Запах мяты

Глава 1. Остров Буян.

Это пробуждение было одним из тех редких, отвратительных по ощущениям пробуждений, что случались ранее в жизни девочки. Эмили. Имя, данное при рождении, вспомнилось не сразу. Лёгкие взрывались удушающей болью, сгибая и без того искалеченное тело пополам. Вместе с морской водой вышел песок, заполняя рот привкусом, схожим со вкусом протухшей рыбы.

Как же захотелось вновь упасть в забытье. Туда, где вода, будто чьи-то нежные руки, ласкала сознание. Но попытка закрыть глаза не удалась, прервавшись звуком, отдалённо напоминавшим скрежет и шаги. Кто-то или что-то намеренно приближалось. Адреналина хватило только на рывок кисти к бедру, где на повязке должен был быть нож. Ирония судьбы, и похоже, единственное оружие теперь лежит на морском дне. Сознание поплыло на несколько бесконечных секунд, прежде чем зрение, наконец, показало картинку из детской сказки.

— Серьёзно? — от соли голос был хриплым, почти мужским. Пришлось откашляться, выплёвывая на мокрый песок остатки песка, прежде чем поднять взгляд ещё раз и сдержать истерический смешок. — Вот только тебя мне не хватало на голову.

Избушка, самая настоящая, на куриных лапках, возвышалась над Эмили, как фантазия. Абсолютно нереальная, красивая и наивная фантазия. Взгляд скользил по брёвнам, которые оплетало что-то зелёное, яркое, пульсирующее и перетекавшее в дверь. Попытка вспомнить, что она вообще здесь забыла, не увенчалась успехом. Ни прошлого, ни настоящего — ничего вспомнить не удавалось. А между тем пульсирующая в такт сердцу дверь с противным скрипом начала открываться. Ноги дрожали, стоило немалых усилий держать равновесие и плывущее в пульсации зрение. Земля содрогнулась под весом мощной избушки, что опустилась на колени перед Эмили, изображая покорность. Или вызов смелости. Но прежде чем сделать первый шаг в сторону волшебного могущества, склонённого перед девочкой, она оглянулась. Плечи вместе с мышцами шеи заныли, сводя юное лицо судорогой боли и недовольства.

Океан, чьи волны ласкали песок под ногами, и почти сразу начинающаяся трава. Лес, плотный и манящий, приковал к себе взгляд. Хотелось бежать, спрятаться среди безопасных ветвей и лесной тишины, среди прохлады воздуха, никогда больше не выходя наружу, никогда больше не спасаясь от опасностей, не испытывая боли.

Прилетевшая в лоб ракушка свела наваждение под ноль. Эмили зашипела от боли, нахмурившись, делая несколько шагов назад и поднимая взгляд, полный возмущения, в сторону избушки.

— Я тебя сейчас на дрова пущу, развалина. — прошипела девочка, всё же медленными шагами приближаясь к двери. Уязвимость и страх смешались комком в горле, растекаясь по ватным ногам. Тысяча вопросов в голове, ещё больше страхов, и только одно понимание: выбора нет.

Комната, залитая солнечным светом. Почти уютно, если бы не запах овечьей шерсти и чего-то кислого, сладкого и горького одновременно. Гниль. Рвотный позыв скрутил желудок. Хоть теперь повезло в том, что кушала Эмили крайне редко, а последний раз и вовсе стёрся из памяти, оставляя только солёную воду из океана.

Порыв чистого воздуха ударил в спину от закрывшейся двери, взрываясь в сознании всеми ругательствами и проклятиями. Эмили сжала плечи, остатками воли поднимая голову. Глаза впились в женщину. Точнее, уже, наверное, и не женщину давно, но этика, впитавшаяся вместе с характером отца, не давала назвать её по-другому. Худая, одетая в пушистый халат женщина сидела в кресле, закинув ногу на ногу и не сводя взгляда с девочки. Пальцы, до этого вязавшие очередной носок, замерли, точно так же, как и Эмили, стоящая в паре метров. Девочке было даже стыдно представить, как она сейчас выглядит, если ощущает себя так плохо после нежеланного купания в волнах бушующего океана. Вместе со стыдом пришло возмущение, силой проглоченное, заставляющее молчать и наблюдать. Наблюдение — это сейчас единственное оставшееся и доступное действие.

Сухие пальцы женщины медленно потянулись, указывая жестом на стол, стоявший рядом с окном. Белая скатерть, покрывающая стол, усыпанная свежими травами, по центру располагала три предмета. Прекрасное зрение, испортившееся ещё давно, размывало края. Злость на саму себя и всё вокруг пришла вместе с очередными ругательствами. Пять шагов вперёд — и Эмили стоит рядом со столом, кидая взгляд на замершую женщину, которая, казалось, даже не дышала.

На столе лежало всего три предмета, куча растений и, как казалось самой Эмили, её достоинство вместе с правом выбора. Также безнадёжно и неодушевлённо. Перо, которым можно было при желании писать, надев парик и представив себя писателем веков так пять назад. Камень размером с половину пальца, гладкий и чёрный, расположился по центру. Завершало эту комичную процессию кольцо, видимо, для косплея того самого писателя, исходя из состояния и внешнего вида. Вкрапления ржавчины и пустое место, где должен был лежать драгоценный камень. Даже для самого убогого поэта в шестнадцатом веке это уже какой-то перебор. Логики никакой. Так же как и умных мыслей в голове.

— Это на три случая. Потратишь — дальше сама. — голос расплылся в ушах, тягучий как мёд, так похожий на чей-то родной, заботливый.

Эмили медленно повернула голову, мышцы тянули всё так же, добавляя отчаяния.

— В каких трёх случаях мне может понадобиться хоть что-то из этого мусора? Чтобы написать противнику на лбу «ты лох», кинуть в него камень, после убегая в закат и сверкая этим прекрасным кольцом, на котором инфекций больше, чем в скотомогильнике? — отчаянная ирония лилась через край, не вызывая смеха на лице женщины. — А, ну да, потом ещё по зову кольца за мной прилетит волшебный единорог, как же я могла забыть.

— Хорошая фантазия здесь — это шанс на спасение. — крайне спокойно отвечает женщина, продолжив вязание и опуская взгляд. Эмили сжимает кулаки. — Скоро будет прилив, тебе бы поторопиться.

