Западные земли

Глава 1. Пустота

Хару разбудила тишина.

Давящая и вязкая, она ощущалась мокрой вуалью на лице, мешающей дышать. Хотелось содрать её и сделать спасительный вдох, но когда Хара коснулась лица пальцами, под ними ничего не оказалось. Она распахнула глаза, и привычный мир вдруг стал размытым. Потолок её комнаты потерял очертания, но хорошо знакомая трещина на нём всё еще казалась уродливым шрамом, напоминающим о том, что случилось.

Сев на кровати, Хара закрыла лицо руками и глубоко вдохнула. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, были мертвенно-бледными, и когда Хара открыла глаза, проследила, как пылинки, попадая в полосу света, медленно оседали на пол. Они умирали в своём последнем танце так же, как и Хара каждую ночь с момента гибели Джуна.

Она отвернулась от окна и откинула одеяло. Шорох постельного белья от этого движения прозвучал неестественно глухо, что заставило Хару замереть на долю секунды и осмотреться. Её комната была прежней: тумба возле кровати, письменный стол, заваленный учебной литературой, среди которой виднелся не до конца прикрытый ноутбук. На книжной полке стояли книги, которые Хара планировала читать, на спинке стула — брошенная небрежно кофта. Всё было на своих местах. Всё вроде бы было в порядке.

Вот только пол оказался холодным, когда Хара ступила на него. Странно, ведь обычно Дохён вставал раньше неё и включал ондоль[1], если в доме становилось прохладно. Хара какое-то время не двигалась, продолжая прислушиваться к ощущениям. Она шагнула вперёд, опасаясь сделать резкое движение и разбудить внутри себя пока ещё дремлющую пустоту. Постоянная спутница на протяжении многих дней, она не отпускала Хару и крепко держалась за неё. И если поначалу Хара думала, что это чувство — боль от утраты, то уже не была так уверена. Окружающий мир медленно ускользал от Хары, и сейчас она отчетливо это ощутила.

Она пошатнулась и вцепилась в спинку стула. Перед глазами потемнело, и Хара зажмурилась, а в следующее мгновение распахнула глаза от ощущения, что за ней кто-то наблюдает, но темнота не отступила. Дыхание перехватило на долю секунды от ставшего слишком знакомым ощущения, и в следующее мгновение у Хары будто выбили почву из-под ног. Падение было мимолётным, но когда зрение вернулось, Хара, устояв на ногах, поражённо замерла.

Всё вокруг ощущалось одновременно чужим и нестерпимо узнаваемым, словно кто-то достал из глубин её памяти забытый кошмарный сон, вывернул его наизнанку и раскинул под тяжёлыми свинцовыми облаками. Серебристые нити полыни колыхались, крохотные вихри пыли поднимались в воздух и тотчас возвращались в первозданный покой, но, что странно, ветра не было. Бескрайнее поле уходило вдаль и сливалось с горизонтом, где набухшее небо, висело так низко, что, казалось, его можно коснуться кончиками пальцев. Хара чётко ощущала, что время здесь застыло, и виной этому, она была уверена, был размытый силуэт впереди.

Лёгкая дрожь прошла по телу электрическим разрядом, и эта реальность, подобно тонкой скорлупе, затрещала раскатами грома, обнажая в зияющих разломах зияющую пустоту. Хара вздрогнула и заозиралась. Яркие вспышки змей-молний, как от люминесцентных ламп, слепили, приходилось щуриться, чтобы окончательно не потеряться в пространстве, но силуэт впереди это всё совершенно не беспокоило.

Он стоял в нескольких метрах от Хары, но казалось, что с каждым её вдохом расстояние между ними сокращалось, хотя никто из них не двигался с места. Искажённый свет выхватывал черты лица странным рельефом, и ещё до того, как размытая фигура приняла чёткие очертания, Хара уже знала, кто перед ней.

Ильгун.

В последний раз он приходил в её кошмары тогда, перед похоронами Ёнмуна-сынима[2]. Его предложение вернуть Джуна волновало её, будоражило и не давало покоя несколько дней, но Ильгун просто пропал. Он словно играл с Харой, дразнил её, и она попалась на его крючок. Хара задержала дыхание.

Ильгун принял свой человеческий облик, и был таким, каким Хара его видела своих снах множество раз: идеально красивый, спокойный и печальный, словно его что-то огорчило. Волосы цвета воронова крыла были зачёсаны назад, на губах застыла лёгкая усмешка, а в глазах было мёртвое ничто. На долю секунды, когда Хара скользнула взглядом по его лицу, внутри неё всколыхнулась её пустота и будто потянулась к Ильгуну. Хара тряхнула головой. Её не проведёшь, она прекрасно знала истинное лицо токкэби, и он не принадлежал этому полю, как и она сама. Он не принадлежал вообще ничему — ни миру живых, ни миру теней. Он был тем, кто выпал из всех кругов бытия, и было в нём что-то настолько древнее и пугающее, что ткань мироздания этого места беспокойно вибрировала.

— Давно не виделись, Хара, — прошелестел он.

На мгновение Харе показалось, что она почувствовала прикосновение к своему плечу, но когда она посмотрела сторону и потом оглянулась назад — никого рядом не было. Хара вновь перевела взгляд на Ильгуна.

Полынь не смела касаться его ног, пыль огибала его фигуру по широкой дуге, и даже свинцовое небо над его головой казалось ещё тяжелее и беспросветнее. Когда Ильгун сделал шаг навстречу, Хара почувствовала, как воздух вокруг неё сгустился, превратившись в невидимую, но осязаемую стену, и где-то глубоко в груди заворочалось липкое, дурное предчувствие. Она шагнула назад.

— Ты пришла, — Ильгун не скрывал, насколько был доволен этим фактом. — Хотя, признаться, я не сомневался. Чувство вины — удивительный проводник, не находишь? Оно приводит туда, куда разум никогда бы не сунулся.

Хара сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но боль эта ощутилась не такой сильной, как Хара ожидала, и не помогла проснуться. А в том, что она провалилась в очередной кошмар, Хара была уверена.

— Где Джун? — её голос прозвучал глухо и не так уверенно, как хотелось. — Что ты с ним сделал?

Ильгун рассмеялся, и смех его в безветренном поле разнёсся неестественно далеко, вернувшись к ним искажённым эхом, и Харе показалось, что смеётся не один Ильгун, а всё это мёртвое пространство вокруг.

— Что я сделал с ним? — он наклонил голову, и теперь Хара отчётливо видела его лицо, красивое, с резкими чертами, но какое-то незаконченное, словно художник забыл добавить в него искру жизни. — Дорогая Хара, ты ведь прекрасно видела, что он сам выбрал смерть. Ты последняя, к кому он тянул свои окровавленные руки.

Хара пошатнулась, будто от пощёчины. Перед глазами на мгновение вспыхнуло воспоминание: бледное лицо Джуна, его ладонь на её щеке и угасающий взгляд, устремлённый на неё. Хара смотрела и ничего не могла сделать.

— Верни его, — она повторила то, что уже говорила, но наэтот раз слова прозвучали не так уверенно.

Ильгун сделал ещё шаг вперёд, и теперь Хара могла разглядеть его глаза, пустые, бездонные, в них клубилась чернота.

— О, я бы с удовольствием, — протянул он, и в его тоне проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее сожаление. — Но, понимаешь, есть одна проблема. Я не бог, Хара. Я никогда им не был и не стану. Воскрешать мёртвых — это не моя компетенция.

Она почувствовала, как земля уходит из-под ног второй раз за этот день. Где-то внутри неё что-то с громким треском обрушилось, и Хара вдруг осознала, что до этого момента, вопреки всему, продолжала надеяться. Надеяться, что Джун где-то там, за тонкой гранью, что его можно вернуть простым щелчком пальцев, что всё это — ошибка, которую можно исправить.

— Тогда зачем я здесь? — голос Хары дрогнул. — Зачем ты привёл меня сюда, если не можешь...

— Не могу? — Ильгун перебил её, и его лицо вдруг ожило: в глазах зажёгся холодный, хищный интерес, уголки губ поползли вверх. — Я не говорил, что не могу помочь. Я сказал лишь, что не воскрешаю мёртвых. Есть и другие способы, Хара.

Он замолчал, давая ей время осознать сказанное, и эта пауза была похожа на пытку. Полынь вокруг них вдруг зашевелилась, хотя ветра по-прежнему не было, и Хара услышала, как сухие стебли трутся друг о друга, издавая звук, похожий на шёпот. Шёпот, в котором она различала своё имя.

— Джун погиб из-за тебя, — Хара буквально выплюнула эти слова. Её начало тошнить от того, что она не понимала, какой силой обладал Ильгун сейчас, и не знала, чего ожидать от него. — Он выполнял твой приказ. А ты... ты использовал его и выбросил, как сломанную игрушку.

Ильгун рассмеялся снова, и в этот раз в его смехе не было даже намёка на теплоту.

— Из-за меня? — он приблизился почти вплотную, и Хара почувствовала исходящий от него холод, проникающий под кожу и заставляющий кровь стыть в жилах. — О, как же ты ошибаешься. Джун сам виноват в том, что случилось. Ему был дан чёткий приказ: найти тебя, привести ко мне, и всё. Ничего больше. Никаких чувств, — он скривился, будто попробовал на вкус что-то отвратительное.— А он ослушался. По своей глупости, из-за своей слабости. И эта слабость его убила. И в этом, — Ильгун посмотрел на свою руку, прежде чем перевёл взгляд снова на Хару и брезгливо указал на неё пальцем, — твоя вина, кстати.

Каждое слово вспарывало грудную клетку Хары всё сильнее.

— Есть другой путь. Вопрос только в том, готова ли ты пройти по нему, — Ильгун поднял палец, и Хара невольно заворожено проследила за этим движением.

Он отступил на шаг, и давление, сжимавшее грудь Хары, немного ослабло. Теперь она могла дышать. Воздух пах горечью, но, тем не менее, казался слаще мёда после нескольких секунд удушья.

— Я дам тебе время подумать, — голос токкэби снова стал мягким и заискивающим. — Не тороплю тебя с ответом, Хара. Решение, которое ты примешь, может изменить всё.

Он начал таять прямо на глазах, растворяясь в серой дымке, витающей в воздухе, и последнее, что Хара увидела, была его улыбка: широкая и хищная. Ильгун наслаждался её болью.

— Я найду тебя, когда придёт время, — донёсся его голос уже откуда-то издалека, и Хара осталась одна посреди бескрайнего поля, под тяжёлым свинцовым небом, которое, казалось, вот-вот рухнет и раздавит её.

Не выдержав, она упала на колени. Полынь сомкнулась вокруг неё, и серебристые нити ласково коснулись рук, словно утешая. Но Хара чувствовала только, как внутри неё пустота медленно пожирает последние крупицы надежды, которые теплились в ней всё это время. И в этой пустоте ядовитыми семенами прорастало то, что Ильгун посеял своим предложением.

Выбор, которого не должно было быть. Цена, которую Хара даже боялась представить.

Сознание возвращалось болезненной пульсацией. Хару словно тянули за ниточку из чёрной бездны обратно в реальность, не заботясь о том, что каждое движение причиняет боль. Первое, что она ощутила, был холод, пробиравшийся сквозь тонкую ткань пижамы. Вторым стало осознание, что она лежит на полу: твёрдая поверхность впилась в щёку шершавыми древесными волокнами.

Она с трудом разлепила веки, и комната медленно проступила из темноты: размытые очертания тумбы, знакомый силуэт стула, кофта, всё ещё висящая на спинке. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё самой.

Хара попыталась приподняться, и мир вокруг накренился, как корабль во время шторма. Пришлось опереться на ладони: одна скользнула по холодному полу, другая упёрлась во что-то липкое. Сначала Хара не придала этому значения, мало ли, пролила что-то вчера, не заметила, но когда она наконец встала на четвереньки и повернула голову, сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.

На полу, на пепельно-серых досках алели капли. Они были настолько яркими, что контрастировали с бледным деревом. Хара заворожёно уставилась на них, и где-то на задворках сознания пульсировала одна-единственная мысль: кровь.

Она села, не в силах оторвать взгляд от этих алых пятен, и провела пальцами по лицу, чтобы убедиться, что всё в порядке. Ладонь скользнула, к носу, потом спустилась к верхней губе, и, когда Хара посмотрела на свою руку, замерла. Она смотрела на красные разводы на подушечках пальцев и не могла понять, что чувствует. Удивление? Страх? Или, может быть, странное, но болезненное облегчение, ведь это был знак того, что внутри неё всё ещё было что-то живое. Но вместе с этим осознанием пришло и другое. Харе будто лезвие к горлу приставили, и она медленно сглотнула. У неё впервые пошла кровь из носа.

Осторожно поднявшись, Хара ощутила, как пол снова уходит из-под ног, но она устояла, зацепившись за край письменного стола, и сдвинула стопку книг, которые чуть не посыпались на пол. Нужно было умыться скорее и сделать это так тихо, чтобы никто не заметил. Особенно Дохён.

Она выскользнула из комнаты, прихватив со спинки стула кофту, и, ступая босиком по холодному полу коридора, чувствовала, как каждый шаг отдавался в висках глухой пульсацией, совпадающей с биением сердца. В доме стояла неестественная тишина, к которой Хара уже начала привыкать, но сегодня она казалась иной: напряжённой, натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. На кухне горел свет, и Хара услышала приглушённые звуки, когда подошла ближе: звон посуды, шорох ткани, тихий голос. Дохён, наверное. Или...

Хара почти достигла двери ванной, когда из кухни выглянула Сонджу.

Мгновение, одно короткое мгновение, когда их взгляды встретились. Сонджу стояла в проёме, придерживая рукой край юбки ханбока, и её лицо не выражало ничего, кроме спокойствия. Хара прекрасно знала, что за ним скрывалось, как и знала, что Сонджу ничего не стоит увидеть то, что скрыто от глаз других.

Хара замерла, превратившись в статую, задержала дыхание и аккуратно коснулась носа, прикрывая лицо рукой будто бы невзначай. Она стояла, прижавшись спиной к двери ванной, и чувствовала, как холодное дерево впивается в лопатки. Ей казалось, что Сонджу смотрит сквозь неё, прямо в ту часть души, где пряталось невысказанное, неоформленное, только зарождающееся желание. То самое, о котором нельзя было говорить вслух. Это желание нельзя было даже облекать в мысли, потому что стоило признать его существование, как оно становилось реальным, а значит — непоправимым. Хара боялась смотреть Сонджу в глаза. Боялась, что та прочитает её, как открытую книгу и обязательно заметит готовность Хары согласиться на сделку, цену которой она даже не до конца понимала.

Одного короткого взгляда хватило, чтобы Хара, как испуганный зверёк, юркнула за дверь ванной, захлопнув её за собой. Она прислонилась к закрытой двери лбом, прижала ладонь ко рту и дёрнулась, когда заметила своё отражение в зеркале: кровь оставила красный след на её губах и щеке. Хара не узнала себя: измождённое лицо, тёмные круги под глазами и эти алые разводы на коже.

Она повернулась к раковине, включила воду и начала судорожно тереть лицо мокрыми ладонями в попытке смыть все следы её встречи с Ильгуном. Но смыть то, что поселилось внутри, было невозможно. Хара смотрела, как красные ручейки растворяются в воде, утекают в сливное отверстие, и думала о том, что Ильгун дал ей время. Время подумать и выбрать.

А Сонджу, которая теперь так часто появлялась в их доме, наверняка уже знала или догадывалась о том, что происходило, иХара не была готова встретиться с ней. Не сейчас. Не тогда, когда её собственная кровь только что пролилась на пол, словно первая жертва на алтарь грядущего выбора.

[1] Система тёплых полов в традиционных корейских домах.

[2] Обращение к буддийским монахам.

Глава 2. Долг и бессилие

Дохён вышел на террасу дома, когда небо уже начало светлеть. Деревянный пол под босыми ногами был холодным, и его прохлада отрезвляла не хуже кофе в кружке у Дохёна в руке. Он прошёл немного вперёд и опёрся плечом о столб, окрасившийся от времени в тёмно-коричневый цвет. Черепичная крыша ханока[1] изгибалась над террасой, и с её краёв ещё капала вода после ночного дождя.

Он не спал с трёх ночи.

Снова попытался разложить по полочкам всё, что случилось за последние недели, и снова не получилось. Мысли разлетались, как опавшие листья со старого дерева, которые ветер разносил по каменным плитам двора. Дохён устало вздохнул и посмотрел на молочные облака. Его волновало состояние Хары. Дохён чувствовал, что она тоже мучается бессонными ночами, видел её пустой взгляд и понимал, что ничем хорошим это всё не закончится. Слова Сонджу в тот день, когда они вернулись с границы миров, до сих пор звучали в сознании Дохёна приговором: «Часть её осталась по ту сторону». И что делать с этим ни он, ни Сонджу пока не знали.

Он сделал глоток кофе и скривился. Остыл. Спустившись с террасы, Дохён прошёлся босиком по двору. Каменные плиты дорожек были влажными, и ароматы осени уже властвовали в воздухе: пахло мокрой землёй, прелыми листьями и, кажется, дымом от угольных брикетов. У старой хурмы, посаженной ещё дедом, на земле лежало несколько плодов, упавших за ночь. Дохён присел на корточки, поднял один. Кожица была холодной и шершавой. Он покрутил хурму в пальцах и положил обратно. Делать с ней он всё равно ничего не собирался.

Из дома донёсся приглушённый шорох, раздались быстрые шаги, а потом послышался тихий стук закрывшейся двери. Дохён выпрямился и оглянулся. Сонджу уже пришла, когда он привычно готовил завтрак, но это были не её шаги. Он медленно вернулся на террасу, сорвал со ступни прилипший листик и зашёл в дом.

Хара вышла из ванной и села за низкий столик в гостиной, поджав под себя ногу. На ней была пижама и домашняя кофта, волосы не аккуратно собраны в хвост, и несколько прядей падали на лицо. Хара принялась сразу же ковырять палочками рис в пиале, которую Дохён поставил на стол ещё полчаса назад. Он посмотрел на сестру и сглотнул. Хара выглядела бледнее обычного, и под её носом Дохён заметил едва заметную бордовую тень, которую она, очевидно, не до конца стёрла. Кровь?

— Доброе утро, — сказал он, опустившись на место напротив.

— Угу, — отозвалась Хара, не поднимая глаз.

Сонджу вышла из кухни с керамическим чайником в руках. Она как всегда была в чёрном ханбоке, волосы заплетены в косу, и двигалась она по дому практически бесшумно. Сонджу молча подошла к столу, налила чай в три кружки и села с краю. От её одежды пахло сандалом и сушёными травами, и Дохён уловил этот запах раньше, чем Сонджу появилась на пороге комнаты.

— Доброе утро, Хара, — сказала Сонджу спокойно.

Хара ничего не ответила, только чуть склонила голову над пиалой, кивнув, и принялась сосредоточенно перебирать рис. Дохён тоже взял палочки. Какое-то время они ели молча, и в этой тишине было то, что повторялось в последние недели: они, все втроём, снова играли свои роли. Хара показывала, что просто немного устала. Дохён же делал вид, что не замечает её бледности. И теперь за ними будто присматривала Сонджу.

Он мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, опустил палочки на край пиалы и какое-то время просто смотрел, как Хара перебирает рисинки, поднося ко рту так мало, что это и едой-то нельзя было назвать. К миёккуку и закускам она даже не притронулась.

— Сегодня в универ пойдёшь? — спросил Дохён наконец.

Хара вздрогнула, будто её выдернули из глубоких размышлений, и не сразу сфокусировала на нём взгляд.

— Да, — ответила она. — Пойду.

В голосе Хары не было никаких эмоций, будто она ответила, чтобы Дохён просто отстал от неё. Он сглотнул и кивнул, разглядывая бордовую тень под её носом.

— Я отвезу.

— Не надо. — Хара чуть качнула головой и снова уставилась в пиалу. — Доеду сама.

— Я отвезу, — повторил Дохён тоном, который не оставлял места для спора.

Раньше Хара огрызалась, фыркала, закатывала глаза в ответ, стоило ей только уловить назидательную интонацию в голосе брата, и сейчас Дохён хотел, чтобы она огрызнулась. Но Хара только помолчала пару секунд, глядя в одну точку, а потом отложила палочки рядом с почти нетронутой едой и кивнула.

— Хорошо, — сказала она, так и не посмотрев на него, и поднялась.

Дохён провожал сестру взглядом, пока она шла к коридору. Через несколько мгновений тихо щёлкнул замок — дверь её комнаты закрылась.

Выдохнув, Дохён запрокинул голову и закрыл глаза. Где-то снаружи ветер прошёлся по голым веткам дерева, нависающего над крышей дома, и капли, оставшиеся после ночного дождя, простучали по черепице тревожным тремором. Дохён сидел так несколько секунд, чувствуя, как тяжесть бессонной ночи давит на плечи, потом медленно открыл глаза.

— Она совсем не ест, — сказал он вслух, но не Сонджу, а скорее самому себе.

— Заметила, — отозвалась та спокойно.

Он перевёл взгляд на Сонджу, которая сидела, сложив руки на коленях, и какое-то время просто смотрел на линию её плеч, на тёмную ткань ханбока, потом обратил внимание на выбившуюся из косы прядку у виска. Сонджу не отвела глаз и не отвернулась — она вообще редко отворачивалась первой. Дохён опустил взгляд и заметил, что её пиала тоже была практически не тронута.

Он сглотнул, ведь они так и не поговорили. Ни разу с той ночи на границе миров, когда Хара исчезла, ни Дохён, ни Сонджу не поднимали тему того, что произошло между ними. Возможно, в ту ночь страх был таким огромным, что не оставил места ничему другому, или же, наоборот, он выжег всё лишнее, обнажив то, в чём ни один из них не признался бы при свете дня. Дохён до сих пор не знал, чем это было: слабостью, отчаянием, попыткой удержаться за что-то в этом мире перед лицом смерти? Знал только, что помнил вкус губ Сонджу, и что это воспоминание всплывало в самые неподходящие моменты, вот как сейчас, за остывшим завтраком, когда сестра угасала в соседней комнате, а у него не было ни одной мысли, как помочь ей.

Сонджу, будто почувствовав, куда свернули его мысли, чуть приподняла подбородок и их взгляды снова встретились. На долю секунды Дохёну показалось, что она всё-таки заглянет в его душу и мысли, как раньше, без спроса, и вытащит наружу всё то невысказанное, что он держал в дальних уголках разума. Но она лишь молча поднялась, собрала со стола пиалы и, приподняв немного подол чхимы[2] и придерживая стопку посуды одной рукой, направилась на кухню. Её шаги по деревянному полу были беззвучны.

Дохён проводил её взглядом. Чёрная ткань ханбока мазнула по краю дверного проёма, на мгновение задержавшись тёмной складкой на фоне посеревших стен коридора, и исчезла вместе с запахом сандала и сушёных трав.

На кухне тихо звякнули пиалы, видимо, Сонджу поставила ихв раковину, и Дохён уже собирался отнести туда и палочки, оставшиеся на столе, когда ему показалось, что за его спиной кто-то прошёл. Движение было быстрым и едва различимым: тёмное пятно скользнуло на периферии зрения и исчезло прежде, чем он успел понять, что именно увидел. Дохён резко обернулся, и в ту же секунду в уже затянувшуюся рану в боку, которая досталась ему от Джуна, будто кто-то вогнал острые когти. Боль вонзилась десятками лезвий под рёбра и заставила Дохёна замереть. Он несколько мгновений неглубоко дышал, пока настороженно осматривал комнату. И когда боль отпустила так же неожиданно, как появилась, Дохён медленно выпрямился и сделал шаг в сторону, заглядывая под стол: за столешницей никого не было.

Он осмотрелся. У дальней стены темнел старый комод, на котором в керамической вазе стояли цветы, принесённые Сонджу несколько дней назад. Бледный утренний свет просачивался сквозь окна и ложился на пол широкими молочными полосами, цепляясь за неровности старых досок. На улице ветер снова тронул ветви дерева, нависавшие над черепичной крышей, однако внутри ханока ничего не изменилось.

Дохён прислушался. Из кухни доносился едва различимый шум воды. Сонджу, должно быть, мыла посуду. В коридоре было тихо, дверь комнаты Хары оставалась закрытой, и всё же ощущение чужого присутствия не исчезало. Оно притаилось где-то совсем близко, касаясь холодом затылка и заставляя вслушиваться в каждый скрип старого дерева.

Тогда Дохён поднял голову. Через всю гостиную тянулась главная потолочная балка — массивная, потемневшая от времени и такая старая, что Дохён не помнил её иной. Ещё ребёнком он подолгу рассматривал неровные линии на древесине, лежа на полу рядом с Харой, и находил в переплетении волокон то драконов, то разинутые пасти чудовищ, которыми потом пугал сестру перед сном. Теперь в этих узорах чудилось совсем другое.

Балка была вырублена из цельного древесного ствола и сохранила его естественный изгиб, на поверхности виднелись неглубокие зарубки, потемневшие сучки и тонкие трещины, протянувшиеся вдоль волокон. Дерево пережило не одно поколение семьи Кан, впитало запах еды, дым благовоний, голоса живых и поминальный плач по умершим. Где-то оно отливало тёплым медовым цветом, а ближе к стене начинало чернеть, словно годы оседали там копотью, слой за слоем.

Дохён нахмурился. Раньше, стоило ему поднять взгляд к этой балке, дом ощущался иначе. Даже после исчезновения отца, когда ханок опустел и тишина в нём временами становилась невыносимой, ощущение безопасности не покидало Дохёна. По ночам потрескивали прогретые ондолем полы, ветер шевелил подвеску с талисманом на коньке крыши, в глубине деревянных перекрытий отзывались привычные шорохи, похожие на ворчание старика, и ни один из них не заставлял Дохёна ждать беды. Теперь же ханок словно утратил голос. Он всё ещё был их домом, укрывал под своей крышей, встречал запахом старой отцовской библиотеки и благовоний, но в нём больше не чувствовалось прежнего тепла, которое не имело ничего общего с ондолем или чашкой горячего чая. Даже воздух казался непривычно неподвижным, застоявшимся, и утренний свет не рассеивал полумрак под потолком, а лишь подчёркивал его.

Сонджусин[3] будто покинул их.

Мысль появилась внезапно и оказалась настолько неприятной, что Дохён невольно сжал челюсть, нахмурившись ещё сильнее. Он не мог объяснить, откуда пришла эта уверенность. Возможно, дело было в нетипичной тишине, в мелькнувшей за спиной тени или в ране, которая отозвалась именно сейчас, но после всего, что случилось на границе миров, Дохён перестал считать подобные совпадения случайными.

