Запад есть Запад

Глава 1

— Как, вы говорите, называется это место? — Ричард Фицджеральд оглянулся, всей фигурой демонстрируя скуку. Денег в это место он вкладывать не собирался, и надо было, чтобы кузен это сразу понял.

Кузен Питер был понятливый, но надежды не терял:

— Кони-Айленд, — сказал он. — Мы планируем тут что-то вроде морского курорта.

— Здесь? — с сомнением спросил Ричард.

В начале весны весь остров был огромным безлюдным пустырем, но по всем приметам, место это уже начинало пользоваться популярностью среди горожан небогатого достатка: между вокзальчиком и морским берегом гнилыми зубами торчали прошлогодние времянки, где в пляжный сезон предлагали фастфуд, выпивку, немудреные аттракционы и разное барахло, которое можно всучить нормальному человеку разве что на пляже.

— В этой части, — признал Питер, — будет курорт для широкой публики. Общедоступные развлечения, дешевая еда и тому подобное. А там дальше к востоку — отели для более состоятельных людей, виллы, хорошие рестораны, морские купания, променад, яхт-клуб... Будет что-то вроде английского Брайтона, но по-американски.

— Брайтон-бич, — сболтнул я зачем-то.

Питер оглянулся на меня. Я в его глазах ценности почти не имел, потому что денег у меня не было, а мои технические разработки были мало кому интересны здесь, на Востоке.

— Да, Брайтон-бич, — сказал Питер.

Для этого времени года погода считалась теплой, но на океанском берегу было ветренно, и наш пикник оказался не таким приятным, как это представлялось из Манхэттена. Правда, мы и не собирались сидеть на холодном песке, для нас открыли законсервированный на зиму постоялый двор «Вест-Энд» и растопили камин.

Кони-Айленд и Брайтон-бич в те времена, когда Питер Фицджеральд вывез будущих акционеров на пикник. https://www.loc.gov/resource/g3804n.la000508/?r=0.407,0.933,0.529,0.318,0 Паром высаживал пассажиров на западной оконечности острова, конка подвозила людей с севера, паровой трамвай вез вдоль берега Грейвсенд-бэй.

Компания собралась в пятнадцать человек, кроме кузенов Фицджеральдов, приехало еще человека три действительно важных в сфере бизнеса, а остальные были вроде нас с Квинтой и Дугласом — подручные и приятели финансовых воротил.

Раньше на остров можно было попасть разве что на конном экипаже, но этот вариант не для скромных кошельков. Богачам, впрочем, Кони-Айленд был не очень интересен, но люди среднего достатка искали место, куда можно убегать из города в летнюю жару. В первой половине девятнадцатого века для любителей пляжного отдыха к острову стали отправляться паромы, потом добавились дилижансы, а уже в 1860х построили конку и недавно пустили паровой трамвай.

Паровой трамвай steam dummy (или dummy engine) — один из первых американских трамваев.

Назывался трамвайный локомотив steam dummy, отчего у меня возникал соблазн перевести это выражение как паровой болванчик, хотя тут скорее следовало бы переводить как паровоз-обманка. Почему-то в первой половине века считалось, что лошади очень нервно реагируют на форму паровоза, а не на дым и грохот, им извергаемые, поэтому городские локомотивы старались замаскировать под обычный вагончик, к виду которого лошади якобы более привычные. Потом, наверное, поняли, что лошадям форма трамвая безразлична, а вот традиция устанавливать двигатель внутри вагона общественного транспорта сохранилась.

Вот в этом вагончике-обманке наша компания и прибыла на край земли.

Перед нами был Атлантический океан, а сзади — два огромных города, жители которых нуждались в месте для летнего отдыха.

Нельзя сказать, чтобы на острове вообще ничего не было. В центральной части еще оставались фермы, обитатели которых выращивали картошку и кукурузу, держали скот, несколько семейств рыбачили. У паромного причала был небольшой отель, около которого построили несколько пляжных кабин и сделали большую деревянную платформу, на которой в летнее время ставили шатер наподобие циркового — здесь было что-то вроде ресторана, куда местные рыбаки сдавали улов.

В годы войны недалеко от того места поставил летний дом театральный антрепренер Уильям Уитли, там собирались актеры, литераторы и прочая богемная публика. Кроме того, по всему острову было еще несколько отелей и таверн, летних домов, но все это как-то терялось на огромной пустоши.

Один из отелей Кони-Айленда того времени. Картинка с сайта https://www.heartofconeyisland.com/early-coney-island-history.html

— Мне предлагают Кони-Айленд за двадцать тысяч долларов, — сказал Питер Фицджеральд. — Это очень недорого за место вблизи Бруклина, да еще на морском берегу. Очень, очень недорого. Но в одиночку я Кони-Айленд не потяну. Двадцать тысяч я могу заплатить, однако больше средств в ближайшее время высвободить не могу, ничего построить в этом году не успею, а значит, остров повиснет на мне мертвым грузом. Что-то я могу спихнуть на волю арендаторов, но если не будет того, что называется единой градостроительной идеей — то тут будет царить такой же бардак, как все последние годы.

