Запад и Восток

* Часть 1

...

Глава 1

— Это Сеймур?

— Сеймур следующая, — ответил Дуглас, не поднимая головы от блокнота.

Он ехал из Цинциннати в Сент-Луис ночным поездом — надеялся отоспаться, наивный, в патентованном спальном вагоне Вудраффа. Нет, вагон был хорош, куда более комфортный, чем старые спальные вагоны, где всех удобств было, что полки, где можно полежать, — но сон к Дугласу не шел, а когда ворочаешься с боку на бок, то быстро начинаешь понимать, что бог наделил тебя ростом и шириной плеч, которые изобретатели спальных вагонов забывают учитывать. В конце концов Дуглас попросил у проводника лампу, задернул занавески поплотнее, лег на живот и, опершись на локти, стал рассортировывать свои бумаги, а в те минуты, когда поезд стоял на остановках, умудрялся даже что-то записывать. Первое время он бился головой о полку сверху, но потом приноровился и перестал обращать внимание на мелочи.

Первый американский спальный вагон, «Чемберсбург», начал службу в 1839 году.

Интерьер спального вагона Т.Т. Вудраффа ( Scientific American, 25 сентября 1858 г.). По замыслу Вудраффа, вагон разделен на секции, с сиденьями, неподвижно закрепленными попарно, лицом друг к другу. Нижняя и средняя койки производились сложной компоновкой поворотных подушек сидений. Верх образовывался шарнирными рамами, которые днем складывались к стене. Ночью между койками и перед койками вешали шторы.

Если б еще сосед сверху перестал беспокоить, а то повадился каждые десять минут просыпаться, оттягивать пальцем тесемку, на которой висела шторка, отгораживающая полку Дугласа, и спрашивать про Сеймур.

— Нет! — отвечал Дуглас хладнокровно, шурша карандашом по тетрадному листу. — Сеймур следующая!

— Да что ж такое! — не выдержал наконец сосед. — Сколько можно ехать!

— Так мы не едем, — резонно возразил Дуглас, вынырнул из своих записей и сам проникся осознанием ситуации: стоянка поезда в Верноне, штат Индиана, по расписанию — две минуты. Тем не менее, поезд стоял уже больше получаса. Опаньки! А не авария ли на линии? В любом случае, что-то чрезвычайное произошло, а он тут разлеживается. Журналист, называется!

Он притушил лампу и выбрался с полки. Глядя на него, зашевелился и сосед, они вдвоем вышли на площадку вагона и осмотрелись.

Во всем обозримом пространстве не было следов пожара — уже хорошо, а то вдруг неподалеку локомотив взорвался. С паровозами это бывает. Но нет, кажется. Людей на станционном перроне было многовато для ночной поры, и они явно взбудоражены.

— Что случилось? — спросил Дуглас. — Почему стоим?

— Почтовый вагон ограбили! — непонятно чему радуясь, ответил какой-то парень с перрона.

— Наш? — Дуглас оглянулся на почтовый вагон, но вокруг него никакого оживления не было.

— Не, у встречного поезда.

— А мы почему стоим?

— Так поезд на перегоне грабанули, во время движения.

Выяснилось, что не успел встречный поезд покинуть пределы Сеймура, а трое парней вошли к кондуктору, предъявили револьверы, открыли один сейф, забрали деньги, второй сейф открыть не сумели, поэтому выкинули его с поезда, дернули за звонок машинисту, и когда он, согласно инструкции, сбавил ход, выпрыгнули. Поезд остановился, но связываться с бандитами, пытающимися открыть выброшенный сейф, никто не стал, и паровоз попятился обратно в Сеймур за подмогой. Сейчас ограбленный поезд снова шел в Вернон. Паровоз с бригадой и почтовый вагон в Сеймуре срочно заменили на другие, чтобы свидетели ограбления могли дать показания, а шериф и пинкертоны — осмотреть место преступления.

— А чего там осматривать — и без того ясно, кто грабил, — добавил восторженный парень. — Братья Рино, кому ж еще!

Братья Рино, как выяснилось, наводили страх на всю округу, да так, что недавно местная газета Seymour Times не постеснялась напечатать такие слова: «Ничто кроме суда Линча не спасет репутацию нашего города!».

— Папаша у них такой строгий был, — добавил еще один местный житель, постарше и не такой восторженный как первый. — Детей в страхе божием воспитывал, по воскресеньям целый день библию заставлял читать — а что выросло? — старик сплюнул и продолжил: — А вот что выросло, то выросло. У них разве что Клинт честный да работящий, а остальные рано с пути сбились.

— Да у них и папаша-то... — встрял третий, тоже солидно умудренный годами. — Когда перед войной младших Рино чуть не линчевали за конокрадство, папаша вместе с ними сбежал. Был бы честный — разве бегал бы? Не, если яблоня подгнила в середке, так и яблочки у нее паршивые.

— А в войну они как? — закинул вопрос Дуглас.

— А никак, дезертиры, — ответил первый старик. — Запишутся на одном призывном пункте, денежки получат за вербовку — и сбегают, потом на другом и на третьем — тоже так.

— Бегать наловчились, — согласился другой старик. — А теперь вот грабежами промышляют: то почты, то магазины... Поезда вот теперь.

— А что шериф?

— А что шериф? — пожал плечами первый старик. — У шерифа семья, а братья Рено — они ж не только грабители, они и убийцы. Шериф у них вот где, — старик показал сжатый кулак. — Он и пикнуть боится.

— Они даже не скрываются, — добавил второй. — Держат свою банду в сеймурской гостинице, постояльцев грабят. А Сеймур это не как здесь, там же станция узловая. Народу больше, денег больше... Их если и задержат — так сразу выпустят, для них тысячу гринбаксов судье в залог оставить — это пустяки... — он оглянулся, всмотрелся в темноту. — О, вот вас уже и отправляют, встречный стрелку миновал.

— Господи! — вдруг воскликнул сосед Дугласа. — Как же мне быть? Поезд на Луисвиль прошел уже, наверное... значит мне что — гостиницу идти? К бандитам?

— На станции оставайтесь, — посоветовал Дуглас. — Там, наверное, пинкертоны вскоре появятся, рядом с ними следующего поезда и дождетесь.

Поезд тронулся.

— Я, пожалуй, тоже в Сеймуре задержусь, — проговорил Дуглас, подбадривая соседа. — Шутка ли, ограбление поезда!..

— Вы дурак или репортер? — мрачно спросил сосед.

— Репортер, — улыбнулся Дуглас.

***

Братья Рино были не первыми грабителями поездов, но первыми, кто грабил поезд во время движения, а не на станции — и тем вошли в легенду. Главным образом, в ту легенду о Диком западе, которую старательно создает кинематограф: поезд мчится, за ним мчится конная банда, ловкий парень заскакивает на паровоз, угрожая пистолетом, заставляет притормозить — и начинается веселье. На самом деле все было не так, но кого это волнует?

Выброшенный из поезда сейф бандиты вскрыть так и не сумели. Что же касается остальной добычи, то граждане, которые сейчас пересказывают легенду о братьях Рино, никак не могут сойтись в определении суммы: по разным источникам от 10 до 18 тысяч долларов. Автор нашел кусочек из одной газеты, которая вышла два дня спустя:

Indianapolis Daily Herald, 8 октября 1866 г. «Дерзкое ограбление экспресса. Взято пятнадцать тысяч долларов. Грабители бежали»

Деньги, конечно, немалые, особенно при тогдашних заработках (50 баксов в месяц — зарплата ковбоя), но через пять дней после ограбления банду взяли. В суде грабители внесли за себя залоги: один 8000, двое по 2500, один 1000.

Итого чистой прибыли по двести пятьдесят баксов на нос, подсчитывает Автор, разглядывая потолок. Ну чё, есть смысл заниматься грабежом поездов. Главное, не убивать во время ограбления, а то могут и повесить сгоряча, не принимая залога.

Глава 2

Фрагмент карты 1867 года https://www.loc.gov/item/98688334/

Когда поезд добрался до Сеймура, на другом пути еще стоял поезд, идущий из Индианаполиса к паромной переправе на Луисвилл — тоже немного задержавшийся из-за чрезвычайных событий, и сосед Дугласа галопом перебежал туда, радуясь, что не придется оставаться на половину суток в бандитском городе.

Экспресс из Цинциннати снова задерживали: из-за маневров ограбленного поезда все расписание полетело к чертям, и надо было дождаться, пока освободит путь курьерский из Каира.

Дуглас поезд покидать не торопился, стоял, покуривая сигару, на площадке вагона и слушал разговоры на станции. Прямо напротив, ярдах в пяти, сеймурский газетчик вводил в курс дела репортера, прибывшего из Коламбуса с индианаполисским поездом: так-то они считались чем-то вроде конкурентов, но из-за громкого преступления им, пожалуй, стоило бы объединиться, а не то затопчут корреспонденты более крупных газет из больших городов. Поезд ушел из Индианаполиса раньше, чем тамошние репортеры прознали про сенсацию, но сейчас-то они уже в курсе и скоро прибудут сюда. Насчет газетчиков из Цинциннати уже было известно: одна из газет там принадлежала железнодорожному директору из Огайо, а он еще не лег спать, когда пришли новости об ограблении, и мигом велел подготовить и отправить экстренный с пинкертонами и газетчиками. Надо полагать, подумал Дуглас, курьерский из Каира застрянет в Верноне, дожидаясь, пока этот экстренный освободит путь. Похоже, и на Среднем Западе, продолжил он размышления, пора задуматься о том, что однопутной дороги уже не хватает.

Начальник станции при помощи рупора выяснял, где стрелочник. Особо экспрессивные выражения он старался говорить без рупора, но не всегда получалось. Стрелочник не нашелся, возможно, присоединился к погоне за бандитами, так что начальник в конце концов послал кого-то другого, чтобы выпустить наконец этот <сказано не в рупор> из Индианаполиса, который давно ждут не дождутся на паромной переправе.

— Кто ж его там ждет, кроме паромщика? — удивился кондуктор индианаполисского. — Пассажиры на том конце обычно раньше рассвета не собираются.

— Так то обычные пассажиры, — ответил начальник, убрав от лица рупор. — А сейчас там уже собралась свора репортеров из Луисвилла и Нью-Олбани, и они уже заказали экстренный поезд до Сеймура, а единственный паровоз на этой ветке — ваш. Так что сегодня вам спать не придется, сделаете экстренный рейс и вернетесь на переправу, чтобы взять пассажиров согласно расписанию.

Стрелку наконец перевели, индианаполисский уполз в темноту, на его место приполз каирский, из которого выгрузился журналист из Митчелла.

— Ой нет, — сказал себе Дуглас. — Мне здесь ловить нечего.

И поехал дальше в Сент-Луис. В конце концов, сеймурская гостиница — не самое комфортное пристанище, а банда репортеров — она похуже банды налетчиков, если как следует поразмыслить.

***

Читая американские краеведческие сайты, поначалу удивляешься. Городок небольшой (в те дни большим город в Штатах считался, если имел свыше двух тысяч населения), а в нем выходит две или три газеты — куда им столько, даже если учесть, что газетами снабжают еще и окрестное сельское население, а его в те времена было побольше, чем городского.

Потом как-то привыкаешь.

Цензуры и прочих ограничений, регулирующих хоть как-то выпуск печатной продукции, в ту пору практически не было, и любой желающий, имея лишние деньги, мог купить необходимое оборудование, бумагу — и печатать что хочется. Тем более, что в 1820х годах ручной печатный пресс был усовершенствован, и так называемый Washington Hand Press, который при необходимости без проблем складывался и его можно было перевозить на новое место, сделал газетное дело для западных городков общедоступным.

Так например, Оклахома (вернее, Индейская территория) в 1835 году была местом довольно диким. Буквально только что отселили осейджей, поселили изгнанных из Алабамы криков — и привезти с собой печатный пресс не забыли, ибо в этом самом году появилась на свет первая книга, напечатанная на территории будущего штата Оклахома — букварь на языке индейцев-криков. Надо полагать, печатник этим не ограничился, и оборудование у него не простаивало. В этом же году в будущем штате Канзас была отпечатана самая первая канзасская газета — она же, по совместительству, еще и самое первое периодическое издание полностью на индейском языке «Солнце Шауни» (газеты «не полностью индейские» до того уже были — взять хотя бы знаменитого черокского «Феникса»).

Разумеется, печать на индейских языках была в основном проектом миссионеров, которых хлебом не корми, дай только перевести библию на какой-нибудь языческий язык, но помимо совершенно неграмотных, хотя и формально цивилизованных «пяти племен» на землю будущей Оклахомы переселялась и их племенная верхушка, уже более чем освоившаяся с ролью плантаторов-рабовладельцев — и такое полезное изобретение белых, как газета, где можно почитать новости, тоже поселилось на Индейской территории.

Само собой, у белых происходило то же самое: люди переселяются в дикий край и первым делом открывают салун и основывают газету. Надо же где-то объявления печатать.

И если вам вспомнился теперь рассказ Марка Твена о журналистике в Теннесси, то тут, пожалуй, автор рискнет заявить, что в России этот рассказ не совсем правильно понимают. У нас, пожалуй, такой стиль журналистики воспринимается как гротеск на «дикозападную» вольницу. Ковбои, мустанги, и где-то там рядом такие редакторы. Однако на самом деле, если б Март Твен хотел пройтись по теме журналистики на Диком Западе, он сделал бы местом действия Неваду или Калифорнию — для него, рожденного в Миссури, это был реальный фронтир. А Теннесси — это Юг. Горячие южные джентльмены, не привыкшие сдерживаться в выражениях и чуть что хватающиеся за оружие. Автор с умилением читает историю журналистики в городе Ричмонд, Вирджиния (Вирджиния — это, как считается, прямо-таки эталон южного аристократизма):

В начале девятнадцатого века журналист Джеймс Т. Каллендер утонул в реке глубиной три фута (91 см). Официальной причиной такой смерти стало алкогольное опьянение, но ходили слухи, что журналиста притопили, потому что он вел целую кампанию, обличающую моральный облик Джорджа Вашингтона, Джона Адамса и Александра Гамильтона. От него доставалось даже соратникам по партии, например, Томаса Джефферсона он обвинял в половой распущенности: представляете, сожительствовал с негритянкой и прижил от нее детей. Почти два столетия историки США отмывали имя Джефферсона от этой грязной сплетни. В 1997 генетический анализ подтвердил правоту Каллендера.

Редактор-основатель газеты Richmond Enquirer Мэрриуэзер Джонс — погиб на дуэли.

Его брат Скелтон Джонс погиб на дуэли.

Джон Дейли Берк, журналист и драматург, который вместе со Скелтоном писал четырехтомную историю Ричмонда, тоже погиб на дуэли, так что история Ричмонда осталась незаконченной.

Томас Ричи-младший, редактор Richmond Enquirer, убил на дуэли основателя и редактора Richmond Whig Джона Хэмпдена Плезантса. Ричи обозвал Плезанта трусом и аболиционистом. «Труса», возможно, Плезантс бы простил, но «аболиционист» — это было оскорбление. Да, Плезантс выступал за освобождение негров, но зачем так грязно обзываться? Вооружившись до зубов, оба редактора встретились на берегу реки, обменялись несколькими выстрелами, потом перешли на холодное оружие.

И это только первая половина девятнадцатого века. Ричмонд, правда, даже тогда не считался маленьким городом.

Глава 3

— ...В 1808 году мистер Джордж Чарлесс основал Missouri Gazette and Louisiana Advertiser, которую печатал на самом первом печатном прессе, который появился по эту сторону Миссисипи. С тех пор его детище несколько раз меняло свое название, пока не стало «Республиканцем»! — так начал свою речь новый редактор сен-луисской газеты Republican Уильям Хайд. — Первым печатником первой газеты на Западе был мистер Хинкл, и несколько лет спустя он принял под свое мудрое руководство двенадцатилетнего тогда Нэта Пэшелла. Четырнадцать лет спустя мистер Пэшелл был уже партнером, и с тех пор его карьера так или иначе была связана с нашей газетой. У мистера Пэшалла было только то, что можно назвать газетным образованием, университетом ему стала типография, где он впитал огромный объем информации, содержащейся в том, что размещалось на его гранках. Но он был мыслителем. Когда он писал, он знал то, о чем собирался писать, и писал как можно меньше и кратко. В личном поведении он был кротким, как девушка, в мужестве он был храбрым, как лев. Кто угодно мог знать, какое мнение он имеет по разным вопросам. Теперь, когда он покинул нас... — воздав должное предшественнику, мистер Хайд собрался очертить перспективы, которые открывались перед газетой под его собственным руководством, но Дуглас не стал слушать и тихонько прикрыл дверь, оставшись в коридоре.

На собрание газетчиков в Торговой библиотеке он малость опоздал, и нарушать торжественность своим появлением не хотел, да и не любил Дуглас этот официоз.

Вот зачем занимать самый большой зал в городе для этого собрания? Для пущей важности, что ли? Первая сессия Конституционного съезда Миссури в 1861 году собралась именно и проголосовала за то, чтобы остаться в Союзе. Другая конституционная конвенция 1865 года отменила рабство. Да, самое место, если хотите подчеркнуть свою значимость.

В газетных отчетах наверняка напишут, что Большой зал библиотеки был полон и здесь собрался весь цвет города — но на самом деле нет, зал на две тысячи человек не был заполнен и на десятую часть, да и благостная торжественность продержится недолго, скоро комментарии с мест от представителей конкурирующих изданий или политических противников станут громче, а потом и вовсе начнется яростный спор... а влезать в эти дрязги Дугласу не хотелось, он старался сохранять хорошие отношения со всеми — ну, или по крайней мере, не провоцировать недругов. Лучше он потом в толпу затешется, когда журналисты, разбившись на фракции, начнут расползаться для неофициальных посиделок.

А пока он прошелся по помещениям библиотеки, посмотреть, нет ли кого из знакомых, тоже припоздавших на собрание, но никого не нашел. В одной из комнат у шахматного столика стоял долговязый тощий юнец и играл сам с собой. Услышав шаги Дугласа, он с надеждой обернулся.

— Вы кого-то ждете или ищете с кем сыграть?

— Я надеялся встретиться с герром Виллихом, — ответил юнец с довольно сильным акцентом.

— Из Westliche Post ? — припомнил Дуглас. — Кажется, он на собрании. Не думаю, что он скоро появится. Сыграем пока партию?

Они сели друг против друга и расставили фигуры. Юнец оказался неожиданно сильным противником — впрочем, Дуглас всегда относился к этой игре легкомысленно и не очень понимал, почему она воспевается как нечто совершенно необходимое для умного человека. Ну да, в ней уйма возможностей и нюансы можно изучать годами — но это же всего лишь игра. Никто ведь не провозглашается гроссмейстером в трик-траке — а ведь это тоже игра, где надо рассчитывать ходы. Но никто пока еще не слыхал про чемпионов по трик-траку, а вот чемпион США по шахматам, даже в Европе признанный сильнейшим игроком мира, живет сейчас в Новом Орлеане, и как говорят, даже шахматами с довоенных времен уже не интересуется. Перегорел интерес как раз к совершеннолетию, а более ничем толковым он не прославился, даже военного из него не получилось, это в войну-то, когда в армию Конфедератов призывали даже двенадцатилетних мальчишек. Что ж он не применил свой незаурядный шахматный ум? По слухам, он вообще-то обращался к генералу Борегару, но тот счел его для армии совершенно непригодным, — как говорят, из-за чрезвычайно эксцентричного поведения...

Дуглас неожиданно для себя получил мат и отвлекся от мыслей о Поле Морфи, ни на что не годном великом шахматисте.

— А мистер Виллих вам зачем? Вы тоже репортер? — спросил Дуглас своего удачливого соперника.

— Хотелось бы, но нет, — ответил юнец. — Иногда приношу ему новости из нашего Deutsche Gesellschaft. Статьи пока не получаются. Но не теряю надежды.

— Вы давно приехали в Штаты?

— Два года назад.

— И где с той поры работали?

— О, где только не работал! — юнец не очень весело ухмыльнулся. — Мне как-то не везет с работой. Я вообще-то мечтал быть военным... В австрийскую армию не взяли, попробовал завербоваться в Иностранный Легион... французам тогда нужны были солдаты для Мексики... тоже не взяли. Зрение, — пояснил он, поправляя очки. — Англичанам для службы в Индии тоже не подошел. Но в Гамбурге вербовали солдат для Соединенных Штатов, так что таки повоевать получилось. Первый нью-йоркский кавалерийский полк, — сказал он с гордостью.

— О, Кавалерия Линкольна, как же, знаю, славный полк, — откликнулся Дуглас.

— Вот теперь немножко изучаю право, немножко играю в шахматы, немножко пишу заметки для нашей немецкой газеты.

— Здесь в Сен-Луисе много немцев, — кивнул Дуглас, — иногда я тут чувствую себя иностранцем. — Он протянул руку: — Моя фамилия Маклауд.

— Вы тот Маклауд, что писал о коррупции в комиссии по делам индейцев? — юнец встал и почтительно пожал руку. — Очень хорошая статья. Тут ее многие ругали. Моя фамилия Пулитцер, — представился он.

Глава 4

— Капитан Маклауд, я полагаю?

Дуглас оглянулся. Журналисты вываливались из Большого зала неплотной толпой и сразу же в холле разбивались на отдельные группки. Дуглас здоровался со знакомыми, но пока не хотел присоединяться к какой-нибудь из компаний.

Невысокий молодой человек, который с ним заговорил, был ему совершенно не знаком.

— Я слышал, вы едете в Канзас, — сказал он. — Моя фамилия Стэнли, я пишу для Daily Missouri Democrat...

Дуглас кивнул, хотя фамилия ему ни о чем не говорила. Начинающий журналист, практически пустое место.

— Если можно, я хотел бы поехать с вами, — продолжил Стэнли. — Мне заказали, — соврал он не краснея, — серию статей из жизни фронтира, но хотелось бы найти попутчиков. Если вы боитесь, что я буду перехватывать ваши материалы, — добавил он, — то напрасно беспокоитесь. Я читал ваши статьи, они совсем в другом духе, чем я обычно пишу...

— А в каком духе вы пишете? — доброжелательно спросил Дуглас.

— В более... простом, — аккуратно подобрал слово Стэнли. — Я слыхал, вы бывали в довольно опасных местах — но почему-то из ваших статей этого никогда не видно. Если меня обстреляют из кустов — я так и напишу, что стреляли, и расскажу, кто убит, кто ранен, какие кто раны получил... а у вас вместо простого пересказа событий — какие-то расследования, например, откуда дикари патроны взяли, а о том, что кровь пролилась — вы даже не упоминаете.

— Я не люблю описывать кровавые события, — мирно ответил Дуглас.

— Но разве это не задача журналиста — показывать события именно такими, как они произошли?

— Так я и пытаюсь понять, что именно произошло, каковы причины столкновения... а подсчитывать, сколько патронов в стычках потрачено — это дело интенданта.

— Ну вот видите... — попробовал вернуть разговор в старое русло Стэнли. — Я для вас не конкурент, мы совсем по-разному на события смотрим. Так возьмете меня в Западный Канзас?

Дуглас покачал головой.

— Кто-то ошибся, — мягко сказал он. — Я не еду в Западный Канзас. Я вообще не планирую в ближайшее время ездить в те края, я провел там довольно много времени в войну и мне там уже не интересно. Вероятно, я заеду к моим канзасским родственникам, но они живут недалеко от Канзас-Сити. Так что вам лучше поискать другого попутчика.

Он шагнул было прочь, чтобы поздороваться с очередным знакомцем, но услышал, что Стэнли негромко сказал ему в спину:

— Вы плохо пишете.

Дуглас повернулся к молодому человеку:

— А как надо? — спросил он с искренним интересом.

Стэнли вздрогнул. Похоже, он не такой реакции ожидал. Тем не менее, он ответил:

— Вы устарели. Вы какие-то эссе пишете, о проблемах, которые мало кого интересуют. А читателю нужна яркая картинка. Действия, энергия, запах крови!..

— Я понимаю, — покивал Дуглас. — Вы хотите щекотать нервы горожанам с Восточного побережья, которые пороху не нюхали.

— Самые крупные газеты газеты выходят на востоке, — с вызовом сказал Стэнли. — В одном городе Нью-Йорке сейчас столько же людей, сколько во всем штате Миссури.

— О, вот вы куда нацелились, — улыбнулся Дуглас. — Надеюсь, вам хватит энергии пробиться в штат крупной нью-йоркской газеты. Ну что же, желаю вам удачи.

Он пошел дальше по холлу.

— Побеседовали с восходящей звездочкой молодой миссурийской журналистики? — спросил его знакомый редактор.

— Что, в самом деле звезда? — усомнился Дуглас.

— Ну, держит себя именно так, — пожал плечами редактор. — А вообще, лживый ублюдок. Далеко пойдет.

***

В послевоенном Сент-Луисе начинали профессиональную карьеру два человека, которые задали тон американской журналистике конца девятнадцатого века и немало посодействовали ее имиджу в мире: напор, энергия, яркость!

Стремительно в журналистику ворвалась звезда мирового уровня — Генри М. Стэнли. Впрочем, от рождения он не был ни Генри, ни Стэнли, а что буква М означает Мортон, он определился лишь 1872 году, когда попал в зенит славы.

В 1866 году ему было двадцать пять лет, и большая часть его биографии до этого времени не то чтобы покрыта мраком — но изрядно затуманена в тех местах, где она не подтверждена документами, так как Стэнли был склонен к мифотворчеству о себе и об обстоятельствах, которые его окружали. Он стыдился своего происхождения и утверждал, что родился на Среднем Западе — хотя на самом деле был незаконнорожденным сыном служанки из Уэльса и в США попал только в восемнадцатилетнем возрасте. Вскоре после приезда он выдумал себе приемного отца — известного в Новом Орлеане торговца хлопком Генри Хоупа Стэнли, вероятно, полагая, что такое родство поможет ему сделать карьеру в торговле, однако когда два года спустя началась война, он был всего лишь приказчиком в каком-то арканзасском захолустье. Далее он ухитрился повоевать и за серых, и за синих, и на земле и на море, после войны, скорее всего, дезертировал и решил податься на репортерские хлеба. Тут он тоже был склонен к передергиванию фактов: писал например, о стычках с индейцами в то время как по отчетам офицеров в том районе все было спокойно, нагнетал драматизм и всячески пытался пролезть в крупные восточные газеты. В следующем, 1867 году его усилия увенчаются успехом, а еще несколько лет спустя где-то в африканской глуши прозвучит крылатая фраза: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»... впрочем, есть сомнения, что она в самом деле прозвучала. Доктор Ливингстон в своих дневниках ее не подтверждает.

Собственно, примерно в это время Стэнли как журналист и закончился, а появился другой Стэнли, известный исследователь Африки, первопроходец, колониальный администратор, политик и тому подобное.

Звезда Пулитцера восходила не так шустро и не так громко, но он и младше Стэнли лет на шесть, и темперамент имел совсем другой. Первые годы журналистика для него была не так важна, он больше интересовался юридической карьерой, но с юриспруденцией у него не заладилось, клиенты не очень доверяли слишком юному адвокату с сильным немецким акцентом, и он понемногу перевел свой побочный интерес к журналистике в главный: вскоре вошел в штат немецкой газеты Westliche Post, потом стал совладельцем, поработал на востоке, снова вернулся в Сент-Луис, возглавил одну из газет, вывел ее из фактического банкротства в лидеры журналистики штата и в 1883 году счел, что ему вполне по силам завоевать Нью-Йорк. Он взял кредит и купил New York World, в то время убыточную газету с тиражом в 15 тыс. Спустя годы тираж порой доходил до миллиона, и газета стала самым крупным изданием страны.

Стиль журналистики Пулитцера очень хорошо описывается расхожей формулой «скандалы, интриги, расследования», и его обвиняли в том, что он склонен раздувать сенсации. «Желтая пресса» — это выражение появилось как раз для характеристики New York World. Тем не менее Пулитцер уделял большое внимание качеству материала и не забывал о том, что интересы у людей разные. Поэтому помимо громких расследований коррупционных операций, читатели могли следить за путешествием Нелли Блай, которая побила рекорд Финеаса Фогга, совершив путешествие вокруг света за 72 дней, посмотреть комиксы и карикатуры, почитать рассказы и юморески.

New York World — первая газета, в которой была применена четырехцветная печать. Первый кроссворд тоже появился именно в ней.

И Пулитцеровская премия, учрежденная по его завещанию — одна из самых важных премий для современных американских журналистов.

Глава 5

В этом году в Сент-Луисе был особенно популярен вальс «Венские конфеты». Было бы преувеличением сказать, что эта музыка звучала из каждого окна — в конце концов, не в каждом доме найдется пианино и человек, который способен ее сыграть, но стоило пройти по улице с четверть мили — и вы по меньшей мере раза три услышали бы, как мелодию Штрауса насвистывают или мурлыкают себе под нос молодые люди. Вечеринки и пикники австрийского землячества не обходились без этого вальса, он затмил даже любимый «Марш Радецкого», а от австрийцев мелодия распространилась по всему городу.

Американцы с удовольствием танцевали вальс, хотя все еще находились люди, искренне протестующие против этого непристойного танца. Дугласу не так давно подвернулся опус одного из ревнителей чистоты и невинности, настоящий памфлет, направленный против вальса, с громким названием «Танец смерти». В одной из глав трактата приводились откровения неизвестной дамы:

В те времена меня мало волновали Полька или Варшавянка, а еще меньше — старомодные Мани Маск или Вирджинский Рил, и мне было непонятно, чем люди могут восхищаться в этих медленных танцах. Но в мягком плавании вальса я обнаружила странное удовольствие, которое довольно сложно описать вразумительно. Простое ожидание возбуждало мой пульс, и когда партнер подходил, чтобы потребовать мою обещанную руку для танца, я почувствовала, что иногда мои щеки немного светятся, и я не могла смотреть ему в глаза с такой же откровенной веселостью, как прежде.

Но мое замешательство достигало апогея, когда, изогнувшись в его теплых объятиях и кружась в вихре танца, меня трясло с головы до ног от странного сладкого трепета, оставляя меня слабой и почти беспомощной, и я действительно была вынуждена полагаться на поддержку руки, которая меня обнимала. Если моему партнеру не удавалось из-за невежества, неумения или невинности вызвать эти для меня самые приятные ощущения, я не танцевала с ним во второй раз.

Я говорю открыто и откровенно, и когда я говорю, что не понимала, какие удовольствия я получала от этого так называемого танца, я надеюсь, что мне поверят. Но если мои щеки краснели от непостижимого удовольствия тогда, они бледнеют от стыда сегодня, когда я думаю обо всем этом.

Теперь я замужем, у меня есть дом и дети, и я могу, по крайней мере, поблагодарить Бога за опыт, который, несомненно, поможет помешать моим маленьким дочерям предаваться такому опасному удовольствию.

Дуглас приберег книжицу, чтобы показать потом Дэну и обсудить с ним, какие еще непристойные танцы придумает человечество за предстоящие полтора века. Дуглас в человечество верил: скорее всего, нынешние молодые люди будут через пятьдесят лет лет полагать вальс невиннейшим танцем, а вот танцы, которые будут танцевать их внуки, будут в их глазах полнейшим бесстыдством.

Представить бесстыдные танцы начала двадцатого века у Дугласа не хватало фантазии. Будут танцевать, тесно прижавшись туловищами друг к другу? Шаря друг у друга под одеждой? Задирая прелестные ножки на плечо партнеру? Э, надо поподробнее расспросить Дэна!

То, что в будущем дамы совершенно непристойно, по сегодняшним меркам, начнут обнажаться. — об это Дэн уже говорил, и честно говоря, Дуглас уже предполагал это, наблюдая сценические костюмы. Разумеется, актрисы — не самые добропорядочные женщины, однако тем не менее, если они начнут обнажаться на сцене, приличным дамам волей-неволей придется несмело последовать за ними, иначе как удержишь внимание мужчин? А на европейских сценах со скандальным успехом начала идти комическая опера Оффенбаха «Прекрасная Елена». Музыка в этой опере замечательная и заразительная, и на улицах Сен-Луиса тоже уже можно услыхать отдельные ее отрывочки, но Сен-Луис еще пока не видал спектакля, хотя уже с затаенным дыханием готовится. Вот Дуглас уже видал эту оперетту в Цинциннати — там она шла в исполнении заезжей немецкой труппы, и судя по всему, в сильном сокращении. Во всяком случае, у них была сильно сокращена сцена сна во втором акте, где в европейских спектаклях, как говорили, актрисы появлялись обнаженными (Дуглас подозревал, что на самом деле в трико телесного цвета). Однако и в Цинциннати актрисы продемонстрировали большое количество женских ножек.

Одна из первых исполнительниц роли Прекрасной Елены прима венской оперетты Мария Гейстингер. Оффенбах, восхищенный Гейстингер после венской премьеры, сказал: «Voilà la belle Hélène de mes rêves! [Вот и прекрасная Елена моей мечты!]

Дугласу более всего понравились ножки Ореста, сына Агамемнона — не потому, что его вдруг потянуло на юношей, а потому что Ореста почему-то играла сопрано, очень молодая и подвижная, немного более высокая и худощавая, чем это было сейчас модно, в короткой тунике. Было немножко странно смотреть, как она изображает распутного юнца, но, в конце концов, она не первая травести в истории театра.

Возмущенные добродетельные горожане уводили своих краснеющих жен из театров, но антрепренеры уже четко усвоили, что на самом деле нужно публике и пребывали в том рассуждении, что благопристойными развлечениями пусть обеспечивает церковь, а на спектакле тем больше зрителей, чем больше обнаженного женского тела. Поэтому, не дожидаясь, пока подвезут очередную новинку из Европы, американские деятели сцены сделали свою скандальную экстраваганцу — комическую оперу «Черный жулик». До звания настоящей оперы или оперетты это представление не дотягивало, это просто набор разнообразных номеров — от песен до пантомимы, увязанных в незатейливый сюжет, но зато там были девушки, много девушек, в очень легких одеждах, «Танец Дьявола», в котором солировали четыре весьма скудно одетые танцовщицы, а «Балетная труппа семидесяти дам», прибывшая прямо из Парижа, танцевала канкан, задирая ножки в трико телесного цвета всем на обозрение.

Betty Rigl (1850-after 1903), в костюме для «Танца дьявола»

«Четыре красивые и великолепно сложенные девушки выходят на сцену в трико и танцуют десять или пятнадцать минут. Я был удивлен, увидев, что сотни модных и очень респектабельных дам смотрят это представление с глубочайшим интересом. Было время, когда американские дамы сразу уходили из театра, если им представлялась такая сцена. Но наши дамы теперь бывают в Париже чаще, чем когда-либо, и действительно начинают очень любить парижские обычаи. Женщина, которая сочла бы себя сильно оскорбленной, если бы ее спросили, как ей понравилась Ада Менкен в Мазепе, будет нескончаемым восторгом смотреть на „Танец Демона“. И все же я не уверен, что представление Менкен действительно более неприлично, чем то, что я видел в Niblo’s в субботу вечером. Менкен просто была не в моде», — так написал Дуглас, завершая статью о музыкальных новинках этой осени.