По-хорошему, необходимо было проверить ханок целиком: комнаты, двор, ворота, но, наверное, главную балку в первую очередь. Дом, как и его владельцы, многое пережил за последние недели. Слишком много чужой силы соприкоснулось с их кровью, и неизвестно, что могло последовать за ними обратно из места, куда живым не следовало попадать. Они вернулись, продолжили вставать по утрам, садиться втроём за низкий столик в гостиной и притворяться, что жизнь постепенно налаживается, но, возможно, вместе с ними порог переступило нечто, чего никто не заметил.

В тёмной трещине на балке что-то шевельнулось. Дохён задержал дыхание и всмотрелся внимательнее, однако увидел лишь густую тень, залёгшую между рассохшимися волокнами. Наверное, его обманул свет. Или усталость после ещё одной бессонной ночи всё же начала играть с разумом.

Из кухни донёсся звон разбившегося стекла. Резкий звук разлетелся по дому и замер звяканьем осколков где-то в конце коридора. Дохён вздрогнул, опустил голову, перестав рассматривать потолок, и несколько секунд смотрел в сторону кухни, ожидая услышать голос Сонджу.

— Сонджу? — позвал он, но она не ответила.

Дохён собрал одним движением палочки со стола и, сделав шаг к дверному проёму, остановился и ещё раз оглянулся через плечо. Гостиная оставалась пустой. За окнами медленно разливалось утро, ваза одиноко стояла на комоде и цветы в ней отбрасывали на стену изломанные тени. Дохён ещё раз бросил взгляд на балку под потолком и, подавив желание окликнуть Сонджу ещё раз, отвернулся и вышел в коридор замерев на пороге кухни.

Сонджу сидела на корточках у раковины и собирала с пола осколки разбитой пиалы. Белая керамика разлетелась почти по всей кухне: крупные изогнутые куски лежали у края чхимы, а мелкие поблёскивали под шкафами. Сонджу подбирала их голыми руками, осторожно складывая один в другой.

Опомнившись, он дёрнулся вперёд, собираясь помочь, но Сонджу уже поднялась. Подол ханбока мягко опал вокруг её ног, скрадывая движение, и лишь выбившаяся из косы прядь качнулась у щеки, когда Сонджу высыпала осколки в мусорное ведро.

— Я бы помог, — произнёс Дохён.

— Ты бы наступил на осколок, — отозвалась она, закрывая крышку.

Дохён хотел возразить, что прекрасно видел, куда наступает, но передумал. Вместо этого упёрся плечом в дверной косяк и молча проследил, как Сонджу вернулась к раковине, смыла с пальцев мелкие осколки и вытерла руки полотенцем. Утренний свет из окна падал на её лицо сбоку, подчёркивая усталость, которую она пыталась скрыть за привычным спокойствием. Тени под глазами стали глубже, кожа казалась прозрачной, и Дохён поймал себя на мысли, что слишком долго разглядывает её.

Сонджу повернулась и несколько мгновений смотрела ему в лицо, потом опустила взгляд, и лишь тогда Дохён вспомнил, что до сих пор держит в руке палочки для еды. Сонджу медленно подошла к нему и протянула руку. Её пальцы коснулись его пальцев, забирая палочки, и это мимолётное прикосновение отозвалось в груди странным напряжением, к которому Дохён так и не сумел ещё привыкнуть.

— Ты не порезалась? Что случилось? — спросил Дохён, но Сонджу, отвернувшись к раковине, чтобы положить палочки к остальной посуде, отрицательно качнула головой, отвечая будто на оба вопроса.

— Пиала выскользнула из рук.

Это совсем не было похоже на Сонджу. В её движениях всегда была точность, выработанная за годы обращения с ножами, огнём и ритуальными предметами, способными навредить при малейшей ошибке. Он уже собирался спросить, что именно произошло, когда она повернулась и снова подошла к нему.

На этот раз Сонджу не остановилась на расстоянии. Она осторожно взяла его за руки, перевернула ладонями вверх и накрыла их своими. От неожиданности Дохён напрягся, однако рук не отдёрнул. Её пальцы были тёплыми, и от этого прикосновения холод, которого он до сих пор не замечал, внезапно болезненно кольнул подушечки пальцев.

— У тебя опять ледяные ладони, — тихо сказала она.

Дохён посмотрел на их соединённые руки. Тонкие пальцы Сонджу лежали поверх его ладоней, скрывая свезённые когда-то костяшки и старые порезы, превратившиеся в шрамы. От её кожи едва уловимо пахло сандалом, мёдом и пионом, и этот запах, ставший таким знакомым за последние недели, на несколько мгновений заглушил тревогу.

— В доме прохладно, — произнёс он.

— Ондоль включён с утра.

— Значит, плохо нагрелся.

— Ты всегда находишь самое простое объяснение, даже когда сам в него не веришь, — Сонджу подняла на него взгляд и, как показалось Дохёну, ухмыльнулась, но в следующую секунду выражение её лица стало прежним.

Дохён промолчал. Она была права, и спорить с ней не имело смысла. Холод не проникал сквозь одежду и не касался кожи, он поднимался изнутри, медленно растекался от запястий к пальцам и оставался там, сколько бы Дохён ни пытался согреть руки. Так обычно случалось после стычек с духами и в такие моменты, как сейчас, когда Дохён чувствовал опасность, но не мог понять, откуда она исходит.

Сонджу чуть сильнее сжала его руки, согревая между своими ладонями. Дохён не пошевелился, знал только, что не хотел, чтобы Сонджу отпускала его руки. Но она всё же это сделала: пальцы медленно соскользнули с его ладоней, оставив после себя тепло, которое практически сразу рассеялось.

— Защита дома ослабла, — произнесла Сонджу. В её голосе не осталось прежней мягкости, и от этой перемены напряжение, ненадолго отступившее из-за её прикосновений, вернулось к Дохёну.

— Я знаю, — он ответил и посмотрел на неё. — Как раз хотел попросить тебя всё проверить. В гостиной мне показалось, что кто-то прошёл за спиной. А потом снова заболела уже затянувшаяся рана.

Взгляд Сонджу скользнул к его боку.

— Сильно?

— Уже прошло.

— Дохён, — Сонджу устало произнесла его имя.

— Правда прошло, — повторил он и добавил, немного помедлив: — Но такого давно не было.

Сонджу покачала головой и перевела взгляд ему за плечо, посмотрев куда-то в глубину коридора. Её лицо стало сосредоточенным, взгляд застыл на чём-то, но когда Дохён оглянулся — ничего не увидел. Несколько секунд она прислушивалась, слегка склонив голову вбок.

— Я тоже почувствовала, — сказала она наконец. — Ещё когда вошла во двор, а на кухне мне показалось, что кто-то встал за спиной. Я обернулась и выронила пиалу.

— Почему ты сразу не сказала? — Дохён оттолкнулся от дверного косяка.

— Потому что хотела убедиться.

— В чём?

Вместо ответа Сонджу сложила руки на груди и прошла мимо него. Чёрная чхима тихо зашелестела по деревянному полу, и Дохён двинулся следом, чувствуя, как в боку снова появилась слабая пульсация.

В гостиной ничего не изменилось. Однако теперь, когда Сонджу остановилась посреди комнаты и подняла голову, Дохён особенно ясно ощутил, насколько пустым стал дом. Она долго смотрела на главную потолочную балку. Свет почти не достигал её верхней стороны, но трещины, разбегавшиеся вдоль волокон и издали напоминавшие тонкие чёрные нити были различимы хорошо. Одна из них уходила к стене и терялась в полумраке рядом с бумажным талисманом, края которого слегка загнулись.

Дохён остановился рядом с Сонджу и тоже посмотрел вверх, но почти сразу перевёл взгляд на неё. Она нахмурилась, и на её лице появилось выражение, которое он видел во время ритуалов, когда она прислушивалась к голосам, недоступным остальным. Губы слегка шевельнулись, хотя она не произнесла ни слова, а пальцы, лежавшие на сгибах локтей, медленно сжали ткань ханбока.

— Сонджусин ослаб, — сказала она.

Несмотря на то что Дохён ожидал услышать именно это, внутри всё равно неприятно похолодело.

— Он покинул дом?

— Пока нет, — Сонджу не отрывала взгляда от балки. — Но его присутствие едва ощущается. Всё, что случилось здесь и за пределами дома, оставило след.

— Это можно исправить? — он повёл плечом, вспомнив как на них с Харой напал дух.

Сонджу наконец посмотрела на него.

— Придётся провести сонджугут[4] и заново укрепить его место в доме. Возможно, позвать Сонджусина снова, если окажется, что он уже начал отдаляться.

— Скажи, что нужно.

— Во сколько вы с Харой вернётесь?

— Ближе к вечеру. Сначала отвезу её в университет, потом заеду в лавку. Если Хара отсидит все занятия, заберу её после последней пары.

Сонджу кивнула, на мгновение задумавшись, и снова перевела взгляд на балку.

— Тогда до отъезда купи свежие тток[5] и фрукты и посмотри, есть ли дома сырой рис и макколли, если нет, то тоже нужно купить. Ещё мне нужна чистая ханчжи[6], моток ниток и несколько монет. Понадобится столик, на котором до этого ничего не резали, и новая белая ткань.

— Это всё? — Дохён мысленно повторил перечисленное, стараясь ничего не упустить.

— Кажется, я видела у сосны во дворе сломанную ветку после непогоды ночью, — она тоже нужна, но если мне показалось, принесу сама. Всё остальное привезу я. — Сонджу помолчала, и её взгляд вновь стал тяжёлым. — И никого не пускай в дом до ритуала. Даже если услышишь, что тебя зовут из-за ворот знакомым голосом.

Дохён кивнул, ещё раз посмотрел на потолочную балку и вышел из гостиной, направляясь в свою спальню. Сонджу осталась стоять посреди комнаты, сложив руки на груди и не отрывая взгляда от потемневшего дерева, словно пыталась расслышать в глубине старого ханока голос, который больше никто не мог услышать.

В своей комнате Дохён прикрыл дверь и на несколько мгновений задержался возле неё, прислушиваясь к дому. Из гостиной не доносилось ни звука, поэтому спустя несколько секунд он прошёл к шкафу, снял домашнюю футболку и бросил её на спинку стула. Чёрное худи, которое Дохён собирался надеть, оказалось вывернуто наизнанку, поэтому он взялся за рукава, вытягивая их один за другим, и не задумываясь посмотрел вперёд, а встретившись взглядом со своим отражением — замер.

Бессонная ночь легла под глазами тяжёлыми тенями, щетина проступила на подбородке, а черты лица за последние недели словно стали резче и сделали его на вид старше. Дохён держал в руках одежду и задумчиво разглядывал своё отражение.

Они с Харой оба были потомками Пэкхвы. Одна кровь, один род, одна тайна, которую отец хранил до тех пор, пока не исчез, оставив их разбираться в неизведанном. Только Хара получила силу, которая подчиняла духов, открывала границы и заставляла древних существ желать заполучить её. Дохёну досталось куда меньше.

Он не был шаманом и никогда им не станет.

Иногда он чувствовал присутствие духов раньше, чем видел их, замечал перемены в воздухе, слышал то, чего не слышали обычные люди. Кровь Пэкхвы позволяла ему пользоваться некоторыми артефактами и выдерживать соприкосновение с силами, от которых другой человек мог лишиться рассудка. Но этого всегда оказывалось недостаточно. Он мог сражаться, мог заучивать заклинания, держать в руке оружие и вставать между Харой и тем, что хотело её уничтожить. Не мог только понять, что происходило с её душой, как и не мог заглянуть за истончившуюся границу, услышать тех, кто звал сестру из другого мира, или вернуть ту её часть, которая осталась по ту сторону. Будь у него хотя бы немного больше силы, всё могло сложиться иначе.

Дохён опустил взгляд на худи и стиснул мягкую ткань в руках. Эта мысль приходила слишком часто и всегда заканчивалась одним и тем же. Судьба распорядилась по-своему, разделив между ними наследие предков со свойственной ей жестокостью: Харе досталась сила, способная изменять устройство миров, а ему — обязанность оберегать сестру, не имея возможности встать рядом с ней на равных.

В зеркале отразился столик с записями отца, стоявший у матраса. Бумага пожелтела по краям, чернила местами выцвели, но почерк отца сохранился хорошо: ровные строки, короткие пометки на полях, названия духов и мест, перечёркнутые несколько раз слова. Между листами лежал раскрытый блокнот Дохёна. Его собственные записи выглядели рядомторопливыми и неровными. В большинстве своём они были сделаны глубокой ночью, когда усталость уже брала своё. Уголок губ Дохёна дрогнул в невесёлой усмешке.

Когда-то Дохён считал отцовские вечерние обходы дома излишней предосторожностью. Кан Инсо всегда проверял ворота перед сном, проходил вдоль каменной ограды, задерживался у каждого угла двора и всматривался в темноту за черепичной крышей, словно ожидал, что оттуда на него посмотрит что-то, чему не место в человеческом мире. Если отец замечал повреждённый талисман, то не успокаивался, пока не приводил всё в порядок. Теперь Дохён делал то же самое.

Каждый вечер, когда Хара закрывалась в своей комнате, а над Сонбук-доном сгущались сумерки, он выходил во двор и обходил территорию ханока. Проверял ворота, ограду, террасу и пространство между хозяйственными пристройками, несколько раз дёргал ручку калитки, хотя прекрасно помнил, что запер её. Иногда обходил дом дважды. Иногда возвращался к воротам уже после полуночи, разбуженный скрипом дерева внутри дома или шорохом ветвей по черепице, и стоял там, пока холод не пробирался под одежду.

Дохён всё ещё не знал, где находился отец: жив ли, заперт ли между мирами или давно превратился в одну из теней, которых они пытались не впустить в дом. Иногда ему казалось, что Кан Инсо оставил после себя слишком много: записи, артефакты, оружие и огромное количество тайн. В другие дни особенно остро чувствовалось, как мало от него осталось на самом деле. Несколько стопок пожелтевшей бумаги, да вещи в закрытой комнате.

Дохён тряхнул головой, прогоняя мысли, и взял худи за нижний край. Когда он поднял руки, собираясь натянуть его через голову, взгляд случайно зацепился за бледный след, тянувшийся по боку. Рана, не без помощи Сонджу, затянулась, оставив после себя неровный шрам. Именно здесь его задел Джун во время драки, когда Дохён, ослеплённый яростью и страхом за Хару, снова и снова бросался на кумихо. Дохён угрюмо хмыкнул, ведь Джун тогда сдерживался. Он мог нанести удар сильнее, мог закончить бой за несколько мгновений, однако лишь отступал, защищался и терпел ненависть Дохёна.

Он медленно провёл пальцами по шраму. Кожа отозвалась слабым покалыванием, и перед глазами неожиданно всплыло лицо Джуна, когда он спокойно согласился отдать то единственное, что у него оставалось — свою жизнь.

Дохён резко натянул худи через голову, словно плотная ткань могла скрыть и шрам, и воспоминание вместе с ним. Несколько секунд он поправлял рукава, хотя те сидели нормально, затем снова посмотрел в зеркало. За его плечом была видна стена, отделявшая его комнату от комнаты Хары.

— Безрассудный лис, — произнёс он вслух, искренне не понимая, что заставило Джуна согласиться на такую цену.

Кумихо прожил несколько человеческих жизней, наверняка пережил многих, если не всех людей, к которым успел привязаться, долго служил Ильгуну и дорого заплатил за попытку освободиться. Он знал, чего лишается. Знал, что Хара останется по эту сторону и будет жить с последствиями его решения, однако всё равно шагнул навстречу смерти так спокойно, словно выбора у него никогда и не было. Возможно, именно это раздражало Дохёна сильнее всего.

Он быстро сложил в стопку записи отца, которые собирался взять с собой, сунул их в папку и вышел из комнаты. В коридоре всё ещё было прохладно. Из гостиной доносились тихие шаги Сонджу, и Дохён на мгновение задержался, на пороге спальни, но затем всё же пошёл по коридору к выходу и остановился перед дверью в комнату Хары. Прислушавшись к тишине, доносящейся оттуда, Дохён поднял руку, собираясь постучать, однако замер на мгновение, задумавшись, чем занята сестра, но вконце концов он всё же дважды коснулся костяшками пальцев двери.

— Хара, я в магазин, — сказал он. — Собирайся. Когда вернусь, отвезу тебя в университет.

— Хорошо, — тихий ответ через закрытую дверь прозвучалспустя пару мгновений.

Дохён спустился во двор и направился к гаражу, на ходу вытаскивая ключи из кармана куртки. После ночного дождя каменные плиты ещё блестели, в неглубоких выемках стояла вода, отражавшая выгнутые края черепичной крыши и свинцовое небо. Утро оставалось прохладным, хотя молочное марево плотных облаков продолжало светлеть, давая надежду увидеть солнце.

Он открыл гараж, включил свет и на несколько мгновений задержался возле машины. Конечно, проще было съездить. Он уже открыл водительскую дверцу, но так и не сел. Мысли, которые не давали ему покоя, снова навалились разом, и пространство гаража вдруг стало нестерпимо тесным.

Дохён обошёл машину и открыл переднюю пассажирскую дверцу. Папку с отцовскими записями, которую всё это время держал под мышкой, он положил на сиденье. Несколько листов выскользнули из-под резинки, и Дохён аккуратно поправил их, задержав пальцы на пожелтевшем крае бумаги. До «И-март Эвридэй» на Сонбук-ро было около пятнадцати минут пешком. Обратно, с покупками и на подъёме, дорога займёт немного больше времени, однако Дохён решил, что это даже к лучшему. Ему необходимо было пройтись, проветрить голову и хотя бы попытаться привести мысли в порядок. Особенно перед неизбежной встречей с Уджином.

За воротами воздух показался холоднее. Дохён на мгновение остановился, вспомнив предупреждение Сонджу никого не впускать до ритуала, затем закрыл калитку, дважды повернул ключ и надавил на неё ладонью. И только убедившись, что замок закрыт, он убрал ключи в карман и пошёл вниз по Тэсагван-ро, сунув озябшие руки в карман худи.

Сонбук-дон медленно просыпался. За высокими каменными оградами темнели крыши старых ханоков, соседствовавших с современными частными домами из светлого бетона. Из-за одной стены тянул ряд невысоких сосен и запах опавшей хвои витал в воздухе, из-за другой свешивались мокрые ветви клёна, с которых редкие красные листья падали на асфальт и прилипали к нему, словно обрывки выцветшей бумаги. По узкой дороге проехал небольшой фургон доставки, заставив Дохёна прижаться к ограде, затем снова стало тихо.

Он шёл медленнее обычного. Прохлада понемногу отрезвляла, дыхание становилось глубже, а тяжесть бессонной ночи отступала, хотя мысли продолжали возвращаться к антикварной лавке. Туда следовало добраться ещё несколько дней назад.

После похорон Ёнмуна-сынима и всего, что случилось на границе миров, лавка оставалась на попечении Уджина. Дохён приезжал несколько раз, стоял на другой стороне улицы, хмуро наблюдая за редкими покупателями, выходящими из их семейного магазинчика, но внутрь зайти так и не нашёл в себе сил. Потому что как смотреть в глаза древнему божеству, он пока слабо себе представлял…

Ещё недавно Уджин казался всего лишь неотъемлемой частью лавки, человеком, которого Дохён помнил с детства и который с годами не менялся. Тот всегда появлялся между стеллажами бесшумно, знал происхождение каждого предмета, безошибочно отличал настоящий артефакт от искусной подделки и обладал раздражающей привычкой отвечать на вопросы так, что после разговора их становилось только больше.

Ещё труднее было понять, как отец вообще сумел найти забытого бога. Или, возможно, всё произошло наоборот, и это Чэсок однажды нашёл Кан Инсо. Дохён попытался представить их первую встречу, но воображение отказывалось рисовать хоть сколько-нибудь правдоподобную картину. Отец не отличался доверчивостью, а Уджин не выглядел человеком, готовым раскрывать тайны по доброй воле.

Почему Чэсок согласился остаться в лавке? Что связывало его с отцом? Как и зачем бог годами наблюдал за потомками Пэкхвы и ни разу не попытался предупредить Дохёна или Хару о том, чью кровь они унаследовали?

От этих вопросов внутри Дохёна поднималось раздражение, и всё же Уджин мог знать, как помочь Харе. Одна эта мысль заставляла отбросить всё остальное: недоверие, злость, неприятное чувство, что их с сестрой снова использовали в игре, правил которой никто не удосужился объяснить. Чэсок видел первых мудан, знал Пэкхву и понимал природу границ между мирами, он мог знать и то, как вернуть потерянную часть души. Поэтому в лавку сегодня точно придётся поехать.

Дохён свернул на Сонбук-ро и вскоре увидел вывеску «И-март Эвридэй». Автоматические двери разъехались перед ним, выпуская тёплый воздух, смешанный с запахами выпечки, фруктов и бытовой химии. Яркий свет заставил его сощуриться после серого утра.

Дохён взял корзину, но, вспомнив список Сонджу, вернулся за тележкой. Сначала он направился к фруктам. Выбрал несколько крупных корейских груш со светло-золотистой кожицей, затем красные яблоки. Дохён крутил их в руках, проверяя, чтобы не было повреждений, и поймал себя на мысли, что обычно он не задумывался над такими мелочами, однако сейчас перебирал каждый плод. Для ритуального стола всё должно было быть свежим и целым, даже небольшое повреждение могло в итоге оказаться дурным знаком.

В отделе с алкоголем он взял две бутылки макколли, подержав каждую на свету и проверив срок годности. Одной, возможно, хватило бы, но возвращаться в магазин из-за нехватки рисового вина он не собирался. Складной столик нашёлся среди хозяйственных товаров. Небольшой, с короткими металлическими ножками и светлой гладкой столешницей, он оказался достаточно компактным, чтобы поставить его в гостиной под главной балкой.

В списке оставались тток, ханчжи, нить и монеты. Бумагу и нить можно было найти дома, монет у отца хранилось столько, что Сонджу предстояло лишь выбрать подходящие. За свежими тток Дохён решил зайти в небольшую лавку на обратном пути. Там их готовили с раннего утра, и к этому времени первые партии уже должны были появиться на прилавке. Расплатившись, он сложил фрукты и макколли в два пакета, столик зажал под мышкой и вышел на улицу.

Обратный путь сразу показался длиннее. Ручки пакетов впивались в пальцы, бутылки ударялись друг о друга при каждом шаге и позвякивая, а складной столик всё время норовил выскользнуть из-под локтя. Дохён шёл медленно, иногда останавливаясь, чтобы перехватить покупки поудобнее. Если бы он всё-таки поехал на машине, уже был бы дома, однако эти раздражающие мелочи отвлекли его от мыслей, не дававших покоя.

Постепенно оживлённая Сонбук-ро осталась позади. Дохён снова оказался среди привычной частной застройки, где узкие дороги поднимались между каменными оградами, а провода пересекали бледное небо неровными чёрными линиями. За закрытыми воротами лаяла собака, где-то работал телевизор: из приоткрытого окна доносились голоса ведущих утренних новостей. Дохён прошёл перекрёсток, свернул к Тэсагван-ро и внезапно остановился. По спине пробежал холодок.

Дохён медленно обернулся, забыв о тяжёлых пакетах, и прислушался. Вокруг ничего не изменилось. По асфальту всё так же стекала тонкая струйка воды, за забором шуршали ветви деревьев, на дальнем перекрёстке загудел автомобиль. И всё же в воздухе появилось нечто знакомое: слабое, практически неразличимое колебание, похожее на зов, который будто доносился сквозь несколько закрытых дверей.

Снова вспомнилось предостережение Сонджу, и Дохён, заметив краем глаза странную тень в окне проехавшей мимо машины, развернулся и ускорил шаг, направляясь к дому.

[1] Традиционный корейский дом.

[2] Юбка традиционного корейского костюма ханбок.

[3] Главный домашний дух (касин) в корейской мифологии.

[4] Шаманский ритуал в корейском шаманизме, который проводится для почитания домашнего духа. Часто его исполняли в новых, только что построенных домах с целью приглашения домашнего духа.

[5] Блюдо корейской кухни, рисовые клёцки или брусочки, приготовленные из клейкого риса (чхапссаль) или рисовой муки.

[6] Древняя корейская бумага высокого качества. Изготавливалась из коры тутового дерева

Глава 3. Другой путь

Хара открыла шкаф и несколько минут стояла перед полками и вешалками с одеждой, не в силах решить, что надеть. Сейчас Харе было безразлично, что на себя надевать. Она сняла с вешалки первую попавшуюся кофту, посмотрела на неё и, скомкав, сунула на одну из полок. Пальцы скользнули по соседней вешалке, но внезапное движение воздуха, коснувшееся щеки заставило Хару застыть, сжав в руке рукав свитера. Она резко развернулась. В комнате никого не было. За окном серело осеннее утро, с черепичной крыши падали последние капли дождя, а за дверью приглушённо скрипнули половицы: должно быть, Дохён прошёл по коридору или Сонджу. Всё было привычным, и в пространстве комнаты не было даже намёка на бескрайнее поле и тяжёлое небо, которое готово было рухнуть Харе на плечи. На мгновение показалось, что это могли быть проделки Ильгуна, но странное ощущение, не похожее на тот ужас, что испытала Хара во сне, говорило, что это не он.

Она резко захлопнула шкаф, прижав выбранный свитер к груди. От хлопка дрогнуло зеркало на дверце, и Хара уставилась на своё отражение: бледное лицо, спутанные волосы, тёмные круги под глазами. Но стоило ей моргнуть, как она отчётливо увидела за собой стоящего Джуна. Он выглядел так же как в тот последний день, когда… Хара сглотнула ком в горле и не решалась пошевелиться.

— Джун, — тихо позвала Хара, но как только она произнесла его имя, Джун в отражении колыхнулся, будто от порыва ветра, и рассеялся так же внезапно, как появился.

Хара зажмурилась. Ей хотелось плакать, но одновременно она чувствовала, что не получится даже слезинку выдавить. Она была опустошена.

Открыв глаза, Хара ещё несколько мгновений всматривалась в отражение комнаты в зеркале и всё же отвернулась. Она медленно переоделась и попыталась сосредоточиться на каждом движении, чтобы вытеснить все мысли из головы : поправила сбившуюся футболку, застегнула джинсы, оттянула немного ворот свитера, который будто душил. Потом она подошла к столу и принялась собирать сумку: ноутбук, зарядка, набор ручек, тетради с конспектами, к которым она не прикасалась несколько дней. Учебник по истории корейской литературы лежал раскрытым возле края стола. Хара захлопнула его и хотела убрать в сумку, но книга зацепилась за молнию и выскользнула из рук. Упав на пол, она раскрылась примерно посередине, страницы смялись под тяжёлой обложкой.