— И куда же мне спешить с таким прекрасным снаряжением? Покорять мир? Уже представляю, как все враги падают ко мне в ноги. — Эмили рывком ладони сгребает предметы со стола, запихивая их во всё ещё мокрый карман шорт. Она ощущает себя наивным ребёнком, забирая с собой этот мусор. Запах гнили вновь даёт о себе знать, убивая сомнения и оставляя только дикую тягу к свежему воздуху, из-за которой девочка пятится к двери, с опаской бегло рассматривая пространство вокруг.

Всего пара секунд — и жизнь становится прежней. Эмили буквально выпрыгивает из избушки, хватая ртом свежий воздух. Приземление неудачное, колени стёрлись о жёсткий песок.

— Издевательство. — Эмили переворачивается на спину, разглядывая небо, полное красок заката. Радости не добавляет даже эта красота.

Избушка, явно испытывая презрение, захлопывает свою дверь и встаёт на лапы, закрывая своей тенью заходящее солнце. В Эмили прилетает ещё один камешек. Но девочка не успевает заорать благим матом, потому что почти сразу же рядом с её плечом прилетает нож. Шанс на спасение. Вцепившись в него двумя руками, Эмили наконец вздыхает полной грудью, ощущая, как липкий страх медленно превращается в желание выжить.

Глава 2. Мороз по коже.

Как и сказано было, прилив начался вскоре после ухода из избушки. Мгла медленно поглощала остров, столь бескрайний, что девочка даже не пыталась представить его размеры. Песок, мягко обволакивающий ноги, сменился землёй и камнями, которые больно впивались острыми гранями в ступни. Небо над головой почернело, смешиваясь с кронами деревьев. Эмили зашла в лес, не ощущая ног, от могильно холодной температуры земли. Кроме как уйти в лес, выбора не было: прилив подошёл вплотную к кромке потускневшей травы. Ранее солнечный остров теперь напоминал, скорее, фильм ужасов с догоняющим маньяком.

Конечности начали неметь. Эмили правда пыталась не обращать внимания, но когда она не смогла поднять руки, пришлось остановиться среди тишины леса. Тишина эта была такой, какой быть не должно нигде, кроме как в вакууме. Нет птиц, нет сверчков — ни единого звука, кроме хриплого дыхания самой девочки.

Ноги подкосились полностью, отказываясь держать хрупкое тело. Удар был не таким болезненным, учитывая, что боль притупилась. Нож выпал из больше не работающих рук, потушив в юных глазах последний огонь и жажду выжить. Сознание уплывало медленно, и Эмили успела подумать, что и оно издевается, не давая умереть быстро.

Следующее пробуждение было ещё хуже, чем с морской микрофлорой во рту. Эмили не помнила, будили ли её когда-нибудь, выливая на неё ведро слизи, по запаху смешанной с мусором. Кажется, нет, но нельзя быть уверенным, когда не помнишь своего прошлого. Последние силы потратились, чтобы лечь на спину и выплюнуть противную жижу изо рта.

— Уснёшь здесь ночь ещё раз, помяни моё слово, проснёшься в аду. — тонкий, писклявый голос резал уши, сводил скулы и заставил открыть глаза, чтобы увидеть его источник, столь раздражающий Эмили. — Думаешь, охота мне спасать таких тупых, как ты?! Неужели не могла доползти пару метров до огня?! Я для чего печь здесь поставил? Чтобы ты решила сдохнуть здесь, не дойдя пять шагов до неё?!

— Какая печь? — перед глазами всё плыло, размывая и без того тёмный силуэт говорившего, превращая его в сложный набор фигур и узоров. Язык волочился по рту, зажёвывая половину звуков. — Ты вообще кто такой? У тебя голос хуже, чем у обезьяны...

Вместо ответа Эмили услышала раздражённое сопение и быстрые шаги, отдаляющиеся от девочки. Едва стоило вздохнуть, сверху с громким плеском полилась та же субстанция. Попытка дёрнуть руками или ногами не увенчалась успехом, приводя сознание в ужас. Эмили не могла поднять руки, лишь едва ощутимо шевелить пальцами на ногах. Капли тонкими струйками затекли в нос и уши, заставляя открыть рот для глотка воздуха.

Но уже через пару секунд девочка ощутила, как эта самая жидкость начинает впитываться в кожу и прогревать мышцы, будто огонь, ласково греющий ладони на расстоянии. О благодарности не шло и речи.

Это существо силой всего небольшого тельца усадило Эмили и прижало спиной к холодному дереву, оставив сидеть безвольно. С недвигающимися конечностями, запахом мусорки от кожи и отчаянием в глазах, которые наконец прояснились.

Ростом с метр, лицо почти настоящего хомяка, но с туловищем обезьянки. На голове детская шапочка, выцветшая, застиранная, видимо, единственная.

— Ну и видок у тебя... Полностью оправдывает голос. — хриплая усмешка сорвалась с губ раньше осознания.

— И я это слышу от девки, которая сидит тут полумёртвая, воняющая дерьмом? — с истерическим началом его голос звучал не так мерзко.

Но Эмили уже вовсе не волновали его оскорбления, стоило чуть позади существа увидеть печь. Самую настоящую русскую печь, покрытую чем-то белым. До неё нужно сделать всего пару шагов, вот ведь она, совсем близко, такая тёплая, такая родная, необходимая сейчас печь.

И не задумывалась больше Эмили про проклятую избушку вместе с той женщиной. Не размышляла о том, откуда вообще взялась печь в таком мёртвом лесу. Кто это существо? Почему он даже сейчас продолжает визжать на девочку? Плевать. Плевать на всё.

Эмили начала ползти по грязи.

Не используя ног, не в силах шевелить руками, Эмили ползла как червь, сгибаясь пополам и головой цепляясь за землю. Мокрая земля слепила волосы, попала в глаза и заполнила ухо. Пять шагов казались вечностью в таком положении. Голова шла кругом, девочка потерялась в пространстве, не прекращая ползти сквозь почти детские слёзы в глазах от мучений.

В себя её привёл удар затылком о что-то твёрдое, похожее на стену. Вот и печь. Сглотнув ком в горле, прижалась щекой к теплу.