Он остановился, раздумывая, точно ли Менкен «была не в моде». Ну, нельзя сказать, что выступления Менкен не пользовались популярностью, другой вопрос, что популярность эта была скорее из разряда порнографических, если так можно выразиться. Приличных дам предостерегали от посещения ипподрамы «Мазепа», где одетая в трико телесного цвета актриса изображала прекрасного обнаженного юношу. Возможно, дамы предпочли бы, чтобы в представлении к лошади привязывали и в самом деле обнаженного юношу, подумал Дуглас, но их желание никогда не учитывалось.

Ада Менкен в костюме Мазепы

Откуда Байрон почерпнул романтическую историю о молодом паже, неизвестно. Может быть, просто выдумал. Молодой паж влюбился в младую графиню, престарелый муж наказал его, привязав голым к дикой лошади. Всё! О чем тут еще говорить? Но история вошла в моду, живописцы ринулись живописать обнаженное тело на фоне лошади, стихоплеты тоже что-то такое сочиняли, а драматурги принялись сочинять ипподрамы — спектакли, где участвовали живые лошади. Более или менее приличные актеры или лошадей боялись, либо мускулатуры не имели такой, чтоб зрителям не стыдно показывать было, так что чаще всего к лошади привязывали манекены. В Америке с содержанием лошадей у труппы никогда проблем не было, так что такие пьесы пользовались популярностью. Писали, что в 1850х в Сан-Франциско в один день можно было увидеть пять независимых постановок «Мазепы». Ну, Сан-Франциско в те годы был уже большим городом, там зрителей хватало. Потом история потеряла новизну, стала казаться глупой и пошлой, ее начали пародировать. Так эта ипподрама и исчезла бы с американской сцены, если бы красивой, но в общем-то бесталанной актрисе Аде Менкен не пришло в голову, что уж роль манекена она исполнить сумеет. Она с успехом погастролировала в Соединенных Штатах и укатила показывать новое видение «Мазепы» европейцам. Впрочем, в Штатах у нее тут же образовались подражательницы, и теперь «Мазепу» можно считать самым американским из спектаклей. Где только его не показывают!

Тем временем началась война, и за военные годы наши дамы такого насмотрелись, что их не шокировал бы ни вид обнаженного юноши, ни вид обнаженной женщины, подумал Дуглас. Оно и к лучшему.

Мазепа на картине французского художника Ораса Верне, родственником которого Артур Конан Дойль сделал Шерлока Холмса

***

В начале главы цитируется «Книга Смерти» известного американского писателя Амброуза Бирса, написанная, правда, через десять лет после событий этого романа. Похоже, отношения с женщинами у него не слишком ладились, раз уж он полагал, что вальс их развращает.

А абзац, который якобы пишет Дуглас ближе к концу главы, был опубликован в одной из газет Мемфиса, штат Теннесси, в 1866 году.

Глава 6

В дверь постучали. Дуглас отвлекся от грёз о прекрасных телах новомодных «мазеп» и крикнул:

— Входите!

— Господин Маклауд, — неуверенно проговорила хозяйка гостиницы. — Вам тут какой-то сундук прислали.

Дуглас подозревал, что там за сундук, но тем не менее сходил вниз удостовериться. И удостоверился. В довольно большой, но стильной коробке из гнутой фанеры, снабженной металлической бляхой с поджарой бегущей птицей и словом «Роудраннер», ему прислали пишущую машину.

Рядом стоял юный приказчик, держа наготове стопку бумажек. Другой приказчик, немного постарше, держал в руке небольшой чемоданчик.

— Я должен подписать какую-то квитанцию? — спросил Дуглас приказчика с бумагами.

— Да, но не только, — встрепенулся юнец. — Тут у меня... — Он опустил глаза на бумаги, снова поднял и спросил: — Вы где планируете устанавливать машину, сэр?

— У меня в номере? — неуверенно предположил Дуглас. У него начало зарождаться смутное пока подозрение, что что-то он не учел, когда заказывал машину. Номер у него, конечно, большой, и мебели там хватает, но вдруг имеющиеся столы не подойдут? Техника же, кто там знает, что ей надо для работы.

— Давайте занесем машину в номер, — предложил приказчик с бумагами. — Обратите внимание, сэр: футляр для машины снабжен тремя ручками. Переносить может один человек за верхнюю ручку...

Второй приказчик нагнулся и показал, как поднимается в рабочее положение верхняя ручка.

— ... однако машина довольно тяжелая, и людям неатлетического сложения мы рекомендуем переносить машину вдвоем — поэтому есть еще две ручки по бокам.

Второй приказчик поочередно приподнял боковые ручки. Оба приказчика были, пожалуй, слишком худосочными и несли, вероятно, машину вдвоем.

Дуглас счел, что его сложение сойдет за атлетическое, и решительно поднял машину за верхнюю ручку. Ну, оказалось не так тяжело, как он опасался, около пятидесяти фунтов, вероятно, хотя и не очень удобно из-за громоздкости, так что он понес машину в себе в номер на второй этаж, а оба приказчика потянулись за ним. Следом пристроилась любопытствующая хозяйка, за ней мальчишка-посыльный, а где-то по дороге процессия пополнилась горничной.

В номере Дуглас пока поставил машину на пол и начал освобождать от бумаг стол.

— Стол для пишущей машины должен быть устойчивым и массивным, — возник рядом приказчик с бумагами.

— Что, мой не подойдет? — остановился Дуглас.

Приказчик задумчивым взглядом оценил стол, потом положил руку на столешницу и попробовал покачать стол.

— Пожалуй, подойдет, — признал он. — Стол для машины рекомендуется использовать менее высокий, чем для обычного письма от руки, — продолжил он излагать заученный текст. — Людям обеспеченным мы рекомендуем заказать специальный эргономический стол в нашем магазине...

— Какой-какой стол? — с интересом спросил Дуглас.

— Эргономический, сэр! — доложил приказчик и продемонстрировал буклетик, на развороте которого был изображен стол-монстр, химерически сочетающий в себе обычный письменный стол с одной тумбой, к нему углом пристроенный стол пониже для пишущей машинки, тоже с одной тумбой. — Вдобавок мы предлагаем заказать специальный эргономический стул, сэр! — приказчик продемонстрировал второй буклет, с изображением стула. — На колесиках, сэр! — добавил он с искренним восторгом.

— Был бы у меня дом, — молвил Дуглас, разглядывая эти новомодные чудеса, — непременно заказал бы. Но с собой по гостиницам этого не потащишь, увы! Как вы говорите — эргономический?

Он вписал это звонкое слово в специальный блокнотик, где накапливались вопросы для Дэна.

— Чтобы предотвратить порчу поверхности стола, мы рекомендуем использовать салфетку из толстого сукна, сэр! — из чемоданчика появился квадрат драпа со стороной в два фута. — Будете приобретать, сэр?

— Сколько стоит ваша салфетка?

Цена оказалась вполне приемлемой, в магазине такой кусок ткани оказался бы, возможно, еще и дороже. Вероятно, где-то в производстве у Фицджеральда сукно использовалось в объемах, которые позволяли закупать его по оптовым ценам.

Потом Дуглас приобрел толстый лист резины чуть меньших размеров — для уменьшения вибрации и ударных нагрузок на стол, а также для частичного погашения звука.

После этого футляр был открыт:

— Обратите внимание на замки — это самые современные замки для чемоданов, сэр. А с противоположного края — система зацепления, сэр. Легким движением вы можете снять крышку... и снова зацепить ее самым надежным образом. Для удобства транспортировки машина привинчена к поддону. В стационарных условиях мы рекомендуем машинку с поддона снимать, но раз вы пока живете в гостиницах, сэр, то лучше оставить ее на поддоне.

Машинку вместе с поддоном поставили на суконно-резиновую подложку, и приказчик перешел к описанию работы и обслуживания машины, периодически пытаясь всучить Дугласу за отдельную цену те или иные предметы, извлекаемые из чемоданчика: набор кисточек и щеток (Дуглас отказался), две отвертки с разными наконечниками (взял, пригодятся), ножик и ножницы для резки бумаги (отказался), две дюжины листков копировальной бумаги, с одной красящей стороной (взял, хотя не очень был уверен, что они ему понадобятся), сменную красящую ленту (взял) и, наконец, несессер, в роли которого выступал сам чемоданчик (отказался). Кроме того, приказчик прорекламировал возможность воспользоваться помощью инструктора по машинному письму (Дуглас отказался).

Приказчик выразил сомнение, что Дуглас справится со сменой красящей ленты, и посоветовал для этой операции приглашать механика из фирменного магазина «Роудраннер». В очередном буклетике выяснилось, что у «Роудраннера» пока не так много магазинов: два в Миссури, несколько в крупных городах Севера, в том числе в Нью-Йорке и Филадельфии, один в Новом Орлеане, а когда Дуглас спросил, как с продажами пишущей машины, приказчик нехотя признал, что велосипеды продаются лучше. Оно и понятно, потому что велосипеды разъезжают по улицам, как сами себе реклама, а пишущие машина на улице не продемонстрируешь. «Кстати, не хотите ли приобрести велосипед?» — Дуглас пообещал, что подумает. И нет, ему не нужна демонстрация новых моделей роудраннеров.

Приказчик сел за машину и одним пальцем, подолгу зависая над каждой буквой, напечатал пару строчек.

Дуглас понятливо покивал.

Всё это время в открытую дверь номера с интересом заглядывали разные люди: хозяйка, обслуга, постояльцы.

Наконец, приказчик выписал Дугласу счет, получил чек, собрал непроданные приложения к машине в «несессер», и удалился, а Дуглас сел перепечатывать статью про музыкальные новинки, вспоминая, что там Дэн рассказывал про десятипальцевый метод... ну вот не получалось никак нажимать клавиши мизинцами!

Ближе к вечеру Дуглас уже обладал несколькими знаниями:

Первое: ничего сложного в писании на машине нет, и действительно, самое главное привыкнуть к мысли, что в процессе должны участвовать все пальцы руки, пусть даже мизинцы участвуют скорее в звании наблюдателей. Но, в конце концов, на пианино играют примерно так же.

Второе: можно писать на машинке довольно быстро и очень качественно. Дуглас обычно предпочитал писать карандашом, потому что с перьями и чернилами в его странствиях бывали проблемы, однако карандашные записи очень быстро затирались и размазывались, да и сам карандаш выглядел на бумаге довольно блекло - на некоторых сортах бумаги почти не виден. Мастика же машинной ленты была ничем не хуже типографской краски. Оставалось только пожалеть, что Дэн не придумал более компактный механизм - имеющийся сундук был весьма неудобен в путешествиях.

Третье: стол должен быть низким! Совершенно правильно приказчик пытался всучить ему эргономический стол, и, судя по красивому названию, это скорее всего идея Дэна. Клавиатура должна быть ниже, руки уставать меньше будут. Ладно, попробуем что-нибудь придумать.

Четвертое: уже к концу дня Дугласа возненавидел и сосед из комнаты справа, и сосед из комнаты слева. Придется обсудить с хозяйкой гостиницы вопрос, где бы ему устроить рабочий кабинет, чтобы стук машинки никому не мешал.

Так что следующим утром Дуглас уже обустраивался в бельевой, узкой кладовке у лестницы, где помимо белья хранились лампы, подсвечники, ночные горшки, умывальные тазики и всякое такое барахло, которое очень быстро накапливается в любом большом доме. В качестве эргономического стола сошел высокий дубовый табурет весьма основательной конструкции, на табурете пониже Дуглас разложил свои бумаги и записные книжки, на подоконнике с другой стороны уместилась коробка с сигарами, пепельница, чашка и кофейник.

Отлично!

Дуглас закурил и задумался о том, что и как будет писать.

* Часть 2

...

Глава 1

Летом этого, тысяча восемьсот шестьдесят шестого года в штате Пенсильвания вспомнили, что как раз тридцать лет назад ушел из жизни Сажатель Кукурузы (Gaiänt’wakê на языке сенека, Корнплантер — по-английски).

Корнплантер, портрет Фредерика Бартоли, 1796 г.

Мать Корнплантера была Гах-хон-но-не (Идущая к реке) из клана Волка, мужчины которого традиционно становились военными вождями сенека. Поскольку у сенека было принято считать родство матрилинейно, это означало, что будущему Корнплантеру место среди индейских военачальников было обеспечено.

Отцом Корнплантера был Иоханнес (для англичан просто Джон) Абель, внук Иоханнеса Абеля, известного торговца, землевладельца, судьи и два раза мэра города Олбани, который впоследствии стал столицей штата Нью-Йорк. Родители этого самого первого Иоханнеса приехали из Голландии, и женился он тоже на девушке из голландской семьи Скайлер. Папа этой девушки и его брат, очутившись на американской земле, так мощно взрастили свое генеалогическое древо, что на веточках его можно увидеть многие славные фамилии, которые украшают американскую историю, политику и экономику: Кортланд, ДеЛэнси, Ренселлер, Гамильтон, Рузвельт...

Дэвид Мэтьюз, последний колониальный мэр Нью-Йорка, лоялист, которому пришлось сбежать в Канаду, приходился младшему Абелю двоюродным братом, а старшему — внуком.

Так что стоит ли удивляться, что первым индейским вождем, которому белые американцы решили поставить памятник, оказался именно Корнплантер?

Нет, разумеется, у Корнплантера, кроме отменной родословной, были и личные заслуги: сначала воевал в союзе с французами против британцев, потом в союзе с британцами против американцев... затем утихомирился и стал племенным дипломатом, а также агитатором за образование и прогресс. В конце концов получил в подарок от Джорджа Вашингтона томагавк, совмещенный с трубкой, и кусок земли в Пенсильвании, удалился туда и тридцать лет назад умер, разочаровавшись в прогрессе и образовании. Камня на могиле он велел не ставить, но памятник — это же совсем другое дело!

«Резня в Черри-Вэлли» гравюра по картине Алонсо Чаппела.

В 1778 году отряд под руководством полковника Томаса Хартли сжег деревню Тиога, принадлежавшую сенека. В ответ на это Сажатель Кукурузы и Джозеф Брант, военный вождь мохоков, объединившись с отрядом британца Уолтера Батлера, напали 11 ноября 1778 года на деревню Черри-Вэлли к западу от Нью-Йорка. В результате форт у деревни был взят штурмом, погибли 14 американских солдат и 30 мирных жителей. Больше сорока человек были взяты в плен. У нападавших было лишь пятеро раненых.

При открытии памятника бывший директор Монетного Двора США, а ныне просто житель городка Франклин, неподалеку от которого все и происходило, произнес прочувствованную речь, которую чуть позже издал отдельной брошюркой, чтобы общественность Соединенных Штатов оценила красоту стиля и глубину мысли. В частности, он сказал:

Он был бесстрашным воином и мудрейшим государственным деятелем своего народа, патриархом этого племени и миротворцем своей расы. Он был образцовым человеком, сформированным природой. У истины, умеренности, справедливости и человечности никогда не было более благородного воплощения или более серьезного и последовательного защитника, чем он. Поскольку мы любили его лично и уважали его благородный и мужественный характер, мы воздвигаем эту дань его памяти, чтобы те, кто живет после нас, могли знать его добродетели и подражать им.

Дуглас обнаружил этот пассаж в газете, которую купил на вокзале перед посадкой в поезд, когда направлялся в резервацию Тонаванда на западе штата Нью-Йорк, чтобы, разделавшись с делами, вечером, уделяя время сигарам и виски, обсудить речь со своим приятелем из племени сенека. Однако с приятелем они разминулись, он уехал в Олбани — и надолго, дела пришлось обсуждать с другими людьми, а с ними задушевных посиделок не получилось. Даже мысли не возникло посидеть, если точнее.

Тогда Дуглас пересмотрел свои планы на ближайшее будущее и решил отправиться в Ниагара Фоллз — благо, он совсем рядом. С другой стороны, а почему бы не посмотреть на величайшее нерукотворное чудо Америки?

От деревеньки Эйкрон, где Дуглас собирался сесть на поезд после неудачного визита в резервацию, до Ниагара-Фоллз по прямой было миль тридцать, но прямой курьерский из Нью-Йорка тут не останавливался, и приходилось ждать неторопливый местный поезд из Сиракуз, который останавливался чуть не у каждой фермы. До его прибытия было около часа, и Дуглас решил поискать салун. Однако прежде, чем ноги донесли его до салуна, внимание его привлек необычный для этих мест дом. Где-нибудь в долине реки Гудзон этот дом был бы вполне уместен — там с прошлого-позапрошлого веков сохранилось довольно много восьмиугольных строений. У голландских поселенцев тех времен было на здания-октагоны что-то вроде моды, и они построили довольно много церквей, школ и сараев в таком духе; частных домов, правда, они таких обычно не строили. Однако лет двадцать назад некий Орсон Фаулер, известный френолог, задумался о постройке собственного дома и в результате и дом построил восьмиугольный, и книжку издал о том, что такой дом удобнее обычного четырехугольного. Снова вспыхнула мода на дома-октагоны, но опять-таки строили их чаще всего ближе к атлантическому побережью, вокруг Нью-Йорка, в той же долине Гудзона и в штате Массачусетс. Кстати говоря, не только жилые дома так строили, но и каретные сараи, амбары, коптильни и даже сортиры.

Полюбовавшись домом, Дуглас таки принял порцию виски в салуне и отправился на станцию, а там и поезд подошел. В вагоне его несколько напрягала небольшая группа ирландцев — на некоторых все еще были синие мундиры... и, кажется, оружие у них тоже было — уж у одного точно револьвер был. Но зрелищем вооруженного человека Дугласа смутить трудно, беспокоило его больше то, что ирландцы были пьяны и буйны. Ирландцы галдели на смеси гэльского и английского, и, насколько мог Дуглас судить, обсуждали предстоящее дело. «Дело», впрочем, предстояло в Буффало, а не в поезде, и Дуглас успокоился, особенно когда в городе Тонаванда ирландцы покинули вагон, чтобы пересесть на поезд до Буффало.

Город Тонаванда, хоть и невелик по сравнению с недалеким Буффало, а привык к пьяным и буйным приезжим: здесь заканчивался канал Эри, и лодочники, погонщики и прочие работники с канала отдыхали от трудов праведных с большим усердием на Гусином острове — районе города, где располагались дешевые гостиницы, бары и бордели. Здесь они и зимовали, когда канал сковывало льдом.

Впрочем, почему Дугдаса должны волновать ирландцы? Ниагара рядом!

В поезде величия приближающегося водопада не ощущалось, но стоило выйти на станции — как оказалось, что под ногами дрожит земля, откуда-то доносится несмолкаемый грохот и где-то за домами прямо на реке лежит облако. Как люди живут здесь постоянно?

Дуглас оставил вещи в гостинице и пошел смотреть водопад.

В подробностях можно рассмотреть здесь https://www.loc.gov/resource/g3804n.pm006080/?r=0.556,0.402,0.112,0.064,0 В то время, когда происходит действие этой главы, мост слева построен еще не был, и на островке между городом и Козьим островом еще не было бумажной мануфактуры. Однако вон те водопадики за еще не построенным мостом уже были — они рукотворные, к ним от реки идет Гидравлический канал, на них стоят водяные колеса для мельниц, лесопилок и прочих производств.

Сразу выяснилось, что бесплатно увидеть чудо природы не получится: все подступы к берегу были перекрыты собственниками земли, и каждый уверял, что именно с его клочка открывается самый лучший вид на водопад. Если посетить все места, которые путеводители определяли как непременные к осмотру — разориться можно. Такой обдираловки Дуглас в жизни своей нигде не видал, а уж казалось бы, поездил немало. Все свободные места на улицах были забиты сувенирными лавками, в лавках продавались виды водопада, исполненные всевозможными техниками, вплоть до мозаик, выложенных из кусочков перламутровых раковин. В обилии продавались индейские броши, мокасины, вампумы, трубки, томагавки... Казалось, все жители города (а их и трех тысяч не было, от новорожденных младенцев до парализованных старцев) только тем и занимались, что выдумывали способы, что бы еще продать непродаваемого в принципе. Обслуживание между тем было так себе, но это, может быть, Дуглас с гостиницей ошибся.

В общем, жители города с таким рвением грабили простаков, прибывших посмотреть на водопады, как будто вот-вот река пересохнет и бизнес в этом месте лопнет. В чем-то их можно было понять: всего сорок лет назад в эти краях и народу-то почти не было, настоящий медвежий угол. Кто поедет от атлантического побережья смотреть, как много-много воды с диком ревом падает в большой овраг? Полторы недели по бездорожью охладят практически любого. Однако в 1825 году до реки Ниагары добрался наконец канал Эри, и праздные путешественники смогли совершать теперь увеселительные поездки.

Пакетботы, которые ходили по каналу, конечно, не могли тягаться в величии и роскоши с миссисипскими пароходами, но рядом с конными фургонами уровень комфорта предлагали несравнимый: в ботах было до сорока спальных мест (дневных пассажиров, то есть, бот мог взять втрое больше), на ночь женская и мужская каюта разгораживались занавеской, детские люльки подвешивались к потолку, в обеденное время обслуга превращала каюту в столовую, прочее время это была удобная гостиная с мягкими диванами, к услугам пассажиров были книги и свежие газеты, а также прекрасные виды за окном. Некоторые капитаны нанимали музыкантов и устраивали танцы. Газеты утверждали, что лучшего способа провести свадебное путешествие и придумать невозможно. Уже в первый год по каналу Эри путешествовало сорок тысяч пассажиров. Не у всех хватало денег отплыть далеко от Нью-Йорка, но вообще цены были весьма умеренными: путешествие от Олбани до озера Эри обходилось примерно в 15 долларов (с питанием) — и всего в пять дней!

Edward Lamson Henry. На канале

Железные дороги еще больше сократили время пути до водопада и, кажется, твердо вознамерились развивать туризм в этом направлении. Только, подумалось Дугласу, если приезжие будут сталкиваться с такой обдираловкой, о главной туристической достопримечательности будут только дурные отзывы.

Он все же перешел по пешеходному мосту на Козий остров и побродил там, ежась от влажности. На смотровой площадке, откуда открывался вид на Фату Невесты, гид, получив мелкую денежку, дал ему изрядно отсыревшую листовку с записью легенды об индейской деве, которая кинулась с обрыва, чтобы принести себя в жертву Богу Грома, который вроде бы жил в пещере у подножия водопада Подкова.

Когда стало темнеть, Дуглас вернулся в город, поужинал в ресторане при гостинице и завалился спать. Кровать дрожала, гул мешал расслабиться: казалось, что непременно сейчас что-то нехорошее случится.

Утром Дуглас решил, что водопадов с него достаточно. Он собирался перебраться на канадскую сторону и сесть на поезд до Детройта — по северному берегу было ближе. Можно было поехать и прямо от Ниагара-Фоллз — на север шла железнодорожная ветка, двумя милями дальше соединяющая город с мостом на канадскую сторону, но Дуглас, лукавя сам с собой, подумал, что во время паромной переправы за те же деньги еще раз полюбуется совершенно не нужным ему водопадом — и жестоко ошибся, как почти сразу выяснилось.

Более подробно карту 1860 года можно разглядеть здесь https://www.loc.gov/item/2013593264/ в выноске. В самом верху можно видеть резкий изгиб реки — там находится Водоворот.

Паромная переправа в Ниагара-Фоллз была еще одним платным аттракционом. Сначала вы выходили на обзорную площадку, где вас тут же атаковали лоточники с сувенирами, заглушая своими криками рев водопада. Потом вам выдавали громоздкий непромокаемый плащ и спускались по крутой лестнице почти вплотную к струям Американского водопада на сто шестьдесят футов (52 м) к пристани, где вас ожидала посадка на паром. До войны паромом был пароход «Дева тумана», названный так в честь жертвенной индианки, и он не только переправлял пассажиров через реку, но в качестве дополнительного аттракциона делал небольшой крюк к подножию водопада Подкова. Однако в 1861м году владелец, испуганный перспективой денежных потерь во время войны, решил пароход продать. Купить решила одна фирма в Монреале, но только условие поставила, что деньги за «Деву тумана» выплатит, если пароход доставят в озеро Онтарио. Проблема была в том, что Ниагарское ущелье несудоходно. «Дева тумана» плавала на пятачке у водопадов, а дальше вниз по течению был Водоворот и пороги Дьявольской дыры — три мили самой дикой воды в мире, как утверждали местные жители. Однако капитан парохода взялся проплыть в озеро за пятьсот долларов с двумя помощниками.

В назначенный день тысячи людей стояли на берегах ущелья, чтобы увидеть, как капитан исполнит невозможное — или умрет. Ровно в три часа капитан дал гудок и направил пароход в воды верхних порогов. Казалось, крохотный пароход поглотили огромные волны — но вот пароход вырвался на свободу, застыл на пенистом гребне... и тут же исчез в пучине Водоворота. Каким-то чудом ему удалось свернуть, он со страшной скоростью устремился на пороги Дьявольской дыры — и выскочил наконец в неопасные воды, затратив на три мили дикой воды всего семнадцать минут. Это был первый и единственный раз, когда кто-то прошел Ниагарское ущелье. После того раза капитан больше в Ниагару не выходил, и сыновьям своим наказал, чтобы они в Ниагаре не плавали, да и помер он всего через два года после того героического рейса, как говорили, этот рейс ему жизнь и укоротил. А пароход канадцы отогнали к острову Орлеан и переименовали в «Орлеанскую деву», так он там и возит пассажиров и грузы.

Эту историю Дуглас услышал, когда поднимался на канадский берег: все те же сто шестьдесят футов вверх, только не по крутой лестнице, а по пологой дорожке у стены обрыва, и посреди подъема есть площадка, чтобы передохнуть да поглазеть на водопад.

С канадского берега открывался лучший вид на водопады, чем с американского, хотя обдираловка была такой же наглой. Тут тоже стояли лоточники и киоски с сувенирами, и каждый встречный местный оценивал тебя как кошелек с ножками. Так что Дуглас задерживаться на берегу не стал и пошел на железнодорожную станцию. Позади него направлялись к станции несколько человек, и Дуглас поневоле начал прислушиваться к отдельным фразам, что от них доносились. Смысл был туманен, как мгла над водопадами. Буффало, Форт-Эри... оружие... оружие?.. Буффало... командир.

Перед будочкой кассира Дуглас оглянулся. Сзади шли молодые парни, кое у кого еще военная униформа не сносилась — бывшие солдаты. Ирландцы, судя по выговору.

— Куда вам билет, сэр? — настойчиво спросил кассир, как раз перед которым Дуглас впал в задумчивость.

В Детройт? — пытался вспомнить Дуглас. — Какой к черту Детройт!

— Дайте мне билет до Форт-Эри, пожалуйста, — наконец сказал он.

***

Хоть эта глава сама по себе полна всякой совершенно не нужной нормальному человеку информации, Автор не может удержаться от желания добавить еще.

Например, о томагавке-трубке Сажателя Кукурузы. Когда-то давным-давно этот самый топорик купил у одной индеанки будущий генерал-индеец Эли Паркер. На лезвии было выгравировано имя Сажателя Кукурузы на языке сенека — Gy-ant-waka. Рукоятка отсутствовала, но Эли сделал новую по описанию этой индеанки.

Сделал — и подарил томагавк Музею Нью-Йорка, потому что было тогда Эли двадцать два года и он всеми силами стремился вписаться в общество белых.

Почти сто лет этот томагавк лежал в музее и вдруг пропал. То есть 1947 году он еще был, а в 1950 — куда-то подевался. Семьдесят лет спустя, в 2018 году неизвестный даритель снова презентовал его музею. Надо полагать, внуки распотрошили коллекцию покойного дедушки, который заныкал топорик еще в студенческие годы.

Что касается земли, дарованной Корнплантеру и его потомкам, то она вернулась в собственность США. В начале 20го века почти все потомки вымерли от испанки, а последний из Корнплантеров умер в 1957 году. Теперь земля затоплена водохранилищем.

Так проходит мирская слава, меланхолично молвит Автор и обращает свой взор к дому-октагону.

Как гласит деревенская легенда, житель Эйкрона Чарльз Б. Рич, когда женился в четвертый раз, повез жену в свадебное путешествие в Нью-Йорк — естественно, по каналу Эри. В долине Гудзона новобрачная увидела дом-октагон Фаулера и захотела такой же. Так в глухой деревеньке появилась забавная достопримечательность. Можно посмотреть небольшой фильм про этот дом здесь https://www.youtube.com/watch?v=SQTFGiqq2OY Внутри дома находится музей быта девятнадцатого века.

Если у кого-то возник вопрос, почему от резервации Тонаванда до города Тонаванда пришлось ехать на поезде, Автор может ответить так: потому что ручей Тонаванда длинный. И рассказ про канал Эри тоже получится довольно длинным, так что Автор, возможно, прицепит его к другой главе.

Edward Lamson Henry. У шлюза

Глава 2

Утро Дуглас встретил в отеле «Кларендон» в Буффало; лег он поздно за полночь, а глаза продрал рано, едва зашевелилась в ресторане при отеле обслуга, готовящая завтрак для постояльцев. Надо было двигаться, и Дуглас с трещащей головой сполз в столовый зал, надеясь, что солидная порция кофе приведет его в норму.

В Буффало назревало... Дуглас полагал, что здесь назревал фенианский набег, вроде того, что в прошлом месяце произошел в заливе Фанди, там, где штат Мэн граничит с провинцией Нью-Брансвик. Дуглас в тех краях никогда не бывал, но по описаниям казалось, что там дыра поглуше, чем восток штата Нью-Йорк. Есть там в заливе Фанди островок Кампобелло, никому, кроме местных рыбаков, неизвестный — до прошлого месяца, и еще несколько островков поменьше, так и оставшиеся публике неизвестными даже после тех событий. Триста ирландцев собрались в американских городках поблизости; были они в основном без оружия, оружие должно было подвезти специальное судно. В ожидании этого судна шесть ирландцев в американской военной форме перебрались за границу и сорвали британский флаг с таможни, после чего телеграфировали в Нью-Йорк о дерзком подвиге. Между тем судно с оружием потерпело крушение, а британцы придвинули поближе к Кампобелло три военных корабля. Видя такое дело, фении разошлись.

В Буффало назревало, похоже, серьезнее. Вчера утром, когда Дуглас прибыл в город, поговаривали, что собралось здесь около восьмисот человек, к вечеру утверждали, что прибыло еще полторы тысячи. Дугласу просто повезло, что сиракузский поезд шел по второстепенному, сельскому направлению, на более оживленных направлениях и пассажиров-ирландцев было куда больше. Ехали бывшие солдаты, прошедшие школу Гражданской войны, и бывшие синие, и бывшие серые, по дороге, само собой, пили и дрались — не только с посторонними, но и между собой. Из Мемфиса, штат Теннесси, сообщали, что на север поехали двести человек. Из Луисвилля и Цинциннати приехало еще больше. Во второй половине дня власти штата спохватились, что дело назревает очень опасное, послали уведомление канадским властям, чтобы готовились, а своим военным силам велели толпу ирландцев разогнать. Начальник гарнизона в Буффало, получив это распоряжение, только присвистнул: в гарнизоне, сосредоточенном в Форт- Портере, укреплении на мысу у того места, где Ниагара вытекала из озера Эри, числилось всего пятьдесят человек. «Единственное, что я могу, — сказал он, — это обстрелять фениев из пушек, когда они начнут переправляться через реку». Переправляться, впрочем, как будто было не на чем: капитан военного корабля «Мичиган», вставшего в устье, пообещал, что ни одно судно, с фениями или без, порт Буффало не покинет.

Дуглас полагал, что вторжение на канадский берег начнется вечером, но небо плотно затянуло тучами, начался ливень, и ирландцы рассредоточились по квартирам в Буффало и окрестностях до самой Тонаванды. Дуглас отправил несколько огромных телеграмм в газеты и полковнику М., добрел до гостиницы и рухнул в постель.

И вот настало утро.

Дуглас допивал кофе и вяло размышлял, не стоит ли заказать еще одну чашку, когда в столовую вошли трое знакомых ему репортеров. Они, похоже, этой ночью и вовсе не спали, и сейчас были веселы и возбуждены — от обилия новостей и обилия кофе.

— Маклауд, просыпайтесь! — они заняли место за его столом и потребовали завтрак. — Этак вы проспите все на свете...

— Не страшно, — пробормотал Дуглас, тяжелым взглядом рассматривая коллег. — Что там могло случиться? Британия объявила войну Штатам? Папа римский собственной персоной произносит сейчас речь в мэрии Буффало? Если события калибром поменьше, я, пожалуй, пойду спать дальше.

Репортеры только что отослали свои статьи, у них было ощущение хорошо сделанной работы. а потому они были доброжелательны к своему нерасторопному сонному коллеге.

— Этой ночью в Буффало прибыло семьсот человек. Фении сосредотачиваются по всему американскому берегу. Их уже около ста тысяч! Переправа будет из Сандаски, а здесь, в Буффало, только отвлекающие маневры... — Выкладывали они. — Сейчас будет поезд на запад, мы поедем, но сперва позавтракаем. Маклауд, да просыпайтесь вы!

Карта железных дорог вокруг озера Эри 1867 года. Зеленым раскрашен канадский берег. Буффало, штат Нью-Йорк — сами видите где (это не я, это прежний владелец карты так выделил), Сандаски, штат Огайо — в нижнем левом углу.

— Сандаски, говорите... — молвил Дуглас, рассматривая кофейную гущу в своей чашке. — А насчет оружия что-нибудь известно?

— Говорят, что в аукционных залах О’Дея находится сто тысяч стволов, которые принадлежат фениям, — сказал репортер «Нью-Йорк Геральд». — Помощник аукциониста — Барни О’Донохо, слыхали о таком? — организовал в подвалах тир и мастерскую. Но как проверишь? Мэрфи из «Питтсбург газетт» попробовал, так его сейчас в тех подвалах завтраком угощают, а не здесь. Может, вы попробуете, Маклауд?

— Шутите? Я не ирландец, — отозвался Дуглас, — меня под шумок и линчевать могут. Не-е, я туда и близко не сунусь.

— Тогда поехали с нами в Сандаски.

— Я, похоже, простыл вчера, когда под дождь попал, — вяло ответил Дуглас. — Так что никуда я не поеду, а возьму бутылку виски и залягу в постель лечиться. Всех денег все равно не заработаешь, а я птица вольная, надо мной хозяин газеты с кнутом не стоит.

— Господа, — громко сказал официант, обращая их внимание на настенные часы. — Если вы собираетесь на толедский поезд, то пора уже на станцию.

Репортеры расплатились и унеслись по номерам забирать вещи.

— Опоздают ведь, — промолвил Дуглас, сверяясь с железнодорожным расписанием.

— Успеют, сэр, — успокоил его официант. — У нас часы на четверть часа вперед поставлены, как раз на такие случаи.

— Кофе еще принесите, — попросил Дуглас. — И кусок пирога. Черт его знает, когда и где я в следующий раз есть буду.