— Чёрт, — пробормотала Хара, опускаясь на колени.

Она аккуратно разгладила загнувшийся уголок страницы и внезапно увидела протянутую к ней окровавленную руку, и голос Ильгуна прозвучал отчётливо, словно всё это время ждал, когда она останется одна и перестанет сопротивляться.

«В этом твоя вина».

Хара стиснула края учебника. Плотная бумага впилась в пальцы, но она продолжала держать книгу, боясь, что, если отпустит её сейчас, от неё ускользнёт и кое-что другое: способность отличать собственные воспоминания от того, что Ильгун намеренно вкладывал ей в голову.

Перед глазами снова стоял Джун. Она видела его таким, каким он был в последние минуты: израненным, смертельно бледным и слишком спокойным. Хара помнила, как он шагнул к Ильгуну. Зачем?

Хара поднялась и с силой запихнула учебник в сумку. Вопрос, преследовавший её с той ночи, вспыхнул внутри болезненной злостью на мгновение. Прежде он тонул в боли, терялся среди кошмаров и попыток убедить себя, что Джуна ещё можно вернуть, а теперь вернулся давно запущенным бумерангом и будто ударил под дых так сильно, что дышать стало трудно. Хара обессиленно опустилась на кровать. Послышался неуверенный стук в дверь, а потом прозвучал голос Дохёна:

— Хара, я в магазин, собирайся. Когда вернусь, отвезу тебя в университет.

— Хорошо, — ответила она, немного помолчав.

Спорить с братом Хара не собиралась, и несколько минут она прислушивалась к тому, что происходило снаружи её спальни, однако до неё не доносилось ни звука, значит, Дохён ушёл. Хара вздохнула и посмотрела на свои ладони.

Почему же Джун решил, что его жизнь стоит меньше её жизни? Почему даже не сказал, что собирается сделать, не спросил, согласна ли она принять такую цену, не дал возможности остановить его или хотя бы объяснить, что ей не нужно спасение, после которого придётся каждое утро просыпаться с памятью о его смерти? Он просто выбрал за неё.

Как прежде выбирал Дохён, что для неё безопасно. Как отец решил молчать о наследии Пэкхвы. Как Сонджу определяла, какие тайны Хара способна вынести. Все они, боясь за неё, что-то скрывали, пытались защитить и каждый раз оставляли ей лишь последствия решений, в которых она не участвовала. Даже Джун.

От этой мысли стало больнее, чем Хара ожидала. И, наверное, она должна злиться на Джуна, но вместо этого ей было невыносимо тоскливо. Ей хотелось снова увидеть его, чтобы ударить, закричать и спросить, по какому праву он распорядился собственной жизнью так, словно она ничего не значила. Словно он сам ничего не значил.

А потом появилась другая мысль…

Если бы Хары не было, Джуну не пришлось бы делать этот выбор.

Она возникла внезапно и сразу пустила корни слишком глубоко. Хара почувствовала, как внутри знакомая пустота гостеприимно раскрыла объятия, готовая принять эти рассуждения, обволочь их и превратить в единственную возможную правду. Она резко застегнула сумку, словно вместе с молнией могла закрыть и эти мысли в собственном сознании. Нет, она не станет думать об этом. Не сейчас. Ей нужно было одеться, привести себя в порядок, поехать в университет и хотя бы несколько часов притворяться, что самым важным в её жизни остаются лекции, пропущенные задания и недописанный доклад. Иначе она окончательно сойдёт сума…

Хара повесила сумку на спинку стула и подошла к зеркалу. След под носом всё ещё был заметен, видимо, она так старалась смыть следы встречи с Ильгуном, что натёрла кожу и теперь тонкая бордовая тень осталась у правой ноздри. Проведя по коже пальцем, Хара достала из ящика косметичку.

«Я дам тебе время подумать».

Рука дрогнула. Хара опустила её и встретилась взглядом со своим отражением, побледнев. Она тряхнула головой, словно этим жестом могла прогнать назойливый голос Ильгуна из своей головы и достала из косметички консилер. Красное пятно исчезло под тонким слоем косметики, но Сонджу всё равно могла заметить неладное.

Эта мысль заставила Хару прислушаться. Дом молчал. Из гостиной не доносилось голосов, в коридоре никто не ходил. Она взяла расчёску и несколько раз провела по волосам, дёргая слишком сильно, когда зубья застревали в спутанных прядях. Собрала их в хвост, потом распустила, заметив выбившийся неровный локон, и собрала снова. Обычные движения требовали непривычного внимания: стоило ослабить контроль, как перед глазами вновь возникало лицо Джуна.

В прихожей щёлкнул замок. Хара замерла перед зеркалом, вслушиваясь, как через несколько секунд открылась входная дверь, в коридоре зашуршали пакеты и раздались тяжёлые шаги Дохёна. Она быстро убрала косметику в ящик, взяла сумку и подошла к двери, но сразу открыть её не решилась. Сначала прислушалась, пытаясь различить голос Сонджу. Ничего.

Хара вышла в коридор. Дохён стоял возле входа с пакетами в руках. Под мышкой он держал небольшой складной столик, волосы растрепал влажный ветер. Увидев сестру, он на мгновение задержал на ней взгляд, словно проверял, действительно ли она собралась, затем наклонился, чтобы поставить пакеты на пол.

— Сонджу ушла? — спросила Хара.

Дохён выпрямился и посмотрел в сторону гостиной.

— Видимо, да. А что?

— Ничего.

Хара надела куртку, перекинула сумку через плечо и вышла во двор. Прохладный утренний воздух, пахнущий сырой землёй, сразу коснулся лица. Хара закрыла глаза и задрала голову к небу, вдыхая глубоко, но когда мимо прошёл Дохён, она посмотрела на него и удивлённо спросила:

— Ты решил открыть лавку ритуальных принадлежностей дома?

Брат уже возвращался от забора, рядом с которым росла старая сосна и нёс в руках небольшую ветку, которую, видимо, сломал ветер.

— Очень смешно, — сухо ответил он. — Садись в машину.

На мгновение Харе захотелось добавить что-нибудь ещё, спросить, не собирается ли он украсить ветку талисманами или пронести по Сонбук-дону, распугивая соседей. Колкость уже вертелась на языке, лёгкая и привычная, и от одного этого внутри стало чуть теплее. Так бывало раньше, когда они были младше: Дохён хмурился, она намеренно продолжала его злить, а потом он сдавался и едва заметно улыбался, уверенный, что Хара этого не замечает.

Однако эта короткая искра погасла раньше, чем превратилась в слова. Внутри снова стало холодно.

Дохён занёс ветку в дом, а Хара зашла в гараж и открыла переднюю пассажирскую дверцу. На сидении лежала тёмная папка с какими-то документами. Хара села и положила её на колени. Пока Дохён обходил машину, она сняла резинку и осторожно приоткрыла обложку. Несколько первых листов были посвящены домашним духам и защитным границам, дальше шли зарисовки старых талисманов, названия, выписанные ханчой, и короткие замечания на полях почерком отца. Брат явно что-то искал, Хара только не понимала, что именно.

Возможно, очередной обрывок прошлого, который отец спрятал среди десятков бесполезных заметок, предоставив детям самостоятельно разбираться, какая из них однажды спасёт им жизнь.

Дохён сел за руль и бросил короткий взгляд на папку.

— Положи назад.

— Я только смотрю, — Хара аккуратно провела пальцами по записям отца.

— Ты сейчас всё перепутаешь.

— Конечно, ведь твоя сложная система «лист на листе и ещё один лист поперёк» держится исключительно на точном порядке.

Дохён выдохнул через нос, забрал у неё папку и положил на заднее сиденье. Это движение тоже оказалось до болезненного привычным. Хара ожидала, что он скажет не трогать чужие вещи, и она уже готова была ответить, что записи отца принадлежат им обоим, но Дохён лишь пристегнулся, завёл двигатель и проверил, застегнула ли ремень она.

Хара отвернулась к окну. Машина выехала из гаража и медленно покатила вниз по узкой дороге. За стеклом проплывали влажные каменные ограды, тёмные ворота соседних домов и ветви деревьев, почти лишившиеся листьев. Дворники с негромким скрипом убирали с лобового стекла редкие капли. Дохён вёл молча, положив обе руки на руль, и Хара какое-то время украдкой наблюдала за его профилем. Брат был сосредоточенным, уставшим и таким же закрытым, как дверь его комнаты.

— Зачем всё это? — спросила она наконец.

— Что именно? — Дохён бросил взгляд в зеркало бокового вида и перестроился.

— Фрукты, макколли, складной стол и сосна, — Хара повернулась к нему корпусом. — Сонджу собирается провести ритуал?

Пальцы Дохёна крепче сжали руль.

— Сонджугут, — он медленно кивнул, покосившись на неё.

— Что случилось?

Дохён не ответил сразу. Машина свернула на более широкую дорогу, и её салон на несколько секунд наполнился шумом проезжавших мимо автомобилей из-за приоткрытого окна со стороны Дохёна. Хара продолжала смотреть на брата, чувствуя, как внутри медленно зарождается тревога. Она поёжилась и потёрла озябшие внезапно ладони.

— Защита дома ослабла, — сказал он, закрыв окно и включив обогрев. — Присутствие Сонджусина ощущается не так как раньше, Сонджу почувствовала это утром.

— Ослабла? — Хара переспросила, нахмурившись. Она не чувствовала никаких изменений.

— Дом пока не остался без защиты, но ждать нельзя. Сонджу ушла за остальными принадлежностями и вернётся чуть позже, пока нас не будет. Она проведёт ритуал, поможет Сонджусину вернуть силу и попробует восстановить защитные границы.

Хара в очередной раз за это утро опустила взгляд на свои руки. На ладонях остались небольшие углубления в форме полумесяца от ногтей со слегка свезённой кожей, — следы попытки проснуться от кошмара. Хотя Хара не могла точно сказать, чем же была её встреча с Ильгуном: кошмаром, видением или местом, куда он действительно сумел её затащить. Но факт оставался фактом: Ильгун проник в сон в доме, который должен был защищать их от духов, существ и других непрошенных гостей, и в это же утро Сонджу обнаружила, что защита ханока ослабла.

Проведя большим пальцем по основанию ладони, Хара почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

— Из-за чего защита ослабла? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Дохён слегка качнул головой.

— Не знаю. Слишком много всего произошло. Возможно, мы принесли в дом чужую силу, да и ты вернулась не в том состоянии… — Он осёкся и на мгновение посмотрел на неё. — Причин может быть много.

Хара отвернулась к окну.

«Из-за меня».

Мысль прозвучала внутри её собственным голосом, но следом за ней сразу возник другой, сухой шелест мёртвой листвы, в котором угадывалась насмешка Ильгуна.

«В этом твоя вина».

Она вытянула рукава свитера из рукавов куртки и спрятала пальцы в них. За окном мелькали лица людей, автобусные остановки и витрины ещё закрытых заведений, а Хара видела только тёмную трещину на потолке её комнаты и собственную кровь, стекавшую в раковину. Возможно, Ильгун не просто пришёл в её сон. Возможно, она сама впустила его, когда потянулась за призрачной надеждой вернуть Джуна.

Машина остановилась на светофоре. По мокрому пешеходному переходу торопливо бежали люди, прячась от дождя под прозрачными зонтами, а рядом остановился автобус, на несколько секунд заслонивший широкими окнами серые здания на другой стороне улицы. Хара смотрела на отражение собственных рук в стекле, стараясь не возвращаться к мысли о том, что Ильгун мог проникнуть в их дом через неё.

Дохён включил поворотник и, дождавшись зелёного сигнала, негромко сказал:

— Завезу тебя и поеду в лавку.

Хара повернулась к нему. В голосе брата не было ничего необычного, но сама фраза прозвучала неожиданно. Лавка всё это время продолжала работать: Уджин открывал её по утрам, принимал посетителей и разбирался с поставками так же, как делал это всегда. Однако Дохён после возвращения из мира духов там почти не появлялся. Он мог ответить на звонок, проверить счета на почте, но каждый раз находил причину не ехать в Инсадон лично. Хара замечала это, хотя не спрашивала почему.

— К Уджину? — спросила она.

— Да.

— Зачем?

Дохён ответил не сразу. Его взгляд оставался направленным на дорогу, пальцы спокойно лежали на руле, но пауза затянулась. Для любого другого человека эта заминка могла остаться незаметной, но Хара слишком хорошо знала брата: он подбирал слова, а значит, опять что-то скрывал.

— Нужно поговорить, — произнёс он наконец.

— Из-за меня?

Дохён помедлил снова, и этого оказалось достаточно, чтобы Хара поняла, что права.

— В том числе.

Она медленно выпрямилась, чувствуя, как прежняя тревога сменяется знакомым холодом.

— Что значит «в том числе»?

— Именно то, что я сказал. Мне в любом случае давно пора там появиться. — Он выдохнул через нос. Сеул стал размытым из-за усилившегося дождя. Дворники стирали воду с лобового стекла, и этот монотонный звук лишь подчёркивал тишину между ними. — Уджин может кое-что знать, — произнёс Дохён.

— Обо мне?

— В том числе, — Дохён бросил на неё короткий взгляд и сразу снова посмотрел на дорогу.

Хара нахмурилась.

— Откуда вообще Уджин может знать, о том что случилось на границе? — спросила она. — Он работает в антикварной лавке. Откуда у него такие знания?

Ответа снова не последовало. Хара чувствовала, как внутри медленно поднимается раздражение, тяжёлое, но лишённое прежней остроты. У неё не было сил на громкую ссору, но уклончивость Дохёна причиняла какой-то физический дискомфорт. Каждая пауза превращалась в подтверждение того, что брат снова знает больше, чем считает нужным ей сообщить.

— Всё сложнее, чем ты думаешь, — Дохён потёр лоб.

— Тогда объясни.

— Хара…

— Ты сам заговорил о нём.

Впереди загорелся красный, и машина плавно остановилась. Дохён несколько мгновений смотрел прямо перед собой, на блестевшую от дождя дорогу, затем провёл ладонью по рулю и откинулся на спинку кресла, уперевшись головой в подголовник.

— Уджин не тот, кем мы его считали.

— Кто он?

— Чэсок, — Дохён повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел на неё прямо.

Сначала Хара решила, что ей послышалось.

— Что?

— Уджин — бог Чэсок.

Хара вглядывалась в лицо брата, ожидая увидеть хоть что-нибудь, что превратит сказанное в неудачную шутку, но Дохён оставался серьёзен. На его виске едва заметно пульсировала жилка, взгляд был усталым и тяжёлым.

— Уджин — бог? — переспросила она.

— Да.

— И давно ты это знаешь?

Имя Чэсока Хара знала задолго до того, как впервые столкнулась с настоящими духами. Оно встречалось в исследованиях шаманских песнопений и старых мифах, связанных с небесными силами, которые они проходили в университете. Однако представить древнего бога в образе Уджина, спокойно перебиравшего счета за электричество в подсобке их лавки или протиравшего пыль со старых витрин, было невозможно.

— С того дня, когда ты исчезла.

— Он сам тебе сказал?

— Он пришёл к Сонджу и помог нам провести ритуал для перехода границы, — Дохён снова посмотрел на дорогу. — Уджин был там, когда Пэкхва впервые запечатала Колесо Судьбы.

Зелёный свет отразился на лобовом стекле, и машина тронулась. Хара продолжала смотреть на профиль брата, пытаясь осмыслить услышанное. Теперь становилось понятно, почему Дохён не ездил в лавку. Ему предстояло войти туда и увидеть того, кто существовал задолго до появления их семьи, и признать, что Уджин, которого они знали с детства, всё это время играл роль обычного человека. Почему вообще древний бог решил работать в лавке Кан Инсо?

— Почему ты мне не сказал? — спросила Хара.

— Не было подходящего времени.

— Подходящего времени? — у неё вырвался короткий смешок, лишённый веселья.

— После возвращения ты была без сознания. Потом состоялись похороны Ёнмуна-сынима, и тебе становилось только хуже. Разговор о том, что человек, которого ты знаешь много лет, оказался древним божеством, вряд ли мог помочь.

— Поэтому ты решил, что мне лучше ничего не знать.

— Я решил сначала разобраться.

— Вместе с Сонджу и Уджином?

Дохён не ответил, и его молчание оказалось весьма красноречивым. Хара отвернулась к окну, но практически сразу снова посмотрела на него. Брат опять возводил между ними знакомую стену.

— Что со мной, Дохён?

Он не был слепым и прекрасно видел, что Хара не в порядке, хоть и не говорил об этом вслух.

— Мы пока ничего точно не знаем, — отозвался он, и Харе нестерпимо захотелось его ударить. Почему-то ей показалось, что этот их разговор похож на тот, когда на дом напал дух: они будто разговаривали об одном и том же, но на разных языках.

— Но какие-то догадки у вас же есть? — Хара не унималась.

— Пока это только догадки, и я не собираюсь пугать тебя тем, что может оказаться ошибкой.

Знакомые слова, даже если он произнёс их иначе. Тот же спокойный тон, та же уверенность, что он имеет право решать, какую правду Хара способна выдержать. Где-то глубоко внутри болезненно отозвалась старая рана, оставленная ещё отцовским молчанием.

— Мы это уже проходили, Дохён.

— Хара…

— Нет. Мы это уже проходили. Отец молчал, потом ты молчал. Потом оказалось, что Сонджу вообще знает о нашей семье больше меня. Все вы постоянно что-то выясняли, проверяли и ждали подходящего момента, чтобы рассказать мне правду. И чем всё закончилось?

Дохён ничего не ответил.

Машина ехала по мокрым улицам. В салоне работал обогреватель, однако Хара снова почувствовала, что пальцы немеют от холода, и спрятала руки глубже в рукава свитера и отвернулась к окну. И как бы это глупо не звучало, Хара, ещё утром думавшая, что, наверное, про Ильгуна нужно расскать брату, теперь не хотела говорить ничего. Потому что все её попытки исправить произошедшее наверняка разубят на корню.

Дохён остановил машину у главного входа на территорию кампуса и перевёл рычаг коробки передач в положение парковки. Хара отстегнула ремень, но не сразу взялась за дверную ручку. После их разговора салон наполнила тяжёлая тишина, в которой всё осталось незаконченным: вопросы о её состоянии, истинная сущность Уджина и имя Ильгуна, так и не произнесённое вслух.

— Во сколько у тебя заканчиваются занятия? — спросил Дохён, глядя перед собой.

— Около четырёх.

— Напиши мне. Если освобожусь в лавке, заеду за тобой.

— Я могу добраться сама.

— Хара.

В одном её имени прозвучало достаточно, чтобы продолжать спор стало бессмысленно. Хара поправила ремешок сумки на плече и открыла дверь.

— Ладно. Напишу.

Она вышла из машины, и прохладный воздух ворвался под расстёгнутую куртку. Дохён дождался, пока Хара отойдёт от края дороги, затем тронулся с места. Машина влилась в утренний поток и вскоре исчезла за автобусом, а Хара ещё несколько секунд смотрела ей вслед, прежде чем повернулась к университету.

Здесь всё было по-прежнему.

Студенты спешили на занятия, сбегали по ступеням, пересекали дорожки и лавировали между велосипедами, припаркованными у корпусов. Мимо Хары пробежала девушка, прижимая к груди ноутбук. Возле остановки двое парней спорили о презентации, которую один из них, судя по громким обвинениям второго, снова оставил на последнюю ночь. Чуть дальше девушка в длинном бежевом пальто жаловалась подруге на профессора, добавившего к списку литературы ещё три статьи, а компания первокурсников громко обсуждала, куда поехать на выходные, перебивая друг друга и смеясь так, словно ничего важнее этих планов в мире не существовало. Обычная жизнь здесь продолжалась.

Хара медленно двинулась к корпусу, в котором проходили занятия по корейской литературе. Она узнавала лица, слышала знакомые имена, замечала объявления, возле которых ещё неделю назад непременно остановилась бы. На доске у входа висело напоминание о студенческой конференции, под ним кто-то прикрепил лист с приглашением в литературный клуб, а рядом появился новый плакат университетского фестиваля. Всё это принадлежало миру, в котором Хара совсем недавно чувствовала себя своей.

Теперь она шла среди сверстников и не понимала, как вернуться в этот мир. Хара остановилась у подножия лестницы. Шум вокруг стал приглушённым, лица студентов смазались и будто размылись, и на несколько секунд ей показалось, что она наблюдает за происходящим через толстое стекло. Все эти люди куда-то спешили, строили планы, переживали из-за оценок и опозданий. Они знали, что будут делать сегодня вечером и завтра утром. Их жизнь была понятной и достаточно предсказуемой.

Хара же не знала даже того, что с ней творилось.

— Кан Хара!

Она едва успела обернуться, когда кто-то налетел на неё сбоку и крепко обнял. От неожиданности Хара пошатнулась, сжав ремешок сумки сильнее в руке, а в следующий миг узнала знакомый цитрусовый запах духов.

— Мирэ…

— Ты почему игнорируешь мои сообщения? — Мирэ обиженно насупилась. — Ещё несколько дней и я бы заявила о твоём исчезновении в полицию!

Мирэ отстранилась, продолжая удерживать Хару за плечи. Её волосы были собраны хвостик, но короткие волосы из-за стрижки карэ выбивались из него, на шее поверх голубого свитера висели наушники, а в одной руке она держала стаканчик с кофе. Мирэ внимательно оглядела Хару с ног до головы, задержавшись на лице, и Хара увидела в её глазах тревогу.

— Ты вообще спишь?

— Иногда.

— А ешь?

— Что за допрос с пристрастием? Ты же не Дохён, — Хара качнула головой и сделала шаг в сторону, высвобождаясь из рук подруги.

— Ты так внезапно пропала, — Мирэ прищурилась. — Не отвечала на сообщения про того парня, потом перестала на занятия приходить. Я слышала, что у вас в семье случилась беда, но мне-то ты могла и сама сказать.

При упоминании Джуна что-то болезненно сжалось в груди. Хара опустила взгляд на стакан в руке Мирэ, где по прозрачной крышке медленно стекала капелька воды.

Подруга знала лишь ту версию, которую можно было рассказать обычному человеку, и выложить всю правду что тогда, что сейчас было невозможно. Мирэ не знала, что тот парень был кумихо, прожившим несколько человеческих жизней.

— Извини, — произнесла Хара. — Всё навалилось сразу.

— Я понимаю, но я переживала. Вы были близки с дядей?

— Угу, — Хара старалась не смотреть в глаза Мирэ, чтобы та не почувствовала вранья. Дохён передал в университет, что Хара отсутствовала по причине смерти дяди, прикрыв всё произошедшее с ними похоронами Ёнмуна-сынима.

— Тогда, чтобы поднять тебе настроение я после занятий отведу тебя в новое кафэ на Хондэ. Там умопомрачительные десерты, ты снова не устоишь и отберёшь у меня половину, обещаю!

— Я не отбираю. Ты сама заказываешь слишком много и потом не можешь съесть, — Хара устало улыбнулась.

— Вот и посмотрим, а пока мы уже опаздываем на лекцию профессора Хвана.

***

Пары закончились немного раньше, чем Хара планировала из-за внезапной болезни одного из преподавателей. Но к тому времени хотя бы прекратился дождь, и когда они с Мирэ добрались до Хондэ, асфальт блестел под первыми вечерними огнями фонарей. Зажигались вывески магазинов и у их входов появлялись первые компании голодных студентов. На тротуарах становилось тесно от людей, спешивших после занятий в кафе, караоке и небольшие рестораны. Мирэ шла рядом, рассказывала что-то о преподавателе, который снова перенёс срок сдачи работы, и время от времени возмущённо размахивала телефоном, показывая переписку в общем чате.

Хара слушала в пол уха. Она кивала в нужных местах, иногда произносила короткое «да» или «серьёзно?», и Мирэ, увлечённая собственным рассказом, некоторое время не замечала, что подруга отвечает с запозданием.

Кафе находилось на втором этаже узкого здания, зажатого между магазином одежды и фотостудией. За стойкой работал бариста с серебряным кольцом в ухе. Из динамиков негромко звучала популярная песня, в кофемолке перемалывались зёрна, а возле окна две девушки фотографировали напитки, переставляя стаканы ради удачного кадра.

Мирэ заказала два кофе и большое кусок фруктового торта. Столик у окна оказался свободен. Мирэ поставила на него поднос, сбросила сумку на соседний стул и сразу придвинула тарелку ближе к середине, будто заранее признав, что одна пирожное не съест. Хара сняла куртку, села напротив и обхватила ладонями стакан. Кофе был горячим, но она почти не чувствовала тепла.

— Ты даже не спросила, что задали на следующую неделю, — произнесла Мирэ.

— Ты всё равно расскажешь, — Хара опустила взгляд на стакан в своих руках.

— Расскажу. Но обычно перед этим ты хотя бы делаешь вид, что тебе интересно.

Хара посмотрела на Мирэ, та больше не улыбалась. Она сидела, упираясь локтями в стол, и медленно крутила тонкую ложку, зажатую между пальцев. Мирэ выглядела растерянной, словно всё это время пыталась подобрать вопрос и никак не могла решить, имеет ли право его задать.

— Что? — спросила Хара.

— Ничего.

— Ты смотришь на меня, как Дохён.

Мирэ положила ложку на блюдце и провела пальцем по краю стакана.

— Я не хотела сразу спрашивать. Ты и так неважно выглядишь, — она помолчала и Хара почувствовала приближение вопроса и заранее уже знала, о ком он будет. — С тем парнем что-то случилось? — осторожно спросила Мирэ.

Пальцы Хары сжались вокруг стакана.

— Почему ты так решила?

— Ты ни разу за день про него ничего не сказала. Вы расстались? Хотя ты говорила, что вы вроде бы и не встречаетесь.

— Мы не встречались.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Хорошо, не встречались, но тебя к нему тянуло. Ты сама это говорила. И ещё говорила, что он опасный, странный и постоянно что-то скрывает, — Мирэ наклонила голову, пытаясь поймать её взгляд. — Он тебя обидел?

Хара посмотрела на торт между ними. На белом креме блестела половинка ягоды клубники, а по краю тарелки тонкой линией растекался сироп. В памяти возникла кровь на лице Джуна, и на мгновение сладкий запах показался тошнотворным.

— Всё сложно, — произнесла она.

— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь рассказывать.

— Потому что это правда.

— Ладно, — Мирэ немного помолчала. — Я не буду лезть. Просто… если вы расстались или он решил исчезнуть, я знаю, что это ничего не исправит, но это не твоя вина.

Хара резко подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

— Что? — Мирэ моргнула.