Печь была горячей, почти раскалённой, пылающей изнутри. Слёзы смешивались с грязью и остатками отходов на лице, искажённом таким постыдным в обычной жизни удовольствием.

— Выглядишь жалко. — вот и обезьяна дала о себе знать, прыжками маленького тела приближаясь ближе. — Пока ты тут с концами не потеряла себя, дам три совета...

— Завались, никому тут не нужны твои советы, тем более мне. — хриплый, сломанный голос звучал ещё более отчаянно, чем внешний вид девочки.

— Да тебя тут вообще никто не спрашивал. — огрызнулось существо, но уже через секунду, почти невинным тоном продолжило: — Можешь переночевать тут, печь не остынет до утра, и те, кто тут водятся... Они боятся печи. — Его голос визжал где-то в затылке, отзываясь болью в вымученном сознании. — Через три часа мои помои высохнут полностью, и ты сможешь идти, если всё же не захочешь остаться тут и поспать. Это вообще-то моя разработка, вонять будут долго, сколько ни мойся, но тебя никто не тронет ближайшие сутки, даже пытаться не будут. Так что можешь смело уходить и искать свой путь.

Несколько секунд молчания, за которые Эмили успела помолиться всем богам, в которых не верила, чтобы эта обезьяна исчезла. Тепло от печи дало сил, позволяя немного придвинуться ближе дрожащими ногами.

— Или ты можешь отдать мне то колечко из своего кармана... В обмен на твой нож. — Эмили резко открыла глаза, с едва скрываемым ужасом смотря на это существо. Ненависть заполнила лёгкие; казалось, что само тепло печи теперь подпитывает её.

— Так ты ещё и нож мой забрал, помимо того, что измазал этой блевотиной?

— Ручки у тебя слабые, так что я не виноват, что именно ты выронила его и решила умереть. — как же неприятно теперь наблюдать за его мордой хомяка, так плохо копирующей хоть что-то человеческое. Эмили сглотнула, рвано хватая воздух.

Это кольцо не стоило ничего, оно было почти полностью сгнившим. Даже самому глупому существу не понадобилось бы оно, будь оно простым куском металла. Но выбор между шансом на защиту себя и этой железякой явно был очевиден.

— Сам возьми, в правом кармане. — сомнения исчезли, стоило обезьяне достать из кармана кольцо, потому что на дрожащих, истерзанных коленях уже лежал тот самый нож. Он всё ещё был бесполезен сейчас, с неработающими руками нож казался издёвкой.

— Дурная ты. И пахнешь плохо. — Эмили показалось, что хомячья морда скривилась в усмешке.

Существо повертело в маленьких лапках кольцо, с вниманием всматриваясь в него, а после убирая под свою детскую шапочку. Как самую дорогую вещь — кроме этой самой, единственной для него шапочки.

Сознание поплыло вновь, уже от тепла печи, которое растекалось по спине волнами пылающего удовольствия. Эмили закрыла глаза.

Глава 3. Носочки.

Не сказать, что сон у печи был идеальным. Тепло было, тишина была. После ухода обезьяны в шапочке, казалось, вроде, уже и не так всё плохо. Исключая запах от кожи, который при малейшем вздохе вызывал рвотные позывы.

Открыть глаза Эмили смогла только поздним утром, когда печь вовсе перестала греть и теперь служила простой опорой телу. Сухость во рту стала самой весомой причиной для пробуждения. Подтянув уже отошедшие от ночного мороза ноги к груди, Эмили устало и всё ещё сонно положила на них голову. Мыслей не было, были инстинкты.

Встать на ноги было поступком, достойным оскара. Цепляясь за печь ладонями, только через пару десятков секунд удалось победить гравитацию и слабые мышцы.

Каждый шаг отдавался тяжестью в висках и позвоночнике. Болело всё, не исключая ни одной кости. Подняв взгляд, Эмили замерла, так и не успев отойти от печи, которая начала растворяться в тумане, медленно опускающемся с небес. В паре метров могучие деревья расступались, открывая взору дневной свет, которого так удушающе не хватало среди лесной мглы.

— Да ладно... — Хриплый голос звучал слишком удивлённо, с той самой наивной надеждой, так быстро и глупо заполнившей сердце.

Ступни, уже много часов ощущающие липкую грязь, через пару минут и десятки вымученных шагов ощутили траву. Сочную, летнюю траву. Ощущение жизни заполнило каждую клеточку тела, отражаясь мурашками от прохлады свежего воздуха. Захотелось побежать, дать ветру окутать себя с ног до головы, стать частью чистоты и беззаботности. Но куда уж там, в таком-то состоянии скоро вновь ползти придётся. Небрежным жестом всё ещё слабой руки Эмили убрала непослушные волосы с лица, прилипшие от грязи.

И вот девочка наконец опустила взгляд на свою одежду.

— Ну нет. Нет-нет-нет. Он не мог этого сделать. — Эмили не хотелось даже представлять, как эти маленькие ручки существа из леса переодевали её, стоило ей заснуть. Вцепившись двумя руками в край большой рубашки, доходящей до колен, девочка зарычала от ненависти. На ней была надета обычная рубашка для сна в небольшой цветочек, под низом которой были короткие шорты. Теперь она ещё больше похожа на психически больную. Рубашка была слишком широкой для её худого тела, позволяя ветру свободно гулять по голой коже. Куда оно забрал её свитер, девочка не представляла, да и представлять не особо хотелось. Из-за лесной грязи почти все края испачкались тёмными пятнами, понижая отвратительное настроение ниже плинтуса.

Прошло бесконечно долгих два часа, полных постоянных падений на слабых ногах, содранных ладоней и головокружения, прежде чем Эмили, бредшая по полю пшеницы, заметила колодец. Старый, покрытый мхом, грязью, чёрт знает чем. Явно заброшенный, никто в здравом рассудке не стал бы пить из него.

Жажда, засевшая в горле куском наждачной бумаги, сводила все доводы рассудка, совести и самооценки на нет. Вцепившись окровавленными ладонями в гранит, Эмили откинула деревянную крышку, опуская голову вниз и всматриваясь в собственное отражение. Какой же глупой ошибкой это было! Эмили была согласна отдать свой нож, лишь бы никогда больше не вспоминать о том, что увидела там.

