываемая радость. Впрочем, он быстро взял себя в руки. — завтра сможешь прийти?

— Да.

— Хорошо. Все разговоры — завтра.

Я стоял на берегу реки, и мне было хорошо.

Почему же меня так быстро отпустили, и отпустили вообще? Наверно, потому что они хотели быстрее от меня отделаться. В моей истории для них не существовало белых пятен, это играло на руку. Сыграло прошлое Александра — всё началось с его действий: моё разоблачение, вылазка на котельную, склад. Главным же связующим компонентом являлась...моя профессия. От журналиста, ищущего «жареных» новостей, всегда держаться подальше. В этих же обстоятельствах, при условии моей невиновности, всё было ясно, как летний день. Держать меня дальше, значит, привлекать внимание к истории дольше. Правда, разрешение на выезд за границу смущало...но опять-таки, это объяснялось желанием как можно меньше привлекать внимание ко всей этой истории. Кому надо, те и так узнают. Надо вести себя тихо, как никогда.

Где сейчас Александр? И что с ним делают?

Я сел на скамейку, успевшую прогреться под утренним солнцем. Стало неуютно. Предателем я себя не чувствовал. Ведь он меня в это втянул, чуть не убил, как в прямом, так и в переносном смысле. Дело было в другом, скорее, даже не в нём.

Что-то сдвинулось во мне, в моём восприятии мира. Как будто я начал дышать по-настоящему, не как обычно, в пол-лёгкого. А теперь сам себе перекрываю кислород.

Продукты купил, но есть совсем не хотелось. Сообщил родителям, что всё в порядке, но жестко предупредил, чтобы не расспрашивали. Они переключились на моё здоровье, и мы целый час обсуждали, какое обследование и где я могу пройти. Потом, до конца дня смотрел телевизор. Желал быстрее перемотать этот день.

Засыпал я в смутном беспокойстве. Про фотографию забыл.

Глава заключительная

Следующий день начался ещё лучше, чем прошлый.

Утреннее солнце светило в два раза ярче. Я проснулся ещё раньше, приготовил большую чашку кофе, и вышел на балкон. Приоткрыл окно, и тёплый ветерок обдул плечи. Зелёные-зелёные листья деревьев лениво подчинялись ветерку, подтягиваясь к его дуновениям с опозданием. Я посмотрел на реку и, неожиданно для себя, залюбовался переливами искорок в воде. Шкрябание старой метлы дворника не раздражало, а казалось мягким почёсыванием за ушком. Шум города только набирал обороты, и машины свободно проезжали по мосту.

Сел за компьютер и поискал новинки книг, что вышли за последний год. Нужно быть в тренде, нужно навёрстывать упущенное. Женские романы, научная фантастика, психологические рассуждения. Из каждой категории выбрал две из топа, и одну наугад. Наконец-то, скачал книгу «О истории легковых машин». Буду изредка радовать себя ей, вперемешку со словесной мутью.

Между делом, написал нескольким знакомым, что я жив и здоров, выхожу на работу. Как всегда, на выходных жду их. Надо бы съездить вечером на холмы и сфотографироваться на фоне машины, и заката. Оценят. Прикреплю какую-нибудь цитату, или придумаю сам. Есть вещи, о которых молчат...не, не так. Есть молчание, а есть вещи за молчанием. Снова не то. Попрошу у своих, что-то, да придумают.

Двигатель авто довольно заурчал. Мигающий значок аккумулятора и бак почти на нуле нисколько не омрачили картины. Жаба ещё не оправилась от смертельного удушья, и едва подавала признаки жизни, сердце лучилось радостью. Выезжая из гаража, я кивнул сторожу. Теперь меня не волновало, кто он. Пусть и немтырь, ну и что. При случае, занесу ему подарок — колбасу там, или пельменей высшей категории. Не спаивать же человека.