— Откуда ты знаешь, что это не моя вина?

Вопрос прозвучал резко и громко. За соседним столиком две девушки на мгновение замолчали, но уже несколько секунд их разговор возобновился. Мирэ отклонилась от стола, и на её лице проступило искреннее недоумение.

— Я не… Я просто хотела сказать, что ты не должна винить себя, если у вас не получилось.

— Ты ничего не знаешь о том, что произошло.

— Поэтому я и спрашиваю.

— Но уже решила, кто виноват.

— Я ничего не решала, Хара.

— Тогда не говори, что это не моя вина.

Мирэ застыла с приоткрытым ртом, и Хара сразу пожалела о сказанном. Она отвернулась к окну и зажмурилась, чувствуя, как под рёбрами разрастается пустота. Мирэ была права: она ничего не знала. И именно поэтому могла так легко произнести, что Хара ни в чём не виновата, словно вина была лишним грузом, от которого просто избавиться, достаточно отказаться от него вслух. Вина причиняла боль, но у неё хотя бы была форма. Она указывала на причину, требовала действия и оставляла призрачную возможность искупить совершённое. Если Джун погиб из-за Хары, она ещё могла попытаться что-то изменить. Найти путь, о котором говорил Ильгун. Вернуть то, что было отнято, и доказать, что его выбор не стал последней точкой.

Невиновность не оставляла ей ничего, кроме горя.

— Извини, — тихо сказала Хара.

Мирэ ответила не сразу. Она взяла стакан, сделала глоток и поморщилась, видимо, кофе был всё ещё слишком горячий.

— Я правда не хотела лезть, — произнесла она.

— Знаю.

— И не собиралась решать, кто виноват. Я даже не знаю, что случилось.

— Знаю, — повторила Хара, теперь ещё тише. — Я не должна была на тебя срываться.

Мирэ посмотрела на неё поверх стакана. В её взгляде всё ещё оставалась обида, но уходить подруга не собиралась.

— Ты в последнее время вообще много чего не должна была делать, — сказала она. — Например, исчезать, не отвечать на сообщения и заставлять меня в одиночку слушать двухчасовую лекцию профессора Рю.

Хара невольно слабо улыбнулась, опустив взгляд.

— Последнее звучит хуже всего.

— Потому что так и есть. Я едва выжила.

Напряжение между ними не исчезло, но Мирэ старалась делать вид, что ничего не произошло и взяла вилку, отломила кусочек торта и некоторое время рассматривала его, словно решала, стоит ли его съесть. Потом, отправив всё же его в рот, положила вилку на край тарелки и подвинула её к Харе.

Когда они допили кофе, Мирэ посмотрела на время и тихо выругалась.

— Пойдём, — сказала она, запихивая зарядку от телефона в сумку. — Если опоздаю ещё на десять минут, они отдадут мне ту часть доклада, которую никто не хочет делать.

— Разве не её ты и так должна была готовить?

— Я предпочитаю считать, что меня подло вынудили.

Они оделись и спустились на улицу. Вечерний воздух оставался влажным, а под светом вывесок над асфальтом поднималась тонкая дымка. Хондэ продолжал наполняться людьми. У перекрёстка Мирэ остановилась.

— Мне туда, — сказала она, указывая в сторону боковой улицы. — Ты на метро?

Хара кивнула.

— Напиши, когда доберёшься домой.

Хара кивнула и потянулась к телефону, но от Дохёна не было новых сообщений. Возможно, разговор с Уджином затянулся, или брат решил, что после их ссоры лучше дать ей немного пространства. Мирэ помахала рукой и моментально растворилась в потоке людей. Хара ещё несколько секунд смотрела ей вслед, потом поправила сумку на плече и направилась к станции. Она прошла мимо магазина косметики, свернула у кафе, из которого доносилась громкая музыка, и уже увидела впереди знак метро, когда в голове снова прозвучал голос Ильгуна.

«Есть другой путь».

Хара остановилась. Мужчина, который шёл за ней, раздражённо цокнул языком, и ей пришлось отступить ближе к краю тротуара. Как же она раньше не поняла! Ильгун хотел, чтобы она ждала его следующего появления, цеплялась за обещание и постепенно убеждала себя, что только он способен вернуть Джуна. Но если существовал другой путь, Хара могла найти его сама! Без Ильгуна и без сделки, условия которой он намеренно не назвал, и без очередного решения, принятого кем-то за неё. Она выросла среди старых книг и свитков, училась на кафедре корейского языка и литературы, умела искать источники и имела доступ к университетским архивам, научным статьям и исследованиям, к которым Ильгун не имел никакого отношения.

Корейская мифология знала другие способы приблизиться к миру мёртвых. И Хара, конечно, не воспользуется ими в одиночку и не станет ничего предпринимать без ведома Дохёна, но и не согласится на предложение токкэби. Ей нужны были сведения, способные доказать, что Ильгун не единственный обладает знанием.

Пустота внутри немного отступила. Ведь смерть — это тоже граница. А границы, как Хара уже знала, иногда можно пересечь.

Глава 4. Семь пропущенных звонков

Машина Дохёна медленно плелась в пробке в направлении Инсандона. На заднем сидении лежала папка с записями отца, которая при каждом торможении тихо шуршала листами по обивке, напоминая о том, зачем Дохён вообще ехал в лавку после нескольких недель, проведённых в старательном избегании Уджина.

Даже мысленно назвать его богом по-прежнему было трудно. Перед глазами сразу возникал Уджин, каким Дохён привык видеть его с детства: в белой рубашке с закатанными рукавами и проницательным взглядом поверх очков, в линзах которых иногда отражался будто другой мир. Уджин мог часами спорить с продавцом из-за неверной датировки курильницы и с совершенно серьёзным лицом уверять покупателя, что маска эпохи Чосон не проклята, хотя вечером всё равно запирал её в отдельном шкафу.

После разговора с Харой Дохёна внезапно захлестнуло раздражение по отношению к Уджину. Возможно, потому, что часть этой злости предназначалась ему самому, ведь Хара была права, — они это уже проходили. Отец держал их в неведении, оправдывая молчание безопасностью, затем Дохён поступил точно так же. Он видел, к чему привели тайны Кан Инсо, но всё равно снова подбирал для сестры самые осторожные формулировки, откладывал объяснение и уверял себя, что сначала должен во всём разобраться сам.

И хотя Сонджу сказала прямо, что часть Хары осталась по ту сторону, он до сих пор не понимал, что именно это означало. Не знал, можно ли вернуть утраченное и что произойдёт, если они не найдут способа. Однако незнание не отменяло правды, которую он от неё скрыл. Хара чувствовала, что с ней что-то происходит, и вместо ответа снова получила обещание рассказать позже.

Дохён провёл ладонью по лицу и перестроился в левый ряд. В зеркале заднего вида отразились его уставшие глаза, и на мгновение ему показалось, что он увидел в них то же выражение, с каким отец заканчивал очередной разговор: жёсткое и уверенное в собственном праве решать за других.

Он отвернулся.

На перекрёстке загорелся красный. Дохён остановил машину и откинулся на подголовник, стараясь расслабить затёкшие плечи. Слева, на первом этаже офисного здания, находилось небольшое кафе с яркой вывеской и широкими окнами. За стеклом люди стояли в очереди, бариста наполнял стаканы, один из посетителей работал за ноутбуком, а другой торопливо пил кофе, поглядывая на часы. Самое обычное место, каких в Сеуле были тысячи. Дохён уже и не помнил своей обычной жизни.

Он смотрел на кафе несколько секунд, пока резкий автомобильный гудок не вырвал его из мыслей. Светофор давно переключился на зелёный, дорога впереди была свободной, и водитель сзади уже нетерпеливо жал на клаксон. Дохён тронулся с места и бросил последний взгляд на обычных людей.

К тому времени, когда он добрался до Инсадона, утренний поток туристов уже заполнил главную улицу. Дохён оставил машину на одной из платных стоянок неподалёку и последние несколько минут прошёл пешком, огибая людей, неспешно двигавшихся вдоль витрин. Над входами теснились вывески, из распахнутых дверей тянуло то кофе и сладкой выпечкой, то терпким дымком благовоний, а торговцы выставляли кисти, печати, изделия из ханчжи, керамику и сувениры, которым предстояло изображать старину.

Свернув с Инсадон-гиль на одну из боковых улиц, Дохён вскоре нырнул в знакомый переулок. Здесь шум туристической улицы быстро стих, превратившись в далёкий гул. Солнечный свет едва добирался до серых каменных плит под ногами, ломаясь о выступающие черепичные карнизы низких ханоков и стены более новых зданий, теснившихся по обе стороны узкого переулка. После яркой улицы Дохёну понадобилось несколько секунд, чтобы различить потемневшую вывеску над входом.

Лавка как всегда работала. Когда он подошёл, дверь открылась, и на пороге появилась женщина средних лет с аккуратно уложенными волосами. В одной руке она держала бумажный пакет с эмблемой лавки, другой прижимала к груди небольшой свёрток, завёрнутый в ткань. Заметив Дохёна, женщина посторонилась и вежливо наклонила голову. Дохён придержал для неё дверь. Женщина прошла мимо, оставив после себя лёгкий цветочный аромат.

Внутри царил полумрак. Бледный свет с улицы просачивался сквозь слегка зашторенное окно и ложился на пол узкими молочными полосами, в которых медленно кружилась пыль. Пахло старой бумагой, потёртым лаком и древесиной, впитавшей за десятилетия слишком много чужих прикосновений. Из бронзовой курильницы поднимался тонкий дымок, растекаясь между полками, где теснились фарфоровые пиалы, шкатулки, свитки, маски, старые монеты и вещи, чьё назначение Дохён в детстве пытался угадать, пока отец не начал отгонять его от особенно ценных экземпляров.

За стойкой сидел Уджин. Он выглядел в точности так же, как неделю назад, год и в те времена, когда Дохён едва доставал подбородком до края прилавка. Только сейчас его образ дополнял тёмный фартук, на кармане которого остался едва заметный след пыли. Возле локтя Уджина стоял калькулятор, рядом лежал раскрытый журнал учёта, а в дешёвой керамической кружке остывал растворимый кофе, горьковатый запах которого Дохён почувствовал ещё от двери.

Сам Уджин невозмутимо и очень сосредоточенно приклеивал ценник на дно фарфоровой вазы.

Дохён остановился в двери. Теперь он знал, что этот человек видел времена, от которых остались только строки в древних рукописях, знал отца гораздо дольше, чем позволяла человеческая жизнь, и носил имя бога, которому веками молились. И сейчас Чэсок разглаживал большим пальцем уголок ценника, потому что, видимо, приклеил его неровно.

Соединить одно с другим не получалось. Уджин закончил с вазой, осторожно поставил её в коробку и только потом посмотрел на Дохёна поверх очков.

— Долго будешь стоять? — спросил он, придвинув к себе следующую вещь.

Дохён прикрыл за собой дверь. Колокольчик над ней коротко звякнул, и этот звук показался странно громким в тишине лавки.

— Пока пытаюсь понять одну вещь, — отозвался он и неторопливо подошёл к стойке.

— Только одну? — Уджин потянулся к рулону ценников, и уголки его губ приподнялись в сдержанной усмешке.

Дохён остановился напротив, упёрся ладонями в край прилавка и несколько мгновений наблюдал, как древнее божество примеряет маленькую белую наклейку к основанию фарфоровой пиалы.

— Как отец вообще тебя, — Дохён осёкся, — вас[1]... нашёл?

Пальцы Уджина замерли. Пауза продлилась не дольше одного вдоха, но Дохён успел её заметить. Ценник приклеился чуть в стороне от центра, и Уджин, нахмурившись, медленно поддел его ногтем.

— Обращайся ко мне, как привык, — произнёс он, не поднимая головы. — И это долгая история

— У меня есть время.

Уджин всё-таки посмотрел на него, затем перевёл взгляд за его плечо, на коробки, составленные вдоль стены. Рядом с ними громоздились две запечатанные посылки, несколько папок и стопка бумаг, прижатая старой бронзовой фигуркой, чтобы листы не разлетались от сквозняка.

— Судя по тому, сколько работы ты здесь накопил, Дохён-щи, у тебя его как раз-таки нет, — заметил он, снял неровный ценник и приклеил новый.

Дохён понял, что дальнейшие вопросы ничего не дадут. История знакомства Уджина с отцом относилась к тем тайнам, которые древний бог намеревался открывать исключительно на собственных условиях. Дохён оглянулся и взглянул на стопку коробок. Судя по слою пыли на верхней, часть из них стояла здесь далеко не первый день.

— Ты мог позвонить.

— Я звонил, — напомнил Уджин, не прекращая работать. — Семь раз.

Дохён это прекрасно знал, но всё равно достал телефон, мельком посмотрел на экран и повёл плечами.

— Мне было не до этого.

— Я догадался, — Уджин наклеил очередной ценник и прижал его большим пальцем. — Между прочим, накладные лежат третий день.

— Уджин, — с предупреждением произнёс Дохён.

— Счета за прошлый месяц тоже не подписаны. Поставщик из Ичхона утром звонил дважды.

Дохён медленно выдохнул через нос. Голова начала болеть ещё в машине, и размеренный голос Уджина, перечислявшего накопившиеся дела, с каждым словом отдавался в висках всё сильнее.

— Лавкой можно было заниматься и без меня.

— Я и занимаюсь. Однако поставщики не перестают существовать только потому, что ты спасал мир, — Уджин снял очки, проверил линзы на свет и тщательно протёр их салфеткой из кармана фартука.

— Мне нужно поговорить о Харе, — перебил его Дохён, понизив голос.

Руки Уджина на мгновение остановились, но лицо сохранило прежнее выражение. Он надел очки, поправил дужку за ухом и подтянул к себе одну из папок.

— А мне нужно, чтобы ты подписал счета.

— Ты серьёзно?

Вместо ответа Уджин открыл ящик, достал ручку и положил её поверх папки с документами. Затем развернул её к Дохёну и постучал пальцем по отмеченной закладкой странице.

— Здесь, здесь и на последнем листе.

Дохён посмотрел сначала на документы, потом на Уджина. Тот невозмутимо взял кружку и сделал глоток давно остывшего кофе.

— Не понимаю, как ты можешь это терпеть, — пробормотал Дохён, придвигая папку.

— Твоего отца я терпел дольше, — напомнил Уджин и поставил кружку рядом с калькулятором. — У тебя ещё есть шанс исправиться.

Дохён раскрыл документ на нужной странице, быстро пробежался глазами по цифрам и поставил подпись. Лист зашелестел, когда он перевернул его, а Уджин тем временем вынул из коробки ещё одну пиалу и принялся осматривать тонкую сетку трещин под глазурью.

— Речь не только о Харе, — произнёс Дохён после короткой паузы. Кончик ручки застыл над второй строкой. — Утром в нашем доме я почувствовал нечто странное.

Уджин не поднял головы, но перестал вращать пиалу. В лавке продолжал виться дым от благовоний, за окном проходили люди, а старые часы на стене мерно отсчитывали секунды. Уджин осторожно опустил пиалу на ткань и посмотрел на Дохёна уже без прежней насмешки. Тот придвинул к себе следующую папку: судя по лежавшей возле стойки стопке документов, быстро уйти отсюда ему всё равно не удастся. Уджин снял очки, положил их на раскрытый журнал перед собой и устало провёл пальцами по переносице. Несколько секунд он молчал, явно подбирая слова.

— Логично, ведь кровь Пэкхвы всегда позволяла тебе чувствовать больше, чем обычным людям, — Уджин посмотрел на Дохёна. — Ты видишь следы духов, ощущаешь силу мест, можешь соприкасаться с тем, что недоступно простым людям. Вспомни хотя бы Джуна. Ты почувствовал его природу задолго до того, как понял, с чем именно имеешь дело.

Имя кумихо болезненно задело что-то внутри, однако Дохён не позволил этому отразиться на лице. Он отвёл взгляд к витрине, в остеклении которой отражалась привычная жизнь Инсадона, и сжал пальцами край стойки.

— Это ничего не объясняет.

Уджин некоторое время молча смотрел на него, и когда Дохён бросил на него взгляд, отметил, что без очков Уджин выглядел моложе.

— Ты был там, где живой человек находиться не должен, — тихо произнёс он, — и вернулся. Подобное редко проходит бесследно. То, что прежде ощущалось лишь смутным беспокойством, теперь может обрести форму. Ты начинаешь видеть мир таким, каким он был всегда.

В лавке стало нестерпимо душно. Дохён провёл ладонью по затылку, задержав пальцы у основания шеи.

— Я не шаман.

Уджин надел очки, медленно поправил их на переносице и посмотрел на него с таким выражением, что Дохён потупился.

— Сдаётся мне, ты повторяешь это так часто, словно надеешься, что мир однажды согласится с этим утверждением.

Дохён хотел возразить, но слова застряли в горле. Помолчав, он поставил последнюю подпись и закрыл папку.

— Это факт, согласен с этим мир или нет. Но вот настоящая шаманка кое-что сказала насчёт Хары.

— Что именно Сонджу почувствовала? — спросил Уджин.

— Пустоту, — Дохён отложил ручку и провёл ладонью по краю стойки, собираясь с мыслями. — Сказала, что часть Хары осталась с той стороны.

— А ты что заметил?

Вопрос заставил его нахмуриться.

— Она почти не ест, плохо спит, хотя делает вид, что всё нормально. Иногда не сразу понимает, что к ней обращаются. Сегодня у неё шла кровь из носа.

Уджин слушал, не перебивая. Он сложил руки на груди, и только большой палец медленно двигался по складке ткани на предплечье, туда и обратно, выдавая напряжение.

— Хара жаловалась, что происходящее кажется ей ненастоящим? Что привычные места выглядят чужими?

— Она ни на что не жалуется, — Дохён устало вздохнул. — В этом и проблема.

— Что ты знаешь о хон и пэк?

— Что это части души, — ответил Дохён, пожав плечами.

Уджин отодвинул коробку с пиалами, освобождая место на стойке, и положил ладони на потёртое дерево.

— Так их обычно называют, — он кивнул, — потому что это самое простое объяснение. И не совсем точное. В старых учениях хон и пэк обозначали два начала, соединённых в человеке при жизни. Хон связывали с духовным и небесным, пэк — с плотью и всем телесным. После смерти их пути расходились: хон поднимался к небу, пэк возвращался в землю вместе с телом.

— Но Хара жива.

— Именно поэтому хон и пэк здесь лишь отправная точка.

Слово «смерть», произнесённое Уджином с невозмутимым спокойствием, будто повисло в воздухе, и Дохён почувствовал, как перехватило горло.

— Тогда о чём мы говорим?

Уджин не ответил сразу. В тишине лавки особенно отчётливо щёлкнули часы: минутная стрелка сдвинулась вперёд, отсекая ещё одно мгновение от времени, которое утром казалось Дохёну бесконечным.

— О нок[2], — наконец произнёс Уджин.

— Ещё одна части души?

— Нет. Нок нельзя поставить рядом с хон и пэк и получить три части. Это слово принадлежит другому представлению о душе, более древнему, народному, не пытающемуся разделить человека по небесному и земному началу. Нок называют то живое присутствие, благодаря которому человек остаётся собой и ощущает собственное тело, память и этот мир принадлежащими ему. До сих пор в речи используется идиома «потерять нок». Так называют состояние, когда человек от потрясения цепенеет, словно часть его действительно перестаёт находиться здесь.

Дохён медленно убрал руку со стойки.

— Его действительно можно потерять?

— Сильный испуг, падение, несчастный случай, близость смерти способны нарушить связь между телом и нок. На Чеджу сохранилось представление, что иногда душа покидает человека целиком, а иногда от неё отделяется лишь часть. Поэтому и проводят ноктыримгут[3]: зовут потерянную часть души и помогают ей вернуться.

— Но как может уйти часть души? — Дохён никак не мог понять этого. Для него человек был либо жив, либо мёртв.

— Не пытайся представить её вещью, которую можно вынуть, разломить и пересчитать, — произнёс Уджин, слегка нахмурившись. — У подобных вещей нет чётких границ. Тело продолжает жить, человек помнит своё имя, узнаёт близких, разговаривает, но связь с жизнью постепенно слабеет. Исчезают тепло, голод, сон, желание прикасаться к миру. Всё вокруг начинает казаться далёким и ненастоящим, зато граница, отделяющая живых от мёртвых, становится ближе.

Дохён уже знал, к чему вёл этот разговор. Знал и всё же до последнего ждал, что Уджин скажет что-то другое, найдёт иное объяснение тому, что происходило с его сестрой.

— Хара, — произнёс он шёпотом.

— Да, — Уджин выдержал его взгляд.

[1] Здесь Дохён использует более уважительную форму обращения, которую на русский язык можно перевести как обращение на “вы”.

[2] В корейских народных представлениях душа или жизненный дух человека, способный временно отделиться от тела.

[3] Чеджуский шаманский обряд, предназначенный для возвращения отделившейся части нок обратно человеку.

Глава 5. Не иди за мёртвыми

Машина ползла в общем потоке к выезду с Хондэ, и Хара сидела, обхватив сумку обеими руками, намотав кожаный ремешок на ладонь.

Дохён, когда она написала ему сообщение, ответил практически сразу: скоро заедет, как раз закончил все дела в лавке, поэтому Хара вернулась в кафе, где они сидели с Мирэ. Столик у окна, правда, уже заняли, и она устроилась в дальнем углу, взяла американо, к которому потом так и не притронулась, и открыла ноутбук.

Университетский профиль давал доступ к обширной библиотеке и к книгам, которых не было в сети в свободном доступе, и время, которое Хара провела в ожидании брата, прошло незаметно.

Чаще всего повторялось одно имя — Пари-деги[1]. Ни один текст не предлагал готового пути. Хара и не рассчитывала найти в университетской базе указания, способные провести её через границу. Но теперь она знала: подобные путешествия существовали в историях задолго до того, как Ильгун предложил ей свой единственный ответ. Значит, ответ был не единственный. И теперь у неё появилась цель и примерное направление, чтобы идти к ней.

На светофоре машина остановилась, и Хара поймала взгляд Дохёна. Он сразу отвернулся к дороге, положив обе руки на руль. Через несколько секунд посмотрел снова, осторожнее, будто хотел что-то проверить, не привлекая её внимания.

Хара выдержала ещё пару таких взглядов.

— Что-то не так? — спросила она, повернувшись к нему.

— Ничего, — Дохён качнул головой и проследил за пешеходами, двинувшимися на зелёный сигнал светофора. Его пальцы размеренно постукивали по рулю. — Ты просто выглядишь лучше.

Хара коснулась лица.

— Всё было настолько плохо? — тихо спросила она, опустив руку.

— Было заметно, — не стал спорить Дохён.

Светофор переключился, и он плавно тронулся с места.

Хара ничего больше не сказала. Нужно было вернуться к выпискам, найти полные записи шаманских песнопений о Пари-деги и выяснить, какие ещё сюжеты рассказывали о дороге в Чосын[2]. Возможно, поговорить с кем-то на кафедре, не объясняя настоящей причины. Она прокручивала в голове возможные формулировки, когда заметила, что Дохён снова посмотрел на неё. На этот раз взгляд задержался дольше, а пальцы сильнее сжали руль.

Навигатор предложил свернуть через двести метров, и Дохён, почему-то вздрогнув, убавил громкость, перестроился в соседний ряд и ещё несколько минут молчал. Напряжение рядом с ним становилось осязаемым.

— Что? — Хара медленно повернула голову.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — коротко отозвался он.

— Всё настолько плохо? — Хара сжала ремешок сумки в руках, почему-то ей не понравился тон, каким брат это сказал.

Дохён глянул в боковое зеркало и заговорил, только когда машина миновала перекрёсток:

— Хорошего мало, — Дохён повёл плечом, но тему сменить не попытался. — Я поговорил с Уджином.

— И что он сказал?

Дохён не ответил сразу. Машина двигалась урывками останавливаясь через каждые несколько метров из-за плотного трафика, и брат сосредоточенно смотрел на красные огни впереди, явно подбирая слова.

— Сонджу ещё после возвращения с Инвансан почувствовала, что с тобой что-то не так, — заговорил он наконец. — Не только из-за Джуна, — имя прозвучало глухо, с короткой запинкой, которую Дохён попытался скрыть, но Хара её услышала. — Она считает, что часть тебя могла остаться по ту сторону.

Смысл сказанного дошёл до Хары не сразу, и она продолжала смотреть на брата, ожидая продолжения, которое сделает фразу понятнее, но он замолчал.

— Часть меня… — повторила она. — Что это значит?

— Уджин говорил про нок.

Слово Хара знала.

— Идиому? — недоверчиво уточнила она.

— Нет, конечно, — Дохён качнул головой. — Уджин объяснял долго. И если коротко: после сильного потрясения человек может потерять часть нок там, где это случилось. Остаться живым, но потерять связь с частью души.

Хара медленно отпустила ремень сумки. На чёрной коже остались неглубокие вмятины от ногтей. Вместо испуга, который, наверное, был бы логичным в данной ситуации, Хару накрыло облегчение. Оно оказалось таким внезапным, что из горла вырвался прерывистый выдох. Хара откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. С ней происходило то, что можно было объяснить. У пустоты было название, и, возможно, существовал способ её заполнить.

Но облегчение задержалось ненадолго, за ним поднялся холод по позвоночнику, ведь теперь Хара знала причину своего самочувствия.

Она открыла глаза.

— И эта часть меня до сих пор там?

Машина снова остановилась на очередном светофоре. Дохён ослабил хватку на руле и посмотрел на неё прямо, не пытаясь смягчить ответ.

— Пока не знаю.

Хара ждала привычного продолжения, что всё будет хорошо, что он разберётся, защитит, не позволит ничему случиться, хотя они оба уже знали цену подобным обещаниям. Дохён же не сказал ничего из этого.

— Поэтому Сонджу должна проверить, — добавил он. — Есть обряд, во время которого мудан зовёт потерянную часть и смотрит, отзовётся ли она. Нужно узнать, верна ли наша догадка.

Хара смотрела на брата, не скрывая удивления. Он рассказывал ей о предположении, которое ещё не успел проверить. И, что самое главное, он сам начал этот разговор.

— Ты ведь ничего не знаешь наверняка? — медленно проговорила она.

— Нет, — Дохён качнул головой. — Поэтому и говорю сейчас.

Хара опустила взгляд на его руки. Возле ногтя на большом пальце темнела тонкая полоска засохшей крови, вероятно, содрал кожу, пока весь день был в лавке.

— Я думала, ты сначала всё решишь, а потом поставишь меня перед фактом, — призналась она.

Дохён помолчал.

— Я услышал, что ты сказала утром, — отозвался он.