— У меня нет свободных денег, — буркнул Ричард. — Я могу немного отложить расширение завода в Канзас-сити, но не строительство моста через Миссури. Скотобойня тоже сейчас требует денег, она еще не готова, а скот из Техаса вот-вот начнет поступать. Обустройство станции в Канзасе для приема скота — это, конечно, не такие большие деньги, но там надо держать запас свободной наличности. Я уже подумываю, что мне следует отказаться от велопробега. Это, конечно, очень хорошая реклама, но это же прорву денег надо затратить. А пока они ко мне вернутся, много времени пройдет.

Остальные дельцы тоже как-то были не склонны вкладывать деньги. Один вообще считал, что курорты — это несолидно, и много прибыли они не приносят. Вот вагоностроительный завод — это дело перспективное.

— Миллера вон уговаривай, — неожиданно махнул рукой в мою сторону Ричард.

— Меня? — поразился я. — У меня нет таких денег.

— Через три месяца будут, — сказал Ричард. — На колючую проволоку появился устойчивый спрос. Моя часть прибыли уже расписана вся на полгода вперед, каждый доллар пойдет в дело, а со своей частью ты что делать собираешься? Просто в банк положишь?

Я достал из кармана записную книжку, где у меня было несколько страничек с денежными расчетами, и на всякий случай проверил, не завелось ли там каким чудом парочки неучтенных пунктов.

— Не будет у меня через три месяца таких сумм, — пробормотал я. — Даже с учетом роудраннеров и пишущих машинок.

— Ты просто неправильно считаешь, — объяснил Ричард. — Ты считаешь как инженер, а у бизнесменов другая арифметика. Скажи, вот было бы у тебя свободных десять тысяч — вложился бы ты в Кони-Айленд?

— Даже не задумался бы. Конечно, вложился бы. Это же золотое дно! Клондайк!

— Что? — переспросил Питер.

Я сообразил, что до Клондайка и рассказов Джека Лондона еще далековато, и притормозил, пытаясь найти понятный эквивалент:

— ...Э-э... в общем, золотое дно. В шаговой доступности — огромный город...

— Два огромных города, — поправил меня один из дельцов. Судя по всему, он был из Бруклина.

— Я имею в виду не конкретно Манхэттен, Бруклин, а весь регион. Мегаполис — есть такое слово?

— Нет.

— Мегалополис, — сказал Ричард. — Союз городов?

— Нет, просто сильно урбанизированный регион, где один город практически смыкается с другим. Тут ведь у нас рядом не только Нью-Йорк и Бруклин, но и Нью-Джерси, тоже довольно людный район... Не знаю статистики, но в радиусе тридцати миль отсюда живет как минимум полтора миллиона человек, — пояснил я.

— И все эти полтора миллиона захотят понежиться на пляжах Кони-Айленда? — с сомнением спросил один из дельцов.

— Положим, понежиться на пляже или покупаться захотят не все, но ведь песок и вода — не все, что интересно людям на отдыхе.

Я четко помнил, что в «моей» истории Кони-Айленд был грандиозным развлекательным центром.

— Допустим, до осени посетителям вполне хватит пляжных удовольствий, — сказал я. — Но в течение теплых месяцев уже надо добавить каких-нибудь аттракционов, ради которых народ потянется на остров тогда, когда пляжный сезон закончится. Не знаю что, надо подумать.

— Я подумывал об ипподроме, — сказал Питер.

— Да, неплохо, — кивнул я. — Шоу каких-нибудь вроде барнумовских, карусели... прокат велосипедов, кстати, можно наладить — и решение транспортных проблем, и реклама дополнительная... велорикш, наверное, можно запустить... — я перешел в режим размышления, и Квинта поспешно дернул меня за рукав. — В общем, над проектом развлекательного парка можно поразмышлять, тут много интересной работы и для инженера. Но вот денег у меня пока нет, и я вовсе не уверен, что они появятся в ближайшее время. А то бы я поучаствовал.

— Я участвую, — вдруг сказал делец из Бруклина. — При условии, что через три месяца мистер Миллер внесет десять тысяч.

Глядя на него, согласился и второй делец. Третий с сожалением отказался: у него, как и у Ричарда, в ближайшие полгода свободных денег не предвиделось.

На этом деловая часть нашего пикника практически закончилась, да и сам пикник вскоре закончился, и на несколько дней я эту историю выкинул из головы. Но Питер обо мне не забыл, и через несколько дней загостившийся в Нью-Йорке Барнетт протянул мне на подпись стопку документов. Так я стал одним из директоров компании «Кони-Айленд» — с обязательством внести десять тысяч через три месяца и еще десять тысяч в течение года.

— Это мошенничество, — прошипел я, изучив документы. — Откуда у меня такие деньги?

— Квинта раздобудет, — заверил меня Барнетт.

— Вот Квинта бы и вкладывался бы!

— У Квинты сейчас тоже свободных денег нет, — усмехнулся Барнетт. — Он что-то в Луизиане затеял.

***

Если кому-то кажется, что сумма в десять тысяч баксов — не очень-то солидная, хочу напомнить, что в середине девятнадцатого века доллар был раз в двадцать, а то и в пятьдесят весомее нынешнего, и Дэну предлагается выложить из кармана через три месяца эквивалент примерно четверти миллиона современных долларов по самым скромным расчетам.