— Может быть, приготовить вам beef on weck в дорогу, сэр? — предложил официант.

— Что такое этот weck? — спросил Дуглас.

— Это у нас по соседству один австрияк печет булочки, посыпанные солью и тмином, kummelweck называются. У нас в баре булочки разрезают и вкладывают внутрь ломтики ростбифа — хорошо идет под пиво, сэр, да и вообще сытно.

— А, сэндвич, — понял Дуглас. — Да, заверните мне с собой парочку.

Под вторую чашку кофе он внимательно рассмотрел карту Буффало и окрестностей. «Сандаски, говорите? — бормотал он себе под нос. — Нечего нам делать в вашем Сандаски, нам Буффало больше нравится!»

Разумеется, ни в какую постель он не залег, хотя бутылку виски купил и сунул ее в глубокий карман пальто. В другой карман пальто отправился сверток с сэндвичами. Саквояжи во время всяких приключений имеют привычку теряться, да и вообще руки занимают, так что лучше обойтись без сумки.

И отправился вдоль Мэйн-стрит искать ирландскую парикмахерскую.

City of Buffalo, a steel engraving from a study by A. C. Warren, engraved by W. Wellstood and published in Picturesque America, D. Appleton & Company, New York, New York 1873. Гостиница Кларендон, в которой переночевал и позавтракал Дуглас, находится где-то там вдали, почти у озера, по левой стороне Главной улицы. Железнодорожная станция, куда поспешили репортеры, рванувшие в Сандаски, находится через квартал от гостиницы, еще левее. Портовая железнодорожная станция, откуда уехал Дуглас, находится справа от Главной улицы

Пять минут спустя он, все еще небритый, бежал что есть сил к железнодорожной станции у порта. На двери парикмахерской оказалась записка: «Уехал к тетушке в Блэк-Рок». На двери соседней табачной лавочки была записка с точно таким содержанием, а принадлежала лавочка, судя по фамилии на вывеске, тоже ирландцу.

Тут даже до самого тупого дошло бы, а Дуглас тупым не был точно: «Опоздал! Вторжение началось!» — и он побежал к станции, надеясь, что там найдется поезд, вот прямо сейчас отправляющийся по направлению к Тонаванде.

— ...на Блэк-рок? — задыхаясь, обратился он к первому же железнодорожнику.

— Второй путь, поспешите, — крикнул тот, ничуть не удивившись.

Дуглас выскочил к путям, чертыхнулся, полез под вагон стоящего у первого пути пассажирского, выпрямился, оглянулся... На втором пути был только паровоз с одним вагоном, и он уже начинал движение, так что Дуглас еще больше ускорился, протягивая руку к поручню и надеясь зацепиться. Навстречу ему из вагона выдвинулся человек и помог встать на ступеньку, а потом и втянул внутрь.

— ... на Блэк-Рок? — спросил Дуглас, переводя дыхание.

— Маклауд? Пронюхали таки? — крикнул кто-то из глубины вагона. Дуглас пригляделся: там дальше, у выхода к тендеру, маячили два смутно знакомых лица. Коллеги из Buffalo Morning Express, кажется.

— Да ничего не пронюхал, — ответил Дуглас и пожимая руки. — Все еще нюхаю. Что там, у Блэк-Рок?

— Началось, похоже, — ответил один из коллег... как его?.. Бертон, кажется.

Когда вчера вечером фении из-за ливня начали расходиться по квартирам, журналисты из Буффало не очень поверили в то, что вторжение откладывается надолго. Редакции газет на всякий случай скинулись на найм экстренного поезда и договорились с железнодорожниками, что поезд будет готов отправиться в любой момент. Расстояние между Буффало и Тонавандой для паровоза плевое, но когда начнется вторжение, каждая минута будет на счету, и на извозчиках или конке можно не успеть, даже если рейд начнется где-нибудь около Форт-Портера, что вряд ли. Где планируется переправа — было непонятно: некоторые горячие головы предрекали захват порта Буффало и мятеж матросов на «Мичигане». Прошел слух, что фении захватили два парохода в Кливленде, и вторжение в Канаду начнется оттуда. Кое-кто уверял, что переплава уже ведется в Товананде, на Гранд-Айленде накапливаются силы, оттуда и ударят. Из Товананды телеграфом отвечали, что вроде нет ничего похожего, но они проверят — и замолчали. В Лоуэр-Блэк-рок заслали наблюдателя — он тоже молчал. Однако с поезда, ранним утром проходившего от Ниагара-Сити, кондуктор углядел колонну солдат, которая выходила из Лоуэр-Блэк-рок в южном направлении. Правительственным войскам в том районе взяться было неоткуда, так что получалось — фении идут. Какое-то время еще сомневались — может, пригрезилось в рассветных сумерках? — но машинист того поезда подтвердил: была, была большая колонна людей в Лоуэр-Блэк-роке.

— Так что вот, снялись с места и катим в Блэк-рок, — закончил Бертон, — и удивляемся, что пронюхали только вы и Салливан из «Бостон Таймс», — он кивнул в сторону третьего журналиста.

— Журналисты из Огайо и Кентукки только что уехали в Сандаски, — сообщил Дуглас, поглядывая в окно. В городе паровоз не мог развивать большую скорость, но все равно получалось намного быстрее, чем ехать на конке.

Блэк-рок когда-то был соперником Буффало и к 1825 году они были примерно одинаково развиты: около двух тысяч населения и там, и там, вместе горели, когда в войну 1812 года вторглись англичане, вместе отстраивались после пожара. Потом к Тонаванде вышел канал Эри, и надо было решать, что делать с Ниагарой. Река быстрая, порожистая, канальные боты по ней на озеро Эри не выйдут — надо продолжать канал дальше. В Блэк-роке уверяли, что канал надо вести до них — у них гавань удобнее, чем в Буффало. Довели канал до них, а там вдруг обнаружилось, что гавань в Буффало тоже вполне удобна, особенно если ее немного благоустроить и канал к ней подвести. А тут еще буря случилась в Блэк-роке, дома разрушила, люди начали переезжать в Буффало — и Буффало стал расти как на дрожжах, а Блэк-рок так и оставался деревенькой, пока его в 1857 году не присоединил к себе активно растущий сосед.

Fort Porter. Unknown artist; oil on canvas. Ca. 1850. На заднем плане город Буффало и озеро Эри. В 1866 году форт выглядел несколько иначе: здесь разместили вербовочный пункт и построили шесть казарм для новобранцев. В 1863 году в форту был пожар; точная причина осталась неустановленной, но поговаривали, что совершили поджог bounty-jumpers — мошенники, которые записывались в армию, получали вознаграждение за вербовку и сбегали

Дуглас не очень хорошо знал Буффало, поэтому ему казалось, что Блэк-рок находится далеко. Но вот поезд миновал Форт-Портер, и местные журналисты повысовывались из окон вагона, пытаясь разглядеть, где колонна.

— Вот оно! — наконец громко сказал Дуглас, тоже выглядывая. Он показал, куда смотреть.

За деревьями у реки виднелся наклоненный столб дыма.

— И что? — спросил Бертон. — Люди-то где?

— А вон люди, — показал Дуглас в просвет между деревьями, где какие-то люди выгружали из фургона ящики. Он оглянулся, но Бертон уже дернул за сигнальный шнур, прося машиниста притормозить.

— Вон они, люди, — с удовлетворением проговорил Салливан, показывая чуть правее, где в еще один просвет между деревьями втягивался небольшой отряд.

Дуглас вышел на площадку вагона, не дожидаясь, пока поезд заметно сбавит ход. Он смотрел с площадки: обзору мешали строения и деревья, но оживление там вдали у реки, необычное для такого раннего утреннего часа, ясно показывало, что вторжение начнется именно здесь.

Журналисты высыпались из останавливающегося вагона.

— Ну что? — крикнул машинист с высоты будки. Он тоже рассматривал то, что происходило у реки. — Началось?

Второй журналист из Буффало, имени которого Дуглас так и не вспомнил, торопливо что-то строчил в блокноте, потом отдал листок машинисту, махнул — возвращайся, мол, и побежал вдогонку за коллегами, которые уже быстро шли к реке.

Газетчики не успели еще дойти до паромной пристани, как к ним подъехал верховой.

— Кто такие? Почему без кокард и оружия?

— Репортеры, — за всех ответил Бертон. — Буффало экспресс, Буффало курьер, Бостон ньюс... и откуда вы, Маклауд, все время забываю...

— Вашингтон пост, — сказал Дуглас.

— Ну и зачем вы нам тут? — резонно спросил верховой.

— Как зачем? — удивился Бертон. — Освещать эпохальное событие! Народ Америки должен знать!..

— Ага, — понял с полуслова верховой. — Ты и ты, — он указал на Бертона и Дугласа, — можете поискать себе место на барже. Вы, — он ткнул пальцем в оставшихся, — подождете следующего рейса.

Бертон и Дуглас бегом помчались к ближней барже — обычной посудине с Эри-канала, битком набитой ирландцами.

— Ребята, пару местечек для нас найдется? — взмолился Бертон.

Дуглас вдавил его в пассажиров, заставляя тех немного потесниться, и сам прицепился — скорее на весу, чем внутри посудины. Паровой буксирчик, будто именно этого и ждал, потянул баржу от пристани. Как отошли от берега, и на палубе почему-то стало малость свободнее.

— Баржи откуда? — поинтересовался Бертон, не теряя времени. — Вроде ж западнее Тонаванды последние два дня канал перекрыли, никого не пускали, а что было — на всякий случай арестовали.

Ему охотно объяснили, что Блэк-рок и Лоуэр-Блэк-рок разделены ручьем. На этом ручье после прокладки канала устроили что-то вроде большого пруда или озера, и в этом озере работал судоремонтный завод, где чинили паровые буксиры для барж. И в том же озере был другой завод, где эти баржи строили. Так что взяли оттуда — свежеотремонтированное и свежепостроенное.

Два паровых буксира волокли баржи к канадскому берегу. На оставленном берегу у пристани стояли девять пароконных фургонов, в которых, похоже, подвезли оружие и боеприпасы. Все солдаты на имеющихся плавсредствах не уместились, так что на берегу оставалась небольшая толпа, постепенно отодвигающаяся за деревья ждать следующего рейса.

— А черная скала где? — пробормотал Дуглас скорее для себя, рассматривая покинутый берег. Раз место назвали Блэк-рок, так должно же быть что-то такое... чернокаменное.

— Ее разрушили, когда канал строили, — услышал и ответил на вопрос Бертон, напряженно всматривающийся куда-то в озеро. — Слушайте, а это не «Мичиган»?

— Далеко, — сказал кто-то из ирландцев. — Сюда не дострелит.

Баржа была перегружена так, что могла перевернуться от большой волны и без всяких выстрелов с «Мичигана».

Так они и переправлялись — что называется, боясь кашлянуть. Река Миссисипи, конечно, пошире будет, но у Ниагары тоже есть свои прелести, вроде мощного и быстрого течения, от которых внезапно искупаться в ней совсем не тянет. А у тех, кто находился внутри будки — и вовсе не было шансов спастись.

«Мичиган» тем временем приближался. Он не очень торопился, капитану не хотелось наскочить на камни у входа в реку, но к тому моменту, как баржа коснулась бортом причала, стало определенно ясно: может быть, буксиры с пустыми баржами вернуться к тому берегу и успеют, но сделать им еще один рейс «Мичиган» уже не даст.

— Ну что ж, — сказал кто-то, — придется воевать как есть, без пополнения. Выгружайся, ребята!

И Дугласа буквально выдавили на канадский берег.

USS Michigan, фотография примерно 1860 г. Это был первый военный корабль ВМС США с железным корпусом (американцы уверяют, что и первый в мире; британцы не согласны: первый HEIC Nemesis, утверждают они). Вооружение в годы Гражданской войны, если кому интересно: 1 × 30-pounder Parrott rifle, 5 × 20-pounder Parrott rifles, 6 × 24-pounder smoothbores, 2 × 12-pounder boat howitzers

***

Страной — вероятным противником № 1 в первые лет сто существования Соединенных Штатов была, пожалуй, Великобритания. И тут речь не о том, что Штаты в это время больше ни с кем не воевали — воевали, да еще как, например, с Испанией, Мексикой или, скажем, аж две войны с берберами провели, не считая всяких индейских войн и восстаний своих же американцев на собственной территории. Но испанцы и соязычные им мексиканцы — враг вековой, привычный, доставшийся в наследство с колониальных времен, а вот вражда с англичанами была недавней и острополитической. Война за Независимость не была войной урожденных американцев против урожденных британцев, а очень часто была похожа на гражданскую. Лоялистам пришлось откочевать дальше в северу, в британские колонии, оставшиеся верными королю, и независимые американцы с недоумением посматривали в ту сторону, не понимая, почему Канада тоже не присоединилась к освободительному движению. Кое-кто полагал, что достаточно будет ввести туда войска, и благодарные канадцы тут же встанут в единые ряды с американцами — и, может быть, добавят своих звездочек на американский флаг. С чего они так решили — непонятно, ведь англоговорящие канадцы в то время были почти сплошь эмигрировавшие американские лоялисты, а франкоговорящие опасались, что эти протестанты из Штатов будут агрессивно искоренять католицизм.

Между делом для вящей точности Автор заметит, что Канадой в те времена называлось не пространство от Ньюфауленда и Лабрадора до самой Аляски, как сейчас, а всего лишь места около Великих озер и реки святого Лаврентия. Впрочем, из-за лени и по безалаберности Автор все равно будет обзывать Канадой всю теперешнюю Канаду.

Так вот, Война за независимость вроде бы закончилась, но недоразумения между странами продолжались. Америка в ту пору начала строить свой флот, а Великобритании как раз понадобилось много кораблей для войны с Наполеоном — и она тоже начала строить корабли и набирать моряков. И хрен ты тому британскому вербовщику докажешь, что ты американец, хоть и родился в Англии... а даже если и родился не в Англии, все равно хрен докажешь. Случаи принудительной вербовки накаляли общественное мнение, особенно когда британский корабль «Леопард» у берегов Виргинии взял на абордаж американский фрегат «Чезапик» чтобы снять с борта четырех дезертиров. Трое родились в Америке — им присудили по 500 плетей, один родился в Англии — его повесили. В стычке «Чезапик» потерял трех убитыми и восемнадцать человек раненными, из-за чего часть негодования общественности обрушилась на американский флот, который не способен постоять за своих матросов.

В общем, в 1812 году, когда Британия отвлеклась на разборки с Наполеоном и войск в Канаде у нее было всего шесть тысяч человек, США решили, что вполне способны на маленькую победоносную войну с Британией. «Завоевание Канады в этом году до Квебека будет простой прогулкой, и мы добьемся определенного успеха, а затем сможем атаковать Галифакс и, наконец, изгнать Англию с американского континента» — заявлял в то время Томас Джефферсон.

Как оно очень часто бывает с маленькими победоносными войнами, что-то пошло не так. И в Канаду вторгнуться не сильно-то получилось, и война затянулась, так что Британия, разобравшись с Наполеоном, смогла уделить внимание заокеанским территориям. Британцы между делом сожгли Вашингтон, в том числе и новехонькие Капитолий с Белым домом, захватили Детройт, но нам с вами более важно то, что одним из ожесточенных театров той войны стал перешеек между озерами Эри и Онтарио, где как раз протекает Ниагара. И даже спустя десятилетия народ там еще помнил, что маленькие пограничные войны могут принести большие разрушения. Так что, возможно, кое-кто из жителей Буффало и смотрел с сочувствием на фениев, которые отправились воевать с Канадой, но новой войны жителям канадского пограничья очень не хотелось — тем более, что не успели еще оклематься от Гражданской.

Руководству Соединенных Штатов и Великобритании еще одна война тоже была сейчас не нужна — последние годы все дипломатические усилия обеих стран были направлены на то, чтобы удержать Великобританию от вмешательства в Гражданскую войну в Америке. Из Вашингтона в Буффало для контроля за ситуацией срочно выехали генералы Улисс Грант и Джордж Мид.

Глава 3

...Прямо перед носом Дугласа маячил значок с надписью IRA, и он все пытался сообразить, что обозначает буква А. Если бы было IRB — все было бы понятно, Irish Republican Brotherhood, ирландское революционное братство, организация, которая близка к фениям. В США, впрочем, все эти ирландские тонкости никогда не различали и фениями обзывали всех ирландцев, лишь бы они были католиками и хоть немного заикались о политике.

А... Ассоциация? Альянс? Слова какие-то слишком ученые для простого человека. Вот с «братством» — все совершенно понятно.

С буквой А получалось что-то совсем другое, хотя Дуглас никак не мог подобрать простое и понятное, но слегка пафосное слово на букву А. Вероятно, тоже Irish, но вовсе не обязательно Republican. Может быть, вовсе Rebel, особенно если принять во внимание, что значок был прицеплен на серый конфедератский мундир. Хотя, конечно, проще спросить. И Дуглас спросил.

— Ирландская Республиканская армия! — объяснили ему.

Однако внятно объяснить, чем IRA отличается от IRB или от Fenian Brotherhood, носитель значка не смог. Братство — это просто братство, а армия — это когда бойцы, солдаты... война и стрельба. Как-то так.

И, сделав такое политическое заявление, боец IRA потушил самокрутку о древесный корень, поднялся на ноги и пошел. Дуглас не торопился, у него оставались еще затяжки две, да и соваться туда, где собирались ирландцы, не было необходимости. Наоборот, возникла необходимость удалиться от ирландцев подальше, а то явно назревало боевое столкновение с канадцами, и делать в нем Дугласу было совершенно нечего.

Фенианский офицер, похоже, думал точно так же, потому что подскакал на своей лошади поближе и посоветовал подыскать другое место: от недалекой железной дороги слышны свистки и звуки горнов, так что встреча с канадскими войсками состоится в самое ближайшее время. Дуглас поделился с ним размышлениями о том, куда податься: хотелось бы место укромное, но возвышенное, чтобы и за событиями следить удобно было, и чтобы в грязи при этом не барахтаться, потому что воевать, кажется, фении с канадцами собрались в самом натуральном болоте, поросшем кривыми можжевельниками. Лошадь офицера, которая в естественном состоянии имела ровный оттенок благородного паломино, из-за грязи постепенно приобретала не менее благородный леопардовый окрас.

Обсудив с офицером местную географию, Дуглас побрел в сторону кочки-переростка, которая возвышалась над окружающей местностью аж на два ярда.

Прошли уже, наверное, сутки с той поры, как Дуглас выгрузился на канадскую землю с баржи, набитой ребятами полковника Джона О’Нила... а если не прошли, то вот-вот пройдут. Часы в такие экспедиции Дуглас избегал с собой брать, предпочитая ориентироваться по солнышку, звездам и собственному чувству времени. Ну вот чувство времени и подсказывало ему, что он болтается в этом бардаке, именуемом военной операцией, уже около двадцати четырех часов.

Ирландцы начали накапливаться в Форт-Эри еще накануне вторжения, прибывая мелкими группами на паромах со стороны Блэк-рока или Тонаванды, на поездах со стороны Детройта или Ниагара-Сити. Было понятно, что канадцы рано или поздно сообразят, что тут за неназойливая ирландская миграция началась, и начнут ее притормаживать. Арестовывать безоружных пассажиров вроде бы было не за что, но можно ж нервы им помотать, задержать и тому подобное. В самом Форт-Эри было не до притормаживаний. Когда там поняли, что происходит, сдерживать паромные переправы им было уже не под силу, а вот железную дорогу частично разобрали, предварительно отогнав вглубь Канады все, что могло по рельсам двигаться, да еще и мост сожгли, чтобы сдержать возможное наступление фениев. Фении же глубоко ночью начали получать со стороны Блэк-рока уже более серьезное подкрепление и вооружение. Приближение «Мичигана» прервало процесс где-то на половине: посчитать прибывших ирландцев получалось весьма приблизительно, но было похоже. что на канадский берег прибыла разве что половина из запланированных будто бы трех тысяч человек. К этому времени фении чувствовали себя уже в Форт-Эри как дома, перерезали телеграфные провода и начали мобилизацию лошадей и повозок.

Прибывшим фениям раздавали оружие, развернули пять флагов: три фенианских зеленых с арфой и два американских с звездами и полосами. Один из зеленых флагов повесили над зданием суда. На стену здания суда повесили прокламацию Фенианского братства: «Народу Канады. Мы пришли к вам как противники британского правления в Ирландии. Мы взяли в руки меч, чтобы поразить угнетателя, чтобы избавить Ирландию от тирана и грабителя...» Местные канадцы под зеленые знамена не спешили, их больше беспокоило, что фении прибыли без продовольствия — и продовольствие это собираются изымать на месте. А маленький городок как-то не рассчитывал, что придется снабжать жратвой полторы тысячи непредусмотренных ртов.

И, собственно, вот и все события на первый день вторжения. В обозримом и доступном фениям пространстве британских войск не было, а если судить по поступившим до резки телеграфных проводов сведениям, в ближайших районах Канады шел лихорадочный сбор ополчения.

Офицер, который должен был командовать фенианской армией, на место вторжения не прибыл. Командование принял на себя полковник О’Нил. Он потратил много времени, чтобы организовать и вывести солдат из городка навстречу канадскому ополчению. Обнаружив, что подвиги во имя свободы Ирландии состоят не только в размахивании флагами, но и в прогулке по грязи под надоедливым дождиком и в перспективе из ночевки под отсыревшими тентами, кое-кто из фениев решил незаметно удалиться.

К утру от толпы прибывших в Форт-Эри фениев в распоряжении полковника О’Нила осталось дай боже если половина. Полковник душевными словами поминал и вояк-теоретиков, и неявившегося коллегу, и соратников по политической организации, но при журналистах сдерживался и говорил для них больше о свободе Ирландии и целях нынешнего вторжения.

Форт-Эри как цель совершенно фениев не интересовал: целью был канал Велланд, который связывал озера Онтарио и Эри, к ним сейчас отряд фениев и направлялся. Дугласу целесообразность захвата канала казалась сомнительной: канал, конечно, важный объект, но ведь не полвека назад живем, а сейчас уже и по канадскому берегу железные дороги проложены, канадцев не очень сильно напряжет, если сообщение по каналу будет прервано. Впрочем, высказывать свои сомнения Дуглас не стал, равно как не стал сомневаться в какой-либо возможности хоть как-то политически повлиять на политику Англии в Ирландии путем слабо подготовленной авантюры в канадской глуши. Он просто продолжал задавать вопросы о тактике, и полковник проговорился: на самом деле нападение на Велландский канал — отвлекающий маневр, а главное нападение планируется на Торонто. Дуглас сделал вид, что оговорки не заметил, но остро пожалел, что у него нет связи с Осуиго или Чарлот (американскими городами на побережье озера Онтарио) — чтобы узнать, не произошел ли там уже захват какого-нибудь парохода.

Планы вторжения в Канаду, взято с сайта http://www.ridgewaybattle.ca/ridgewaybattlemapsview.htm. Там же на сайте можно посмотреть схемы сражения при Руджуэе, на которые Автор посматривает одним глазом, но не сильно им доверяет.

План нападения составил генерал Томас Суини. Он полагал, что для вторжения в Канаду потребуется десять тысяч человек с тремя артиллерийскими батареями. Для обеспечения этих поставок были выпущены облигации; они были подписаны Джоном О’Нилом, их распространили среди фениев от Нью-Йорка до Чикаго. В апреле 1866 года 4200 ружей были закуплены в Бридсбургском арсенале в Филадельфии. Артиллерию купить не удалось, ее решили захватывать у британцев.

Дуглас поинтересовался, не было ли каких-нибудь сложностей с покупкой ружей. Некоторые сложности были, признал полковник, но в целом американские власти были настроены дружелюбно: они, может быть, и не относились с большой симпатией к нищим ирландским эмигрантам, но Британская Империя не вызывала у них симпатий в большей мере. При одной из встреч с руководителями фениев госсекретарь США Сьюард заявил, что признают Ирландскую республику, если она станет свершившимся фактом.

— Что, прямо так и сказал? — уточнил Дуглас.

— Ну, он был несколько уклончив, — согласился полковник, — но вы же знаете этих политиков.

Потом у полковника образовались какие-то дела, а Дуглас присел выкурить сигарку и поразмышлять, с какой кочки интереснее всего будет наблюдать за первым боевым столкновением этого конфликта.

Выбросив окурок, он побрел в сторону выбранного холмика, стараясь выбирать места посуше и лужи помельче, но ноги уже все равно были мокрые. Тучки разогнало ночью, так что пока на голову ничего не лило, но оно еще неизвестно, что лучше — мелкая морось или постепенно разогреваемый солнцем влажный воздух. Становилось душновато, как в прачечной.

За холмиком обнаружились аборигены: местный фермер и его малолетний сынок пугливо посматривали на марширующую мимо толпу ирландцев из-за кустов можжевельника; их лошадки были укрыты за грудой камней. Фермер издали показал Дугласу дробовик, не решаясь стрелять и привлекать лишнее внимание. Дуглас понятливо покивал и показал пустые руки.

— Я не из этих, — крикнул он, подойдя ближе, показывая рукой куда-то себе за плечо. — Я журналист! Дуглас Маклауд из лондонского «Стрэнда».

Какое-то время у них ушло на выяснение вопроса, какой именно Лондон имеется в виду, потому что в Канаде есть свой собственный Лондон, и даже сравнительно недалеко отсюда: что такое по канадским меркам сто миль? Соседи! Крупный город, население уже больше пятнадцати тысяч, три газеты, театр, десять церквей, пожарная команда, несколько кожевенных заводов, четыре мельницы и две пивоварни. В канадском Лондоне есть даже река Темза и свой Хрустальный дворец — да, сэр! Фермер, звали его Том Арчер, бывал там несколько лет назад на Провинциальной сельскохозяйственной ярмарке и видел дворец собственными глазами: большое восьмиугольное здание из белого кирпича, в каждой стене по двери, а на втором этаже сорок восемь окон.

Дуглас с сожалением признался, что в канадском Лондоне не бывал, а бывал только в английском. Но там тоже есть на что посмотреть, и город большой.

Потом Арчер припомнил фамилию журналиста и поинтересовался, не родич ли он местному мировому судье, Александру Маклауду. Дуглас осторожно сказал, что не знает. Мало ли какие у Арчера с судьей отношения, да и вообще, в самом деле, степень родства у шотландцев так просто не определить — это надо сесть вечерком с бутылочкой виски и перебирать, кто кому кем приходится. Тогда Арчер похвастался, что судья Маклауд в свое время был знаменит на всю Америку и даже Великобританию из-за происшествия с пароходом «Кэролайн». Дело было давнее, но громкое, и Дуглас о нем слыхал, разумеется.

— Ах, этот Маклауд, — проговорил он, сообразив, что отношения у Арчера с судьей не самые скверные. — Я и не знал, что он теперь мировой судья. Он троюродный брат моего деда.

— Папаня, — позвал Арчера отпрыск. — Там вроде начинается, — привлек он внимание взрослых к событию, ради которого, собственно, они тут и торчали.

Толпа ирландцев мирно шлепала по болоту, когда навстречу им из-за рощицы выперлось канадское ополчение. Позже Дуглас узнал, что это были Собственные стрелки королевы (The Queen’s Own Rifles of Canada), батальон резервистов, сформированный из студентов и преподавателей университета Торонто, а сейчас он просто увидел еще одну толпу, но одетую в зеленые мундиры.

Пятая рота Queen’s Own Rifles, единственная вооруженная современными на то время винтовками Спенсера, у прочих стрелков были устаревшие винтовки Энфилда. Впрочем, и пятая рота свои винтовки пристрелять не успела, да и имела всего по 28 патронов на человека.

Фении не ожидали встретить канадцев так быстро, надеялись, что успеют выйти на более возвышенное место, а принимать бой на болоте все-таки в их планы не входило. Поэтому они побежали назад и немного в сторону, там как раз было повыше и посуше.

Канадцы, воодушевленные легкой победой, побежали за ними.

Добравшись до высотки, фении, имеющие опыт Гражданской войны, остановились и развернулись навстречу канадцам; опытные солдаты понимали, что бегать долго нельзя, неопытных останавливали офицеры, которые, как ковбои, направляли и разворачивали стадо. Застучали барабаны, загудели дудки — фении строились в боевой порядок.

Противники обменялись залпами: слаженным от фением, совершенно разгильдяйским от канадцев. Пока канадцы восстанавливали строй и эвакуировали в тыл раненого в живот прапорщика, фении бодренько продолжили отход в ту сторону, где задняя часть их колонны уже занимала позицию недалеко от фермерского дома.

— Эх, пропал сад, — обреченно вздохнул Арчер. — И кукурузу вытопчут. Вот нет бы им немного дальше пройти — там уже земля соседская, — он ткнул пальцем куда-то в сторону и плюнул себе под ноги от огорчения.

Теперь уже Стрелки королевы находились в невыгодной позиции, по щиколотку, а то и по колено в воде, но они в азарте погони и по неопытности это не сразу поняли. Стрельба длилась довольно долго, но, как это бывает в таких заварушках, малорезультативно. Канадцы явно ожидали, когда подойдет подкрепление, и берегли патроны.

Полковник О’Нил послал нескольких верховых — вероятно, на разведку, посмотреть, не подходит ли еще один отряд канадцев с севера. Возвращаясь, эти несколько человек малость ошиблись направлением и выскочили из-за деревьев ближе к Стрелкам королевы.

— Чего это они? — озадаченно спросил Арчер. — Нескольких человек испугались?

Командиры спешно перестраивали Стрелков в каре.

— Решили, похоже, что подоспела фенианская кавалерия, — пожал плечами Дуглас.

Фении, засевшие у фермы, воспользовались случаем и с успехом каре обстреляли — ясное дело, в каре стрелять удобнее, там мимо одного промахнешься, в другого попадешь.

— А вон и наши замелькали, — вгляделся куда-то вдаль Арчер.

Дуглас оглянулся. В самом деле, с юга подходил еще один отряд. Красные мундиры — значит, точно не фении.

— Ну, сейчас наши ребята вдарят! — воодушевился Арчер.

Дуглас сперва не мог понять, что его в красном отряде смущает... все вроде как полагается: мундиры, оружие... а потом до него дошло, что ни один кадровый офицер такого бардака в своем подразделении не разведет. Американец — еще может быть, американцы своим солдатам разные вольности дозволяют, но разве британский офицер допустит, чтоб его солдаты вот так волокли винтовки? Это же не палки, в конце концов!

— Это не регулярный отряд, — сказал он. — Это тоже волонтеры какие-то.

Позже Дуглас узнал, что это был Тринадцатый батальон из города Гамильтона. Да, резервисты необстрелянные и необученные.

Стрелки королевы увидели красные мундиры и, должно быть, как и Арчер, приняли «тринадцатых» за регулярную часть. А раз подошли настоящие солдаты, резервисты могут отдохнуть — и Стрелки начали отход. «Тринадцатые», глядя на то, что канадцы почему-то отходят, тоже начали отходить.

Фении с воодушевлением стреляли им вслед.

Так фениями была выиграна битва... битва...

Дуглас понял, что совершенно не представляет, как называется эта местность. Ну не битва же при Форт-Эри — до Форт-Эри несколько миль.

— Как называется это место? — спросил он Арчера, ткнув пальцем в фермерский дом.

— Smuggler’s Hole (Нора контрабандиста), — скромно представил свое жилище Арчер.

— Хорошо, но не подойдет, — с сожалением ответил Дуглас. — Как называется эта деревня? — спросил он, ткнув пальцем туда, где виднелась россыпь домиков между болотом и кукурузным полем, и куда фении штыками гнали канадцев.

— Риджуэй, — ответил Арчер.

Дуглас так и записал в блокнот: «Битва при Риджуэе».

Карта с этого сайта http://www.uppercanadahistory.ca/tt/tt13.html

***

Если подкованный в истории читатель возразит, что всем известная организация IRA была образована только в 1919 году, спустя полвека после описываемых событий, то Автор будет вынужден согласиться: да, так оно и есть. Однако в 1866 году полковник О’Нил, сколотив в Теннесси свой отряд, тоже обозвал его Ирландской революционной армией, и три эти буквы были вышиты на знамени его отряда. Поскольку отряд полковника стал ядром, вокруг которого сплотились настроенные всерьез воевать фении, именно это знамя и реяло над полем у Риджуэя, и на картинках того времени это отражено.

Эта картинка, впервые опубликованная в 1869 году, встречается буквально на всех сайтах и во всех постах, посвященных Battle of Ridgeway — и, пожалуй, только зеленое знамя с аббревиатурой IRA нарисовано тут правильно. Прежде всего, не было вот таких, как в учебнике по тактике, ровных линий противников. В темно-зеленых мундирах (напоминающих мундир стрелка Шарпа, если вы понимаете, что имеет в виду Автор) принимали бой Собственные стрелки Королевы из Торонто, в красных мундирах был злополучный Тринадцатый батальон из Гамильтона, спровоцировавший отход стрелков. Фении были одеты кто во что: в синие мундиры северян, в серые южан и просто в цивильной одежде; для придания некого единообразия им велели сделать зеленые нашивки, но многие этим пренебрегли и вместо нашивок просто нацепили зеленые шарфики как повязки на рукава или шляпы.

Автор на всякий случай напоминает, что в целях вящей художественности и по собственному легкомыслию склонен иной раз искажать реальные исторические факты. Желающие разобраться, что происходило тогда в районе реки Ниагары, могут полистать вот эту книжку: The Fenian raid at Fort Erie, изданную в Торонто в 1866 году, где канадцы излагают свежие впечатления о тех событиях (доступно в электронном виде здесь https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/drs:4609233$1i ). Впрочем, Автор не будет утверждать, что там факты переданы точно.

Глава 4

Пока Дуглас размышлял, догонять ли ему разгоряченных фениев или же напроситься в гости к Арчеру, далеко на севере за деревьями тоже заалело. Подходил заплутавший отряд под командованием подполковника Джорджа Пикока, за которых, собственно, и приняли злополучных «тринадцатых» несчастливые Стрелки королевы: с артиллерией, но зато без карт местности, из-за чего отряд по дороге пару раз сворачивал не туда. У них была надежда, что местные жители подскажут, куда им двигаться, но местные жители, подобно Арчеру, больше были обеспокоены тем, чтобы укрыть от мобилизации лошадей, чем патриотизмом, а потому Пикоку и его компании на глаза показываться избегали.

Вот и Арчер строго-настрого велел отпрыску с лошадьми оставаться в болоте, закрываясь от досужих взоров горкой и можжевельниками, а сам пешком поспешил к ферме, пока там не начали хозяйничать солдаты. Дуглас последовал за ним, пока еще ничего не зная о Пикоке и его отряде, но догадываясь, что к войне он уже опоздал: там вдали у Риджуэя, куда фении отогнали волонтеров, трубы и барабаны призывали фениев отходить на восток, к Форт-Эри. Канадцам же предстояло собирать убитых и раненых, считать потери и оправдываться за проигранный бой перед всевозможным начальством.