***

В Сонбук-дон они вернулись, когда сумерки уже стекали с гор, заполняя узкие улицы прохладной синевой. Перед высокими оградами один за другим загорались фонари, свет просачивался сквозь окна частных домов, а над черепичными крышами виднелась тонкая полоса заката, выцветшая до бледно-розового.

Дохён нажал кнопку на брелоке. Рольставни гаража поползли вверх с тихим гулом, вспыхнула лампа под потолком, и машина медленно въехала внутрь. Он заглушил двигатель, но выходить не спешил, глядя через лобовое стекло туда, где за приоткрытой дверью темнел двор. Хара проследила за его взглядом и не заметила ничего необычного, но стоило ей выйти из машины, разница стала ощутимой.

Дохён задержался на пороге, прислушиваясь. Его ладонь несколько мгновений лежала на деревянной опалубке стены, а взглядом он медленно обводил потолок.

— Что-то не так? — спросила Хара, оглянувшись.

— Наоборот.

Под карнизом появились новые талисманы. Жёлтая бумага с красными знаками колыхалась на ветру, но держалась крепко. Ещё один был закреплён возле входа, на месте старого, края которого утром начали загибаться и темнеть.

Хара сняла обувь в прихожей и вошла в гостиную следом за братом. Складной столик, который Дохён утром притащил из магазина, стоял точно под главной потолочной балкой. На белой ткани остались чаши с водой, несколько маленьких пиал и тарелка с ттоком. Возле неё лежала надрезанная груша и блестела срезанная кожица яблок, а открытая бутылка макколли была прикрыта сверху сложенным листом ханчжи. Сосновая ветка покоилась у края стола, её иглы почему-то потемнели.

Сонджу сидела рядом и складывала чаши одну в другую. Сейчас её чхиму дополнял чёрный чогори, рукава которого Сонджу аккуратно подвернула, чтобы не задевать посуду. На первый взгляд можно было решить, что она весь день занималась обычными домашними делами, но усталость было видно в каждом её движении. Заметив Хару и Дохёна, Сонджу выпрямилась. Её взгляд сначала остановился на Дохёне, затем переместился к Харе.

Внутри неё всё мгновенно сжалось. Хара повторила про себя несколько раз, что Сонджу могла ничего не заметить, но посмотреть ей в глаза так и не решилась.

— Вы вернулись, — тихо произнесла Сонджу и опустила чаши аккуратно в плетёную корзину.

— Да, — ответил Дохён.

Сонджу не задавала вопросов Харе и вернулась к столу, подняла белую ткань и принялась аккуратно складывать её.

Дохён тем временем поднял взгляд к потолочной балке.

— Получилось?

— Да, — Сонджу положила сложенную ткань в корзину и, придержав юбку ханбока, встала на ноги. — Защита восстановлена. Сонджусин точно вернулся, хотя его присутствие пока слабее ощущается, чем должно быть, но через пару дней всё придёт в норму.

— Значит, сюда больше никто не войдёт? — Дохён настороженно посмотрел на Сонджу, и та перевела взгляд на окно, где ветер шевелил ветви деревьев, срывая оставшиеся листья.

— Без приглашения — нет, — она подняла корзину.

Последнее слово прозвучало осторожно, но Дохён всё же немного расслабил плечи. Он снова поднял голову к балке, и Хара проследила за его взглядом. Брат прислушался и едва заметно кивнул, словно получил подтверждение, которого ждал с самого утра.

— Что сказал Уджин? — спросила Сонджу.

Хара перевела взгляд на Дохёна.

— Он упомянул нок, — тот провёл ладонью по волосам и произнёс на выдохе.

Сонджу изменилась в лице. Она выглядела удивлённой, и спустя мгновение медленно повернулась и посмотрела на Хару внимательнее. Она будто пыталась что-то разглядеть в ней. Хара поёжилась.

— Он уверен?

— Нет, — Дохён качнул головой. — Поэтому сказал провести ноктыримгут.

Корзина тихо опустилась на пол, Сонджу несколько секунд молчала, разглядывая её содержимое.

— Ноктырим — это название самого обряда, а не его формы, — произнесла она наконец. — Уджину всё равно, как люди делят ритуалы на виды. То, что нужно сейчас, называется бинём[3]. Симбан[4] зовёт ушедший нок и просит его вернуться.

— Ты знаешь этот обряд? — Дохён шагнул к ней.

— Бабушка научила. На Чеджу его проводят чаще всего для детей: ребёнок пугается, потом перестаёт есть и спать, и это считают болезнью. Взрослым тоже проводят, просто реже.

Дохён бросил на Хару быстрый взгляд, и она прочитала в нём вопрос: почему Сонджу не предложила обряд утром. Сонджу, вероятно, заметила то же самое.

— Утром я чувствовала только пустоту, — пояснила она, прежде чем он успел заговорить. — Она заполняла весь дом, и я не могла понять, откуда она исходит. Теперь, когда сонджугут завершён и защита восстановлена, я различаю след, оставленный ослабевшим Сонджусином, и то, что исходит от Хары.

Последние слова неприятно кольнули в области сердца. Хара опустила взгляд, но заставила себя посмотреть на Сонджу, и к удивлению, не увидела в глазах её обвинения или настороженности. Сонджу сосредоточенно о чём-то думала…

— Мне понадобится твоё согласие, — произнесла она после недолгой паузы.

Хара моргнула, не сразу поверив, что вопрос обращён именно к ней. Сонджу не посмотрела на Дохёна, не попросила его разрешения и не заговорила о Харе так, словно той не было в комнате. Она просто ждала.

— Что ты будешь делать? — спросила Хара, стараясь держать голос ровным и не выдать волнения из-за неизвестности.

Сонджу сложила руки на груди и сделала шаг в сторону приоткрытой двери на террасу.

— Обычно нок зовут там, где человек его потерял. Возвращаются на то место, ставят небольшой стол с подношениями и обращаются к оставшейся там душе. Но место, где это случилось с тобой, находится на границе миров, мы не сможем туда вернуться, поэтому придётся звать отсюда.

— Как?

— Я назову место и расскажу, что произошло, чтобы потерянная часть узнала дорогу. Потом попрошу её вернуться и позову тебя по имени. Если связь ещё сохранилась и нок находится достаточно близко, чтобы услышать, он отзовётся.

— Как я пойму, что всё получилось и зов услышан?

— Возможно, ты различишь голос, — ответила Сонджу, оглянувшись и внимательно наблюдая за её лицом. — Или почувствуешь тепло, может быть холод. Иногда перед человеком возникает место, где он потерял нок, настолько ясно, что на несколько мгновений он перестаёт видеть всё остальное. У всех по разному.

Стоило ей замолчать, как пространство комнаты дрогнуло перед глазами Хары и исчезло. Вместо тёплого света на деревянном полу проступил белёсый туман, холод снова коснулся кожи, а из клубящегося марева поднялся силуэт Ильгуна. Рядом с ним стоял Джун. Хара вновь увидела, как он посмотрел на неё, уже зная, чем закончится следующий шаг. Она моргнула несколько раз, прогоняя наважение.

— А если не отзовётся?

Сонджу посмотрела на Дохёна.

— Тогда мы поймём, сохранилась ли связь и куда она ведёт. Иногда даже в молчании можно найти ответ.

— Значит, сегодня ты не станешь возвращать нок?

— Нет, — Сонджу едва заметно качнула головой. — Сегодня я только позову и проверю нашу теорию.

Дохён нахмурился. До этого он стоял возле стены в нескольких шагах от Хары, но теперь скрестил руки на груди и подался вперёд.

— Уджин сказал то же самое. Нельзя сразу тянуть его обратно.

— Он прав, — отозвалась Сонджу. — Мы не знаем, что находится на другом конце, и не можем быть уверены, что на настойчивый зов ответит именно та часть тебя, которую мы ищем.

Хара посмотрела на новый талисман, который Сонджу закрепила в прихожей до их возвращения. Он едва слышно шелестел из-за движения воздуха.

— Это опасно?

Сонджу задержала на ней взгляд. В сгущавшихся сумерках её лицо казалось бледнее, а глаза — почти чёрными.

— Нет, если ты не будешь сама тянуться вслед за зовом. Утраченная часть души принадлежит тебе, и связь с ней работает в обе стороны, поэтому пока ты остаёшься по эту сторону всё будет хорошо.

После этих слов сумка, висевшая на плече Хары стала невероятно тяжёлой, будто все записи, что она сделала сегодня ранее в кафе налились свинцом. Ведь Хара искала способ пересечь границу, а теперь Сонджу подтвердила, что такое может случиться, но требовала оставаться на месте. Желаемое могло оказаться так близко.

Рядом скрипнула половица, и Хара вздрогнув, перевела взгляд набрата.

— Что тебе понадобится? — спросил он.

— Чистая вода, сырой рис и вещь, которую ты, Хара, часто носишь, — перечислила Сонджу.

— Что-то из одежды? — Хара задумалась, что можно предложить для ритуала, и сердце в этот момент взволнованно трепетало.

— Лучше всего.

И пока Сонджу с Дохёном наводили порядок в гостиной после сонджугута и готовили предметы для призыва части души Хары, та ушла к себе в комнату и замерла на пороге, растерянно осматривая помещение. Наконец её взгляд остановился на кофте, небрежно брошенной на спинку стула.

Хара подошла к ней и взяла в руки. Ткань давно стала мягкой от частых стирок, края рукавов немного растянулись. Когда она была куплена? Хара не могла ответить, но эта кофта спасала её по утрам и прохладными вечерами.

Когда Хара вернулась в гостиную, Сонджу уже сидела перед столом. Перед ней была расстелена чистая белая ткань, на которой стояли пиалы с водой и рисом, а рядом лежала связка из нескольких колокольчиков. Чёрный ханбок окружал её тёмными складками, а пламя свечей позолотой подчеркивали черты её лица. Она приняла кофту обеими руками, разложила её на белой ткани и аккуратно расправила рукава.

Хара опустилась на циновку напротив Сонджу. Дохён остался у дальней стены. Он сложил руки на груди и неотрывно следил за Харой. Он явно не хотел мешать, но оставил возможность в любую секунду вмешаться, если что-то пойдёт не так. Сонджу заметила это.

— Ты можешь находиться рядом, — сказала она, кивнув на место рядом с Харой. — Твоё присутствие не помешает зову.

— Я останусь здесь. Не хочу отвлекать.

Сонджу положила ладони на колени и посмотрела на Хару.

— Я позову тебя трижды по имени, отвечай каждый раз, — объяснила она.

— Просто сказать «да»?

— Этого достаточно, — Сонджу кивнула. — Смотри на воду и не ищи, откуда идёт зов.

Хара перевела взгляд на прозрачную чашу. На поверхности отражались три свечи, хотя на столе стояло четыре. Она слегка наклонилась, пытаясь поймать четвёртый огонёк взглядом, но Сонджу коснулась края чаши, и отражения смешались в золотистой ряби.

— Игнорируй странности, сегодня их будет достаточно, — тихо предупредила Сонджу.

После её слов Дохён едва заметно напрягся, и Хара, быстро посмотрев на него, глубоко вдохнула и кивнула:.

— Я готова.

Сонджу задержала на ней взгляд, затем взяла мурён[5] и взмахнула им над столом. Звон колокольчиков резанул слух и смолк.

— Кан Хара из рода Кан, дочь Кан Инсо, живущая в Сонбук-доне, в девятом месяце этого года перешла границу миров и вернулась обратно. На той стороне она видела смерть и оставила там часть себя. Прошу вернуть потерянное на место, — Сонджу заговорила негромко.

Хара смотрела на воду и не понимала, почему у неё перехватило дыхание. Сонджу не пела, не повышала голос и не произносила ничего необычного. Она просто рассказывала вслух, где, когда и с кем это произошло.

Сонджу ещё раз взмахнула мурён.

— Кан Хара, — позвала она, и её голос, смешался со звоном колокольчиков и разнёсся по комнате, отразившись откуда-то взявшимся эхом от стен.

— Да, — ответила Хара.

Ничего не произошло. Вода оставалась неподвижной, свечи горели ровно, кофта выглядела так же обычной старой вещью. Где-то на улице проехала машина, свет фар на мгновение скользнул по стене через окно и исчез.

Хара незаметно выдохнула, расслабив плечи. Она почувствовала разочарование.

Сонджу взяла щепотку риса и медленно высыпала её вокруг чаши. Несколько зёрен упали в воду, коснулись поверхности и пошли ко дну, оставив за собой тонкие серебристые дорожки.

— Не торопись отвечать, — попросила она. — Сначала услышь имя целиком.

Хара кивнула. Сонджу прикрыла глаза и на этот раз заговорила тише:

— Кан Хара.

— Да, — отозвалась она после короткой паузы.

Комната накренилась, но сразу же вернулась в исходное положение.

Движение было настолько быстрым, что поначалу Хара решила, будто у неё просто закружилась голова. Она моргнула, чтобы предметам вернулись чёткие очертания, однако стол перед ней будто отодвинулся, хотя никто к нему не прикасался. Свечи стали меньше, а лицо Сонджу поплыло в золотистом свете. Хара глубоко вдохнула.

— Смотри на меня, — голос Сонджу донёсся приглушённо. Она наклонилась ближе. — Хара, ты меня слышишь?

— Да.

Хара опустила взгляд на свои руки. Пальцы побледнели, ногти приобрели синеватый оттенок, и холод медленно поднимался от ладоней к запястьям. Он напоминал ощущение после долгой прогулки зимой без перчаток, когда кожа начинает болеть.

Дохён заметил это раньше, чем она успела спрятать руки в рукава и оказался рядом. Его пальцы обхватили её запястье, нащупывая пульс.

— У неё руки ледяные, — произнёс он, повернувшись к Сонджу.

— Не отпускай её, — та внимательно следила за водой.

Дохён переместил ладонь ниже и накрыл пальцы Хары своими. Обычно его руки тоже были холодными, но сейчас прикосновение ощущалось неожиданно тёплым.

— Всё нормально? — спросил он, наклонившись так, чтобы Хара видела его лицо.

— Немного кружится голова, — призналась она.

Дохён посмотрел на Сонджу.

— Может, хватит?

— Ещё один раз. Если ничего не произойдёт, я остановлюсь.

Его пальцы крепче сжали её руку. Он явно хотел возразить, однако промолчал.

Сонджу подняла кофту и раскрыла горловину над чашей, словно предлагала чему-то невидимому вернуться внутрь знакомой вещи. Рукава легли на белую ткань двумя длинными полосами. Сонджу вдохнула и заговорила на диалекте Чеджу. Хара не разобрала слов, только услышала повторяющийся ритм, в котором просьба постепенно превращалась в зов. Голос Сонджу оставался негромким, но проникал глубоко внутрь и отзывался где-то под рёбрами.

Пустота внутри дрогнула.

Хара задержала дыхание. Всё это время ей казалось, что у пустоты есть границы, что она занимает определённое место в груди и растёт, медленно вытесняя тепло и способность чувствовать. Теперь внутри словно распахнулась скрытая дверь, и за ней обнаружилось пространство, не имевшее конца. Холод хлынул оттуда неудержимым потоком. Свечи вытянулись в тонкие светлые линии, стены отступили, а прикосновение Дохёна стало едва различимым. Хара ещё чувствовала его пальцы на своей руке, но уже не могла понять, действительно ли он сидит рядом или это уже воспоминание.

Сонджу позвала в третий раз. Голос прозвучал сразу с двух сторон. Хара не разобрала своего имени, но ощутила, что кто-то зовёт именно её. Зов шёл из темноты, находящейся на другом конце бесконечного чёрного коридора. Хара немного отклонилась в сторону, заглядывая в него. Нечто тянуло её туда.

— Да, — Хара ответила, но голос прозвучал далеко, будто произнесла его другая Хара, стоявшая в конце того коридора.

Когда она вновь посмотрела на воду, её поверхность потемнела. Отражения свечей исчезли, и вместо них в чаше проступила белёсая муть, напоминавшая лишённое пространство из сегодняшнего сна. Хара наклонилась ближе, пытаясь различить хоть что-нибудь, но её отражение растворилось в ряби, и зов повторился.

— Хара, — предостерегла Сонджу, однако её голос моментально затих, будто кто-то убавил громкость окружающего мира.

И тогда появился запах. Кора дерева, нагретая на солнце, погасший костёр и дикие травы… Он появился на одно мгновение, настолько короткое, что Хара могла бы подумать, что ей показалось, если бы сердце болезненно не сжалось. Она повернула голову туда, откуда тянулся знакомый аромат. Темнота манила и Хара откуда-то знала, что стоит податься ещё немного вперёд, сделать хотя бы один шаг, и она сможет дотронуться до того, чего так сильно желала.

Пальцы выскользнули из ладони Дохёна.

— Джун… — выдохнула она и потянулась к темноте.

Сонджу резко опустила кофту, сложив рукава поверх горловины, и накрыла чашу белой тканью. От резкого движения две свечи погасли, и в воздух взвились тонкие струйки дыма.

— Кан Хара, вернись! — приказала она, и её голос утратил прежнюю мягкость. — Не иди за зовом!

Другой край коридора начал очень быстро приближаться, и от этого в лицо Харе ударил ветер. Она не могла отвести взгляд, ей казалось, ещё чуть-чуть и тьма поглотит её. Комната снова накренилась и Хара потеряла равновесие. Дохён поймал её раньше, чем она успела упасть. Одна его рука обхватила её за плечи, вторая легла поперёк спины, прижимая к груди.

— Хара. Хара, посмотри на меня.

Она не сразу поняла, откуда слышит голос.

— Посмотри на меня, — повторил Дохён, крепче удерживая её. Его ладонь коснулась щеки, заставляя повернуть голову. — Ты дома. Слышишь? Ты дома.

Сначала вернулось ощущение рук брата. Затем появились звуки, и Хара услышала выдох облегчения Сонджу и шелест её юбки. И только после этого комната обрела чёткие очертания.

Хара несколько раз моргнула и наконец различила лицо Дохёна. Он был бледен, челюсть напряжена, а во взгляде застыл такой открытый страх, что ей стало трудно дышать уже по другой причине.

— Я здесь, — прошептала она.

Дохён не отпустил её. Сонджу сняла белую ткань с чаши, зачерпнула воду небольшой пиалой и протянула Харе.

— Сделай три глотка, — сказала она, — медленно, не торопись.

Руки дрожали, и из-за этого вода немного расплескалась, когда Хара взяла пиалу. Дохён заметил это и придержал её за дно, пока Хара медленно отсчитывала три глотка. Только после этого Сонджу взяла оставшийся рис и рассыпала его широким движением по кофте, вокруг стола и вокруг Хары. Она снова качнула мурёном, но теперь звук был другим: резким и неприятным. Слова, которые Сонджу произносила, Хара не разобрала, однако по интонации было понятно — Сонджу не просила и не звала, она прогоняла нечто.

— Что ты делаешь? — спросил Дохён, не убирая руки со спины Хары.

— Пока нок отсутствует, к человеку может прицепиться что угодно, — она встала и не оборачиваясь, ещё раз взмахнула колокольчиками. — Надо убедиться, что ничего не успело подобраться близко к Харе.

Она обошла стол по кругу, задержалась у порога, ведущего в коридор, и только потом опустила мурён.

— Уджин был прав, — произнесла она, оглянувшись. — Часть души Хары осталась там.

— И что нам теперь делать? — Дохён явно был в нетерпении, судя по его голосу. — Сможем вернуть нок?

Сонджу молчала и продолжала наблюдать за Харой, и та с трудом удержалась от желания отвернуться.

— Такого обряда недостаточно, — сказала Сонджу, убрав ткань с чаши и изучая в ней что-то.

— Но часть души откликнулась, — напомнил Дохён.

— Поэтому я и смогла подтвердить, что связь ещё есть, — Сонджу посмотрела на него. — Помоги Харе дойти до комнаты, ей нужно поспать. Обряд забрал слишком много сил.

Спорить не имело никакого смысла, потому что Хара действительно чувствовала себя невероятно уставшей. Она не сопротивлялась, когда брат как-то легко приподнял её, поставив на ноги, а потом, поддерживая под локоть довёл до комнаты. Брат вошёл в её спальню и, пока она подошла к столу, чтобы включить лампу, быстрым движением убрал покрывало с постели и откинул одеяло.

— Ложись.

Немного поколебашись, Хара забралась на кровать и удивлённо наблюдала, как Дохён укрыл её и, подоткнув одеяло с одной стороны, уселся рядом, прислонившись спиной к изголовью кровати. И это было странным.

Тёплый свет настольной лампы едва достигал дальних углов комнаты. За окном ветер шевелил деревья во дворе, и тени их ветвей медленно скользили по стенам, напоминая тонкие пальцы. Дом вернулся к привычной жизни, однако после обряда Хара слышала каждый его звук слишком отчётливо: тихий скрип половицы, шум на кухне и шаги Сонджу в коридоре.

Хара закрыла глаза, но сон не приходил. Стоило темноте сомкнуться, перед ней снова возникал бесконечный коридор, которого в действительности не существовало, из его недр что-то звало её.

Она открыла глаза. Дохён сидел в прежней позе, только руки теперь были скрещены на груди, а голова чуть опущена. Хара знала, что он не спит.

— Ты собираешься так просидеть всю ночь?

Он повернул голову.

— Если понадобится.

— Тебе тоже нужно спать.

— Посплю.

Хара не стала спорить. Она наблюдала за его профилем, за линией челюсти и складкой между бровями. Ей вдруг вспомнилось, как он звал её во время обряда, снова и снова повторял её имя, удерживая так крепко, будто одного лёгкого движения хватило бы, чтобы она выскользнула у него из рук и исчезла.

— Ты боишься? — тихо спросила она.

Дохён не шевельнулся, и Хара уже решила, что он не ответит. Или если и ответит, то скажет, что страх здесь ни при чём, велит ей спать или спросит, с чего она вообще взяла. Дохён умел признавать усталость, боль и даже, как выяснилось, иногда ошибки, но страх всегда оставался за пределами того, что он позволял видеть другим.

— Да, — произнёс он наконец, не посмотрев на Хару.

— Я тоже, — призналась она.

Он повернул голову. На этот раз их взгляды встретились.

— Чего именно?

Хара посмотрела на тени, двигающиеся на стенах.

Она боялась, что утраченная часть никогда не вернётся. Что пустота продолжит расти, пока в ней самой ничего не останется. Боялась снова увидеть Ильгуна и однажды сломаться и согласиться на его условия. Боялась найти дорогу к Джуну и обнаружить за на другой стороне только тишину.

Но сильнее всего её пугала надежда.

— Не знаю, — сказала Хара, подтянув одеяло к подбородку. — Всего сразу.

— С этим я могу согласиться, — Дохён медленно кивнул.

Губы Хары дрогнули в слабой улыбке. Она повернулась на бок, лицом к брату, и некоторое время рассматривала его руки. На костяшках сохранились старые шрамы, и Хара не помнила времена, когда Дохён бы не пытался удержать её этими руками, оттолкнуть от опасности или же закрыть собой.

— Ты ведь не обязан всё время меня спасать, — произнесла она.

— Знаю, — ответил он быстро, и в комнате снова повисла тишина. Мимо двери в коридоре прошла Сонджу, и Дохён на мгновение перевёл взгляд в ту сторону. — Но буду. — Хара внимательнее посмотрела на брата, он зачесал пальцами волосы назад и устало вздохнул. — Ты была права. Это касается тебя, ты должна знать, что происходит и, по возможности, участвовать. Но я бы, конечно, выбрал вариант с «запереть дома».

Хара на это ничего не ответила, поёрзала под одеялом и в итоге подтянула колени к груди, пытаясь согреться. После обряда у неё было такое ощущение, будто её выгнали в самую морозную зимнюю ночь на улицу без одежды, и пока легче не становилось.

— Замёрзла? — Дохён наклонился, поднял сползший угол одеяла и накрыл плечо Хары. Его ладонь на мгновение задержалась поверх ткани.

— Немного.

Он придвинулся ближе к изголовью, устраиваясь удобнее у стены. Хара хотела сказать, что он может уйти, но вместо этого она приподнялась и положила голову на его бедро. Дохён на мгновение замер, но ничего не сказал, а потом она почувствовала его руку на своем плече.

Когда-то они уже сидели так. После смерти матери Дохён не отходил от неё. Хара плохо помнила те дни — голоса взрослых, запах благовоний и слишком много людей в доме, — но помнила руку брата, которую держала, пока вокруг говорили слова, смысла которых она не до конца понимала.

В нос снова ударил запах тлеющих палочек, воткнутых в рис, Хара поморщилась и в следующее мгновение это воспоминание померко, и вместо серой гостиной появилась антикварная лавка…

Хара совсем маленькая, и полки поднимаются над ней до самого потолка. За стеклами шкафов поблёскивают фарфоровые чаши, бронзовые зеркала, заколки-пинё, печати и шкатулки, украшенные перламутром. Внутри пахнет бумагой, лаком и благовониями, а в солнечных лучах кружится золотистая пыль.

Отец находится за стойкой. Кан Инсо моложе, в светлой рубашке и очками на самом кончике носа. Он что-то спрашивает у Уджина, который перебирает привезённые только что вещи, и записывает его ответ в толстый журнал. Хара ходит между стеллажами, прикасаясь пальцем к краям полок. Ей велено ничего не трогать, однако среди тёмного дерева и старого металла она замечает небольшую фарфоровую лошадку. Белая фигурка стоит совсем близко, стоит только подняться на носочки и протянуть руку.

Кончики пальцев почти касаются холодной глазури, когда чья-то ладонь мягко перехватывает её запястье.

— Осторожно, — говорит отец, — она очень старая и может легко разбиться.

Хара испуганно оборачивается. Она ожидает, что он рассердится или отправит её сидеть возле стойки, но отец опускается перед ней на корточки и смотрит в глаза.

— Хочешь порисовать?

— Хочу!

— Нарисуешь лошадку?

— Я нарисую нас.

— Тогда постарайся сделать меня красивее.

Хара смеётся, когда папа берёт её за руку и ведёт за собой в кабинет. Во сне она одновременно ребёнок, сжимающий красный карандаш, и взрослая, наблюдающая за этой сценой со стороны. Для маленькой девочки мужчина рядом не является ни хранителем Колеса Судьбы, ни охотником, ни членом тайного ордена. Он — папа. Он пахнет кофе, старыми свитками и одеколоном, покупает ей сладости, позволяет рисовать в кабинете и никогда не повышает голос, когда она засыпает, положив голову на его документы.

Красный карандаш скользит по бумаге. Шорох грифеля становится громче, превращается в царапанье ветвей по окну, и светлая комната исчезает.

Хара стоит у окна в гостиной.