В середине девятнадцатого века американских миллионеров можно было пересчитать по пальцам, пусть даже для этого и пришлось бы разуться: в 50е годы их количество не превышало двадцати человек. За годы войны их количество увеличилось... ну вы понимаете, военные контракты, махинации с поставками, то да сё... однако все равно, в конце 1860х число миллионеров в Штатах было все еще довольно скромным. До 1870 года приобрести миллионное состояние было почти невозможно.

Первым американцем, которого назвали миллионером, был Пьер Лорийяр II, сын основателя табачной компании Lorillard Tobacco Company, существовавшей с 1760 аж до 2014 года. В 1843 году этот второй Пьер мирно скончался в почтенном возрасте семидесяти восьми лет, и у писавшего некролог репортера не нашлось более грандиозного слова, чтобы описать его богатство.

Надо, впрочем, сказать, что Пьер вовсе не был самым богатым человеком Соединенных Штатов — в то время это место занимал немец Иоганн Якоб Астор, переехавший в Америку после революции и давно уже ставший Джоном Джейкобом Астором. Астор поднялся на торговле мехом, распространил свои фактории по всему континенту. К началу девятнадцатого века его состояние уже оценивалось в четверть миллиона долларов. Помимо Америки он торговал с Китаем, завозя туда меха и меховые изделия, вывозя чай, сандал и фарфор. Он даже экспедицию отправил к западному побережью Америки и основал там в 1811 году первое американское поселение на Тихом океане — форт Астория. Увы, но тут началась война двенадцатого года, и англичане такой шикарный бизнес порушили... ну, не совсем, конечно, но убытки получились большие. Астор не унывал. Мехов нет, так можно же закупить в Османской империи партию опиума — и отвезти туда же в Китай.

В 1830х интерес к мехам в Европе начал падать, а в Нью-Йорке начал пробуждаться интерес к градостроительству, ибо иммигранты поперли в город в бешенных количествах. Астор и раньше понемногу подкупал землицы на Манхэттене, но тут просто продал свои активы в меховой компании и на все высвобожденные деньги начал покупать землю. В 1848 году он скончался самым богатым человеком в Штатах, по самым скромным оценкам имея двадцать миллионов.

Полвека спустя в одном только Нью-Йорке количество миллионеров перевалит за тысячу, и в Штатах появится даже два миллиардера.

Но в тот день, когда Фицджеральды и компания устроили пикник на Кони-Айленде, в воздухе носилось разве что предчувствие будущего Позолоченного Века.

Глава 2

Хотя деньги надо было вносить позже, уже сейчас следовало сделать хоть какой-нибудь интеллектуальный вклад в нашу компанию. Так что после подписания бумаг я засел с Дугласом в нашей комнате предаваться бреду о будущем Кони-Айленда. Беда была в том, что я весьма слабо представлял, как выглядят морские курорты в девятнадцатом веке и чем там народ развлекается. Понятное дело, что какого-нибудь дайвинга или катания на водных лыжах пока не выдумали... но, оказывается, здесь не выдумали еще даже нормальных морских купаний. Разумеется, люди купались, однако, бог ты мой, с какими проблемами все это было связано!

Прежде всего, "купание" вовсе не было синонимом "плавания". Одно дело - просто залезть в воду окунуться, и совсем другое - оторвать от дна ноги и плыть. Плавание признавалось делом опасным и, пожалуй, бессмысленным. В принципе, это умение считалось полезным, но чисто в том аспекте, что оно может пригодиться при нечаянном попадании в воду - например, при кораблекрушении, а вот плавать для удовольствия - зачем?

Правда, последние полвека среди британских джентльменов наметилась тенденция относиться к плаванию как к спорту, так что для плавания стали даже специальные бассейны строить и соревнования на скорость начали проводить. Лет двадцать пять назад джентльмены пригласили к себе на соревнование двух индейцев - и с позорным разрывом во временем продули, потому что британцы плыли классическим благопристойным брассом, а индейцы поплыли совершенно недопустимым диким кролем - с размахиванием руками и ногами и массой брызг. Поэтому больше никаких индейцев джентльмены на свои соревнования приглашать не стали и продолжали соревноваться в плавании брассом.

- Но брасс же действительно очень медленный стиль, - заметил я в ответ на рассказ Дугласа. - Он, может быть, хорош при переплытии Ла-Манша, потому что экономит силы, но где ж ему угнаться за кролем?

- Английский Канал, а не Ла-Манш, - поправил Дуглас. - А что, к твоему времени кто-то уже его переплыл? Это же не Геллеспонт, где меньше мили в узком месте.

- Строго говоря, переплывали не Ла-Манш, а Па-де-Кале, - поправился я.

- Дуврский пролив, - поправил Дуглас. - Но даже там миль двадцать, не меньше.

- Что такое двадцать миль для упертого спортсмена?

Плавание как вид спорта потихоньку проникал и на американскую землю, но пока еще не пользовался большой популярностью.

А на морских курортах, оказывается, главным было не плавание, и даже не купание, а вдыхание насыщенного солью воздуха.