Пиджак я взял с запасного костюма. Он подходил по цвету, но не сидел абсолютно. Жал в плечах, и тянул назад, хотя в зеркале смотрелся, как старый. Когда стоял на светофоре, заметил, что группа подростков тычет в мою сторону, и коротко переговаривается, используя планшеты. А значит, что-то их действительно возбудило. Вряд ли это моя машина, и я повернул голову направо. Так и есть, в правом ряду стоял крутой спорткар с открытой крышей, блестящими, что твоё зеркало, дисками, золотой надписью на двери. Сияюще-розовый. Едва осмотрел все детали, как светофор показал зелёный и я не успел рассмотреть водителя, точнее водительницу. А кто ещё мог ездить на такой машине? Я запоздало нажал на газ. В другой ситуации, сзади уже бы прогудели весь мозг насквозь, но сейчас впечатлились так же.

В редакции сновали люди. Создавалось такое ощущение, что все разом вышли из отпусков, точнее, их выдернули из отпусков. На меня никто особого внимания не обращал, к кому подходил — те здоровались, спрашивали про самочувствие, и прекращали общение. Лица не читались: то ли Альберт Васильевич запретил всем беспокоить меня, то ли их действительно завалили делами. Знакомые люди казались мне случайными прохожими на вокзале. Тысячу раз встретишься, не вспомнишь. Я прошёл к себе, в кабинет. Катя ещё не пришла, опаздывая на пять минут.

Я опустился в кресло, и синхронно с прикосновением к спинке, вернулось чувство беспокойства. Я посмотрел на свои руки, и в поле зрения опять попался галстук. Я взял его двумя пальцами, развернулся к окну. Нет, пятно не пропало. В свете оно смотрелось ещё отчётливее, хотя, я был уверен, что никто, кроме меня, не смог бы его заметить.

Беспокойство не росло, но и не исчезало. Оно шло отовсюду.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Николай, ты пришёл?

— Да, Альберт Васильевич.

— Приходи.

— Хорошо. Катя...

— Сегодня дал отпуск.

— Но...

— Приходи. Катю не жди. Дал отпуск.

Дорога до кабинета Альберта Васильевиче мне показалась милей.

— Жду указаний — сказал я, заходя в кабинет, и обомлел. На столе у Альберта Васильевича отсутствовал компьютер и телефон, и почти всё остальное. Лежало в ряд несколько толстых пачек бумаги, что, нетрудно догадаться, играли роль черновиков. Они походили на эскадру кораблей, направлявшихся во вражеское море. Все они стояли против меня, словно он готовился к очень важным переговорам.

— Заходи. Садись. — он показал мне на кресло, пытаясь выражать благожелательность, но у него это получилось плохо. Я сел.

— Серьёзный разговор? Альберт Васильевич, я тогда схожу за планшетом — привстал с кресла я, но он сказал:

— Садись.

Он зашёл за спину, и прикрыл дверь. Щёлкнул замок. Точно так же, как щёлкал замок двери на складе.

Альберт Васильевич сел в кресло, и не произнёс ни слова. Что ж, придётся мне.

— Что-то случилось за время, когда меня не было?

Он отрицательно замотал головой.

— О... они запретили говорить?

Он неопределённо пожал плечами.

— Всё-таки, схожу за планшетом — сказал я.

— Николай, тебе ведь он не нужен — Альберт Васильевич сделал акцент на слове «он». Такой, что и глухой бы распознал.

Беспокойство сжалось в тонкую струну.

— Когда вы поняли? — сказал я. Отпираться я не стал.

— Николай, есть очень простая шутка. Определишь?

— Нет. Говорите прямо.

— Письмо.

— Письмо?

— Письмо.

Беспокойство лопнуло. Осыпало тончайшими ледяными иглами.

На меня пришло письмо.

— От...кого?

— Не знаю. Дать ссылку?

Я покачал головой в знак отрицания. Какая разница?

Он вздохнул и взял самую правую пачку листов. Отслюнявил первый, поправил очки.

— Знаешь, когда мы с тобой познакомились — начал читать он, как заправской литератор, — я тебя презирал. Да, не удивляйся. Если не презирал, испытывал чувство жуткой брезгливости. Если Ирина действительно планомерно двигалась к должности, и, кстати, в будущем, я вижу её преемницей. Кроме неё, никого нет...отвлёкся. Ты попал сюда лишь по грубой протекции. Ты проваливал экзамены, и не мог похвастаться лексиконом, чуть превышающий средний. Держали тебя по протекции. Делал глупейшие ошибки. На грани фола — знаешь, я люблю футбол. Ты постоянно мотался на грани положения «вне игры», норовил всем пролезть в ноги. Чуть не провалил экзамен у института, и в последний момент сдал с идеальным средним запасом. Приходил с синяками после тренировок, делал заметные ошибки, и снова выходил вперёд с запасом.