На улице льёт дождь. Вода стекает с краёв крыши сплошным потоком, камни во дворе темнеют, а в лужах дрожит свет фонаря. Калитка открывается, и во двор входит отец. Следом появляется Дохён.

Он подросток: худой, нескладный, ещё не успевший набрать ту силу, которая позднее сделает его движения уверенными. Мокрые волосы прилипают ко лбу, одежда испачкана в земле. Когда они входят в дом, Хара выглядывает из гостиной и видит, что у брата на правой руке разбиты костяшки. Кровь смешивается с дождевой водой и капает с пальцев на пол. Дохён едва переставляет ноги и, глянув на Хару, переводит взгляд в пол.

— Завтра повторим, — произносит отец спокойно и требовательно, закрывая дверь.

— Да, — Дохён вытирает мокрое лицо рукавом.

— Ты потерял концентрацию, когда испугался.

— Я знаю, — Дохён едва заметно сутулится.

— Знать недостаточно, — отец обходит его и, положив руки ему на плечи, заглядывает Дохёну в лицо. — Страх не исчезнет, сколько бы ты ни тренировался. Его нужно выдержать и продолжить делать то, что должен.

— Дохён? — Хара делает шаг в коридор. — Что случилось?

Отец сразу оборачивается, закрывая сына собой.

— Ничего страшного, — голос его становится мягче.

— Но у него кровь, — Хара подходит ближе, и отец аккуратно останавливает её, удержав за плечо.

— С Дохёном всё хорошо, просто немного поранился, а ты можешь заболеть, если будешь ходить босиком по холодному полу.

— Но, — Хара хочет подойти к брату, но отец снова ей не позволяет, разворачивая в другую сторону.

— Никаких «но». Здесь мокро, если хочешь, можешь пока принести аптечку в гостиную.

Раньше Хара многого не замечала и не понимала. Она завидовала общим секретам Дохёна с отцом, разговорам за закрытыми дверями и вечерам, когда Дохён уезжал вместе с отцом, а её оставляли дома. Теперь же она видела всё: с каждым разбитым пальцем, бессонной ночью и приказом скрыть страх отец превращал Дохёна в щит, который однажды должен был встать между Харой и миром, о существовании которого она не знала.

Голос отца медленно отдалялся, прихожая вытянулась и Хара оказалась на террасе дома. Это уже не было её воспоминанием. Бесцветное небо висело очень низко, ветки деревьев не шевелились, а в воздухе не было ни тепла, ни холода. Хара оглянулась: дом выглядел знакомым, но тишина делала его чужим. Когда она снова посмотрела вперёд, посреди двора стоял отец спиной к ней.

На нём была привычная тёмная одежда, которую он надевал во время ночных поездок, и Хара почему-то сразу поняла: он собирался уходить. За воротами сгущался туман, скрывая улицу и соседние дома. Он медленно клубился, проникая во двор. Хара сначала отступила на шаг, но когда заметила, что впереди, перед отцом, стоял Дохён, замерла. Ему было пятнадцать или шестнадцать лет на вид, в руке он держал кымганчжо. Его руки снова были разбиты в кровь, но лицо не выражало ничего и оставалось спокойным, как учил отец.

— Папа, — позвала Хара.

Кан Инсо обернулся. Усталое лицо смягчилось, и на мгновение он стал тем человеком из антикварной лавки, который перехватил её руку возле фарфоровой лошадки. Хара шагнула к нему по террасе, но не успела спуститься во двор: по камням прошла тёмная рябь и они скрылись под чёрной водой. Сквозь неё, чуть впереди, протянулась тонкая светлая черта — граница, которую Хара уже однажды пересекла.

— Папа? — Хара замерла и взволнованно наблюдала, как отец перешагнул границу и остановился рядом с Дохёном.

— Хара, иди домой, — его голос прозвучал мягко.

— А ты? А Дохён?

Отец не ответил, посмотрел на сына и опустил ладонь ему на плечо. Дохён едва заметно вздрогнул под её тяжестью, но не двинулся с места. Туман стал плотнее и всё расползался по двору, скрыв их ноги. Отец повернулся к воротам и пошёл прочь, увлекая сына за собой.

— Папа! — позвала Хара, шагнув в чёрную воду.

Отец остановился. Когда он снова посмотрел на неё, мягкость в его лице сменилась тревогой.

— Не иди за мёртвыми.

[1] Так же известна как Пари-конджу — героиня корейского шаманского мифа, отвергнутая принцесса, совершившая путешествие в иной мир и ставшая проводницей душ умерших.

[2] В корейских представлениях загробный мир, обитель умерших.

[3] Небольшой корейский шаманский обряд-прошение, проводимый без сложной церемонии полного кут.

[4] Традиционное название шамана в культуре острова Чеджу.

[5] Ритуальные шаманские колокольчики, используемые при проведении корейских обрядов.

Глава 6. Послушание и выбор

Дохён не сразу понял, что Хара уснула. Он не шевелился, прислонившись затылком к стене, и рука, которой он обнимал сестру за плечо, давно затекла. За окном шелестел ветер. В глубине ханока скрипнула половица, затем всё снова стихло, и Дохён в этой тишине различил мерное дыхание Хары и стук собственного сердца. Он подождал еще немного и слегка наклонился вперёд, заглядывая в лицо сестры: она крепко спала. Это должно было успокоить, но под рёбрами вместо этого скрутилась узлом тревога. Он не знал, что именно Хара почувствовала во время обряда и не понимал, почему она подалась навстречу пустоте с такой готовностью, будто ждала этого зова всё время после возвращения.

Дохён медленно разжал руку, лежавшую на её плече. Хара тихо вздохнула и придвинулась ближе, видимо пытаясь вернуть ощущение тепла. Он замер и дождался, пока её дыхание снова станет ровным, затем осторожно одну ладонь подложил под затылок сестры, другой придержал за плечи и медленно перенёс её голову на подушку.

Хара нахмурилась, и Дохён задержал дыхание, оставив руку под её головой. Несколько секунд она лежала неподвижно, затем повернулась на другой бок и подтянула колени к груди, не просыпаясь. Он высвободил ладонь, поправил сползшее одеяло и, поколебавшись, прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу: температуры не было. Дохён вздохнул, но не спешил уходить. Обычно он входил сюда с конкретной целью и взгляд сразу находил Хару и не задерживался на остальном. Сейчас же в мягком свете настольной лампы проступили мелочи, на которые Дохён давно не обращал внимания.

К пробковой доске над столом были приколоты расписание, старые билеты с выставок и фотографии, на одной из которых Хара и Мирэ втиснулись в узкую кабинку для моментальных снимков и показывали в камеру одинаковые жесты. Дохён подошёл к столу и наклонился ниже, рассматривая счастливую сестру на снимке.

Всё это принадлежало жизни, в которой Хара должна была сидеть на лекциях, опаздывать на свидания и беспокоиться о работе, сданной позже срока. Жизни двадцатилетней девушки, у которой впереди новые семестры, экзамены, поездки и решения, ошибочные по причинам, никак не связанным с духами и потусторонним. Она должна была спорить с ним о времени возвращения домой, а не о праве участвовать в поисках собственной души. Дохён горько усмехнулся.

В его собственной комнате не было ничего похожего. Матрас, шкаф, столик, — минималистично и практично, ни одной случайной мелочи, оставленной потому, что с ней было связано приятное воспоминание.

Дохён посмотрел на сестру, расправил затёкшие плечи и тихонько вышел в коридор, не до конца закрыв дверь в комнату сестры. В гостиной было пусто, Дохён осмотрел комнату и подошёл к двери в свою спальню. Из кухни доносился негромкий плеск воды: Сонджу заканчивала мыть чаши после обряда. Со стороны комнаты Хары не слышалось ничего. Дохён недолго постоял на пороге и шагнул к себе. Внутри возле матраса горел торшер, который он забыл выключить утром. И поэтому в глаза сразу бросился беспорядок, накопившийся за последние недели.

Низкий столик скрывался под бумагами отца. Страницы лежали в несколько слоёв, перемешавшись с раскрытыми книгами, копиями старых карт и листами, исписанными его собственной рукой. На одной из книг стояла чашка с засохшим кофейным следом внутри, возле неё рассыпались карандаши и две ручки без колпачков. Между книгами лежали бронзовая печать, пачка талисманов и связка ключей. В углу рядом с матрасом поблёскивал кымганчжо. Дохён собирался почистить его ещё вчера, потом ночью, потом утром — и каждый раз находилось дело важнее.

Комната выглядела так, будто её хозяин жил где-то ещё, а сюда возвращался лишь затем, чтобы упасть на матрас на несколько часов и снова уйти. Так, в сущности, и происходило.

Убираться он не собирался, просто нужно было занять руки, пока в голове крутились мысли о том, что делать дальше. Потому что стоило только остановиться, и перед глазами снова появлялась Хара, наклонившаяся к тёмной чаше. Дохён готов был поклясться, что на мгновение, сестра будто выскользнула из его хватки. Всего несколько секунд, но именно тогда он понял: если Хара однажды действительно решит уйти, он не сможет её удержать в своих объятиях.

Он подошёл к столику, присел возле него, и начал собирать разбросанные страницы. Листы шуршали под пальцами, цеплялись краями друг за друга. Дохён складывал записи по датам.

— Уснула? — раздался возле двери тихий голос.

Дохён поднял голову.

Сонджу стояла на пороге, придерживая одной рукой приоткрытую дверь. Чёрный ханбок после долгого дня слегка помялся, рукава она уже расправила и опустила до запястий.

Он не слышал, как она подошла. Это само по себе было удивительным, ведь Дохён всегда был настороже.

— Да, — Дохён положил на стол лист, который всё ещё держал в руке.

Сонджу коротко кивнула. Её взгляд прошёлся по собранным книгам, одежде в корзине и неубранному матрасу, после чего вернулся к нему. Она стояла в дверном проёме, положив пальцы на деревянный косяк, и по-прежнему оставалась снаружи.

— Можно? — спросила Сонджу, едва заметно кивнув внутрь.

Дохён не сразу понял вопрос. После всего, что между ними произошло, разрешение войти казалось какой-то формальностью.

Удивление, вероятно, отразилось на его лице, потому что она слегка склонила голову, ожидая ответа.

— Заходи, — Дохён коротко кивнул.

Только после этого Сонджу переступила порог. Она медленно вошла, стараясь не задеть стопку книг у стены. Подол чхимы мягко прошелестел по полу, и вместе с Сонджу в комнату проник слабый запах дыма от недавно погасших свечей. Её взгляд остановился на записях отца, и когда Дохён проследил за ним, почему-то почувствовал нелепое желание заслонить собой хотя бы половину беспорядка.

— Это всё записи твоего отца? — спросила она, кивнув на стол.

— Большая часть, — Дохён положил ещё один лист поверх стопки. — Остальное моё.

— Давно разбираешь?

— С тех пор как он исчез.

Сонджу посмотрела на количество бумаг, потом на чашку и неубранную постель. По выражению её лица Дохён понял, что она без труда определила, сколько ночей он провёл над этими записями и как давно перестал различать причины, по которым он это делал.

Она ничего не сказала, и именно это молчание заставило его напрячься ещё сильнее.

— Можешь посмотреть, — произнёс Дохён после короткой паузы.

Сонджу подняла на него взгляд.

— Ты уверен?

Вопрос снова удивил. Она получила разрешение войти, однако не сочла его согласием на всё остальное.

— Да.

Лишь тогда Сонджу приблизилась к столику и опустилась на колени перед бумагами, аккуратно подобрав подол юбки. Даже теперь она не прикоснулась к верхней странице: сначала прочитала несколько строк, не сдвигая листов, затем перевела взгляд на открытую книгу и лежащую рядом карту.

Дохён сидел рядом, наблюдая за ней. Сонджу без труда видела многое. Он отвернулся от стола, махнув головой и прогоняя ненужные мысли, заметил возле шкафа тёмную скомканную футболку, подошёл к ней и тоже отправил в корзину. Больше поднимать было нечего.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как усталость берёт своё, подошёл снова к матрасу и медленно опустился на его край. Впереди прошелестела бумага, видимо, Сонджу, решилась перелистнуть какую-то страницу, но Дохён не поднял головы. Спустя мгновение он услышал как Сонджу встала и подошла к нему. Она ничего не сказала. Несколько секунд просто стояла возле него, и Дохён видел край чёрной юбки и кончики её пальцев, опущенных вдоль тела. Ему следовало выпрямиться, спросить, не знает ли она что-нибудь ещё о состоянии Хары, но он не двинулся.

Тёплая ладонь легла ему на макушку. Дохён застыл.

В этом прикосновении не было жалости. Не было и требования объяснить, что с ним происходит. Сонджу ничего не предлагала взамен, и лишь позволяла ему несколько мгновений не притворяться человеком, который знает, что делать дальше. Дохён медленно разжал челюсти, только теперь почувствовав, как сильно стискивал зубы.

Он привык к боли, — она была понятна для него. Удар можно было принять или отразить, рану — зашить и вылечить, страх — выдержать, как учил отец. Даже поражение требовало отточенного действия: подняться, найти ошибку, начать сначала. А у простой человеческой слабости правил не было. И Дохён не знал, что с ней делать, поэтому всегда держал её в себе, в самых дальних уголках души и не выпускал.

Через некоторое время Сонджу убрала руку, и место её прикосновения сразу же лизнул холод, но Дохён не успел отреагировать: матрас рядом прогнулся, чёрная ткань скользнула по полу, и Сонджу села возле него, аккуратно сложив руки на коленях. Их плечи едва заметно соприкасались.

Ветер прошёлся вдоль крыши, заставив дерево негромко заскрипеть ветками по черепице. Из комнаты Хары не доносилось ни звука. Дохён прислушался, затем выпрямился и провёл ладонью по лицу.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— О Харе? — Сонджу повернулась к нему лицом.

Он кивнул и упёрся локтями в колени, сцепив пальцы.

Сонджу некоторое время молчала, подбирая слова. В мягком свете лампы её лицо казалось спокойным, однако Дохён уже достаточно хорошо знал её, чтобы заметить напряжение в уголках губ и движении большим пальцем в попытке разгладить складку на чхиме.

— Меня тревожит не то, что часть её нок осталась за границей, — произнесла она наконец. — Это я и так знала к вечеру.

— А что тогда?

Сонджу посмотрела в сторону приоткрытой двери.

— Как она себя вела, — она сделала короткую паузу, будто снова прокручивала обряд перед глазами. — Хара услышала зов и пошла ему навстречу.

Дохён вспомнил, как сестра наклонилась к чаше. Поначалу движение показалось ему следствием головокружения, но затем она повернула голову к тёмному углу комнаты, будто увидела там кого-то.

— Ты говорила, что так бывает и предостерегла её.

— Бывает, — согласилась Сонджу. Она подняла руку и заправила за ухо выбившуюся прядь, но та тут же выскользнула обратно. — Только Хара перестала слышать меня раньше, чем должна была. И я не уверена, что на зов отозвался её нок.

— Что это значит? — пальцы Дохёна сжались. — Я слышала, как она позвала Джуна. Это мог быть он?

Сонджу медленно вдохнула. Её взгляд на мгновение опустился к его рукам.

— Мог, — признала она. — А могла быть её память. Последнее сильное чувство перед разделением остаётся с той частью, которая ушла.

— Или что-то использовало его, чтобы её подманить, — предположил Дохён.

— Этого тоже нельзя исключать, — Сонджу едва заметно кивнула.

Он провёл ладонью по затылку, задев место, где недавно лежали её пальцы. Кожа всё ещё хранила тепло.

— Где же нам искать ответы?

— Я обращусь к Чхонунмун. У нашей ветви сохранились архивы, которые не передавали хранителям Пэкрёнгхве.

— Тебе дадут к ним доступ?

— Не ко всем, — Сонджу помолчала. — Но после случившегося с границей мне вряд ли откажут. Я поищу случаи, когда человек терял нок после соприкосновения с миром мёртвых. И обряды, к которым прибегали, если обычного ноктырим не хватало.

— Такие есть?

— Наверняка. Во всяком случае, есть записи о шаманах, которые сами ходили за чужими душами, — она посмотрела на Дохёна. — Но это пока только направление. Мы не знаем, подойдёт ли Харе хоть один старый обряд.

Дохён кивнул и перевёл взгляд на бумаги. Инсо принадлежал к другой части ордена: Пэкрёнгхве защищали печать и хранили сведения о границах миров. Отец должен был знать, что происходит с человеком, чья душа застряла между мирами. Если не он, то монахи, работавшие с хранителями поколениями.

— Я поговорю с Сынмоком-сынимом, — решил он, и потянулся за верхней тетрадью. — И продолжу разбирать архив, может, найду какую-нибудь информацию.

— Потом сравним. Шаманские описания говорят об обряде и границе, у хранителей тоже может быть что-то.

План был слишком простым и не давал никаких гарантий, но Дохён почувствовал слабое облегчение. Появилось хотя бы несколько понятных шагов и направление. Но вместе с облегчением пришло и другое чувство.

— Я должен был заметить раньше, — Он провёл пальцем по краю тетради, оставив на пыльной обложке тёмную полосу.

— Что именно?

— Что с ней происходит.

— Откуда ты должен был знать, что часть её нок осталась за границей? — Сонджу немного поколебалась и всё же накрыла ладонь Дохёна своей рукой.

— Я знал, через что она прошла.

— И видел человека, потерявшего того, кто пожертвовал собой ради неё, — напомнила она. — У горя и утраты нок похожие признаки. Без обряда ты не отличил бы одно от другого.

Дохён отвернулся к двери.

— Всё равно должен был.

Сонджу выдохнула едва слышно. Она убрал свою руку.

— Ты слишком часто используешь это слово.

— Какое?

— «Должен».

Дохён снова медленно поднял повернулся к ней лицом. Сонджу говорила спокойно, не упрекая, но каждое её слово попадало точно в цель.

— Ты должен был заметить. Должен был остановить. Защитить, предугадать, успеть, выдержать, — Сонджу загибала пальцы, глядя на свою руку, а не на него. — Даже то, чего не мог знать, ты превращаешь в невыполненную обязанность.

— Потому что это так. Моя обязанность защищать Хару.

— Кто так решил?

Вопрос повис в воздухе. Дохён прекрасно знал ответ на него, как и Сонджу.

— Это не имеет значения, — сказал он, положив тетрадь обратно на стол.

— Для тебя — возможно. Для всех, кто рядом, имеет.

— Мы говорили о Харе.

— Говорили, — согласилась Сонджу. — А теперь я спрашиваю о тебе.

Дохён насторожился и покосился на неё. Сонджу скользнула взглядом по его лицу, задержалась на глазах и спросила:

— Когда ты в последний раз нормально спал?

Он потянулся к стопке бумаг и начал выравнивать её.

— Завтра нужно позвонить Сынмоку.

— Дохён.

— Чем раньше он откроет архивы, тем лучше.

— Когда? — повторила Сонджу, не повысив голоса.

Он прижал ладонь к верхнему листу. Можно было сказать, что спал прошлой ночью, но несколько часов тревожного забытья едва ли подходили под её определение. Он уже не помнил ночи, после которой чувствовал себя отдохнувшим. Хотя… Тогда, в доме Сонджу…

— Неважно.

— Для тебя всё, что касается тебя самого, почему-то неважно.

Дохён коротко хмыкнул и потёр большим пальцем висок. Он хотел ответить, однако сил на новый спор действительно не осталось, и вместо этого снова сгорбился, глядя в пол. Сонджу тоже не стала продолжать. Дохён медленно вдохнули и упёрся ладонями в матрас, немного откинувшись назад в попытке ослабить напряжение в пояснице.

Сонджу тихо говорила о том, кому обратится утром. Он слушал её голос, не разбирая отдельных слов. Ровный и негромкий, тот смешивался со скрипом дерева, шумом ветра и дыханием ночного дома.

Дохён переместил руку дальше за спину. Матрас под ладонью оказался тёплым. Он опустился на локоть, намереваясь лишь ненадолго вытянуться, пока она рассказывает о планах на завтра, затем повернулся на бок и в следующую секунду щекой коснулся мягкой ткани, пахнущей так знакомо и притягательно.

Дохён открыл глаза. Его голова лежала на коленях Сонджу. Чёрная ткань собралась под его виском складками, и Сонджу замолчала. Её ладони застыли над коленями, а всё тело напряглось от неожиданности не меньше, чем его собственное. Несколько мгновений никто из них не двигался. Дохён упёрся ладонью в матрас, собираясь подняться, но Сонджу медленно положила руку ему на волосы. Пальцы коснулись виска, прошли по непослушным прядям и замерли на макушке. Дохён прикрыл глаза и медленно выдохнул, расслабляясь. Тяжесть в груди не исчезла, однако стала терпимее. Веки больше не получалось поднять, а мысли потеряли чёткость.

Последним ясным ощущением были пальцы Сонджу в его волосах. Он слышал её тихое дыхание, улавливал шелест ханбока, когда она осторожно изменила положение, стараясь не потревожить его. Дохён не заметил, когда перестал прислушиваться к дому и просто уснул.

Проснулся он на своём матрасе.

Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок. Он отчётливо помнил, как уснул, помнил успокаивающее прикосновение Сонджу к его виску… Дохён резко сел и осмотрелся. Сонджу не было в комнате. Он прислушался, оглянувшись на дверь, но тоже не услышал никаких звуков, значит, она ушла.

Внезапный звонок телефона заставил Дохёна вздрогнуть и нахмуриться, когда он увидел имя звонившего.

— Слушаю, сыним.

— Приезжай в Чогеса, есть работа.

Монах произнёс это вместо приветствия, без объяснений, и Дохён сразу выпрямился.

— Что-то случилось?

На другом конце послышался шорох бумаги, затем тихий стук — вероятно, Сынмок поставил чашку на стол.

— Обсудим, когда приедешь.

Когда он вышел из своей комнаты, натягивая на ходу футболку, остановился в коридоре и прислушался к своим ощущениям. Защита дома была сильна и ничего постороннего не пыталось прорваться в их дом. Тогда Дохён подошёл к комнате сестры и заглянул внутрь: Хара крепко спала. Дохён задержался в прихожей и, прежде чем уйти, оставил ей сообщение.

***

Сонбук-дон медленно просыпался. К Чогеса Дохён добирался дольше, чем рассчитывал, потому что выехал позже обычного. И всю дорогу его не отпускал один вопрос: Сынмок-сыним вызвал его только из-за работы или он уже что-то узнал о Харе?

У ворот храма было многолюдно. Посетители входили со стороны оживлённой улицы, и городской шум ещё несколько шагов следовал за ними, прежде чем раствориться среди глухого звона колокольчиков, голосов и запаха благовоний. Под расписными карнизами двигались тени, перед главным залом люди складывали ладони и склонялись в поклоне, а возле старой белой сосны несколько туристов пытались сделать фотографии так, чтобы в кадр не попали другие люди.

Сынмока Дохён нашёл в небольшой комнате одного из боковых строений. Створка двери была приоткрыта. Монах сидел за низким столом и просматривал старую книгу, водя пальцем по строке, а в другой руке держал чётки и медленно перебирал по одной бусине.

Он поднял голову, когда Дохён вошёл, и закрыл книгу, не отметив место, где остановился.

— Здравствуйте, наставник — Дохён разулся и, сложив руки вместе и поклонившись, опустился на циновку рядом. — Вы позвонили так рано, срочное дело?

— Дело есть, — Сынмок кивнул и пододвинул к себе чайник, стоявший на подносе. — Срочное ли оно, решим вместе.

Он снял крышку и заглянул внутрь, потом отмерил чайные листья маленькой деревянной ложкой. Движения были неторопливыми, и Дохён следил за ними, не понимая, куда приведёт этот разговор дальше.

— Вы могли бы сразу сказать, зачем вызвали.

— Мог бы, — Сынмок залил листья водой из термоса и прикрыл заварник крышкой. Лишь после этого он внимательно посмотрел на Дохёна, сначала приподняв подбородок, а потом слегка опустив голову. — Но ты приехал не только затем, чтобы выслушать меня. Говори.

Дохён положил ладони на колени. Он всё ещё не понимал, знал ли наставник последние новости о сестре.

— Речь о Харе.

— Что ты узнал?

Сынмок внимательно слушал и не перебивал. Дохён рассказал о словах Сонджу, объяснении Уджина и проведённом накануне ноктырим. Упомянул так же то, как Хара потянулась за зовом вместо того, чтобы ждать возвращения утраченной части. Произнести имя Джуна почему-то далось тяжелее остального. Сынмок же слегка нахмурился, но никаких выводов разу делать не стал.

Чай успел настояться. Наставник разлил его по двум небольшим пиалам и подвинул одну к Дохёну.

— Уджин-щи прав, — сказал он, когда рассказ закончился. — В монастырских записях встречаются подобные случаи.

— Утраты нок?

— Да, — Сынмок-сыним обхватил пилу морщинистыми ладонями и провёл большим пальцем по её краю. — И почти во всех записях возвращение было опасным.

Дохён, сделавший глоток чая, подался вперёд.

— Для утратившего нок?

— Для всех участников обряда, — спокойно ответил наставник. — Закрытая граница удерживает не только тех, кто находится внутри. Она не позволяет живым вмешиваться в установленный порядок. Попытка вернуть через неё душу может открыть путь чему-то ещё или затянуть следом того, кто зовёт. Поэтому действовать нужно осторожно.

— Осторожность не поможет, если мы не знаем, сколько времени у нас осталось, — Дохён не выдержал спокойствия монаха и резко поставил пиалу на стол.

— Поспешность тоже не поможет, если вернётся не Хара, — Сынмок медленно перевёл взгляд на него.

Эта фраза заставила Дохёна замолчать и потупиться, устыдившись своего порыва. Сынмок придвинул к себе закрытую книгу и положил на неё ладонь.

— Я просмотрю архив Пэкрёнгхве и монастырские записи, — пообещал он. — Часть старых документов хранится отдельно, возможно, Ёнмун оставил пометки о подобных обрядах.

Имя погибшего наставника отозвалось горечью на языке, и Дохён опустил голову ещё ниже.

— Сонджу проверит архивы Чхонунмун, — сказал он.

— Разумно, — Сынмок сделал глоток чая и прикрыл глаза, — разрозненные знания можно собрать воедино, тогда, возможно, найдётся ответ на наш вопрос. — Он немного помолчал. — Но есть ещё кое-что, для чего я тебя позвал.

— Я слушаю, наставник.

— Ёнмун говорил с тобой об инициации?

Пальцы Дохёна замерли на тёплой пиале. Конечно, он помнил тот разговор. Ёнмун-сыним сказал, что пришло время пройти обряд, через который проходили его предки, но тогда Колесо Судьбы и Хара находились в опасности, а для размышлений о собственном месте в ордене не оставалось ни времени, ни сил. После гибели Ёнмуна-сынима Дохён намеренно не возвращался к этой теме.