Однако очень трудно удержаться, гуляя по берегу, от того, чтобы залезть в теплую воду. Так что места для купания на Кони-Айленде обязательно надо было обустроить.

Проще всего, когда мужчины купались при полном отсутствии женщин поблизости - народ просто разоблачался догола или, если стыдливость мешала, до подштанников, и лез в воду.

Женщины в отсутствие мужчин вели себя примерно так же, беда была в том, что отыскать место, где за ними не подглядывал какой-нибудь любопытный глаз, было гораздо труднее. Поэтому для них заводили так называемые купальные машины - на самом деле, фургончики, где дама могла переодеться в купальный костюм. Пока она переодевалась, лошади затягивали фургон в воду, и дама могла по ступенькам спуститься в воду... где ей было, вероятно, по пояс, но все равно, в том, что нынче называлось купальным костюмом, купаться было довольно затруднительно. Дамы были больше озабочены соблюдением приличий, чем удобством, и женский купальник совершенно не был предназначен для плавания - в нем легче было утопиться, чем плавать, потому что в подол юбочек вшивались грузики, чтобы юбки не задирались при погружении в воду.

- Организовать отдельный женский пляж, - размышлял я, - с зоной детских аттракционов - качели, карусели, горки... Жаль, для взрослых не устроишь пока американские горки - я их проектирование не потяну, надо с Норманом и Бивером посоветоваться...

- Американские горки? - выцепил из моей речи Дуглас.

Я подтянул к себе блокнот и в нескольких эскизах пояснил идею.

- А! Я про такое читал, - вспомнил Дуглас. - В Париже после наполеоновских войн русские что-то подобное построили. Так и называлось - Les Montagnes russes, "Русские горки". Но там много аварий было, так что к идее быстро охладели.

- Можно ведь подумать над безопасностью, - пробормотал я. - Но я же говорю - мне одному не справиться.

- Помнится мне, - сказал Дуглас. - До войны в Пенсильвании где-то у канала Лихай была железная дорога, по которой к баржам подвозили уголь от шахт. Там на крутом склоне оборудовали фуникулер, чтобы подтягивать вагоны вверх, а вниз они катились собственным ходом. Так в дни, когда шахты не работали, на этих вагончиках катали желающих. Так что если что-то подобное устроить на Кони-Айленде - желающие покататься найдутся.

Я сделал пометку насчет фуникулера. Вряд ли мы с нашей лабораторией "Роудранер" осилим разработку такой большой конструкции. Мы ведь до сих пор только мелочевкой пробавлялись. В принципе, механика-то понятная, но опыт же надо иметь хоть небольшой. Хотя можно поискать конструкторов, которые уже имеют опыт строительства фуникулеров...

- А чертово колесо уже изобрели? - пришло в голову мне.

Дуглас придвинул мне блокнот. Я нарисовал и объяснил.

- Ага, слышал про такие, назывались "колеса удовольствия". Этакая вертикальная карусель. Говорили, самые высокие по двадцать футов...

- Всего семь метров? - хмыкнул я. - Это и не колесо даже, а так. Вот раз в десять больше - это уже интересно.

Дуглас устремил глаза в потолок, вероятно, представляя высоту колеса обозрения.

- Не потянем, - сказал я, предупреждая его вопросы. - Во всяком случае, вот так, с налету. Там же люди кататься должны, надо думать о технике безопасности. А у нас опыта нет.

В общем, на собрании компаньонов я подал идеи о горках и колесе под девизом "Мы об этом подумаем", велорикш и прокат велосипедов - "Этим пусть арендаторы нанимаются" и о женско-детской закрытой зоне - "А неплохая идея".

- Там можно всякие кафе-кондитерские, детскую железную дорогу, салоны красоты...

- Салоны красоты? - недоуменно переспросил один из компаньонов. - Зачем приличным женщинам салон красоты, а неприличным женщинам зачем на семейный пляж?

Я притормозил. Действительно, приличные и неприличные дамы вокруг отличались разительно. Вторые могли ярко наряжаться и обильно пользоваться косметикой, но зато как превозносилась скромность первых! Приличным дамам дозволялась разве что пудра и неяркая губная помада, и чуть что, эти пуритане поминали евангельскую цитату про гроб повапленный. Повапленный - это раскрашенный. Типа как в красивом ящике содержится вонючая мертвечина. Сам-то Христос в Евангелии от Матфея обзывал так фарисеев, у которых под внешним лоском гнилая натура, но слова его пригодились, чтобы женщин укрощать: не о красоте должна думать женщина, а о местном варианте кюхе, киндер, кирхе. А для красоты существуют другие женщины - те самые, неприличные.

- Ну, это я в расширительном смысле, - пробормотал я. - Может быть, какой-нибудь гидропатический институт? Всякие оздоровительные процедуры, раз уж мы устраиваем курорт...

Я осекся. Было очень похоже, что никакого толку от моего участия в проекте нет. Только огромные деньги, которые я смогу вложить через три месяца.