Решение сделать тебя интервьюером шло от меня, я хотел от тебя избавиться. Тебе бы и отец не помог — я бы дёрнул все доступные рычаги. В конце концов, ты вылетел бы отсюда с скандалом, и ни одно издание тебя не пустило на порог. Но ты справился. Показал результаты лучше, чем я мог представить. Я бы поспорил на что угодно, что ты готовился лишь в самый последний момент.

— Дальше.

— Ты подрабатывал на стройке временами, приходил полусонный — и держался. Твою работоспособность нельзя было не заметить. Да, ты допускал ошибки. Да, допускал провалы. Но...

Он почесал лоб и перелистнул страницу.

— Кирилл вызвался взять тебя помощником. Был доволен твоей работой, и когда Валерий не справился, рекомендовал тебя замом. Когда он ушёл на повышение, он ещё раз порекомендовал тебя. Я считал, что ты вот-вот вылетишь — ты же потрясающе чувствовал грань между «что-то тут не то» и «он слишком много вложился». А теперь я понял — ты изо всех сил не высовывался. Обращался к связям отца, если это было возможно. Тот случай на встрече...

— Да — подтвердил я.

Альберт Васильевич поправил очки. Его взгляд на секунду стал расфокусированным. Он уже не смотрел на текст

— А...Кирилл?! Он ушёл на повы-ше-ние, после че-ре-ды успехов и когда помог крупному человеку поговорить «по душам» с мэром. Это?

— Я — холодным голосом сказал я. Я невольно ощутил себя на месте Константина. Столетним злодеем, что тайно руководит всей преступностью города из маленького старого замка на окраине города, — через отца и его знакомых. Помню, отца это сильно разочаровало.

Он схватился руками за голову и его взгляд стал потерянным.

— Николай...а, что ты будешь делать дальше?

Я опустил голову.

— Известно, что. Если пришло письмо вам, то оно может прийти и другим. Я буду как собачка, бегающая за мячиком.

— Как моряк, лепящий дырки в стене лодки. А их...

— Всё больше и больше. Больше и больше — перебил его я.

Мы молчали. Зазвонил телефон за дверью кабинета, где находилась другая его часть — с бильярдной, шкафами, душем и диванам. Видимо, Альберт Васильевич сгрёб туда все электронику.

— Выпить хочешь?

Я покачал головой, и встал. Поправил галстук.

— Письмо удалил, ссылку записал. Его бы, кстати, никто бы не смог открыть, кроме меня. Про меня непонятный человек тоже знал. Но куда мне нервничать. Мы — человеки маленькие. Удачи, Коля. Я сказал Ире, что ты отъедешь. На непонятный срок.

Прозвучало так двусмысленно, что я съёжился.

— Ещё увидимся — сказал я, открывая дверь, в этот раз щёлкая замком самостоятельно — может, я и не здороваюсь, но я и не прощаюсь.

Дома я написал письма, с отсрочкой даты, с максимально возможными мерами безопасности. Если я не вернусь, то, по крайне мере, осложню жизнь тем, кто меня принял. Родителям, знакомым, друзьям. В газеты. Машину оставил в гараже, вместе с пиджаком на пассажирском сиденье.

Когда я чистил ботинки перед выходом, ещё раз вспомнил о фотографии. Она не испортилась, не потекла. Постарался «пчеловод», купил хороший картридж. Край при раскрытии больно резанул палец.

Немтыри стояли сзади, контуры их фигур не смешивались. Я сосчитал всех. Семнадцать. Спецовки выглядели новыми, над немтырями летала лёгкая позолота, видимо, от подсвеченной пыли. На касках отразился слабый блик. Маски на месте лиц обладали индивидуальностью, словно выражая характер владельца: непроницаемое выражение сварочной маски, понурая маска с двумя фильтрами, серьёзная бирюзовая повязка, обычная чёрная повязка, и другие, и другие.

