Западный улус

Глава 1

Глава 1

Март 1244 г. Смоленское княжество

Сны

Где-то неподалеку, за буро-зелеными, усыпанными сверкающим на солнце снегом, елками, затрубил рог. Послышался быстро приближающийся собачий лай, затрещали кусты – вот уже, совсем рядом! Сдвинув на затылок отороченную куньим мехом шапку, Павел поудобней перехватил рогатину – короткое охотничье копье с массивным наконечником и толстым – под медведем не переломится – древком. Собачий лай и дыханье загнанного зверя становились все ближе… Кто бы это мог быть? Вепрь? Косуля? Или даже, может быть, зубр? В таком случае, выходить на разъяренного, весящего с полтонны, быка один на один было бы сущим безумием… впрочем, Павел оставался в засаде не один, уж конечно – с верными своими людьми, дружинниками – Микифором и оруженосцем Нежданном. Оба – особенно Неждан – парни не хилые, ишь, как ухватились за копья, как нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Охота, кровь звериная, да чувство опасности кого хошь запьянит!

Неждан, воткнув рогатину в землю, сдернул с плеча лук:

- Может, стрелой, господине?

Павел покривился:

- Нет! На копья возьмем. Сразу, как только выскочит.

Все трое напряглись, сжав добела губы… Вот-вот… вот…

Снова рог! И лай собак… И шум погони.

- Вот он!

- Красавец!

Раздвинув широкой грудью кусты, на полянку, у которой притаились охотники, выскочил круторогий олень, действительно – красавец: сильный, изящный, стремительный, косящий налитым кровью глазом.

- Боярин? – не выдержав, шепнул Неждан.

Павел быстро кивнул:

- Пошли, парни!

Они выскочили из-за кустов прямо на зверя, выставили вперед копья. Олень захрипел, и, вместо того, чтоб свернуть, лишь прибавил ходу, устремившись на внезапно выскочивши людей яростной всесокрушимой стрелою, выпущенной из метательной машины – стреломета.

Крепко ухватив рогатины, охотники молча ждали. Все трое – молодые, даже юные, парни, лишь Павел, боярин, с отпущенной недавно черной солидной бородкою, выглядел чуть старше других… и все же, все же – всем лет по двадцать с гаком…

Эх, бежит олень, бежит! Знатная будет добыча. Сейчас вот пригнет голову, ударит рогами… Тут-то и отскочить быстренько, и в шею его, в шею!

Оп-па!

Вместо того, чтобы пригнуть голову, олень резко остановился, и, взвившись на дыбы, ударил копытами, едва не пробив боярину голову… Хорошо, Павел, как человек опытный, успел пригнуться – кунья шапка его так и полетела в снег! Что ж, шапка, не голова…

- Ух-ха!!! – отпрыгнув влево, оруженосец Неждан, с силой ударил оленя в шею.

Зверь захрипел, белый, выпавший ночью, снег окрасился багряной дымящейся кровью… Олень дернулся было из последних сил – раненый, он много чего еще натворить смог бы, кабы Павел не добил резким ударом. Мог бы и Микифор добить, да специально промедлил, уступая своему боярину, умен был, практичен, за то и поставил его Павелначальствовать над сей молодшей дружиною, старшей же боярин самолично командовал, да еще – наемник Митоха, кондотьер рязанский, прибившийся на усадьбу года три назад, человек в воинских делах опытный.

Вон он, Митоха-то, за тридцатник уже мужик, в самом соку, плечистый, ухватистый, волос сивый из-под шапки беличьей вьется, подбородок квадратной соль же сивой бороденкой порос.

Осадил наемник коня, спешился, на собак прикрикнул:

- Ай да добыча! Славно. Теперь, считай, всю распутицу - с мясом.

- С мясом, с мясом!

Спрыгнул с седла в снег и другой всадник – здоровенный мужичага самого разбойного вида: бородища кудлатая, плечищи, глаза, как у татарина, узкие. Зыркнет – такому б кистень, да в темный проулок!

- Эй, робята! – полюбовавшись на поверженного оленя, рязанец махнул рукой подбежавшим парням, совсем еще отрокам. – А ну, давайте, свежуйте, чего без дела стоите, зенки таращите?

- Боярского слова ждем, - скромно потупив глаза, заметил худощавый подросток, без шапки, в куцем, подпоясанном простой веревкою, армячке.

Тряхнув головой, покосился на зверовидного мужика карим лукавым глазом:

- Правда ведь, господине, Окулко? Нешто без боярского слова можно?

- Вот ведь не по годам Проворе-отроче мудр, аки змий! – ухмыльнувшись, Окулко, шутя, отвесил отроку подзатыльники повернулся к Павлу:

- Так что скажешь, господине? Свежевать? Али так, тушею, на волокуше потащим?

- Свежевать, - подумав, приказал молодой человек. – Март месяц на дворе, весновей –протальник. Солнце-то – эвон! Пригреет, пройдем ли нагруженной-то волокуше?

- Пройде-о-ом, - глянув на небо, протянул Митоха. – Второй день тако солнышко, не успеет еще снег-то потаять…

Окулко, впрочем, держался иного мнения:

- Я все ж бы тушу разделал. Господине боярин прав. И лошадям легче, и нам лишней требухи не брать.

Не слушая больше никого, отроки во главе с Провором, сбросив полушубки в снег, вытащил ножи, споро приступив к кровавому делу.

- Эх, шкура-то – хороша! Крепкая.

Павел усмехнулся, отходя в сторону, к подведенному оруженосцем коню. Вскочив в седло, обернулся:

- Как разделаете – все побыстрей на заимку. Перекусим свежатинкой – да к дому.

Довольные отроки – кому же домой-то не хочется, да с хорошей добычей? – еще быстрей заработали ножами.

Боярин тронул поводья коня, поворачивая к лесной дорожке – до заимки было версты три, однако снег на зимниках кое-где подтаивал, не везде лошади шли ходко. Неделя-другая – и вообще нельзя будет проехать: распутица, топь, грязь. Что ж, последняя в зимнем сезоне охота вышла удачной. Куниц запромыслили, лисиц, белок, да зайцев бессчетно, да еще вот – оленя.

Прищурив глаза, Павел посмотрел на солнце – утро еще, однако, торопиться следует. Покуда оленя разделают, пока то, да се – сборы – уже и полдень, а там и до вечера недалече.

- А вечером, господине, еще и лучше, - догнав, словно мысли подслушал Окулко. – Подмерзнет все, волокуши куда как ловчей скользить будут. Дорожа знаемая – не заплутаем.

- А волки?

- Вот только что – волки. Так стая-то, горят, за реку, к старому лесу, ушла – боярин Телятыч тож охоты устраивал, да там же и пировал – много чего осталось. Думаю – сытые теперь волки, и дня два сытыми будут.

- Сытые, говоришь? Ну-ну.

Молодой боярин Павел Петрович Ремезов, замолчав, рассеянно поглядывал вокруг, погружаясь во вдруг нахлынувшие на него мысли – как всегда и бывало после какого-нибудь трудного и захватывающего дела. О многом думалось – о вотчине своей в здешних заболотских землях – усадьбе Заболотице, о других приращенных землицах – Заглодове, Опятах, выселке… Все присмотра требовало, глазу хозяйского, особенно, с таким выжигой соседом, как боярин Телятников, ни дна ему, ни покрышки, змею! Знал боярин уже дошли слухи – вернувшись недавно из татар, куда ездил с княжеской свитою, не раз и не два навещал уже Телятников старого смоленского князя. Интриговал, видать, злыдень, а как же! Спит и видит, как бы земли соседские к ручищам своим поганым прибрать, да еще – как бы отомстить за позор давешний: люди Павла как-то подстерегли Телятыча у одной вдовицы, да высекли – с той поры и кличка к Телятникову приклеилась – Битый Зад! Да так ему, гаду, и надо – сколько уж он Павлу крови попортил, несмотря на то, что - хоть и дальний, да родственник – красавица Полинка-боярышня, законная ремезовская супруга, Телятычу троюродной племянницей приходилась. Ох, уж она-то дядьку своего дальнего не жаловала! И было, за что. Впрочем, то дела давние… А вот сейчас – интересно, все ж таки зачем сосед-поганец на княжий двор ездил? Раньше-то не особо его там и привечали… а сейчас, может, появился кто? Какой-нибудь доброхот-покровитель, не без этого. То нехорошо, нехорошо, Телятников – интриган опытный, а уж Павлу с Полинкою любую гадость сотворит с превеликой охотою.

Но, даже такой паразит, как Телятыч – мальчик неопытный по сравнению с родными братцами – Питиримом да Анкудином. Вот уж вороги-то! Все думают, как бы половчей земли заболотские в пользу свою отсудить. Типа, батюшка, мол, покойный все те землицы им завещал, а вовсе не младшему брату. Вот уже «повезло» с родичами - склочники те еще. Хорошо хоть зубы у них пока пообломаны, точнее – Павел у старого смоленского князя Всеволода Мстиславича в авторитете большом. Ну, а как же? Кто с монголами да с молодшим князьком Михайлой в смоленской рати на Запад – в Польшу да Венгрию - хаживал? Павел. А кто поручение тайное исполнял – княжеской и хана монгольского? Опять же – Павел. В Рим ездил, в Италию, с папой договорился, и с недругом его – императором Фридрихом. С Фридрихом, между прочим – тайно, о том никто и не проведал, никто не знал, кроме старого князя. И еще вот – Павла. А нужен ли князю живой свидетель? Да нужен, Всеволод Мстиславич тоже интриган тот еще… И все же, и все же…

Неспокойно что-то стало на сердце у Ремезова, и непонятно было: это беспокойство – с чего? На охоту ехал с радостью, еще бы, сейчас-то, зимой (а март - месяц по сути – зимний), какие развлечения-то? Полинка тоже просилась – да боярин не взял. Куда ей, беременной-то? Четвертый месяц уже почти, в сентябре, все по-хорошему, дите появится, сынок или дочка.

Полинка… Ах, краса! Стройненькая, проворная, волосы да брови собольи - черные, жемчужно-серые, с поволокою, очи… Соскучился уже боярин, хоть и прошло-то всего ничего.

И все же – зачем Телятников в Смоленск ездил? К кому? Неужто, и вправду к князю, жаловаться: с такого козла все, что хочешь, станется… правда, в последнее время, из татар возвратясь, как-то притих соседушка, пакостей давно не делал… вот то-то и беспокоило! Не иначе, как каверзу какую замыслил. И братья еще, Анкудин с Питиримом. Ну, те хоть далече…

- Господине, велишь костер разжигать? – догнав, прервал боярские думы Окулко.

Окулко-кат, если точнее. Палач, а заодно и гусляр, и боян местный – песни, стихи складывал, пел, любил это дело, да и вообще, несмотря на вид свой, на угрюмость да звероватость внешнюю, на, так сказать, профессию – нравом Окулко обладал незлобивым, веселым даже, к тому ж к ученью стремился – читать выучился, писать, и с юным грамотеем местным – Демьянкой Умником – друзьями сделались закадычными, и это, несмотря на то, что, бывало когда-то и плеточкой Окулко Демьянку потчевал, обязанности свои исполняя. Ну, так это когда было-то! Нынче-то Демьянко большой человек - в тиунах!

- Разжигайте.

Махнув рукой, Ремезов придержал коня, пропуская вперед мужиков: Митоху, Микифора да прочих. Отроки остались у поверженного оленя – свежевали, и, слышно было – болтали о чем-то, смеялись… а что, без взрослого-то пригляда. Наверное, девок обсуждали – кого ж еще-то? Тем боле, Провор – с Заглодова, а двое парнишек с Опят, а заглодовские с опятовскими испокон веку не дружили, соперничали, все выясняли, кто лучше, да чьи девки красивше. Вот и сейчас, верно – о том же…

Что-то вспомнив, Павел окликнул оруженосца:

- Неждан!

- Да, господине?

Ох, и парняга – здоров, черт, кряжист, как старый дуб, этакий дубинушка-детинушка силищи немеряной, косая сажень в плечах! К тому ж, как ни странно, умен и, что самое главное – верен. А без верности при боярине – нельзя.

- Смерды заглодовские где лес на избы рубят, не помнишь? Вроде бы рядом где-то.

- Дак, рядом – у старой пожни.

Ага… Ремезов снова задумался… у старой пожни – верстах в пяти, если мальчишку попроворней послать, то… то к обеду и управится, глянет от глазу хозяйского – что там, да как?

- Вот что. Неждан, к отрокам возвращайся, выбери там кого побыстрее…

- Провор подойдет, господине.

- Вот-вот, его. Пусть мотанется на старую пожню, поглядит… Они давно рубят-то?

- Да дня три.

Лес на избы да на частокол никогда не пилили – рубили только, и обязательно –в марте, когда дерево уже не мертвое, зимнее, а просыпаться начинает, однако, в соки еще не вошло – вот и закупорить ствол топором, тогда и дольше простоит, гнить не будет. А если пилить… тьфу! Совсем негодные бревна. Так что… Нет, не то, чтобы Ремезов так уж не доверял заглодовским смердам – не украли б лишнюю сосенку – нет. Просто на душе что-то было неспокойно, вот и захотелось проверить – все ли там по добру? Тем более, быстроногого мальца послать – время было.

- Сделаю, господине. Провора пошлю враз.

- Ну, вот и славно.

А солнышко уже поднималось ввысь, пригревало, проникая меж тяжелыми ветками елей узенькими сверкающими лучами. Зимник, впрочем, был весь покрыт слежавшимся снегом, а кое-где – и льдом, да и на открытых местах хрустел под копытами наст, лишь на полянах, исходя дрожащим маревом-паром, кое-где уже чернели проталины. Где-то на вершине сосны деловито стучал дятел, а из дупла старой рябины – Павел даже голову повернул – высунулся любопытный скворец.

Ремезов улыбнулся – надо же, прилетели уже! Что ни говори – а весна. И это несмотря на то, что ветки березок еще беззащитные, голые, даже, кажется, и почки-то на них еще не набухли… да нет –набухли же… хотя – это не береза – ольха, бредина, верба… Все ж просыпается природа после зимы, радуясь весеннему солнцу, еще неделя-другая, ну – три – и стает снег, лишь в самой чащобе, по оврагам, урочищам останутся доживать свой век черные, плотно слежавшиеся за долгую зиму, сугробы, да и те вскорости изойдут водою. Весна.

Уже заметно прибавился день, а в полях, на проталинах, пахло навозом. Как раз и вывозить скоро, удобрять поля, а потом, Бог даст, и сеять. Прошла, прошла зима-зимушка, хоть еще и кусалась ночными морозами да и днем, бывало, завьюживало так. что куда там февралю! И все же – весна. Скоро, скоро наступит апрель-снегогон, вскроются реки, растают зимники, и тогда уж никуда – жди конца ледохода. Так что, если кому куда ехать, так надобно сейчас – еще можно успеть.

У старой заимки охотники уже разложили костер – исходя прозрачным белесым дымком весело потрескивало желтое пламя. Столпились вокруг костра все - ждали углей – жарить мясо – смеялись. Ходила по кругу плетеная баклажка с медком да хмельным – из корок ржаных да сушеных ягод – квасом. Окулко-кат уселся рядом на бревнышке, достал гусли, затянул:

Здоров Богу хозяину-у-у-у!

Твоя жена по воду пошла,

Коромысел маленький,

А ведерочки дощатыя-а-а!

Павел спешился, бросил поводья коня подбежавшему закупу Федоту, хлебнул из тут же поданной фляжки, похвалил:

- Хорош медок, забористый!

- Так самолично боярышня твоя делала.

- Ладно, - Ремезов улыбнулся, почувствовав вдруг неодолимое стремленье улечься, отдохнуть, вытянуть ноги…

Почему б и нет? Так, чуть-чуть… недолго.

- Пойду, полежу в заимке… Вы пойте. Как мясо сготовят – будите. Впрочем, нет – когда Провор с докладом явится.

Подстелив плащ, Павел улегся на узкую лавку, оставив дверь приоткрытой, так, чтоб теплые солнечные лучи согревали ноги. Вытянулся, улыбнулся – хорошо! Видно, как бегают, суетятся у костра мужики, слышна песня… за костром, за сугробом – зеленые кусты можжевельника, забавно этак растут – бугром. Что же этот бугор напоминает? Ремезов прищурился, закусил губу, чтоб не рассмеяться: ну, конечно же…

…автомобиль «Фольксваген-Жук»! Склонившиеся до самой земли ветки – капот, старый сук – бампер, а подтаявшие сугробы – колеса.

«Фольксваген-Жук», да… такой был у Полет… там, в начале семидесятых…

Молодой человек смежил глаза, проваливаясь в полусон-полудрему, да так натурально провалился, что все вокруг – и дружинники, и костер, и песня, исчезли, словно растаяли… Впрочем, нет – песня осталась: на маленько эстраде в дальнем углу уютного бара черноглазый шансонье пел Брассанса.

- Эй, эй, Марсель! Ты слушаешь меня или нет?

Темноволосая девушка в модной джинсовой куртке а ля Джонни Холидей сверкнула жемчужно-серыми глазами… Красавица Полетт… Полина? Нет, все таки - Полетт.

- А? Да-да-да, - Марсель тряхнул головой и натянуто улыбнулся. – Понимаешь, привиделось что-то. Будто бы кругом снег, костер, какие-то клошары горланят песни.

- Какие еще клошары?

- Ну, как под мостом Альма.

- Тьфу ты, - девушка допила остававшееся в бокале вино, красное сухое «Бордо» шестьдесят седьмого года. Она любила такое.

- Между прочим, я тебе только что рассказывала о своих новых друзьях-волонтерах!

- Новые «левые»? – Марсель рассеянно хихикнул. – Мало вам шестьдесят восьмого? Старого генерала в отставку слили, теперь кто на очереди? Помпиду?

- Да ну тебя!

Девушка, похоже, обиделась, полезла в сумочку за кошельком, и достала бы, да Марсель перехватил руку:

- Я заплачу, да.

- Вот только не надо делать мне одолжение!

- Ну, милая, не сердись, ладно? - молодой человек ласково провел Полетт по щеке. - А одного из твоих новых дружков я недавно видел. Прыщавый такой юнец, волосы длинные сальные. Хоть помыл бы. И кепка такая дурацкая – как блин… Тоже еще – пижон. На красном мопеде ездит.

- На красном мопеде? – ничуть не смутилась девушка. – Это Рене, старший нашей пятерки.

- Ишь ты, «пятерки» у них… революционеры, блин.

Возмущенно сверкнув глазами, Полетт откинулась на спинку стула:

- Не революционеры, а социалисты! Понимать надо. Между прочим, если хочешь знать, буржуазия – самый отвратительный, абсолютно безнравственный и вредный для общества класс, озабоченный лишь своей прибылью.

- Вредный, говоришь? – Марсель не сдержал усмешки. – А я вреднее знаю. Землевладельцы-помещики… Почитай Мориака!

- Прочту! Вот будет время, и прочту, а пока не заедайся, ага! Кстати, насчет землевладельцев я с тобой согласна – те еще снобы. Ну, все, мне пора – надо газеты распространять. В Сорбонне уже успела, теперь Монмартр остался.

- Газеты? – молодой человек подозвал официанта. – Хорошо, не листовки. И кого вы там печатаете? Маркса, Троцкого, Мао?

- Да ну тебя. А Рене, чтоб ты знал – очень хороший парень из какого-то рабочего предместья.

- Ага, ага, ну как же.

Марсель покивал, едва сдерживаясь, чтоб не ляпнуть сейчас какую-нибудь до ужаса обидную гадость, но все же ляпнул таки:

- Этот «хороший парень», похоже, твой поклонник.

- Глупостей не говори!

- А почему ж тогда он за тобой следит? Вчера выглянул с балкона – тебя проводить – так ты едва тронулась, и вдруг – красный мопед с этим… волосатым. Ты к Монпарнасу свернула – и он за тобой, как приклеенный.

Вскочив на ноги, Полетт нервно задвинула стул:

- Все, я уехала. Извини, не подброшу – доберешься домой сам. А с твоего шестого этажа, кстати, мало что разглядишь. Да и вообще, мало ли красных мопедов?

- Не мало, но… А я вот тебе докажу, хочешь? Обязательно докажу.

Прокричав, уязвленный Марсель быстро расплатился с официантом и выскочил из бистро, небольшой забегаловки на людной улице Сент-Оноре. Хотел что-то крикнуть вдогонку своей рассерженной подружке, да не успел – светло-зеленый «Жук» Полет уже выруливал в направлении церкви Мадлен… Ну, не успел – так не успел. Ладно, и потом можно будет сказать… да купить вина – вот такого же «Бордо» - помириться… хотя – вроде, не ссорились. Да черт их, этих женщин, знает, из-за сущей ерунды могут неделями дуться, и ведь не скажут – почему, мол, сам догадайся, а разве всякую мелочь упомнишь? Вот и с Рене этим…

Черт!!!

Марсель не поверил своим глазам, едва не упал даже, поскользнувшись на мокром от недавнего дождя тротуаре. Красный мопед! И откуда он взялся? С Вандомской площади? Да, верно, в той стороне и поджидал на повороте. Он, он – тот самый патлатый черт в дурацкой – блином – кепке. Прыщавый, брюки-клеш, грязно-коричневого, с густой бахромою, вельвета.

Оп-па! За Полет и поехал! За ее «Фольксвагеном», Че Гевара хренов! За ней, за ней… «Жук» к Мадлен свернул, и красный мопед – туда же.