Ранее утро, солнечный свет бьёт в глаза ещё пятилетней девочки. Сегодня её день рождения. Выбегая во двор из большого особняка в любимый сад, детское сознание от счастья не могло думать о чём-то другом, кроме клубники. Клубника, та самая, которую мама пообещала месяц назад, сказав, что созреет она только ко дню рождения. Сад был пустой. Огромная территория, засаженная всеми существующими на планете растениями, с большим озером и яблонями, всегда полная садовников, горничных, мужчин из фамильной конюшни, теперь была пуста и тиха.

Девочка остановилась. Белое спальное платьице колыхал ветер, шевелил растрёпанные волосы и игрался с листвой. Но маленькой девочке, всего пару секунд назад такой счастливой, теперь стало страшно. Страшно не тем детским и необоснованным страхом. А чем-то глубже, страшно так, будто уже знаешь, что случилось, но не хочешь понимать это, потому что больно. Голубые глаза опустились вниз, к маленькой теплице рядом с яблоней. Эта теплица была любимой для девочки, самой красивой и цветущей, полной мяты. Рядом со входом в теплицу лежало тело.

Девочка ясно помнила, что прошлым вечером разлила масло на каменную плитку у входа, вытерла зелёными листиками с дерева и побежала в столовую на ужин, думая о том, какая она молодец, ведь она убрала за собой, да и масло не жалко, мама не будет ругать.

А теперь на том же месте лежало тело мамы. Мёртвое тело, вокруг головы огромная лужа крови, пахнущая почему-то не железом, а той самой мятой. Мгновение, девочка уже бежит к маме, не понимая, зачем же ей лежать утром на земле, не понимая, что за красная жидкость растеклась по плитке, заставляя скользить ноги. Белые носочки, вышитые мамой, были испачканы кровью.

— Мамочка! Мамочка, просыпайся! Уже утро! Почему ты спишь?.. — Голос, ясный и звонкий, резал собственные уши. Девочка глотала слёзы, вцепившись в плечо мамы и толкая её, пытаясь разбудить. Запах мяты окутал голову, вплетаясь в сознание, не принося облегчения, а удушая.

Этой девочкой была Эмили. Ей было пять, когда она по случайности убила свою маму.

От колодца Эмили отшвырнуло на несколько метров, приземлившись на вдруг жёсткую землю, среди мелких камней, у девочки, кажется, сломалось ребро. Тело содрогалось в судорогах рыданий, разрывающих грудную клетку, вновь сгибая тело пополам. Эмили скребла пальцами землю, как в свои пять лет, когда её пытались оттащить от тела мамы горничные. Вот только теперь пришлось заново пережить то, от чего её лечили психиатры уже много лет.

Эмили ощутила, будто те самые носочки, полные крови, вновь на ней.

Хотелось выть от боли. Не физической, которой и так хватало, а от той, что распирала изнутри. Эмили подскочила на ноги ещё быстрее, чем упала, кинулась к колодцу как раненый зверь, зачерпывая воду из него и обливаясь ей. Она ударяла ладонями по воде, поливала своё лицо и плечи, пока истерика не начала отпускать, медленно и тягуче, растягивая мучения на несколько часов. Вода на вкус была горькой, когда девочка зачерпнула её в ладони и выпила, не думая об опасности, не думая о том, сколько ещё опасностей ей предстоит пережить.

Потому что Эмили вдруг вспомнила мамино кольцо. То самое, которое было на её руке в день смерти. Точно такое же, которое дала ей та женщина с избушкой, только без яркого изумруда внутри, сгнившее и заржавевшее, ведь ещё в пять лет девочка закопала его в саду возле теплицы.

То самое кольцо, которое она отдала существу из леса, с поношенной детской шапочкой на голове.

Глава 4. Солнечный зайчик.

К закатному солнцу прибавилось ощущение дрожи во всём теле от голода. Привалившись к очередному массивному стволу, кажется, дуба, Эмили устало выдохнула. Голова кружилась, но, благо, жажда в горле немного отступила. Закрыв глаза, откинула голову назад, больно ударяясь затылком о жёсткую кору. Всхлипнув и не сдержав смешок над самой собой, девочка медленно открыла глаза, осматривая всё тот же лес, куда она ушла после душной поляны. На кончик указательного пальца села бабочка. Ярко-голубые крылья от основания перетекали в нежно-белый, с прозрачными узорами, будто слёзы. Эмили боялась вздохнуть, так сильно не хотелось пугать её, что девочка, наверное, готова была умереть от нехватки кислорода.

Эмили назвала её Амила. Про невыносимо сильное влечение к бабочкам в особняке знали все горничные и садовники, знал отец, знали все друзья Эмили. По полю у дома девочка бегала каждый день, пытаясь поймать порхающих созданий в маленькие ладошки.

Сейчас же, в этом месте, полном страданий и чудес, Амила напоминала самую искреннюю мечту, которая сбылась так неожиданно, что Эмили не знала, как реагировать.

В одно мгновение лёгкие крылья дрогнули, Амила упорхнула в воздух. Эмили вздохнула, ощущая прилив счастья кончиками пальцев.

Амила кружила в воздухе, садясь на ветки деревьев, касалась лапками травы у ног девочки, пока не застыла крошечной статуэткой на поверхности ярко-красного шарфа, что висел на стволе дуба.

— Откуда тут шарф? Избушка потеряла? — Спрашивает Эмили, не понимая сама, к кому она обращается. Может, к Амиле, может, к лесной тишине. Но смешок от иронии всё же вырвался.

Девочка перевела взгляд на соседнее дерево, замечая, сколько же ещё совершенно разных вещей висит и лежит поблизости. Сапоги, надетые на ветки, детская кукла, лежащая у пенька, женский платок на кусте волчьих ягод. С каждым таким открытием брови сходились на переносице, недоумение заполнило юную голову.

Вместе с напоминанием о том, как сильно кожа всё ещё воняет всякими отходами, Эмили заметила маленькую голову среди кустов, а также старательные и маленькие ручки, развешивающие что-то на кусты.

— Эй!.. — Не слишком громко крикнула девочка, не желая спугнуть, без страха, а с любопытством, смешавшимся с озорством. — Это ты у Избушки шарфик украл?