Отряд Пикока проследовал мимо Норы контрабандиста, убедившись, что лошадей на подворье нету, и не заметив наскоро спроворенный схрон со свиньями. Арчер стоял на пороге дома и провожал солдат угрюмым взором: идете — ну так и идите подальше, а у меня тут и без вас сплошные убытки.

Дуглас присоседился к сержанту-артиллеристу. Тот, не обращая внимания на трущегося рядом журналиста, ругал начальство, не озаботившее перед выходом в поход зайти в книжный магазин и купить карту, а потом загнавшее отряд в теплушки для скотины. Продовольствие с собой не взяли, воды нормальной запасти не дали, солдаты не жрали со вчерашнего дня и воду хлебали из каких-то подозрительных луж. В отряде уже есть случаи обмороков от жары и духоты — а до вечера еще далеко...

Дуглас, который давно свернул свое пальто в скатку, согласно поддакивал: солнце пекло зверски. В Канзасе и на Индейской территории, конечно, бывает жарче, но там обычно нет такой дикой влажности.

Отряд вышел на лужок у деревни и остановился около приходящих в себя волонтеров. Офицеры волонтеров прискакали к Пикоку и изложили свой взгляд на произошедшие события. Сержант-артиллерист и примкнувший к нему Дуглас с интересом доклад слушали, подойдя поближе. Пикок, мазнув раз-другой рассеянным взглядом по затесавшемуся в их ряды штатскому, наконец среагировал:

— А вы кто такой?

— Журналист из Лондона, — доложил Дуглас.

— Бог ты мой, — проворчал Пикок, — теперь у нас в каждой деревне газеты издают...

— Не такая уж Лондон деревня, — вступился кто-то за честь города.

— Погодите! — воскликнул волонтер в красном мундире. — Это в какой же вы лондонской газете журналист? Я сам редактор газеты из Гамильтона, я всех лондонских журналистов знаю!

На Дугласе скрестились подозрительные взгляды, прямо таки прожигающие насквозь: нет ли где у него компрометирующего зеленого шарфика.

— Я не из того Лондона журналист, я из английского, — объяснил Дуглас. — Приехал, знаете, посмотреть на Ниагарский водопад, а тут такое!

— У вас какие-нибудь документы, подтверждающие ваши слова, есть? — спросил Пикок.

Дуглас достал из-за кожаной обложки блокнота визитную карточку, а потом, помедлив, рекомендательное письмо для Гилберта МакМикена, мирового судьи всей Западной Канады. Письмо это он собственноручно написал позапрошлой ночью в Буффало и без тени смущения подписал именем Арчи Маклауда. От кузена Арчи не убудет. А Гилберт МакМикен, по доверительным сведениям бюро Пинкертона, как раз и занимался разведкой фенианских кругов в Северной Америке.

— Из Англии, значит, — пробормотал полковник Букер, командовавший волонтерами. Если б взглядом можно было убить, так Дуглас бы уже мертвый лежал. Не просто свидетель позора, а еще и щелкопер из самого сердца Империи!

— Можно мне присоединиться к отряду, который будет преследовать фениев? — самым невинным тоном спросил Дуглас. Убить его здесь не убьют, но тут он никому не симпатичен. Пора отсюда уматывать, тем более, что тут вряд ли будет еще происходить что-то интересное.

Он непринужденно отдалился, сопровождаемый недобрыми взглядами, сделал вид, что ждет, когда канадцы и в самом деле отправятся в погоню за фениями, а потом углядел в рощице забытую кем-то из офицеров-волонтеров лошадь, поймал ее и огородами да перелесками удалился в сторону Форт-Эри.

Ирландцев он догнал уже на улице городка, те направлялись в сторону парома.

— А, это вы... — рассеянно пробормотал полковник О’Нил. — Все шпионите?

— Да разве я шпионю? — пожал плечами Дуглас. — Я же на ваши фенианские конференции под прикрытием не езжу.

— А что, знаете кого-то, кто ездит?

— Гилберт МакМикен, например.

Полковник сморщился, будто пожевал лимон.

— Какие у вас дальнейшие планы? — спросил Дуглас. — Из тех, о которых можно рассказать прессе?

— У меня сейчас других планов и нет, — ответил полковник. — Всё, вторжение провалилось, можно драпать. Переправимся обратно в Штаты и разойдемся.

— Потери в бою были большие?

— Несколько раненых, один убит, — ответил О’Нил. — А как у них, вы не в курсе?

— Как минимум семь убитых, много раненых, кто-то умрет еще от ран в ближайшее время. У Пикока как минимум один солдат умер от теплового удара.

— Вояки, — процедил сквозь зубы полковник. — Наши, впрочем, не лучше — дезертир на дезертире. Как глотку рвать на митингах за свободу Ирландии — так полно народу, а воевать — нет, дураков нет.

— Может быть, скажете что-нибудь о канадцах как противниках для прессы? — предложил Дуглас.

— Для прессы? — полковник пожевал губами: не то беззвучно матерился, не то пробовал высказать свои мысли в изящной литературной форме. Наконец он сказал: — Они действительно сражались храбро. Я участвовал во многих битвах за последние четыре года, но никогда не видел, чтобы продвижение было более красивым или более храбрым. Они хорошо продвигались и некоторое время хорошо сражались. Но они переоценили силу своей численности и дисциплину, и они недооценили храбрость и непоколебимость своих противников, которые были испытанными солдатами во многих битвах, сражающихся не за плату, а чтобы отомстить за семьсот лет войны, несправедливой по отношению к своей стране, и готовых все как один умереть за независимость Ирландии. Там не было человека, который подумал бы о том, чтобы отступить от этих великолепно выглядящих парней, — ни одного человека, который не был бы готов отдать свою жизнь за это дело. Вот так пойдет?

— Да-да, очень хорошо, — покивал Дуглас, покрывая лист блокнота стенографическими закорючками.

Впереди вдруг послышались выстрелы: там колонна фениев вышла наконец на берег Ниагары и попятилась под огнем непонятно откуда взявшихся вооруженных канадцев.

Полковник кратко, но энергично выразился не для печати и поскакал вперед колонны, разбираться, что там случилось.

Случился там подполковник Джон Стоутон Деннис, геодезист и «потомок воинственных предков», как он сам любил себя называть. Будучи столь же воинственным, сколь и предки — американцы-лоялисты, эмигрировавшие после Войны за Независимость в Канаду, Деннис активно интересовался делами ополченческими, и в описываемое время оказался фактическим командиром Собственных стрелков Королевы вместо предпочитавшего заниматься штабными делами У. С. Дьюри. На совещании перед началом действий против фениев Деннис, считая фениев пьяной и неорганизованной толпой, настаивал на немедленных и очень активных действиях. Пикок с ним не согласился, в результате чего его часть канадцев планомерно и методично, но без карты, наступала на фениев с севера, а Букер столь же планомерно наступал с запада (чем вся эта планомерность закончилась, мы уже знаем).

Деннис же, бросив Стрелков Королевы на Букера, мобилизовал в Порт-Колборне паровой буксир «У. Т. Робб» вместе с хозяином и его командой, которая вообще-то и без того полагала себя «Морской бригадой Данвилля», то есть военно-морским волонтерским отрядом, посадил туда еще пятьдесят одного артиллериста из Велланда и отправился патрулировать Ниагару. Его артиллеристы, заметим сразу, пушек при себе не имели, половина была вооружена устаревшими винтовками Энфильда, а другая — еще более устаревшими гладкоствольными карабинами «Виктория». Во время патрулирования он наловил каких-то ирландцев и решил наконец выгрузить их в Форт-Эри, давно, казалось бы, брошенном фениями. При этом он полагал, что Пикок с Букером уже разбили фениев, и в городок могут вернуться лишь отдельные беглецы с поля битвы, с которыми его полусотня артиллеристов справится одной левой. Вот за этих беглецов он и принял первую, малочисленную группу фениев, которая спустилась на набережную.

Впрочем, эти подробности станут известны позже, а пока полковник О’Нил, оценив свои силы и возможности канадцев, подозвал одного из своих лейтенантов и попросил найти что-нибудь, из чего можно сделать белый флаг.

— Вы там им объясните, что нас в десять раз больше, и все, чего мы хотим — это без помех покинуть канадскую землю.

Офицер поскакал вперед с белой тряпкой, привязанной на подобранную хворостину, однако грянул выстрел, и офицер упал. Не то канадцы тряпки не разглядели, не то у кого-то палец дрогнул, а может вовсе кто-то там решил, что с фениями в переговоры вступать не следует.

— Это они зря, — промолвил О’Нил. — Придется им как следует объяснить, что в парламентеров приличные люди не стреляют.

Фении буквально смели высадившуюся часть отряда Денниса, а невысадившаяся часть поспешно отшвартовала буксир от причала и удалилась на безопасное расстояние.

Дуглас посмотрел на события с высокого бережка, поразмыслил и спешился. Он постучал в окно ближайшего дома, заметил там осторожное шевеление и спросил:

— Вы не подскажете, где дом судьи Маклауда? Я его племянник из Лондона.

— У Маклауда в Лондоне есть племянник? — отозвался кто-то за окном.

— Я внучатый племянник, — уточнил Дуглас.

— Ага, — принял к сведению собеседник. — На соседней улице Маклауд живет, чуть наискось за моим садом, у него недавно забор покрашен.

— Большое спасибо, — сказал Дуглас и отправился на соседнюю улицу искать дом со свежепокрашенным забором.

***

У Автора еще найдутся истории из области американо-канадских (плюс ирландских) отношений той поры, но если читателям не интересно, то лучше прямо скажите, а то намеков Автор не понимает.

* Часть 3

...

Глава 1

Живя в России, я привык, что зима приходит нежданно: это вроде как стихийное бедствие, которое постоянно маячит где-то в будущем и всегда наступает совершенно внезапно, покрывая снегом неубранную капусту и раскопанные для ремонта теплотрассы.

Как выяснилось, в Оклахоме зима может наступить еще внезапнее, и прошлогодний декабрьский мороз, который прихватил нас на полпути от Техаса, не был чем-то чрезвычайным.

Был жаркий день в конце октября, мы отобедали на террасе у Шварцев и под ленивый разговор остались посидеть под навесом, благо желающих столоваться было небогато. Джейк рассказывал байки про своего давнего знакомца, не знакомого, впрочем, никому из нас. У Джейка получалось смешно, но главным образом за счет утрированного диалекта аппалачских горцев, так что мне его рассказы пересказывать нет смысла.

Фокс посмеивался над байками и иногда комментировал, когда Джейк, по его мнению, произносил горские слова неправильно. Он сидел лицом на север, и взгляд его лениво переходил с флага над фортом на шпиль одной из городских церквей, на верхушки деревьев, на холмы Озарка за рекой... Вдруг он встал, вглядываясь вдаль:

— Северянин идет!

Странно, там, куда он глядел, вроде как людей не имелось...

— Вон тучи идут синей полосой, видите?

Ага, после пояснения стало яснее: идет холодный атмосферный фронт. И что? Чего вдруг Фокс встревожился? Почему его вдруг заинтересовало, что на улице не видать детей?

— Думаешь, гроза будет? — спросил я.

— Да гроза — это еще ничего, — бросил Фокс. — А вот торнадо... — он перебежал в Уайрхауз.

— Или метель, — добавил Саймон Ванн.

— Да какая метель? Жарко же!

— В том-то и дело, — пробормотал Саймон и обернулся к фрау Шварц. — Сейчас начнется сильный ветер, уносите в дом что только можно.

Мы с Норманом и Бивером поспешили домой, у нас там тоже хватало всякого, что следовало бы спасать от ветра, а Джейк пошел по улице предупреждать соседей, и в первую очередь Браунов, у которых на многочисленных веревках сушилось белье.

С эвакуацией в безопасные места мы управились быстро, и я еще успел выйти на улицу, думая перебежать к доктору, как вдруг меня буквально снесло. Нет, это не был торнадо, просто порыв ветра. На какие-то мгновения у меня появилось чувство, будто я стою на крыше машины, несущейся со скоростью в сто километров в час, я ухватился за ствол кстати подвернувшегося дерева, чтобы меня не утащило дальше, прикрыл глаза от песка и мусора локтем и попробовал задержать дыхание. Дерево над моей головой сказало «хрусть!» и лишилось верхушки. Потом ветер не то чтобы стих, но стал умереннее, и я осторожно высунулся из-за локтя, сильно жалея, что не рак и не могу выдвигать глаза как перископы. Верхушка моего дерева стучалась в стену дома и, кажется, уже высадила окно. Если б дерево сломалось ниже метра на полтора, я б имел шанс лишиться головы. Большой шанс.

Ветер ломал и уносил все, что только мог, а я как дурак стоял и боялся отцепиться от дерева. Шевелиться заставили обжигающе-ледяные крупные капли, которыми принялось лупить с неба. Я зачем-то прикрыл руками голову и большими скачками упрыгал к дому, поспешно распахнул дверь (ее с большим трудом прикрыли за моей спиной) и побыстрее потащил через голову мокрую холодную рубашку.

Норман невозмутимо протянул мне полотенце.

— А в твоей комнате, кажется, окно разбито, — сообщил я Биверу, вытираясь.

— Ах как нехорошо, — пробормотал Бивер, оглядываясь на дверь и не делая никаких попыток проверить, не нуждается ли в спасении его имущество. И в чем-то я его понимал — высовываться из комнаты не сильно хотелось.

Я надел сухую рубашку, но, кажется, не согрелся.

Норман тем временем утеплялся: разыскал в своем чемодане толстую вязаную кофту, которую обзывал «нью-джерси» в отличие от старой кофты «джерси», которая прошла с ним всю войну, но теперь безнадежно превратилось в нечто дырчатое, надел ее и застегнул на все пуговицы, вытащил из-под койки сапоги, тщательно их протряс на тот случай, если там поселилось что-нибудь смертоносное вроде коричневого отшельника.

— Ты куда? — спросил я.

— Надо все-таки сходить узнать, вернулись ли домой дети, — ответил Норман.- Что-то мне тревожно.

Я тоже встревожился. Действительно, погода сменилась уж очень быстро. Поэтому я тоже надел сапоги и протянул руку за дождевиком.

— Одевайся теплее, — посоветовал Норман. — Метель началась.

Я не поверил и обернулся к окну. За окном густо валили огромные мокрые хлопья. Я напялил еще одну рубаху, из толстой плотной шерсти, хотя в происходящее не очень верилось: не прошло и получаса с того времени, как мы сидели на веранде у Шварцев, не торопясь выходить на солнцепек. Сейчас снег, правда, сразу таял.

Оставив Бивера разгребать погром в его комнате (окно действительно было разбито), мы поспешили в сторону Уайрхауза. По дороге Норман заскочил к Браунам, но, как тут же выяснил, их дом был пуст. В спальне горой было навалено собранное с веревок белье, а люди куда-то подевались.

Мы пошли дальше. Сквозь метель стало различимо скопление людей над переправой через Пото. Несколько человек, но по масштабам нашей улицы — настоящая толпа.

Ветер был уже не такой сильный, но в такую собачью погоду люди будут стоять на улице разве что по очень серьезной причине: как оказалось, почти все дети с нашей улицы, за исключением самых мелких, находились сейчас в зарослях на индейской стороне — пошли всей стайкой за лапками и прочими дарами природы. Естественно, одетые по-летнему. Кто же думал, что зима в этом году начнется так рано?

Фокс и Саймон переправились на ту сторону еще до того, как прошел шквал, и вместе с паромщиком побежали в заросли, созывая детишек. Джейк и Джемми прямо сейчас пересекали реку на маленькой плоскодонке с грузом из стопки одеял. Прочим оставалось только смотреть на них с берега, потому что плавсредства закончились.

Мисс Мелори уговаривала Брауна подождать в доме: никому не станет лучше, если он в своей легкой курточке насмерть застудится. Жену его уже увели в Уайрхауз, потому что нечего ей с восьмимесячным младенцем торчать на холоде, и Норман совместно с мисс Мелори кое-как уволокли Брауна туда же.

Мы остались стоять на берегу вместе с герром Шварцем, который обнимал лисью шубу, приготовленную для мерзнущей на другом берегу Пото младшей дочери. Ветер почти утих, метель начала вырождаться в дождь со снегом. От лисьей шубы остро воняло нафталином пополам с мокрой псиной.

Вернулся Норман и произвел подсчет пропавших детей:

— Четверо Макферсонов, трое Браунов, одна от Шварцев, трое из Уайрхауза. Итого одиннадцать человек.

— А Шейн? — спросил я.

— Так твоего велосипеда нет, Шейн, значит, в городе, — возразил Норман.

Джейк и Джемми с охапками одеял уже скрылись в зарослях, минут через десять оттуда показалась процессия: подростки по двое, по трое под одним одеялом выбегали к парому, и там садились, закукливаясь, чтобы сохранить тепло. Фокс подгонял и помогал укрываться. Следом взрослые тащили на руках четырех самых младших, закутанных с головы до пяток.

— Двенадцать, — посчитал Норман.

— Еще и Джефферсон, — догадался я.

Пото неширока, паром пересек ее в считанные минуты.

— Бегом все в Уайрхауз! — крикнул Норман. — Там печь затопили!

И все спасенные ребятишки гурьбой рванули, куда сказано. Тщетно Макферсон пробовал отделить своих отпрысков — даже самые мелкие ускользнули из рук, волоча за собой по грязи одеяла. Тщетно Шварц пытался напялить на дочь мокрую шубу — она вырвалась и убежала в Уайрхауз. Там они набились в комнату миссис деТуар поближе к печке и загалдели, заново переживая приключение.

Вот так у нас в этом году началась зима. Правда, через несколько дней опять вернулось лето, но кто-то уже чихал и сопливил, кто-то кашлял, а у герра Шварца открылся полноценный бронхит.

Глава 2

Мы с Джейком разбирали на дрова верхушку дерева, что чуть не порушила нам дом, когда на своем суррее подъехал мистер Кейн. Рядом с ним сидел Дуглас, и Кейн посматривал на нас с неудовольствием: вот сейчас мы зазовем Дугласа к нам в гости и нарушим все коммерческие планы.

И мы, в самом деле, удивились намерению Дугласа снять дом, и почти обиделись, что он стал как чужой: если ему не нравится в нашем новом доме, то в Уайрхаузе комната ему всегда найдется.

— Вы же меня первые придушите, если я на рассвете начну на пишущей машинке стучать, — смеясь, возразил Дуглас. — так что я лучше отдельно поселюсь, тем более, что тут совсем рядом дом сдают.

— Да-да, — с воодушевлением подхватил мистер Кейн. — Прекрасный дом! И даже с частью мебели! Хозяева уехали в Техас и вещи не забрали...

Мы с Джейком побросали инструменты и повисли на подножках суррея, чтобы подъехать сколько-то там метров до дома, который когда-то занимали Лина и Фредерик Рейнхарты, они же Бауэры.

Дуглас, оглядываясь, прошел через весь дом, открыл заднюю дверь, посмотрел во двор и вернулся на крылечко, где мистер Кейн уже буквально копытами бил от нетерпения.

— Хороший дом, — сдержанно похвалил Дуглас. — Договорились, беру.

Мистер Кейн выгрузил из повозки багаж и укатил обратно в город с чувством, я полагаю, огромной радости. Почему-то люди, которых он привозил смотреть дом, поселяться тут не спешили. Должно быть, шестое или седьмое чувство что-то такое нехорошее подсказывало, потому что классическим «домом с привидениями» этот новенький чистенький, но малость запылившийся домик не выглядел.

Дуглас присел на ступеньки, вытянул длинные ноги и медленно, со смаком раскурил сигару.

— Хозяева, говорите, в Техас уехали? — спросил он.

— Угу, — поддакнул Джейк.

— На кухне, — сказал Дуглас, — не только чайник остался, но даже и ложки. И полупустой мешочек с сахаром на полке лежит за формой для отливки свечей. В комнате с кроватей даже матрасы убрали, но за дверью на вешалке женское платье висит, укрытое простынкой от пыли. У окна на гвоздике ножницы — почему с собой в Техас не захватили? И таких мелочей еще можно найти, если поискать. Так что рассказывайте, что не так с этим домом.

— Ага, тебе расскажешь, а ты всей Америке разболтаешь, — проворчал Джейк.

— А это что — тайна? — спросил Дуглас.

— Тайна, — ответил Джейк. — Ее только мы здесь на улице знаем, да еще несколько человек в городе.

— О господи! — воскликнул Дуглас. — Вы что, убили тут кого?

— Не мы.

— Та-ак, — протянул Дуглас. — Рассказывайте, я обещаю никому ничего не говорить. И не писать.

— И даже жестами не показывать, — с ухмылкой подсказал я.

— Ну да.

— Поклянись, — сказал Джейк.

— Джейк, — весело проговорил Дуглас. — Опомнись! Ты же квакер!

Квакеры, как я уже знал, к клятвам относились с предубеждением, считая, что обычное слово человека должно быль таким же весомым, как клятва.

— Я-то квакер, но ты-то — нет.

— Логично, — согласился Дуглас. — Чтоб я сдох, если кому растреплю вашу тайну. Или вам надо на Библии поклясться?

— Сойдет и так, — смилостивился Джейк. — Ты ведь сам раскапывал огородик у Рейнхартов...

— Да, — насторожился Дуглас.

И мы ему рассказали, как обнаружили убийц рядом с собой, и как свершили правосудие, раз уж шериф решил самоустраниться.

— Вот оно как... — промолвил Дуглас, выслушав нас. — Это у вас хорошо получилось. Как-то легче дышать стало, как узнал, что Рейнхарты сейчас не огородик свой перекапывают, а сами уже под травкой лежат. Вы здесь всех покойников нашли, или мне еще поискать?

— Всех, — сказал я. — Они недолго у нас жили. А вот ты привидений не испугаешься?

— Да ну, чего привидений бояться? — Дуглас глянул вдоль улицы: — А Браун бани еще содержит?

— Да, конечно.

— Пойду-ка я пыль смою, а то пропылился в дилижансе, — он встал. — А поесть где можно?

— Рядом с Брауном столовая.

— Ага.

И Дуглас, забросив в дом свой багаж, пошел приводить себя в порядок, а мы вернулись допиливать дерево.

Вечером мы, как говорится в писании, закололи агнца в честь возвращения блудного сына — на самом деле, нет. Просто во время «северянина» поваленными деревьями в стаде паромщика покалечило несколько бычков, и он раздавал мясо родне, в том числе и Макферсонам. Женщины тут же кинулись консервировать на зиму тушенку, а мужчины без особых затей развлекались шашлыками... то есть, конечно, барбекю, но ведь принципиальной разницы нет? Доктор, впрочем, говорил, что барбекю из говядины, а не из свинины — это профанация, и Джейк с Дугласом были с ним согласны, но Норман заявил, что самые правильные барбекю — именно из говядины, а Фокс — нет, только из баранины... такие споры, мне кажется, постоянно возникают, когда мужчины собираются небольшой толпой и оттесняют от готовки женщин, а что именно они готовят — шашлыки, плов или строганину из чира — уже не важно.

По случаю шашлыков наш мужской клуб переместился с веранды магазина... на самом деле, я опять вру, чисто теоретически мы собрались на веранде, но фактически то и дело зависали около земляной ямы, где готовилось мясо, только Дуглас воротил нос от готовки, говоря, что не для того он тратил деньги на помывку, чтобы тут же продымиться. Мы рассказывали ему наши новости (деликатно помалкивая о Рейнхартах-Бауэрах), а Дуглас рассказывал, как много повидал и как много написал с той поры, как мы не виделись (и тоже историю Рейнхартов он обходил стороной).

Понятное дело, под мясо хорошо пошли разные напитки, алкогольные и не очень.

Когда зашло заполночь, Дуглас вдруг вспомнил, что не озаботился обзавестись матрацем, и спать придется на голых досках, потому что из спальных принадлежностей у него только тонкое суконное одеяло. Конечно, ему доводилось проводить ночи и в более спартанских условиях, но уж сегодня-то надо было сперва о ночлеге позаботиться, а уж потом к Макферсону идти. Сам виноват, да.

— Ничего-ничего, — сказал Макферсон, — сейчас что-нибудь придумаем. — Он тяжело поднялся и утопал в дом.

Минут десять спустя миссис Макферсон вынесла охапку волчьих шкур.

— Наматрацники-то есть, но сейчас вам ватой их набивать не стоит, — заявила она. — Еще подожжете сарай.

— О, конечно, — с легкостью согласился Дуглас, перехватывая охапку. — Спасибо!

— А Джемми уже спит, — продолжила миссис Макферсон. — И вам пора спать, джентльмены.

Мы потянулись по домам, тяжело волоча животы, набитые мясом.

Утром работать как-то не хотелось, поэтому я часа два ворочал доску так и этак, подыскивая оптимальное положение. Из-за похолодания пришлось занести доски в комнаты и заново обустраиваться. Норман как-то ловко устроил себе рабочее место: раз — и он уже сидит и всем доволен, а мне то тени мешают, то стол далеко...

— Иди погуляй, — наконец сказал Норман. — Капризничаешь тут как маленький, надоел. Дерево вы с Джейком уже допилили?

— Да, конечно.

— Я думал, тебе какие-нибудь идеи в голову придут, — произнес Норман. — Пока пилишь.

— Ага, пришли, — буркнул я, собирая карандаши в ящик, — пора бы уже изобрести бензопилу «Дружба».

Сгоряча я обозвал пилу по-русски, и Норман повторил за мной с вопросительной интонацией:

— Binzopeeladrooshbah?..

Я махнул рукой:

— Все равно не получится.

— А расскажи, — предложил Норман, сел верхом на стул и приготовился слушать.

— Пожалуйста, — пожал плечами я. — Представим себе велосипедную цепь. — Я чуть развернул доску и на приколотом к ней листе бумаги нарисовал длинный овал. — На каждом звене цепи сделан этакий острый зубчик. Нам осталось придумать, чем крутить цепь так, чтобы она превратилась в страшное оружие, пилящее дубы, как сыр. Всё!

Собственно, это действительно было все, потому что сейчас не существовало ни двигателей внутреннего сгорания, ни электродвигателей — в вариантах, которые могли бы превратить цепную пилу в автономный мобильный инструмент. А в неавтономных и немобильных условиях вполне справлялись дисковые пилы с приводом от паровика.

Я дорисовал защитный кожух, окружающий нерабочую часть, к нему пририсовал коробочку, к коробочке направил стрелку, вдоль стрелки написал слово «мотор». И пошел гулять.

Перед «девичьим» домом Бивер с Джейком изобретали светокопировальный аппарат — Бивер прикидывал, что и как, Джейк тут же сколачивал рамки, поддоны, полочки и направляющие. Техника синекопии была уже изобретена лет двадцать как, однако в Штатах почему-то популярностью не пользовалась, а выписывать копировальный аппарат из Англии... «Да ну, мы сами сделаем, — сказал Бивер, — вот описание, вот картинка...» Сделанный по английскому описанию аппарат оказался полным провалом: рассчитанный на мягкий английский пасмурный день техпроцесс под жгучим арканзасским солнышком горел синим пламенем — не в буквальном смысле, но все-таки там, где англичанин мог неторопливо возиться, имея в своем распоряжении выдержку в 20 — 30 минут, в нашем климате приходилось шустро пошевеливаться, имея в запасе лишь считанные секунды. В результате вместо строгих чертежей, переведенных с калек, мы имели мешанину невнятных синих пятен. Можно было, конечно, слегка притенить уголок, где стоял «английский» аппарат (и так мы в самом деле сделали), и нас в принципе вполне устраивали десяток-другой копий в день, но Бивер легких путей не искал, а искал способы повышения производительности аппарата. Не двадцать копий в день, а двадцать в час, как-то так. И чтобы качество было на уровне!

Я остановился рядом, обсудил с Бивером таблицу светоэкспозиции, которой непременно надлежало снабдить будущий аппарат, прошел в дом и обсудил с миссис Уильямс перспективы копировальной техники, благо та как раз сейчас занималась подготовкой светочувствительной бумаги. Потом заглянул к мисс Мелори, которая сейчас копировала чертежи на кальку. Мы договорились, что за час до обеда я зайду, чтобы проверить копии, и я пошел дальше.

В бывшем доме Бауэров грохотала пишущая машинка. Дуглас рассеянно сделал мне ручкой, но от работы отвлекаться не стал, и я пошел дальше. Мистер Финн на своем крылечке бойко подбивал подошву сапога, рот у него был занят гвоздиками, так что он тоже не был склонен к разговорам, и я заглянул к доктору.

Доктор Николсон занимался саморазвитием — то есть мирно посапывал в уютном кресле, прикрыв лицо свежим медицинским журналом из Филадельфии. Я попятился, чтобы не мешать, но доктор убрал с лица журнал и пригласил посидеть с ним. Мы выпили кофею и рассмотрели проблему фальсификации продуктов, затронутую в журнале. В наших краях этот вопрос мне казался малоактуальным, все-таки если булочник вздумает выпекать хлеб из муки с мелом, его и линчевать могут, народ у нас стесняться не будет. Вот кофе — это да, чем только его не разбавляют, и даже покупка в зернах не всегда спасает от подделок. Однако не успели мы углубиться в нюансы подделки кофе, как от соседского дома донесся рев.

Мне показалось, что там ревет медведь, но у доктора слух был тренированный.

— Не иначе, Браун кому-то зубы дерет, — воскликнул он, отпер шкафчик, прихватил оттуда железную коробочку, сунул ее в карман и пошел проверять догадку.

Действительно, Браун драл зубы. Вернее, даже не пытался, а в полной растерянности стоял над пациентом. Как известно, хорошо зафиксированный пациент в обезболивании не нуждается, и Браун предусмотрительно зафиксировал болящего, примотав его веревками к креслу, однако пациент попался сильный и энергичный, и его энергии кресло не выдержало, развалилось в щепки. Теперь связанный мужик извивался на полу и готов был помереть, но не дать коснуться родимых зубов щипцами. Флюс у него был чудовищных размеров, я даже и не думал, что такие возможны, вероятно, мужик держался до последнего, пока зверская боль не погнала его к зубодеру.

— Бра-а-аун! — простонал доктор. — Да разве можно этакого зверя виски обезболивать? Это ж не человек, а буйвол, ему чем больше виски наливаешь, тем он буйнее! Нет, втроем мы теперь не справимся!

Он оглянулся, подманил Джефферсона, который последнее время очень часто ошивался на Пото-авеню, и послал его за Бивером. Наверное, Джефферсон при передаче поручения наговорил каких-то ужасов, потому что Бивер с Джейком подошли очень быстрым шагом, и Джейк держал в руке киянку.

— Думаю, молоток нам пока не понадобится, — промолвил доктор, увидев это. — Вам просто надо подержать его, пока я ему морфию в рот не насыплю. Только ребра ему не поломайте, у этого парня и без того хватит болячек.

Морфий пациент глотать не хотел, отворачивался, мотал головой, боль и виски отшибли ему всякое соображение, но мы навалились и кое-как его придержали. Потом подождали, пока подействует морфий, Джейк тем временем подволок дубовую столешницу, и к этой столешнице мы на всякий случай примотали веревками утихомирившегося пациента, только голову на весу оставили, чтобы в ней Брауну удобнее ковыряться было. Я тем временем сходил в прачечную и пополоскал инструмент Брауна в кипяточке: у меня не было уверенности, что Браун свой зубодерный арсенал хотя бы моет.

Дальше Браун драл зубы, а доктор ассистировал, но я не смотрел, не такое уж это приятное зрелище. Так что я отошел подальше, чтобы даже комментариев не слышать, и как-то нечаянно добрел до салуна. Там Келли налил мне пива, а я глубоко задумался: и в самом деле, почему бы нам не построить ДВС? В принципе, газовые двигатели внутреннего сгорания уже существуют...

Глава 3

— Это работать не будет! — заявил Норман, рассмотрев мои эскизы с воспроизведением фаз работы дизеля.

— Чего это? — обиделся я за честь немецкого инженера.

— Иди к Джонсу и сделай образец, — Норман пододвинул мне эскизы.

Я помялся.

— Вот то-то и оно, — промолвил Норман. — У Джонса такое не сделаешь, это надо сидеть на нормальном машиностроительном заводе и делать один образец за другим, пока не начнет что-то получаться. Поедешь в Канзас-сити экспериментировать?

— Нет, — отказался я. — У меня с Фицджеральдом не получается работать.

— Так что можешь повесить свои эскизы на стенку и любоваться исключительно платонически. Кстати, а на какое топливо ты рассчитываешь?

Я, честно говоря, об этом еще не думал. Наверное, солярку еще не производят?

— На кукурузном масле? — предположил я.

— Уйди, — попросил меня Норман. — А то у меня большое искушение послать тебя в Канзас-сити. Или куда подальше. Чего ты вообще загорелся идеями ДВС? Чем они лучше паровых?

— КПД больше.

— Почему ты тогда электродвигателями не интересуешься? Вот где КПД!

— Почему не интересуюсь, интересуюсь. Только нет у нас здесь пока электростанции, с чем работать?

— С батареями.

— Это несерьезно. То есть конечно, батареи и аккумуляторы — это очень хорошо и надо всячески развивать и усовершенствовать, но пока это барахло, а с барахлом работать не интересно.

— Ага, ты же у нас всякую экзотику любишь, вроде переменного тока.

— Ну да, — кивнул я. — Нашел экзотику. Производить удобнее переменку, на расстояние удобнее передавать переменку...

— А применять неудобно, — продолжил Норман. — Я вообще не знаю никого, кто бы применял для чего-то переменный ток... а, вспомнил! Врачи-электротерапевты его любят. Электропунктура, фарадизация мышц и прочий месмеризм!.. Нет, ну если ты решил податься в шарлатаны, то пожалуйста, развлекайся. Только давай сперва с Фицджеральдом рассчитаемся, долги закроем, а то он от нас технических новинок ждет, а не ярмарочных чудес!

— Между прочим, Квинта считает ярмарки отличным местом для проведения рекламных акций, — заметил я.

— Уйди, — попросил меня Норман. — Я сегодня нервный. Стой! Это что? — он приподнял один из эскизов.

— Электрокоса, — доложил я. — Вот тут запитываем переменным током, вот тут вращается катушка, из которой торчит проволочка — и режет эта проволочка все подряд, потому что катушка очень быстро вертится.

— И что, обязательно подавать переменный ток? — спросил Норман, разглядывая рисунок.

— Нет! Можно поставить ДВС! — сказал я и бодренько выскочил за двери.