Зло прищурясь и сплюнув под ноги, молодой человек вдруг заметил рядом, на стоянке такси серебристый «Мерседес» с желтым фонариком «Такси-Паризьен». Увидел – и больше не думал. Плюхнулся на заднее сиденье:

- К церкви Мадлен… для начала.

- Как это – для начала? – отъезжая, поинтересовался смуглый таксист – марроканец или алжирец. В общем, откуда-то из Магриба, из бывших колоний.

- Сверните к Мадлен и… ага… Теперь во-он за тем красным мопедом!

- Соперник? – обгоняя почтовый фургончик, понятливо кивнул таксист. – К твоей девушке клеиться? Ладно, ладно, не мое дело. Не переживай, не упустим.

Красный мопед с привязанной к багажнику пачкой газет и видневшийся сразу за ним светло-зеленый «Жук»-«Фольксваген» - оставив позади слева вычурное здание Оперы… а вот дальше как-то все вышло странно: миновав небольшую площадь перед церковью Троицы, Полетт проехала дальше – к полному сверкающе даже днем рекламой многочисленных секс-шопов бульвару Клиши, к Монмартру… красный мопед же ловко свернул к паперти, где и остановился у низенькой темно-зеленой ограды.

- Ну, что? – таксист повернул голову. – Ждем?

- Да нет, спасибо, - рассеянно отозвался молодой человек. – Сколько я должен?

Расплатившись, молодой человек вылез из авто и, стараясь не попадаться на глаза патлатому, быстро прошел в расположенный тут же скверик, где и уселся на лавочку среди прочих зевак, читавших газеты и наблюдавших, как гоняют мяч мальчишки.

Нынче в начале мая погода выдалась неустойчивая – то шли дожди, то выглядывало солнце – то жарко, то холодно, не угадаешь, как и одеться. Да еще и ветер! Такие порывы – как бы и самого не унесло! Посмотрев на спрятавшееся в облака солнышко, Марсель осторожно повернул голову. Ага – прислонив к ограде мопед, патлатый «социалист», держа в руках пачку газет, болтал с каким-то негром, длинным и тощим, словно жердь. Ничего интересного… пожалуй, можно идти к ближайшему метро…

Молодой человек поднялся уже… и тут вдруг дунул ветер, да с такой силой, что укатил у мальчишек мяч к самой церкви, сорвал – ха-ха, так тебе и надо! – с патлатого кепку… и рассыпал, разнес вокруг многочисленные газеты. Марсель из интереса поднял одну: Че Гевара, Леон Троцкий… ну, что там еще-то могло быть?

Полетт пришла к нему поздно вечером, поднялась на шестой этаж в доме на площади Данфер Рошро, позвонила. Марсель уже догадался, кто пришел – услышал шаги, все же прислушивался целый вечер, даже музыку не слушал, ни «Дорз», ни «Билз», ни «Джетро Талл» - и вот, по шагам, догадался…

Резво подбежал к дверям, распахнул:

- Рад тебя видеть, милая… Ой! ты что плачешь-то?

- Выпить есть что? – шмыгнув носом, девушка прошла в комнату.

- Да, есть. Твое любимое «Бордо»… На вот, пей. Сыр? Шоколад?

- Ничего не надо.

Сидевшая на диване Полетт походила сейчас на мокрого нахохлившегося воробышка, причем воробушка чем-то сильно обиженного и злого. Марсель ничего не расспрашивал, знал – девчонка сама все расскажет.

- Этот Рене… - опростав три бокала, Полет закурила крепкий «Житан». – Вот ведь козел, а!

- Так ведь – социалист! Революционер даже.

- Ты хоть не подкалывай, ладно? – раздраженно стряхнув пепел мимо пепельницы, девушка продолжала дальше, все больше наливаясь возмущением и гневом. – Представляешь, обвинил меняв том, что я газеты выбросила! А, знаешь, отпечатать тираж стоит денег, и вообще… Мол, на паперти возле церкви Троицы… Да-да! Наши потом там эти газеты видели. Разбросанные!

- Где-где?!!! У церкви Троицы, говоришь?

Откинувшись на спинку кресла, Марсель громко расхохотался:

- А он сам-то их не мог там потерять? Ветер же был сильный.

- Сам? – задумчиво запрокинув голову, Полетт выпустила дым в потолок.

Хотела, видно, кольцами, да не получилось – куда ей!

- Не, сам вряд ли… Что ему там делать-то? Его округа – двенадцатый, тринадцатый. Хотя… На бульваре Клиши у него тетка в секс-шопе работает.

- Вот видишь – на бульваре Клиши. Рядом!

Девушка рассерженно воткнула в пепельницу окурок:

- Так ты что думаешь – Рене сам газеты растерял, а на меня свалил? Так что ли?

Усевшись на диван рядом с Полетт, Марсель крепко поцеловал ее в губы и рассмеялся:

- Я не думаю, милая. Я знаю!

- Я знаю, знаю, о чем говорю, товарищи!

Поправ роговые, смешно сидящее на толстом носу, очки, комсорг Миша Фунтиков, забавный с виду юноша - стриженный в полубокс толстячок лет шестнадцати – покосившись на висевший за трибуной потрет Владимира Ильича Ленина, нервно погрозил пальцем сидящим в актовом зале комсомольцам:

- Да, да, знаю! И среди нашей молодежи, увы, есть некоторые товарищи, увлекшиеся, так сказать, чуждыми нашему строю идеями. И это в то время, когда товарищ Никита Сергеевич Хрущев на пленуме ЦК сказал…

При этих словах комсорг замялся – то ли забыл, что говорил товарищ Хрущев на пленуме ЦК, то ли просто отвлекся, в очередной разх посмотрев на сидевшую сбоку – секретарем собрания – Полинку Цветкову, девушку о-очень симпатичную, темненькую, с большими жемчужно-серыми глазками. В черной юбке и белой, с большим комсомольским значком, блузочке Полинка нынче смотрелась очень эффектно. Настолько эффектно, что даже и Миша Фунтиков, несмотря на то, что комсорг и вообще – идейный, вдруг да и подумал –а что будет, если у Полинки – ну, так, случайно – вдруг оторвутся на блузке верхние пуговицы… скажем, две… или, лучше, три… или даже все!!! Умм… Тут Фунтиков покраснел даже, воочию себе все представив… а потом, про себя хмыкнув, подумал, что и не было б в этом ничего такого – она ведь, Полинка-то, всяко лифчик носит… Или – не носит?!!! А вдруг?

Сии крамольные мысли пронеслись в стриженной голове Фунтикова столь быстрым ураганом, что, верно, никто б их и отметить не смог, да как это - на итоговом собрании, перед всей комсомольской организацией целый комсорг школы о чем ни попадя думает? Быть такого не может никогда! А что покраснел – так это от волнения, с кем не бывает, тем более, тема-то затронута острая. И все ж не удержался Миша, повернулся к Полине:

- Цветкова, успеваешь протокол вести?

Девчоночка дернула головой:

- Да, конечно.

- Тогда продолжим.

Комсорг Фунтиков оглядел собравшихся долгим пристальным взглядом, который долго и тщательно репетировал, когда перед зеркалом, а когда и – страшно сказать! – перед портретом товарища Сталина, не так давно развенчанном на двадцатом партийном съезде.

- Я вот к чему…

Миша посмотрел на третий ряд, слева, где, в самом крайнем кресле, нагло развалясь (или Фунтикову так казалось, что развалясь) сидел Вадька Ремезов – смазливый такой, с копной темно-русых густых волос, с глазами синими… девкам, зараза, нравился, с Полинкой… с Полинкой даже, собака, гулял! А некоторые безответственные личности даже утверждали, что видели, как эти двое – Цветкова и Ремезов – целовались! И это – комсомольцы?!!! Ужас! Что уж там говорить про несоюзную молодежь.

- Тише, тише, товарищи, - видя, что его перестают слушать, комсорг повысил голос, вновь глянув на собравшихся тем самым, долго и тщательно репетируемым, взглядом. – Не далее, как позавчера… ну да, товарищи, в субботу – заглянул я на колхозный рынок, кое-что купить. И, к ужасу своему, увидел там некоторых наших комсомольцев, покупающих… Покупающих! У крайне подозрительных личностей самодельные граммофонные пластинки… те самые – «на костях»!

- Ну и что в этом такого? – выкрикнул кто-то из зала.

И тут уж Фунтиков выпятил грудь, губу оттопырил, едва ль над трибуной не воспарил – ни дать не взять, как в знаменитой песне «Взвейтесь соколы орлами»!

- Ка-ак – что такого? А политический момент? Политический момент надо понимать, товарищи! В то время, как Никита Сергеевич… Да это же…

Миша уже захлебывался слюной, выкрикивая… нет – вбрасывая, швыряя в толпу – тысячу раз зазубренные и тысячу раз повторенные слова… вообще-то, наверное, правильные… если из политического момента исходить.

Дальше Фунтиков минуты три говорил лозунгами: «наша ленинская партия», «гнусные империалисты», «догнать и перегнать» и даже – «лить воду на мельницу наших классовых врагов»!

- Да-да, товарища – именно так! Верно, Даздраперма Михайловна?

- Очень даже верно! – присутствовавшая на собрании завуч (по совместительству парторг) Даздраперма (ДА ЗДРАвствует ПЕРвое Мая – после революции пошла мода давать детям подобные имена) Михайловна – угрюмая, с тощим, похожим на вяленую воблу лицом старой девы, женщина, одобрительно закивала, с явным неодобрением посмотрев на понемногу развеселившийся зал.

- Так что купили-то?

- Явно не «Синий платочек»!

- Поди – какой-нибудь джаз!

- Хуже! Рокенрол! Хотят это… стилем танцевать.

- Ага! Тройным гамбурсгким.

- И кто эти стиляги, интересно?

- А ну, молчать всем!!!

Даздраперма Михайловна, поджав губы, неспешно поднялась со стула и глянула на расшалившихся школьников та-ак… куда там Фунтикову!

- Встать!

Затихнув, весь зал поднялся, словно по мановению волшебной палочки в руках злобного колдуна: мстительный и сволочной характер главы школьной партийной организации хорошо знали все – даже первоклассники.

- Успокоились? Сели. Кто будет кричать – получит проблемы. Не верите? То-то… Продолжайте, товарищ Фунтиков. Только, прошу вас, перейти сразу к конкретике – кто конкретно покупал эту мерзость?

В ответ на этот вопрос комсорг Фунтиков провернул довольно хитрый ход, сделавший б честь любому партийно-комсомольскому бюрократу, особенно – начинающему.

- Я думаю, Даздраперма Ивановна, он и сам сейчас признается, встанет… Или слабо?

- Да не слабо, почему же?

Вадим давно уже раскусил Фунтикова – сволочь, кстати, еще ту. Не о ком ином шла речь, как о Вадике, это ведь именно его видел комсорг в субботу на рынке. Только вот как смог заметить, что и у кого покупал? Специально следил? Зачем? А-а-а! Возможно тут дело в их – Вадика и Полинки – отношениях, Фунтиков ведь тоже к Полине клеился, гад! Да еще как клеился – цинично и подло, Полина как-то заикнулась, и Вадик собрался уже морду комсоргу бить. Да и надо было набить! Впрочем, с этим еще успеется.

- Ну, я пластинку купил. Что в этом такого?

Ой, что тут началось! В чем только не обвинили несчастного бедолагу Вадика – и в низкопоклонстве перед Западом, и в поддержке классового врага, и в том, что идет на поводу у чуждых советскому строю элементов, и чуть ли не в измене Родине! А Вадим, между прочим, вообще музыкой не интересовался – медведь на ухо наступил. Кстати, Даздраперма Мизайловна это хорошо знала… И это было очень плохо – что хорошо! Не своей волею Вадик пластиночки покупал…

- Тихо всем! Вадим Ремезов ведь неплохой комсомолец…

Ай, змея! ай, как ласково словеса тянет, словно узоры ткет!

- И много чего хорошего сделал, помните? И стенгазету выпускал, и в смотре строя и песни участвовал, и от поручений никогда не отказывается… А что купил… Вадик, так тебя, может, попросил кто? Так ты скажи, не бойся.

Вадим низко опустил голову и покраснел.

- Вижу, вижу – кто-то подбил. А вы, ребята, так не считаете? Ну, Вадим, что ты молчишь? Зря-а-а-а…

- Это он не себе покупал… Это я его вопросила… Вот!

Тяжелое, повисшее в актовом зале, молчание перебил звонкий, срывающийся голос Полинки. Бледное лицо ее покрылось красными пятнами, плечи задрожали…

- Так-та-а-ак… - многозначительно произнесла Даздраперма Михайловна.

- Я…я просто танго хотела…для танцевального кружка…

Мотнув головой, девушка сорвалась с места и, плача, выбежала вон, не обращая никакого внимания на грозные окрики парторга.

- Да-а-а, - Даздраперма Михайловна с неудовольствием глянула на Фунтикова. – Ну и комсомольцы у нас. Истерички! Не-ет, узкоколейку с такими не построишь.

Словно почуявшая добычу змея, она повернула голову к Вадиму:

- Так было дело? Это Цветкова тебе велела купить?

- Нет! Я для себя покупал. Этот… как его… рокенролл!

- Вон оно что! Да ты у нас стиляга!!! Впрочем, думается мне, ты все ж таки Цветкову выгораживаешь…

- Себе покупал! Сказал же.

Полина плакала, лежа в своей комнате на тахте лицом вниз, и даже не слышала, как несколько раз подряд стукались об оконное стекло мелкие камешки. Даже криков не слышала:

- Полинка, эй! Ты дома?

Не дождавшись ответа, Вадик застучал в дверь – подружка его, как и многие, жила в дощатом бараке, семья дожидалась подхода очереди на квартиру в новом, недавно построенном, доме, который обещали сдать к первому мая, да так что-то и не сдали.

Двери оказались незапертыми. Сняв у порога ботинки, юноша осторожно вошел в комнату, присел на тахту:

- Слышь, ты это… не плачь. Ха! А мне выговор вкатили! С занесением в учетную карточку.

- Выговор… - девушка заплакала еще пуще. – Вадик, милый, это ж из-за меня все!

- Да ладно тебе реветь. Ведь не исключили же!

- Зря я тебя попросила…надо было самой.

- Не в этом дело, - Вадик задумчиво посмотрел в потолок, старый, потрескавшийся от времени и явно требующий ремонта. Не ремонтировали – зачем? Все равно переезжать скоро.

- Я вот думаю – откуда Фунтиков про это узнал? Следил за мной, что ли? С него станется.

Юноша хотел было сплюнуть, да вовремя спохватился – не на улице все же – и лишь презрительно скривился:

- Ишь как выпендривался при Даздраперме. Деловой, однако.

- Деловой…

- Слушай! – неожиданно улыбнулся парнишка. – А ту пластинку слушала? Ну, «на костях»?

- Не еще, не успела.

- А давай?

Вадик кивнул на стоявшую в углу радиолу «Ригонда» с массивным корпусом из светлого полированного дерева и зеленым «глазом».

- Давай! – приподнявшись на тахте, улыбнулась Полинка. – И правда – хоть узнаем, из-за чего весь сыр-бор.

Юноша проворно вставил штепсель в розетку, дождался, когда «глаз» запылает ровным изумрудно-зеленым светом, обернулся:

- Ну?

Полинка уже стояла наготове с самодельной пластинкой – звуковые дорожки были нарезаны неизвестным умельцем на рентгеновской пленке с изображением костей чьего-то таза.

- У тебя вместо иглы-то что – спичка вставлена?

- Угу. Сломалась иголка-то. Да он и со спичкой играет.

Усмехнувшись, Вадик осторожно поставил тонарм. Послышалось шипение, треск и тут же, сразу:

- One, two, three o’clock, ten o’clock – rock!!!

И потом – бум-бум-бум…

- Ой, что это? Никакое не танго!

- Обманул выжига рыночный, гад! И ведь червонец взял, паразит!

- Ой, Вадик! А нам ведь такое не надо. Нам танго надо – не под это же танцевать.

- Поменяем! В эту же субботу и поменяем, я выжигу этого, продавца, запомнил – усатый такой. Вот в субботу пойду…

- И я с тобой! – решительно заявился Полинка. – Вместе и обменяем.

- Да ты что! А вдруг опять Фунтиков встретится?!

- А мы ему - по очкам! Чтоб не выслеживал!

Субботний день выдался солнечным, теплым. На колхозном рынке уже с утра топилось множество народу: и в продуктовых рядах, и в промтоварных, где продавали рыбацкие принадлежности, сапоги, калоши, хомуты и прочую, необходимую в хозяйстве, мелочь.

Выжигу Вадик обнаружил сразу же – на том же месте, где и в прошлый раз – за скобяным рядом, у кусточков. Усы, кепка-восьмиклинка, брюки – стиляга! – дудочкой, холщовая сумка через плечо.

- И как только его в милицию-то не заберут, харю спекулянтскую? Бригадмильцы, интересно, куда смотрят? У них ведь рейды… Ладно, черт с ним – пошли.

Не оглядываясь, Полинка направилась к выжиге, да так быстро, что Вадик едва за ней поспевал – он-то ведь, в отличие от своей подружки, оглядывался – все высматривал ненавистную фунтиковскую рожу. Не, пока, вроде, не было.

Стиляга-спекулянт, вопреки опасениям Вадика, выкобениваться не стал:

- Хэйли не понравился?

- Да, не понравился. Нам бы вообще, танго надо.

- Надо - так надо, - пожав плечами, барыга протянул руку. – Давайте, обменяют.

Вадик с опаской перехватил Полинкину руку:

- А у тебя точно танго есть?

Спекулянт как-то обидно прищурился и хмыкнул:

- У меня все есть. Все, что вам надо. Хотите – Армстронг, а хотите – Вертинский или там Петр Лещенко. Только немного подождать надо и это… денег прибавить.

- Че-го?

- Пластинка-то не самодельная, фирменная – румынская.

Молодые люди озадаченно переглянулись: лишних денег у них точно не было.

- Слушай, пойдем отсюда, - Полинка дернула своего спутника за рукав. – В «Мелодии» танго купим, подумаешь – часок-другой в очереди постоим и возьмем, у меня там продавщица знакомая, Людка из нашего дома, да ты ее должен помнить.

- Да помню, рыженькая такая, с веснушками.

Пожав плечами, Вадим вдруг осекся, внимательно всматриваясь в стопившихся около шорного ряда людей.

- Оп-па!

- Чего? – хлопнула глазами девчонка.

- А ты присмотрись… Вон он, рожа очкастая!

- Кто? Ах ты ж… - глянув в указанную сторону, Полинка хотела было выругаться, но сдержалась – не к лицу комсомолке ругаться.

И все же, очень сильно хотелось, еще бы – на краю рынка, все у тех же шорных рядом, ошивался очкастый комсорг Миша Фунтиков. Ошивался явно не зря, и с крайне деловым видом.

- Что он там, хомуты покупает? – тихонько ахнув, девушка крепко сжала Вадику руку.

Юноша от такого внимания улыбнулся, но тут же озабоченно скривился:

- Ага, хомуты… За нами следит, гад!

- Следит? Что-то не похоже, - Полинка напряженно подалась вперед, словно разведчица-партизанка, подобравшаяся к немецкому складу. – Ишь, оглядывается… Слушай, Вадик! А давай мы сами за ним последим, а?

Не дожидаясь ответа, девчонка потянула Вадима в кусты, к овощному ряду. Действительно, оттуда было довольно таки удобно наблюдать, самим оставаясь незамеченными.

Вадик, правда, пробурчал:

- И чего нам за ним следить-то?

Но, просьбу своей подружки выполнил, посмел бы ослушаться! Да и прятаться с Полинкой – вдвоем! - за кустами сирени оказалось так волнующе здорово.

- Мы с тобой как партизаны, - шепнул молодой человек.

- Тихо ты! Тсс! Ой, смотри, смотри!

Немного походив около хомутов, Фунтиков бросил по сторонам быстрый взгляд и вдруг подошел к барыге! Тому самому, усатому, в кепке-восьмиклинке.

- Ой, а я у него деньги-то не забрала! – запоздало ахнула девушка.

Теперь уж Вадим на нее шикнул:

- Тсс! Потом заберем. Смотри, что гад делает-то!

«Гад» - это был комсорг, явно не хотевший, чтобы его увидели и потому отошедший вместе с барыгой как раз к кустам, в которых прятались юные «партизаны».

- По семь рублей, оптом, возьму, - послышался приглушенный голос Фунтикова.

Спекулянт дернул шеей:

- Побойся Бога, Мишаня!

- Бога нет, об этом любой детсадовец знает.

- Ишь ты… Давай хоть по восемь, а?

- Семь с полтиной – последнее слово! Сам подумай, я э у тебя сразу два десятка возьму.

- А помаду?

- Помаду – в первую очередь. Брат писал – у него уже в деревне очередь.

Вот так комсорг!

Молодые люди переглянулись, провожая глазами уходящего Фунтикова.

- Вадь, он что… сам спекулянт, что ли? – наивно моргнула Полина.

Юноша тряхнул головой:

- А ты что, - сама не видела, не слышала?

- Да слышала я все, и видела, просто… противно как-то - комсорг и вдруг…

- Сволочь он, а не комсорг!

- Это точно.