— Говорил.

— И ты ничего не решил.

— Сейчас не лучшее время.

— Лучшего не будет, — Сынмок посмотрел на него поверх чаши.

— Сейчас Хара важнее. Мы с Сонджу ищем хоть какие-то клочки информации, чтобы помочь Харе. — Дохён поставил чашку на стол чуть резче, чем собирался, и по поверхности чая прошла рябь. — И вы предлагаете заняться инициацией именно сейчас?

— Я предлагаю перестать делать вид, что это можно откладывать бесконечно.

— Я и без обряда выполняю работу хранителя.

— В этом и проблема.

Дохён поднял взгляд и Сынмок спокойно выдержал его.

— До исчезновения отца ты делал то, чему он тебя научил, — продолжил он. — После продолжил, потому что больше было некому. Защищал Хару, выполнял наши поручения и охранял границу, не понимая, частью какой системы являешься.

— Теперь понимаю.

— Поэтому продолжать как прежде уже нельзя.

— Что изменит обряд? Кроме ещё одной клятвы и списка обязанностей, которые я и так выполняю? — Дохён отодвинул чашку.

Сынмок немного помолчал. Мимо приоткрытой двери прошли люди, послышались короткий детский смех и голос женщины, призывавшей кого-то не отставать. Затем голоса снова стихли.

— Послушание и выбор редко приводят человека в одно и то же место, даже если первые шаги выглядят одинаково.

Дохён отвёл взгляд к окну, за которым блестела на солнце черепица соседнего строения.

— А если я откажусь? — он снова посмотрел наставнику в глаза.

Тот не удивился вопросу.

— Тогда это тоже будет выбор.

— И орден просто позволит мне уйти?

— Ты не давал ему клятвы, которую мог бы нарушить, — Сынмок отсчитал несколько бусин на чётках. — Кровь хранителей даёт тебе способность и право войти в Пэкрёнгхве. Она не может произнести согласие вместо тебя.

Дохён посмотрел на свои руки. На них были шрамы, появившиеся задолго до того, как он узнал названия ветвей ордена. Отец вложил оружие ему в руки в пятнадцать лет и научил держать его так, чтобы страх не влиял на удар. Тогда никто не спрашивал, хочет ли Дохён однажды стать хранителем. Вопрос возник только теперь, когда отказаться означало признать, что вся прежняя жизнь могла не определять следующую.

— Хара сейчас важнее, — произнёс он тихо.

— Именно поэтому тебе нужно решить, кто ты, — Сынмок говорил спокойно, но Дохён почти физически ощущал давление на плечи после каждого сказанного монахом слова.

— Я её брат.

— Это я знаю.

— И пока часть её души находится по ту сторону, всё остальное может подождать, — Дохён опустил руки на колени.

— Быть братом и быть хранителем — разные вещи, Дохён.

— Для меня нет.

— В этом и заключается опасность.

Дохён сжал пальцы в кулаки. Где-то у главного зала ударил колокол. Глубокий, низкий гул прошёл сквозь стены и на несколько мгновений наполнил небольшую комнату ровной вибрацией. Сынмок дождался, пока звук стихнет.

— Брат готов пересечь любую границу ради сестры, — продолжил он. — Хранитель обязан подумать, что произойдёт с миром, если эта граница будет нарушена. Рано или поздно эти две части тебя потребуют разных решений.

Если когда-нибудь нужно будет выбирать между семьёй или миром, ты должен выбрать мир. Потому что, если мир рухнет… спасать уже будет некого.

Слова отца сохранились в памяти слишком хорошо. Инсо произнёс их спокойно, будто это был единственно правильный ответ и однажды Дохёну останется лишь выполнить то, чему его учили. Тогда он не спросил, сможет ли он после такого выбора продолжать жить.

— Значит, вы хотите заранее знать, что я выберу орден, если ради Хары придётся нарушить его правила.

— Я хочу, чтобы ты сам знал ответ.

— Сейчас я его знаю.

— Сейчас ты напуган.

Дохён резко поднял взгляд. Сынмок выдержал его без малейшего напряжения.

— Страх не делает решение неправильным, — добавил монах. — Но может заставить человека принять чужую волю за собственную. Твой отец слишком долго решал за тебя, кем ты станешь. Я не собираюсь делать то же самое.

— Однако продолжаете говорить, что мне необходима инициация.

— Потому что бесконечно стоять между орденом и обычной жизнью ты тоже не сможешь.

— Вы говорите так, будто у меня когда-нибудь была обычная жизнь, — Дохён усмехнулся.

— Возможно, не было, — согласился Сынмок. — Тем важнее понять, хочешь ли ты продолжать эту.

Между ними снова повисла тишина. Чай в пиале Дохёна медленно остывал.

Он не хотел принимать решение сейчас. Любой ответ оказался бы связан с Харой, страхом потерять её и привычкой выполнять то, чего ждал отец. Даже согласие стать хранителем могло оказаться всего лишь очередным способом убедить себя, что новый статус даст достаточно силы для спасения сестры.

Сынмок, похоже, прочитал его мысли.

— Я не требую пройти обряд сегодня, — сказал он, придвигая к себе чайник и доливая в пиалу чай. — И не прошу назвать точную дату. Подумай хорошенько и взвесь всё как следует.

— Вы вызвали меня только ради этого разговора? — Дохён кивнул в ответ, продолжать спор с наставником у него не было сил.

— Нет, ещё есть работа.

— Что нужно сделать? — спросил Дохён, прикрыв на мгновение глаза.

Сынмок-сыним достал из-под подноса папку и вытащил из неё фотографию. На ней была запечатлена дверь в полуподвальное помещение. На серой поверхности проступали тёмные пятна, похожие на отпечатки грязных ладоней.

— Старый дом в Чансин-доне, — объяснил он. — Владелица собиралась освободить нижнее помещение перед ремонтом, но рабочие отказались туда возвращаться после нескольких часов, проведённых там. Слышали удары из-за стены, хотя соседняя комната замурована. Один мужчина упал с лестницы после того, как его толкнули в спину.

— Он видел, кто это был? — Дохён взял фотографию.

— На видео он был один, но все рабочие видели одно и то же, — Сынмок перебирал чётки, наблюдая за Дохёном. — Пожилая женщина. Невысокая, седая, в тёмной жилетке. Один рабочий видел её стоящей наверху лестницы, другой — сидящей на корточках в углу пустой комнаты, лицом к стене.

— Эти двое видели одну и ту же женщину?

— Трое. Есть ещё соседка сверху, — наставник чуть склонил голову. — Она уверена, что это старуха из третьей квартиры, которая переехала прошлой весной и умерла недавно.

— Это всё?

— И у Чхонгечхона снова видели мульгвишин, на обратном пути нужно проверить, — Сынмок протянул Дохёну записку с адресом и тот, поклонившись, взял её двумя руками.

Дохён коротко кивнул, когда прочитал адрес, снова поклонился наставнику и встал. Когда он вышел на улицу посетителей храма стало ещё больше. Он медленно обвёл взглядом туристов и двинулся к машине, оставленной на парковке.

Он не был шаманом, не знал, как открыть запечатанную границу и вернуть утраченный нок. Не знал даже, кем станет после того, как перестанет определять себя через обязанности, оставленные отцом. Но с мстительным духом и мульгвишин Кан Дохён знал, что делать.

Дохён не сразу понял, что Хара уснула. Он не шевелился, прислонившись затылком к стене, и рука, которой он обнимал сестру за плечо, давно затекла. За окном шелестел ветер. В глубине ханока скрипнула половица, затем всё снова стихло, и Дохён в этой тишине различил мерное дыхание Хары и стук собственного сердца. Он подождал еще немного и слегка наклонился вперёд, заглядывая в лицо сестры: она крепко спала. Это должно было успокоить, но под рёбрами вместо этого скрутилась узлом тревога. Он не знал, что именно Хара почувствовала во время обряда и не понимал, почему она подалась навстречу пустоте с такой готовностью, будто ждала этого зова всё время после возвращения.

Дохён медленно разжал руку, лежавшую на её плече. Хара тихо вздохнула и придвинулась ближе, видимо пытаясь вернуть ощущение тепла. Он замер и дождался, пока её дыхание снова станет ровным, затем осторожно одну ладонь подложил под затылок сестры, другой придержал за плечи и медленно перенёс её голову на подушку.

Хара нахмурилась, и Дохён задержал дыхание, оставив руку под её головой. Несколько секунд она лежала неподвижно, затем повернулась на другой бок и подтянула колени к груди, не просыпаясь. Он высвободил ладонь, поправил сползшее одеяло и, поколебавшись, прикоснулся тыльной стороной ладони к её лбу: температуры не было. Дохён вздохнул, но не спешил уходить. Обычно он входил сюда с конкретной целью и взгляд сразу находил Хару и не задерживался на остальном. Сейчас же в мягком свете настольной лампы проступили мелочи, на которые Дохён давно не обращал внимания.

К пробковой доске над столом были приколоты расписание, старые билеты с выставок и фотографии, на одной из которых Хара и Мирэ втиснулись в узкую кабинку для моментальных снимков и показывали в камеру одинаковые жесты. Дохён подошёл к столу и наклонился ниже, рассматривая счастливую сестру на снимке.

Всё это принадлежало жизни, в которой Хара должна была сидеть на лекциях, опаздывать на свидания и беспокоиться о работе, сданной позже срока. Жизни двадцатилетней девушки, у которой впереди новые семестры, экзамены, поездки и решения, ошибочные по причинам, никак не связанным с духами и потусторонним. Она должна была спорить с ним о времени возвращения домой, а не о праве участвовать в поисках собственной души. Дохён горько усмехнулся.

В его собственной комнате не было ничего похожего. Матрас, шкаф, столик, — минималистично и практично, ни одной случайной мелочи, оставленной потому, что с ней было связано приятное воспоминание.

Дохён посмотрел на сестру, расправил затёкшие плечи и тихонько вышел в коридор, не до конца закрыв дверь в комнату сестры. В гостиной было пусто, Дохён осмотрел комнату и подошёл к двери в свою спальню. Из кухни доносился негромкий плеск воды: Сонджу заканчивала мыть чаши после обряда. Со стороны комнаты Хары не слышалось ничего. Дохён недолго постоял на пороге и шагнул к себе. Внутри возле матраса горел торшер, который он забыл выключить утром. И поэтому в глаза сразу бросился беспорядок, накопившийся за последние недели.

Низкий столик скрывался под бумагами отца. Страницы лежали в несколько слоёв, перемешавшись с раскрытыми книгами, копиями старых карт и листами, исписанными его собственной рукой. На одной из книг стояла чашка с засохшим кофейным следом внутри, возле неё рассыпались карандаши и две ручки без колпачков. Между книгами лежали бронзовая печать, пачка талисманов и связка ключей. В углу рядом с матрасом поблёскивал кымганчжо. Дохён собирался почистить его ещё вчера, потом ночью, потом утром — и каждый раз находилось дело важнее.

Комната выглядела так, будто её хозяин жил где-то ещё, а сюда возвращался лишь затем, чтобы упасть на матрас на несколько часов и снова уйти. Так, в сущности, и происходило.

Убираться он не собирался, просто нужно было занять руки, пока в голове крутились мысли о том, что делать дальше. Потому что стоило только остановиться, и перед глазами снова появлялась Хара, наклонившаяся к тёмной чаше. Дохён готов был поклясться, что на мгновение, сестра будто выскользнула из его хватки. Всего несколько секунд, но именно тогда он понял: если Хара однажды действительно решит уйти, он не сможет её удержать в своих объятиях.

Он подошёл к столику, присел возле него, и начал собирать разбросанные страницы. Листы шуршали под пальцами, цеплялись краями друг за друга. Дохён складывал записи по датам.

— Уснула? — раздался возле двери тихий голос.

Дохён поднял голову.

Сонджу стояла на пороге, придерживая одной рукой приоткрытую дверь. Чёрный ханбок после долгого дня слегка помялся, рукава она уже расправила и опустила до запястий.

Он не слышал, как она подошла. Это само по себе было удивительным, ведь Дохён всегда был настороже.

— Да, — Дохён положил на стол лист, который всё ещё держал в руке.

Сонджу коротко кивнула. Её взгляд прошёлся по собранным книгам, одежде в корзине и неубранному матрасу, после чего вернулся к нему. Она стояла в дверном проёме, положив пальцы на деревянный косяк, и по-прежнему оставалась снаружи.

— Можно? — спросила Сонджу, едва заметно кивнув внутрь.

Дохён не сразу понял вопрос. После всего, что между ними произошло, разрешение войти казалось какой-то формальностью.

Удивление, вероятно, отразилось на его лице, потому что она слегка склонила голову, ожидая ответа.

— Заходи, — Дохён коротко кивнул.

Только после этого Сонджу переступила порог. Она медленно вошла, стараясь не задеть стопку книг у стены. Подол чхимы мягко прошелестел по полу, и вместе с Сонджу в комнату проник слабый запах дыма от недавно погасших свечей. Её взгляд остановился на записях отца, и когда Дохён проследил за ним, почему-то почувствовал нелепое желание заслонить собой хотя бы половину беспорядка.

— Это всё записи твоего отца? — спросила она, кивнув на стол.

— Большая часть, — Дохён положил ещё один лист поверх стопки. — Остальное моё.

— Давно разбираешь?

— С тех пор как он исчез.

Сонджу посмотрела на количество бумаг, потом на чашку и неубранную постель. По выражению её лица Дохён понял, что она без труда определила, сколько ночей он провёл над этими записями и как давно перестал различать причины, по которым он это делал.

Она ничего не сказала, и именно это молчание заставило его напрячься ещё сильнее.

— Можешь посмотреть, — произнёс Дохён после короткой паузы.

Сонджу подняла на него взгляд.

— Ты уверен?

Вопрос снова удивил. Она получила разрешение войти, однако не сочла его согласием на всё остальное.

— Да.

Лишь тогда Сонджу приблизилась к столику и опустилась на колени перед бумагами, аккуратно подобрав подол юбки. Даже теперь она не прикоснулась к верхней странице: сначала прочитала несколько строк, не сдвигая листов, затем перевела взгляд на открытую книгу и лежащую рядом карту.

Дохён сидел рядом, наблюдая за ней. Сонджу без труда видела многое. Он отвернулся от стола, махнув головой и прогоняя ненужные мысли, заметил возле шкафа тёмную скомканную футболку, подошёл к ней и тоже отправил в корзину. Больше поднимать было нечего.

Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как усталость берёт своё, подошёл снова к матрасу и медленно опустился на его край. Впереди прошелестела бумага, видимо, Сонджу, решилась перелистнуть какую-то страницу, но Дохён не поднял головы. Спустя мгновение он услышал как Сонджу встала и подошла к нему. Она ничего не сказала. Несколько секунд просто стояла возле него, и Дохён видел край чёрной юбки и кончики её пальцев, опущенных вдоль тела. Ему следовало выпрямиться, спросить, не знает ли она что-нибудь ещё о состоянии Хары, но он не двинулся.

Тёплая ладонь легла ему на макушку. Дохён застыл.

В этом прикосновении не было жалости. Не было и требования объяснить, что с ним происходит. Сонджу ничего не предлагала взамен, и лишь позволяла ему несколько мгновений не притворяться человеком, который знает, что делать дальше. Дохён медленно разжал челюсти, только теперь почувствовав, как сильно стискивал зубы.

Он привык к боли, — она была понятна для него. Удар можно было принять или отразить, рану — зашить и вылечить, страх — выдержать, как учил отец. Даже поражение требовало отточенного действия: подняться, найти ошибку, начать сначала. А у простой человеческой слабости правил не было. И Дохён не знал, что с ней делать, поэтому всегда держал её в себе, в самых дальних уголках души и не выпускал.

Через некоторое время Сонджу убрала руку, и место её прикосновения сразу же лизнул холод, но Дохён не успел отреагировать: матрас рядом прогнулся, чёрная ткань скользнула по полу, и Сонджу села возле него, аккуратно сложив руки на коленях. Их плечи едва заметно соприкасались.

Ветер прошёлся вдоль крыши, заставив дерево негромко заскрипеть ветками по черепице. Из комнаты Хары не доносилось ни звука. Дохён прислушался, затем выпрямился и провёл ладонью по лицу.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— О Харе? — Сонджу повернулась к нему лицом.

Он кивнул и упёрся локтями в колени, сцепив пальцы.

Сонджу некоторое время молчала, подбирая слова. В мягком свете лампы её лицо казалось спокойным, однако Дохён уже достаточно хорошо знал её, чтобы заметить напряжение в уголках губ и движении большим пальцем в попытке разгладить складку на чхиме.

— Меня тревожит не то, что часть её нок осталась за границей, — произнесла она наконец. — Это я и так знала к вечеру.

— А что тогда?

Сонджу посмотрела в сторону приоткрытой двери.

— Как она себя вела, — она сделала короткую паузу, будто снова прокручивала обряд перед глазами. — Хара услышала зов и пошла ему навстречу.

Дохён вспомнил, как сестра наклонилась к чаше. Поначалу движение показалось ему следствием головокружения, но затем она повернула голову к тёмному углу комнаты, будто увидела там кого-то.

— Ты говорила, что так бывает и предостерегла её.

— Бывает, — согласилась Сонджу. Она подняла руку и заправила за ухо выбившуюся прядь, но та тут же выскользнула обратно. — Только Хара перестала слышать меня раньше, чем должна была. И я не уверена, что на зов отозвался её нок.

— Что это значит? — пальцы Дохёна сжались. — Я слышала, как она позвала Джуна. Это мог быть он?

Сонджу медленно вдохнула. Её взгляд на мгновение опустился к его рукам.

— Мог, — признала она. — А могла быть её память. Последнее сильное чувство перед разделением остаётся с той частью, которая ушла.

— Или что-то использовало его, чтобы её подманить, — предположил Дохён.

— Этого тоже нельзя исключать, — Сонджу едва заметно кивнула.

Он провёл ладонью по затылку, задев место, где недавно лежали её пальцы. Кожа всё ещё хранила тепло.

— Где же нам искать ответы?

— Я обращусь к Чхонунмун. У нашей ветви сохранились архивы, которые не передавали хранителям Пэкрёнгхве.

— Тебе дадут к ним доступ?

— Не ко всем, — Сонджу помолчала. — Но после случившегося с границей мне вряд ли откажут. Я поищу случаи, когда человек терял нок после соприкосновения с миром мёртвых. И обряды, к которым прибегали, если обычного ноктырим не хватало.

— Такие есть?

— Наверняка. Во всяком случае, есть записи о шаманах, которые сами ходили за чужими душами, — она посмотрела на Дохёна. — Но это пока только направление. Мы не знаем, подойдёт ли Харе хоть один старый обряд.

Дохён кивнул и перевёл взгляд на бумаги. Инсо принадлежал к другой части ордена: Пэкрёнгхве защищали печать и хранили сведения о границах миров. Отец должен был знать, что происходит с человеком, чья душа застряла между мирами. Если не он, то монахи, работавшие с хранителями поколениями.

— Я поговорю с Сынмоком-сынимом, — решил он, и потянулся за верхней тетрадью. — И продолжу разбирать архив, может, найду какую-нибудь информацию.

— Потом сравним. Шаманские описания говорят об обряде и границе, у хранителей тоже может быть что-то.

План был слишком простым и не давал никаких гарантий, но Дохён почувствовал слабое облегчение. Появилось хотя бы несколько понятных шагов и направление. Но вместе с облегчением пришло и другое чувство.

— Я должен был заметить раньше, — Он провёл пальцем по краю тетради, оставив на пыльной обложке тёмную полосу.

— Что именно?

— Что с ней происходит.

— Откуда ты должен был знать, что часть её нок осталась за границей? — Сонджу немного поколебалась и всё же накрыла ладонь Дохёна своей рукой.

— Я знал, через что она прошла.

— И видел человека, потерявшего того, кто пожертвовал собой ради неё, — напомнила она. — У горя и утраты нок похожие признаки. Без обряда ты не отличил бы одно от другого.

Дохён отвернулся к двери.

— Всё равно должен был.

Сонджу выдохнула едва слышно. Она убрал свою руку.

— Ты слишком часто используешь это слово.

— Какое?

— «Должен».

Дохён снова медленно поднял повернулся к ней лицом. Сонджу говорила спокойно, не упрекая, но каждое её слово попадало точно в цель.

— Ты должен был заметить. Должен был остановить. Защитить, предугадать, успеть, выдержать, — Сонджу загибала пальцы, глядя на свою руку, а не на него. — Даже то, чего не мог знать, ты превращаешь в невыполненную обязанность.

— Потому что это так. Моя обязанность защищать Хару.

— Кто так решил?

Вопрос повис в воздухе. Дохён прекрасно знал ответ на него, как и Сонджу.

— Это не имеет значения, — сказал он, положив тетрадь обратно на стол.

— Для тебя — возможно. Для всех, кто рядом, имеет.

— Мы говорили о Харе.

— Говорили, — согласилась Сонджу. — А теперь я спрашиваю о тебе.

Дохён насторожился и покосился на неё. Сонджу скользнула взглядом по его лицу, задержалась на глазах и спросила:

— Когда ты в последний раз нормально спал?

Он потянулся к стопке бумаг и начал выравнивать её.

— Завтра нужно позвонить Сынмоку.

— Дохён.

— Чем раньше он откроет архивы, тем лучше.

— Когда? — повторила Сонджу, не повысив голоса.

Он прижал ладонь к верхнему листу. Можно было сказать, что спал прошлой ночью, но несколько часов тревожного забытья едва ли подходили под её определение. Он уже не помнил ночи, после которой чувствовал себя отдохнувшим. Хотя… Тогда, в доме Сонджу…

— Неважно.

— Для тебя всё, что касается тебя самого, почему-то неважно.

Дохён коротко хмыкнул и потёр большим пальцем висок. Он хотел ответить, однако сил на новый спор действительно не осталось, и вместо этого снова сгорбился, глядя в пол. Сонджу тоже не стала продолжать. Дохён медленно вдохнули и упёрся ладонями в матрас, немного откинувшись назад в попытке ослабить напряжение в пояснице.

Сонджу тихо говорила о том, кому обратится утром. Он слушал её голос, не разбирая отдельных слов. Ровный и негромкий, тот смешивался со скрипом дерева, шумом ветра и дыханием ночного дома.

Дохён переместил руку дальше за спину. Матрас под ладонью оказался тёплым. Он опустился на локоть, намереваясь лишь ненадолго вытянуться, пока она рассказывает о планах на завтра, затем повернулся на бок и в следующую секунду щекой коснулся мягкой ткани, пахнущей так знакомо и притягательно.

Дохён открыл глаза. Его голова лежала на коленях Сонджу. Чёрная ткань собралась под его виском складками, и Сонджу замолчала. Её ладони застыли над коленями, а всё тело напряглось от неожиданности не меньше, чем его собственное. Несколько мгновений никто из них не двигался. Дохён упёрся ладонью в матрас, собираясь подняться, но Сонджу медленно положила руку ему на волосы. Пальцы коснулись виска, прошли по непослушным прядям и замерли на макушке. Дохён прикрыл глаза и медленно выдохнул, расслабляясь. Тяжесть в груди не исчезла, однако стала терпимее. Веки больше не получалось поднять, а мысли потеряли чёткость.

Последним ясным ощущением были пальцы Сонджу в его волосах. Он слышал её тихое дыхание, улавливал шелест ханбока, когда она осторожно изменила положение, стараясь не потревожить его. Дохён не заметил, когда перестал прислушиваться к дому и просто уснул.

Проснулся он на своём матрасе.

Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок. Он отчётливо помнил, как уснул, помнил успокаивающее прикосновение Сонджу к его виску… Дохён резко сел и осмотрелся. Сонджу не было в комнате. Он прислушался, оглянувшись на дверь, но тоже не услышал никаких звуков, значит, она ушла.

Внезапный звонок телефона заставил Дохёна вздрогнуть и нахмуриться, когда он увидел имя звонившего.

— Слушаю, сыним.

— Приезжай в Чогеса, есть работа.

Монах произнёс это вместо приветствия, без объяснений, и Дохён сразу выпрямился.

— Что-то случилось?

На другом конце послышался шорох бумаги, затем тихий стук — вероятно, Сынмок поставил чашку на стол.

— Обсудим, когда приедешь.

Когда он вышел из своей комнаты, натягивая на ходу футболку, остановился в коридоре и прислушался к своим ощущениям. Защита дома была сильна и ничего постороннего не пыталось прорваться в их дом. Тогда Дохён подошёл к комнате сестры и заглянул внутрь: Хара крепко спала. Дохён задержался в прихожей и, прежде чем уйти, оставил ей сообщение.

***

Сонбук-дон медленно просыпался. К Чогеса Дохён добирался дольше, чем рассчитывал, потому что выехал позже обычного. И всю дорогу его не отпускал один вопрос: Сынмок-сыним вызвал его только из-за работы или он уже что-то узнал о Харе?

У ворот храма было многолюдно. Посетители входили со стороны оживлённой улицы, и городской шум ещё несколько шагов следовал за ними, прежде чем раствориться среди глухого звона колокольчиков, голосов и запаха благовоний. Под расписными карнизами двигались тени, перед главным залом люди складывали ладони и склонялись в поклоне, а возле старой белой сосны несколько туристов пытались сделать фотографии так, чтобы в кадр не попали другие люди.

Сынмока Дохён нашёл в небольшой комнате одного из боковых строений. Створка двери была приоткрыта. Монах сидел за низким столом и просматривал старую книгу, водя пальцем по строке, а в другой руке держал чётки и медленно перебирал по одной бусине.

Он поднял голову, когда Дохён вошёл, и закрыл книгу, не отметив место, где остановился.

— Здравствуйте, наставник — Дохён разулся и, сложив руки вместе и поклонившись, опустился на циновку рядом. — Вы позвонили так рано, срочное дело?

— Дело есть, — Сынмок кивнул и пододвинул к себе чайник, стоявший на подносе. — Срочное ли оно, решим вместе.

Он снял крышку и заглянул внутрь, потом отмерил чайные листья маленькой деревянной ложкой. Движения были неторопливыми, и Дохён следил за ними, не понимая, куда приведёт этот разговор дальше.

— Вы могли бы сразу сказать, зачем вызвали.

— Мог бы, — Сынмок залил листья водой из термоса и прикрыл заварник крышкой. Лишь после этого он внимательно посмотрел на Дохёна, сначала приподняв подбородок, а потом слегка опустив голову. — Но ты приехал не только затем, чтобы выслушать меня. Говори.