На веранде Джейк мастерил Шейну налокотники и наколенники. Инициатором затеи выступал я, потому что если Шейн и дальше планирует быть испытателем веломонстров, которые рождала безумная фантазия Бивера, подстегнутая моими россказнями, то надо было хоть как-то защищать его от аварий. Я бы целиком запаковал его в ватный доспех (и Шейн в принципе не возражал — еще бы: специальный костюм испытателя — это круто!), но двигаться в такой одежде было неудобно, поэтому в Уайрхаузе по нашему заказу пошили комбинезон: штаны, совмещенные с жилетом и отдельно куртка с капюшоном, все из очень плотной ткани, у которой смешное название «хлопковая утка». Норман, правда, объяснил, что слово duck никакого отношения к птицам не имеет, это просто искаженное голландское слово doek, что означает всего-то «льняная ткань», а на русский язык эту утку, как я понял, надо переводить как парусина, потому что и хлопковая duck, и льняная doek как раз для парусов и применялась. Однако для велосипедиста, как это было понятно еще до пошива «утиного» костюма, толстая парусина подходила мало, поэтому костюм предназначили для чрезвычайных случаев, а повседневно Шейн носил штаны по колено из более тонкой парусины с не менее смешным названием drill — то есть, дрель. Из этой самой дрели, дешевой и прочной, в Уайрхаузе шили рабочие штаны для ковбоев, наматрацники и наволочки. Вот в дополнение к шортам из дрели и решили состряпать наколенники. В конце концов, средства защиты тоже надо на ком-то испытывать, разве нет?

Я несколько минут повисел над душой Джейка, колдующего над ватой, резиной и гуттаперчей, полюбовался страдальческой миной на лице Шейна, предоставившего свои конечности в качестве шаблонов, и, подняв велосипед, крикнул:

— Шейн, я в город!

Вдогонку мне послышался разочарованный стон нашего испытателя. Я уже заказал в Канзас-сити роудраннер самой последней модификации, но его что-то пока не торопились присылать: не то были завалены заказами по горло, не то переключились на изготовление чего-то более прибыльного.

В городе у меня дел хватало: сперва завис на заводе у Джонса, помимо прочего обсудил с ним объемы продажи вентиляторов и перспективы развития рынка колючей проволоки. Джонс перебирал рекламные проспекты фирм, производивших станки, и явно собирался расширяться.

Потом зашел в книжную лавку и спросил, не поступала ли в продажу «Алиса в стране чудес». Первое американское издание до Миссисипи, кажется, не добралось, книготорговец предполагал, что следующий тираж, возможно, будет к рождественским распродажам. «А может и не будет, — в сомнениях поведал он. — Я читал об этой книге отзыв, перепечатанный из английского журнала, там пишут, что книга очень странная, и дети после прочтения будут испытывать скорее недоумение, чем радость». Я возразил, что дети любят странное, и они с большим удовольствием скорее почитают нечто абсурдное, но веселое, чем ту нравоучительную нудятину, которую торговец пытался мне всучить в прошлый раз. Торговец сделал вид, что обиделся, но вообще-то он в прошлый раз сам сказал о той книжке, что она весьма рекомендуема для школьников, но читать ее — все равно, что жевать вату. Так что мы просто перевели разговор на другие книжные новинки, для меня, впрочем, малоинтересные, потому что того, что мне действительно хотелось бы почитать, пока еще не написали. Я захватил парочку книг, которые просил отложить для него Норман, и двинул дальше.

Путь мой лежал к мяснику. Недавнее барбекю разбудило во мне хищнические инстинкты и ностальгию. Мясо — это очень хорошо, но мне захотелось сала. Обычного белоснежного соленого сала, с чесночком. И если чеснок в наших краях редкостью не был, то сала я давно не видел. Свинина, разумеется, в Арканзасе была (да и вообще на юге была популярнее говядины), но сало я видал практически исключительно в форме бекона, причем эти извращенцы предпочитают его жарить, а я жареное сало не сильно люблю.

У мясника меня ожидал облом. Как назвать сало по-английски, я не знал, а ткнуть пальцем в предмет и попросить завернуть — не получилось. Я в прежней жизни встречался с салом уже в виде нарезанных кусками пластов, а тут ничего похожего не было, кроме того же бекона. Я попробовал объяснить, что мне надо почти такое же, но без прослоек мяса. Мясник подал мне банку с лярдом. Я еще раз попробовал объяснить, что мне нужно, мясник посовещался с коллегой из соседней лавки и меня послали к немцу-колбаснику на соседнюю улицу. Немец внимательно выслушал мои невнятные пояснения, кивнул и предположил:

— Вероятно, вам нужна слонина!

— Э?..

Я завис, пытаясь сообразить, при чем тут слоны, да и вообще, по-немецки ведь слоны не слонами называются, а элефантами, наверное, но немец удалился в погреб и вынес мне оттуда несколько кусков соленого сала: не очень толстого, но белого и весьма приятного на вкус.

— В нашей семье это называется слонина; уж не знаю почему, — рассказал мне немец. — Я кусочки в колбасу добавляю, не хотите попробовать?

Я попробовал: было очень жирно, а от колбасы я хотел не этого, поэтому сала я себе купил отдельно, выбрав кусок поаппетитнее, а колбасы взял другой, копченой, твердой до такой степени, что ее надо уже не есть, а грызть.

— А как вы используете слонину? — поинтересовался колбасник.

— Для бутербродов, — признался я. — Но хотелось бы еще и черного хлеба купить. Не посоветуете где? А то американцы называют черным хлебом совсем другое.

В самом деле, я уже однажды нарвался: это пшеничный хлеб с патокой, оказывается.

— Через квартал есть немецкая булочная, там продают и ржаной хлеб, — порекомендовал колбасник и предостерег: — Но он там не дешевый.

Я понятливо кивнул: рожь в США выращивают мало, а в наших краях вообще никогда, так что муку везут издалека.

Закупившись еще и в булочной, я собрался было вернуться домой, но от кабака, мимо которого я проезжал по Гаррисон-авеню, мне вдруг усиленно начал махать руками шапочно знакомый...

Я остановился.

— Загляните в салун, мистер Миллер, наверное, вам интересно будет.

Я прислонил велосипед к стене: вероятность угона была пока невелика, а вот сумку с продуктами угнать могли, и я прихватил ее с собой.

Как сразу стало понятно, в салуне давал концерт слепой бандурист в его американском варианте. Глаза певца были повязаны платком в веселенький цветочек, а тот остаток лица, что не был прикрыт повязкой, покрывали шрамы. На голове было конфедератское кепи, а прочая одежда уже потеряла связь с армией. В роли бандуры выступало банджо.

Еще четверть века назад увидеть, как белый играет на банджо, было практически невозможно: это был типично негритянский музыкальный инструмент, правда, и выглядел он по-африкански: тыква, палка, несколько струн. Такие архаизмы и сейчас можно увидеть в негритянском поселке за южной дорогой. Одним из американских развлечений девятнадцатого века были так называемые черные менестрели. На самом деле это были белые актеры, которые мазали себе лица черной краской и разыгрывали комические сцены из жизни негров, в основном нажимая на негритянский говор и тупость персонажей. Я побывал однажды на таком представлении, но мне не показалось смешным. Правда, я не люблю юмор такого рода. Однако вернемся к банджо. Вполне естественно, что первыми белыми, освоившими инструмент, стали менестрели, и вполне понятно, что очень скоро примитивизм банджо им надоел. Инструмент начал меняться, и вскоре оказалось, что его можно показывать не только в пародийных представлениях, но и во вполне приличном белом обществе, и чести белого человека он не порочит. А уж в войну и вовсе случилось что-то вроде моды: солдатам хочется развлечений, а тут тебе можно и в менестрелей поиграть, и просто попеть — в общем, широко распространилось банджо и среди белых.

Слепец пел одну из американских баллад про несчастную любовь. Я послушал, с некоторым недоумением оглядываясь на зазвавшего меня знакомца. Тот делал мне успокаивающие пассы: подождите, мол, сейчас будет.

Когда слепец закончил балладу, знакомец попросил:

— «К западу от Пото».

Певец кивнул и запел о том, что к западу от Миссури и Пото закона нет... что-то из жизни конокрадов и угонщиков скота, жалостливые странствия неприкаянной души, заканчивающиеся петлей или пулей.

Я так и не понял, зачем мне это слушать. Стоял, как дурак, попивал пиво и с недоумением глядел на слепца.

— Другую про Пото, — попросил знакомец.

Зачин баллады был в стиле Киплинга: «Север есть север, а юг есть юг, и вместе им не сойтись. Но к западу от Пото всякое бывает...»

Тут я чуть не подавился пивом, потому что баллада повествовала о двух героических телеграфистах, прокладывающих трассу от Техаса до Канзаса. Звали героев Джейк из Филли и Кентукки Фокс.

Глава 4

— Ну почему именно вас? — с огромным недоумением спросил Норман, тоже упомянутый в балладе, но анонимно, под псевдонимом «их начальник». — Чего такого особенного вы совершили? Это же была никому, кроме вас, не нужная поездка, вам просто в Денвер-сити захотелось!

— Ну, премию же за отчет получили, — ответствовал Джейк, как бы между прочим рассматривая облачка на небе.

— Да вы эту премию Маклауду должны отдать, он за вас отчет сочинял! А сами вы всем известно какие писатели!

— Все легенды о героях фронтира создаются примерно так, — авторитетно заявил Дуглас. — Раздувается какая-нибудь ерунда, а настоящие герои остаются неизвестными.

Слепой бандурист, погостив вечерок в салуне Келли, убрел в салун Данфорда на Одиннадцатой улице, удивляясь странным слушателям, которым почему-то полюбилась баллада про речку Пото — хотя, возможно, он решил: это потому, что мы как раз у этой речки живем, мы ведь сводили его к Пото и рассказали, как она выглядит. Про то, что герои баллады сидят рядом, певцу не сказали, зато потом обменялись мнениями.

Фокс немедленно загордился, Джейк демонстрировал скромность и смирение, но тоже, кажется, был горд. Норман скорее возмущался: как можно прославлять негодную работу? Какой толк от героизма, который никому не полезен? Людям просто так поприключаться захотелось — за что их воспевать?

— В песне же не сказано, что работа никому не нужна, наоборот — там они вроде как важным делом заняты, — попробовал заступиться я.

— Но мы-то знаем! — воскликнул Норман. — Почему никто балладу про Русско-Американский телеграф не складывает — вот там действительно люди всерьез работают, да еще в тяжелейших условиях.

— Да кому она нужна — та Аляска? — вступил в разговор Дуглас, которого, похоже, история с балладой развлекала.

— Никому не нужна, — сгоряча ответил Норман. — А вот контакты с Россией — нужны. Да и вообще — вот снова поломается трансатлантический кабель — и что, снова без связи со Старым Светом сидеть? А тут океанического кабеля не нужно, ширина Берингова пролива примерно как Миссиписи, а остальное — все по суше!

— Норман, — сказал я. — Ты даже не представляешь, что там за суша. По сравнению с азиатским побережьем тот маршрут, что Джейк с Фоксом прошли — это школьный пикник. Никому там этот телеграф не нужен, и даже если его какими-то нечеловеческими усилиями построят — он там долго не простоит. Так что лучше кабель в океане прокладывать... а еще лучше — радио изобрести, то есть беспроволочный телеграф. Ты бы занялся, а то ведь мечтал в прошлом году.

— Я занялся, — ответил ровным тоном Норман.

— И есть результаты? — ехидно спросил я.

— Будут.

Вообще-то зря я ехидничал, потому что Норман при всем видимом своем бездействии в самом деле обдумывал эту проблему. На его столе постоянно лежала стопка книжек и журналов, где описывались новейшие достижения в области электромагнетизма. Однако пока существование нашей лаборатории было еще шатко, Норман не хотел тратить деньги на оборудование, которое в ближнем планировании задач никак не могло себя окупить. Нам сейчас нужна была мелочевка, много разных позиций мелочевки, из которых что-то могло стать действительно популярным, а что-то так и остаться ненужным, несмотря на популярность в том весьма проблематичном будущем, которое я помнил как свое прошлое.

На самом деле в популярности вещей играет роль не только удачность конструкции, но и острая необходимость в вещи или же ее агрессивное продвижение. Можно до посинения сидеть на бухтах колючей проволоки в Форт-Смите, но без мощной рекламы о такой необходимой многим фермерам штуке узнают только в ближних округах Арканзаса. Денег на такую рекламу у нас с Джонсом не было, но, на наше счастье, у нас в союзниках были такие гиганты, как Фицджеральд и Квинта. Эти господа привыкли оперировать большими цифрами, и там, где Джонса настигло бы банкротство, Фицджеральд мог просто покрыть убытки из прибылей другого проекта.

Я, впрочем, полагал, что Норман слишком перестраховывается. Мы отослали Фицджеральду целый ящик чертежей к небольшим изобретениям: всякая канцелярщина, игрушки, мелкие бытовые приспособления, которые только я мог вспомнить... и Норман с Бивером тоже предлагали свои варианты, куда без этого... и если Фицджеральд не сумеет выжать из этого вороха хоть сто тысяч баксов прибыли — то я подумаю, что ящик просто потерялся на почте.

Мне уже тонкой струйкой потекли деньги за вентиляторы. Я уже мог позволить себе дарить дорогие рождественские подарки и уже заказал для девочек два роудраннера-пони (по принципу Сильвии платочек — и Эмили платочек, ну и с велосипедами пусть будет то же самое, и не надо слушать миссис деТуар, что такие дорогие подарки портят детей). В конце концов, это не игрушка, а транспорт и реклама нашей лаборатории. Миссис де Туар продолжала бухтеть, что истинный смысл Рождества — не в раздаче подарков ближним и родственникам, а в раздаче подарков тем, кто беден и нуждается: бескорыстная благотворительность, короче.

— Если вы предпочитаете смотреть в таком разрезе, — ответил я старой даме, — то еще весной я привез вам этих девочек в линялых платьях и дырявых тапках. И уж если их нельзя назвать бедными и нуждающимися — то я не знаю, кто на нашей улице беднее их.

— Джефферсон, — тут же сказала миссис деТуар. — Вы ему тоже роудраннер подарите?

Джефферсон, конечно, был нищ, но впечатления сирого и несчастного ребенка не производил. Был он всегда деятелен и независим, на жизнь смотрел с оптимизмом и, я подозреваю, уже нацелился на то, чтобы зимовать в нашей лаборатории. Наши девушки его подкармливали и сделали довольно успешную попытку его отмыть: во всяком случае, им удалось обнаружить, что Джефферсон — блондин. После помывки он согласился сменить мешок на рубашку, сшитую мисс Мелори, но от новых штанов решительно отказался, потому что его старые удобнее и вообще их еще носить и носить; однако в качестве уступки разрешил, чтобы их как следует постирали.

— Пожалуй, в этом году дарить роудраннер Джефферсону рано, — ответил я. — Думаю, теплая куртка и башмаки будут ему полезнее.

**

13 мая 1866 года на реке Юкон умер от остановки сердца известный американский натуралист и герпетолог Роберт Кенникот. Было ему в этот день ровно тридцать лет и полгода, а вклад, который он внес в науку, трудно оценить и сейчас.

В коллекциях Смитсоновского института находятся десятки тысяч предметов, собранных Кенникотом, и более того, в своих путешествиях по северу американского материка он агитировал торговцев Компании Гудзонова Залива собирать и отсылать в Смитсоновский институт образцы того, что покажется им интересными, и таким образом коллекция пополнялась предметами быта иннуитов и канадских метисов. Именем Кенникота названы ледник, город, долина, река, медные прииски и две птицы.

Одна из птиц, носящих имя Кенникота - западная визжащая сова Megascops kennicottii

На момент смерти Кенникот был участником экспедиции, которая прокладывала Русско-Американский телеграф. В научную группу экспедиции помимо ее руководителя - Р. Кенникота были включены ботаник Дж. Т. Ротрок, энтомолог Фердинанд Бишов, зоологи Чарльз Пиз и Генри У. Эллиот, палеонтолог Генри М. Баннистер, ихтиолог и специалист по моллюскам Уильям Хилей Далл.

Идея Русско-Американского телеграфа в 1850х годах витала в воздухе. Прокладка телеграфного кабеля через Атлантический океан казалась сравнимой с полетом на Луну, а ширина Берингова пролива была так невелика, что людям, которые видели, с какой скоростью растут телеграфные линии растут на востоке США и в Западной Европе, и которые даже понятия не имели о том, что такое север, тайга и тундра, казалось, будто проложить телеграф через Аляску, Дальний Восток и Сибирь намного легче. Уже в начале 1850х российскому правительству начали поступать предложения о создании Русско-Американского телеграфа - некоторые вполне анекдотичные, как у довольно назойливого английского полковника Кемпбелла, который считал, что можно построить линию телеграфа от Москвы до Берингова пролива за один год (Кемпбелл, впрочем, после некоторого расследования оказался и не полковником вовсе, а известным мошенником). Были и другие предложения, более реалистичные. Российское правительство перебирало варианты, некоторым проектам уделяя внимание. Так, например, капитан Первой Конно-пионерной дивизии Д. И. Романов разработал проект Русско-Американского международного телеграфа, который был представлен императору и опубликован, а сам Романов был отправлен в Соединенные Штаты для изучения новейших достижений в телеграфии.

В это самое время и в Штатах тоже делались предложения правительству о постройке Русско-Американского телеграфа, и особо деятельным в этом отношении был предприниматель из Сан-Франциско и одно время торговый представитель США на Амуре Перри Коллинз. В Штатах как раз началась война, но это энтузиастов транстихоокеанского телеграфа не смущало, тем более, что уже во время войны была завершена телеграфная линия, соединившая западное и Восточное побережье США - за считанные месяцы построена трасса более в три тысячи километров, причем далеко не всегда по благоприятной местности.

Коллинз нашел понимание в правительстве США, и далее судьбу Русско-Американского телеграфа решали уже на самом высоком уровне. Немаловажным аргументом в переговорах правительств был тот, что США и Россия должны объединяться против общего врага - Великобритании. В ближайшей перспективе уже маячил трансатлантический кабель, который летом 1865 года собирался прокладывать "Грейт Истерн", и в этом случае телеграфное сообщение между союзниками будет контролироваться как раз Великобританией, что явно нехорошо политически. Правда, и в тихоокеанском варианте было не обойтись без британцев - часть работ должна была вестись на территории Британской Колумбии, но как раз Британская Колумбия не возражала, чтобы телеграф связал ее с цивилизацией.

Забегая вперед, скажем, что именно она больше всего и выиграла в результате истории с Русско-Американским телеграфом: у нее осталась пригодная к использованию линия между городами Нью-Вестминстер и Кеснел, да и вообще развитию региона телеграф очень способствовал.

На территории Аляски экспедиция столкнулась с огромными трудностями, начиная от проблем с переводчиками и кончая, вот сюрприз, суровым климатом. Работы начались весной 1865 года, но уже к осени 1866 года, как раз когда Норман печалится, что героев Русско-американского телеграфа не воспевают в балладах, проект уже был признан бесперспективным. Правда, до самих работников проекта на Аляске это известие дошло только через несколько месяцев.

О том же, как Русско-американский телеграф строился (вернее, намечался) на азиатской территории России, Автор предпочитает не размышлять. Существует книга "Палаточная жизнь в Сибири", которую написал по горячим воспоминаниям Джордж Кеннан, американский телеграфист, который в двадцатилетнем возрасте отправился работать как раз в той исследовательской партии, а потом несколько лет добирался до Санкт-Петербурга, оттуда он сделал кружок на Кавказ и только в 1871 году вернулся в Соединенные Штаты.

Одна из фотографий, сделанных Кеннаном в Абхазии. Чернокожие абхазы - это тема для отдельного разговора, в рамках этой книги Автор на нее отвлекаться, пожалуй, не будет.

Глава 5

В один из дней мисс Мелори, передавая Норману стопку только что отпечатанных бумаг на проверку и подписание, попросила отпустить ее после полудня: сейчас у нее всё равно работы нет, а если что появится, она может наверстать в вечерние часы.

— Да, конечно, — отвечал Норман, просматривая бумаги. — В город собираетесь? Джейк! — крикнул он.

Джейк появился в дверях.

— Сходи до конюшни, пусть в нашу тележку какую-нибудь лошадь запрягут.

— Я могу и пешком, — возразила мисс Мелори. — Тут недалеко.

— Зачем же ноги бить? — возразил Джейк. — Мы же специально для этого суррей и купили! Отвезу вас в лучшем виде.

— Но мне вовсе не хочется отвлекать вас от дел! — воскликнула мисс Мелори, сдавая позиции. — Я могу и сама съездить, я умею вожжи в руках держать.

— Вот и отлично, — заявил Норман. — Отвезете в город Миллера, а то у него с лошадьми какие-то сложные отношения. Он у нас сегодня к Джонсу собирался, но Шейн велосипед угнал.

Я, если честно, как раз сегодня к Джонсу ехать не хотел, мне там нечего делать было, но в нашем мужском клубе было принято решение женщин в одиночку в город не пускать. Были уже случаи, где-то в начале дороги нападали на чернокожих поденщиц, которые приходили работать на Пото-авеню: отбирали деньги, насиловали. Негритянки теперь ходили только толпой, вооружившись палками, а мы зорко следили за нашими барышнями, чтобы сдуру не ходили пешком в город. Макферсон организовал что-то вроде омнибуса — с утра отвозили в школу детишек, из города забирали швей, которые жили на Гаррисон-авеню, днем наоборот — отвозили швей, привозили детишек. Рабочий день у приходящих швей получался коротким, но Макферсон не видел особой выгоды в еще одном рейсе.

Суррей нам и так и этак надо было покупать (Норман комплексовал: мы приличная фирма, не должны у соседей побираться, транспорт одалживать), но он в такой ситуации очень кстати получился. Лошадей, впрочем, не купили, Фокс оказался резко против, заявив, что лошади у нас сдохнут от тоски. В самом деле, в город мы выбирались не так часто, к тому же Бивер и я ездили на велосипедах, а Джейк не видел большого труда и пешком в город сходить — недалеко ж! Так что лошадей мы брали в аренду в конюшне у салуна.

В ожидании парома. Edward Lamson Henry. Эта повозка как раз и называется суррей (surrey), довольно популярное в США 19 века транспортное средство. Название происходит от английского графства Суррей, но на русский язык, как правило, переводится просто как «повозка»

Джейк подъехал к нашей калитке на суррее, молодецки остановил лошадей и с преувеличенно почтительным поклоном передал вожжи мисс Мелори:

— Вручаю бразды правления в ваши нежные ручки!

Мисс Мелори вернула вожжи ему, а сама чуть приподняла юбки, чтобы удобнее было забраться на высокое сиденье. Я ее подсадил, она оглянулась с гримаской: кажется, я опять совершил что-то против правил приличия. Я обошел повозку и забрался на соседнее сиденье, мисс Мелори снова забрала вожжи у Джейка и тронула повозку с места.

Джейк сказал что-то вслед, я оглянулся, но он не повторял, а просто помахал вслед, и мы покатили по направлению к городу.

Выехав на Гаррисон-авеню, мисс Мелори высадила меня около завода Джонса и поехала дальше. Джонс, раз уж я приехал, сводил меня полюбоваться новым станком и рассказал что-то о том, что вот теперь производство развернется. Я изобразил приличествующий случаю восторг, поговорил о том, в какую сторону он собирается расширять ассортимент продукции, как-то помимо воли увлекся перспективами и вскоре совместно с Джонсом уже набрасывал эскизы какого-то приспособления. В общем, не зря провел время, а когда к заводу подкатила мисс Мелори, еще и посылку получил: на заднем сиденье суррея лежал новехонький роудраннер, весь обмотанный бумажной упаковкой и бечевочками. Оказывается, пока я тут с Джонсом языки точил, мимо почты прошел канзасский дилижанс, а мисс Мелори по случайности как раз мимо проезжала. Кроме велосипеда в адрес лаборатории Фицджеральд прислал толстенный пакет с бумагами, но их я, разумеется, вскрывать не стал.

Мы тронулись было в сторону дома, но сзади послышались крики. Побежавший негритенок, запыхаясь и путаясь, объяснил, что мистер Борн заметил из окна проезжавшую мисс Мелори и велел ей передать, что, мол, для мистера Миллера у мистера Борна есть новости.

Мы с мисс Мелори переглянулись, и она решительно начала разворот. Мальчишка прицепился к суррею сзади и покатил с нами к городскому фотографу мистеру Борну.

Новости были такие: нас посадили на стулья перед белым полотном и показали фильм. Никакого сюжета, да и вообще движения в фильме не было: это была просто туманная статичная фотография стакана, в котором стоял цветочек. Отличие от диапозитива, какие часто показывали во время лекций или при домашнем просмотре, в нашем случае состояло в том, что использовалась не стеклянная пластинка с фотографическим изображением, а тоненькая желатиновая пленочка, распятая в картонной рамке.

— А как с целлулоидом? — спросил я.

— Она снята на целлулоид, — ответил Борн.

— То есть вы научились фотографировать на пленку?

— Научился, — согласился Борн. — Спрашивается только, зачем?

Выяснилось, что тонкая целлулоидная лента, на которую можно снимать, существовала только в моем воображении. Да, сделать на пленку одиночный кадр у Борна ценой неимоверных усилий получилось, но стоило выпустить целлулоид из рук или зажима, как он тут же скручивался в тугой жгутик. Поэтому Борн просто снял с целлулоида тонкий слой желатина, на котором, собственно, и был запечатлен кадр, и поместил его в картонную рамочку. Как основа для снимка, целлулоид было куда хуже стекла и даже бумаги. Вот бумагу, покрытую желатином, Борн и использовал в своем собственноручно изобретенном пленочном фотоаппарате. Практической пользы от фотоаппарата не было никакой. Собственно, это было и все, что Борн хотел мне сообщить: он зашел в тупик. Интересовало его, нет ли у меня каких-нибудь мыслей по этому поводу.

Мысль у меня была только одна: кина не будет! Потому что я понятия не имел, как братья Люмьеры и Истман Кодак сделали годную целлулоидную пленку.

Мы забрали у Борна его пленочный фотоаппарат (показать остальным, может, у них мысли появятся), он объяснил нам, как аппарат работает, и дал нам с собой немного обработанной для съемок бумажной ленты. Забегая вперед, скажу, пожалуй, что у Нормана и Бивера машинка тоже никаких полезных мыслей не породила. Мы поигрались денек, а потом отдали фотоаппарат мисс Мелори, чтобы она при случае вернула Борну.

Глава 6

После того, как мы переселились в лабораторию, перед нами довольно остро встал вопрос кипячения воды. Кофе, чай, мало ли что еще... Печки мы пока не топили — тепло ведь на улице, а сбегать, как прежде, за кипяточком в столовую или к Макферсонам — было теперь далековато. Спиртовка, которую было поставил Норман, положения не исправила: кружка с водой нагревалась слишком медленно, а нас тут было шесть человек жильцов, если не считать постоянно зависающего у девушек Фокса. Поэтому я быстренько на заводе Джонса слепил что-то вроде самовара. Уродец был некрасив, но с задачей справлялся. Норману он понравился, он начертил самовар более благородного облика и отослал Фицджеральду. Джейк быстро освоил агрегат и взял приготовление кипятка в свои надежные руки. Джонс, как позже выяснилось, наделал еще штуки три самоваров и активно рекламировал их в Форт-Смите и окрестностях, называя русской водогрейкой. В наших краях слово «русский» понималось примерно так: «А, это мистер Миллер этакую хреновину выдумал?» Один самовар даже купили, хоть и стоили они дороговато, а вида солидного не имели.

Однако Бивер, в общем-то одобрив самовар, постоянно искал какие-то альтернативные способы: то в спиртовку какую-то мудреную горелку пристроит, то химическую грелку замутит... Утречком я вышел во двор и обнаружил, что он пытается согреть воду в кружке паяльной лампой. Лампа была спиртовая и маломощная, но более пристойных паяльных ламп я пока в Форт-Смите не видал и даже начал подозревать, что их пока еще не изобрели. Так почему бы не направить энергию Бивера в мирное русло? И я, пока растапливал самовар, начал говорить, что неплохо бы изобрести горелку для паяльной лампы под керосин, у керосина выделение тепла на единицу массы больше, потом какими-то ассоциативными путями меня занесло в область газо-кислородной резки и сварки, оттуда я, спохватившись, вырулил обратно к керосинкам и примусам, а затем — к электроплитке, электрочайнику и микроволновке. Тут я осекся. Про микроволновку я, пожалуй, зря сказал. Увы, было поздно. Я не заметил, но к нашей компании присоединился Норман, и он стоит прямо надо мной, проворно конспектируя мою вдохновенную лекцию в блокнотик.

— Если бы Миллер еще и сделать то сумел, о чем так интересно рассказывает, то ему бы цены не было, — промолвил Норман, поняв, что я наконец заткнулся. Он сложил карандаш и блокнот в карман и прошествовал за кустики крыжовника, бросив напутствие Биверу: — А ты бы и в самом деле лучше бы занялся изобретением керосиновой паяльной лампы. Если Фицджеральду понравится идея самовара, то хорошая паяльная лампа ему точно понадобится.

Бивер действительно заинтересовался проблемой керосиновой паяльной лампы и после завтрака зарылся с головой в подшивку «Сайентифик америкэн», где, как ему казалось, видел что-то подобное.

Норман продиктовал свой конспект моей утренней речи мисс Мелори, отпечатанный листок принес мне и велел добавить идей в таком же духе. И картинок каких-нибудь нарисовать для иллюстрации.

— Но мы же никогда такое не сконструируем! — воскликнул я. — Это чистейшей воды бред и фантастика.

— Ничего-ничего, фантазируй, можешь даже чистый бред писать, — предложил Норман.

Я помедитировал на эскизы дизеля, висящие на стене над моим столом, почесал в затылке, нарисовал схемку простейшего электрокипятильника, потом небольшую газовую плитку с баллоном. Микроволновку рисовать не стал — пусть Норман сперва радио изобретет, а уже потом уже мы с ним будем толковать про длину волны и антенны с волноводами. Поэтому я нарисовал обычную электролампочку — давно пора бы заняться, но смысл какой, если у нас еще нет генератора тока? Но, между прочим, если я и впрямь задумаю изобретать электролампу, надо бы нам озаботиться оборудованием для стекольного заводика — и стеклодува к нему опытного заиметь.

— Ты там что-то о газовой резке и сварке говорил, — напомнил Норман.

Я нарисовал весьма фантазийно горелку, два баллона, шланги от баллонов к горелке, на одном баллоне написал О2, на втором русскими буквами «ацетилен», потому что никак не мог вспомнить, как ацетилен по-английски, а химическую формулу забыл.

— Это что? — ткнул ногтем в мою картинку Норман.

— Ацетилен.

Норман кивнул:

— И кислород?

Я подтвердил.

— Взорвется нахрен, — прокомментировал Норман. — Но ничего, продолжай бредить.

Я побредил еще немного, потом сходил к мисс Мелори, мы с ней привели продукт моего бреда в порядок, я сдал работу Норману и сел на свое место. Работать не хотелось, я снова начал медитировать на эскиз дизеля, а потом мне в голову пришла одна мысль и я ее немного подумал. Подумав же, нарисовал эскизик и отправился к Джонсу.

Возвращался я домой уже незадолго до ужина, наперегонки с Шейном. Вернее, это Шейн на моем старом велике старался обогнать меня на моем новом роудраннере. Поскольку я за победой не гнался, я просто катил себе с удобной мне скоростью, а Шейн пыхтел на колесо впереди, с торжеством поглядывая на меня. Что ж, пусть торжествует, нам не жалко.

Метров за сто до лаборатории из придорожных кустов выскочили Шарик с Полканом и с восторгом сопроводили нас до дома. К велосипедам они относились доброжелательно, им тоже нравилось играть в перегонки.

Свой велосипед Шейн по старой привычке оставлял у нас под навесом. Келли говорил, что с интересом наблюдает, как Шейн пристраивает к сараю кладовку под велосипед — никогда не видал у своего чада такой тяги к труду: мог бы просто ставить машину в сарае, так нет, ему свое собственное пространство надо для техобслуживания и ремонта. А поскольку в этом пространстве никто, кроме него, не был заинтересован, пришлось вкалывать самому, благо Келли сказал, что так и быть, оплатит стройматериалы.

В общем, Шейн закатил велик под наш навес и собрался было удалиться, как из дома выглянул Бивер:

— Ага, тебя-то мне и надо! — и выкатил на «собачью дорожку» одного из своих веломонстров.

— Это как же на нем ездить? — оторопело спросил Шейн. Этот велосипед был уж больно компактным: педали, стойка, седло — и только одно колесо.

— Не знаю! — признался Бивер. — Вот ты и попробуешь. Становись вот на эту табуреточку.

Шейн встал.

Бивер подкорректировал высоту седла под высоту его задницы и сказал:

— Можешь садиться и ехать.

— Давая я тебя подержу, — предложил я.

Шейн схватил меня за плечо и перенес задницу на седло. Тут же выпустил плечо и упал.

— Ой нет, — проговорил он, поднимаясь. — Лучше я за шкаф держаться буду.

— Надо что-то вроде станка для подковывания лошадей сколотить, — подсказал Джейк, наблюдающий за событиями. Сначала будешь держаться руками и равновесие на этом колесе искать.

— Сделаешь? — спросил у него Бивер.

Джейк кивнул.

— Только надо уточнить, на какой высоте поручни делать, — проговорил он и сходил к своему верстаку за большой линейкой.

Пока они там разбирались с Шейном, как удобнее держаться, я вспомнил, что еще не встречал в этом времени рулетки.

— Бивер, — спросил я. — А такой измерительный прибор есть: мерительная лента, свернутая в рулончик... вытаскиваешь из рулончика сколько надо ленты, а там уже размечены дюймы и футы... а потом пружинка обратно ленту сворачивает?

Бивер поморгал, припоминая.

— Вроде я что-то такое в журналах видел, — наконец сказал он. — Но ты у Нормана спроси.

Я спросил.

Норман привычно вздохнул и велел мне завтра утром сдать эскиз — что именно я имею в виду. Довольно быстро выяснилось, что рулетку уже изобрели — во всяком случае, ленту рулончиком в специальном корпусе запатентовали несколько лет назад, но популярностью она не сильно-то пользуется: дорого. Норман вообще не понял, зачем бы она нам понадобилась за такие деньги — проще веревочкой отмерить, что надо.

Что касается моноцикла, то Джейк сделал удобный станок, Шейн быстро освоился и понял, как на этом велосипеде ездить, но надежды Бивера, что он придумал компактное индивидуальное средство передвижения, не сбылись. Да, таскать в руках моноцикл удобнее, чем двухколесник, но любая выбоина на дороге могла уронить седока на землю, а возвращаться в седло без станка Шейн так и не научился. Как я и предсказывал, моноцикл годился лишь для цирка или для специального катка, вроде тех катков для роликовых коньков, которые, как говорят, построили недавно в Нью-Йорке и Филадельфии.

Кстати, о роликах, — задумался я. А не изобрести ли мне скейтборд? И попросил Нормана заказать несколько пар новейших роликовых коньков Плимптона — для опытов.

— Сказал бы просто, что покататься захотелось, — проворчал Норман, но сделал себе заметку в блокноте.

— И это тоже, — согласился я.