Вздрогнув, Ремезов открыл глаза, взглянул на мерцающий экран компьютера и довольно расхохотался. Пять двадцать пять! Ровно пять часов двадцать пять минут его сознание, используя метод психо-индукционного резонанса, подменяло собою сознание некогда живших людей. Впрочем, лучше сказать, не подменяло, а просто существовало вместе с чужим сознанием, с чужим мозгом, вовсе этой чужеродности не ощущая – как, к примеру, раньше, во время первых опытов. Французский студент Марсель из Парижа семидесятых, комсомолец Вадик – этот жил в провинции, в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов, Павел еще не смог определить точнее. Почему его биорезонансное поле совпало с ними? Это вопрос тоже требовал ответа. Быть может, те носители – Марсель и Вадим – еще живы, правда, Вадим уже старик, а Марсель – так и Марсель старик, быть может, давно уже уважаемый всеми филолог… если не погиб тогда, бросившись в балкона вниз, на камни бестолково выстроенной парижской площади Данфер Рошро. Вроде, не погиб, получается….и с Полетт у него, похоже, все наладилось… Или – это другие воспоминания, еще до прыжка? Все требовало изучения…

Старший научный сотрудник, кандидат физико-технических наук, Павел Петрович Ремезов – немолодой уже, увы, мужчина сорока с лишним лет – сняв с головы электромагнитный шлем, отсоединил провода от приборов и устало откинулся в кресле. Здесь, в мансарде – точнее говоря, на чердаке своей, полученной в наследство от недавно скончавшейся тетушки, дачи в глухом краю Смоленской области, Павел Петрович и оборудовал лабораторию, кое-что сделал сам, кое в чем прибегнул к помощи друзей.

Пять часов двадцать пять минут – это много!

Ученый посмотрел на часы, рядом с которыми, на столе, стояла черно-белая фотография в бесхитростной темной рамке. Снимок молодой и очень привлекательной женщины. Черные волосы, сверкающие жемчужные глаза, лукавый взгляд… И черная ленточка наискось рамки.

Полина. Старший следователь Н-ской прокуратуры… или как у них теперь – Следственный Комитет? Котлеты отдельно, мухи – отдельно. Старший следователь, да-а…

Свою случайную встречу с этой женщиной, перешедшую потом в стойкие отношения, Ремезов считал подарком судьбы… Увы, радость оказалась недолгой – глупая авария и… и все! Нет больше Полины, уже два года как нет. И только потеряв ее, Павел понял, что их отношения можно было назвать и другим словом – любовь. Любовь обоюдная… впрочем, Полины нет, и что уж теперь об том.

Полина…

Поднявшись с кресла, Павел Петрович, взяв тряпочку, стер с фотографии пыль и неожиданно для себя улыбнулся. Подумалось вдруг – а ведь и там, у Вадика была порука – Полина, и у Марселя – Полетт. По внешности – один к одному с той, погибшей, Полиною, даже родинки на левой груди – один к оному. Только вот возраст – Полетт и та, комсомолочка, лет на десять моложе… Как и Вадик, и Марсель – тоже копии Павла, только, не сорокалетние, а молодые, едва вступившие в жизнь. Может, в этом все и дело? Именно потому и произошел такой стойкий резонанс. Стойкий… Самый-то стойкий и долговременный эксперимент вышел с полным тезкой ученого – Павлом Петра Ремезова сыном, Заболотским. Заболотским боярином – сей весьма одиозный молодой человек жил в середине тринадцатого века, точнее, в начале сороковых годов, имея родовые и пожалованные князем землицы в самом углу средневекового Смоленском княжества. Жил себе жил юный боярин, ад вдруг – соседушка постарался – умер, точнее сказать, был убит. И вот в этот-то самый момент и угораздило подключиться Павлу! Да еще что-то случилось в лаборатории – короткое замыкание, скорее всего, в результат всю систему вырубило и Павел – старший научный сотрудник Павел Петрович Ремезов – оказался там навсегда. Там – в тринадцатом веке, в теле молодого заболотского боярина Павла, со всеми его проблемами и прочим! И с невестой, которая терпеть его не могла, девчонкой с соседней усадьбы, Полиной… стройной черноволосой красавицей с родинкой на левой груди и ясными жемчужно-серыми очами.

И вот эта Полина, вновь обретенная Павлом, стала его женой!

Ремезов – молодой, но уже уважаемый всеми, боярин – поворочался, зашуршал соломою и, не слыша довольных голосов охотников продолжал себе спасть…

Один их его друзей, занимавшийся исторической психологией, как-то по просьбе Павда составил психо-биоологические портреты почти всех, известных в прошлом людей, поискав среди них тех, кто мог бы ставить резонанс с Ремезовым. Таковых оказалось не тк уж и много, но и не мало, в их числе – Юли Цезарь, Аттила и Субедэй, один из самых толковых и удачливых полководцев Чингис-хана. С Субедэем Павел как раз и встретился, только вот резонанса никакого не вышло – Ремезов сам его не хотел, поскольку много за кого теперь отвечал: за верных людей, за родную вотчину, за Полину. Да к тому же еще подумал – даже если б и возможно – куда возвращаться-то? Тело-то его недвижное в мансарде давно уже нашли, захоронили… не будет же годами лежать.

Честно-то сказать, пока о прошлом-то и не думалось, все не до того было – войны, интриги, поездки… Лишь иногда кое-что вспоминалось либо что-то приходило во сне, причем, не просто так, а о чем-то предупреждая.

Как вот сейчас…

Глава 2

Глава 2

Март 1244 г. Смоленское княжество

Беда

Проснувшись, Павел сел на соломе, потянулся, смачно зевнув, да, потерев руки, вышел к своим людям:

- Ну, что, готова ли дичь?

- Только под угли зарыли, батюшка, - радостно доложил кто-то из отроков.

Видать он, сей востроглазый парнишка, и готовил, учился, и от того радовался, хоть немного и боязно была – шутка ли, самому боярину-батюшке дичь!

Подросток наклонился к углям, поворошил палочкой:

- Сейчас вот упреет, и…

- Провор не вернулся еще? – Ремезов посмотрел на Окулку-ката, ту же, у костра настраивавшего свои походные гусли, «ратные», как он их называл.

Детинушко поднял глаза:

- Не, не приходил еще. Хотя должен был, тут идти то…

- Може, не хотно ему по снегу бежать? – хмыкнул оруженосец Неждан. – Али случилось что. Могу, если прикажешь, боярин, поглядеть – тут недолго ведь.

- Ну, погляди, - Павел махнул рукой. – А тревожно что-то.

Он и в самом деле ощущал какую-то не объяснимую пока тревогу, что-то было нена месте в душе… может, из-за снов?

- Я, мой боярин, быстро!

Отвязав от старой березины лошадь, Неждан ловко забрался в седло, но отъехать никуда не успел – с опушки уже кричали парни:

- Идее-еот! Идет-от Проворе-то!

Боярин перекрестился:

- Ну, слава Богу, дождались.

Запыхавшийся, с раскрасневшимся потным лицом, без шапки, парнишка, не останавливаясь, подбежал к Павлу:

- Дозволишь сказать?

- Говори. За тем и послан.

- Беда, господине, - тяжело дыша, промолвил Провор. – Всех смердов заглодовских там… Положили всех! Насмерть.

Ремезов дернул шеей:

- Как положили? Кто?

- Стрелами, а кого – и мечами. А кто – неведомо.

- Та-ак…

Недобро поведя глазами, молодой боярин махнул рукой:

- А ну, оставить пир! По коням все, парни. Поехали, глянем.

Оруженосец уже подводил коня, Павел птицей взметнулся в седло – давно уже имелся такой опыт – оглянулся на отроков:

- Вы двое останьтесь. За дичью присмотрите.

Очень верно сказал, все, пусть цинично, но правильно – беда бедой, а еда – едой. Мертвые, убитые – это да… Но, кто о живых-то, о людях своих заботиться будет, как не боярин-батюшка?

Дернулись всадники, взвили коней на дыбы, поскакали, сбивая с веток плотный весенний снежок, понеслись узенькой лесною дорожкою-зимником. Еще стояли зимники, да, еще не растаяли, но скоро, скоро уже – недели три, пять – и потает все, потекут ручьи, вскроются болота да реки, до самого лета не будет ни путей, ни дорожек, да и летом-то не особо – болота кругом, чащобы, урочища.

Заглодовских, как верно выразился Провор, «положили» всех. Аккуратненько так лежали, один к одному, где работали – кто бревна волок, кто рубил – там с нег и пали. Стрелами взяли всех, по кустам подобрались – место удобное, а заглодовские-то нападенья не ждали, о татарах в княжестве этой зимой не слыхали, старый Смоленский князь дружил с ними дружил, да и не сунулись бы степняки по весне – дороги растают как назад-то, домой, уж, тем более - с добычей, выберешься?

- Тати? Лиходеи лесные? – вслух предположил Провор.

Опытный кондотьер-наемник, рязанец Митоха, задумчиво почесал квадратный свой подбородок, увенчанный небольшой сивой бородкою:

- Навряд ли тати – что с этих-то взять?

- Давно лежат? – спешился Ремезов.

Окулко-кат тут же склонился, перебежал от трупа к трупу, осмотрел всех:

- Не больше суток.

И, зачем-то понизив голос, добавил:

- А стрелы-то, боярин, не ордынские… Наши. Эвон, метки-то… Неждан, ты как свои стрелы метишь?

Парень сдвинул за затылок шапку, хорошую шапку, беличью, все знали - у заболотского молодого боярина люди в нищете не ходили:

- Ну, как всегда и метил - две зарубки у наконечника.

Кат хмыкнул:

- А ты, Митоша?

- Два красных кольца… тож у наконечника.

- У тебя, Проворка, я и так знаю – синяя меточка… У Микифора – зелень, елочкой.

- Да, дядько Окулко, так.

- Ну, а раз так – держите!

Невесело усмехнувшись, Окулко-кат протянул охотникам целый пучок стрел, только что выдернутых из тел убитых:

- Вот вам и елочки зеленью, и синь, и колечки красные. А вон, смотри, Неждан, и зарубочки. Ваши стрелы?

- Ну, по заметкам – так…

- А вот и не так! – взъярился Окулко. – Не ваши, а чужих… что под нас хотят убиенных всех повести. Дескать, мы их всех и…

- То так, - Ремезов жестко кивнул. – Кто да зачем – будем искать, и найти надо быстрее. И, главное – кто-то ведь знал, как все мы стрелы метим. Кто?

- Да кто угодно мог, - пожал плечами Митоха. – В Заболотице, почитай, любой.

- В Заболотице – любой, а в Заглодове?

- Вот уж про тех не ведаю.

- А надо бы ведать, - Ремезов в задумчивости забрался в седло и махну рукою. – Поехали, парни, в Заглодово. Тамошних пошлем с волокушами – пусть убиенных своих забирают. Эх, Господи…

Не договорив, боярин перекрестился и молча свернул на заглодовскую дорогу. А что тут теперь скажешь-то? На его земле, его людей убили – ему и убийц искать да наказывать. Не-ет, прав Митохе - это не татары. Тогда кто? Сосед? Телятыч, конечно, напакостить может – но тут и для него слишком.

Черт! А сон-то, сон в руку, оказывается! Сны… и тот, что с Полетт и Марселем, и про комсорга с барыгою… А смысл таков – кто-то подставляет других в том, в чем сам не хочет быть уличен.

Да, так и есть все. Осталось теперь выяснить, кто и зачем его, боярина заболотского Павла, Петра Ремеза сына, подставляет? Его и его верных людей.

Бежавший чуть поодаль – до владенья конем не дорос еще - Провор, не стесняясь, плакал:

- Наши мужики, заглодовские… ой, Госопди-и-и-и! За что-о-о-о?!

А лес все тянулся темною, нескончаемое полосою – хмурыми елями, соснами, буреломами. И голыми стояли рябины, и усталые от зимы осины царапали ветками небо.

- Раз оставили стрелы, с якобы нашим метками, значит, это все – всех мертвых – кто-то долен был увидеть… - рассуждал на ходу Ремезов. - Если уже не увидел! Эх! Как же мы сразу-то не подумали. Эй, парни – следы-то там осмотрели?

- Да к реке, господине, ведут, - перестал плакать Провор. – А там вовсе стороны дорога и в Смоленск, и в Полоцк, и в Чернигов, и в Суздаль.

- Да, - хмуро покивал Микифор. – Река по зиме – дорога торная. За сутки-то могли далеко уйти – на лошадях были, токмо…

Воин на секунду замялся, словно бы решал для себя – говорить что-то боярину или сперва обождать да проверить.

Сразу это почувствовав, Ремезов поспешил ободрить парня:

- Ну, ну, Микифор – говори, что заметил, путь даже вроде и ничего особенного.

- Следы, боярин, - кратко отозвался молодой человек. – Странные. И вчерашние есть, и позже – сегодняшние, ночью кто-то или утром раненько ходил.

- Тоже конные?

- Да. И как бы сказать... Эти-то, сегодняшние, ступали уверенно, никого не бояся. Словно знали…

- А вчерашние?

- А вчерашние – по кустам крались. Их-то следы уже и запорошило слегка.

- Та-ак, - озадаченно потянул Ремезов. –Та-ак… Ладно, о следах после подумаем, сейчас же давайте-ка поскорее – к обеду б в Загодово поспеть, а уж там… уж там поглядим.

- Может, по реке кого послать, осподине? – осмелев, понял глаза Провор.

Павел усмехнулся:

- Послать-то можно, только куда? В Смоленск, в Чернигов или, может, к соседу Телятычу? Следов там много, много нынче и ездят – купцы, да на ярмарку, да по делам кто. Торопятся - скоро и дорог-то не будет.

- Да уж, растает все, - согласно кивнул Окулко-кат. – Как бы и посейчас не на дождь, не н оттепель – небо-то низковато, эвон.

Дождя, слава Господу, не случилось, так, малость снежком припорошило, а ближе к Заглодову снег и вовсе сошел на нет, развеялись, расползлись по небу сизые облака-тучи, меж голубыми разрывами коих весело вспыхнуло солнышко.

Заглодово – небольшая, в один двор, деревня, полученная боярином за службу от старого смоленского князя – встретила охотников непривычною тишиною и каким-то нехорошим видом… не то, чтобы совершенно не жилым, а таким, что, вроде бы, совсем недавно, и был здесь кто-то, да вот как-то в раз – пропал! И пропал по-худому.

Распахнутые настежь ворота, сорванная с петель дверь, мычавший в сарае скот.

- А коровенки-то не доены, - с ходу определил Микифор.

Павел спешился и оглянулся:

- Эй, Проворе! Метнись по хлевам – посмотри.

Отправив отрока, дружинники хмуро приготовили рогатины и ножи – от деревни явственно веяло запустеньем и смертью.

- Пойдем в дом, боярин? – поигрывая длинным кинжалом, тихо осведомился Митоха.

- Пойдем, - Ремезов согласно кивнул и тут же послал двух парней обойти избу слева, и двух – справа. Так, на всякий случай – мало ли что?

Дурные предчувствия дружинников не обманули. В топившейся по черному избе – главном обиталище жителей деревни – стоял тот самый, хорошо знакомый всем, кавардак, что обычно остается после удачного набега: опрокинутый стол и скамейки, сломанные пряслица, какие-то грязные тряпки, солома, пух… а вот и кровь, кажется.

Окулка-кат наклонился, потрогал пальцами бурую лужу, понюхал:

- Та и есть, господине – кровь. Старая, вчерашняя еще.

- Значит, вечера приходили… - хмуро протянул Павел. – И нет вокруг никого. В полон увели? Увезли на продажу? В банях, в овине, смотрели? Может, схоронился кто?

- Нашли!!! – внезапно закричал кто-то со двора. – Провор детушек малых нашел! В коровнике прятались.

Все вышли во двор, глядя, как отрок ведет за собой с десяток плачущих детишек лет трех-пяти.

- Совсем уж малых не взяли – по дороге помрут, - задумчиво молвил боярин. – Значит, и в самом деле – набег. И, скорее всего, это не татары – зачем им нашими метками стрелы метить?

Вздохнув, стоявший рядом Митоха подошел ближе к детишкам, присел на корточки:

- А ну-ка, малые, не ревите. Кажите-ка лучше, кто да когда тут был? Мамки ваши куда делись?

- Ы-ы-ы-ы! – еще громче заныли дети. – Увели мамок. Чужие люди-и-и-и увели… ы-ы-ы-ы…

- Да как они выглядели-то, эти чужие? – продолжал допытываться рязанец. – Вы, может, кого признали?

- Не-е-е… чужие были, чужие.

- А когда пришли-то?

- Вчера-а-ась… под утро.

Больше ничего от детей не добились – слишком малые. Павел, махнув рукой, приказал затопить в доме печь, да покормить хоть чем-нибудь ребятишек.

- Господин, - Неждан осторожно тронул за рукав. – Там в колодце…

- Что там, в колодце? – нервно дернулся Ремезов.

- Старики, - негромко сообщил Неждан. – И младенцы. Зарублены.

Боярин сжал кулаки в бессильной злобе, ничему уже не удивляясь – вот примерно чего-то такого он и ждал. Значит, набег, да… не татары, так разбойники, мало ли лиходеев рыщет по дорогами и весям. А, может, и не разбойники – а воины. Вряд ли по прямому приказу своего князя, скорей, так, по старой привычке: соседушек-то пограбить – мило дело. Половцы, суздальцы, черниговцы, новгородцы – да кто угодно мог! Тем более, скоро все пути растают – поди, этих злыдней, сыщи. Явно набег – увели полон, женщин, да молодежь, подростков – за тех торговцы людьми дадут неплохо. А мужиков зачем убили? Кстати, все заглодовские смерды там и находились – лес рубили. Там и остались. Надо бы на погост их, да похоронить… И тех, что в колодце.

Павел взошел на крыльцо, отдавая необходимые распоряжения:

- Эй, слушай сюда, парни! Провор, сбегай на заимку – пусть там отроки сюда дичь несут, остальные… Микифор, Окулко – возьмите волокуши, парней, остальные – здесь. Действуйте.

Пока все крутились, исполняя приказанное, Павел, подумав, посла гонца в Заболотье – а вдруг и там беда? Сердце нехорошо заныло, Ремезов даже побледнел, представив, как оружные лиходеи врываются в дом, в горницу, как хватают беременную – на четвертом месяце – Полинку, глумятся, вскрываю мечом чрево… Мерзость какая! Фу!

А сердце все же ныло, да так, что боярин, послав гонца, решил все же самолично отправиться следом. Отдав необходимые распоряжения, оставил за себя Окулку; Митоху с Нежданом прихватил с собой. Взметнулись разом на лошадей, выехав со двора, взяли в намет, поскакали.

Били в лицо еловые ветки, сыпался снег и мартовское тусклое солнце скрылось за очередной тучей. А сердце ныло все сильней и сильней, и не к месту – а, может, и вполне к месту – вспомнился сон – чертов французский троцкист, комсорг, барыга, газеты с пластинками «на костях»…

Господи, Господи, хоть все хорошо, хоть бы не…

Господи…

Ворота в Заболотье вовсе не оказались распахнутыми настежь, и в надвратной башене – Ремезов заметил еще издалека – все так же ходил караульный. Кто-то из молодых, кого не взяли с собой на охоту.

- Ну, слава Богу, - выкрикнул скакавший позади рязанец. – Вроде, спокойно все.

Действительно, на «главной усадьбе колхоза» все было спокойно. Относительно. Внешне. Потому что на самом деле никакого спокойствия-то и не было!

- Боярышня-а-а-а!!! – завидев боярина, с плачем кинулись в ноги прислужницы. – Ой, краса наша-а-а-а!

- Да что случилось-то? – Павел спрыгнул с коня, бросив удила подбежавшей челяди, так и не желавшей становиться свободной – это кто ж тогда кормить, поить, защищать будет? Да и решать, что самим? А отвечать – тоже сами за себя?!

В общем-то, правы – свобода, она только у сильных, даже вот тот же Ремезов – несвободен, а зависим от князя.

- Ну, не войте же! Говорите толком.

Сказал и, прыгая через ступеньки, помчался по крыльцу вверх, к сеням, в горницу, в опочивальню… До светлицы добрался – и так не было никого, окромя боязливо выглядывающих из-за дверей сенных девок. Да где же Полина-то?!

- Так. Сюда все. – Усевшись на лавку, молодой человек нервно забарабанил пальцами по столу и строго посмотрел на девок:

- Тиуны где?

- Обоих, батюшка, с собой увезли. И боярышню нашу.

- А воины, дружиннички хреновы, куда смотрели?! – вскочив, взбеленился боярин. – Ишь теперь, прячутся. А ну-ка, всех сюда!

- Так князь приказал, чтобы все явились, - наконец-то более вразумительно пояснила одна из девиц. – Воевода княжий явился, мы все его знаем, видали, прошлолетось к тебе, батюшка, приезжал.

- Ко мне многие воеводы приезжали, этот что за…

- Батюшка-боярин, не вели казнить! – вбежав, бухнулся в ноги одетый в звенящую кольчугу воин – молодой совсем парень, юноша…

- Встань, Нежила, да расскажи все толком,.

Ремезов уже начинал догадываться о том, что произошло на усадьбе. Видать, старшой князь что-то решил вызнать… или просто добровольно-принудительно пригласил всех своих вассалов «со чады и домочадцы». А чего ж тогда заранее грамоту не прислал?

- Вот грамотца, - поднявшись, Нежила поспешно протянул свиток. – Ране, господине, не успел вручить – гонца провожал к тебе, на заимку. Второго уже, первого-то с утра уже отправляя… думаю, заплутал, али случилось чего.