Все вместе, мы походили на обряд посвящения нового адепта в тайный орден. Им не хватало только тёмных капюшонов, мне — ритуального ножа в руках. На фотографии было хорошо видно моё лицо. Не потерянное, или скованное страхом. На ней застыл момент, который я бы назвал «человек на распутье». Ещё не совершивший роковой или героический поступок, обладающий свободой выбора. Выбора всего из двух прямо противоположных вещей. В линиях невероятным образом сочетались черты негодяя-предателя, и спасителя, идущего на верную смерть.

Фотографию я оставил в одной из книг, наскоро отодрав, и переклеив обложку.

Рубашка, кстати, получилась как надо. Сияющая белизной. А вот галстук превратился из знамени в кровавый ручей, льющийся из горла.

Зашёл в ближайшее кафе, пропустить пару стаканчиков кофе. Градусник показывал +32, кондиционер не справлялся, но жары я не чувствовал. Чуть не заляпал рубашку о лужицу пролитого сока, и пересел за соседний столик.

Мимо прошла парочка — русый парень в чёрных очках, серой футболке с коротким рукавом, потёртых джинсах, и девушка в темной блузке и коротком платье с колготками. Они сели напротив, за столик с лужицей. Парень снял очки, и я обратил внимание на открывшуюся татуировку на его руке. Exc.3367. Исключение номер 3367. Ещё один адепт. Он поймал мой взгляд, и я поспешил отвести глаза в сторону.

«Событие 3367»: думал я, подходя к автобусной остановке. Когда-то, один из программистов выгрузил в сеть программный модуль, с огромной базой. Программный модуль, что можно интегрировать в развивающиеся нейросети. База, то есть весь лексикон представлялся в виде сложнейшей трёхмерной фигуры, где слова заключались в кубы — кирпичи. Междометия, союзы заключались в малые кирпичи, каждому кирпичу-слово присваивался свой параметр ценности, и множество-множество других, включая его время его происхождения.

«Событие 3367»: думал я, оплачивая билет строгой кондукторше, смотревшей на меня так, будто сейчас я выпрыгну из окна автобуса, не заплатив. Трёхмерная фигура походила на огромную, несимметричную 3D-сеть, паутину. Как такового, центра у неё не был — все кирпичи связывались со всеми напрямую. Но существовали «постоянные» связи, когда словосочетание употреблялось часто. Интересная особенность заключалась в том, что каждый кубик, со временем, сохранял примерное ... не слово, связанное с ним, а направление. Кубик хранил в себе память о «постоянной» связи с другим кубиком и примерное положение его соседей. Как если бы кто-то помнил о доме, куда нужно пойти, но не помнил точно ни квартиру, ни подъезд.

Однажды, при добавлении новой функции для модуля, в одной из крупных компаний, использовавших эту базу, удалили часть слов без удаления контейеров, случайно. И программа перестала воспринимать часть слов в текстах. Она не реагировала на них никам образом. Возник тот самый «пробельный» перевод, с непонятными связями, и где программы пыталась заменить удалённое слово синонимом, и то, не всегда. При последующем анализе, выяснилось, что в случае удаления слова — но не полностью куба со словом — возникала неопределённость в случае большого связанного числа синонимов, т.е связей с другими кубами. При введении слова, переводчик уходил в вечный поиск. С одной стороны он знал, где искать, но наличие куба без слова, контейнера без содержимого вводил его в ступор.

Название «Событие 3367» произошло от имени кода ошибки, его название добавили позже. Интересно, что программист не учитывал возможность такой ошибки. Ведь существование куба без слова казалось немыслимым. Популярность оно получило уже после События.

«Событие 3367»: думал я, сходя на нужной остановке, и уворачиваясь от спешащей запрыгнуть в него группы туристов. Значит, кто-то допустил ошибку, и удалил разом слова из наших кубов-кирпичей. Или кубы-кирпичи, а слова остались...И мы пытаемся восстановить связь самостоятельно. Заполнить их заново.