— Делать мне нечего, кроме как у этой древесины обноски воровать. Это, между прочим, моя Маня вязала его, а у Мани золотые руки! Если бы ты только знала, какие она блинчики стряпать может... — Мечтательно протянула загадочная голова, которая оказалась маленьким мужчиной с пушистыми усами и глазами, похожими на глаза милого щенка. Он не спеша вышел из кустов, топая своими красными ботиночками. На шее у него был галстук в горошек, который, на удивление, совершенно подходил его лицу. Этот мужчина не вызывал страха, скорее азарт, будто что-то застывшее в груди у колодца наконец начало отпускать.

— Кто такая эта Маня? Жена твоя? — С почти искренним любопытством вырвалось у Эмили, девочка поджала ноги, обхватив колени руками поверх большой рубашки.

— Жена, жена! Да не простая! Самая лучшая! Вот попросила она меня сегодня утром принести новой пряжи, чтобы к концу недели мы на ярмарку съездили. Она у меня своими ручками такую красоту вяжет!.. — Беззаботный лепет лился рекой, пока карие глаза мужчины наконец не нашли Эмили.

Вы, я думаю, и сами представляете, как наша Эмили выглядела. Белая рубашка до колен, на несколько размеров больше, покрытая тёмными пятнами грязи и всё ещё немного мокрая от воды из колодца. Всё лицо в разводах лесной земли, некогда светлые волосы превратились в колтун, сцепившись где-то на затылке. Худое тело в царапинах, укусах и потёртостях. Тонкие руки и пальцы, так отчаянно и крепко сжимающие единственное оружие сразу двумя ладонями. Одно ребро было сломано, отчего каждый вздох отдавался лёгким неконтролируемым хрипом в горле.

— Детонька... Так ты видать... Не из наших, что ли?.. — Голос был не напуганный, а скорее настолько шокированный, что у девочки по коже побежали мурашки, а потные ладони покрепче обхватили нож.

— Я так погляжу, не местных тут не любят, да, дедушка? — С хрипом отозвалась Эмили.

— Да как же их любить-то... — Мужчина, казалось, вовсе не понимал, как же действительно можно. — Приплывут сюда всякие, мусор свой оставляют, духов наших пугают. Пользы от вас никакой, только сор в хаты заносите.

— Я выжить хочу, а не пугать и мусорить. Да вот только мне с каждым часом всё больше кажется, что я полумёртвой ползти буду с острова.

В ответ молчание. Молчание долгое, мужчина смотрел в сторону, нахмурившись и думая над чем-то действительно важным, по его мнению.

— Значит так, деточка. Зовут меня Глухарь... — В этот момент его перебила Амила, впорхнувшая ему на плечо. Мужчина кинул на неё взгляд, цыкнул сквозь зубы и продолжил. — Я тебе выбор дам, выберешь правильный — убивать не будут, даже мучать. А неправильный выберешь — пиняй на себя.

— Слишком загадочно звучит, попроще нельзя? Я, знаете ли, дедушка Глухарь, вас не боюсь, у меня нож есть. — Будто доказывая свои слова, Эмили сжала пальцами нож, покрутив его у своего плеча.

Амила дёрнула крылышками, будто усмехнувшись над девочкой.

— Нож-то, он нож... Да и я тебя не запугиваю, правила у нас такие в лесу. Всем шанс надо давать. Слушай меня внимательно, деточка...

Эмили вцепилась слабыми руками в толстую ветку, взбираясь, как белка, на могучий дуб. Колени и ладони саднили, ветви царапали нежную кожу. Она перепрыгнула на ствол, гоняясь за бликом солнечного зайчика. Привёл он девочку к птичьему гнезду, на самой верхушке. Среди нескольких яиц и перепуганной мамы птицы, смотрящей будто с осуждением, тонкие пальцы нашли его. Кольцо. Мамино кольцо с изумрудом. Никакой ржавчины, никакой грязи. Наудачу прикоснувшись к нему губами, убрала в самый дальний карман шорт. Амила порхала рядом, пока Эмили, пытаясь не упасть, слезала вниз.

Глухарь предложил: либо Эмили следует солнечному зайчику, либо он связывает её, зовёт своих сородичей, ну и там по накатанной, пока девочка не умрёт в агонии, и бла бла бла, она плохо слушала подробности.

Выбор был очевиден и одновременно слишком прост. Подвох Эмили поняла, только вновь увидев мужчину внизу, уже крепко стоя на земле дрожащими ногами. Амила села на плечо, вздрагивая крыльями.

— Ох, ну и глупая ты девка... На кой же мне тебя убивать? Вон руки все содрала... — Причитая, Глухарь приблизился, прикладывая маленькими ручками к ладоням девочки подорожник, смазанный какими-то травами.

— Хочешь сказать, что я могла отказаться? — Холод заполнил голос, поднимая волну раздражения и отчаяния от своего поступка.

— Так я же не запрещал тебе отказываться. — С абсолютным спокойствием он продолжал причитать, будто Эмили по собственному желанию пять часов как больная бегала, пытаясь угнаться за бликом света среди листвы.

Пропажу Эмили заметила, только оказавшись вновь возле того дерева, где сидела при встрече с Глухарём и где она же оставила нож перед сумасшедшим забегом.

— Где нож, Глухарь? — Теперь в Эмили исчезла игривость, оставив не по годам взрослую сосредоточенность.

— А ты поищи. — Усмешка, раздавшаяся за спиной, вывела и так ослабевшую нервную систему из строя.

— Не издевайся надо мной, я не настолько слабая, чтобы не врезать тебе... — Эмили уже успела повернуться и сверкнуть полными злости и угрозы голубыми глазами.

В маленьких руках мужчины сверкало лезвием оружие девочки. Шумно, с лёгким хрипом в лёгких, выдохнув, Эмили опустила голову и покачала её в стороны, сгоняя наваждение ненависти. Тут же поморщилась от запаха собственной одежды.

— Не злись на меня, деточка. Мне так скучно порой тут одному, моя Маня давно уже не девочка, не любит мои шутки, а погонять чужеземцев мне всегда в радость. — Нож вновь лёг в её истерзанные ладони приятным весом и прохладой. Амила вспорхнула с плеча вновь на палец Эмили, задрожав крылышками.

— Пойдём, скоро темень наступит. Вижу, ты девка не злая, пущу тебя переночевать к нам, как раз лавка свободная у печи есть. Да и Манечка моя против не будет, она деток любит, своих-то у нас нет...