- С утра, говоришь, - развернув грамоту, задумчиво промолвил боярин.

Послание оказалось вполне обычным, заурядным даже, все так, как Павел и предполагал: старый смоленский князь Всеволод Мстиславич предлагал явиться со всей срочностью – «Павлу, Петра ремеза сыну, боярину заболотскому, со супружницей, со тивунами и писцами». О, как! Со всем административным аппаратом вотчины, значится. Ну да, ну да, выходит, князь просто решил перед началом посевной уточнить да пересчитать, что ему кто должен.

Ну, слава те…

Ремезов успокоился окончательно – по всему выходило, что события, произошедшие в лесу, в Заглодове и здесь, в Заболотице, суть, как говорили в одном старом фильме – «не две пары в сапоге». Мухи отдельно, котлеты отдельно – тут князь, там – неведомые лиходеи.

Ладно…

Скинув сапоги, молодой человек растянулся на лавке и, кликнув слуг, приказал топить баню: вымыться после охоты, да завтра раненько поутру – в путь, чтоб в стольный град Смоленск поспеть затемно.

- Неждан, Митоха – тоже готовьтесь, - предупредил Ремезов. – Завтра со мной поедете. Окулку бы еще взять, пригодился бы там с гуслями-то… Нежила!

- Да, господин?

- Про Окулку слышал? Срочно гонца в Заглодово шли. Часть людей пусть там останется, старший – Микифор. Пусть до моего приезда все окрестности прошерстят накрепко – мало ли что еще разнюхают. А детишек заглодовских выживших – сюда всех отправят, чай, не чужие, разберут по семьям. Ну вот, - Павел потер ладони. - Вроде бы, пока все.

Все-то – все, но, душа-то была не на месте. Из-за Полинки – чего ее-то поволокли? Конечно, сама поехала, слуги то подтверждают, но, наверняка, воевода сделал ей предложение, от которого невозможно отказаться.

- Эй, девки! Боярышня в чем уехала-то? В возке?

- В возке, батюшко.

Ну, слава Господу, не на простых санях – не замерзнет. Да и тиуны, что старший, что младший, Демьянко Умник – парни грамотные, на шелухе луковой не разведешь, будут говорить, как надо.

Эх, Полинка, Полина… Плохо так путешествовать, беременной-то, неудобно. Хотя, в возке…

Это Ремезов, как цивилизованный человек, о супруге своей беспокоился, а вообще ж в эти дикие времена женщин за людей не считали и считать не собирались. До феминизма еще ох как далеко было! А кто такая женщина? Просто приспособление для рождения детей, и не более, никто никогда бабам воли не давал, не шибко их и баловали-то, такая уж, скажем прямо, не завидная, участь – рожать почти каждый год, из десятка детей в живых (эпидемии, голод, да детские инфекции) дай Бог, останутся двое-трое, и это даже в княжеских да боярских семьях, что уж говорить про всех остальных. Вот и тревожился Ремезов, знал хорошо княжеский двор – антисанитария кругом, микробы, бактерии болезнетворные.

И самая главная бактерия – как раз младшой воевода Еремей, Еремей Богатов, тот, что нынче с поручением да с посланьем княжеским приезжал. Ох, не друг воевода Еремей Павду, ох, не друг! И не сказать, что прямой враг – не было тому никаких прямых доказательств.

- И не друг, и не враг, а так… - озабоченно напел Ремезов.

Уж куда лучше бы, и почетнее, ежели б не Богатов приехал, а старший воевода, дородный да седобородый Емельян Ипатыч, к Павлу истинно по-отечески относившийся. Да уж, лучше б он… да не по чину пока что!

Ничего! Встав, Ремезов прошелся по горнице с улыбкой: и при дворе княжьем друзья имеются, ежели что, найдется кому Полинушку защитить – и тот же Емельян Ипатыч, и молодший князь Михайло Ростиславич, с коим когда-то, да года два назад, Павел с войском Орда-Ичена, князя монгольского, в Польшу да в Венгрию хаживал. Хочется верить, что не забыл еще князь Михайло те времена… хотя, кто их, князей, знает?

Еще б, может, сотник Ирчембе-оглан, старый приятель, хотя тоже себе на уме, при дворе смоленском нынче… или уже уехал в Орду, в татары к себе отправился – чего ему выждать-то? Некогда ждать, весна скоро – снег таять начнет, пути не будет.

В топленной по-черному бане парились с барбарисовым паром, долго и весело. Попили в предбаннике хмельного кваску, да все парное веселье как-то незаметно сошло на нет – кровавые события вспомнились. Так ведь их и не обсудили еще толком, да, пока и нечего было обсуждать – конкретной информации что-то негусто.

- Окулко-кат скоро должен приехать, - вздохнув, промолвил Неждан.

Боярин кивнул:

- Я предупредил стражу – пусть сразу в баньку идет.

- О! Снег скрипит! – вдруг насторожился многоопытный Митоха. – Не иначе – Окулко.

- Здесь ли ты, господине? – еще с улицы донесся крик.

- Здесь, здесь, - поставив допитую кружку, Ремезов усмехнулся. – Заходи, Окулко.

Окулко-кат – кудлатобородый мужичага самого разбойного вида – казалось, занял собой все свободной пространство, настолько был здоровущ, правда, нынче шутки не шутил, докладывал спокойно, по-деловому:

- В Опятах на днях трех мужиков видели, гостями торговыми сказывались. Одначе – подозрительные они гости! Торговать ничем не торговали, новости торговые не выспрашивали да и сами ничего подобного не рассказывали, ночевать попросились, заплатили, как уговаривались, да ушли, на санях уехали – а товарец-то (отроцы под рогожками посмотрели) плохой, негодный товарец-то! Лапти какие-то, лыко нечищеное, корье - кто ж его купит-то? А вот, уходя, мужичики эти про Заглодовскую дорожку спросили – мол, мало ли, придется и там ночевать.

- Дорожку, говоришь, - настороженно переспросил Ремезов. – А когда эти мужики были-то?

- Да третьего дня. Такось.

- А не привиделось ничего опятовским-то? – недоверчиво пробурчал рязанец. – Опятовцы робята хваткие – семеро одного не боятся, а подозрительными им все кажутся, кто на ни не похож. Гости торговые – в первую очередь. В таком разе могли и соврать.

Окулко покачал кудлатой башкою:

- Соврать не должны бы. Я ж к ним опятовских же отроцев и посылал, ну, тех, что за дичиною жареной присматривать оставались. С чего им своим-то врать? Ладно бы – заглодовским смердам… Упокой их душу, Господь!

Все дружно перекрестились.

- Ты парься, парься, Окулко, - добродушно предложил Ремезов. – Отдыхай, сил набирайся – завтра великие дела предстоят. Явимся пред княжьи очи.

- Попарюсь, ужо, - детинушка живо скинул кафтанец, и, вдруг что-то вспомнив, снова повернулся к боярину. – Ведь чуть не забыл – сюда по реке скакал, так по пути вдовицу одну встретил, знакомую старую.

- Что за вдовица? – Павел вскинул глаза.

- Да говорю ж, господине, знакомая, - махнул рукой кат. – Марья Федоровна, что недалеко от Телятыча живаху, Тимохи Кротова, своеземца, вдова.

- Марья?!

У Ремезова чуть дрогнули веки, вдовицу эту и он знал ничуть не хуже, а, может быть, и куда лучше Окулки, было, было дело года два назад, еще до того, как выручил из беды Полинку, до встречи. Красива, красива вдовица, лет тридцати, аристократически бледное лицо, глаза антрацитовые, с поволокою, ресницы, как смоль, черные, густые, а волосы… эх, волосы… вьющиеся, с этакой рыжиной, как пел когда-то Вертинский – медно-змеиные. Когда-то вдовица оказала Павду услугу. Помогла постеречь своего надоевшего любовника – боярина Онфима Телятникова, с той поры и получившего свое прозвище – Битый Зад. Да так ловко все устроила, что сама вроде бы как и не при делах осталась – умна оказалась вдовушка, себе на уме, хитрая. И что же она...

- А куда ехала-то?

- Да говорю же - на выселки путь спрашивала, - Окулко повел плечом. – Я еще удивился – куда это ее понесло на ночь-то глядя? Да так ничего и не больше и не спросил – некогда.

- Понятно, что некогда, - задумчиво покивав, Павел помолчал немного, а потом спросил. – Что же, она одна ехала-то? Верхом, иль в санях?

- В санях, господине. И, почитай что одна – с детищами малыми. Старшему – лет десять иль чуть поболе, младшим – по семь-восемь.

Та-ак…

Ремезов почесал затылок – что-то не очень-то нравилась ему вся эта история со вдовой Марьей Федоровной, молодой человек до сих пор чувствовал себя перед нею обязанным и даже немного виноватым – ведь так больше толком и не навестил, не интересовался, как там дела у вдовушки? Да и как мог – при жене-то! И все же, все же, что-то шевельнулось в душе, зацарапало, загрызло… Совесть? Может быть.

Одна, с тремя детьми, но ночь глядя… Бежала! Точно – бежала. От Телятыча – больше не от кого! А тот ведь, псина, прознав, может и погоню выслать! Много людей тут и не нужно, с полдюжины человек вполне хватит.

Приняв решение, молодой человек махнул рукой:

- Неждан, беги, собирай воев. Десяток Нежилы возьмем – они как раз со стражи сменились, вот и разомнут кости. А вы, - Павел перевел взгляд на Микифора и Окулку, - здесь ждите.

- Может, все же, с тобой?

- Зачем там лишние люди? Да и недолго мы.

Наметом вырвались из распахнутых ворот кони. Оранжево-золотистым отливом сверкнули в лучах клонившегося к закату солнца кольчуги и шлемы, качнулись копья – малая дружина заболотского боярина Павла, спустившись к реке, помчалась к выселкам. Скрипел под копытами твердый, слежавшийся за зиму, снег, всадники неслись быстро, и примерно через час, когда солнце уже наполовину скрылось за дальним лесом, за излучиной показался лесистый холм, к которому вела неширокая повертка, уже тронутая полозьями чьих-то саней.

- Останьтесь здесь, - приказал воинам Ремезов. – Спрячьтесь в кустах, и ждите. Надо объяснять - кого?

Десятник Нежила проворно спешился, поклонился:

- Понятно все, господине. Псов Телятниковских ужо, встретим! Мало не покажется.

- Ну и славно, - Павел поворотил коня. – Неждан, поехали.

Выселки – деревня в одну большую усадьбу-двор – показались из-за леса внезапно, вот только что тянулась по виду непролазная чаща, и вдруг – на тебе, ударил отраженным солнцем в глаза светлый, недавно вкопанный, частокол.

Ворота распахнулись сразу же, едва всадники выехали из леса: темнеть еще и не начинало, боярина признали издали.

Сам Даргомысл – убеленный сединами, старый, но еще жилистый, кузнец и воин, достойнейший наставник Ремезова по оружному бою - лично встретил гостей, поклонился вместе со всеми своими домочадцами, улыбнулся приветливо:

- Рад, рад, славный боярин Павел! Давненько ты к нам не заглядывал, почитай, с осени, так?

- Так, так, - спешившись, Ремезов обнял старика и милостиво кивнул его людям. – Все некогда, сам знаешь.

- Тогда - к столу, посейчас пир спроворим, а после и баньку.

- Только что после баньки, - повел плечом молодой человек. – Да и некогда нам пировать, дела невеселые.

- Слыхал уже, слыхал от охотников, - Даргомысл посмурнел лицом. – Думаешь, Телятниковских людишек работа?

- Не знаю, - поднимаясь вслед за хозяином по широкому крыльцу, честно признался Павел. – Для Телятникова как-то уж все хитро больно. А вообще, - боярин обернулся, глянул с хитрецой. – К тебе ведь, кроме нас, еще гости заглядывали?

- То так. Вдовица Марья с дитями.

- Вот у нее и спросим. Может, и узнаем чего? Она где сейчас-то?

- В избе гостевой. Я велел затопить, да принесть свежего сена.

- Добро, - Ремезов кивнул с улыбкою. - Готовь пока стол, знаю ведь, без пира доброго не отпустишь. А я поговорю… Где у тебя изба гостевая?

- А вон.

Вдовица ничуть не изменилась – столь же загадочный, насмешливый взгляд, те же повадки, правда, вот волос медно-змеиных не видно – спрятаны под вышитой бисером накидкою. За столом, на длинной лавке сидело трое детишек мал-мала меньше, уплетая за обе щеки разваристую ячневую кашу с киселем из сушеных ягод.

Войдя, молодой человек поклонился:

- Ну, здравствуй, Марья. И вы, дети, здравствуйте.

На миг перестав жевать, детишки разом кивнули

- Павел? – вдова, казалось, ничуть не удивилась. – Знаешь, я почему-то тебя и ждала.

- Правильно ждала, - хмыкнув, Ремезов присел на скамью рядом. – Говорить долго не буду – воины мои на реке остались, в засаде, так что Телятыча не бойся.

Марья опустила глаза:

- Я и не боюсь. За детей только.

- Дам тебе воинов, лошадей свежих, - быстро произнес Павел. – Прошу, не оказывайся.

- Не откажусь, - улыбнулась, наконец, вдова. – И прямо скажу – ты, Павел, с помощью своей, вовремя. В Тверь бегу, все хозяйство бросив!

- В Тверь?

- Там сестра старшая, замужем. Поможет, чай, не чужие. Да и своего серебришка есть.

- Серебришко твое на дороге может оказаться! Да в калитах у людишек лихих! – невесело хохотнул молодой человек. – Потому и воинов дам…

- Мне только до Вязьмы! А там знакомый купец, дальше, до Твери сама доберуся, с гостями торговыми.

- Доберешься, - покивал Ремезов. – Уж в обиду тебя не дадим. С утра ведь отправишься?

- Так. Ждать мне здесь нечего.

Павел с неожиданной мягкостью посмотрел женщине прямо в глаза:

- Заметь, я даже не спрашиваю – почему.

- Я заметила… - Марья опустила голову, но потом резко дернула шеей, взглянула с дерзостью. – Знаешь ведь: Телятников – покровитель мой… бывший, а ныне – враг... Я все случайно узнала… то, чего знать не должна. Он землю твою хочет!

- Х-ха! То давно уж не тайна, - хохотнул молодой человек.

- И хочет – Заглодово, - тихо произнесла вдова. – На Заболотицу, Опята, на выселки рот н разевает. А про Заглодово давно уже говорил, похвалялся – мол. Его все скоро будет. Я сперва и внимания не обращала – любит Телятыч хвалиться. А вчера, к ночи ближе, узнала - воинов он в землю твою посылал, стрелы они чужими метками метили, хватались опосля в баньке, проговорились. Мол, уложили всех, младенцев даже не осталось, а кого могли – тех в полон, да с купцами суздальскими Телятников, я знаю, сговорился. С теми купцами, что живым товаром торгуют – людьми.

- Ага, - устало протянул Ремезов. – Так я, признаться, и думал. Значит, все же Телятников… гад! Сволочь гнуснейшая! Ладно, ответит за все. Одно только непонятно – зачем суеты столько? Эти стрелы помеченные, меня подставлять – кому, перед кем? Да и мужиков убивать… ну, мужиков – хоть понятно – враги. А женщин, девой, отроков – в полон – это заглодовских-то? А что ему потом с землей-то делать – самому сеять-пахать? Или своих холопов да закупов много?

- Да немного, - покачал головою вдовица. – Вот то-то и оно. Может, он хочет твоих людишек повыбить – продать, да купить у купцов новых? Заселить, чтоб духу твоего никто тут и не вспомнил.

- А вот это вполне может быть, - боярин сумрачно кивнул. – Это запросто, только… Не слишком ли умно для Телятыча-то?

- Я тоже про это подумала.

- Советует ему кто-то, тут и думать нечего… - машинально отпив из поданной Марьей кружки, вслух рассуждал Ремезов. – Советует… А кто? Единственные, кто сразу на ум приходят – братья, Анкудин с Питиримом. Могли, да, гнусы те еще… Правда, не пойман – не вор, предъявить-то им пока не чего. Может, и кто другой в советниках у Битого Зада завелся.

Вдовица неожиданно хмыкнула:

- Вспомнил тоже – Битый Зад!

- А что? При тебе ведь все было… Ладно! Пора мне и обратно – завтра потру в Смоленск еду – князюшка явиться требует. Может, и там еще узнаю чего. А тебя - благодарю от души, помогла ты мне сильно.

Встав, молодой заболотский боярин поклонился почти до земли. Мария Федоровна тоже поднялась, поклонилась. Оба выпрямились… встретились глазами… И бросились друг другу в объятия! Словно искра проскочила, обнялись, поцеловались, ничуть не стесняясь захихикавших было детишек. Не дети бы, так, может, что ли вышло б…

- Вот, - сунув руку за пазуху, Павел обернулся на пороге. – Ведь чуть не забыл…На! Бери!

Блеснула на ладони золотая пластинка.

- Что это?

- Пайцза мунгальская. Покажешь – любой степняк тебе в ноги поклониться и во всем помогать будет. Бери, бери, не стесняйся – о детях своих думай.

- Благодарствую… - в загадочных антрацитово-черных глазах вспыхнули жемчугом слезы. – Знаешь, Павел, я чувствую почему-то, что мы больше не встретимся. Не увидимся никогда.

- А ты не верь в плохое!

- И все ж…

- Прощай, Мария Федоровна… Марья.

- Прощай. Воинов твоих отошлю с Вязьмы.

Какое-то противоречивое сладковато-щемящее чувство не покидало Ремезова на протяжении всего пути от выселок до излучины. С одной стороны - сожаление о безвозвратной потере, с другой же – удовлетворение: ведь он все ж таки успел помочь Марье, и помочь сильно.

Смеркалось уже, за покрытыми заснеженным колдовским лесом холмами закатилось солнце, и лишь последние лучи его еще судорожно цеплялись за вершины высоких сосен, озаряя деревья золотистым багрянцем заката. Выкатилась в небо сияющая молодая луна, круглолицая, наивная, словно деревенская дурочка, одна за другой вспыхивали, загорались звезды.

Все вокруг еще дышало зимою, особенно сейчас, вечером. Ударивший морозец крепчал и уже начинал прихватывать щеки. Не простыть бы после бани-то! Павел ухмыльнулся – ага, вспомнил. Раньше надо было опасаться, а теперь-то чего уж – вроде, в жар пока не бросало, не лихорадило, что, вообще-то, в эти жуткие времена составляло большую проблему, проблемными были все болезни, от любой, даже, самой, казалось бы, незначительной хвори, в случае осложнений человек мог запросто помереть – и мерли. Ладно эпидемии – чума там, холера, или воспаление легких, но даже и обычная острая респираторно-вирусная инфекция в большинстве случаев приводила к летальном исходу, лечились-то снадобьями, травками, заговорами. А ну-ка, вылечите-ка пневмонию без антибиотиков? Как и многие другие болезни… как? Да никак. Мерли люди, мерли, если что и спасало, так только редкость контактов, да еще – Божья воля.

- Что это там? – выхватив меч, первым насторожился Неждан. – Кажись, бьются.

Придержав коня, Павел прислушался – со сторон излучины, от реки, явственно донесся звон… а вот кто-то вскрикнул.

- А ведь выслал-таки погоню Телятыч! – зло прошептал Ремезов. – Выслал… А ну, быстрей, глянем!

Ударив плетками коней, всадники понеслись вниз, к реке, где, как и предполагал боярин, уже вовсю разгоралась битва. Правда, вот соперников оказалась вовсе не полдюжины, а все полтора десятка или даже больше – пол-сорока, «десятки»-то народец не шибко жаловал, на дюжины все считали, да на «сороки».

Срезав путь по кустам, Ремезов и его верный оруженосец пришлись как нельзя более кстати – «молодшая дружина» Нежилы уже выдыхалась, пара человек зажимали раны, а трое уже валялись недвижно в снегу. Ранены, мертвы ли?

Первого врага Павел взял на скаку, копьем, вышиб из седла – не слишком-то умело этот неповоротливый тюфяк управлялся со своим шитом – кругленьким, татарским, видать, лень было настоящий щит зять, что б прикрыл – так прикрыл. Поделом тебе! Жаль только, от удара треснуло древко.

Бросив бесполезное копье, боярин выхватил меч, да взяв коня на дыбы, что-то страшно закричал – то ли призывал смерть врагам, то ли своих подбадривал – и сам-то не понял бы.

Удар!

Скользнув по шлему, клинок ударил в плечо – вражеский воин охнул, права рука его, выпустив шестопер, бессильно повисло. Ага! Кость-то сломана, еще б – от такого удара, да еще с коня!

Павел оглядел своих, отметив, как лихо орудует булавой Нежила, как машет позади мечом верный оруженосец Неждан… Привстал в стременах, крикнул:

- Бей их, парни! Бей!

Пропела шальная стрела, молодой человек вовремя пригнулся – не стрелу заметив, а целившихся за кустами лучников. Схватил привешенную к седлу секиру, метнул, бросил коня на врагов…

Кто-то подставил меч… Ага – объявился еще один всадник. А с лучниками Нежила покончил, да и Неждан подмогнул…

Ударил щит о щит, зазвенели, скрестившись, клинки, захрипели кони. Враг был в простом – куполом – шлеме, в короткой кольчужице, с длинным миндалевидным щитом, таким же, как и у Павла. Вот, покружась, снова ударил… Боярин подставил щит, обитую железом кромку - пущай тупит свой меч… Еще хочешь? Пожалуйста. На тебе щит. Бей! А теперь – получи в ответ… Н-на-а-а!!!