Тем временем из Канзас-Сити пришли известия, что Бивер таки довел до ума нефтяной двигатель, один образец отправил в Арканзас Норману, а сам поехал в отпуск, а то, мол, с довоенных времен он нормально не отдыхал. И велел нам ожидать его на паромной пристани на Кортлэнд-стрит через пять дней.

- Кажется, Бивер собирается отдыхать на полную катушку, - заметил Дуглас. - В особо извращенной форме. Если б он просто хотел отдохнуть, ему бы и Сент-Луиса хватило.

Дуглас оказался прав: Бивер собирался отдыхать не просто так, а в городе Париже. В том, который во Франции. Там как раз открывалась Всемирная выставка, туда со всего мира повалили толпы народа, и Бивер уже вписался в группу миссурийских туристов.

В этом году пароходы вывозили в Старый свет по пять тысяч человек еженедельно - пожалуй, такой пассажиропоток был впервые за всю историю Соединенных Штатов. Раньше американцам было как-то не до туризма, в Европу выезжали разве что действительно богатые люди. Теперь и проезд подешевел, и продолжительность поездки через океан уменьшилась, и удобств в путешествии стало куда больше, да и народ после войны заметно оживился.

В какой-то из газет мне попалось объявление, приглашающее туристов совершить круиз в Иерусалим и Святую Землю на комфортабельном пароходе "Квакер-сити". Я завис ненадолго, вспоминая, что мне это напоминает, а потом решил, что если еще буду в Нью-Йорке в день отхода парохода, надо будет съездить на причал, глянуть на молодого Марка Твена и посмотреть, как на самом деле начинается роман "Простаки за границей".

Планы Бивера на поездку были не столь грандиозны: его круиз включал Азоры, Гибралтар, высадку в Марселе, потом тур через Францию - с большой задержкой в Париже, разумеется, потом переезд в Англию, задержка в Лондоне - и айда домой, в Штаты.

Однако все эти географические приключения были у Бивера впереди, а пока мы не загрузили его на пароход, его тоже надлежало развлекать - вроде как гость. Ну не по кабакам же и театрам его водить, он через несколько недель все это увидит в куда лучшем качестве. Первый вечер провели у узком домашнем кругу за разговорами, во второй - завели его у Барнуму и похвастались моим вовлечением в индустрию развлечений, а на третий день мы было задумались, как Бивера выгуливать дальше, но у него у самого оказался план, куда пойти - и он завел нашу компанию в художественную галерею, где мы сначала поглазели на несколько полотен гудзонской школы. Картины выставили буквально на несколько дней перед отправкой в Европу - их планировали показать в рамках американской экспозиции на Всемирной выставке. Жемчужиной коллекции было грандиозное полотно Альберта Бирштадта "Скалистые горы, пик Лендера", размером три метра почти на два.

Фредерик Уильям Лендер был довольно плодовитым поэтом, но в памяти американцев остался благодаря своим исследованиям Запада, его экспедиции незадолго до войны имели целью наметить трассу трансконтинентальной железной дороги. В одно из путешествий он взял нескольких художников, и они сделали много фотоснимков и рисунков тех мест, что были практически неизвестны белому человеку. После смерти Лендера, ставшего во время войны генералом Севера, одна из вершин в Скалистых горах получила его имя.

Альберт Бирштадт бывал на Западе с Лендером, а позже, уже во время войны, поехал туда снова и несколько недель прожил в Йосемитской долине, ничуть не беспокоясь тем, что его призвали в армию. Зарабатывал он своими картинами хорошо, и нанять человека, чтобы он воевал вместо художника, было вполне ему по средствам. Насколько помню, такая покупка стоила долларов триста, а Бирштадт в 1865 продал "Пик Лендера" за заоблачную цену в 25 тысяч долларов одному железнодорожному магнату. На тот момент это была самая большая сумма, уплаченная за американскую картину, и американцы полагали, что такие деньги уплачены за дело. "Пик Лендера" сравнивали с другой великой американской картиной, "Сердце Анд" Фредерика Эдвина Черча, этой картины я живьем не видал, только ее репродукции, но сомневаюсь, чтобы она впечатлила меня больше "Пика Лендера": "Сердце Анд" была чем-то вроде собирательного образа гор Южной Америки, но я не настолько хорошо разбираюсь в искусстве, чтобы ценить картину за высокий символизм, а мне просто понравился свет на скалах у водопада и отражение в озере на картине Бирштадта.

"Сердце Анд"

Другие пейзажи, отправляемые в Париж, показались мне не то чтобы похуже, но не такими душевными, как "Пик Лендера", и я взял на себя смелость возразить одному солидному господину, который возмутился, что Бирштадт испортил такой прелестный пейзаж стоянкой грязных дикарей - и теперь все в Европе будут считать, что США не цивилизованная страна.

- Прелестных пейзажей в Европе навалом, - сказал я. - Европейцев пейзажами не удивишь. А вот индейцев в Европе нет, и люди будут подходить поглазеть на диковинку - а уж потом пейзажем восхищаться.

- И надо побольше городских пейзажей писать, - добавил Бивер. - А то в Европе полагают, что у вас тут прямо по Пятой Авеню толпы чинганчгуков с томагавками слоняются.