Дохён положил ладони на колени. Он всё ещё не понимал, знал ли наставник последние новости о сестре.

— Речь о Харе.

— Что ты узнал?

Сынмок внимательно слушал и не перебивал. Дохён рассказал о словах Сонджу, объяснении Уджина и проведённом накануне ноктырим. Упомянул так же то, как Хара потянулась за зовом вместо того, чтобы ждать возвращения утраченной части. Произнести имя Джуна почему-то далось тяжелее остального. Сынмок же слегка нахмурился, но никаких выводов разу делать не стал.

Чай успел настояться. Наставник разлил его по двум небольшим пиалам и подвинул одну к Дохёну.

— Уджин-щи прав, — сказал он, когда рассказ закончился. — В монастырских записях встречаются подобные случаи.

— Утраты нок?

— Да, — Сынмок-сыним обхватил пилу морщинистыми ладонями и провёл большим пальцем по её краю. — И почти во всех записях возвращение было опасным.

Дохён, сделавший глоток чая, подался вперёд.

— Для утратившего нок?

— Для всех участников обряда, — спокойно ответил наставник. — Закрытая граница удерживает не только тех, кто находится внутри. Она не позволяет живым вмешиваться в установленный порядок. Попытка вернуть через неё душу может открыть путь чему-то ещё или затянуть следом того, кто зовёт. Поэтому действовать нужно осторожно.

— Осторожность не поможет, если мы не знаем, сколько времени у нас осталось, — Дохён не выдержал спокойствия монаха и резко поставил пиалу на стол.

— Поспешность тоже не поможет, если вернётся не Хара, — Сынмок медленно перевёл взгляд на него.

Эта фраза заставила Дохёна замолчать и потупиться, устыдившись своего порыва. Сынмок придвинул к себе закрытую книгу и положил на неё ладонь.

— Я просмотрю архив Пэкрёнгхве и монастырские записи, — пообещал он. — Часть старых документов хранится отдельно, возможно, Ёнмун оставил пометки о подобных обрядах.

Имя погибшего наставника отозвалось горечью на языке, и Дохён опустил голову ещё ниже.

— Сонджу проверит архивы Чхонунмун, — сказал он.

— Разумно, — Сынмок сделал глоток чая и прикрыл глаза, — разрозненные знания можно собрать воедино, тогда, возможно, найдётся ответ на наш вопрос. — Он немного помолчал. — Но есть ещё кое-что, для чего я тебя позвал.

— Я слушаю, наставник.

— Ёнмун говорил с тобой об инициации?

Пальцы Дохёна замерли на тёплой пиале. Конечно, он помнил тот разговор. Ёнмун-сыним сказал, что пришло время пройти обряд, через который проходили его предки, но тогда Колесо Судьбы и Хара находились в опасности, а для размышлений о собственном месте в ордене не оставалось ни времени, ни сил. После гибели Ёнмуна-сынима Дохён намеренно не возвращался к этой теме.

— Говорил.

— И ты ничего не решил.

— Сейчас не лучшее время.

— Лучшего не будет, — Сынмок посмотрел на него поверх чаши.

— Сейчас Хара важнее. Мы с Сонджу ищем хоть какие-то клочки информации, чтобы помочь Харе. — Дохён поставил чашку на стол чуть резче, чем собирался, и по поверхности чая прошла рябь. — И вы предлагаете заняться инициацией именно сейчас?

— Я предлагаю перестать делать вид, что это можно откладывать бесконечно.

— Я и без обряда выполняю работу хранителя.

— В этом и проблема.

Дохён поднял взгляд и Сынмок спокойно выдержал его.

— До исчезновения отца ты делал то, чему он тебя научил, — продолжил он. — После продолжил, потому что больше было некому. Защищал Хару, выполнял наши поручения и охранял границу, не понимая, частью какой системы являешься.

— Теперь понимаю.

— Поэтому продолжать как прежде уже нельзя.

— Что изменит обряд? Кроме ещё одной клятвы и списка обязанностей, которые я и так выполняю? — Дохён отодвинул чашку.

Сынмок немного помолчал. Мимо приоткрытой двери прошли люди, послышались короткий детский смех и голос женщины, призывавшей кого-то не отставать. Затем голоса снова стихли.

— Послушание и выбор редко приводят человека в одно и то же место, даже если первые шаги выглядят одинаково.

Дохён отвёл взгляд к окну, за которым блестела на солнце черепица соседнего строения.

— А если я откажусь? — он снова посмотрел наставнику в глаза.

Тот не удивился вопросу.

— Тогда это тоже будет выбор.

— И орден просто позволит мне уйти?

— Ты не давал ему клятвы, которую мог бы нарушить, — Сынмок отсчитал несколько бусин на чётках. — Кровь хранителей даёт тебе способность и право войти в Пэкрёнгхве. Она не может произнести согласие вместо тебя.

Дохён посмотрел на свои руки. На них были шрамы, появившиеся задолго до того, как он узнал названия ветвей ордена. Отец вложил оружие ему в руки в пятнадцать лет и научил держать его так, чтобы страх не влиял на удар. Тогда никто не спрашивал, хочет ли Дохён однажды стать хранителем. Вопрос возник только теперь, когда отказаться означало признать, что вся прежняя жизнь могла не определять следующую.

— Хара сейчас важнее, — произнёс он тихо.

— Именно поэтому тебе нужно решить, кто ты, — Сынмок говорил спокойно, но Дохён почти физически ощущал давление на плечи после каждого сказанного монахом слова.

— Я её брат.

— Это я знаю.

— И пока часть её души находится по ту сторону, всё остальное может подождать, — Дохён опустил руки на колени.

— Быть братом и быть хранителем — разные вещи, Дохён.

— Для меня нет.

— В этом и заключается опасность.

Дохён сжал пальцы в кулаки. Где-то у главного зала ударил колокол. Глубокий, низкий гул прошёл сквозь стены и на несколько мгновений наполнил небольшую комнату ровной вибрацией. Сынмок дождался, пока звук стихнет.

— Брат готов пересечь любую границу ради сестры, — продолжил он. — Хранитель обязан подумать, что произойдёт с миром, если эта граница будет нарушена. Рано или поздно эти две части тебя потребуют разных решений.

Если когда-нибудь нужно будет выбирать между семьёй или миром, ты должен выбрать мир. Потому что, если мир рухнет… спасать уже будет некого.

Слова отца сохранились в памяти слишком хорошо. Инсо произнёс их спокойно, будто это был единственно правильный ответ и однажды Дохёну останется лишь выполнить то, чему его учили. Тогда он не спросил, сможет ли он после такого выбора продолжать жить.

— Значит, вы хотите заранее знать, что я выберу орден, если ради Хары придётся нарушить его правила.

— Я хочу, чтобы ты сам знал ответ.

— Сейчас я его знаю.

— Сейчас ты напуган.

Дохён резко поднял взгляд. Сынмок выдержал его без малейшего напряжения.

— Страх не делает решение неправильным, — добавил монах. — Но может заставить человека принять чужую волю за собственную. Твой отец слишком долго решал за тебя, кем ты станешь. Я не собираюсь делать то же самое.

— Однако продолжаете говорить, что мне необходима инициация.

— Потому что бесконечно стоять между орденом и обычной жизнью ты тоже не сможешь.

— Вы говорите так, будто у меня когда-нибудь была обычная жизнь, — Дохён усмехнулся.

— Возможно, не было, — согласился Сынмок. — Тем важнее понять, хочешь ли ты продолжать эту.

Между ними снова повисла тишина. Чай в пиале Дохёна медленно остывал.

Он не хотел принимать решение сейчас. Любой ответ оказался бы связан с Харой, страхом потерять её и привычкой выполнять то, чего ждал отец. Даже согласие стать хранителем могло оказаться всего лишь очередным способом убедить себя, что новый статус даст достаточно силы для спасения сестры.

Сынмок, похоже, прочитал его мысли.

— Я не требую пройти обряд сегодня, — сказал он, придвигая к себе чайник и доливая в пиалу чай. — И не прошу назвать точную дату. Подумай хорошенько и взвесь всё как следует.

— Вы вызвали меня только ради этого разговора? — Дохён кивнул в ответ, продолжать спор с наставником у него не было сил.

— Нет, ещё есть работа.

— Что нужно сделать? — спросил Дохён, прикрыв на мгновение глаза.

Сынмок-сыним достал из-под подноса папку и вытащил из неё фотографию. На ней была запечатлена дверь в полуподвальное помещение. На серой поверхности проступали тёмные пятна, похожие на отпечатки грязных ладоней.

— Старый дом в Чансин-доне, — объяснил он. — Владелица собиралась освободить нижнее помещение перед ремонтом, но рабочие отказались туда возвращаться после нескольких часов, проведённых там. Слышали удары из-за стены, хотя соседняя комната замурована. Один мужчина упал с лестницы после того, как его толкнули в спину.

— Он видел, кто это был? — Дохён взял фотографию.

— На видео он был один, но все рабочие видели одно и то же, — Сынмок перебирал чётки, наблюдая за Дохёном. — Пожилая женщина. Невысокая, седая, в тёмной жилетке. Один рабочий видел её стоящей наверху лестницы, другой — сидящей на корточках в углу пустой комнаты, лицом к стене.

— Эти двое видели одну и ту же женщину?

— Трое. Есть ещё соседка сверху, — наставник чуть склонил голову. — Она уверена, что это старуха из третьей квартиры, которая переехала прошлой весной и умерла недавно.

— Это всё?

— И у Чхонгечхона снова видели мульгвишин, на обратном пути нужно проверить, — Сынмок протянул Дохёну записку с адресом и тот, поклонившись, взял её двумя руками.

Дохён коротко кивнул, когда прочитал адрес, снова поклонился наставнику и встал. Когда он вышел на улицу посетителей храма стало ещё больше. Он медленно обвёл взглядом туристов и двинулся к машине, оставленной на парковке.

Он не был шаманом, не знал, как открыть запечатанную границу и вернуть утраченный нок. Не знал даже, кем станет после того, как перестанет определять себя через обязанности, оставленные отцом. Но с мстительным духом и мульгвишин Кан Дохён знал, что делать.

Глава 7. По ту сторону отражения

Хара проснулась от ощущения, что кто-то только что произнёс её имя. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, а потом оглянулась: дверь оставалась приоткрытой, но в коридоре не было слышно ни голосов, ни шагов.

Тело будто не принадлежало ей, спина ныла, мышцы тянуло, словно накануне Хара несколько часов пролежала с высокой температурой. При попытке приподняться в висках неприятно запульсировало, и Харе пришлось снова опустить голову на подушку. Зато мысли впервые за несколько дней оставались ясными, несмотря на неприятную ноющую боль.

Пустота, конечно, никуда не делась, она продолжала крепко держаться за рёбра и медленно растекаться внутри, но туман в сознании, мешавший сосредоточиться, отступил. Хара отчётливо помнила вчерашний обряд, голос Сонджу, собственное имя, произнесённое трижды, и запах дыма с сухими травами, заставивший её потянуться в темноту.

А следом вспомнился сон. Двор под бесцветным небом, отец, стоявший по другую сторону границы в тёмной воде, подросток Дохён с кымганчжо в руках и отцовская ладонь, тяжело лежавшая на его плече.

«Не иди за мёртвыми».

Хара медленно села, зажмурившись на несколько секунд, подтянула одеяло к груди и посмотрела в дверной проём. Там никого не было.

Телефон лежал возле подушки экраном вниз. Хара потянулась к нему, чувствуя, как дрожат ослабевшие пальцы, и увидела сообщение, отправленное около часа назад.

«Уехал к Сынмоку-сыниму. Если пойдёшь на учёбу, будь осторожна. Позвони, если станет хуже. И поешь».

Она перечитала последнюю фразу. В этом был весь Дохён.

Хара набрала короткое «Проснулась», и, подумав, добавила: «Всё нормально».

Получилось достаточно правдиво, если не уточнять, насколько растяжимым стало для их семьи понятие нормы.

Она выбралась из-под одеяла. Пол под ступнями был тёплым. Несколько мгновений Хара сидела на краю кровати, пережидая головокружение, затем накинула кофту и медленно вышла в коридор.

Ханок встретил её спокойствием, которого не было накануне утром. На кухне никого не было, значит, Сонджу тоже ушла. Хара открыла холодильник скорее из чувства долга перед братом, чем от голода. На средней полке стоял контейнер с рисом и омлетом, рядом лежало нарезанное яблоко в тарелке. Хара взяла ломтик, прислонилась бедром к столешнице и заставила себя откусить кусочек. Яблоко хрустнуло на зубах, но вкуса почти не было. Харе пришлось заставить себя доесть этот маленький кусочек, прежде чем вернуться в комнату.

Ноктырим ничего не исправил, но ей этого и не обещали вчера, однако, теперь Хара не стремилась отвлечься от бесконечной пустоты внутри себя. Вчера она ощутила её как-то по-другому и сейчас, пока за ней никто не следит, Хара могла кое-что проверить. Она легла на кровать, закрыла глаза и положила руку на грудь, прислушиваясь к ощущениям. Сначала слышалось только собственное дыхание, грудная клетка поднималась под ладонью, сердце билось ровно, хотя чуть быстрее обычного. Хара попыталась отстраниться от звуков и найти то место, которое не отзывалось ничем.

Пустота находилась глубже, чем казалось на первый взгляд. Не в сердце, не в лёгких и не под рёбрами, хотя именно там холод чувствовался сильнее. Она напоминала отсутствующую часть, как если бы тело продолжало ощущать руку, которой больше нет. Фантомная боль. И из этого чувства Хара ощутила, как её куда-то потянуло, словно кто-то слегка подтолкнул в спину.

Она нахмурилась, сосредоточившись. Ощущение было странным, и стоило только попытаться его как-то визуализировать, как Хара почувствовала будто тонкая нить натянулась от неё и устремилась куда-то вдаль. Не на север или юг и не в сторону конкретного места в Сеуле, а куда-то дальше.

Холод скользнул из-под рёбер к горлу и на мгновение Харе показалось, что стоит мысленно потянуться навстречу — совсем немного, только проверить, — и на другом конце ей ответят. Она резко открыла глаза: очертания комнаты сразу обрели чёткость. Сердце бешено колотилось, ладонь на груди дрожала. Хара сглотнула. Сонджу предупреждала не тянуться вслед за зовом, но вчера Хара едва не нарушила это указание, просто почувствовав знакомый запах, а сейчас рядом не было ни мудан, способной оборвать связь, ни Дохёна, который поймал бы её раньше падения в неизвестность.

Хара отняла руку от груди и несколько раз глубоко вдохнула. Эта странная связь была похожа на верёвочку, натянутую между двумя бумажными стаканчиками, и если таким образом можно было связаться с чем-то, находящимся за пределами человеческой досягаемости, то по ней наверняка можно было найти и путь к нему. Хара посмотрела на сумку, оставленную возле стола, потянулась к ней и достала вчерашние записи.

Больше всего материалов оказалось о Пари-конджу, или Пари-деги. Миф существовал во множестве вариантов: менялись подробности её рождения и изгнания, дорога, испытания и награда, однако главное сохранялось — отвергнутая дочь отправлялась в Чосын за средством, способным спасти умирающих родителей, и возвращалась обратно.

Раньше Хара воспринимала эту историю как миф о дочерней преданности. Всё это по-прежнему оставалось важным, только теперь взгляд цеплялся за другое: Пари вошла в мир мёртвых живой и вернулась оттуда.

Хара пролистала записи ещё раз, собрала их в вместе и отложила на край стола, взяв блокнот. Ответов, конечно, среди её заметок не было, но она знала, где могло найтись кое-что ещё.

Кабинет отца находился в дальней части дома. Хара не заходила сюда с того дня, когда Кан Инсо исчез. Несколько раз она останавливалась у закрытой двери, слышала, как внутри ходит Дохён, как выдвигаются ящики и шелестят бумаги, однако сама ни разу не переступила порог.

Сейчас же Хара стояла, занеся руку над ручкой двери, и не решалась коснуться её. Спустя пару минут, которые потребовались ей, чтобы собраться с духом, Хара открыла дверь и вошла. В прохладном воздухе сохранились запахи старой бумаги, дерева и благовоний, въевшихся в стены за долгие годы. На столе лежали раскрытые книги, две папки стояли на полу, а один из ящиков стола остался выдвинутым. При отце кабинет выглядел иначе. Каждый карандаш лежал на своём места, бумаги были сложены ровными стопками, и отец безошибочно находил нужный лист среди сотен других.

На папках, которые Дохён успел просмотреть, появились короткие пометки и бумажные закладки. Он искал сведения об Ильгуне, Унмёне Пакви, печати Пэкхвы и обязанностях хранителей. До вчерашнего дня Чосыном он не интересовался, поэтому нижние полки остались почти нетронутыми.

Хара опустилась перед шкафом и провела пальцами по корешкам. В отцовской системе по-прежнему сохранялась логика: погребальные обряды, шаманские путешествия, проводники душ. Нужная папка нашлась в середине одного из нижних рядов.

Отец в своих исследованиях сравнивал способы возвращения к жизни, встречавшиеся в разных мифах. В одних версиях Пари приносила из иного мира живительную воду, в других вместо воды упоминались цветы, способные вернуть жизнь. Отдельные заметки касались мифа «Игон-понпхури[1]» и Сочхонского цветочного сада[2], где росли цветы возрождения. Отец несколько раз подчёркивал: различия могли возникнуть из самостоятельных преданий, позднее соединившихся друг с другом.

Хара перечитала строки о цветах и открыла блокнот.

«Цветы, возвращающие жизнь».

Карандаш на несколько секунд замер над бумагой. Одна запись ничего не доказывала, однако теперь у неё было направление, которое Дохён ещё не проверял.

Она закрыла папку и вернула её на нижнюю полку. Затем убрала остальные документы, задвинула ящик и выровняла книги на столе, стараясь восстановить привычный отцовский порядок. Когда последний лист лёг на своё место, Хара прижала блокнот к груди.

Она всё расскажет Дохёну. Про Ильгуна, сон, миф о Пари и записи отца. Брату это не понравится, он наверняка будет задавать слишком много вопросов и позовёт Сонджу, но искать дорогу в Чосын в одиночку было бессмысленно. Дохён сказал, что они разберутся вместе. Теперь Харе оставалось позволить ему сдержать обещание.

Вернувшись в комнату, она положила блокнот на стол, села за него и написала брату:

«Приезжай, когда сможешь. Я нашла кое-что в записях отца. Это важно».

Ответ не пришёл. Вероятно, Дохён всё ещё был занят на задании Сынмока-сынима.

Через минуту телефон завибрировал, но на экране появилось имя Мирэ.

«Ты завтра придёшь? Если да, займу тебе место. Но кофе с тебя».

Хара провела пальцем по краю телефона. Университет, лекции и кофе существовали где-то совсем рядом — стоило выйти из дома и сесть в автобус, — однако всё это уже казалось не является частью прежней жизни Хары.

«Приду. Занимай».

Ответ появился сразу:

«И кофе не забудь.

«Не забуду».

Улыбнувшись, Хара отложила телефон. За её спиной едва слышно скрипнула половица. Движение воздуха коснулось затылка и качнуло несколько выбившихся из хвоста прядей, словно кто-то прошёл от двери к шкафу, стараясь не задеть её. Хара замерла. Она медленно оглянулась, но в комнате никого не было. Дверь оставалась открытой, и Хара отсюда видела один из защитных пуджоков, которые развесила по дому Сонджу. Хара медленно повернула голову и заметила движение в зеркале на створке шкафа — тёмная фигура скользнула у неё за плечом и исчезла прежде, чем она успела рассмотреть лицо.

Немного поколебавшись, Хара поднялась и подошла ближе. Сначала зеркало показывало только комнату: неубранную постель, край стола, сложенные на нём записи и её собственное бледное лицо. Затем свет в отражении начал меркнуть. Очертания мебели поблекли, по поверхности прошла едва заметная рябь, и вместо стены за спиной проступило серебристое поле, затянутое низким, густым туманом.

Ильгун стоял среди неподвижной полыни.

Его появление не сопровождалось голосом из темноты или знакомым холодом под рёбрами. Между ними оставалось зеркало, и от этого происходящее казалось ещё менее настоящим.

Ильгун внимательно посмотрел за спину Хары, затем перевёл взгляд на неё.

— Ты умна, — произнёс Ильгун. — Не ожидал, что так быстро додумаешься до Пари.

Насмешки в его голосе не было, но похвала всё равно прозвучала снисходительно, словно Хара наконец справилась с задачей, ответ на которую он знал с самого начала.

Она положила ладонь на дверцу шкафа, чувствуя под пальцами тёплое дерево. Телефон лежал на столе всего в нескольких шагах. Дохён должен был увидеть её сообщение и скоро вернуться. До его приезда следовало удержать Ильгуна и понять, зачем он появился.

— Я читала о ней раньше, — осторожно сказала Хара.

— Читала, — согласился он. — Но только сейчас поняла, что всё это не детская сказка.

Хара не стала спрашивать, откуда ему известно, что она делала. У неё были вопросы важнее.

— Пари действительно вошла в Чосын живой?

— Да. Люди изменили множество подробностей, но эту сохранили верно.

— Возможно ли повторить её путь?

— Тебе? — Ильгун слегка приподнял брови.

— Живому человеку, — уточнила Хара, не позволяя ему увести разговор в сторону.

— Возможно. Ты и сама уже однажды пересекла границу.

Его слова больно вонзились в ещё не затянувшуюся рану, однако Хара постаралась выдержать и не сводила взгляд с его лица.

— А вернуться?

— Вернуться сложнее, — ответил Ильгун после короткой паузы. — Пари знала, что должна принести и кто ждёт её дома. С тобой пока всё сложнее.

Он произнёс это спокойно и даже как-то доброжелательно, но Хара услышала главное: он считал её неподготовленной и был уверен, что без его помощи она далеко не уйдёт.

Хара всмотрелась в серебристое поле. Если это был сон, он отличался от прежних: она ощущала босыми ступнями шершавые доски, слышала ветер за окном и могла прочитать названия книг в отражении на столе. Она незаметно надавила ногтем на кожу у основания большого пальца. Боль ощущалась слабо, но была настоящей. Ильгун не исчез.

— Ты сейчас в Чосыне? — спросила она.

— Нет.

Прямой ответ застал её врасплох.

— Тогда где?

— Возле границы. Отсюда я могу тебя видеть.

— Но войти в дом не можешь, — Хара перевела взгляд на пуджок в коридоре, а затем снова посмотрела на Ильгуна.

Тот проследил за её взглядом, и уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Сонджу постаралась, — он кивнул. — Поэтому пока я останусь здесь.

— Значит, ты не можешь вернуться в наш мир?

— Если тебе так спокойнее, можешь думать так, — Ильгун пожал плечами.

Он не пытался скрыть, что считает её осторожность наивной, однако подтвердил главное: сам он находился по другую сторону и не мог ничего сделать с Харой, пока она находится дома. Защита сдерживала его, и он, стоя среди полыни, не сделала ни одного шага по направлению к Харе. Отсутствие силы Пэкхвы больше не означало, что у Хары ничего не осталось. Она видела границу, замечала то, чего прежде не сумела бы распознать, и могла сдерживать свой страх, чтобы задавать вопросы.

Хара снова посмотрела на туман за его спиной, пытаясь различить среди серебристой пустоты ещё одну фигуру.

— Если дорога ведёт к миру мёртвых… Джун там?

Ильгун молчал. Его лицо оставалось спокойным, только взгляд стал тяжелее. Туман медленно полз между стеблями полыни, скрывая землю.

— Как сказать, — произнёс он наконец и склонил голову к плечу, загадочно улыбнувшись. — Какая-то часть, возможно, где-то здесь.

У Хары перехватило дыхание.

— Что это значит?

— Его тело умерло. Но часть того, чем был Джун, не канула в небытие.

— Его душа?

— Можешь назвать это душой, — Ильгун кивнул. Харе было не по себе от того, что он не отводил от неё взгляд, и стоило ей сместиться хоть на миллиметр, как его глаза сразу же впивались в неё.

Хара всматривалась в его лицо, но не заметила ни лжи, ни откровенного желания причинить ей боль. Она прекрасно помнила, каким Ильгун был у Колеса Судьбы, но сейчас он больше походил на оболочку себя прежнего. Возможно, его тоже пожирала пустота? Тем не менее Ильгун говорил о Джуне совершенно равнодушно, будто тот был неодушевленным предметом, не стоящим совершенно ничего.

— Почему ты рассказываешь мне это? — Хара пыталась понять, сколько прошло времени, и поглядывала на стол, чтобы заметить, если экран телефона загорится. Так она хотя могла быть уверенной, что брат прочитал сообщение, ответил ей и уже был где-то недалеко от дома.

— Потому что ты всё равно продолжишь искать. — Теперь в голосе Ильгуна появилась нескрываемая усмешка. — Я предпочитаю, чтобы ты хотя бы понимала, насколько мало знаешь.

Превосходство, с которым он произнёс последние слова, подействовало странно успокаивающе. Ильгун не уговаривал её и не пытался приблизиться. Он был уверен, что одного намёка хватит, и Хара сама придёт к нему за остальными ответами. Но он ошибался, теперь Хара ни за что не поддастся ему.

Она впилась ногтями в ладонь и медленно сосчитала до пяти. Поле не исчезло.

— Думаешь, что это сон и пытаешься проснуться? — спросил Ильгун.

— Да, — призналась Хара. Отрицать очевидное не имело смысла.

Он по-прежнему не приближался. В серебристом поле не шевельнулся ни один стебель, и сама фигура Ильгуна казалась с каждой секундой всё более прозрачной. Хара посмотрела на собственное отражение рядом с ним и, немного подумав, подняла руку и коснулась зеркала.

Под пальцами оказалось холодное твёрдое стекло. Его прохлада отрезвила, вернула ощущение реальности и тихий шум улицы за окном. Хара уже собиралась отдёрнуть руку, когда поверхность дрогнула. Стекло стало мягким и податливым. Пальцы погрузились в него, холод мгновенно сомкнулся вокруг запястья и рванул вперёд. Хара потеряла равновесие, попыталась ухватиться за шкаф, но ладонь соскользнула.

Она не успела даже вскрикнуть. Комната качнулась и исчезла.

Экран телефона на столе загорелся спустя несколько секунд.

«Уже еду».

Затем пришло ещё одно сообщение.

«Хара?»

Но отвечать было уже некому.

[1] Шаманский миф острова Чеджу о божествах Сочхонского цветочного сада и волшебных цветах, управляющих жизнью, смертью и судьбой людей.

[2] Мифологический цветочный сад из чеджуского «Игон-понпхури», где растут магические цветы, связанные с жизнью, возрождением, бедствиями и гибелью.