Отбив летевший прямо в шею клинок, Ремезов неожиданным финтом перевел разящее лезвие в низ – поразив врага в колено. Сразу же раздался жуткий вопль, побелев от боли, воин покачнулся в седле… и Павел нанес короткий укол в шею. Хватило… враг захрипел, повалился, и бросившийся прочь конь его потащил застрявшего в стременах всадника, орошая твердый мартовский снег вежей дымящейся кровью.

А как иначе? С волками жить – по-волчьи выть, в средние века никакой сопливый гуманизм не катит.

С вражинами все было кончено – кто-то убит, кто-то ранен, а кто-то и вообще предпочел сдаться, таких оказалось аж трое. Ну, правильно, зачем за хозяина жизнь отдавать?

К этим-то пленникам, спешившись, и подошел Павел, краем глаза глядя, как воины его «молодшей» дружины осматривают раненых и павших.

Руки пленников уже были надежно связаны, непокрытые головы поникли, очи опущены долу… Ну, надо же, словно двоечники-младшеклассники, потупясь, в углу стояли.

- Кто послал? – быстро спросил Павел.

Пленные замялись, украдкой посмотрев на того, что стоял справа – плечистого, с небольшим шрамом на левой щеке, по всей видимости, десятника… что ж невелика птица.

- Убить! – быстро приказал Ремезов идущему позади Неждану.

Половчей перехватив палицу, оруженосец размозжил пленному голову одним ударом. Полетели вокруг мозги и кровь, обмякнув, тяжело повалилось в снег мертвое тело.

Боярин хмуро взглянул на оставшихся:

- Ну?

- Не вели убивать, господине! – упав на колени, оба горячо взмолились. – Спрашивай! Все, что знаем, расскажем.

Увы, знали они не так уж и много. Сказали, конечно, что послал их боярин Онфиме Телятыч, но об этом Ремезов и без них догадывался почти наверняка.

- Вчера, позавчера, на Заглодовской усадьбе – были? Ну!!!

- Были, господин. Нам боярин приказал, а ослушаться мы не смели.

- Что именно приказал, живо!

Пленники заговорили наперебой, путано и быстро. И снова ничего нового, ничего такого, про что Павел бы не знал, о чем бы не догадывался. Подтвердились все слова вдовы – и в самом деле, все те подлые убийства да набег совершились по прямому приказу Телятникова. А вот про помеченные стрелы воины не знали – им просто дали с собою запас, да сказали – стрелять именно этими.

- Теперь о погоне, - Ремезов поглядел на луну и сплюнул в снег. – Не об этой… Других воинов боярин ваш никуда не отправил?

- Никуда… Не ведаем, господине.

- Жаль, что не ведаете.

- Ой, вспомнил! – один из пленников, помоложе, с редкой бородкою, вскинул со всей искренностью глаза, в которых так и светилась мольба: мол, не убивайте, не надо, я ведь вам еще пригожусь, правда-правда… ведь пригожусь же!

Не-ет, это был не воин, просто слуга, челядин.

- Вспомнил? Ну, говори.

- Я в горнице, там, когда собирались, слышал, - волнуясь, забормотал парень. – Хозяин кому-то говорил, тиуну, кажется... мол, ежели тут на веселках не нагоним, не возьмем, тогда придется в Вязьму воинов посылать… еще думал – кого.

- Вот оно как, - зло хмыкнул Ремезов. – Значит – в Вязьму.

Ну, а куда же еще-то? Телятников, похоже, слыхал про сестру Марии, от нее же самой и слыхал, и знал, что сестрица в Твери проживает. А в Тверь какой путь? Да через Вязьму только. Да-а… не отстанет поганей се от вдовицы… Ишь ты, еще и выселки под раздачу попали бы! Павел покривил губы – вовремя он с дружиною появился, вовремя.

- Много у Телятникова на усадьбе людей?

- Опытных воинов – с дюжину, остальные – вот мы, да простые слуги.

Это уже подал голос тот, что постарше – мол, и я вам сгожусь.

Сгодишься, сгодишься, ни куда не денешься… Молодой заболотский боярин уже принял решение и тут же распорядился:

- Ты, Нежила, ты, и ты… вот у кого рука ранена – ведите пленных на выселки, там и останетесь, - еще ты с ними. Марью Федоровну, вдовицу, до Вязьмы сопроводите, потом назад. Пленников на выселках, у Даргомысла, оставите… Хотя, нет! – Ремезов ткнул пальцем в молодого. – Этого с собою возьмем. Собирайтесь! Проведаем Онфима Телятыча, а то что-то долгонько у него не гостевали.

О том, что, в вопросе с соседом уже давно пора было поставить жирную точку, Ремезов думал давно, да толок вот все как-то некогда было – то одно, то другое, то третье, к тому же и кровь не хотелось зря лить, да и князь смоленский сей междоусобицы не одобрил бы. Не одобрил бы, да… но вот сейчас до его одобрения Павлу никакого дела не стало! Телятников-то совсем страх потерял, обнаглел до крайности и полный беспредел устроил. Мало Заглодова, еще на выселках хотел погром устроить – погоню посла. Бедная Марья… Бедные смерды убиенные, да все, в рабство угнанные, людишки.

- Баб да детищ заглодовских боярин твой подлый кому спроворил?

- Про то не ведаю, - пленник затряс головой. – Вот, ей-Богу, не знаю!

- Верю… Как звать-то тебя?

- Федором.

- У Телятникова - в челяди? – Павел прищурился.

- В холопях обельных.

- Так я и думал. Для нас, все как надо, сладишь – в рядовичи к себе возьму.

Парень поспешно упал на колени:

- Приказывай, господине.

Они так и поехали – Ремезов, Неждан, да еще двое парней из молодшей дружины, пристально наблюдавших за бегущим рядом, на веревке, пленным. Ехали быстро, да, пока добрались до усадьбы Телятникова, уже и совсем стемнело, правда, в небе ярко сверкала луна, освещая дорогу путникам… незваным гостям – так вернее.

Павел вовсе не собирался нападать на усадьбу – не хватило бы сил, а подмог звать было уже некогда – завтра-то в Смоленск, к князю. Да еще не хотелось упускать удобный случай – Телятыч действует активно, погоню вот выслал, а еще раньше – воинов, убийц. И ответки рано не ждет, наверняка, в курсе уже, что Ремезова сюзерен вызвал… так и его, Телятникова, тоже, верно, вызвали…

Нет, не ждет гостей подлый убийца, не ждет!

Усадьба возникла в ночи, словно огромный черный корабль, «Титаник»- зловещая, черная, с высоким тыном и истошным лаем злобных цепных псов. Лай этот никого из ремезовских парней не пугал – собаки всегда лаяли, леса кругом, какого только зверья вокруг частокола не хаживало – зайцы, лисы, волки…

- Там, на заднедворье, лествица, - показав рукой, шепнул Федор. – Мы с робятами шастаем иногда…

Ну, конечно, шастали – в соседнюю деревню, к девкам. На этой-то усадебке девки, почитай, почтив все – сестры, двоюродные, родные, вот и нельзя с ними… А где жену себе приискать? В соседней деревне вестимо. На сенокосе-то все вместях, да далеконько еще до сенокосов, до страды. Вот и приспособились – лесенка через частокол в укромном месте, да когда свой человек на страже стоит…

У Ремезова в Заболотице тоже такая лесенка имелось, о чем боярин хорошо знал, и тайн велел верным людям приглядывать – чтоб то, кто не надобно, не пролез. А свои – что ж… дело молодое.

Обойдя усадьбу со стороны леса, пленник покаркал вороною… Из-за частокола послышалось в ответ точно такое же карканье. Кто-то унял псов.

Федор запрокинул голову:

- Ты, Трегор?

- Федько? Что, ваши вернулись уже?

- В Средице заночевали, а язм – бегом. Господине-то спит, поди?

- Спит, - за стеной неожиданно хохотнули. – Оттого и нам всем не худо. Ну, друже, влазь!

Пленник оглянулся, зашептал:

- Язм первый полезу, а за мной…

- За тобой – вот он.

Ремезов кивнул молодому белокурому парню из отряда Нежилы. Никита – так его звали.

- Смотри, Никита, ежели что…

- Убью, - спокойно отозвался юноша. – Ножи я добре кидаю.

Павел потрепал парня по плечу:

- Вот и славно, вперед… Где там эта лествица?

С частокола уже перекинули тоненькое, с суками, бревно – лестницу – видать, самоволки здесь были организованы четко.

Федор и сразу следом за ним – Никита, ловко полезли на стену… Вот мелькнули при свете луны… исчезли.

Вскинулся, громыхнул цепью пес… Не залаял, заворчал, вроде как и не зло – для порядку как бы.

Сверху послышался свист:

- Давайте.

Павел с Нежданом проворно бросились к лествице. Полезли. Спрыгнули. Вокруг – за многочисленными амбарами, овином, конюшней - было темно и тихо, приземистые, с крытыми дранкой и соломою, крышами, строения отбрасывали в серебристом свете луны призрачные, дрожащие, словно марево, тени. Пахло навозом… вот снова вскинулся пес.

- Тихо, Маслай, - махнул на него Федор. – Тихо.

Пес опять заворчал, но уже больше не лаял, никем не замеченные, не званные гости пробрались по задворкам на крытую галерею, тянувшуюся вдоль хором этакими узенькими подмостками.

- Боярская опочивальня где?

-Там, за углом. Скоро. Я покажу, господине.

- Что-то я челядь не вижу, - засомневался Ремезов. – Неужто, дрыхнут?

- Хм, дрыхнут, - пленник хрипловато хохотнул. – Как же, дрыхли б они! Боярин-то наш строг да на расправу крут – живо б такого храпуна до смерти плетьми забили.

- А где ж тогда?

- Боярин, господине, в опочивальне девок пользует… Дак чтоб без лишних глаз да ушей. Особливо приближенные токмо в стороже.

- Много?

- Двое. Тиун да кат.

- И тут как? – усмехнулся Павел. – Тоже гусельник?

- Что?

- Ладно, проехали.

- Тсс!!! Вона, дверца.

Ремезов осторожно надавил рукой… Дверь не поддавалась, как видно, запертая изнутри на засов.

- Людская, опочивальня – сразу за ней.

Незваные гости переглянулись.

- Кто может сюда прийти? – шепотом спросил Павел.

- Не знаю… Может, Ульяна, прислужница - квасу принесть. Но и для нее – поздновато.

- Ладно... –заболотский боярин усмехнулся, прижав палец к губам. Зашептал:

- Действуем, парни, тихо! Главное, что на помощь не успели позвать, не вскрикнули…

Неждан ухмыльнулся и взглянул на молодого Никиту:

- Не вскрикнут. Тут кое-кто дюже умеет ножики килать.

- Кинем!

- Добро. Приготовились. Да! Федор, ката с тиуном как кличут? Охримий и Хеврон.

- А прислужница к ним как обращается?

- Охримия господином зовет, а Хеврона – хм… Хеврошею. Но, только, когда думает, что никто их не слышит.

- Хевроша, значит, хм…

Махнув рукою, Ремезов осторожно поскребся в дверь.

- Хто? – сурово осведомились из горницы.

- То я, осподине Охримий, кваску попить принесла, - старушечьим голосом отозвался Павел.

Никита от удивления хмыкнул и чуть было не расхохотался – Неждан вовремя показал ему кулак, да шепнул:

- За слугою следи.

-Ульянка, ты что ли? И чего меня осподином кличешь?

- Ой, Хевроша… Как хорошо, что ты не спишь. Открывай поскорее.

- Сейчас… погодь. Да, смотри, тише.

Скрипнув засовом, медленно отворилась дверь…

- Что-й то голосок у тебя какой-то… простыла, что ль?

- Дав баньке вчерась…

- А что, баня вчера была?

Неждан ловко закатил тиуну в лоб своим здоровенным кулачишем. Бедняга так и обмер, упал взад себя на половицы, ловкий Никита, забежав, едва успел подхватить голову. Чтоб не стукнулась, не громыхнула.

Тиун Хевроний торчал в людской один, и, очень похоже, уже начинал потихоньку подремывать, подстелив на широкую лавку старенький армячок да полушубок. Хорошее устроил лежбище – тихо, тепло. На столе, рядом, горела сальная свечечка, рядом с ней стоял средних размеров кувшин с каким-то пойлом, а в красном углу светилась лампадкой икона Николая Угодника.

Накрепко связав тиуна, вошедшие набожно перекрестились. Оставив Никиту с парнями и Федром здесь же, в людской, Ремезов осторожно толкнул дверь, ведущую в господскую опочивальню. Собственно, она одна в людской и была, если не считать выхода.

Послышался богатырский храп, прерываемый каким-то поросячьим повизгиванием – боярин Онфим Телятников спал беспокойно, ворочался, как и все люди с нечистой совестью. Вот снова вздрогнул…

- Ха! – вошедший следом за своим господином Неждан поднял повыше прихваченную из людской свечку.

На широком, сбитым из крепких досок, ложе, Телятников спал не один. Рядом, ближе к стеночке, привалилось юное, небесной красоты, создание – белокурая девушка с нежно-золотистою кожей. Младая красавица спала нагою, на левом плече ее зияло выжженное клеймо в виде головы бычка-теляти. Так Телятников метил свой скот ну и, как видно, заодно – и рабынь-челядинок. С рабыней и спал, потому и прогнал всех – не хотел особо огласки, видать, побаивался все же местного батюшку. А, скорее, и вовсе не местного, а архиепископа Троицкого монастыря Гермогена, известного своей дружбой со старым князем. Ну да, с рабой-то хозяин что хочешь, творить может… однако, в грехе с ней жить не должен, чай, православный, а, прости, господи, не какой-нибудь там Сарданапал.

Похоже, только тиун да плач – как видно, люди, своему господину преданные, верные – и знали об этой опочиваленке… да еще рабыни, а вот, оказывается, пленный челядин Федор. Интересно, а этот-то почему? Хм… да ничего интересного! Как говорил глава гестапо герр Мюллер – «что знают двое, знает и свинья». Метко сказано!

- Прикрой, Неждане дверцу, - подойдя ближе к ложу, махнул рукой Ремезов и, вытащив из ножен меч, пощекотал клинком выпростанную из-под одела боярскую пятку.

«Сарданапал» недовольно заворочался, заурчал и… проснулся.

Сразу же, почуяв что-то неладное, сел, заслоняясь рукой от желтого света свечки. В одной рубашке; растрепанный, дюжий, с нечесаной бородищей с застрявшими от недавней трапезы мелкими рыбьими косточками, Телятников производил двойственное одновременно жалкое и отталкивающее впечатление, словно посаженный в надежную клетку монстр.

- Ну, здравствуй, Онфим Телятыч, - присаживаясь на большой, стоявший напротив ложа, сундук, недобро прищурился незваный гость. – Вот, решил тебя навестить по-соседски.

- А-а-а? – боярин очумело покрутил головою. – Чего-о? Кто-о?

И вдруг, мигом рванулся к лежавшему на столе мечу в кожаных, с оплеткою, ножнах…

Ага. Не тут-то было! Бывший настороже Неждан приземлил гнусного гада ударом сапога в грудь.

Телятников согнулся, завыл:

- У-у-у… пощадите, я для тебя, Павлуша, все что хошь… все что хошь…

Вообще-то, нужно было бы его сразу убить, не вступая ни в какие разговоры – все. Что знать нужно, Ремезов и так уже знал… ну, исключая малость…

- Кто тебя советовал? Братья мои?

- Они-и-и-и… - встав на колени, запричитал «Сарданапал». – Он-и-и все, змеи… я ишо отел тебя-от предупредить, да их побоялся…

- Ага, побоялся, значит?

- Павлуша-а-а! мы ж друг друга с издетсва знаем, - еще громче запричитал Телятников. – и Полинка-то, супруга твоя, мне совсем не чужая-а-а-а…

Ив самом деле не чужая… мразь!

Нет, все же нужно было сразу убить, раздавить, как ядовитую гадину. А теперь вот… вот как-то не с руки, такого вот, безоружного…

- Я любой вред заглажу, токмо прости, Павлуша!

«Павлушу» нашел, сволочь…

- Давай, рассказывай все в подробностях, тогда, может, и прощу.

- Дак я готов, гостов рассказать-то, - залебезил похотливец. – ты, Павлушенька, спрашивай.

И это - грозный боярин? Мерзкий слизняк! Не думал, не гадал Ремезов что вот так с соседом все выйдет. Ладно бы тот бы дернулся… нет, зря вмешался Неждан, надо было допустить гада к мечу, да сразить в честном поединке.

Ага… чтоб услышал кто-нибудь да позвал народ, воинов.

- Не думаю, чтоб ты мне что-то новое смог рассказать, - усомнился вслух Павел.

Телятников неожиданно вскинул голову и громко, с каким-то странным наслаждением, захохотал:

- Не думаешь? Вот и я не думаю, а ведаю токмо. Думаешь, я все затеи со стрелами меченными выдумал?

Заболотский боярин нахмурился:

- Ты ж сказал уже – братья.

- Э-э-э! – мелко, по-козлиному, проблеял в ответ «Сарданапал». – Они да не они.

- Как не они? А кто же еще-то?

- А жизнь обедаешь?

- Ну… - Ремезов покачал головой. – На твое поведение посмотрю.

- Тогда ничего не скажу. Зачем мне?

Логично, что ж… Пытать его, что ли? Эх, знал бы – Окулку бы прихватил.

- Не хочешь, Павлуша – как хочешь. Тайна сия со мной и умрет.

Ремезов сверкнул глазами – ишь, как заговорил, сволочь! И в самом деле, в поведении Телятникова прямо на глазах произошли весьма странные изменения – вот только что катался в ногах, вымаливая пощады, и вдруг… Обнаглел! Или действительно, знал что-то такое, на что, вне всяких сомнений, мог выменять жизнь.

- О твоей жизни речь тоже идет, соседушка, - «Сарданапал» ухмыльнулся, краем глаза покосившись на давно уже проснувшуюся наложницу девчонку, что сидела сейчас, натянув до самых глаз одеяло, да тряслась в страхе.

- Да не бойся ты, - не выдержал здоровяк Неждан. – Уж тебе-то мы ничего не сделаем, точно.

- Этот – пусть уйдет! – Телятников указал пальцем на оруженосца. – Не для его ушей разговор будет. И про твою жизнь… и про жизнь супруги твоей, а моей племянницы Полинки.

Да уж, да уж – племянницы. Павел недобро прищурился: хорош дядюшка, едва не изнасиловал - Полинка рассказывала.

- Что-что?

- Говорю же - про жизни ваши… Пусть уйдет. Уйдет! – истерично закричал боярин.

- Выйди, Неждан, - не убирая в ножны меча, махнул рукой Ремезов. – А ты, сосед – не ори так больше, не то…

- Понял, понял, понял, - покладисто согласился «Сарданапал». – Тихо буду, тихо…

Неждан вышел, плотно прикрыв за собой дверь, юная наложница целиком спряталась под одеяло, даже и голова теперь не торчала.

Ремезов холодно глянул на собеседника:

- Ну?

- Поклянись, что опустишь.

Он как-то непонятно себя вел, провел вот по бокам, словно искал что-то…

- Жизнь оставлю, клянусь, - перекрестился незваный гость. – Если информация того стоит…

- Не понимаю тебя, не понимаю…

- Говори же! Но, только если солжешь…

- А чего, чего мне лгать-то? Все, как есть, скажу… - Телятников поежился под ненавидящим взглядом Павла и, резко скинув гонор и опустив глаза, произнес:

- Князь наш, Всеволод Мстиславич. Не зря тебя кличет. И воевода его, Еремей Богатов, не зря жену твою увез.

- Что? – Ремезов насторожился, похоже, овчинка все же стоила выделки – не зря затеял он весь этот разговор. Неужели… - Что - князь?

- Князь решил, что ты больше ему не нужен, - спокойно отозвался Телятников. – Не нуден и очень опасен – живым. А заодно – и княгиня. Ну… стоят мои слова жизни?

- Стоят, стоят, - Павел не знал, что и думать. – Говори дальше. Чем я опасен князю, почему?

- Ты не так давно в Рим по княжьем поручению ездил, так?

- Ну, так. И что с того?

Злодей пожал плечами:

- Да не знаю. Просто Еремей-воевода – он сюда заезжал – обмолвился, мол – оттуда, из Рима, все ноги растут, а подробней я не расспрашивал, мне-то – к чему?

- Та-ак…

Молодой человек уде начал понимать, что происходило. Ну, конечно же – Рим! Италия. Встреча с папой… ну, про это все знали… и с Фридрихом Гогенштауфеном, ярым папским врагом, которого старый князь намеревался в будущем использовать… даже против тех же монголов. Хотел, да – но, видно, расхотел – дружба с Батыем давала гораздо больше будущих выгод. Да, в таком случае Телятников абсолютно прав – он, заболотский боярин Павел – крайне опасный свидетель. Вдруг да расскажет кому. Сболтнет. Тому же сотнику – или уж он темник теперь – Ирчембе-оглану. Все так, так… теперь понятно…

- У меня и грамотца от Еремея есть, вона, на столе, за кувшином… Хошь, дак возьми.

Встав с сундука, молодой человек подошел к столу… но никакой грамоты за кувшином не обнаружил.

