"Заноза для фараона, или Проклятье Древнего Египта"

Глава 1

Думали, десять казней египетских – это страшно? Ан нет! Я, лично свидетель тех событий, заявляю: две студентки-исторички из будущего устроили ад круче всех богов Ра вместе взятых. И принесли с собой одиннадцать новых, усовершенствованных казней. Вместо крови в Ниле – там теперь энергетик со вкусом лотоса. Вместо нашествия жаб – нашествие их поклонников. А саранча? Они попросту их всех приручили! Фараон в панике, жрец в ступоре, а я… я уже научился прятать лучшую рыбу в саркофаге. Позвольте представиться. Меня зовут Бастет, но можете меня звать просто Кот. И я говорящий. Раньше мне казалось, что это мое проклятье. Ан нет! Я пережил семь династий фараонов, но ничто не подготовило меня к этому. А теперь представьте: я должен следить, чтобы наследник не подарил Лере половину Нубии, а жрец не распустил храм ради улыбки Сони. Все думают, что попали студентки в прошлое по ошибке. Я-то знаю – их прислали Боги, чтобы испытать МОЕ терпение. Одна вечно цитирует какого-то Карла Маркса рабам, вторая пытается ввести восьмичасовой рабочий день для строителей пирамид. Вот как сохранить кошачье достоинство, когда они постоянно меня тискают и называют «кис-кис»? Читайте, как мы выжили. Если выжили.

Зал Древнего Египта в Государственном историческом музее был высоким, прохладным и торжественным. Вестибюль зала охраняла колоссальная гранитная статуя фараона Рамсеса II. Высеченный из черного камня, он восседал на троне, скрестив мощные руки с жезлом и цепом – символами власти. Его лик, испещренный трещинами времени, был бесстрастен, а улыбка на устах – загадочна и вечна. У его ног лежали каменные гирлянды из лотосов и папирусов, вырезанные с ботанической точностью.

Двадцать первокурсников исторического факультета, сбившись в кучку, слушали экскурсовода, в ожидании скорой первой сессии.

Экскурсовод, высокая, строгая женщина в сером, унылом костюме, указывая на массивный гранитный саркофаг, вещала:

- Обратите внимание на иероглифическую надпись. Это обращение к богам с просьбой даровать вечную жизнь…

Лера слушала, затаив дыхание, с блокнотом в руках, куда она записывала всю важную информацию о Древнем Египте, о которой им еще не рассказывали преподаватели на парах. Соня покорно шла за своей подругой, с интересом разглядывая больше фотографии на своем телефоне, нежели древние, исторические экспонаты.

Неожиданно, внимание Сони привлек изящный парик знатной египтянки в витрине:

- Смотри! – тычет пальцем в стекло. – Ты бы такой надела? Говорят, там иногда вши водились. Настоящий аутентичный анти-люкс.

- Этот парик из натуральных волос и золотых нитей. Стоил целое состояние. Не все могли его позволить себе. – Объяснила Лера – дочь археологов, выросшая на рассказах о гробницах и фараонах. Для нее Египет – это не миф, а почти родной город.

- Точно, как у нашей преподши по Философии – тоже золото, а носить невозможно. – Не унимается Соня, поступившая на истфак скорее за компанию, нежели от большой любви к истории.

Лера улыбнулась и отошла к центральному экспонату зала – величественному саркофагу из черного базальта. Крышка была сдвинута, и внутри, в стеклянном футляре лежала мумия жреца. Рядом, на отдельном постаменте, выставлены погребальные дары.

- Чувак, а как они его тащили? Он же тонны три весит. – С недоумением пробормотал рядом Кирилл, обращаясь к своему другу Артему.

Кирилл – атлет, хоккеист, поступил на истфак «для галочки», с полным отсутствием интереса к предмету. Артем – тихий и застенчивый парень, который, казалось, даже боялся дышать на экспонаты. Но историю он любил.

- Там же рабы, наверное… Они-то и тащили эти саркофаги… - От чего-то краснея, предположил Артем.

- Силачи, однако. – Заключил Кирилл.

- Балбесы, - фыркнула Лера и отошла от них.

Соня, остановившись перед фреской, изображавшей фараона на колеснице, громко восхитилась:

- Лера, глянь, какой стройный! Фигура просто отпад!

- Это канон, Соня. – Хмыкнула Лера в ответ, подходя к подруге и остановившись напротив фрески. - В Древнем Египте не было понятия об индивидуальном портрете в нашем смысле. Все изображались идеализированно. Понимаешь?

- Нет, - мотнула девушка, продолжая с восхищением рассматривать мужское тело.

- В реальности он, вероятно, был не выше метра шестидесяти, с огромным пузом и с больными, желтыми зубами.