Усталая улыбка растянула потрескавшиеся губы Эмили. Девочка кивнула, потянувшись к карману шорт под грязной рубашкой и с удовольствием обнаруживая там кольцо мамы.

Глава 5. Блики.

Спать у тёплой печи, да ещё и накрывшись полушубком, было так сказочно хорошо, что Эмили проспала до самого обеда. Перед дорогой девочку накормили как следует: пирог, домашний хлеб, чашка крепкого чая. Потолки в хатке были такими низкими, что даже Эмили со своим невысоким ростом спросонья успела удариться лбом, зарабатывая розовую шишку и круги перед глазами. Ещё поздним вечером она сходила в баню и наконец смыла с себя ту вонь, до скрипа кожи втирая в неё травяное мыло, пахнущее как сам цветущий луг.

Солнце стояло высоко в небе, когда Эмили и Глухарь вышли за порог, щурясь от света. На девочке была коричневая рубаха, чуть больше по размеру, но это даже было удобно для возможного боя и бега. Рубаха заправлена в свободные штаны на поясе и с множеством карманов. На ремне крепился нож, мешочек с вещами от женщины с избушкой и топорик. Топорик ей дал Глухарь, под причитания Манечки он сжалился, добавляя ещё пару коробков спичек, ломоть хлеба и склянку для воды. Все вещи были в удобной поясной сумке, потрёпанной, но надёжной, как крыша хатки Глухаря, устланная соломой, но поверх залитая глиной.

— Ты, девонька, у края леса поверни направо, там тропинка будет. Она к центру Буяна ведёт, там и ответы на вопросы свои найдёшь. Если, конечно, беды какой не встретишь по пути. — Глухарь проводил Эмили до забора и остановился, поднимая свои глаза вверх на девочку. — Ты главное помни, в лесу спать нельзя, черти там кружат, холод навлекают на чужеземцев. Воду нигде не пей, только в деревнях и колонках, иначе разум туманом станет... — напутствующие речи пришлось слушать долго. Мало того, приходилось запоминать, может, ей пригодится знать, как правильно варить мухоморы и прыгать по болоту.

Когда смешок на очередном совете Глухаря всё же вырвался из губ Эмили, мужчина тяжко вздохнул, зевнув и погладив себя по круглому пузу.

— Что-то я совсем языком разволочал с тобой. Пора и честь знать, Манечке надо дрова в печь колоть.

— Спасибо большое, Глухарь. Не знаю, чтобы я без тебя делала тут одна... — впервые без какой-либо иронии звучали слова Эмили, дополняя сказанное, она улыбнулась. — Правда спасибо.

Уже повернувшись к калитке, Эмили опять задела лбом косяк слишком маленькой балки.

— Да ну емаё...

Светлые волосы, теперь чистые и собранные в косу, отражали свет закатного солнца, когда Эмили добралась до окраины леса. Вместо поляны или деревушки девочка увидела перед собой огромную реку. На том берегу мелькали огни, живые огни, возможно, домов или фонарей.

Через всю реку проходил один-единственный мост, да необычный. Железо, из которого скреплено основание мощного моста, было раскалено до красноты, впитывая прохладу вокруг, оставляя за собой низкий гул, тревожно отдающийся в земле под ногами.

Лишь подойдя ближе, Эмили вгляделась в воду, которая оказалась чем-то похожим на траву. Но не ту зелёную, сочную и яркую, к которой девочка уже привыкла. Эта трава была почти прозрачной, отражая солнечные блики, переливаясь и становясь похожей на слёзы. Слишком многое здесь было схоже со слезами.

По центру мост был выложен каменной плиткой, отдающей тепло парами в воздух. Эмили поёжилась. Идти на ту сторону не хотелось вовсе, чувствовалось, будто это не просто способ перебраться на тот берег, а грань чего-то, чему она пока не могла дать имени. Амила, всю дорогу порхающая рядом, теперь села на плечо, призывно дрожа крыльями.

Набрав в лёгкие побольше воздуха, Эмили сделала первый шаг, и он был обычным. Второй, ещё более осторожный, точно так же ничего не изменил. Сломанное ребро кольнуло, заставляя сжать зубы и рукоять ножа вспотевшей ладонью. Что-то было не так, что-то было совершенно не так, как должно было быть, по крайней мере, шишка на лбу была тому доказательством. Когда она прошла середину моста, голову начали заполнять мысли. Впервые за последние два дня, с тех пор как Эмили попала на Буян, вместо тишины и инстинктов в голове появились мысли. Да не просто мысли — воспоминания хлынули лавиной, из-за чего она простояла на мосту несколько бесконечно долгих секунд.

Теперь стало понятно, почему она попала на остров. Стало понятно, почему она так хочет выжить и выбраться. Эмили вспоминала, что ей всего четырнадцать, что её полное имя — Эмилия Елизавета Форндир, что она не просто девочка, а наследница огромного состояния своего рода.

Запахло мятой.

Дыхание Форндир перехватило. Перед глазами расплылись очертания, выпивая почву из-под ног, и девочку повело в сторону. Она упала, больно ударяясь уже красной поверхностью лба о раскалённое железо. И если бы у неё с собой было зеркало, она могла бы заметить кровавую печать от ожога в форме родового герба.

Вторую половину моста девочка бежала. Каждый шаг высасывал силы, адреналина хватило почти до конца. Почти. Лёгкие горели от нехватки кислорода, по спине катился противный пот, ребро ныло, отдаваясь хрипом и болью в висках. Эмили пересекла ту самую грань, невидимую, но решающую всё. Амила, взмахивая крылышками, осталась на той стороне моста.

По ту сторону девочке встретился мужчина, явно преграждающий проход своей огромной телегой, полной бочонков. Лица не было, была маска из свиной кожи с перьями на концах, оставляющая лишь щели для глаз. В руке мужчины, которую он протянул в сторону Эмили, было блюдце, полное до краёв чем-то похожим на слизь, которую обезьяна с мордочкой хомяка вылила на девочку в первую ночь.

— Предлагаешь мне выпить это? — вопрос сорвался с губ раньше осознания. Эмили не знала, кто этот человек и можно ли ей говорить с ним, но слова назад не вернёшь.