Солидный господин оценил медальный профиль Бивера, его отличный костюм и булавку для галстука, посверкивающую алым камешком, а потому продолжать дискуссию не стал.

Мы отошли к соседней стене и устремили взгляды на следующее полотно. На сей раз это был не пейзаж, а жанровая сценка. "Пленные", - гласила подпись под картиной.

- Жизненно... - одобрил Бивер.

Дуглас присматривался к подписи:

- Уинслоу Хомер, кто же еще...

Полотно Хомера тоже вызывало критику. Кто-то из зрителей возмущался наглыми позами пленных: винтовки бросили, а перед северянами не преклоняются, стоят себе без особого почтения. Особенно этот, с рыжими патлами. Разве можно так писать мятежников?

- Генерал Барлоу как живой, - пробормотал Бивер. - Худенький, тощенький, непонятно в чем душа держится, личико невинное, безбородое как у мальчишки, голосок тоненький, но сабля при нем тяжелая, кавалерийская, настоящий "сокрушитель запястий", а не паркетная зубочистка.

- Может быть, и рыжего знаешь? - спросил я.

- Не припомню, - качнул головой Бивер. - А старикан на прадеда нашего покойного похож, на Джона Уоттса, а, Дуг?

- В бороде и седых кудрях все старики похожи, - меланхолично ответил Дуглас, приглядываясь. - Но чем черт не шутит, может и родня. Надо бы у мистера Хомера спросить, с кого он рисовал.

- Так вы прямо сейчас и спросите, - посоветовал, оглянувшись, один из зрителей. - Он на днях в Европу уезжает, но сегодня еще здесь, - он ткнул пальцем в потолок, подразумевая, вероятно, один из верхних этажей.

- А "Пленных" тоже на парижскую выставку везут? - спросил я.

- Все картины, что в этой комнате выставлены - все на выставку, - ответили мне. - Да большую часть уж отправили, от нас ведь больше ста работ выдвинули.

Мы походили еще по комнате, посмотрели, а потом потянулись к лестнице наверх, искать мистера Хомера. Причем мне было все равно, с кого дедулю рисовали, Дугласу в общем-то тоже, но вот Бивер загорелся.

На стене около лестницы было несколько указателей: мастерская такого-то там-то, мастерская этакого - сям-то, выставка общества акварелистов "Лилия" - в мастерской мистера Хомера. Мы поднялись туда - и оказались в дамском царстве. Мужчины в помещении тоже были, но в каком-то жалком меньшинстве. Акварелисты "Лилии" оказались акварелистками, потому что в Американское акварельное общество женщин не принимали и вообще как серьезных художников не рассматривали. Ну что там женщины могут нарисовать? Котиков?

Фиделия Бриджес. Натюрморт с гнездом малиновки (1863 г.)

Бивер отыскал среди присутствующих мистера мистера Хомера и ринулся общаться, Дуглас подтянулся туда же, а я застеснялся навязываться и побрел глазеть на творчество акварелисток. Вообще-то Уинслоу Хомера я понаслышке знал, видал его рисунки в Harper's Weekly, но то ли день выдался у художника тяжелый, то ли по жизни он был интровертом, - явно не хотелось ему общаться. Он, правда, показал эскиз головы старика, и Дуглас тут же уговорил Бивера, что никаких родственных черт у натурщика не наблюдается, кроме бороды. Они оставили художника в покое и перешли к осмотру экспонатов выставки.

Вскоре к нам подошли две девушки и предложили раскошелиться. Выставка, правда, полагалась бесплатной, но здесь велся благотворительный сбор средств на то, чтобы некая девушка-скульптор поехала учиться в Европу. Нам показали ее: два в одном, если так можно выразиться, ее могли продвигать и феминистки, и аболиционисты, но Эдмония Льюис, так ее звали, похоже, была не очень довольна, что ее выделяют не как талантливого скульптора, а как женщину, да еще цветную, которая вдруг занялась искусством. В скульптуре я уж точно ничего не понимаю, и несколько гипсовых работ, которые демонстрировались здесь в комнате, большого впечатления на меня не произвели, но лет-то девушке было чуть больше двадцати... в общем, я расстался с несколькими баксами без раздражения: возможно, толк будет.

Потом я вдруг заметил, что Бивер куда-то исчез. Я оглянулся, но Дуглас с усмешкой потянул меня к выходу:

- Пошли-пошли, мы тут уже все посмотрели.

- Но Бивер...

- А Бивер уже ушел. У него урок акварели у одной блондинки.

Эдмония Льюис. Старый изготовитель стрел и его дочь (иллюстрация к поэме Г. У. Лонгфелло "Гайавата"), 1866.

***

Автору кажется, что если бы Эдмония Льюис была белым гетеросексуальным мужчиной, то ее (его) творения вряд ли вспомнили бы в 21 веке... разве что историки искусства вспомнили бы, однако эти что угодно могут вспомнить, не только шедевры. Но первая афроамериканка-скульптор и, одновременно, первая индианка-скульптор... Тут поневоле захочешь преувеличить достижения.