Соня разочарованно надула губы.

- Зачем мне такие подробности? Пусть будет стройным и с белоснежными, ровными зубами.

- А теперь давайте пройдем к погребальной части зала. - Повел студентов экскурсовод дальше, прямо по коридору.

Группа подошла к витрине с изящными фаянсовыми фигурками – к погребальным статуэткам.

Соня отошла в сторону, достала телефон и что-то пробормотала себе под нос. Вернувшись, возмущенно прошептала Лере:

- Ничего не ловит! Совсем! Прямо как в гробнице! На нас обрушилось древнее проклятье – проклятие нулевых палочек.

В наступившей мертвой тишине шепот Сони прозвучал довольно громко. Даже экскурсовод на секунду запнулась.

Соня, ощутив неловкость от строгого взгляда экскурсовода, сделала вид, что у нее начался приступ кашля.

Лера, не отрывая взгляда от древних экспонатов, улыбнулась:

- Это боги тебе дают знак.

- Кхм-кхм. Какой?

- Чтобы ты меньше глазела на свой телефон.

- Обратите внимание, - продолжал говорить экскурсовод. - «Солнечная ладья вечности». Ее модель изготовлена из темного эбенового дерева. Парус, что вы видите, из тончайшего золотого листа, а на носу и корме ладьи стоят крошечные фигурки гребцов с самоцветами вместо глаз. В центре находится шатер, а в нем миниатюрная статуэтка бога Ра с головой сокола…

- Представляешь, - завороженно прошептала Лера, подходя к ладье ближе, - египтяне верили, что каждую ночь солнце путешествует по подземному миру, чтобы утром возродиться снова. Эта ладья – символ надежды на вечное обновление.

- Звучит поэтично, - пробормотала Соня, прислонившись лбом к витрине. – Как круиз в один конец, но с гарантией возврата.

Лера, не в силах совладать с порывом, прикоснулась кончиками пальцев к холодному стеклу витрины, прямо напротив золотого паруса. Она закрыла глаза, пытаясь представить этот путь: темные воды, песнь гребцов, свет бога Ра, разгоняющий тьму…

В этот самый момент произошло что-то необъяснимое, иррациональное. Золотой парус ладьи внутри витрины вспыхнул ослепительным светом – светом самого солнца. Он хлынул через стекло, окутал руки девушек, а затем и все тело теплой, золотистой дымкой.

- Лера, что происходит?! – успела выдохнуть Соня.

Зал вокруг них поплыл, расплылся, как краска на мокром папирусе. Величественные статуи, витрины с артефактами, одногруппники и экскурсовод – все превратилось в размытые пятна света. Воздух зазвенел, наполнившись запахом речной воды, цветущего лотоса и раскаленного на солнце известняка. Пол под ногами перестал быть твердым. Он стал зыбким, как песок. Девушки почувствовали, как проваливаются вниз, но не падают, а плывут в этой густой, золотой субстанции. Они падали не в бездну, а сквозь слои времени. Мимо них проносились, как в ускоренном кино, тени людей в белых льняных одеждах, силуэты пальм, отблески на воде широкой реки.

Последнее, что они увидели, - это крошечная ладья, которая вдруг ожила и плавно качнулась на невидимых волнах. И вдруг тишина.

Затем золотой свет поглотил все.

***

Сознание возвращалось медленно, будто всплывая со дна глубокого, теплого озера. Золотая пелена перед глазами медленно рассеялась, но ослепление осталось.

Первым пришло ощущение жара. Не просто летней духоты, а всепоглощающего, физического давления. Воздух был густым и обжигающим, каждый глоток пах пылью, специями и чем-то незнакомым – сладковатым и тяжелым. Лера почувствовала под ладонями не холодный музейный паркет, а шершавую, налитую жаром поверхность камня. Открыла глаза, и мир перевернулся.

Над ней было не музейное сводчатое небо с золотыми звездами, а бескрайний купол пронзительной, почти фиолетовой синевы. Без единого облачка. Без следа самолетов. Только ослепительное, белое солнце, висевшее почти в зените и заливающее все вокруг безжалостным светом.

- Соня? – хрипло выдохнула Лера. Ее голос звучал слабо.

Рядом кто-то застонал. Соня лежала на спине, прикрыв лицо рукой.

Состояние девушек было состоянием полного когнитивного разлома. Мозг отказывался складывать картинку. Шок был настолько глубоким, что даже паники не возникало – только ошеломляющая, леденящая пустота. Они сидели на огромном блоке из желтого известняка на окраине того, что можно было назвать городом.

- Что… где это? – Соня села, и ее лицо исказилось от ужаса и непонимания. – Это не музей…

- Нет, это не музей, - еле шевеля губами, проговорила Лера.