Чем дольше Форндир смотрела на блюдце, тем тусклее становились мысли в голове, превращая сознание в покорное существо, следующее только зову тела. Она отвела взгляд, и мысли вновь ворвались, размножаясь, пугая девочку ещё больше.

Эмили не была глупой. Стоит ей выпить это, она сможет выбраться с острова без препятствий, без эмоций, без терзаний от воспоминаний о мамином кольце в кармане. Но она, возможно, так и останется навсегда пустой оболочкой, у которой внутри лишь врождённые инстинкты выживания.

А если не выпьет, то вспомнит всё, что забыла. Кто она, откуда она, где отец и дом, где заботливые руки бабушки. И здесь было второе «но», ведь эмоции на Буяне были самым опасным капканом, в который можно было попасть за лишнюю слезу, отплачивая за неё своей жизнью. Этот остров не любил слабых, не любил ранимых и милых. Ты либо выбираешься, купаясь в грязи и крови, либо отдаёшь свою душу. Ничего не бывает здесь без последствий.

Тонкие пальцы потянулись к блюдцу, бережно притягивая его край к лицу.

Эмилия Елизавета Форндир сделала глоток.

Глава 6. Перо жар-птицы.

Скользкая жидкость из блюдца не успела пойти по горлу, отзываясь в полном желудке спазмом рвоты. Вместе с содержимым блюдца на плитку моста вылились непереваренный до конца вишнёвый пирог и чай, оставляя красно-чёрные следы.

Потерять память не получилось. Так же, как и, видимо, избавить себя от страданий и эмоций. Девочка сжала волосы у корней, тщетно пытаясь прервать поток собственных мыслей.

Амила прорвалась через грань, упрямо и будто возмущённо порхая прямо перед бледным лицом Эмили, что испуганно заморгала, отодвигая лицо.

— Я пыталась себя спасти. — оправдываясь перед единственным сейчас другом, хрипло отозвалась девочка.

Убрав слюну тыльной стороной ладони, она уловила кивок мужчины в маске, который уже ударил тонким хлыстом лошадь, освобождая дорогу, растворяясь в воздухе прямо на глазах.

Форндир не хотела идти, всем своим существом ей хотелось побежать обратно к Глухарю, к Манечке, лечь у тёплой печи и забыться сладким сном под треск дров. Убежать туда, где от неё не требовали ничего, где кормили, поили и гладили по голове перед сном...

Ноги понесли её сами, против воли, против разума, да так быстро, что сломанное ребро отозвалось булькающим звуком. Бабочка упорхнула вперёд, показывая дорогу, всё торопясь куда-то вдаль.

— Куда ты меня ведёшь, Амила? — запыхавшись, девочка остановилась, доставая из поясной сумки склянку с водой. Она растеклась приятной прохладой по саднящему горлу, всего на секунду давая забыть всё вокруг. Привкус желчи во рту притупился, вместе с ним почти исчез кашель.

Эмили шла долго, спотыкаясь о камни и холмики, вдоль реки, вдоль цветущего на закате луга. Огни вдали сверкали всё так же ярко и призывно, но сколько бы девочка ни шла, ближе они не становились.

Ночь не наступала, ветер перестал трепать волосы ещё давно, всё пространство застыло, наблюдая за Форндир. Мысли били кости черепа изнутри, из-за чего огромный камень среди перекрёстка тропинок она заметила не сразу. Усталость забила мышцы ног и рук, потянувшись во весь рост, Эмили испуганно икнула, из-под полузакрытых век увидев его.

Назвать это просто камнем было нельзя, он сверкал, отражал солнце, переливаясь фиолетовым цветом, таким манящим, что Эмили безвольно шагнула вплотную, прикладывая ладонь к поверхности. Прохладно и тепло одновременно, даже в нём не было баланса.

— Похоже на метеорит... — задумчивость в голосе перебила едва ощутимая дрожь, которую издавал сам камень. — Живой...

Проследив за Амилой, которая села на самую верхушку камня, греясь на последних следах тёплых лучей, Эмили полезла вверх, проклиная весь мир.

Она не хотела туда лезть, даже мысли такой не было, руки сами цеплялись за выступы, подтягивая безвольное тело вверх. Разум сопротивлялся, и уже через пару десятков секунд макушка светлых волос сравнялась с вершиной. Голубые глаза отразили блеск, когда прямо в лицо ударила волна свежего ветра.

По центру разместился кристалл цвета тёмного вина, огранённый в форме большого яйца. Внутри кристалла были кусочки золота. Прямо на глазах у Форндир они медленно плыли, как маленькие золотые рыбки среди текучего мёда. Само яйцо стояло в небольшом углублении, подстилкой такой красоте служила та самая прозрачная трава из реки, теперь сухая, напоминающая длинные прозрачные палочки из стекла.

— Похоже, ты тут главное... — мысль вырвалась из головы, прошла сквозь голосовые связки и вылетела между покусанных губ опять против воли. Девочка прикусила язык, злясь на саму себя за несдержанность.

Рука потянулась к мешочку на поясе, доставая оттуда три предмета от женщины с Избушкой. По дороге сюда, в очень увлекательном, но одностороннем диалоге с Амилой, они решили называть ту женщину Альсиной. Почему именно это имя пришло в голову, Эмили не помнила, но оно отлично подходило статной осанке женщины, имеющей Избушку на курьих ножках, запах гнили внутри комнаты и заботливый голос. Амила не была против, или была, но вряд ли могла выразить своё мнение.

Перо, камень и кольцо мамы, в том же порядке, как и на белой скатерти. Разложив на поверхности камня все три вещи, девочка поджала ноги. Внутри камня было углубление, в которое можно было кинуть что-то.

Форндир сомневалась долго, кусая истерзанные губы и теребя пуговицу на штанах.

— Наверное, остров поменяется, если я кину сюда что-то из этих вещей от Альсины... — и опять мысли вслух, даже прикушенный до крови язык не помог.

Худая рука потянулась к камешку, собираясь закинуть его внутрь. Но, уже привычно не слушаясь, схватила перо и без промедления засунула его внутрь, стараясь не касаться самого кристалла.

Ругательства не успели сорваться с губ, прямо над головой Эмили вспыхнул огонь, создавая из пера целое существо, медленно вырисовывая из пламени очертания. Жар-птица, самая настоящая, горящая, с крыльями, перетекающими в ласкающий огонь, взлетела в воздух, слишком осознанно смотря маленькими глазками на Эмили Форндир.