Первые годы жизни Эдмонии теряются в тумане. Мало того, что документальных свидетельств не осталось, так она и сама была склонна рассказывать о себе недостоверную информацию. Так, например, по чисто женской привычке лукавила насчет своего возраста даже в официальных документах. Сейчас принято считать, что она родилась в 1844 году. Мать ее была наполовину наполовину афроамериканка, наполовину индианка, причем насчет племени нет уверенности. Сама Эдмония говорила о чиппева, ее брат утверждал, что наррагансетт. Отец ее приехал с Гаити и служил камердинером у какого-то джентльмена, потом официантом. От первого брака у отца был сын Сэмюэль, старше Эдмонии на девять лет. Эдмония утверждала, что в ее жилах нет ни капли белой крови. Брат называл отца "французом из Вест-Индии". В общем, дело ясное, что дело темное...

Дети осиротели, когда брату исполнилось двенадцать, и на несколько лет опеку над ними приняли на себя родственницы матери. Они жили в Ниагара-Фоллз, изготавливали разные индейские сувениры и продавали туристам. Сэмюэль тем временем выучился на парикмахера, а в 1852 уехал в Калифорнию, где как раз в разгаре была золотая лихорадка.

Там он стал неплохо зарабатывать, так что смог дать сестре хорошее образование. Сначала она училась в New York Central College, который располагался в городке Макгроу в центральной части штата Нью-Йорк.

Это было баптистское учебное заведение, одно из немногих в то время в Штатах, где принимали женщин и цветных. В то время, когда там училась Эдмония, половина студентов были цветными, треть - женщинами. Колледж давал образование в пределах средней школы, готовя своих учащихся к работе учителями младших классов или готовя к поступлению в высшие учебные заведения.

Эдмония вспоминала, что она была слишком дикой для этого заведения, тем не менее она закончила колледж вполне успешно. Средств брата, который неплохо зарабатывал в западных штатах, хватило, чтобы послать ее в колледж города Оберлин в Огайо. Там тоже принимали и женщин, и цветных, но в процентном соотношении их было намного меньше, чем в Центральном колледже. Здесь, как вспоминала Эдмония, она столкнулась с расовой ненавистью. Один инцидент был вообще чрезвычайным: после совместного распития глинтвейна две белые студентки почувствовали себя плохо. Эдмонию заподозрили в том, что она подсыпала в питье шпанскую мушку - вещество, которое в те времена полагали афродизиаком, но на деле это скорее яд. Толпа возбужденных горожан похитила Эдмонию из колледжа, избила до полусмерти и бросила в поле. Затем ее арестовали. Суд не нашел доказательств ее вины, но житья ей в колледже уже не было: ее несколько раз обвиняли в кражах, и хотя ничего доказать не удалось, осадочек оставался.

В конце концов, не доучившись, она бросила колледж и уехала в Бостон и начала учиться на скульптора. Способности-то у нее были, но вот полноценного обучения она получить не могла: женщинам не разрешалось изучать анатомию и не пускали в классы, где позировали натурщики, так что вот это все приходилось постигать на глазок. В конце концов Эдмония накопила немного денег, тиражируя гипсовые бюсты и рельефные медальоны, изображающие известных аболиционистов, что-то подкинул брат, что-то удалось собрать по подписке, и она отправилась в Италию учиться.

Связей со Штатами она не теряла, но жить предпочитала в Европе, где не так обращали внимание на ее цвет кожи. Одно время ее работы неплохо покупали, но потом неоклассицизм вышел из моды даже в Америке, и Эдмонию забыли.

Глава 3

Между делом Штаты прикупили себе Аляску. Еще недавно казалось, что переговоры будут вяло тянуться еще лет десять, и вдруг раз - и на тебе: собрались вечерком государственный секретарь Уильям Сьюард да российский посланник барон Стекль, еще несколько человек, ночь посидели, позаседали и под утречко подписали договор. Россия получит чуть больше семи мильёнов долларов, США - здоровенный кусок земли, почти совершенно непригодной ни для какой-либо сельскохозяйственной деятельности.

Картина знаменитого американского художника Эмануэля Лойце "Уильям Х. Сьюард и Эдуард де Стекль ведут переговоры о покупке Аляски" (1867). Сьюард заинтересованно сидит в кресле с картой. Стекль отрешенно указует на Аляску на глобусе. Остальные господа на картине размышляют, нафиг им все это надо.

Американский народ в большинстве своем покупку одобрил: пригодится и ледяная пустыня. Во-первых, пушной промысел, на котором делали деньги русские, теперь перейдет к американцам. Во-вторых, Азия с ее китаями и япониями стала как-то ближе. Сейчас у США на тихоокеанском побережье фактически только один порт - Сан-Франциско, а можно же еще построить на новых территориях. В-третьих, куда-то туда на Аляску уходили Скалистые горы с прилагающимися к ним ценными полезными ископаемыми. Правда, все это еще только надлежало разведать, но ходили слухи, что русские намывали на Аляске и золото. Не так много, чтоб имело смысл сниматься с места и валить туда, как во время Калифорнийской золотой лихорадки, но чем черт не шутит, вдруг там и впрямь есть богатые месторождения. И в четвертых, покупка Аляски сильно повышала шансы аннексии Британской Колумбии. Откуда-то повытаскивали старые карты Страны Орегон (не надо путать с Территорией Орегон и тем более со штатом Орегон, который образовался лет восемь назад). Страна Орегон в первой половине века была спорной территорией, которую американцы и британцы пытались присвоить себе, но в конце концов поделили: у Англии осталась Британская Колумбия и Ванкувер, а у американцев штаты Орегон, Вашингтон, Айдахо и солидными лоскутами добавки к Вайомингу и Монтане. А ведь можно попытаться Колумбию да Ванкувер отжать - нечего Великобритании делать на Тихом океане, она и так земель захапала по всем миру.