Перед девушками, как застывшая панорама из учебника, раскинулся Древний Египет.

Слева от них, внизу, извивалась и уходила за горизонт великая река Нил. Она была не голубой, как на картах или на картинках учебников, а цвета жидкой бирюзы и охры, широкая, мутная и могущественная. Ее поверхность слепила миллиардами солнечных зайчиков. По Нилу скользили десятки лодок из папируса – одни с простыми треугольными парусами, с загнутыми носами, похожие на гигантские банановые листья, другие, более солидные, груженные камнями, которые медленно тянули на веревках люди по берегу.

Справа и позади Леры и Сони, до самого горизонта, простиралось море песка – золотисто-охристые дюны, словно застывшие волны, вздымались к небу. Воздух над пустыней дрожал, создавая миражи прозрачных озер.

Прямо перед ними, спускаясь к реке, теснились строения. Это были не дома в привычном понимании, а глинобитные хижины с плоскими крышами, на некоторых сушился тростник или лежали глиняные горшки. Стены были цвета песка, почти сливаясь с землей. Узкие, извилистые улочки были земляными, и по ним сновали люди. А у самой кромки воды буйствовала жизнь – ярко-зеленые заросли папируса и тростника, стройные финиковые пальмы и кроны акаций давали скудную тень. Это был единственный островок цвета в кромешной желтизне и синеве.

Лера и Соня смотрели, не в силах оторвать глаз, как работает гигантский живой организм. Их слух, привыкший к приглушенному гулу мегаполиса и тихой музыке музея, атаковала калифорния древнего города: гул тысячи голосов, резкие окрики, плач детей, мычание скота где-то в загоне, удары медных инструментов о камень – тук-тук-тук – ритмичный, как сердцебиение этого мира. Воздух – густой коктейль из ароматов: едкий запах пота и человеческих тел, сладковатый дым от горящего кизяка и древесного угля, пряный дух растертых трав, тяжелый животный запах ослов и быков, свежий аромат речной воды и цветущего лотоса, удушающая пыль.

- Лера… - Соня сжала ее руку, и ее пальца были ледяными, несмотря на нестерпимую жару. – Это… Это что такое? Что все это значит? Мы… мы умерли? – ее голос сорвался.

Лера перевела взгляд на себя, на свои руки, на блузу, на джинсы, на сапоги – все это было насмешкой над окружающим миром. Они были чужаками. Яркими, неуместными, как инопланетяне.

Люди же вокруг них были смуглыми, стройными, одетые в простые белые льняные одеяния: мужчины – в набедренные повязки, женщины – в прямые платья – рубахи, а дети и вовсе бегали совсем нагими.

В тростниковом навесе гончар крутил ногой простой деревянный круг, и в его руках из бесформенного комка глины рождался изящный кувшин. У подножия плато сотни людей трудились на возведении чего-то грандиозного. Это была каменоломня и подъем к будущему строению. Надсмотрщик в белой набедренной повязке и с коротким кнутом в руке отбивал ритм, выкрикивая команды. На илистых полях у реки крестьяне, согнувшись в три погибели, орудовали деревянными мотыгами. Другие направляли воду по сложной системе канавок и запруд на поля с ячменем и полбой.

- Они… Они настоящие, - прошептала Соня. Ее лицо побелело. – Мы не в виртуальной реальности?

Лера почувствовала, как по ее спине пробежал ледяной мурашек. Ее научный ум, который всегда искал логику, нашел ее. И это было ужасающе. Все детали – техника строительства, тип судов, форма одежды, инструменты – сходились в одну точку.

- Позднее царство. – Еле слышно проговорила Лера. – Примерно 14 век до нашей эры.

- Что?

- Мы… в прошлом. – Ее слова прозвучали как приговор. – Соня, мы в Древнем Египте. По-настоящему.

Шок начал медленно, как лава, перетекать в животный, всепоглощающий ужас.

Глава 2

Девушки попали не просто в прошлое. Они в ловушке. Две девушки из 21 века, в неподходящей одежде, без знаний языка, без воды, без какой-либо защиты.

- Нас сейчас заметят. – Сдавленно сказала Лера, инстинктивно прижимаясь к камню. – Соня, они сразу же поймут, что мы не отсюда.

В этот самый момент из-за угла ближайшей хижины вышел мальчик лет восьми с глиняным горшком в руках. Он уже собирался проходить мимо, но его взгляд скользнул по сидящим на камне девушкам. Мальчик застыл на месте. Его глаза расширились от изумления. Он уставился сначала на их синие джинсы, на странные сапоги и на не менее странные прически. Он смотрел на Леру и Соню, как на существ из другой планеты. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

- Не двигайся, - прошептала Лера, застыв в нелепой позе. – Может, он примет нас за мираж. Или духов.