Пока же я продолжал обдумывать свою мысль на заводе Джонса. Эскизик нарисовать, конечно, легко, а вот превратить его во что-нибудь материальное — труднее. И еще более трудно — заставить это материальное работать именно так, как надо. Поскольку я весьма смутно представлял, как это «как надо» на самом деле выглядит, дело продвигалось медленно. Норман пару раз попробовал разузнать, чем я занимаюсь, но я пока не был готов с ним разговаривать. Вот что-то более-менее вменяемое получится — тогда и поговорим.

Тем временем наши девушки совершили научный прорыв. С помощью пленочного фотоаппарата, изобретенного мистером Борном, но тем не менее... В общем, прихожу я однажды домой — а Норман говорит мне:

— Сейчас мы покажем тебе кое-что интересное, — а сам в это время ключиком заводит пружинку в какой-то коробке.

Миссис Уильямс и мисс Мелори стоят рядом с ним и цветут как розочки — смущаются, когда их хвалят. Они, оказывается, не вернули фотоаппарат мистеру Борну, а затеяли с ним собственные эксперименты.

— Смотреть надо сюда, — показал Норман глазок в коробке.

Я посмотрел. Белый фон, ничего интересного.

— А теперь, не отрываясь от глазка, сдвинь этот рычажок.

Ребята, это было самое настоящее кино! Ожившая фотография, честное слово! Какое-то растение немного подросло, на верхушке из листиков выбрался бутон, налился, раскрылся, отцвел и завял. И всего-то трудов, что навести объектив фотоаппарата и делать снимки через определенные интервалы, — но в эту эпоху сам факт ожившего фото был крутым достижением. Из-за того, что снимки были на бумажной основе, об идее показывать проекцию на большом экране пока следовало забыть. Просмотр пока был строго индивидуальным.

Потом Норман забрал у меня коробку, которая пока не получила названия, открыл крышку, сменил ленту на катушках, закрыл, снова завел пружину — и показал мне «Новые приключения червяка». Девушки рисовали кадры мультфильма на больших листах, и прорисовка была не такой лаконичной, чем прежде, когда персонажей пытались вместить в крохотный кадрик. Фон обогатился качающимися цветочками и пролетающими по небу бабочками.

— Очень мило, — похвалил я. — А цветные фотографии мистер Борн делать умеет?

Девушки переглянулись.

— Мы узнаем, — сказала мисс Мелори.

Позже выяснилось, что цветные фото пока вообще никто в мире делать не умеет. Опыты, конечно, ведутся и чисто теоретически цветная фотография уже существовала — однако или снимок очень быстро выцветал, или вообще мог отобразить только отдельные цвета, остальные передавая в черно-серой гамме.

Нас с мистером Борном это пока не смущало. Наша лаборатория занялась инженерным и патентным сопровождением пленочного фотоаппарата и «анимаскопа-2», а Борн затеял съемки распускающихся цветов, и сдерживало его только то, что в Форт-Смите начиналась уже зима, ночи были холодные, и не всякий цветок уже рисковал цвести.

В салунах начали заключаться пари, по какое место замерзнет река Арканзас. В более-менее теплые зимы лед сковывал ее не ниже Форт-Гибсона, но часто бывало, что лед ложился и до северной излучины, и тогда пароходы выше Ван-Бюрена не поднимались. Однако бывали и более суровые зимы. В тот год, когда чокто выселяли из Миссисипи, стояли такие морозы, что реку сковало до самого Литл-Рока. Прошлая зима, по общему мнению, была теплой, так что теперь народ склонялся к тому, что следует ожидать холодов и снега.

Глава 7

С первым снегом к нам в лабораторию прибрел восторженный почитатель...

У нас в городе, впрочем, путались, надо ли называть первым снегом вот этот снежок, или же первым считать ту метель, что пришла с «северянином». Но то, что выпало с той метелью, практически сразу и потаяло. С той поры с севера подходили еще две волны, но они не были столь катастрофичными: просто холодало немного, и все. А сейчас снег выпал и, кажется, в ближайшие сутки не растает — земля уже остыла, живущие в траве мелкие кусачие твари, от которых летом покоя не было, наконец утихомирились... кажется, наступила настоящая зима.

«Юноша бледный со взором горящим» высадился с парохода, оглядел пристань и площадь, поглазел на флагшток на фортом, на гостиницу и ресторан «Бель-Пойнт» и спросил у подвернувшегося местного жителя, где река Пото. Естественно, любой местный житель на такой вопрос, заданный на пристани, покажет на недалекие развалины старого форта, за которыми Пото вливается в реку Арканзас.

Юнец потопал в указанном направлении, уперся в Пото и бодренько пошел по берегу, не смущаясь бездорожьем. Так он выбрел к нашей паромной переправе, но, слава богу, прежде чем переправляться, догадался расспросить паромщика. Джон ЛеФлор объяснил, что контора телеграфного отделения Индейской территории находится вовсе не за Пото, а в Форт-Гибсоне, и туда надлежит ехать на пароходе, а не идти пешком. И нет, баллада — это не про ту контору, а про ту, что была здесь, в Уайрхаузе, но те телеграфисты, что служили здесь раньше, из фортгибсоновской конторы уволились, разве что Фокс остался работать монтером на техасской линии.

— Кентукки Фокс? — с придыханием спросил юнец.

— Э? — затормозился Джон. — А, да, он из Кентукки.

Юнец оказался глуховат, поэтому Джону пришлось повторить погромче:

— Из Кентукки!

— А где он сейчас живет?

— Да вот здесь, в Уайрхаузе.

— А другие телеграфисты уехали? Ну те, прежние, которые уволились?

— Да нет же, здесь остались, в лаборатории работают, изобретения изобретают.

— Изобретения, — со сладчайшим восторгом повторил юнец и как лунатик побрел к Уайрхаузу. Он собрался было подняться на крыльцо, но в это время к салуну подъехал Шейн, бросил велосипед перед дверью и вошел внутрь. Потрясенный юнец с почтением приблизился, лаская взглядом чудесное виденье.

Вышел нагруженный корзиной Шейн, оттолкнул праздного зеваку, поднял велосипед, начал пристраивать на него корзину. Юнец почтительно помог придержать машину.

— Это телеграфисты изобрели? — восторженно спросил юнец.

— Ага. Мистер Миллер, — ответил Шейн свысока. Пришлый юнец, конечно, был старше, но велосипеда у него не имелось.

— Док Миллер! — еще больше возбудился юнец. — Он здесь, в этом доме живет? — он махнул в сторону Уайрхауза.

— Нет, конечно, — ответил чудаку Шейн. — Вон, в конце улицы — там Лаборатория, — Шейну это слово всегда нравилось. и он его произносил очень торжественно, как бы выделяя с большой буквы.

Юнец устремился вперед, Шейн вскоре обогнал его и, проезжая мимо лаборатории, указал на дом.

Юнец остановился, созерцая священное место.

Собственно, ничего особенного у нас на участке пока настроено не было. Два дома, торчащий из зарослей крыжовника сортир — и всё. Уже назревала необходимость в постройке сарая, но Норман пока не определился с местом, поэтому дрова пока лежали под навесом. Джейк ворчал, что на нашем лугу снова появились переселенцы, и надо отвыкать от привычки бросать всё на дворе без присмотра. Норман соглашался, но все равно медлил. Забором мы все еще не обзавелись, ограничившись колышками с растянутой веревкой, да Джейк насажал вдоль улицы каких-то жалких прутиков, обещая в будущем живую изгородь.

Юнец нерешительно пересек линию прутиков. Прибежали Шарик с Полканом, для порядка пару раз гавкнули и вернулись к своим делам — не негр зашел, не интересно ж!

На лай выглянул Джейк. Обозрел пришельца и осведомился:

— Ну?

— Возьмите меня на работу, сэр! — прокричал юнец.

— Нафиг ты нам сдался? — удивился Джейк.

Меня в то время дома не было, я был в городе у Джонса, а когда вернулся, обнаружил, что за моим столом сидит в весьма вольной позе, далеко вытянув ноги, Дуглас, Норман за своим столом что-то калякает на листке бумаги, а около камина греется неизвестный парнишка, по виду ровесник нашего Фокса.

Дуглас с Норманом вели что-то вроде перекрестного допроса, причем даже мне было ясно, что юнец путается в показаниях: работал там, работал здесь, хвалили... но почему ж не продолжил работу, если хвалили? Зарабатывал дай бог взрослому такие заработки — так почему ж не остался там работать?

Резюме по итогам допроса выглядело примерно так:

Дед его был из голландцев, которые во времена далекие поселились на территории будущего штата Нью-Йорк. Был он лоялистом, и когда Американская революция победила, откочевал в Канаду, где породил сына. Сын в свою очередь оказался недоволен канадской политикой и откочевал в Соединенные Штаты, где в деревеньке Милан, штат Огайо, и появился почти двадцать лет назад его седьмой ребенок — наш восторженный почитатель Эл. Милан в ту пору был одним из крупнейших портов на Великих озерах, через него отгружали столько же пшеницы, сколько из Одессы — той, что в Российской империи. Увы, гордыня миланцев погубила, они полагали, что канала им будет достаточно, и отказались от железной дороги. Железная дорога прошла далеко от деревни, и пшеница ушла за паровозами. Милан захирел, и семья Эла подалась в более перспективные места — в Мичиган, в поселок Порт-Гурон.

Хотя семья считалась в общем-то зажиточной, школу Эл посещал только три месяца — учитель не выдержал общения с дюже шустрым мальчиком и попросил его забрать. Мать Эла сама была когда-то учительницей и кое-чему ребенка обучила, но в основном упор в обучении был сделан на бессистемное чтение.

Самостоятельно зарабатывать Эл начал рано: сперва возил на рынок собственноручно выращенные овощи, потом добился лицензии на продажу газет в поезде, который ходил между Порт-Гуроном и Детройтом. В поезде том было всего три вагона: один для курящих, другой для некурящих и почтово-багажный, в котором было много пустого места, а потому Эл часть вагона захватил под свое личное купе. Здесь он провозил в Детройт свои овощи, здесь же сделал что-то вроде лаборатории и даже печатал собственную газету с помощью купленной по дешевке «микротипографии» — приспособления для печати на торговых ярлыках. Здесь же он устроил пожар, за что кондуктор выкинул его и его лабораторию на первой же станции.

Телеграфист пообещал обучить Эла своему ремеслу за двадцать долларов, но Эл, который якобы зарабатывал своим газетно-овощным бизнесом большие деньги, такой суммы наскрести не смог. Однако каким-то образом телеграфному делу Эл научился — и с той поры стал кочевать по разным конторам, нигде подолгу не задерживаясь. В годы войны все более-менее приличные телеграфисты подались в армию, а гражданская телеграфная сеть тоже на месте не стояла, усиленно развивалась — и в телеграфисты брали и женщин, и даже таких вот, как Эл, недорослей.

Работником Эл, как допытались Норман с Дугласом, был хреновым. Просто так сидеть в конторе ему было неинтересно, поэтому он постоянно что-то изобретал, что-то химичил и мог с дежурства преспокойно уйти в магазин покупать какие-нибудь материалы. С последнего места работы — из телеграфной конторы в Мемфисе — Эла выпнули за то, что он залил стол своего начальника кислотой.

Из Мемфиса Эл с парой дружков, таких же горе-телеграфистов, отправился в Новый Орлеан. Оттуда бывшие конфедератские офицеры эмигрировали в ближнее и не очень ближнее зарубежье, и Эл тоже навострился в Бразилию. Слава богу, нашелся добрый человек, растолковал, что мальчику с Севера рядом с южными джентльменами лучше не тереться, а то они сейчас нервные, да и в тех бразилиях человеку без хоть какого стартового капитала делать нечего. Сперва заработай, а уж потом эмигрируй, куда пожелаешь.

В какой момент Элу попалась в руки десятицентовая книжка про Лиса из Кентукки — он уже не помнил: где-то между Сент-Луисом и Мемфисом. А где-то между Мемфисом и Новым Орлеаном услышал балладу про реку Пото, где героями были те же люди, что и в книжке. В книжке был еще док Миллер, классический «безумный ученый» — в балладе про него ничего не сказали, но баллада же не про изобретения, так что ничего странного.

В виксбургском салуне он увидел вентилятор — ему сказали, что такую штуку изобрели в Форт-Смите. В Наполеоне он увидал роудраннер — ему рассказали, что в Форт-Смите есть «Лаборатория», место, где собрались изобретатели — и изобретают, изобретают... И да, речка Пото — это прямо у Форт-Смита.

И тут Эл понял, что ему просто необходимо стать телеграфистом в той конторе, где работает Кентукки Фокс. Чтобы, значит, получить возможность у дока Миллера чему-то научиться — и, может, под его руководством изобрести что-нибудь грандиозное.

На пароходе где-то между Наполеоном и Литл-Роком пассажиры, вспоминая, как Дэвиса Татта, из тех Таттов, у которых была знаменитая война с Эвереттами, в прошлом году пристрелил в Спрингфилде какой-то джейхоукер из Канзаса, как-то нечаянно перешли на более приятный для любого южного джентльмена случай, когда бывший арканзасский партизан застрелил двух северян — и его не повесили, сэр! Нет, не повесили, сами северные офицеры признали тот случай самозащитой, а партизан продолжил работу в телеграфной команде за речкой Пото — а туда в прошлые времена кого попало не брали, сэр!

Никого не смущало, что «прежние времена» — это было всего несколько месяцев назад. На Западе эпохи сменяются быстро.

Poteau’s telegraphers — это крутые ребята, их и белые, и индейские бандиты за милю стороной предпочитают обходить. Двое из них поехали в отпуск в Миссури, зашли в банк, а в это время какие-то бедолаги собрались банк ограбить... что вы думаете, они там прямо в банке всю банду и перестреляли, всю дюжину человек — вдвоем, сэр, а на них самих — ни царапинки!

И Эл понял, что недостоин он стать Poteau’s telegrapher, нет, недостоин...

Глава 8

... — Понятно, — кисло промолвил Норман, так и не добившись от соискателя внятного ответа, что, собственно, он может предложить в качестве наемного работника. Телеграфисты нам были не нужны, в качестве чертежника Эла и пробовать было бессмысленно: заранее было понятно, что нет у него усидчивости и аккуратности... ну и что с ним делать? Ни толковой профессии, ни образования, зато врет как дышит и постоянно влипает в неприятности. Но, может быть, и в самом деле изобретатель от бога? — Ладно, испытательный срок — месяц. Жалованье — десять долларов.

— В неделю? — спросил Эл.

— В месяц, питание и проживание бесплатно, — с нажимом ответил Норман. — Если за месяц хорошо себя проявите — размер жалованья будет увеличен.

Эл поколебался.

— Согласны? — спросил Норман.

— С-согласен, — побледнев, кивнул Эл.

— Пожар устроит, — недовольно пробурчал откуда-то из-за чертежной доски Джейк. — Знаю я таких, намучаемся мы с ним.

— Я могу продать его команчам, если он у нас что сожжет, — подал голос из темного угла Бивер. — Много за такого дохляка не выручишь, но он молодой — так что, может быть, пару-тройку мустангов за него дадут.

Эл вообще побелел.

— Это вы шутите так? — выдавил он из себя. — Вы же не можете...

Бивер отлепился от стены, чтобы Эл как следует посмотрел на него, а то, кажется, плохо разглядел.

— Это я-то не смогу? — улыбнулся он.

— Ты его в боевой раскраске не видал, — добавил Джейк.

Эл нервно сглотнул.

— Ну, — уже скучая, промолвил Норман, — так вы согласны на наши условия или нет?

— Согласен! — выдохнул, решившись, Эл.

— Ладно, — подвел итог разговору Норман. — Джейк, отведи его к Браунам, вымой, выстирай, покорми и определи куда-нибудь на постой.

Он подождал, пока Джейк уведет Эла, и сказал в пространство:

— Вот к чему приводят эти ваши баллады. И книжечки! — добавил он, повернув голову к Дугласу. — Ну почему вы, дорогой мистер Маклауд, не пишете о том, что в жизни видели, а все какую-то ерунду придумываете?

— А не могу я писать о том, что видел, — очень серьезно ответил Дуглас. — Во-первых, вспоминать такое не хочется, а уж писать об этом романы — тем более. Хватит того, что я отчеты об этом писал. А во-вторых, хочется, чтобы всякой легкомысленной ерунды в этом мире было побольше.

Норман вздохнул.

— А ведь мог бы, наверное, писать книги не хуже Фенимора Купера.

— Лучше, — сказал Бивер. — Купер ваш, сказать по правде, индейцев в основном на картинках видал. И какие-то у него все герои... велеречивые. Если б кто так в жизни говорил, как у него в романах люди разговаривают, — его б за придурка считали.

— Это литературные условности, — объяснил Дуглас. — Книги должны учить прекрасному. А то если в книге написать, как ты в самом деле разговариваешь — это ведь нельзя будет такую книгу давать читать детям и невинным девушкам.

— Я согласен, чтобы книги обо мне читали взрослые мужчины, а не дети и девушки.

— А без разницы — все равно схватят книгу и прочитают, это же такой народ, — ответил Дуглас, посмеиваясь. — Ты что, детей не знаешь? Что нельзя — оно же самое интересное.

— Но девушки... — начал Бивер.

— То же самое. Если нельзя, то сильно хочется. Вон, во всей стране только два колледжа, где готовят женщин-врачей — и то, еще до войны было уже триста врачей-женщин, а уж сколько сейчас — даже не знаю. Дэн, ты как к женщинам в медицине относишься? — оглянулся он ко мне. Вопрос был с намеком, понятным только мне и ему.

— Самая женская специальность — после учительницы, — ответил я. — Хирургом, конечно, не всякая работать сможет, там еще физическая выносливость нужна, а так — почему нет?

— Бог ты мой, что же там женского? — возразил Норман. — Все медики, кого знаю, — жуткие циники, а военные медики — еще и мизантропы. И вот женщине в эту гадючью профессию... нет, лучше не надо. Сестры милосердия, конечно, дело другое, или там акушерки...

— А инженеры? — с усмешкой спросил Дуглас, глядя на меня.

— Женщина-инженер? — переспросил Норман. — А знаешь, если бы ко мне вместо вот этого Эла пришла девушка, получившая образование в институте Ренсиллера или хотя бы в Массачуссетском технологическом — я бы ее без размышлений принял. Сразу видно, серьезная девушка, пожаров устраивать не станет. Только вот не хотят девушки учиться в политехнических колледжах...

— Захотят, — сказал я. — А может, уже и учатся.

— Астрономический раздел «Сайентифик америкэн» редактирует женщина, — напомнил Дуглас. — Мисс Мария Митчелл.

— Ну так то астрономия, — отмахнулся Норман.

— А какая разница — небесная механика или земная? — резонно возразил Дуглас.

Однако умненькие и серьезные барышни-инженеры к нам в лабораторию наниматься не торопились, а восторженный почитатель Эл оказался тем еще разгильдяем. У меня волосы шевелились, когда он рассказывал об изобретениях, которые сделал во времена своих странствий по рабочим местам. Так, например, из-за того, что он отсутствовал на месте и не принял сообщение, диспетчер на железной дороге направил два поезда на один путь — с большим переполохом успели составы остановить. А как это диспетчер решил, что сообщение принято? А наш милый Эл изобрел автоответчик. Вот он где-то гуляет по своим важным делам, а автоответчик каждый час посылает по линии сигнал, что он, мол, на проводе, а если сообщение придет, автоответчик подает сигнал, что принято, благо эти сигналы короткие. Ну молодец, чё, смекалка на высоте!

Надзора над собой Эл не любил и предпочитал ночные смены, но у нас, само собой, этот номер не прошел. Джейк подымал его рано поутру и отправлял колоть дрова — до самого завтрака. Когда Эл сделал запас для нас — отправил в Уайрхауз, там для печек еще больше дров надо, пусть работает или изобретает автоматический рубщик.

После завтрака Эл практиковался в машинописи и заодно составлял каталог статей «Сайентифик америкэн» и других журналов. Нормана нервировало, когда мы надолго зависали над подшивками, разыскивая «ну где ж оно, я же помню, что что-то такое видел!», и он решил, что нужна картотека: паровые двигатели — в одном разделе, насосы в другом, ну и так далее. Чтобы, значит, открыть ящичек и сразу найти. А тут как раз рабсила появилась.

После обеда Джейк давал мальчику поиграться своими слесарными или столярными инструментами: у него всегда находились в работе какие-то детали, приспособления, на худой конец он мастерил что-нибудь из мебели — ну вот лишние рабочие руки ему очень были кстати. И, опять-таки, не нравится Элу полировать какую-нибудь столешницу — пусть изобретает автополировщик.

В результате такой загрузки первую неделю Эл выпадал в сон практически сразу после обильного ужина. В нашем мужском клубе, который по случаю зимы переместился с веранды внутрь магазина Макферсона, делали ставки, когда он от нас сбежит.

— Лучше бы делали ставки, когда он начнет изобретать, — проворчал Норман.

— Зачем вы над ним так измываетесь? — спросил Джемми. — Вы же собирались негра нанять дрова колоть, уже практически договорились.

— Это противопожарные меры, — ответил Норман.

Однако вместо изобретательства Эл предпочел симулировать. У него «ах, очень» заболела рука. И в чем-то я его хорошо понимаю.

Потом началось. В высвобожденное от рубки дров время Эл собрал свой автоответчик, раскритиковал мою электрическую клавиатуру, которую я забросил еще в прошлом году, рассказал, как надо (Норман сказал: «Сделай, если знаешь как»), а между делом попытался произвести на нас впечатление скоростью работы на телеграфном ключе. Ну, скорость у него была приличная, тут я не спорю, но ему быстро утер нос вернувшийся с Индейской территории Фокс. У Фокса при работе на ключе начисто отключалось всякое воображение и соображалка, и он никогда не задумывался над смыслом написанного сообщения, а просто гнал и гнал буквы с листа.

— Если б я с такой скоростью на ключе мог работать, я бы в Нью-Йорк подался, там операторам бешеные деньги платят! — воскликнул пораженный Эл.

— Нью-Йорк? — свысока переспросил Фокс. — Это то место, где на одну лошадь приходится миллион человек и сто паровозов? Мне там делать нечего. Я люблю свежий воздух.

Эла свежесть воздуха не беспокоила. Он потихоньку начал обрастать разным барахлом, и часто это барахло было химически-вонючее, что очень хорошо чувствовалось, поскольку в комнате, которая служила Джейку мастерской, не было вытяжного шкафа. После того, как Эл устроил настоящую химическую атаку с участием сероводорода, Норман попросил мистера Кейна побыстрее поставить маленький сарайчик в самом дальнем углу нашего участка и выселил Эла и его барахло туда.

— Отравится ведь, — прокомментировал Бивер.

— Зато нас травить не будет, — сурово ответил Джейк. Он навесил на «химический» сарай замок и самолично запирал его перед ужином, а поскольку печку там не поставили и лампу не выдали, была надежда, что Эл не будет туда прорываться среди ночи — там и днем было стыло и мерзко.

— Интересно, Эл, — спросил однажды Норман, — а чем ты там в сарае занимаешься?

— Я хочу получить суперрастворитель! — гордо доложил Эл.

— Растворитель чего?

— Всего!

— О как! — поразился Джейк. — А в какой посуде ты свой суперрастворитель хранить будешь?

Повисло неловкое молчание. Норман, Бивер и я героически старались не смеяться. Взгляд Джейка был наивен и невинен до неправдоподобия. Эл начал заливаться краской: до него дошло, какого дурака он свалял.

— Ну чисто теоретически... — начал я, — ...можно поместить растворитель в вакуум и в невесомость...

— Может быть, прежде чем делать суперрастворитель, сперва заняться невесомостью? — спросил Бивер.

— Да легко, — отозвался я. — Строим космический корабль и выводим его на земную орбиту вместе с Элом. При отсутствии движущей силы возникает невесомость, и, пока корабль снова не вошел в земную атмосферу, Эл производит химические опыты в открытом космосе и получает свой растворитель.

— А светоносный эфир не помешает? — поинтересовался Норман.

— Эфир? — переспросил я.

— Ну, межпланетное же пространство заполнено светоносным эфиром, — пояснил Норман.

— А какие у него химические свойства? — спросил я.

Норман хмыкнул.

— Если прикинуть, — раздумчиво сказал Бивер, — так этот самый эфир и есть самый что ни на есть универсальный растворитель: он разлит по всей вселенной и пронизывает всё и вся.

— А зачем он нужен — этот эфир? — спросил я.

— В смысле? — завис Бивер.

— Зачем нужна концепция эфира? Что она объясняет?

— Свет же не может распространяться в пустоте, — сказал Бивер. — Нужна среда, в которой он будет распространяться.

Теперь уже завис я:

— Чего это вдруг свет не может распространяться в пустоте? Как же мы видим свет солнца и далеких звезд?

— Вот именно, как? — спросил Бивер. — Без помощи эфира наука пока объяснить не может.

— Что есть свет — волна или частица? — риторически вопросил Норман.

— И то, и другое, — ответил я.

Норман вздохнул:

— Опять эти беспочвенные фантазии... Дэн, а чем ты последнее время занимаешься? Целыми днями пропадаешь у Джонса, а Джонс потом присылает мне какие-то подозрительные сметы...

Я взял из его руки листок, присланный Джонсом, и внимательно прочитал.

— Вроде все правильно, чего тут подозрительного?

— То, что я не знаю, что ты там у Джонса сделать пытаешься. Судя по затратам, похоже, что как раз космический корабль и строишь.

— Да построить-то космический корабль — не проблема, — отшутился я.

— Еще один прожектер, — промолвил Норман и откинулся на спинку стула. — Рассказывай, как построить космический корабль.

Я хмыкнул:

— Проблема в том, как вывести его в космос.

— Выстрелом из большой пушки? — предложил Бивер. — Один мой знакомый пересказывал мне французский фантастический роман. Будто бы какие-то американцы после окончания войны решили построить огромную пушку, чтобы выстрелить снарядом в Луну. И вроде как этот снаряд представлял из себя этакий вагон, чтобы в нем могли путешествовать люди.

— А, — сказал я. — «Из пушки на Луну» Жюля Верна. Ну так это фантастический роман, а в романах все нормально летает, даже если чушь написана.

— Жюль Верн, говоришь? — переспросил Норман и пододвинул к себе записную книжку. — Как это имя правильно пишется?

— Не представляю, — ответил я. — Но писатель довольно интересный.

— На английский есть переводы?

— Не знаю.

— Ты, помнится, еще в прошлом году что-то в таком духе на своей лекции рассказывал, — припомнил Норман. — И тоже полагал, что лучше использовать для путешествия на Луну ракету. Но если прикинуть, сколько в этой ракете должно быть топлива, то лучше снова подумать о пушке. Если начать рассуждать, сколько пироксилина нам потребуется, чтобы выстрелить ядром весом в... ну, не будем желать слишком многого... десять фунтов...

— ... на высоту хотя бы в 50 миль, — продолжил я, — то получается уж очень много пироксилина. Пушку разнесет нахрен. — Я не помнил, сколько там пироксилина запланировал для своей чудо-пушки Жюль Верн, но подозревал, что в тротиловом эквиваленте оно потянет на маленький атомный взрыв.

— А нам обязательно так высоко запускать ядро? — спросил Бивер. — Нет, я понимаю, что с первого раза нам ядро до Луны не добросить, да и зачем нам на ту Луну ядра бросать — еще селениты обидятся и нам что-нибудь сбросят, а им всяко бросать в нашу сторону легче... Но если стоит задача забросить ядро в безвоздушное пространство, то мне кажется, десяти миль более чем хватит. Помните рекордный полет британского шара «Мамонт» несколько лет назад? Коксвелла и Глейшера? Они поднялись на высоту примерно пять с половиной миль... ну, может быть, шесть, потому что там не до замеров уже стало, можно только догадываться, какова высота была. И воздуха на этой высоте уже не хватало. А если до десяти миль подняться — то там уже воздуха практически не будет.

— Для дыхания, — сказал я. — А если учитывать воздух как фактор, создающий аэродинамическое сопротивление, то надо подняться на высоту в миль шестьдесят, чтобы этот фактор исчез. Вот там и начнется настоящее космическое пространство, куда без ракет нет смысла соваться. А то, что ниже, это атмосфера, и там вполне возможны другие варианты. Хотя, конечно, и реактивные двигатели там могут сгодиться.

— Вот даже странно, — заметил как бы про себя Норман, — почему это ты для воздухоплавательных аппаратов не агитируешь за свои любимые... как ты их окрестил?.. deezel? — он ткнул пальцем в эскизы дизельного двигателя, на которые я приобрел привычку медитировать последние недели. — Ракетные же двигатели тоже будут иметь КПД больше, чем у паровоза.

— Да что угодно будет иметь КПД больше паровоза, — огрызнулся я. — Только как вы ракетный двигатель сделаете, если пока не умеете даже толковой паяльной лампы сделать?

— А ты, конечно, умеешь, — ехидно бросил Бивер.

— Я умею бестолковую сделать, — бросил в ответ я. — Вот пошли завтра к Джонсу, вместе мозгами пошевелим над моей бестолковщиной, а то у меня уже извилины в мозгах бантиками завязываются.

— То есть вы с Джонсом работаете над паяльной лампой? — уточнил Норман.

— И над лампой тоже, — подтвердил я.

— Тогда я завтра тоже с вами к Джонсу поеду. Еще один мозг лишним не будет.

Мы совсем забыли о нашем Эле, а он внимательно нас слушал да на ус мотал. Усы у него, правда, были сейчас скорее виртуальными, ничего серьезного на его полудетской мордахе пока еще не росло. После ужина, когда я полусонно размышлял, пойти ли мне на посиделки к Макферсону или тупо завалиться спать, он напал на меня с вопросом, чем ракетный двигатель отличается от ракеты, допустим, Хейла, которые в войну применялись на флоте.

Я думал недолго:

- Присобачиваешь две ракеты Хейла к велодрезине Бивера... видал ее?.. одну с правой стороны, другую слева. Поджигаешь одновременно, если тележка сдвинется с места - это ракетный двигатель. Если нет - то надо или количество ракет увеличивать, или саму ракету.

***

Порох, как известно, изобрели китайцы, и они же первыми придумали начинять им ракеты — вероятно, в 13 веке, если не раньше. Во всяком случае, можно уверенно говорить, что в 13 веке пороховые ракеты уже применялись китайцами в военном деле. Прогрессивные ракетные технологии весьма впечатлили соседей, и те вовсю заимствовали их — ну и соседи соседей тоже впечатлялись. В общем, уже в начале 14 века мода на военные ракеты докатилась до Европы, и известный французский историк того века Жан Фруассар даже изобрел базуку... вернее, придумал запускать ракеты из трубы для вящей точности попадания. С точностью и дальностью полета у ракет тех времен были проблемы, и довольно скоро европейские военные отказались от использования ракет в пользу более практичных пушек. Ракеты же перешли в разряд развлечений: фейерверк — зрелище красивое, тут не поспоришь.

Снова отнестись всерьез к ракетному оружию европейских военных заставили индийцы в конце 18 века.

Типу Султан, который владел княжеством Майсур, занимавший солидный кусок Индии, начал применять ракеты нового типа — в железном корпусе, отчего эффективность ракеты сильно повысилась и она стала по настоящему дальнобойной.

Майсурский солдат и ракета, рисунок английского художника Роберта Хоума (1752 — 1834)

Ракеты могли быть разных размеров, но обычно состояли из трубы из мягкого кованого железа около 20 см в длину и 4 — 8 см в диаметре, закрытой с одного конца и привязанной к бамбуковому древку длиной чуть больше метра. Железная труба действовала как камера сгорания и содержала хорошо уплотненный черный порох. Ракета, несущая примерно полкило пороха, могла пролететь почти километр. Кроме того, на войне использовались колесные ракетные установки, которые могли запускать от пяти до десяти ракет почти одновременно.

Англичан этот вид оружия весьма впечатлил. Один из английский офицеров, принимавших участие в четвертой англо-майсурской войне, позже вспоминал, что невозможно было двинуться, чтобы не попасть под ракетный огонь. Полковник Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, должен был расчистить местность от ракетчиков, с этим делом с налету не справился, пришлось операцию повторять. Однако неизвестно, как бы закончилась эта война, если бы британский снаряд не попал в ракетный арсенал Типу Султана. Чудовищный взрыв потряс город, но решающая битва произошла два дня спустя. Город был взят, а Типу Султана убил бравый стрелок Шарп... ну, во всяком случае, так написал в романе «Тигр Шарпа» Бернард Корнуэлл.

После падения Шрирангапатны в 1799 году было обнаружено 600 пусковых установок, 700 исправных ракет и 9000 пустых ракет. У некоторых из ракет были проткнутые цилиндры, чтобы они могли действовать как зажигательные огни, в то время как на других были железные наконечники или стальные лезвия, привязанные к бамбуку. Эти лезвия вращались, как летающие косы, срезая все на своем пути.

Несколько ящиков с ракетами были отправлены в Англию, в Королевский арсенал, для изучения и анализа. И по какому-то странному совпадению, именно в Англии начался золотой век ракетной техники: пять лет спустя некто Уильям Конгрив, сын контролера Королевских лабораторий Королевского Арсенала, изобрел свою ракету — тоже с железным цилиндром и на длинном шесте. Надо все-таки отдать должное, Конгрив поработал над усовершенствованием конструкции, и к 1813 году ракеты выпускались трех классов:

Тяжелые — 100- и 300-фунтовые (45 и 136 кг); 1,5 — 1,8 метров в длину, с длиной палки 7 — 8 метров. Они считались слишком громоздкими для эффективного использования в полевых условиях. Средние — от 42 до 24 фунтов (от 19 до 11 кг); 0,6 — 1,2 метра в длину, с длиной палки 4,5 — 6 метров Легкие — от 18 до 6 фунтов (от 8 до 2,7 кг); 0,4 — 0, 6 метра в длину, с длиной палки 2,5 — 4,2 метров

До эффективности тогдашних гладкоствольных пушек ракеты не дотягивали, но у них были свои достоинства, достаточные для того, чтобы ими всерьез заинтересовались военные: их можно было затащить туда, куда вряд ли затащишь пушку и использовать в сильно пересеченной местности или с лодок, и скорострельность у них была выше, чем у пушек. Вот с точностью попадания были проблемы: реактивная струя мотала ракету так, что всегда существовала опасность возвращения ее к ракетчику. Тем не менее, их вполне можно было применять в бою, и англичане не стеснялись их применять, но Автор не будет расписывать в подробностях все эпизоды: от наполеоновских войн до опиумных войн в Китае.

Наибольший отзыв на военно-техническую новинку оказался в Российской империи — там изобретал свои ракеты Александр Засядько, и была организована ракетная военная часть. Русские применяли ракеты в русско-турецкой войне при осаде Браилова и Варны и в Крымской войне.

Фейерверкер Лабораторных рот, 1826-1828. «Историческое описание одежды и вооружения российских войск, с рисунками, составленное по высочайшему повелению, с рисунками» — многотомный труд, составленный по повелению императора Николая I, содержащий подробное описание и иллюстрации военного и гражданского костюма за период с 862 года до царствования Николая I и выходивший в Санкт-Петербурге в течение 20 лет в период 1841–1862 годов

В той же самой Российской империи поляки тоже увлекались ракетной техникой и применили ракеты против русских войск во время Польского восстания в 1830 году.