Не одобряющих покупку Аляски было не так много, да и то тут дело было даже не в ненужности Аляски для США. Хорас Грили, издатель New-York Tribune, который в то время был в оппозиции к Сьюарду, полагал, что покупка не нужна, потому что Аляска вскоре и так перейдет в руки США самым естественным образом, поскольку у русских нет средств удерживать эти территории. Русская Америка, возможно, и не была так убыточна, как любили утверждать противники продажи, но дрянная логистика крала у русских всю выгоду. Сухопутный маршрут до европейской части страны через Сибирь мог занимать месяцы, а морской путь, хоть и был быстрее, пролегал мимо недружелюбных России берегов: Крымская война закончилась не так давно, и отношения с Францией и Англией оставались напряженными. Русские не могли распылять свои военные силы на Тихом океане, и в случае, если на Аляске действительно будет найдено месторождение золота, сравнимое с калифорнийскими приисками, Аляска перейдет в руки американцев так же плавно, как перешла Калифорния.

Горасу Грили возражали, что пока он будет дожидаться аляскинской золотой лихорадки, Компания Гудзонова залива тишком распространит свое влияние до самого Берингова залива да еще, пожалуй и в Азиатскую Россию через пролив переберется. Не надо забывать, что Русская Аляска - это в основном те земли, что отделяют от Тихого океана Канаду, да еще Алеутские острова, а тот большой шмат территории, что отделен от Канады ровной, под линеечку, границей - это так, скорее заявка о намерениях. Там всего несколько торговых постов, да и то из них половина от "гудзоновцев", которых после покупки территории придется выселять.

- Дороговатая покупка вышла, - заметил Дуглас, когда мы обсуждали новости. - За Луизиану мы Наполеону пятнадцать миллионов заплатили. Так то же Луизиана! Один только Новый Орлеан чего стоит! Богатый край, хоть в те времена и в основном дикий. Но уже тогда было ясно, что в Арканзасе и Миссури можно выращивать табак, хлопок... да хотя бы просто кукурузу. А про ту Аляску уже заранее понятно, что там даже кукурузы не будет. Русские, говорят, пшеницу пытались выращивать да огороды разводить, но там той пшеницы вырастало... в Калифорнии продовольствие покупали.

- Золота, наверное, в Луизиане нету, - высказался я.

- Чего это нету? - удивился Дуглас. - Да периодически то в Колорадо, то в Монтане народ золотую лихорадку подхватывает. С калифорнийскими масштабами не сравнится, конечно, но добывают, и немало.

Я запоздало припомнил, что купленная у Наполеона Луизиана - это не только нынешний штат с таким названием, а вся западная часть бассейна Миссисипи.

- Другой стороны, - проговорил Дуглас, - Аляска не такое уж бессмысленное приобретение, как покупка Гадсдена.

- Гадсден? - переспросил я. - Это где?

- Гадсден - это не где, а кто. Был до войны такой посол в Мексике, южанин, ярый сторонник рабства. Когда мы отобрали у Мексики Калифорнию, он пытался протащить идею разделения нового штата на два, и в южной планировал внедрить рабовладение, дабы выращивать силами "африканской прислуги" рис, хлопок и сахар. Идея провалилась, а Гадсдену пришло в голову, что неплохо бы построить железную дорогу от океана до океана.

- Так ведь строят сейчас...

- Сейчас строят по северному маршруту, а Гадсден у нас был кто? Южанин. И думал он о процветании Юга. По его замыслу дорога должна была идти через Мемфис или немного южнее, через Ред-ривер, Техас... а дальше более удобный маршрут уходил в Мексику... или не уходил... там в то время с картографированием проблемы были из-за команчей... хотя, впрочем, там и щас проблема с команчами и апачами. В общем, граница между Штатами и Мексикой была в то время скорее теоретической: там по речке, здесь по овражку... а как конкретно эти речки-овражки расположены, никто точно и не знал. В общем, Гадсден сумел продавить вроде как покупку спорного куска земли, чтобы граница проходила не по неясным речкам, а строго по линеечке, как у нас в Штатах любят. И вот за это счастье мы отдали мексиканцам десять миллионов долларов. Причем сейчас Мексика пытается оспорить тот договор, потому что Штаты свои обязательства, мол, не выполняют.

- А в чем обязательства? - спросил я.

- Так умиротворить всех этих команчей и апачей.

- Какой умный господин этот мистер Гадсден, - уважительно сказал я. - Заплатить десять миллионов за кусок пустыни с команчами... Подозреваю, железная дорога там еще не скоро появится, а нефти или золота там и в помине нет.