- Что-то я…

Черт!!! Перевернув стол, Телятников с бешенной энергией подскочил к сундуку, на кортом только что сидел Павел и, распахнув крышку, по-детски, «солдатиком» нырнул… Именно нырнул… нырнул бы…

До того спокойно сидевшая на ложе девчонка-наложница вдруг откинула одеяло… что-то метнула… Кинжал! Острое узкое лезвие воткнулось «Сарданапалу» в шею.

- Уо-у-у… - Телятников завыл по-звериному, взмахнул руками… и повалился на край сундука, истекая кровью.

Дернулся, и затих.

- Там подземный ход, - быстро натянув платье, наложница указала рукой на сундук. – Если поспешим – мы успеем.

- Хорошо, - распахнув дверь, Ремезов негромко позвал своих. – Уходим. Уберите с сундука тело.

Глава 3

Глава 3

Март 1244 г. Смоленск

Печень повешенного

Холодные сумерки сгущались над славным градом Смоленском, мартовское – еще зимнее – солнце едва только что зашло, скрылось за излучиной, и лишь острый силуэт Троцкого монастыря, располагавшегося верстах в трех отгорода, чуть ниже по Днепру, выделялся своими черными прихотливыми изломами на фоне пламенеющего, с синими и оранжевыми облаками, заката. Чуть ближе от Троицкого собора, у Смядыни-реки, синели в накатывающем тумане храмы Борисоглебской обители. От монастыря не так уж и далеко оставалось до торговой пристани, что торчала приземистыми амбарами вдоль речки Чуриловки, меж церковью Иоанна Богослова и «немецкой божницей» - католическим храмом, выстроенным здесь же, на торгу, возле поселения богатых купцов из Бремена, Любека, Ростока и прочих городов будущей могучей Ганзы, в нынешние времена только еще начинавшей складываться.

Вместе с темнотой на город наползали сизые тяжелые тучи, они уже накрыли торговую площадь, широкой притвор Пятничной церкви, «немецкую божницу», храм Николы Полутелого. Снизу, от реки, от пристаней и Кирилловской церкви, еще больше сгущая тьму, поднимался туман. Пошел снег, мелкий, но отнюдь не весенний, по склонам высокого, покрытого серебристо-голубыми сугробами и льдом, земляного вала мела поземка, лаяли по подворотням посада бродячие псы, и поднявшийся ветер раскачивал висевший на виселице за храмом Николы Полутелого труп казненного мужчины.

Рядом, меж амбарами, весело горел костер – там укрывались от ветра воины городской стражи, в нетерпении доживавшиеся утра. Однако ж, до утра было еще далеко, и один из стражников, воткнув в снег короткое копье, отправился к пристани за дровами. Его напарник – худощавый, с вислыми усами, мужик, поворошив угли, со вздохом поправил на голове тяжелый, вытянутый кверху, шлем. Так старшой воевода Емельян Ипатыч приказал – чтоб дозоры все несли в шлемах, раньше-то не больно и надевали, особенно – летом, в жару. Все оружие - меч, копье, шестопер, да, у кого имелись, секиры - надлежало содержать в чистоте и пригодности, а кольчугу чистить мелким речным песком в специальных «чистильных» бочонках. Зимой-то еще ничего, а вот скоро затянут дожди – уж тогда намучаешься…

Поправив шлем, воин посмотрел в темноту:

- Э-эй, Влочило-о-о!

В ответ лишь послышался лай. Видать, напарник далеконько ушел, скорее всего – к Кирилловской церкви, там, у паперти, валялись какие-то деревянные обломки, то ли бочку разбили, то ли еще что – пристань-то рядом.

Нет, не откликался ушедший за дровами Влочило, скрипела виселица, ветер раскачивал тело, и отблеск желтого пламени выхватывал из темноты то мертвое и страшное лицо казненного, желтое, с выклеванными воронами глазами, то руки – скрюченные, с узловатыми пальцами, то босые ноги с длинными, как когти, ногтями.

Стражник поежился – говорят, у покойников и в гробах ногти растут, и ногти эти – если добыть – запросто можно в разных наговорах использовать, великую они силу имеют, тем более, вот у этого… все ж – волхв! Ох, не зря сего колдуна казнили – хотел глад наслать, такое же, как ране – тому больше десяти лет минуло – был, когда город почти весь вымер. Ох, и лето тогда выдалось – с Благовещенья до самого Ильина дня лили дожди беспрерывно, и день, и ночь, и холод стоял страшный – ладно в Днепре, в Чуриловке-речке даже огольцы не купались, а в середине месяца листопада ударил мороз. Господи… Вот и глад пошел, мор – в Новагороде три тысячи померло, а здесь, в Смоленске в десять раз больше! В десять раз! Страшно вспомнить, люди на людей охотились, друга дружку да собственных детей ели, и все равно… Кто жив остался, одиночных могил уж и не рыли, хоронив братских, далеко, за городом основали новый погост…

Правильно волхва казнили – за дело! Ишь ты, глад да мор наслать восхотел, гнида!

Господи… да где ж там напарник бродит? Долго ли дров принесть?

- Эй, эй, Влочило-о-о-о!

И снова никакого ответа, лишь собачий лай.. не напали бы, голодные-то псы хуже волков. Не, не нападут – оружных-то людей все же боятся, а вот на простого путника… Впрочем, кому сейчас, на ночь глядя, ходить-то? С вечерни отзвонились уже, даже гости немецкие со своего храма ушли да сидели у себя во дворище… вона, свет в слюдяных оконцах, небось, свечки-то восковые жгут, яркие. И откуда только у людей такое богатство берется? Не иначе, черт ворожит.

- Влочило-о-о-о!

Тихо все. Даже собаки перестали лаять, видать, убежали к пристани – там сытнее. Лишь снег мягко падает да иногда прорывается сквозь разрывы туч глупая молодая луна. А выглянула бы – глядишь, повеселее бы стало. Скорее ба Влочило дровишек принес… может, самому пойти, да помочь? И правда, чего тут торчать-то? Эвон тишина какая! Безлюдье. Птица – и та не пролетит, да не прошмыгнет меж амбарами крыса.

Задумчиво покрутив левый ус, воин решительно взял копье и, покинув в костре последние щепки, быстро зашагал к пристани. Ни что тут и идти-то было – рядом все.

Пухлощекая луна выглянул из-за тучи, но, узрев повешенного волхва, испуганно скрылась. Впрочем, все же не до конца – любопытничала, вот снова показала глаз…

- Ушел!

Проводив уходящего страдника взглядом, выглянул из-за церкви Николы Полутелого мальчишка лет двенадцати – небольшой совсем, темненький, востроглазый, худющий, в армячке сермяжном, с заплатками, дырами, в обмотках грязнющих, в лаптях – не из лыка уже, из веревок сплетенных-чиненых…

Выглянул, посмотрел, обернулся:

- Эй, Горе, ты там уснул что ль? Говорю же – ушел.

- Так может, еще вернется?

- Ждать будем, так точно вернется! Эх, Горюшко, не журись – пошли-ка!

- Только ты, Лютик, уж сам ножичком. Я страсть как покойников боюсь!

- А я – не боюсь? – обернувшись, Лютик тихонечко засмеялся, подбадривая не столько своего опасливого дружка, сколько сам себя.

- А ты у нас парень привычный.

Горе – а если по важному, то Светлогор. Именно что Светлогор - свелорусый и светлоглазый - так уж покойные родители-изгои прозвали. Светлогор-Горе с виду-то выглядел куда крепче своего востроглазого сотоварища, да он и был крепче, только вот душой – слабак, потому Лютик и заправляя в этой паре.

- Поможешь мне…

- Конечно помогу, Лютя!

- Тогда давай… За ноги его подержи.

Отроки уже подобрались к повешенному, перекрестились, Светлогор ухватил тело болтающегося на ветру волхва за ноги, Лютик опасливо осмотрелся, сплюнул и, выхватив из-за пазухи нож, изо всех сил всадил его мертвяку в брюшину.

Брызнула, потекла сукровица, поплыл по всей округе гнилостный запах дерьма.

Стиснув зубы, Лютик старательно орудовал ножом.

- Да где она тут, эта печень…

Наполовину прятавшаяся за тучей луна и тут проявило свое любопытство, выкатилась, глянула, засверкала: с одной стороны, хорошо, конечно – все неплохо видать, а с другой стороны… вдруг да заметит кто-нибудь? Та же ночная стража…

- Эй! Эй! А ну, кто там?

Горе испуганно дернулся:

- Стражники, Лютик! Бежим!

Вмиг сорвавшись с места, отроки помчались так, будто за ними гнались черти. Отчасти так оно и было – в случае поимки, бедолаг ждали муки поистине адовы. Битье кнутом, самые жуткие пытки и под конец – лютая смерть. А как же! Кому еще нужна печень повешенного, как не таким же волхвам? И, конечно же – для какого-то злобного и жуткого дела. Так что лучше было не попадаться. Впрочем, печень-то Лютик так и не вырезал, не успел.

- А ну, стой!

- Стой, кому говорим?!

Стоять? Ага, как же!

Отроки знали, куда бежать – прошмыгнув меж амбарами, свернули к Кирилловской церкви, однако, к пристани не спускались, а, наоборот, поднялись вверх, к «немецким дворам», за которым расстилался целый квартал, заселенный ремесленниками, мелкими торговцами и рыбаками. Квартал, конечно, не столь многолюдный, как, скажем, лет пятнадцать-двадцать назад – до голодомора – но и не маленький, а нынче все более расширяющийся – в не знавший монгольского разоренья Смоленск бежали многие. Там было где скрыться…

- Поднажми, поднажми, Влочило! Эх, уходят!

- Может, кликнуть подмогу, а, дядько Хилок? Там ведь, у немецкого двора, наши.

- Не надо подмогу, - останавливаясь, быстро отозвался Хилок. – Да стой же ты! Глянь! Кого это черти несут?

Слева, от пристани, точнее – от зимней (по льду Днепра) дороги – растянувшейся толпой, не очень спеша, но и не медля, скакали к гору всадники в мохнатых шапках.

- Татары! – поспешно спрятавшись за березу, Влочило тихо заскулил. – Ой, дядько, неужто набег? Выходит, и мы дождались? Ой, Господи-и-и-и, не хватало на наши головы-ы-ы!

- Не вой! – выглянув из-за толстого ствола, осадил Хилок. – Если б набег - давно б уж на всех звонницах в колокола ударили – ночь-то лунная, а по снегу видать далеко. Да и ехали б татары не так открыто… И. глянь – сабли-то у них в ножнах, копья к седлам приторочены. Не! Не в набег – с добром едут. Видать, сии татары князюшки нашего, Всеволода Мстиславича, други добрые.

- Князю-то они добрые, - опасливо протянул Влочило. - А нам? Нам-то что делать теперя? Не скрыться ведь – поздно.

Хилок шумно втянул носом воздух:

- Верно, не скрыться. Так и скрываться не надо – встретим посейчас гостей, как следует… заодно и, ежели что, оправдаемся – мол, кто волхва порезал не видели – татар встречали.

- Встретим, говоришь? Ой, дядько…

- Да куды теперь деваться-то? Идем.

Выйдя из за березы, стражники, холодя от собственной удали, встали на пути монгольского (впрочем, лучше уж говорить, как тогда все и говорили – татары) отряда… При приближении первых же всадников дружно вскинули в салюте копья:

- Слава великому хану!

- Коназу смоленскому слава! – придержав лошадей, вежливо отозвались татары.

Дружинники с облегчением перевели дух и переглянулись.

- Славный минган-у нойон Ирчембе-оглан к коназу вашему в гости пожаловал, - один из татар – коренастый и большерукий – говорил по-русски довольно неплохо. – И от себя в гости, и от великого хана – милость его подтвердить.

- Наш князь добрым гостям всегда рад, - стражники посторонились, желая ночным всадникам доброго пути.

А их командиру – судя по сверкающим в лунном свете латам из узеньких металлических пластинок и изысканной (даже ночью заметно!) работы шлему – снова отсалютовали копьями.

Монгол улыбнулся – чуть скуластый, с красивым лицом и выбивавшимися из-под бармицы длинными рыжевато-черными волосами, он быстро швырнул стражам монету и, не оглядываясь, поскакал себе дальше, ко рву, к воротам, что на высоком земляном валу, нынче усыпанном снегом.

- Гляди-ко! – восторженно присвистнул Влочило. – Серебряная!

- Дирхем по-ихнему, - как более опытный и старший, Хилок тут же забрал монету себе. – Поутру, как сменимся, у менял немецких поделим.

- Ой, дядько! Вот уж повезло-то.

Напарник согласно кивнул:

- Да уж. Ты, кстати, тех упырей не запомнил, ну, кто у покойника ошивался?

- Не, не запомнил, - поморщил лоб стражник. - Ночь ведь. Одно видал – низкорослые. И это… мохнатые такие.

- Тьфу-тьфу-тфу, нечистая сила – мохнатые! – Хилок наскоро перекрестился. – Думаешь - черти?

- А что?

- Какие черти?! Тут церквей-то по всей округе!

- Ну, а кто тогда? Низенькие, мохнатые…

- Может, лешие, - неуверенно произнес страж. – Или водяники-водяные.

- Так лед же!

- А они – через прорубь.

- Господи, - снова перекрестился Влочило. – Теперь как и по воду на прорубь ходити?

Пропустив татарский отряд, на блестевшую в лунном свете дорогу выбрались из оврага прятавшиеся там люди в теплых зимних кафтанах и меховых шапках, с мечами, секирами, саадаками. Пятеро мужчин и с ними юная девушка в длинном мужском армяке, ей явно великоватом.

- Проехали, вроде, боярин, - оглядев дорогу, махнул рукой парень в подбитом белкой плаще. – И чего их на ночь-то глядя принесло? А, Митоха, ты-то у нас человек знающий, скажи-ка – что, татары всегда по ночам ездиют?

- Не всегда, - рязанец почесал бороду, - Но, бывает. Может, просто опоздали, задержались в пути.

Павел задумчиво посмотрел вслед только что проехавшим всадникам:

- Интересно, кто бы это мог быть? Может, наш старый знакомый, сотник?

- Думаешь, он бы смог нам помочь? – подойдя ближе, негромко поинтересовался Окулко-кат.

Ремезов подал плечами:

- Наверное, мог бы… если бы захотел, есои б ему самом это было нужно. Что вряд ли, а потому… - молодой человек резко обернулся к девушке. – Веди нас, милая Олисея! Действуем, как решили, а сотник… про него позже подумаем… ежели он вообще нынче приехал.

Олисея – так звали юную рабыню, клейменую телятниковским клеймом… убившую своего хозяина, отомстившую, наконец, за унижение, побои и близкую смерть. Она показала подземный ход, что вел из опочивальни в овраг у ближнего леса. Таки выбрались из усадьбы, а уж дальше, прихватив своих, отправились ближе к Смоленску. Олисея же слезно просила не прогонять, и добрый боярин махнул рукой – пусть уж девчонка едет. Посадили на заводного коня, никаких хлопот с беглянкой в пути не было, наоборот – олна польза: именно Олисея посоветовала, как проникнуть в град незамеченными, где поселиться.

- Там есть такие заброшенные избы, дома… Ну, после глада и мора. Иные разрушены, иные еще стоят – сселяться там пока неохотно. Разе что беженцы… вот и мы с ним рядом. Место хорошее, неприметное. Стражники туда по крайности только суются.

Туда вот, в «неприметное место», и ехали – на посад, на холм близ Чуриловки-речки. Олисея отрядец вела. Раба… бывшая раба, нынче понемногу оттаявшая душою.

Павел ее один раз только спросил – откуда она так хорошо Смоленск-город знает?

- А не всегда я боярской подстилкой была! – зыркнула светло-карими очами белокурая красавица Олисея.

Зыркнула и тут же пригасила гонор, вздохнула со всей девичьей беззащитностью:

- Впрочем и там, в Смоленске добр для меня не было. Как родители глад померли – скиталась. Совсем дитя была, померла бы, да люди пригрели.

- Да уж, мир не без добрых людей.

- О, нет, они вовсе не добрыми оказались.

Больше ничего не рассказывала девчонка, да никто к ней с расспросами не совался, видели - неприятно все это беглянке.

А Ремезов все по пути вспоминал статьи «Русской правды», касаемые беглой челяди и холопов. Так просто вспоминал, пытаясь отвлечься от нехороших мыслей. Да так, что Олисея заметила, усмехнулась:

- Не бойся, боярин Павел. В тягость вам не стану: на старом посаде пока со своими поживу, а по лету в леса подадимся. В тати.

- Недоброе дело, - покачал головой молодой человек. – Вот так-так сразу – и в тати?

- А куда нам изгоям да беглым еще-то? – честно призналась беглянка. – Я и от вас уйду, когда почувствую, что не нужна больше. Просто исчезну без следа.

- Что ж, твоя воля… А что, у тебя на старом посаде еще остались свои?

- Не все те свои, что свои, - загадочно ответствовала Олисея. – Но, надеюсь, кой-кто и остался… если не померли – были-то детищи совсем, да и посейчас… Если живы – увидим, и нам они помогут. Тебе, боярин, помогут.

Ремезов откровенно хмыкнул:

- С какой стати этим твоим знакомым нам помогать? И каким образом? Я ещи и сам толком своих планов не ведаю.

Девчонка тогда ничего не ответила, замолчала – да и что ей было говорить? Вот и сейчас сидела на лошади молча. Правда, по сторонам смотрела внимательно, хватко. Вот придержала коня, обернулась:

- Нам туда. Во-он по той тропке.

Всадники исчезли в овраге и вынырнули уже на старом посаде, близ каких-то развалин; поди, пойми - то ли это когда-то был храм, то ли мастерская, то ли просто чья-то богатая, на высокой подклети, изба, впрочем, здесь, рядом располагалось множество подобных. Кое-какие из этих мерцающих в неровном лунном свете развалин имели вполне жилой вид, вокруг иных тянулись уже и заборы, в некоторых же просто теплился очаг, тянулся сквозь волоковые оконца и дымник прозрачный дымок, пахло немудреной, но сытной трапезой и домашним уютным теплом.

Олисея, а следом за нею, и все, спешились, и теперь вели лошадей под уздцы, стараясь не провалиться в глубокие сугробы слева и справа от утоптанной узкой тропы. Вот резко пахнуло навозом – похоже, и здесь давно жили – вот утробно замычала корова, захрюкала свинья, почуяв чужих, яростно залаял пес.

- Тут и собаки… - тихо протянул Окулко-кат.

- Не везде, - проводница оглянулась. – Нам дальше, за изгороди.

А дальше все жилое как-то очень быстро закончилось, по крайней мере – на взгляд Павла: уже не лаяли больше собаки, не мычали за бревенчатыми стенами срубов коровы, не пахло ни навозом, ни сеном, ни, уж тем более, милой домашней стряпней. Хотя, дымом тянуло – это да. И – стран – откуда-то из-под ног.

- Тут землянки, - негромко пояснила девчонка. – Беженцы от татар. – Она махнула рукою влево, - Там рязанцы, - а там – суздальцы. А прямо, во-он, за той изгородью – Черниговцы. Изо всех русских земель… Меж собою живут недружно – враги! – потому ступайте за мною след в след, никуда пока не сворачивая.

- Да мы и не думаем свернуть.

- И не дай вам Господь. Запросто колом по голове тяпнут.

- А так не могут, что ль? – Митоха на всякий случай вытащил меч.

- Так – нет, - мягко возразила беглянка. – Каждый свои границы знает, будет своеволить – война. Да и воевода живо дружину вышлет.

- Чудненькое местечко, - засмеялся Ремезов. – Сдается мне, что тут давно заметили и луки наши, и наши мечи, палицы. Иначе б… Еще долго идти, Олисея?

- Скоро уже… - дотоле ступавшая довольно уверенно, девчонка неожиданно остановилась, задумалась, словно бы не знала – а куда же дальше-то?

- Ну, - нетерпеливо переступил с ноги на ногу Павел. – И теперь – куда? Забыла?

- Нет, - отрывисто бросила беглянка. – Просто думаю – куда бы лучше. К Старцу не поведу, больно людно там, да и не любит чужих Старец.

- Кто-кто? – боярин вскинул голову.

- Старец, так его все зовут, - не очень-то охотно пояснила девушка. – Те, за кем он смотрит. Нам бы кого-нибудь… Вы постойте здесь, чтоб не пугать. А ты, боярин, можешь воина со мной послать.

- Неждан!

Верный оруженосец быстро зашагал следом за бывшей рабыней.

Какая-то крупная птица, ухнув, слетела с росшего невдалеке дуба, да с шумом замахав крыльями, исчезла в ночи. Кто это был? Неясыть, филин? Бог весть… Ишь ты – и дикие птицы жмутся к городу, знать, по зиме здесь все ж не так голодно, как в лесу.

- Идем, - возникнув из темноты, махнула рукой Олисея. За ней, чуть позади маячил квадратными плечами Неждан.

Шли недолго, обогнули пару еще не поведенных под крыши срубов и, уткнувшись в покосившийся тын, застыли, пока проводница не позвала:

- Лошадей пока здесь привяжите, я велю – сена, овса принесут.

- Микифор, останься тут с воином. Присмотри.

- Вот сюда теперь, прямо – за мной.

Оглянувшись, девушка проскользнула в какую-то щель, за ней тут же последовали и все остальные. Павел шагал первым… нет, все-таки там, впереди, еще был верный Неждан. Дунул ветер, сгоняя застившее луну облако, сразу стало светлей, и Ремезов внимательно осмотрелся по сторонам, отметив про себя несколько приземистых строений, не понятно, то ли амбаров, то ли домов. Впрочем, к строениям Олисея не повела, прошагала мимо, останавливаясь перед какой-то вросшей по самую крышу в сугробы избой, на вид явно не жилой, покосившейся… однако же, оттуда-то снизу тянуло дымком.