Золотой век ракет продлился всего полвека. Уже к тому времени, когда Дэн консультирует Эла насчет ракетного двигателя, стало ясно, что конкуренции с новейшими нарезными орудиями ракеты не выдерживают и их перестали рассматривать как оружие — до Второй мировой войны.

Автор, однако, пишет роман о США, а потому возникает вопрос: а как обстояло дело с ракетами у американцев?

А оно обстояло, сразу скажем, обстояло настолько, что «красные блики ракет» зафиксированы в гимне США. Гимном эта песня, правда, стала только в 1931 году, но написана она была в 1814, по следам горячих событий — настолько горячих, что у них там сгорел город Вашингтон (в рамках англо-американской войны 1812 года).

Ничего своего в золотой век ракет американцы так и не изобрели, хотя в ходе мексиканской войны 1846–1848 годов ракеты применяли — в основном, шестифунтовые ракеты Хейла. Во время Гражданской войны ракеты применялись обеими сторонами. Так, например, 3 июля 1862 года силы Конфедерации под командованием Джеба Стюарта выпустили ракеты по войскам Союза. Конфедераты применяли ракеты и в Техасе, эти ракеты были изготовлены в Галвестоне и в Хьюстоне. Первое ракетное подразделение северян было сформировано в Нью-Йорке, но будто бы в бою так и не побывало. Зато другое ракетное подразделение стреляло по силам Конфедерации в Южной Каролине.

Ракеты обычно запускали с легких тележек, с четырьмя коваными железными трубами, каждая из которых была около 8 футов (2,4 метра) в длину, или с открытых желобов-направляющих, или просто из отдельных трубок.

И собственно, что такое ракета Хейла: та же ракета Конгрива, только Хейл пытался избавиться от длинного шеста, который исполнял роль стабилизатора, а потому сделал три наклонных выхлопных отверстия, чтобы заставить ракету вращаться в полете и этим обеспечить ей устойчивость траектории.

Глава 9

Тем временем вдруг оказалось, что рождество уже на носу.

Двадцать третьего числа Макферсон созвал родительское собрание нашей улицы, разбираться с внезапно назревшим вопросом. Я, разумеется, тоже был приглашен, как неофициальный опекун Эмили. Были еще Шварцы, Келли, миссис де Туар — короче, все, у кого были детишки школьного возраста.

Дети с нашей улицы ходили в городскую школу. Далековато, конечно, но на нашей улице не набиралось столько учеников, чтобы имело смысл открывать собственную школу: двадцать-тридцать детей разного возраста в одной комнате и учитель, который пытается управиться с этой оравой с помощью розог и деревянной линейки.

Городская же школа, на взгляд Макферсона, была сейчас переполнена, и толку от нее большого не было: попробуй научиться чему-нибудь, когда сидят чуть не на коленях друг у друга, да и гвалт в классе такой, что учителя попросту не слышно. Но городской школьный совет, когда Макферсон поднял вопрос о расширении школы и найме дополнительного учителя, послал нашего Джемми подальше: ты, мол, вообще не арканзасец, а числишься белым членом племени чокто, и дети твои индейцы, учить их мы не обязаны, потому что проживаешь ты на территории племени, за границей штата, и кого волнует, что твой забор идет аккурат по этой границе? Отправляй детей в индейскую школу, если наша не нравится!

Индейцы Макферсона тоже послали: не так энергично и скорее намеками, но фактически это было оно самое. Денег на Индейской территории не было, а то, что было, бросали на восстановление хозяйства. Школы, которыми территория славилась до войны, были разорены, а кое-что вообще сгорело. В городках еще собирали классы миссионеры, чтобы хоть буквам научить, однако большинство населения жило вдали от дорог, на одиноких фермах, и для обучения этих детей руки дойдут разве что через год-другой. Ближайший город на Индейской территории был Скалливиль, десять миль с гаком — для Макферсона далековато. «Ну у вас же там Форт-Смит под боком? Отправляйте туда, тем более, что и толку там больше будет».

Макферсон пораскинул мозгами, совершил еще немного движений телом и душой, прозондировав почву среди миссионеров, работавших на территории чокто, и теперь был готов объявить нам, что открывает школу от пресвитерианской миссии — прямо на нашей улице, в своем дворе. Под классное здание он собирался определить ту времянку, в которой его семья перекантовалась прошлую зиму. Да, школьников на нашей улице мало, но в школу будут приняты дети с ближних индейских ферм.

— А они по-английски-то говорят? — поинтересовался Келли.

— Если не говорят — их научат, — ответил Джемми. — А если кто-то не хочет, чтобы их дети учились с индейцами, то никто не мешает по-прежнему посылать детей в городскую школу.

— Мне как раз больше нравится, если Шейн будет учиться не в городе, а в соседнем дворе, — сказал Келли. — А то неизвестно, чем он там занимается. А учить кто будет?

— Миссия пришлет учительницу.

— А как насчет школьной программы? — спросил я. — Если все сведется к чтению и письму, то лучше городская школа.

— Что в городе учат — то и у нас, — ответил Макферсон. — Еще чокто просят, чтобы для девочек уроки домоводства были, а для мальчиков — столярное дело.

— То есть девочки будут шить для тебя штаны, а мальчики на лесопилке работать? — уловил идею Келли.

— Да ну, какая лесопилка? Пусть учатся столы да сундуки делать, — возразил Джемми, как-то непринужденно обойдя тему штанов.

— Но ты, конечно, поимеешь с этого выгоду, — ухмыльнулся Келли.

— Я вообще-то домик бесплатно под школу даю, — возразил Макферсон. — И за пошив штанов плачу.

— Очень мало, — сказал я.

— Я не могу больше платить, — ответил Макферсон. — Если я швеям больше платить буду, штаны придется продавать дороже — а за ту цену можно не только у меня покупать.

— А толковее организовать швейный процесс у тебя мысли не рождалось? Только за счет организации производства можно повысить производительность, — сказал я.

— Я к тебе завтра загляну, ты мне расскажешь, как правильно производство организовывать, — ответил Джемми. — А пока не морочь голову. Рождество встречаем, как в прошлом году, в Уайрхаузе, обсуждение, кто сколько чего вкладывает — это с моей миссис... да, собственно, вроде все и обсудили уже, или нет? А если пока вопросов нет, на этом и закончим.

— Еще пару минут, — встал герр Шварц. — Мы будем ставить елку, и завтра вечером приглашаем родителей помочь нарядить, а послезавтра утренник... но вроде об этом все знают? Так вот, мы пригласили на утренник детей Браунов, и если это кому-то не нравится, пусть выскажутся сейчас, а не на празднике.

Келли пожал плечами.

— Детишки Браунов играют на улице вместе со всеми, — сказал он.

— Да я-то не против детей, — сказал Макферсон.

— Мы должны воспитывать детей в христианском духе, — сказала миссис де Туар.

— Кстати, Джемми, а как насчет школы? — спросил я. — Или Брауны все равно будут ходить в негритянскую школу?

— Индейцы, наверное, будут против, — почесав затылок, промолвил Макферсон.

— Интересно: затеваешь школу ты, домик выделяешь ты, а решать, кто в школе учиться, будут какие-то индейцы? — спросил я.

— Школа на Индейской территории, вожди вмешаются, если им что не по нраву придется, — ответил Макферсон. — Я такие вопросы через мою миссис стараюсь решать, у нее родни много, она знает, с кем разговаривать надо. А вообще теперь пусть учительница решает, кого она будет учить.

Рождество в этом году прошло, пожалуй, скучновато.

На роль елки Шварцы назначили небольшую сосенку, которую мы целой толпой ходили выбирать за реку Пото: сам герр Шварц, я, Джейк и Дуглас с Бивером. Мелкое дополнение в виде Джефферсона вилось вокруг нас, жадно вбирая все наши придирки к тому или другому дереву. Остальные дети были в школе и даже не подозревали, что их ждет. Джефферсон, впрочем, тоже представлял весьма туманно.

Пока Шварц увязывал срубленную сосенку, я, недолго подумав, срубил маленькое деревце и для себя — просто для создания новогоднего настроения. Джейк поворчал, что я в немца вдруг превращаюсь, но помог поставить «елку» у нас на «собачьей дорожке». Наряжать я ее не стал, стеклянных шариков, наверное, еще не начали производить, а прочие виды украшательства ностальгию мою не утоляли. Может быть, попозже что-нибудь придумаю.

Шварцы не ставили елку до ужина. Детей сегодня покормили немного раньше и отправили спать, а мы с герром Шварцем установили елку в салоне, который с наступлением холодов начали использовать как столовый зал. В салоне с учетом обеденных столов было тесновато, поэтому елку Шварц решил повесить к потолку вверх тормашками. Отметя мои сомнения, он ответил, что у них на старой родине часто так делают. Он просто перекинул веревку через вбитую в потолочную балку крюк, и привязал елку за комель так, чтобы она свисала ровно, без перекосов, и собирался подтянуть ее повыше, а пока, в опущенном состоянии, ее можно нарядить.

Мисс Мелори и миссис Уильям живо понавязывали на ветки маленьких красных яблочек и конфет в ярких бумажках, мы с герром Шварцем подтянули деревце повыше и закрепили веревку понадежнее.

И всей толпой пошли в Уайрхауз, где уже накрывали большой стол.

Утром меня распинал сонный Норман:

— Ты же у нас отец семейства? Ну так просыпайся и иди исполняй семейные обязанности, а мне дай поспать... Я его уже поднял! — повысил он голос, отвечая кому-то за дверью. — Сейчас он выйдет!

Я сел, потряс головой, пытаясь проснуться, на автомате оделся-обулся, и Норман вытолкнул меня в лапы затаившегося за дверью хищника... вернее, в лапки... а еще вернее, в маленькие, но цепкие и сильные руки миссис Уильямс, которая, не давая мне опомниться, потащила меня к столовой.

В доме Шварцев — чуть ли не единственном на целой улице сегодня пробудившемся, — всё уже было готово. В салоне столы уже были накрыты с расчетом на детишек — все нормальные взрослые проснутся разве что к обеду. Зал был пуст, только через задние двери от кухонной пристройки фрау Щварц заносила что-то из угощения.

Меня затолкали в спальню, где за ширмой уже доводили до кондиции мисс Мелори. Вокруг нее хлопотала миссис Тодд, одолжившая ей свое шелковое платье... ну, насколько я понял из ее реплик: уже не такое модное, да и утянуться в него уже не получается, но это же такой красивый шелк, надо бы подумать, как платье перешить, но в этом диком Арканзасе разве найдешь толковую портниху?

Меня развернули спиной к ширме (наверное, чтобы не подсмотрел чего-то неположенного), зачем-то причесали и засунули в медвежью шубу Бивера, а чтобы я из нее не выбрался, потуже затянули пояс. Бивер заметно выше меня, да и корпусом пошире будет, так что можете себе представить, как я выглядел. Потом меня попробовали увенчать терновым венком... на самом деле, из остролиста, но тоже очень колючим... я воспротивился, поэтому венок возложили на шляпу. Бороду из ваты, которая была прицеплена к венку, из-за этого срочно пришлось приметывать к шляпе. От шляпы мне отделаться не удалось. Ладно, сам виноват, нефиг было лезть с вопросами, когда шла подготовка к празднику. Любопытство наказуемо. Венок так венок.

На этом мой костюм был закончен.

Миссис Уильямс чуть приоткрыла дверь и начала подглядывать в узкую щелочку, что там творится в зале.

В зал тем временем запустили ребятишек, за дверью было шумно, все обсуждали подвешенную под потолком сосенку с яблоками. Младшая девица Шварц авторитетно разъясняла, что это специальное рождественское дерево Die Fichten, на нем на рождество вырастают яблоки и конфеты. Конфетное дерево вызвало интерес, но и недоверие. Кто-то попробовал подобраться к этому таинственному Фихтену поближе, чтобы изучить поподробнее, но герр Шварц с похвальным проворством отогнал естествоиспытателя подальше от веревки, на которой Фихтен висел, и заиграл на скрипочке что-то вроде «О Танненбаум».

— Вы готовы? — подкралась с той стороны к двери старшая фройляйн Шварц. — Можно начинать?

— Да-да, — отозвались из-за ширмы.

Ширму отодвинули, и из-за нее выступил ангел: в том самом голубом шелковом платье, сильно коротковатом для мисс Мелори, с крылышками из нашей лучшей чертежной бумаги, вся опутанная ленточкой, к которой были прикреплены белые ажурные снежинки и желтые бумажные звездочки. На голове у нее была картонная корона, покрашенная бронзовой краской.

Дальше началось действо, сильно смахивающее на родные детсадовские праздники: старшая дочь Шварцев начала вешать какую-то сказочную лапшу на уши детишкам, после чего те дружным хором стали звать рождественского ангела.

Мисс Мелори выпорхнула в зал, объявила, что она рождественский ангел Ла Кристин из Луизианы, прочитала наизусть длинный стих из какого-то прошлогоднего рождественского журнала, показала парочку эффектных химических фокусов, явно подготовленных Элом, и наконец помянула, что ждет не дождется Батюшку Рождество, который вот-вот прибудет из далекой России.

После чего, само собой, заставила детишек звать и его. То есть, конечно, меня.

Я ждал, когда меня вызовут трижды, уцепившись за ручку большого чемодана. Чемодан был потрепан жизнью, но девушки обшили его дерюжкой, обработанной в нашей светокопировальной мастерской. Перед экспозицией они выложили на ткань веточки, бумажные снежинки, звездочки, отчего на готовом изделии появились какие-то белые фигурки на синем фоне — выглядело фэнтезийно, пожалуй. Веке в двадцать первом что-то похожее назвали бы батик, но, если честно, настоящий батик делается совсем не так.

Я наконец выволок из спальни чемодан...

Кто сказал: «Вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой?..»

Никто не сказал, это я сам так подумал и невидимо ухмыльнулся в ватную бороду.

Я прошел с чемоданом к условной сцене, деланным басом прочитал коротенький стишок про себя (то есть про Батюшку Рождество), сел в предложенное мне кресло... небось, любимое кресло герра Шварца, очень удобное.

Детишки, рассматривая меня, смеялись: те, что помладше — от восторга, те, что постарше — надо мной. За их спинами, подпирая стенку, стояли их мамы и тоже смеялись.

Я демонстративно прижал чемодан поближе к ногам и положил на него руку: вроде как не отдам никому. Однако хитрая Ла Кристин начала допытываться, что у меня в чемодане такое ценное.

— Очень ценные вещи, — признался я. — Конфеты... — я сладостно вздохнул, — леденцы... пряники...

— А кому ты будешь дарить эти лакомства? — вкрадчиво спросила Ла Кристин.

— Что значит — дарить? — неприятно удивился я. — Это мои вкусняшки. Я их сам съем!

— Разве ты не знаешь, что на Рождество надо дарить подарки? — спросила Ла Кристин.

— Да нет, на Рождество надо бить детей розгами, — возразил я.

— Это если дети плохие и непослушные, — согласилась Ла Кристин. — Но если дети хорошие — им надо дарить конфеты и игрушки. Дети, вы знаете, почему на Рождество хорошие дети получают подарки?

— Потому что Иисус родился, — пискнул кто-то из малышей.

— Верно, — улыбнулась ему Ла Кристин. Она нагнулась к корзинке-колыбели и подняла на руки самого младшего из жителей нашей улицы — Дженни Макферсон, уже заранее одетую в нарядную кружевную рубашечку. — Бог велел ангелу отнести божественного ребенка людям как свой самый большой дар.

Эмили тут же увенчала Дженни веночком из бумажных, но очень красивых роз.

Ла Кристин сделала круг по комнате, говоря при этом:

— Ангел понес ребенка на Землю и отдал его одной бедной женщине — такой бедной, что она не имела своего дома и жила в хлеву с коровками и овечками... но мы не будем приводить сюда коров и овечек, а то миссис Шварц это не понравится, — добавила Ла Кристин и передала ребенка Сильвии под общий смех. — Вот, отдала.

Сильвия воскликнула:

— Ах, я такая бедная, что у меня нет своего дома! Ангел, как же мне растить божественного ребенка в хлеву?

Ла Кристин сделала вид, что задумалась:

— Вообще-то мне на этот счет никаких указаний не давали... А ты точно не сможешь вырастить ребенка в хлеву?

— Вырастить-то могу, — ответила Сильвия. — Но тогда это будет не божественный ребенок, а очень грязный... и он будет плохо пахнуть! Фу!

— Да, надо что-то делать, — сказала Ла Кристин. — А, придумала! Я расскажу о божественном ребенке двум королям, и они подарят денег, чтобы купить дом, и мыло, чтобы ребенка как следует отмыть.

— И конфет, чтобы ребенка порадовать, — добавила Сильвия.

— Тогда нужен еще один король, третий, — решила Ла Кристин. Она подошла к двери в спальню, открыла и позвала: — Милорды короли! Не хотите ли вы подарить сыну Бога что-нибудь полезное?

— И прославиться на весь мир, — со смешком добавил герр Шварц.

— О вас напишут в Священной книге, милорды! — соблазняла Ла Кристин королей, уже не пытаясь удержать смех.

— Да-да, мы хотим! — послышался из спальни голос Шейна. Три старших мальчика несколько минут назад незаметно выскользнули в ту комнату, пока публике демонстрировали ребенка, и там торопливо переодевались.

— Тогда приносите деньги, мыло... и что еще, я забыла?

— Конфеты! — закричали зрители.

— ...И конфеты! Спешите, милорды, а то в Священную книгу запишут кого-нибудь другого!

— Мы спешим, — заверил невидимый пока Шейн.

Из спальни вышли три короля — в хламидах из раскрашенной в светокопировальном аппарате дерюжки и картонных коронах, крашенных бронзовой краской. К коронам были прицеплены ватные бороды.

— Мы три короля со всех сторон света! — объявил Шейн. — Я принес деньги! — он поднял бумажный мешочек, потряс им, побренчав чем-то металлическим.

— Я принес мыло! — потряс мешочком старший сын Браунов. — Мама дала мне для младенца Иисуса самое лучшее мыло, пахнущее как летние цветы!

Мыло достали из мешочка, дали публике посмотреть и понюхать, и все удостоверились, что миссис Браун умеет варить воистину ароматное мыло, достойное божественного младенца.

— А я принес конфеты, — солидно объявил старший отпрыск Макферсонов и тоже потряс мешочком.

Короли представляли все многообразие рас, которое мог предложить Форт-Смит — белый, мулат и метис, и я невольно проговорил:

— Настоящий детский интернационал подобрался!..

Я сказал негромко, но герр Шварц, стоявший рядом, расслышал.

— О, вы, случаем, не имеете в виду Die Internationale Arbeiterassoziation? — поинтересовался он.

— Ди — что? — переспросил я. — Это имеет отношение к Карлу Марксу?

— Да-да, именно, — подтвердил герр Шварц. — А вы, может быть, марксист?

— Да нет, какой я марксист, — отозвался я. — Так, краем уха что-то слыхал.

Тут в представлении снова потребовалось мое участие: Ла Кристин начала требовать, чтобы я подарил конфеты детям. Я сомневался, достаточно ли хороши дети с этой улицы, чтобы получить мои конфеты. Давайте дадим им лучше розог! Но меня клятвенно заверили, что дети здесь подобрались на удивление хорошие, самые лучшие в городе и во всем штате.

— Ну ладно, если вы так уверены.., — проворчал я и открыл чемодан. В чемодане лежали бумажные пакеты, каждый с надписанным именем получателя, а у Ла Кристин была шпаргалка, в какой очередности подарки следует выдавать — от самых младших к самым старшим. Ла Кристин называла имя, а я находил и выдавал пакет, иногда спрашивая: а точно это хороший ребенок? Может быть, лучше розог ему дадим?

Джефферсон даже не ожидал, что получит подарок, с завистью следил за счастливцами, заглядывающими в свои пакеты и находящими там помимо сластей какую-нибудь дешевую игрушку, и замер столбиком, когда Ла Кристин позвала его. «Мне? Мне тоже?» — было написано на его лице изумление.

Но, слава богу, когда чемодан опустел, мое активное участие уже не требовалось, и я задремал, и все детские игры и развлечения, которыми продолжился праздник, уже не могли меня разбудить. Разбудил меня один из макферсоновских отпрысков, он дергал за ватную бороду, и шляпа от того сползла мне на ухо:

— А, что тебе? — пробудился я, пытаясь сообразить, на каком я свете.

— Мистер Миллер, — сказал отпрыск солидно. — А вот этот Фихтен — он ведь не настоящий?

— Фихтен? — попробовал врубиться в проблему я.

— Фихтен, — отпрыск показал на висящую под потолком елочку.

— В этих краях настоящие Фихтены не растут, — ответил я, поняв вопрос. — Пришлось рубить, что есть.

— Ну, что я говорил? — повернулся отпрыск к приятелям. — В наших краях никаких Фихтенов не растет, уж я-то знаю! Хэ, если б здесь росли конфетные деревья — все бы зимой за конфетами в лес ходили бы!

***

В рождественском выпуске 1866 года журнала «Харперс викли» (вряд ли добравшемся до Пото-авеню к тому моменту, когда ангел Ла Кристин вымогала у милордов королей подарки для божественного ребенка) была помещена картинка «Санта-Клаус и его работа»

Это было чуть ли не первое изображение Санты как персонажа, который приносит подарки детям на рождество, именно того персонажа, которого мы знаем под этим именем. Американцы к тому времени о Санта-Клаусе уже знали, но знание это относилось скорее к разряду городских легенд — что-то такое слыхали, да... у голландцев, которые первые поселились первыми в районе Нью-Йорка (тогда еще Нового Амстердама), вроде был такой Сантаклаус... или Синтерклаас... или что в этом роде, короче. Этот Сантаклаус в декабре тайком приносил детям подарки.

О том, что этот Синтерклаас — тот самый человек, кого по-английски называли Saint Nicholas of Myra, так же известный как Nicholas the Wonderworker (святой Николай-Чудотворец), до американцев не дошло. Кое-кто об этом знал, конечно, но не широкие народные массы. У них не было обычая, как у голландцев и некоторых других европейцев, проводить на Николин день ярмарки, где родители закупались для своих чад рождественскими подарками. Поэтому Санта-Клаус в сознании американцев никак со Святым Николаем не был связан, а потому они изображали первых Санта-Клаусов как толстопузых коротышек, одетых как голландские матросы, в короткие куртки и штаны с полосатыми чулками и с колпаками на головах. Во времена борьбы на независимость революционно настроенные жители Нью-Йорка хотели подчеркнуть свои корни не от английских колонистов, а от голландских, поэтому Санта-Клаус в те годы стал чем-то вроде неофициального символа Нью-Йорка. Впрочем, он довольно быстро превратился в какое-то мелкое рождественское существо — не то гнома, не то эльфа, и логично, потому что пузатым морякам нормального роста крайне несподручно лазить по дымоходам с мешком подарков.

Этот рождественский эльф даже Санта-Клаусом не всегда назывался. В некоторых штатах его могли называть Kris Kringle (крингл — это крендель), в других Krishkinkle (искаженное Christ-kindlein, Младенец-Иисус). Более или менее современный вид Санта-Клаус принял в самом конце 19 века, восприняв черты других рождественских персонажей.

Младенец-Иисус (Кристкинд), если честно, тоже имеет давнюю рождественскую традицию. Несмотря на название, он как-то нечаянно отделился от образа «Иисуса Христа в детстве» и представляет из себя отдельное существо. Он изображался обычно ангелочком, и он тоже приносил детям на рождество подарки, только не удивляйтесь, если на рождественском утреннике где-нибудь в Германии вы увидите, что Кристкинд — девушка. Вообще-то в театре детей очень часто играют женщины, но с Кристкиндом дело зашло дальше, и уже в начале 19 века он демонстрировал девичьи черты.

Christkind . картинка из «Веселых историй и веселых картинок Генриха Гофмана» для детей от 3 до 6 лет. 1845 год

Крискинд — это скорее германская традиция, но в Америке, помимо немецких колонистов, этот рождественский ангел приходил и к франкоязычным — к ним, похоже, этот обычай занесли эмигранты из Эльзаса и Швейцарии.

Рождество в Эльзасе, картинка 1873 года. Черт Ганс Трапп пришел наказывать плохих детей, а Крискиндел — награждать подарками. Корона из горящих свечей позволяет предполагать, что на образ Младенца-Иисуса наложился образ святой Лючии, день которой отмечается 13 декабря.

Во франкоязычной Луизиане и Акадии рождественский ангел — определенно женского пола, и именуется там Ла Кристин. Сейчас предполагается даже, что Ла Кристин — жена Санта-Клауса.

Более популярным в первой половине 19 века рождественским персонажем был Батюшка Рождество (Father Christmas) — старинный английский вариант Деда Мороза. Он описывается как старикан в меховой одежде и венке из остролиста.

Картинка из The Illustrated London News, 1866 год.

Откуда пошли истоки образа Батюшки Рождества — не очень ясно. Фольклористы предполагают, что где-то там в дали веков, когда Рождество еще было Йолем, так запечатлелся бог Один, предводитель Небесной охоты.

Один-странник. Художник Георг фон Розен

Глава 10

Двадцать восьмого декабря приехала обещанная учительница — лет двадцати от силы и пышущая тем же пламенным энтузиазмом, что и комсомолки двадцатых годов из советского кино. Только комсомолки употребляли свой энтузиазм на дело пролетарской революции, а наша учительница горела за христианскую веру и просвещение в оной невежественных дикарей.

Рут Монро была дочерью пресвитерианского священника из западной Пенсильвании, и с самых ранних лет была настроена нести свет цивилизации индейцам. Какая-то ее кузина уехала учительствовать на территорию чокто еще до войны, писала оттуда огромные письма, и Рут тоже жарко захотела — именно к чокто, которые мало того, что нуждались в грамоте и Божьем слове, так еще и рабовладельцами были. Разумеется, до них надо было донести, что владение рабами — безнравственно.

Тем временем началась война, миссии на Индейской территории закрыли школы и эвакуировались в более мирные районы, где тоже были индейцы, которых можно вести по тропе просвещения. Уехала и кузина мисс Рут — куда-то в леса на границе Калифорнии и Орегона.

Война закончилась, но миссии не торопились восстанавливать свою работу. Отдельные подвижники, конечно, пытались что-то сделать — но на свой собственный страх и риск, без поддержки миссионерских комитетов там, на Востоке. Вот и мисс Рут отправилась не по направлению такого комитета, а сама по себе. Кузина когда-то писала, что на Индейской территории чуть не безопаснее, чем в Арканзасе — и Рут полагала, что так оно после войны и осталось.

Восторг вождей чокто, которым на голову свалилось этакое счастье, невозможно передать словами: миссионер на Индейской территории — зверь очень полезный, но проблем от этой девицы предвиделось больше, чем прибытку. Учителя-то были нужны, но совесть не позволяла послать молоденькую девушку на развалины той миссии, где когда-то трудилась ее кузина. Девушка, однако, настояла — и самолично убедилась, что жить и преподавать грамоту ей предстоит в сарае. Энтузиазм малость увял, но все еще оставался горячим: тут поставим железную печку, тут повесим занавесочку... Однако сарай и условия жизни в нем не так беспокоил вождей, как окружающая среда, в которой совершенно непредсказуемо могли объявиться бандиты, путешествующие из Миссури в Техас, опустившиеся бродяги, откочевывающие на запад, и как вишенка на торте — отряд команчей, который жаждал приобщиться к цивилизации путем грабежа... это если не считать своих собственных соплеменников, моральные качества которых за годы войны заметно полиняли. Постоянно держать охрану около этой ненормальной было невозможно, оставить ее на произвол судьбы — не по-христиански, пусть даже чокто и не так уж были тверды в вере.

В общем, сарай нечаянно сгорел. Кажется, уголек из печки выпал. Мисс Рут успела вытащить из огня свой чемодан, ее кухарка-индианка выволокла книжки, подсадила белую барышню на лошадь, на вторую лошадь навьючила спасенный багаж и отправила с сынишкой в Богги-депо, а сама осталась на пожарище — насколько понимаю, упаковывать то, что успела спрятать до катастрофы.

В Богги-депо мисс Рут приехала основательно простуженной и долго болела в доме вождя Аллана Райта. Едва оклемавшись, начала строить планы на дальнейшую работу. Однако тут, к большому облегчению Райта, высунулся со своей школьной инициативой Макферсон, и деятельную барышню побыстрее сплавили в его загребущие руки.

Прибыв на место, барышня не сдержала разочарования: на ее взгляд, место было не такое уж и дикое. Крупный по местным меркам город под боком, дилижансы, телеграф, пароходы и прочая цивилизация в наличии и индейцы какие-то малоиндеистые — это она на отпрысков Макферсона поглядела.

Макферсон, впрочем, не смутился, и вправил ей мозги, сперва произнеся длинную тираду на языке чокто, а потом, убедившись, что девица ни слова не поняла, спросил, как она собирается учить детей, если по-индейски не говорит, а переводчики ей не положены. В «сарайной» школе кухарка переводила? Как интересно! А если б и кухарка ни слова по-английски бы не знала? Пусть судьбу благодарит, что прежде чем организовывать школу в действительно глухом месте, у нее появился шанс научиться понимать, о чем ее ученики говорят.

В присутствии нашего уличного родительского комитета, к которому присоединились двое фермеров-чокто, Билли Фолсом и миссис МакКертин, Джемми обрисовал молоденькой учительнице, что ожидают люди: прежде всего, разумеется, чтение, письмо и деловые навыки. Под деловыми навыками имелся в виду прежде всего устный счет и операции с дробями, которые должны были помогать ученикам ориентироваться в торговле или вести фермерское хозяйство. Однако Макферсону этого было мало, и он желал, чтобы его детей учили географии и истории, геометрии, химии, ботанике — и не видел причин, почему всего этого не должны изучать и другие дети.

— Мисс Монро с этим не справится, — сказала миссис де Туар.

Сомнения, которые вызывали планы Макферсона, были вполне весомы: если не считать школьников с Пото-авеню (говорящих по-английски и большей частью уже умеющих читать), на руках молоденькой учительницы должно было оказаться девять индейских подростков в возрасте от десяти до шестнадцати лет, по-английски практически не говоривших. Допустим, роль переводчиков могли бы взять на себя чада Макферсона... но все равно, управляться с такими разными половинками класса неопытная учительница не сможет.

— Ничего страшного, — заявил нам хитроумный Джемми. — Геометрию и прочую такую арифметику будет преподавать мистер Адэйр из Колледжа Нью-Джерси.

— Кто-то из Адэйров отправил сына учиться в Нью-Джерси? — озадачился Билли Фолсом. — Или это из техасских Адэйров парень?

— Насколько знаю, этот Адэйр не индеец, — ответил Макферсон. — Вроде в миссии сказали, он из Виргинии. И еще в миссии сказали, что он на Индейскую территорию ехать не хотел, иначе как на большой город не соглашался. Так что если с ним зайдет разговор — у нас здесь еще Арканзас.

— Если он такой гордый, почему вообще к нам поехал? — спросил я.

— Тут дело такое...

Насколько разузнал любопытный Макферсон, до войны этот самый Адэйр стал профессором математики в Колледже Нью-Джерси, но как только южные штаты отделились — отправился записываться в конфедератскую армию, как и добрая треть студентов колледжа. Воевал, был ранен, а после войны Колледж Нью-Джерси принимать обратно такого профессора не хотел: в учебном заведении были трудные в финансовом смысле времена, и предпочтение при приеме на работу отдавалось юнионистам. Бывший профессор снизил планочку и попробовал устроиться на работу в колледж попроще, попровинциальнее. Но северные колледжи тоже предпочитали юнионистов, а южным, если честно, вообще было не до работы — за годы войны южное образование как таковое практически прекратилось: студенты и преподаватели большей частью воевали, здания были забраны под госпитали или в распоряжение военных... в общем, математика сейчас волновала южные колледжи главным образом в виде бухгалтерских счетов, где были сплошь убытки, и смет на восстановление разрушенного. Так что мистеру Адэйру пришлось еще раз снизить планочку и подумать о преподавании в обычной школе.

И тут так совпало: вот планочка опускается, и в тот же день на улице Адэйр встречается с бывшим однокашником, ныне деятелем пресвитерианской миссии среди народа чокто. Однокашник предавался каким-то фантастическим мечтам о возобновлении работы школ и учитель математики был ему как нельзя кстати. Адэйр, однако уперся: миссионерского призвания в себе он не чувствовал, и что ему делать в неведомой глуши среди дикарей — просто не представлял. Однокашник включил свои фантазии на полную мощь. В его описаниях получалось, что чокто куда цивилизованней белых соседей с плато Озарк, все как один говорят по-английски, а школы-интернаты вообще как новейшие Афины, средоточие мудрости и образования, и только нового Аристотеля им не хватает, чтобы поднять репутацию индейских семинарий на уровень лучших университетов Америки. Адэйр отвечал в том духе, что новые Афины — это очень хорошо, но жить он предпочитает не среди прерий и бизонов, а в большом городе. «О, — сказал тогда однокашник, — есть же Академия Чокто в Форт-Кофе — это на границе с Арканзасом, практически на окраине Форт-Смита! А Форт-Смит — большой город, второй по величине в Арканзасе...» Думаю, Адэйру хватило ума посмотреть в справочник и понять, что понятия о большом городе в Арканзасе и Нью-Джерси малость отличаются, но он выехал на новое место работы, предупредив, что если этот самый Форт-Кофе находится дальше мили от Форт-Смита, то работать он там не будет. Ну, положим, до Форт-Кофе в самом деле десять миль, но ведь нет сейчас никакого Форт-Кофе, одни горелые развалины, но наша Пото-авеню все-таки в пределах этой самой мили от города, можно надеяться, что математик останется. Так что этого переборчивого учителя индейцы уступили нам.

— Я надеюсь, мы все-таки называть себя Форт-Кофе не будем, а то народ вконец запутается, — сказал я.

Решив вопрос с учителем, перешли к проблемам трудового воспитания. Девочек-индианок ожидалось всего три, и с таким количеством новых учениц миссис де Туар бралась управиться, даже если они по-английски не говорят. Мальчиков на первых порах взялся опекать сам Макферсон, заявивший, что столярно-плотницкое ремесло — дело нехитрое, но надо сперва разобраться, что ученики уже умеют и откуда у них руки растут. А там посмотрим.