Не люблю объяснений компьютерной реальностью. Слишком очевидно, слишком объясняет всё и сразу.

До места назначения оставалось каких-то сто метров. Я двигался неспешным, но уверенный шагом. Около одного из ряда электронных рекламных стендов стояло три школьника из младших классов. Один весьма ботанистого типа, в очках. Двое — типичные пацаны, что всегда ищут приключений и не сидят подолгу за компьютером. На доске бежал список из имён.

— Романов Гоборов,

Эдуард Аренский,

Светлана Воробьёва,

Сильва Реутов,

Валентин Каримов,

Рената Резниченко,

Максим Злотченко,

Джулия Сильвестри,

Нина Роднева,

Ясно. Список российских ораторов. Не все с настоящими именами, не о всех я знаю достаточно. Поимённо я знал почти всех, как почти любой в стране. Список периодически прокручивали по телевидению, на рекламных досках. Не знаю, зачем. Но никто никогда не жаловался.

— Я тоже таким буду! — н выпалил один мальчиков-сорванцов. Второй сорванец закивал, пожирая глазами имена и фамилии. Ботаник молчал, также завороженный списком.

Я прошёл их, стараясь не терять темп. Что им сказать? Что люди годы тратят лишь на пополнение запаса необходимых слов? Что чтобы иметь хотя бы возможность стать оратором, ты или должен им родиться, или изначально обладать большим лексиконом? Утешать их мне точно не хотелось. Для утешения придётся врать...хотя, кому, как ни мне, этим заниматься.

Дом никуда не исчез. А я так хотел.

Я открыл дверь и подошёл к ресепшену. Всё та же секретарша сидела за ним.

— Вы меня помните? — спросил я её.

— Да кто ж вас запоминает — обратила она на меня внимание, глянув поверх очков, — что вам нужно, молодой человек?

— У меня новые сведения для вас. По делу о...ну, вы поняли.

Она изучающе посмотрела на меня, словно проверяя, не вру ли я.

— А оно вам надо, связываться?

— Нет. Но долг зовёт.

— Имя. Фамилия. Должность. По какому вопросу? — прочитала она по бумажке.

— Да вы же всё знаете... — сказал я и прикусил язык. Лучше не умничать раньше времени.

— Что верно, то верно — неожиданно легко согласилась она, нашла мои данные и заполнила от руки. Я расписался в листке. Она поставила печать. Жирную, резкую. Новую. Обычно, печати в госучреждениях не меняют до тех пор, пока не развалится, а тут, на тебе. В графе «назначение визита» прочитал: «По делу 151». Непонятно, это или временное обозначение, или постоянное.

— Кабинет 402. Лифт там.

— Спасибо.

— Дурак ты, молодой.

— Это верно — согласился я, и подошёл к лифту. Лифт открылся по первому нажатию кнопки, громыхнув дверью. Нажал четвёртый этаж.

В лифте находилось зеркало, и текст над панелью с кнопками. В зеркале отражался молодой человек, с решительным лицом. Чёткие скулы, выраженные надбровные дугами.

— Проще Коля. Будь проще. Дольше проживёшь — подбодрил я себя. Текст над кнопками гласил:

— Смысл первый — человек вкладывает его в произношение.

— Смысл второй — как человек сочетает его с ложью.

— Смысл третий. Как человек понимает сказанное.

— Смысл четвёртый. Как воспримут окружающие это люди.

— Смысл пятый. Как это сохранится в истории.

— Смысл шестой. Как это поймут люди на другом языке.

— Смысл седьмой. Как это поймёт твой враг.

— Смысл восьмой. Как это поймут твои мать и отец.

— Смысл девятый. Как это поймут твои дети.

— Смысл девятый. Как ты осознаешь это потом.

— Смысл десятый...

Кто-то пририсовал в углу списка маленькую собачку, смешного щенка с большой головой и пятнистым ухом. Нарисовано талантливо, с минимумом линий, но задорность передана отлично. Из пасти шло облачко со словами «Гав-гав!». Я улыбнулся про себя, и тут в уме пронеслась неприятная ассоциация.

Мы всё ближе к животным. Слово противится нам.