- Пришли.

- Пришли, так пришли.

Вытащив на всякий случай меч, молодой человек пригнулся и вошел в низкую дверь.

Внутри неожиданно оказалось куда просторнее, нежели думалось снаружи: тлея краснеющими углями, тянул синим дымком под крышу очаг, рядом с которым горела воткнутая в кованый поставец лучина, явно хорошая, яркая, видать, из березового топляка – такие всегда горели долго и ясно горели, почти что без дыма и копоти.

Лучина выхватывала из темноты старые сундуки, две широкие и длинные – вдоль стен – лавки, меж которыми располагался сколоченный из крепких досок стол с горкой глиняной и деревянной посуды. В красном углу угадывалась икона, на которую все вошедшие, сняв шапки, и перекрестились, после чего поздоровались с хозяйкой – сгорбленной и беззубой, напоминавшей засушенную Бабу Ягу, старухой – Олисея ласково называла ее «бабушкой Мореной».

- Вы тож так зовите, - прошамкала бабка гостям. – За стол-от садитесь, поснидаем… Олисейка рекла – у вас ведь, чем заплатить, есть?

- Да есть, - усаживаясь за стол, хмыкнул Ремезов. – Неждан, выдай бабусе за постой кун…

Куны – так именовалась в те времена как деньги вообще, так и чисто счетная единица, одна четверть серебряного двухсотграммового бруска – гривны, более мелкими составляющими которой являлись эти самые куны, ногаты, резаны, да еще и веверицы, они же «векши» они же «белки». Система для счета довольно неудобная - в одной гривне кун – двадцать ногат или полсотни резан или полторы сотни «белок». Ну да, иногда так белками и расплачивались, вообще же на Руси в то время своих монет вообще не чеканили, использовали византийские, немецкие, арабские, или, вот теперь, ордынские, точнее – еще старые, булгарские, в Волжской Булгарии до захвата ее татарами монетное дело сильно развито было. Кроме монет еще бусины да украшения использовали, что Павла всегда прикалывало - уж совсем, как дикари, хорошо еще, не человечьи зубы! Еще была счетная единица – рубль, обычно полгривны, а, впрочем, везде по разному. Про рубль Ремезов как-то еще там, у себя, прочел у какого-то историка – мол, не счетная это единица, а вполне реальная – сидят себе на рынке менялы, да куски серебра топорюгами рубят – типа сдачу дают – вот он и «рубль». Грузил «историк» по полной, Павле уже сколько в тринадцатом веке прожил, много где побывать успел, а вот таких «рубщиков рублей» ни разу что-то не встретил, не слыхал про них даже. Это как «пильщики бюджета» - тоже ведь, не с пилой, а «откатчики не с тачками.

- Так сколько, бабушка Морена, тебе кун-то дать?

- А сколь у меня пробудете? – хитро прищурилась хозяйка избы.

Морена. Вот имечко! Так древнюю языческую богиню кликали.

Ремезов сдержал усмешку – вообще, местное православие в сочетании с откровенно языческой верой во всякую нечисть, его несколько коробило – у каждой зажиточной семьи в церквях висели «свои» иконы, и чужим молится на них было запрещено, под стразом… ну, убить не убили бы, а бока-то намять могли от души и при полном сочувствии клира.

- День, два, может, больше, - уклончиво отозвался боярин. – Давай, мы тебе за день будем платить. Уж сколько проживем – не выгонишь?

- Выгонишь таких, - прошамкав, старуха решительно хлопнула ладонью по столу. – Дюжину ногат в день!

- Ничего себе! – не стесняясь, ахнул Ремезов. – У тебя что тут, старая, «Новотель»?

- Добро. Полдюжины, - бабка резко сбавила обороты и махнула рукой. – Ладно – три. Это ведь не только за вас самих, но и за лошадок ваших тоже.

- Да, да! – вспомнил Павел. – Надо бы лошадей покормить. Да и Микифора… и нам бы покушать не худо. Неждан, выдай ей белок на три ногаты, да разжигает очаг, ужин варите… Еда, бабуся, у нас с собой, а вот насчет лошадок.

- Сказал ж – овса дам. Было б уплочено.

«Уплочено»! Вот прохиндейка старая. Интересно, с чего она вообще живет? Хлев во дворе обширный – значит, и коровы есть, и свиньи, а, может, и птица еще. Зажиточная бабуля. Своеземка? Может быть… А раз на посаде, так под князем живет и ему платит. Защитник сильный.

- У тебя, бабушка Морена, поди, и землица есть? – поудобней усевшись, справился любопытный Окулко-кат. – Поля, луга заливные, пастбища?

- Здеся теперь вся моя землица, - хмуро ухмыльнулась старуха. – А из челяди – одна вон, кошка… да еще робята помогают, а я их кормлю.

- Скоро ль они явятся-то, бабушка? – услыхав про «робят», оживилась Олисея. – Мне они очень нужны.

Бабуля отозвалась с подозрением:

- Когда явятся, тогда и явятся. Дела у них. Не свои… одного человека дела.

- Старца, что ли?

- А хотя б и его! – усмехнулась бабушка Морена. – Тебе что за дело?

- Да так, - девчонка покачала головой. – Не крутилась бы я тогда около Старца… целей б была.

Старуха ничего не ответила, отмолчалась, видать, не хотела трогать эту скользкую тему.

Пока располагались, да ужинали, Павел снова задумался о дальнейшей своей жизни. По всему выходило, что старый князь его сдал… или, лучше сказать, решил принести в жертву сложившимся обстоятельствам. Каким именно обстоятельствам и почему так резко – это еще предстояло выяснить. Хотя, можно было б и не выяснять – а наплевать, в чем там дело! – лишь бы вызволить Полинку и тиунов… для начала хотя бы.

Бесстыдно растолкав тучи, полногрудая луна повисла в небе разморенною постельною девкой, таращась на притихший в ночи Смоленск и отражаясь в слюдяных окнах хором местной знати. В окнах парадной горницы старого князя, однако ж, окна были «булгарские», из круглого и плоского стекла, какие когда умели делать в Булгаре… делали ли ныне? Скорее, нет, нежели да, вес, кто хоть что-то умел, трудились на постройке столицы – Сарая.

На старом посаде, в двух перестрелах от курной избы бабки Морены, гудел приглушенными голосами постоялый двор. Мелкие торговцы, паломники, мастеровые, попадались, впрочем, и однодворцы, и люди вообще непонятные – то ли беглые холопы, то ли бродячие артельщики – каменщики или плотники. Кто-то торопливо ужинал, кто-то допивал последнюю кружку, артельщики же громко сговаривались отправиться ближе к лету «в татары», подзаработать на стройках.

Хозяин двора, сгорбленный сухонький старикашка, с седой бороденкою, лысый, и всегда улыбчивый, откликался на имя Чурило, так и постоялый двор по старой памяти обзывали – Чурилов, так и речка – Чуриловка. Лет пятнадцать назад, еще до голода и мора, Чурилов двор считался одним из крупнейших в Смоленске, нынче же захирел да все никак не мог войти в прежнюю силу. Взглянешь сейчас на прокопченые бревна стен, на покосившийся амбар, на давно требующую ремонта ограду… и не поверишь, что когда-то совсем недавно здесь не брезговали останавливаться самые именитые купцы – новгородские «заморские гости». Нынче ж новгородцы нечасты, а у немцев свой двор выстроен, вот и захирел Чурилов двор, впрочем, кое-кто был этим даже доволен.

За старой конюшнею, позади приземистой вытянутой корчмы или, по-татарски – харчевни, приютилась в сугробах неприметная, вросшая в землю, изба с соломенной крышей. Такая ж курная, как и жилище бабки Морены, однако ж куда более просторная… или это просто так казалось, поскольку не было там никаких сундуков, одни полати да узкие лавки, и повсюду располагался народ – человек двадцать, уж точно, и никому не было тесно. Кто спал, кто, болтая «за жизнь», лениво хлестал бражку, большинство же проигрывалось до креста в кости, мешая остальным азартными выкриками и руганью – публика здесь собралась та еще! И разговоры тянулись соответствующие, чужому уху неприятные, опасные даже.

- А я вот его на нож, купчину-то, он и пал…

- Кистеньком, кистеньком надо!

- Да что кистеньком – ножичек вострый да в хороших руках… милое дело!

- Шесть-пять! Быть вам, парни, без порток, х-ха!

- У купца, вишь ты, жена в санях оказалась… пришлось и ее…

- Красивая хоть баба-то?

- Темновато было, не разглядеть. Но тело белое – всей ватагой ее и спробовали.

- Толоку устроили, ишь.

- Оно так, толоку. Ох и сладко!

- Жонке токмо не сладко.

- Оно так. Одначе, бывают такие жонки, что…

Скрипнула дверь, обдав с улицы холодом, и многие (кроме, конечно же, игроков, ничего, кроме игрища своего не видевших и не слышавших) повернули головы – кого это черт принес? Неужто, Старец уже? Так, вроде бы, рановато ему – в корчме еще народ не разошелся.

- Отроцы явилися, - лениво протянул кто-то. – Горька с Лютиком.

- Пар-рни! - громко рявкнули с дальних полатей. – Дверь-от за собой закрывайте!

- Дак мы закрыли, дядько, - несмело возразил Лютик. – Старец-то еще в корчме?

- А вы что, там не были?

- Не, не заходили. Со двора сразу сюда.

- Ну, ждите.

Мальчишки забились в угол, где еще было местечко, притихли…

- Эй, отроцы! Куны есть? Я отыграюсь – отдам.

- Откуда у нас куны, дядько?

- А пощипать? – игрок – здоровенная всклокоченная орясина – глянул на парнишек с угрозой и показал кулак. – Смотрите у меня!

- Может, в корчму? – на ухо своему сотоварищу зашептал Горе. – Там Старцу обскажем все и домой. Бабка, поди, щей наварила… сску-у-усно!

- Слюни-то подбери, скусно ему! – грозным шепотком одернул Лютик. – Что-й-то еще Старец скажет. Ой, чую, ничего доброго! Придется уж нам нынче под плетку ложиться.

- Я не хочу под плетку…

- И я не хочу. Да лучше уж под плетку, чем под ножик.

- Про что там шепчетесь? – загрохотали с полатей. – Замыслили что дурное?

- Что ты, Островей, что ты!

Отроки замахали руками, притихли.

- Говорю же – в корчму надоть, Лютик.

- То Старцу не глянется.

- Ну, что-то же мы принесли!

Лютик еще посидел, подумал, покосился на расходившихся игроков, да ткнул кулаком приятеля:

- Пошли уж, друже.

До двери сразу не дошли – Светлогора ухватил за ухо какой-то нищий:

- Вы это куда же направились, а?

- Уй, уй, пусти, больно.

- Больно тебе? Посейчас еще больней будет!

- Пусти нас, Косой, - вступился за приятеля Лютик. – Нам к Старцу надоть.

- Всем надоть!

- Нам Важное докладати. Опоздаем из-за тебя – на тебя и свалим.

Нищий тут же отпрянул, злобно зыркая косым глазом, зашипел что-то, однако же удерживать отроков перестал – испугался. А что? Мало ли что там они Старцу натреплют?

Пройдя двором, мальчишки покосились на дуру-луну, пса цепного добрым словом приласкали, по загривку погладили – добрый был псинище, а кликали – Громом, потому что лаял, как гром.

- Вот бы и нам так – собакою житии, - утерев нос, позавидовал Горе. – Косточки б нам кидали, а мы б лаяли, не жисть – красота!

- Ага, красота – на чепи-то?

- На чепи-то - да…

У задней двери остановились оба. Переглянулись, вздохнули – ну, была ни была…

Увидали корчемщика, плюхнулись в ноги:

- Господине…

- Хо?! – старик оглянулся с недоброй ухмылкою, глаза закатил глумливо. – Гляньте-ка, кто пожаловал! Именитые вотчинники – Горе да Лютик.

Деловито прибиравшиеся в корчме служки угодливо засмеялись.

- Что, подождать-то невмочь было? – по змеиному зашипел старик и так глянул, так зыркнул глазами… какой там старик - поистине, грозный и властолюбивый Старец!

- Мошенька, леща им отвесь, - Старец чуть повернул голову.

И тот час же дюжий молодец – кабацкая теребень – бросив грязные кружки, от души закатил обоим паренькам по очереди пару звонких затрещин. Таких, что аж слезы выступили, покатились градом.

- Не вели казнитии-и-и…

- А ну, не ныть, не то еще больше получите!

Гневно прикрикнув на отроков, грозный кабатчик, казалось, сменил гнев на милость. Заулыбался, заговорил ласково:

- А что вы тут на коленях-то, милые мои? Ну-ка, ну-ка, вставайте! Вон, сидайте на лавочку… Поди, печенку мне не принесли от волхва-то, и в том признаться боитесь? Ничо, всяко ведь бывает, всяко… Он что, волхв-то, от вас убежал?

- Не, господине, не убежал – он же мертвый.

- Знаю, знаю, Горенька! Боюсь, что и ты у меня нынче мертвым сделаешься! Вместе с дружком своим Лютиком!

Столь громовым голосовым модуляциям, такому едкому сарказму позавидовал бы и сам Нерон! Ах, как гаркнул Старец! Как жутко сверкнул очами. Как выругался, схватил откуда-то тяжелую татарскую плетку:

- Армяки и рубахи долой. Живо!

- Мы принесли, господине… - скинув армяк, Лютик вытащил из-под рубахи грязную, испачканную в кровь, тряпицу.

- Принесли? – Старец поиграл плеткой. – Это что – печень?

- Это… тряпица…

- Ага, тряпица. Шутковать изволите?

- Но кровь-то на ней – волхва! Она ведь тоже на что-то сгодится, ведь не простая же кровь…

- А ну, легли на лавки, гнусы подлючие! – в конец взъярился старик. – Мошенька, твой левый… Возьми плеточку, постегай, а я уж этого… Поглядим, кто у кого громче орать будет. Если у тебя тише – сам на лавку ляжешь, Мошенька.

Павел поворочался на лавке – вроде бы, рано еще, часов 10 вечера… впрочем, для средневековья и вовсе не рано, а как раз самое время спать. Темно кругом, на улице лишь собаки лают, да шипят, падая в подставленную под горящую лучину, кадушку, угли. Все спутники заболотского боярина уже давно задавали храпака – кто на лавке, кто на сундуках, кто на полатях, лишь Неждан отправился сменить охранявшего коней Микифора, да притулилась в уголке с прялкой хозяйка, бабка Морена, рядом с которой сидела, вытянув ноги, Олисея-девица. Обе, не сомкнув глаза, дожидались каких-то пока что неведомых Ремезову «робят», кои, как ничтоже сумняшеся поясняла бывшая невольница, смогу очень сильно помочь боярину в его непростом деле.

Молодой человек, честно говоря, не особенно на это надеялся – тут не бабкины «робяты» нужны, а люди со связями.

- Не кручинься, господин Павел, - Олисея словно подслушала мысли. – Парни помогут, хотя бы подскажут, где супружницу твою да людей искати.

- Откуда ж они знают-то? – Ремезов охотно поддержал разговор – хоть так отвлечься от грустны мыслей.

- Не знают – так вызнают! – неожиданно проскрипела бабка. – Эти ж такие – везде ходят, везде лазают, всегда все видят, а их – никто.

- Прямо ниндзя какие-то! – подивился молодой человек. – Ну, эти… черепашки.

Раба и бабуся удивленно переглянулись и, наверное, хотели бы спросить поподробней про черепашек, да не успели – на улице заскрипели по снегу шаги, вот уже донеслись голоса, дверь распахнулась…

Первым вошел Микифор, оглянулся на пороге:

- Эй, что встали-то? Я ж говорил – по пути нам.

- Бабушка Морена…

Внутрь избы несмело заглянули небольшие, лет по двенадцати, отроки, один – шустренький, смуглый с большими, карими, шныряющими туда-сюда, глазами, другой – светлоглазый, светловолосый - чуть покрупнее, поспокойней но и побоязливей, это было видно сразу.

- О! – повернув голову, громко воскликнула бабка. – Робяты!

Ремезов чуть с лавки не упал – вот этот-то «детский сад» все и дожидались? Да уж, помощнички, мать ити!

- Как там, Микифор, с лошадьми?

- Да с лошадьми-то хорошо все, - дружинник оглянулся на «робят» и прищурился. – Только вот эти… явились, едва не пришиб.

- А мы откель знаем, чьи тут лошади? – хлопнул ресницами шустренький отрок. – Стоят себе и стоят, вот и подумали – ничьи…

- Они их, господине, чуть не свели, - ухмыляясь в усы, пояснил Микифор. – Один отвлекал, другой уже за узды схватился… Пришлось словить обоих.

- Ой, словить, - шустренький презрительно сощурился. – Не сказал бы ты, что у бабки Морены ночуешь – словил бы та нас… ветра в поле… - Ой!!!

Не договорив, отрок вдруг бросился в угол, к девчонке:

- Олисейка!!! А я думаю-гадаю – ты, аль не ты?! Повыросла-то как! Закрасивела!

- Ой, ну тебя.

Поднявшись, Олисея радостно расцеловала обоих мальчишек, обняла каждого по очереди… и тут же почувствовала – что-то не так:

- Лютик! Светлогор! Вы что так кривитесь-то? Не по нраву, что обняла вас? Так вы мне завсегда как братовья родные были.

- И ты нам Олисеюшка, за сестрицу старшую, - смуглолицый Лютик вздохнул. – Не по тебе кривимся – по спинам нашим. Уж так-то плеточка прошлась, не знаем, как и спасть легти, на животе, верно.

- Старец? – понизив голос, живо переспросила девушка.

Отроки молча кивнули.

- Слышь, бабушка, - Олисея просительно взглянул на хозяйку. – Ты говорила, в баньке водичка летненькая осталась.

- Да, ежели не смерзла… Не должна б еще, с утра топлена. Ты их вымыть хочешь?

- Вымоются-то они сами, а я б раны смазала, - коротко пояснила девчонка. – Снадобье дашь?

- Да есть травки…

Закряхтев, старуха поднялась с лавки, потянулась к висевшим во всей притолочине сушеным травам…

- Полынь-трава вам пойдет, да шалфей, да чабрец… возьмите еще и эту. Олисея! Пущай они там, в баньке, и спят – народу-то у меня нынче – эвон!

- Ну, бегите в баню, парни, - Олисея махнула рукой и, выпроводив отроков, повернулась к Павлу. – Я все вызнаю, осподине. И тебе обскажу.

- Делай, - важно кивнул боярин. – Завтра доложишь – выслушаю.

- Могу и сегодня. Если спать крепко не будешь.

Девчонка неожиданно улыбнулась – так светло, с такой детской непосредственной радостью, что Ремезов засомневался: а кто ж это не так давно уложил ножичком любовника, того еще кабаняку?!

- Бабушка Морена, только ты лучинку не туши, а я потом вот с тобой на сундуке улягусь.

- Инда пусть так.

Повалясь на сундук, бабка сразу и захрапела, Ремезову же что-то не спалось, все думалось – и мысли в голову лезли, как на подбор, невеселые, горькие. Судя по всему, помощи ожидать было не то кого, все обещания Олисеи помочь на поверку оказались… не то. что пустыми словесами, но… но, как видно, завтра придется действовать н свой страх и риск. Ладно! Пока хоть есть, где укрыться – спасибо и на том.

- Господине…

Павел вздрогнул – и сам не заметил, как заснул, а вот уже и Олисея вернулась, разбудила, не постеснялась.

- А? Что, пришла уже?

- Гад этот Старец, - опустив веки, тихо промолвила девушка. – Я всегда знала, что гад. Как отроцей отделал… едва до костей плеткою не прошиб. Бедные. И не отлежаться им, не выспаться, сейчас отдохнут малость, да…

- И куда же?

Молодой человек спросил так просто, из вежливости, уж, конечно же, ему не было до этих несчастных мальчишек никакого дела, жалко – оно так, но – всех-то жалеть не пережалеть.

- Им к утру нужна печень, - пояснила Олисея.

- Хо! – Павел хмыкнул. – На жаркое, что ли?

- Печень покойника…

- Кого-кого?

- Недавно повешенного волхва!

Ремезов покачал головой:

- Одна-а-а-ко! И на что она им, осмелюсь спросить?

- Не им, - тряхнула локонами рабыня. – Старцу. Для себя снадобье сладит или продаст кому – то его дела. А парням скал – не принесут, так из них самих печень вырежет.

- А что, и в самом деле, может?

- Этот-то упырь? Запросто! – Олисея немного помолчала, а затем негромко спросила. – Господине… вот если б твои люди им помогли… Они ведь посейчас еле ходят, парни-то. что Горе, что Лютик, куда уж опять на промысел… ходи уже, не смогли – там, у повешенного волхва, стража: много охотников и на печень, и на жир, на волосы…

- Да уж, да уж, - покачал головой Павел. – Почти что безотходная технология, как в фашистском концлагере - все в дело идет. Наверняка, для колдовских целей?

- Для колдовских, - рабыня согласно кивнула и тут же вскинула глаза. – Так что, господин мой? Поможешь? Всего-то и нужно стражу отвлечь, а я б ужа сама, ножиком. Я справлюсь.