— Теперь ты моя хозяйка, дура. — язвительно отозвалась жар-птица, недовольно порхая крыльями. — Неужели старуха не объяснила тебе?!

Нужно было видеть её возмущение и отчаяние, когда она прочитала в голубых глазах страх, вплетающийся в комок из неверия и жажды жизни.

Глава 7. The end of life or the beginning of death

Жар-птица, которая, всё же, позволила через полчаса истерики называть её просто Есей, также показала и путь, который так долго искала Эмили. Это не было ни тропой, ни дорогой. Вдоль полей, леса, берега реки и заброшенных домиков с покосившейся крышей, в воздухе замерли маленькие светлячки, которых Еся попросила не трогать. Эмили послушалась, всё же от этой птицы был толк, хотя и горящий пепел её крыльев оставлял крупные ожоги на коже девочки. Ожоги эти, казалось, не просто обжигали кожу, они нестерпимо чесались, лопались, травмируя и так хрупкую кожу. Спасения от Еси не было никакого.

К ночи набрели они на деревушку. Да и так её назвать трудно, всего пять домов, двое из которых давно опустели. В одном из домов им открыли. На пороге стояла красивая девушка лет двадцати, длинная русая коса, тёмные брови, голубые глаза и сильные руки. Имени она своего не сказала, а Эмили с Есей не спешили спрашивать. Не удивилась эта девушка и самой Жар-птице.

Весь дом состоял из трёх небольших комнат. Спальня родителей, кухня с большой печью, занимавшей большую часть пространства. И комната самой девушки. Постелили Эмили на полу, несколько мягких шуб и тканей, вместо перьевой подушки дали свёрнутый платок.

Форндир не жаловалась, не имела права она, спавшая на земле, ползшая к тёплой печи глухой ночью как червь, сказать хоть слово против тепла и уюта, царившего в этом маленьком доме.

Спалось плохо, голова гудела мыслями, страхами, воспоминаниями, что разрывали не только мозг, но и отдавались болезненной пульсацией отчаяния в горле. Еся спала, прижавшись к тёплому боку девочки, подёргивая своими крылышками. Огонь, окружавший тело птицы, ночью примирился, грея мощное тело изнутри, больше не обжигая.

Главной проблемой, конечно же, являлся зуд от ожогов. Руки, пропалённые кусками пепла с крыльев птицы, не только ныли, они умоляли Эмили расчесать кожу до крови, до плоти, почесать сами нервы, что раздражены.

К ранней дымке рассвета глаза всё же закрылись, девочка упала в пучину сна.

— Уже второе нормальное пробуждение, звучит как небывалая роскошь... — сонный и тихий голос обратился к Есе, которая уже вовсю гордо выхаживала у тела Эмили, ожидая её пробуждения.

— Поднимай свой зад и иди завтракать, тебя там семья этой девки ждёт с расспросами, у меня все перья от нервов испортятся! — и опять этот истерично-надменный тон, вызывающий лишь улыбку на губах и закатывание глаз.

Улыбка повлекла за собой зуд. Пришлось сжать край накидки, что служила одеялом, в кулак, сжав челюсти, чтобы не разодрать кожу.

Пары часов спокойного сна хватило, чтобы Эмили ощущала себя как нормальный человек. Поднявшись на ноги и потянувшись, зевнула. Нож, всё время теперь висящий на поясе, сохранял спокойствие нервной системы. Хотя с каждой секундой всё более длительного пребывания рядом с Есей мечты о том, чтобы пустить её на шашлык, становились всё детальнее.

Завтрак с тремя незнакомыми местными был напряжённый. Слишком много вопросов, слишком личные темы. Форндир не была готова к диалогу с обычными людьми, уже привыкшая, что от любого на этом острове исходит опасность.

В благодарность за спальное место и еду девочка оставила им камень старухи, положив его на бревенчатый стол как реликвию, исходя из реакции всех членов семейства.

Еся болтала без умолку, летая рядом с Амилой. Оказалось, что Еся понимает язык бабочек. Эмили узнала, что настоящее имя её верного друга не Амила, а Витриси. Но сама бабочка была не против и прозвища от Эмили, считая его очень даже милым.

И опять поля, луга, леса и колодцы, которые Эмили обходила за несколько километров. Еся вела их к избушке, к тому самому берегу, где три дня назад оказалась сама девочка впервые. Но теперь она была с друзьями, пусть и не идеальными, но верными. А ещё с оружием, которое она сохранила.

Избушка вела себя как ребёнок, дёргая ногами от радости, стоило ей увидеть девочку. Заходить внутрь Эмили не решилась, запах гнили ещё не выветрился из лёгких, а оставлять свой завтрак вместе с желудочным соком на старых досках не хотелось.

Альсина вышла к ней сама. Всё в том же халате, со спицами в руках, заканчивая уже второй носок. Первый носок торчал у неё из кармана, ярко-зелёный, в красную полоску. Овечьей шерстью повеяло с расстояния пары метров.

— Ну привет, красавица...

— Здравствуйте. — Эмили достала из мешочка на поясе кольцо, кладя его в ладонь. Изумруд переливался на солнце. — У меня осталось только кольцо мамы. Что мне нужно с ним сделать?

Взгляд девочки поднялся вверх на Альсину, которая, не обращая более взгляда на неё, затягивала узел.

Альсина стояла в одном лапте. Самом настоящем лапте. Так еще и в одном. Эмили хмыкнула, сдерживая смех.

— А чего ты хочешь? — вопрос прозвучал ласково, Эмили, уже не ожидавшая его, вздрогнула.

— Домой хочу. — капризно и тоскливо звучал ответ.

— Будет тебе домой, сначала чаю со мной выпей, я тебе носки довяжу, а потом и решать начнём, как вернуть-то...

Еся и Амила побоялись подходить к Избушке, больно она их невзлюбила.

Эмилия Елизавета Форндир осталась на чай у Альсины.

Это стало концом жизни и началом смерти. Или наоборот, потому что Эмили жевала вкусную булочку с маком и плохо слушала слова женщины со спицами в руках, грея ноги в тёплых носках и по-детски клюя носом от удовольствия.