Дамы наше собрание покинули, уводя с собой запуганную учительницу, а для мужской части родительского комитета Джемми выставил бутылочку: чисто попробовать, какой продукт гонит кто-то из его свояков. Под этот продукт Билли Фолсом начал делиться воспоминаниями о том, как когда-то учился в школе Форт-Кофе. В интернат брали не всех подряд, а по ребенку от семьи, и многие дети впервые надели одежду белых и спали на кровати, как белые. Их помыли как следует, и подстригли волосы, и тех, у кого было только индейское имя, дали английские имена и фамилии. Ну, у Билли фамилия от предков пошла, еще со старой родины, из нынешнего штата Миссисипи, а Мэли, жене его будущей, фамилию Бизли дали, в честь какого-то священника из комитета. И нет, Форт-Кофе — это школа для мальчиков, а Мэли училась неподалеку, в женской школе Нью-Хоуп. Это разные школы, конечно, получались, а хозяйство, можно сказать, одно: мальчики, когда научились, мебелью да обувью обе школы снабжали, а девочки шили, чинили и стирали одежду для обоих школ. Да, учились полдня, а полдня работали — но тоже можно сказать, что учились, потому что в семьях индейцев хозяйство велось по-другому. И когда Билли свою ферму завел — ему учеба пригодилась. От той школы, что Макферсон завел, вряд ли такая большая польза будет — но посмотрим, посмотрим, как оно дальше пойдет, в любом случае, грамотные детишки в семье пригодятся.

***

Помянутый в этой главе Колледж Нью-Джерси через четверть века станет официально зваться Принстонским университетом. Основанный в 1746 году, Принстон является четвёртым старейшим учреждением в области высшего образования в Соединенных Штатах и один из девяти колониальных колледжей, основанных до американской революции. Школе на Пото-авеню до Принстона как до луны, так что неудовольствие мистера Адэйра вполне можно понять. Впрочем, высоко задирать нос мистеру Адэйру не следует: индейские ученики ничем не хуже белых будут. Сейчас, в 1866 году, вождем чероки стал Уилл Росс, окончивший Принстон в начале сороковых годов — первым по успеваемости в своем выпуске из сорока четырех человек, между прочим. Метис, конечно, этот самый Уилл, его папа был шотландец, а мама, Элиза Росс, тоже была нечистокровной индианкой.

Впрочем, Уильям Поттер Росс вовсе не был первым индейцем, получившим образование в престижных американских высших заведениях.

За два века до того, как он появился в Принстоне, другой американский университет, в то время называвшийся Гарвардским колледжем, озаботился просвещением индейцев. Он даже построил в своем дворе здание, где могли разместиться двадцать студентов и нарек его Индейским колледжем. За два десятилетия, которые этот колледж использовался, студентов-индейцев можно пересчитать по пальцам... можно бы даже было сказать, по пальцам одной руки, но Автора настораживает упоминания о том, что колледж закрыли из-за того, что контактирующие с белыми индейские студенты часто заражались болезнями... ох, подозревает Автор, похоже, что студентов все-таки было больше, чем пять известных по именам.

Первым гарвардским индейцем-студентом был, скорее всего, Джон Сассамон, он же Вуссаусмон, из племени массачусет, который вырос в доме англичанина и потому отлично знал английский язык. Он работал переводчиком и одно время школьным учителем, преподающим индейцам английский язык и основы христианской веры. За пару лет до основания Индейского колледжа, в 1653, Джон год учился в Гарварде среди белых студентов. Возможно, он учился там не один, но о втором индейском студенте остались только неясные слухи.

Калеб Чишахтиомак и Джоэл Хиакумс из племени вампаноаг поступили в колледж в 1661, за несколько месяцев до выпуска Джоэл погиб при кораблекрушении, когда ехал домой на побывку. Калеб официально считается первым индейцем, получившим образование в Гарварде — и единственным студентом, окончившим Индейский колледж. Менее чем через год он умер от туберкулеза — в возрасте примерно двадцати двух лет. Его авторству приписывается письмо на латыни, адресованное «самым уважаемым благотворителям», содержит ссылки на греческую мифологию, древних философов и христианскую идеологию и предназначено для того, чтобы поблагодарить жертвователей и побудить их продолжать оказывать финансовую поддержку.

Двум другим студентам, имена которых остались в истории, окончить колледж не удалось — один бросил учебу и стал моряком, другой помер от оспы. Первый продал англичанам не принадлежащие ему племенные земли, второй оставил после себя элегические стихи на латыни и греческом.

Возможно, в колледже учился Даниэль Такавамбайт, один из первых рукоположенных индейских священников.

Уже после того, как Индейский колледж был закрыт, в Гарварде учился Бенджамин Ларнелл из племени нипмук. Джон Леверетт, президент Гарварда между 1708 и 1724 годами, описал Ларнелла в своем личном дневнике как «знатока грамматики, выдающегося латинского поэта и хорошего греческого поэта». Бенджамин умер от лихорадки в возрасте двадцати лет, за два года до окончания курса наук. Насколько он был выдающимся поэтом — трудно судить. Не так давно было найдено одно из его стихотворений — басня «Лисица и ласка», написанное, судя по всему, еще до учебы в Гарварде. Ничего особенного, обычное для школ того времени упражнение на латыни. Судья Сэмюэл Сьюэлл , благодетель Ларнелла, более известный своей ролью в Салемском суде над ведьмами за два десятилетия до того, написал письмо другу в Лондон, к которому приложил стихотворение, написанное Ларнеллом на латинском, греческом и иврите — доказательство, сказал Сьюэлл: что обучение коренных американцев работает. Письмо сохранилось, но стихотворение на трех языках — увы. Впрочем, уже из этих примеров понятно, что высшее образование для индейцев ту пору было точно таким же, как для белых. Правда, индейцам оно было не по карману.

Во второй половине семнадцатого века пятая часть индейцев Массачусетса жила в так называемых praying towns, молитвенных городах, где селились принявшие христианство.

Уровень грамотности индейцев по данным опроса, проведенного в 1674 году в молитвенных городах колонии Плимут, население: 497 человек.

% умеющих читать: 29%

% умеющих писать: 14%

% тех, кто умел читать по-английски: 2%.

Самые высокие показатели грамотности были обнаружены в деревнях Кодтанмут, Ашмуит и Вескобс, где 59% населения умели читать и 31% могли писать.

Для сравнения, грамотность среди колонистов Новой Англии была в то время 60% у мужчин, 30% женщин.

Возможно, у вас возникнет вопрос: а на каком языке и что читали индейцы?

А читали они скорее всего Библию, отпечатанную в типографии, которая размещалась в Индейском колледже. Это так называемая «Индейская Библия Эллиота», которую миссионер Джон Эллиот с помощью индейцев-переводчиков (и Джона Сассамона в том числе) перевел на алгокинский язык, попутно изобретя индейскую письменность.

Эта библия была первой библией, отпечатанной в британских колониях в Америке, и вообще первой полной библией, полностью переведенной на индейский язык.

Забавно, но первая библия на английском языке была отпечатана в британских колониях Америки лишь сто двадцать (120) лет спустя. Вероятно, до той поры хватало завоза из Англии.

Всего печатня Индейского Колледжа издала 15 книг на языке массачусетов и 85 — на английском.

Новообретенной письменностью индейцы начали усиленно пользоваться.

Документы на языке массачусет в форме актов продажи земли, аренды и договоров находятся в старейшем слое городских архивов Массачусетса. Петиции и жалобы в Генеральный суд Массачусетса часто отправлялись на английском языке и на массачусет. Индейцы также сохранили свои библиотеки религиозных рукописей и личных записей, даже когда на этом языке перестали говорить, многие из которых были позже проданы частным коллекционерам. Кроме того, были сохранены все индейские переводы и оригинальные произведения английских миссионеров.

И, добавлю, печатал Индейскую Библию тоже индеец — Джеймс Ваваус Принтер (Принтер, то есть печатник, стало его фамилией).

Глава 11

После рождества у нас в лаборатории началось что-то вроде каникул. Не то, чтобы Норман официально объявил выходные дни, а просто руки к работе никак не лежали. Народ ударился в развлечения и пропадал в городе целыми днями. Помимо театров, осевших у нас погастролировать на праздники (драматического и оперного), в городе силами любителей поставили модный водевильчик, получилось бестолково, но весело, и самодеятельных актеров попросили повторить спектакль еще раз. Нет, я не присутствовал на представлении, но Дуглас рассказывал и зазывал на повтор. В городской школе поставили «Путь паломника» — тоже бестолково, зато весьма умилительно для родителей. Поскольку я числюсь вроде как родителем Эмили, а наши детишки до рождества вполне себе учились в городской школе и спектакль тоже готовили, пришлось умиляться и мне — в компании с миссис деТуар, Шварцами, Келли с супругой и миссис Макферсон с частью отпрысков. Даже если не считать актерской бестолковости, опус этот, написанный в семнадцатом веке и последние лет двадцать почему-то выкопанный и вошедший в моду, на диво нуден, но полон возвышенной протестантской символики. Я бы предпочел, чтобы детишки поставили «Айвенго» — тоже модно, но зато и экшен в наличии, и мальчикам было бы интересно побряцать оружием.

Профессиональный театр порадовал нас «Двенадцатой ночью» и полненькими ножками дамы, которая играла Виолу, а в оперный театр Дуглас идти отсоветовал, по его комментариям это была безыскусная халтура, рассчитанная на самый дурной вкус, певцы все безголосые, побитые жизнью и зрителями, а молодых актрис, на которых можно было бы полюбоваться, в труппе нет, последняя сбежала еще в Наполеоне.

Большой популярностью пользовалась панорама — это такой большой рулон, который в процессе рассказа перематывают перед зрителями. Нам показали «Путешествие по Миссисипи» — как сказал Бивер, который был в курсе, слабую копию полотна Кэтлина. В сущности, это был пиратский показ, потому между двумя компаниями, показывающими сейчас «Путешествие по Миссисипи», велась сейчас большая склока насчет плагиата, а наше шоу явно не относилось ни к одной из этих двух компаний. Но для глухой провинции годилось и такое зрелище. На сцене перед «экраном» — фрагментом рулона — стоял полный достоинства господин и по мере перематывания «Миссисипи» от верховьев к Заливу рассказывал о достопримечательностях великой реки, иногда заглядывая в шпаргалку. В особо драматические моменты тапер начинал наигрывать что-то элегическое на пианино, и чтец поспешно делал пару глотков из кружки. К концу сеанса пивной выхлоп уже долетал до самых последних рядов, и речь декламатора начинала терять былую отменную дикцию. Кстати, насколько я могу судить, Мемфис и Сент-Луис были такими, как на панораме, лет так двадцать назад.

Кино еще не изобрели, но в баптистской церкви показывали слайды через «волшебный фонарь» — немного видов Святой Земли и Египта, верблюды, пальмы и крокодилы. Я не ходил, но Макферсонам понравилось. В другой церкви органист с небольшим оркестром играли Генделя. Дуглас затащил меня с Норманом и Бивером послушать. Думаю, посетители филармоний двадцать первого века такое исполнение не одобрили бы, оно было небезупречно, а скрипка, мне кажется, вообще постоянно играла что-то не то, но нам понравилось. Я, оказывается, соскучился по музыке. Здесь ведь ни проигрывателей, ни магнитофонов нет, если хочешь музыки — играй сам или ищи место, где есть музыканты.

В немецкой пивной, оказывается, собирался мужской хор — я узнал случайно, закупаясь в очередной раз «слониной», и меня пригласили послушать. А в негритянской церкви пели спиричуэлзы, и я тоже узнал об этом случайно, когда из нечего делать сопроводил доктора в негритянский поселок. Доктор обсуждал что-то с негром-пастором, а я слушал, как из церкви доносятся звуки... хотелось послушать поближе, но я не решился, потому что белому нечего лезть в «черную церковь» — этого и белые не поймут, и черные.

И, конечно, танцы. Танцевали и на балах, которые давали видные горожане, и запросто, в чьем-нибудь сарае. Я не ходил, потому что танцевать не умел. По нашим временам танец был поводом для людей разных полов подержаться за руки — а вовсе не для полапать талию, как в гораздо поздние времена. Вальс все еще оставался довольно рискованным танцем — его нечасто играли и танцевали с удовольствием, но люди консервативные его не одобряли. Вот контраданс или кадриль — другое дело.

Однако и Норман, и Дуглас, и Бивер каждый вечер удалялись на танцы и сманивали с собой наших девушек и миссис Додд. Фокс таскался за ними и ревновал миссис Уильямс, мисс Монро отказывалась, но ее уговорили: миссис Додд по здешним местам вполне могла сойти за дуэнью, и в ее сопровождении посещение танцев и балов выглядело не как бездумная вылазка молодежи.

В одиночестве и от безделья я размышлял, как украсить к новому году елку. Дождика я нарезал из фольги, а насчет шариков подумывал заняться папье-маше, но быстро пришел к выводу, что с моими кривыми ручками фигня получится, и не этого мне надо. Пришлось пойти к Шварцам. Фрау к Новому году затеяла какой-то пирог, куда шло много яиц, и во всех этих яйцах я делал маленькую дырочку, содержимое выливал в миску, а почти целые скорлупы забирал себе. Дома я часть яиц покрасил бронзовой краской, часть — красным лаком. И развесил яйца на своей елочке. Получилось весьма своеобразно, вся улица приходила посмотреть на мою блажь.

Молодое поколение весьма заинтересовалось новым сортом Фихтена, но быстро разочаровалось, узнав, что яйца висят просто для красоты.

Пришел и герр Шварц, полюбовался на Руссиш Фихтен, посмеялся вместе со мной, а потом рассказал, что у них в городке, там, в Европе, кто по бедности не мог яблок и конфет повесить на елку, те шарики из стекла выдували и вешали...

— Из стекла? — туповато переспросил я.

— Я-я. Да и я в самый первый год, как женился, мог себе для елки позволить только стеклянные шарики... — поделился воспоминаниями герр Шварц.

— Так вы стеклодув? — наконец дошло до меня.

— Стекольный мастер, — подтвердил Шварц. — Только уже здоровья нет, чтобы работать в мастерской целыми днями.

— Нам в лабораторию нужен стеклодув! — выпалил я. — Работы немного, стекло надо для опытов.

— Да у вас и печи нету, — возразил герр Шварц.

— Построим какую надо, — сказал я. — Послушайте, что нам надо для опытов: вот такие стеклянные шарики, может, немного больше, — я показал одно из яиц, — тонкостенные, в него надо впаивать металлический цоколь с нитью. И откачивать воздух еще... — вспомнил я немаловажную подробность.

Норман, когда узнал, что я нашел стеклодува, не обрадовался.

— И где мне теперь искать печника? — кисло спросил Норман. — Это же, наверное, специальный печник нужен, для стекольных печей? А кирпич какой? Тоже какой-нибудь особенный?

— Шамот, — по-русски предположил я, не зная английского термина.

— La chamotte... — с французским прононсом пробормотал Норман. — Ты разве в печах разбираешься?

— Не очень-то, — согласился я.

— Ох, я только-только начал радоваться, что наша лаборатория полегоньку на ноги становится, — вздохнул Норман. — Ты определенно хочешь, чтобы Фицджеральд счел нас обузой и через полгода забрал свои активы.

— Не хочу, — признался я. — Может быть, все-таки какую-нибудь ма-аленькую печечку сможем сделать? Нам ведь много стекла не надо.

— Оставь меня в покое со своими глупостями, — попросил Норман. — Я занят.

Занят он был новым костюмом — пошил его накануне рождества и теперь выгуливал его с рвением.

— Что сегодня? — спросил я.

— Офицерский бал, — ответил Норман, завязывая перед маленьким зеркальцем галстук. — Я пригласил миссис Додд, Маклауд — мисс Мелори.

— А миссис Уильямс?

— А миссис Уильямс уже почти стала миссис Льюис и не ходит туда, куда нету хода Фоксу. — назидательно сказал Норман. — Ты себе вообще Фокса на офицерском балу можешь представить?

— Могу, чего нет, — ответил я. — А то не бывал Фокс на офицерских балах.

Норман подавил смешок. Фокс действительно славен партизанским подвигом, когда отплясывал на офицерском балу два года назад в дамском платье, но за эти два года он заметно подрос и даже самое модное дамское платье теперь не придаст ему женского очарования.

— Боюсь, теперь ему будет там не так интересно, — промолвил Норман посмеиваясь. — Воровать лошадей ему больше не требуется.

Бальная компания отбыла в нашем суррее, но я знал, что Норман взял вопрос о стекольной печи на обдумывание.

Пара дней прошла в относительном покое, и наступил Новый год.

Героем новогодней ночи стал Эл. За полчаса или четверть часа до полуночи по нашей улице пробежался Шейн, призывая всех более менее трезвых и неспящих на улицу, согнал призванных на зады нашего участка, где Эл стоял наготове со спичками около какой-то темной конструкции из палок и непонятно чего.

Шейн крикнул: «Все здесь!»

— О, что-то у меня дурные предчувствия, — проговорил Норман, — спички меня как-то настораживают.

— Давайте все-таки отойдем, — предложил доктор.

Призванные, поддавшись их упадническим настроениям, подались назад, один Бивер заинтересованно приближался к чиркавшему спичками Элу, да предвкушающе завис рядом Шейн.

Спички чиркались, но огонь все не зажигался.

Наконец Эл выпрямился и довольно сказал:

— Всё!

Вроде ничего не загорелось, но Бивер вдруг схватил Эла и Шейна за шкирки и потащил от конструкции. Народ, видя такое дело, подался назад еще более. Разбегаться, однако, никто не торопился, предчувствуя зрелище.

Наконец вспыхнуло, грохнуло — и мы оказались прямо в центре пламени... ну, слава богу, это только почудилось. Зря Шейн согнал зрителей так близко, фейерверки все-таки лучше наблюдать на некотором расстоянии, поэтому народ предпочел отодвинуться и комментировать взлеты ракет с безопасной дистанции.

Как ни странно, пожара в поселке фейерверк не наделал, поэтому, обсудив красоты, в частности, высоту, цвет, мощность разрывов, народ потянулся праздновать Новый год дальше — в основном в район салуна и будущей школы, где на свеженастеленном полу устроили танцы под губную гармошку и скрипку. На скрипке безраздельно играл герр Шварц, гармошку передавали друг другу Бивер с Фоксом, чередуя выдувание музыки с танцами. Было тесновато для кадрили, но народ справился. Меня тоже вытянули плясать, ну а чего нет? Не офицерский же бал, вокруг все свои, знают меня как облупленного, никто дурными манерами укорять не будет.

Ближе к утру прибыл разведчик с территории чокто, спросил, что случилось помимо Нового года: фейерверк было видать издалека, у мирного населения появились вопросы. Нет, что война по-новой вспыхнула, не сильно беспокоились, но вдруг случилось какое-нибудь грандиозное политическое событие? Объяснили, что кое-кто молодой и дюже шустрый нашел много пороху и решил использовать его для развлечения. Разведчик развлечение похвалил: получилось отлично, сперва даже решили, что снова Форт-Смит горит, как в войну, когда его Стенд Уайти поджег. Потом, конечно, присмотрелись, разобрались, что полыхает не совсем там, но все равно, красиво вышло.

Первого числа было как-то не до разбора полетов, но второго января Норман призвал Эла к ответу: где в таких количествах приобрел порох, какова конструкция ракет и схема их размещения, как рассчитывал порядок поджигания... и какого черта Эл пожароопасные эксперименты делает вблизи от жилья, ведь пожара только чудом не случилось?

Эл, сутки походивший героем, сник и обещал больше так не делать. Врал, конечно. Норман не то в качестве наказания, не то чтобы удалить его подальше от сгораемых предметов послал его по округе собирать образцы песка — я так понял, для стекольного производства. Погоды, надо сказать, последние дни стояли довольно теплые, и снег, покрывший было арканзасские просторы, не то, чтобы таял, но явно куда-то исчезал, образуя большие проплешины, так что собирать образцы песка было куда легче, чем подснежники в новогоднем лесу.

С герром Шварцем Норман проконсультировался, и даже Макферсона привлек для консультации, потому что дрова надлежало покупать через него.

— Сколько-сколько? — заорал Макферсон, когда услышал, сколько дров надо для производства фунта стекла. Я тоже был впечатлен: грубо выходило, что на фунт стекла необходимо двести фунтов древесины. Да не абы какой, а потребен был бук или дуб.

— Может быть, углем печь топить? — несмело предложил я. Угля в окрестностях Форт-Смита было много, его выбирали открытым способом из пластов на речных обрывах, и он был дешев.

— Плохое стекло будет, — отмел предложение герр Шварц.

Древесина была нужна не только для разогрева печи, но и для производства поташа, который использовался при варке стекла как флюс. Зола, получаемая из угля, для производства флюса подходила мало, потому что содержала большое количество примесей.

Слушая, какое оборудование надо для стекольного производства, Норман потирал лоб и посматривал на меня. Кроме «ма-аленькой печечки» и собственно мастерской нужен был сарай для хранения материалов и дробильная мельница.

Я устыдился, и понял, что никакой стекольной мастерской у нас не будет, соответственно, электрических лампочек тоже не предвидится, и зря я уже собрал ртутный вакуумный насос Шпенглера... правда, насчет нити накаливания я пока еще тоже не определился. Понаслышке я знал, что нить делают из вольфрама, однако когда я посмотрел справочники, то понял, что совершенно не представляю, как мне делать нить, даже если бы у меня был вольфрам. Он же тугоплавкий! А даже если у меня получится спечь вольфрамовый порошок в стержни, потребуется особый станок для вытягивания из стержня проволоки, а потом из проволоки — нити. Можно даже не сомневаться, что скажет по этому поводу Норман. Может быть, кто-нибудь продает готовую вольфрамовую нить? Ой, вряд ли! Вообще-то последние лет двадцать лампы накаливания изобретают с большим упорством, и уже много чего навыдумывали — я видел в журналах, там интересные модели были. Кое-кто пробовал делать нити из платины. Платины, допустим, у меня тоже не было, зато у Фокса можно позаимствовать один из его палладиевых самородков — они ему все равно ни на что не сдались. Правда, это все равно не решает проблемы изготовления нити.

Я закопался в журналы, чтобы посмотреть: может быть, кто-то там решает эту проблему, а когда выкопался, обнаружил, что Норман с герром Шварцем продолжают обсуждать стекольную мастерскую и даже мало того, уже и планировку рисуют. Я заглянул через плечо Нормана в бумажку, ничего не понял, решил пока не вникать в подробности и удалился размышлять, в каких выражениях посвятить Нормана в проблему нити накаливания.

В спину мне последовало распоряжение:

— Скажи Джефферсону, пусть соберет фунтов десять битого стекла. Не цветного, прозрачного.

— Угу, — ответил я. — Будет сделано, сэр.

— А Элу не говори, что песок нам не нужен, — мстительно дополнил Норман.

Глава 12

Рождественско-новогодние балы и вечеринки потихоньку сходили на нет. Народ устал праздновать, но особо устойчивые еще держались.

Дуглас последние несколько вечеров провел в гостинице «Бель-Пойнт»: играл в фараон и слушал россказни Папаши Томпсона о делах минувших.

Пятого января Папаша поминал Бенджамина Бонневиля, того самого, который стал известен своими исследованиями Орегона и пути, который потом назовут Орегонской тропой, и о котором Вашингтон Ирвинг написал книгу «Приключения капитана Бонневиля, или Сцены, происшествия и приключения на Дальнем Западе». К началу войны о его заслугах в 1830х годах уже стали забывать, более в своей жизни он мало чем прославился, ведя жизнь обычного американского офицера на Западе, и в 1861 году Бонневиль уже вышел в отставку, но с началом войны вернулся в строй. По возрасту к военным подвигам он был уже не слишком пригоден, но одно время он занимался набором военного персонала в Миссури, а потом стал командиром Казарм Бентон в Сент-Луисе — этот лагерь был поболее иного города, ибо в нем можно было единовременно расквартировать до тридцати тысяч солдат, и там же был самый большой госпиталь на Западе, где могли принять до трех тысяч пациентов.

Бонневиль получил бреветный генеральский чин и после войны поселился как раз в Форт-Смите.

Надо ли говорить, что все местные граждане, кто хоть раз проходил по Орегонской тропе, тут же начали предаваться воспоминаниям об этом маршруте! И даже отсутствие Бонневиля не сильно им мешало.

Об Орегонской тропе Папаша имел что сказать и говорил, но у него как-то получалось, что в какие бы дебри Дикого Запада он в своих воспоминаниях ни забрел, мысли его неизменно возвращались к недавней женитьбе Бонневиля. У того в годы войны от тифа умерли жена и маленькая дочь, и вот четыре года спустя он решил жениться. Да на ком, скажите на милость? Годков-то Бонневилю уже семьдесят исполнилось, мог бы присмотреть себе зрелую даму — но нет, женился на молоденькой, Сью Нейс ведь только двадцать два!

Бенджамин Бонневиль как раз в военные годы

Было очень похоже, что Папаша начал задумываться, а не жениться ли и ему. Годков, конечно, ему немного больше, чем Бонневилю, но и жениться на такой соплячке, как Сью Нейс, он не собирался. Вот цветущая дама лет тридцати или тридцати пяти — это совсем другое дело.

Под эти размышления, втихаря посмеиваясь над Папашей, Дуглас засиделся за столом, а когда спохватился, последний извозчик от стоянки у гостиницы уже уехал домой, и оставалась только маленькая надежда, что миссурийский дилижанс на Техас еще не прошел. Поэтому он проворно сунул руки в рукава пальто, пообещал, что если упустит дилижанс, вернется ночевать в «Бель-Пойнт», и выскочил на пронизывающий ветер.

Слава богу, на пути до почтамта ветер бил в спину, а там оказалось, что и дилижанс как раз выворачивает из-за угла, так что Дуглас, подгоняемый ветром, приготовил монетку, чтобы уплатить кондуктору и сразу забраться в сравнительно теплую карету.

Однако, когда он дошел до почтамта, оказалось, что кондуктор занят разговором с пассажиром, которому вот прямо сейчас приспичило узнать, насколько далеко от Форт-Смита находится Форт-Кофе. Кажется, его не устраивало, что Форт-Кофе находится так далеко.

— Ничего не могу поделать, — твердил кондуктор. — Ближайший Форт-Кофе находится в десяти милях отсюда, более близкого нету!

Десять миль пассажира не устраивали совершенно.

— Извините, — вклинился в разговор Дуглас. — Вы, случайно, не мистер Адэйр? Профессор математики?

— Мы знакомы? — обернулся пассажир, пытаясь рассмотреть Дугласа при слабом свете лампы у входа в здание почты.

— Я о вас наслышан, — сказал Дуглас. — Вам не надо ехать до Форт-Кофе, а надо только до переправы через Пото. Это близко, тут и мили нет. Высадите нас у лаборатории, — он протянул монетку кондуктору.

Дуглас наконец укрылся в карете от пронизывающего ветра и представился Адэйру. Кроме них, в карете были еще двое техасцев, но они спали, их не волновала ни остановка, ни пассажиры.

Адэйр тоже передал кондуктору монету, и кондуктор закрыл дверь с той стороны.

Карета еще немного постояла: почтари принимали-отправляли мешки с почтой, конюхи перезапрягали лошадей, кроме того, в Форт-Смите менялись кучера. Потом карета дрогнула — на козлы забрался кучер, кондуктор крикнул, что дилижанс отправляется, карета дрогнула еще раз — кондуктор занял место рядом с кучером... и наконец карета покатила на юг по Гаррисон-авеню.

Ехать было недолго, Дуглас даже не успел согреться после пробежки от гостиницы, как карета остановилась и кондуктор полез выгружать чемоданы Адэйра.

Потом дилижанс уехал к переправе, а Дуглас, показав на свой дом, пригласил Адэйра туда:

— Сегодня переночуете у меня, а завтра уже посмотрите, как вам устроиться...

Из окошка лился свет лампы, дверь была не заперта, в доме было тепло — с началом холодов Джефферсон взял на себя обязанности истопника и поселился тут же, в соседней комнатке, где на гвозде все еще висело платье покойной Лины Рейнхарт. Дуглас против такого соседства не возражал, но потребовал, чтобы Джефферсон мылся хотя бы раз в месяц.

В такую позднюю пору Джефферсон уже спал без задних ног, хотя и делал вид, что пребывает на службе: сидел, повесив тяжелую голову на подушку, на топчане, который Дуглас обзывал ottoman на том основании, что он обычно застилал его покрывалом с арабским узором.

Дуглас шевельнул Джефферсона, не столько будя его, сколько включая автомат, и переправил сонного ребенка в комнатку Лины. Подкинул полено в печку, пригласил гостя к столу, где, накрытый салфеткой, лежал кусок пирога. Адэйр на пирог посмотрел без интереса, он просто устал с дороги и интересовало его прежде всего место, где можно наконец устроиться — и чтобы больше не двигаться.

— А это что за механизм? — Он увидел стоящую на столике у окна пишущую машинку.

Дуглас объяснил, и добавил, что является журналистом и немного писателем — совсем немного, примерно на десять центов. Машинку он пообещал продемонстрировать завтра, а то она сильно стучит.

Дуглас вытащил из-под «оттоманки» еще один топчан, поуже и пониже, поставил его у стены и перебросил туда один из тюфяков с «оттоманки». Во времена, когда в этом доме жила Лина, место, где стоял топчан, еще и ситцевой занавеской можно было отгородить, но Дуглас шнурок для занавески давно снял, да и то, что вот этот топчан был предназначен для гостей, которым вряд ли удалось бы пережить ночевку, тоже никому рассказывать не собирался. Топчан, в конце концов, просто мебель и ни в чем не виноват.

Одеяло у Адэйра было свое, суконное. Он начал устраиваться на ночь, Дуглас пригасил лампу, и они вроде как легли спать. Адэйр, похоже, беспокоился о том, что вот — заехал в черт знает какую глушь, и как его здесь примут?

— Скажите, — начал он нерешительно, — вы, похоже, в курсе дел школы... Как попечительский совет относится к... бывшим офицерам Конфедерации?

Дуглас помолчал.

— Не беспокойтесь, — наконец сказал он. — Вы на Юге. Среди родителей ваших будущих учеников только один воевал за Союз — мистер Шварц. Я вообще думаю, что Макферсон затеял всю эту возню с новой школой только потому, что в городском школьном совете припомнили его лейтенантство у Стэнд Уайти. Это на нашей улице народ в основном пришлый, нездешний, и как здесь воевали, не помнит. А там в городе прекрасно помнят, как три года назад ожидали резни, которая непременно случилась бы, если бы индейский полк прорвался в Форт-Смит. Можно подумать, чероки да крики стали бы разбирать, за кого голосовали тут в шестьдесят первом белые.

— А вы?..

— А я, — поняв вопрос, ответил Дуглас, — всю войну в основном работал с канзасскими индейцами, так что на поле боя мы с вами вряд ли встретились бы. Но юнионист, да.

С утра пораньше Дуглас посмотрел на безмятежно спящего гостя и за машинку садиться не стал, занялся разбором бумаг, чтением заметок для следующего романа и всякой текучкой, до которой руки последние дни не доходили. Давно пора выбросить из головы праздники и снова упорядочить рабочий день. Из-за занавески, отгораживающей вторую комнату, высунулась заспанная головенка Джефферсона, посмотрела с удивлением на Дугласа, на топчан гостя, на печь, в которой дрова не столько горели, сколько тлели и дымили.

— Кто-то вместо нормальных дров припас на утро какие-то гнилушки, — негромко сказал Дуглас. — И в кофейник налить нечего.

— Ой, — ответил Джефферсон, и голова исчезла, зато внизу высунулась рука, нашарила и утащила брошенные у «оттоманки» башмаки. За занавеской завозились, скрипнула задняя дверь, и минуту спустя Джефферсон вернулся с охапкой поленьев. Потом подхватил ведро и отправился к колонке. Он старался не сильно греметь, но Адэйр все равно проснулся.

— Доброе утро, — сказал Дуглас и снова повернулся к бумагам, чтобы не мешать гостю одеваться. — Сейчас мальчик принесет воды и умоетесь, — проговорил он.

— Да мне и полностью помыться не мешало бы, — проворчал Адэйр. — Наверное, это надо обратно в город возвращаться?

— Да нет, бани у нас тут рядом, — ответил Дуглас и послал вернувшегося Джефферсона к Браунам узнать, прогрелась ли вода, а пока подлил воды в кофейник. — Позавтракаете и сходите.

Пока кофейник закипал, Дуглас продемонстрировал гостю пишущую машинку и озадачился вопросом, что делать, если в тексте попадаются греческие буквы и математические символы, для которых на стандартной клавиатуре места не предусмотрено. Дуглас высказал предположение, что можно заказать специальную математическую машинку.

— Да, и чтобы она сама считала логарифмы, — ухмыльнулся Адэйр.

— Разве таких машин не существует? — уловил сарказм в голосе гостя Дуглас. — Насколько я знаю, есть машины, которые умножают и делят, а логарифм — это что-то вроде деления... нет? — спросил он, увидев лицо Адэйра.

— Насколько я понимаю, вы в изучение математики далеко не углублялись? — деликатно спросил Адэйр.

— Я в свое время предпочел другой класс, — ответил Дуглас. — В пятнадцать лет, знаете ли, у меня в голове была сплошная дурь насчет миссионерства и проповедования язычникам, так что отец мой всерьез опасался, что я стану священником и внуков от меня не дождешься.

— Вы разве католик?

— Угу. Так что он отправил меня к деду в Шотландию — в тех краях мои миссионерские грезы развеялись, но, правда, там все равно не до математики было. А если вас всерьез подобная машинка интересует — то вон, гляньте в окошко: эти два домика — техническая лаборатория, и пишущую машину придумали именно там. Дальний дом — собственно конструкторское бюро и три инженера, ближний — архив, техническая библиотека, разная множительная техника и две милые юные леди, о каждой из которой можно написать роман.

Дуглас разлил по кружкам кофе и снова предложил гостю тарелку с пирогом.

— Общество не одобряет женщин, о которых можно писать романы, — заметил Адэйр.

— Поэтому я и не пишу. Это очень достойные и скромные девушки, и мне не хотелось бы их огорчать.

— А я боялся, что меня загонят в медвежий угол, где не то что образованного, а даже грамотного человека вряд ли встретишь, — проговорил Адэйр, поглядывая в окно.

— Такие места на Западе тоже есть, — согласился Дуглас.

— А в школе учителей много? Каков директор? — спросил Адэйр.

— Да школы-то, честно говоря, никакой нет, — ответил Дуглас. — Молоденькая учительница, совершенно неопытная, но восторженная, да четыре стены. Так что директором наверняка будете вы, и как поставите дело, так и будет.

Адэйра, похоже, разворачивающиеся перспективы не вдохновили. Он задумался, а когда от Браунов прибежал Джефферсон, сообщить, что вода уже нагрелась, без лишних слов засобирался.

Дуглас вышел его проводить.

— Здесь живет мистер Финн, он сапожник, а тут у нас доктор... кстати, тоже конфедерат и тоже с Востока, — говорил он, — а здесь, собственно, и бани. Приведете себя в порядок и подходите вон туда, в конец улицы, в магазин. Я Макферсона предупрежу, он будет ждать.

Адэйр поблагодарил и ушел.

Дуглас проводил его взглядом и обернулся к Джефферсону:

— Ну вот можно и школу открывать. Ты приготовился к занятиям?

— Мне-то зачем? — изумился Джефферсон. — Я уже все знаю!