- Я знаю, - хмуро бросил молодой человек. – Видал. Ла-адно… на такое дело людей своих неволить не буду... Однако – спрошу. Эй, Микифор, не спишь еще?

- Не-ет, - тут же отозвался воин. – Глаза только прикрыл.

- Разговор слышал?

- Угу… - парень проворно вскочил с сундука. - Да помог, чего уж!

- Не один, - тут же предупредил Павел. – Буди Окулку, Митоху. Им, кондотьерам, не привыкать…

- Кому, господине?

Лихая четверка – трое ремезовских верных людей плюс все же настоявшая на своем участии девчонка – вернулась довольно рано, судя по луне, и пары часов не прошло. Да и что тут идти-то? Вся рядом.

Стражниками занимался один Окулко – просто подошел с песнями, вроде, как пьяный, да оглоушил обоих, а уж бывшая невольница ловко вырезала из трупа повешенного волхва печень – немного там и осталось дорезать-то, парни-то уже начали, закончить только не успели.

Весь рассказ – а докладывал Окулко-кат – сопровождался каким-то непонятными смешками и ужимками всех остальных участников действа, а Олисея прямо бухнулась на колени:

- Благодарствую за братцев своих названных.

Ремезов отмахнулся:

- Парней вон, благодари.

- Их уже…

- А вы чего такие веселые-то? - подозрительно прищурился Павел. – Вроде, не особенно-то приятное и радостное дело.

Окулко сидел спокойно, а вот Митоха с Микифором уже не сдерживались, расхохотались:

- Ты знаешь, господине, как Окулко пианицу изображал? Я думал – там же и умру со смеху! А песни какие пел, у-у-у…

Наемник просительно взглянул на ката:

- Спой-ка еще, а, друже?

- Не буду, - засмущался Окулко. – Эвон, спят все – и вы спите. Потом, в следующий раз, спою.

- Гляди-и-и! Ловим на слове.

Песен Окулко-кат знал множество, и сказаний, и потешек и препохабных частушек – их, верно, и пел. А потом слушателей – стражников – приложил кулачищами…

- Они хоть там живы?

- Да куда они денутся? Очухались уж, поди – бил-то нежненько.

- Ну и славно.

Нежданно облагодетельствованные отроки, Горе и Лютик, явились на следующий день уже ближе к обеду и сразу же принялись кланяться, пока Павел не хватил кулаком по столу, после чего дали весь расклад – что узнали, а узнали они – Олисея оказалась права – довольно таки много. «Павлину-боярышню» - так парни называли Полину – держали в хоромах старого князя, взаперти, в девичьей горнице, что же касается тиунов, то тех бросили в темницу, охраняемую «младшой» дружиной или, по-старому – «детскими». «Десткие» подчинялись воеводе Еремею Богатому, нынче бывшему при княжьем дворе в фаворе даже куда большем, нежели всегда благоволивший Павлу воевода «правой руки» Емельян Ипатыч. Кого-то из тиунов уже начали пытать, а вот боярышню пока держали в неге – кормили хорошо и не забижали, правда вот замыслили тайно убить.

- Это ж откуда такие сведения? – искренне изумился Ремезов, принимавший докладчиков сидя на ступеньках крыльца, благо позволяла погода. – Вы что – при князе в дружине состоите? Иль, уж, по крайней мере – в челяди?

- Даже и княжья челядь в чюжь двор не вхожа, а мы – везде! – сверкнув глазенками, похвастался Лютик. – Потому как и с каликами, и со скоморохами, и с потешниками всякими разными дружим.

- Понятно, понятно – обитатели маргинального городского дна, - Павел засмеялся, глядя, как озадаченно переминаются с ноги на ногу отроки и, сунув руку в висевший на поясе кошель-«кошку», добавил:

- А за сведения – вот вам еще на пироги.

Изумрудно-зеленые арабские бусины, имевшие хождения в русских землях в качестве мелкой монеты, мгновенно исчезли в грязных ладошках подростков.

Молодой человек не уставал изумляться – ну, почему же грязные-то? Кажется ведь, не далее, как вчера ода отрока мылись в бане, и вот – на тебе, такие замарашки! Да, вот так… и не только с отроками, со всеми – никакого понятия о гигиене еще ив помине не было, даже в родной вотчине Ремезова, как он ни пытался извести антисанитарию, а удавалось плохо. И своих-то людей никак было не приучить хотя бы мыть руки перед едой, а уж что о других говорить? Встанут, глаза кулаками протрут – и ходят целый день грязными.

- Ты, боярин-батюшка, нас и так уже выручил, от беды страшной упас.

Кланялись-то огольцы вместе, а отвечал за всех всегда Лютик.

- Ничо-о! – на местный манер пошутил-протянул Павел. – Белы вы еще себе обрящете, ежели упыря вашего, Старца, не отстанете.

Лютик потупился:

- Отстали бы… Да только он нас не пустит и везде достанет. Не-е-е!

А напарник его, светлоглазый Светлогор-Горе, по своему обыкновению, ничего не сказал, лишь вздохнул тяжко.

Правы парни – куда им от Старца? Здесь хоть что-то… может, к себе их, в вотчину, взять? С Олисеей вместе… Дело, всяко, сышется.

Дело-то сыщется, толок вот не ясно – что там еще с вотчиной будет? Да и с ним самим, с заболотским боярином Павлом? Сего беременной супругой, с тиунами, да со всеми людьми. Черта этого Телятыча теперь нет… и к кому? К наследникам, к братовьям Теляниковским или к детям.

Может, князю Всеволоду в ножки пасть? Явиться – мол, звал, да закатить истерику – не вели казнить, господине! Казнит? Может и казнить. А, может, и не казнит, а просто отравит, раз уж такой нехороший пошел расклад, раз уж он, Павел Ремезов, для князя опасен. Конечно, избавится, тут ведь так – нет человека, нет и проблемы. Кстати…

- Все, парни, понимаю, но откуда ведомо про то, что князь «Павлину-боярышню» отравить замыслил? Это что – ведь город знает?

- Не-е, - поморщив лоб, засмеялся Лютик. – Токмо мы. И то потому, что про боярышню спрашивали. Есть один лекарь, фрязин или поляк, на Воскресенской улице, у детинной церкви живет, так к нему от князя посылали за лекарством… а лекарство то, ежели побольше сыпнуть – смерть. Кровь горлом изойдет – и все: так служка сказывал, а с тем служкою мы в друзьях.

- Везде, я гляжу, у вас друзья, - покачал головой молодой человек.

- А нешто нам, сирым да малым, иначе прожить можно?

- Умный ты парень, Лютик.

- Горе тоже умный, - отрок снова заулыбался. – Только болтать много не любит.

Светлогор вскинул глаза:

- Не много болтать не люблю, а зря – зря не болтаю.

- А я, значит, все зря говорю? Так?

- Цыц! – Павел хлопнул в ладоши. – Драку еще мне тут устройте. Лучше вот что скажите – на княжий двор как проникнуть?

- Никак.

Отроки разом помотали головами.

- Чужих ни за что не пропустят – стража.

- А в темницу с моими тиунами? Много ее воинов охраняет? Строго ли?

- Да не особо строго, - пожал плечами Лютик. – Как всегда – четыре стражи по двое. Туда-то к темнице, чего же не подойти? Все ходят, сухари да квасы носят – много ж там сидит, не едины твои, осподине, тиуны.

- Угу, угу, - задумчиво протянул Ремезов. – Значит, тиунов-то мы выручим… Ну. Что стоите? Вижу, не терпится уйти? Денек-то, а?

Денек и в самом деле выдался славный, с ярким, по-настоящему весенним солнышком, и даже с первой капелью, которую давно уже не помнили в такое время – все как-то весны выпадали затяжные, холодные, с пронзительными поземками, апрельскими снегопадами и майским лежалым снегом. А нынче вот – повезло. Капало… Кап-кап…кап-кап…

- Ну, бегите.

Парни мигом свалили с крыльца, добежали уж и до плетня, до калитки, как вдруг… Светлогор-Горе запнулся, повернулся, да рванулся обратно к боярину:

- Господин…

- Ну? – Павел обернулся уже на пороге – как раз собрался разбудить Окулку с Митохою и Микифором, завалившихся спать лишь под утро.

Девица Олисея, кстати, давно уже поднялась на ноги и помогала бабке Морене по хозяйству – задавала корм домашней птице.

- Так ты что хотел сказать-то?

Нерешительно топтавшийся отток помял в руках шапку и, покусав губу, выпалил:

- Про чужих… ну, что к князю не пускают. Не всех чужих, и не всегда. Завтра как раз пустят.

- Так-так-так! – обрадовано потер руки Ремезов. – Давай-ка поподробнее.

- Как, господин?

- Ну – что там да как?

- А так, - Горе неожиданно улыбнулся. – Праздник завтра – Обретение главы Иоанна Предтечи. Невелик праздник, да и пост, а князь почему-то празднует, вот, людей послал созывать скоморохов.

- И где у вас скоморохи обычно тусуются? Ну, в смысле – бродят?

- Да как всегда – у Чуриловки да на пристанях, на рынке.

Княжеские хоромы, что на горе, на Детинце, как раз напротив высоченной Воскресенской церкви, уже с утра гудели предвкушением празднества. На кухне что-то жарили-парили-варили, пахло свежевыпеченным хлебом, сдобою и всякой прочей снедью. А какой запах пошел от сбежавшего на очаге ягодного киселя! Не кисель – амброзия.

Сновали, бегали туда-сюда, слуги, суетились – хотя и пост, да у предстоятеля Воскресенского храма отца Иова старый князь Всеволод Мстиславич разрешение испросил лично. Понятно, что пост Великий, однако ж разрешил предстоятель, ибо было что праздновать не только властям, но всем смолянам, каждому. И дорогие гости приехали, недавно явилися – скуластые, узкоглазые, а вот тысяцкий их Ирчембе-оглан – уж куда пригож, сенные девки на него заглядывались, а Ирчембе ровен со всеми был, приветливо. Все зубы в улыбке скалил, всем улыбался – и старому князю, и молодшему – Михайле Ростиславичу, и всем воеводам… только вот про друга своего, заболотского боярин Павла, не спрашивал… может, забыл?

А стол собрали длии-и-нный, усадили всех гостей, кому по чину, конечно, и про своих вельмож не забыли. Кстати, многие с бывшим сотником ордынским поначалу брезговали сидеть, не понимали, дурни, что уж не сотник теперь славный степной витязь Ирчембе-оглан, и даже не – по новой свей должности – тысячник, а – бери куда выше – самого хана посол! По важному – важнейшему – делу приехал, с грамотой ханской, в коей все привилегии, Смоленску-граду монголами данные, подтверждались вполне, и, самая главная – дань Орде не платили смоляне. Суздаль, Владимир, Чернигов, Новгород даже – платили, а Смоленск – нет! То – награда, зря что ли Михайло Ростиславич рать свою в великий поход западный с монголами вместе водил?

То подтверждал нынче хан. Потому и праздник – а как не праздновать-то? Есть ведь – что.

Усаживались строго по рангу, по чину, по правую рук от старого князя – молодший, а сразу по левую, неожиданно, вовсе не старшой воевода Емельян Ипатыч, а его главный соперник и завистник, хитроковарный Еремей Богатов – ох, в какую милость вошел! Улыбаются ему князья, и он сидит с улыбкою скромной, как и положено, не возносясь, да лишь иногда на Емельян Ипатыча косит насмешливо глазом, мол – вот тебе! Вот так-то!

Ирчембе-оглан, посланец ханский, нынче почетный гость – для него и вина фряжского не пожалели, и квасу, и бражицы, и медку. Только не пил степняк ни медовуху, ни бражицу – вино чуток пригубил, закусил жареным утиным крылышком – себя блюл. Ничего! У пира-то еще начало только, а, как монголы пьянствуют, русским-то людям рассказывать не надо – навидались, наслышались. Еще не вечер! Еще упьются все, и посланец – тоже. Как же, такого человека – и не напоить? Это уж совсем ни в какие ворота, хоть по ордынским, хоть по русским меркам выходит.

- Славному хану, царю Батыю, слава!

- Слава дражайшему гостюшка Ирчембе-оглану!

- Князю-батюшке Всеволоду Мстиславичу слава!

Сидели, пили, так, не слишком еще, но пора уже было, пора уже было расслабиться, так, чтоб дым пошел коромыслом. Кто-то – то ли слева, то ли справа от князя, а то и по центру, выкрикнул вдруг:

- А песни не пора ли послушать?

Старый князь ухмыльнулся, да, утерев уста, хлопнул в ладоши:

- А ну-ка скоморохов позвать! Пущай песни поют да пляшут.

Скоморохов долго звать не надобно, только кликни – они и тут. С сопелями, свистелями, рогами да гуслями. Кушаками красными подпоясаны, иные, для смеху пущего – в личинах-масках.

- Ай, кудель-кудель пряли, красны девки пряли! Ай, кудель-кудель-кудель...

Гости подпевали, подпевали, да в пляс пустились!

Ай, кудель, кудель, кудель!

Весело играли гудошники, как тогда называли музыкантов. Гудели сверкающими бронзовыми струнами похожие на ковши гудки, свистели ивовые флейты – сопели, заливались, выводя мелодию, флейты парные – свирели, им помогали сольные рожки, басовые – низкие частоты - рожки тягуче выпевали ритм, рожки-визгунки – частоты высокие – верещали так, что резало уши! А еще были барабаны, бубны, трещотки…

Веселье шло по нарастающей, никто уж е толком никого не слушал – кто пил, кто плясал, а кто и спал уже, увалившись под лавку, оттуда их и вытаскивали слуги да деловито вели в гостевые горницы – пущай гостюшки отоспятся, в себя придут, кваску-от выпьют, и опять – за праздничный стол.

Внимательно поглядывая сквозь прорези скоморошьей маски-личины, Ремезов осторожно, бочком, протиснулся вдоль стены к дверям – молодой человек точно знал, куда идти, вчера лично рисовал углем на столе схему – со слов Лютика и Светлогора. Павел взял с собой лишь двоих - орясину Окулку-ката и многоопытного наемника Митоху, а больше и не надо было, тут ведь главное – незаметно в хоромы проникнуть, да столь же незаметно уйти. Проникли и впрямь, незаметно, вернее – очень даже заметно, с песнями, бубнами, в скоморошьих масках – дескать, от своих чуть отстали. Окулко на гулях играл звончатых, Ремезов с Митохой – увлеченно колотили в бубны. Стражники их и не расспрашивали, махнули: давай, мол, проходи, скомороши!

Гостевые горницы тянулись в хоромах анфиладою, по крытым переходам – галереям, сеням да лесенкам – из сруба в сруб, тут важно было не ошибиться, разыскать тот затвор, где томилась «боярышня Павлина». Затвор, он и есть затвор, не простая горница – с замком, с запором. А ключи-то от «запора», вестимо, у ключника – только вот где его тут сыщешь-то? Впрочем, Окулко-кат уверял, что и без ключей с любым замком сладит…

- Эвон, туда, кажется…

Оглянувшись, Павел потянул за рукав Митоху, и оба, а следом за ними – и Окулко – свернули в полутемный притвор, от которого вела неприметная галерейка, судя по рисованной вчера схеме – та самая. Как пояснил Лютик: «там еще дрова складывают».

Ну да! Ремезов посмотрел в сторону – ну, вот они, дрова, лежат у стены аккуратной поленницей. Значит – та галерейка-то, именно та, что и нужны бы.

- Пошли, парни!

Никто на них внимания и не обратил – хозяева да гости тусовались в горнице, а домоправителям да челяди-слугам было не до того – все сновали с яствами да хмельным. Ах ты ж… Один все ж заглянул в притвор, поганец!

- Где б нам кваску испити? Притомилися, - прогундел сквозь маску Окулко-кат.

Слуга – молодой парень с круглым, не обезображенным даже признаками интеллекта лицом потребителя различных ток-шоу – деловито кивнул головой – руки у него были анты большим серебряным блюдом с жареным тетеревом:

- Так эвон же, идите в людскую. Я туда квас принесу.

- Ага, пойдем. Ты беги, давай, поскорее.

Слуга убежал тотчас же, да и Ремезов со своими спутниками больше не стали ждать – быстро прошли по галерейке, оказавшись перед запертой дверью, небольшой, сколоченной из крепких, скрепленных железными полосками, досок, конечно же, тесаных (пилорам не было) из дуба или сосны. Дверь перекрывал такой же железный засовец, запертый заковыристым, изрядных размеров, замком.

- Новгородской работы, - потрогав замок рукою, прошептал Митоха. – Такой чем ни попадя, не откроешь.

-А мы чем ни попадя и не будем, - Окулко в ответ хохотнул и оторвав от гуслей заднюю планку, вытащил спрятанный в инструменте кованый железный штырь, каким насаживают на ворота петли.

Штырь этот как еще вчера приобрел на рынке у речки Чуриловки, и даже еще раз закалил у кузнеца.

- Митоха, на стреме встань, - шепотом распорядился Павел. – Если что – мы кваску испить ищем.

Вообще-то бы, можно было б и покричать, позвать Полинку – там ли она? Только уж слишком опасно, ни к чему внимание привлекать.

Тусклый свет падал из галерейки, замок тупо мерцал и, казалось, издевательски ухмылялся – а ну-ка, мол, попробуйте, вскройте!

Окулко просунул штырь в проушину, поднатужился… на ручищах его вздулись жилы…

- Помочь?

Что-то скрипнуло, заскрежетало – проушины медленно вылезли из косяка.

- Ну, вот! А замок – добрый, его б нипочем не открыть.

Выскользнул из пазов засовец, Павел отворил дверь:

- Полинка!

Сидевшая на широкой, застеленной медвежьей шкурою, лавке, боярышня тут же вскочила, бросаясь мужу на шею:

- Милый! А я-то думаю, кто это там, снаружи, возится?

- Ты как, люба? – Ремезов погладил супругу по волосам.

- Да ничего. Слушай, меня тут дьяк один про тебя все расспрашивал – ездили ли ты, мол, в далекие страны, да зачем? Будто не знают…

- Ладно, - чмокнул женушку Павел. – Об этом потом, сейчас выбираться надо. Для начала – из хором княжьих, а потом… Потом, милая, даже не знаю, и куда. Вместе подумаем, сообразим.

- Подумаем, - согласно кивнула боярышня. – Сообразим, конечно.

Как женщина умная, Полина лишних вопросов не задавала, понимала прекрасно все, раз уж такие дела пошли – и что в Смоленске нельзя оставаться, и что на усадьбу, домой – ни-ни. Да и не время было сейчас спрашивать.

- Вы мне личину-то приготовили?

- Конечно! – молодой человек поспешно полез в суму. – Вот тебе маска, вот свирель, а вот и одежка. Переодевайся скорей, нам еще тиунов вызволять надо.

В гостевой горнице все по-прежнему веселились, плясали и пели, не обращая никакого внимания на вновь объявившихся скоморохов – их тут и без того хватало. Правда один из гудошников, опустив трещотку, попытался все ж выяснить у Окулки – кто, мол, такие, почему из другой ватаги пришли?

Наезд не вышел – кат просто показал парню здоровенный кулак, и скоморох счел за лучшее покуда заткнуться, правда, вослед прошептал с угрозою:

- Ла-адно, опосля разберемся с вами. Ужо!

Когда беглецы спустились с крыльца, уже начинало темнеть, и длинные синие тени хором тянулись через весь двор словно зубья гигантской расчески. Стражники как раз запирали ворота после отъезда кого-то из важных гостей – верно, какого-нибудь именитого вотчинника, не чета Ремехову Павлу…

- Эй, эй, постойте-ка! – подбежав, закричал стражам Митоха. – Нас бы выпустил, а?

Один и стражников, судя по чванливому виду – десятник – обернулся, окинув лже-скоморохов полным неприкрытого презрения взглядом, да, сплюнув в снег, процедил через губу:

- На задний двор топайте, там чрез калитку в угловой башне.

- Ну, на задний, так на задний.

Пройдя меж приземистыми конюшнями на задний двор, заставленный санями, телегами, бочками, «стожками» дров и всем таким прочим, «гудошники» отыскали нужную башню, на верхней площадке которой, под крышею, маячили на фоне пока еще светлого неба черные силуэты воинов в островерхих шлемах.

У самой же башни, у небольших воротиц, тоже толпились воины. Кто-то в блестящих, их узких металлических пластинок, панцирях, кто-то в латах из полированной кожи, а кто и в простом монгольском доспехе – хураге – напоминавшем обычный стеганый халат.

- Татары! – оглядываясь, недоуменно присвистнул идущий впереди Митоха. – И что им тут надо-то?

- Да мало ли, - Ремезов махнул рукою. – Нам бы выбраться отсюда скорее, а эти… эти пусть, что хотят, желают.

- Эй, хэй! – дернув струны гуслей – что б слышали все, кто идет – закричал Окулко-кат. – Отворяй, добры молодцы, ворота.

«Доббы молодцы» - те, что на башне – даже не повернули головы, а вот монголы очень даже насторожились, раз-два и уже окружили беглецов плотной толпою, плотно ощетинившей копьями – и некуда было деваться!

Засада! – похолодел Ремезов, краем глаза заметив того самого парня, служку с тупым круглым лицом.

Выдал? Или специально был поставлен?

Монголы внезапно подтянулись, вскинули в приветствии копья. Беглецы повернулись разом…

- Ну, здрав будь, Паша, - улыбнулся только что подъехавший на коне степняк с красивым лицом и длинными рыжевато-черными волосами. – Не хочешь мне ничего поведать, а?