Соня, побледневшая как полотно, медленно подняла руку и неуверенно помахала мальчику:

- Хэллоу… Май неймс Соня, ит из Лера. Мы… мы дружелюбные пришельцы. Не бойся нас.

Этого оказалось достаточно.

Мальчик ахнул, выронил горшок (который, к счастью, был пуст и не разбился), развернулся и с визгом помчался вниз по склону, крича что-то на своем языке.

- Неужели мы выглядим так устрашающе? – возмутилась Соня.

Девушки машинально оглядели себя, потом друг друга.

Лера, блондинка с волосами цвета спелой пшеницы и зелеными, как у кошки, глазами, всегда выглядела собранной и стильно. Ее светлая кожа, которую она тщательно оберегала от солнца, уже начинала розоветь под палящим египетским солнцем. Худощавая, стройная фигура в облегающих синих джинсах и в высоких, летних, замшевых сапогах делала ее похожей на модель, заблудившуюся на съемках исторического фильма.

Соня, ее полная противоположность, с живыми серыми глазами и темной, смуглой от природы кожей, выглядела чуть менее хрупко. Ее темно-каштановые волосы, аккуратно подстриженные до плеч, были растрепаны и покрыты пылью.

- Так, стоп. Пауза. Мне нужно подумать. – Соня закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. – Вариант «мы все еще в музее» отпадает. Вариант «розыгрыш со скрытой камерой» - тоже, ибо слишком большой бюджет. Остается… - она резко открыла глаза и посмотрела на Леру с ужасом. – Проклятое египетское проклятие!!

Лера невольно рассмеялась. Истеричный, нервный смех вырвался наружу.

- Сейчас думай о другом, - проговорила Лера, оглядываясь по сторонам. – Как нам не стать человеческими жертвоприношениями.

- Я-то еще ладно, куда ни шло. А вот ты… Блондинка в стране брюнеток. Какая ирония. Тебя сожгут на костре, как ведьму!

- Надо закутаться во что-то… местное. – Нахмурившись, пробормотала Лера, и тут же принялась оглядываться по сторонам.

Ничего. Вокруг не было ничего такого, во что девушки могли бы переодеться, или хотя бы прикрыться. Рядом валялись лишь обрывки старого тростникового циновки и кусок грубой, грязной ткани, похожей на мешковину.

- О, да! – Соня с энтузиазмом подхватила тряпку. – Коллекция «Рабыня Древнего Египта». Лето, 1244 год до н.э. Или какой сейчас здесь год…?

- Я думаю, ты не далека от истины. – Буркнула Лера, брезгливо морщась, двумя пальцами подняв над собой кусок грязной ткани. – Я ни за что это не надену. Лучше в костер.

В этот самый момент мимо них, не обращая внимания, проходил мужчина средних лет с корзиной на плече. Его взгляд скользнул по девушкам без интереса, но когда он увидел светлые волосы Леры, он замер, уронив корзину. Его глаза стали круглыми. Он что-то пробормотал, перекрестился (а точнее, сделал жест, похожий на скрещенные пальцы) и пулей бросился бежать прочь, забыв о своей корзине. Она так и осталась лежать на земле.

- Кажется, твой цвет волос и впрямь здесь вне закона, - мрачно пошутила Соня, глядя вслед убегающему крестьянину. – Думаю, он принял тебя за злого духа. Или за очень бледную креветку.

Девушки стояли, прислонившись к раскаленной стене, две абсолютно неуместные фигуры: высокая блондинка в пыльных сапогах и темноволосая девушка в измазанных джинсах. Их охватывала паника, но абсурдность из положения и собственного вида рождала горьковатый, истерический юмор.

- Знаешь, - сказала Лера, с опаской оглядываясь по сторонам и решая, куда им двинуться дальше, - я всегда мечтала о приключениях. И всегда хотела побывать в Древнем Египте. Но почему-то в моих представлениях все было иначе.

- А я никогда не мечтала побывать в Древнем Египте. – Хмыкнула Соня, тоскливо глядя себе под ноги. – А я тут. Без телефона. Без дезодоранта. И, кажется, я очень хочу пить.

Лера посмотрела на свою подругу и на окружающий их мир. Жажда и правда начала давать о себе знать. В метрах шести они увидели, как женщина черпает воду из глиняного сосуда, и не удержались, подошли ближе, выйдя из своего укрытия.

- Думаешь, можно пить? – с надеждой спросила Соня.

Ее подруга, всегда практичная, посмотрела на мутноватую воду.

- Я бы не рисковала. У нас нет никакого иммунитета к местной… микрофлоре.

- И что нам делать? Умирать от жажды?

В ответ Лера лишь тяжело вздохнула.

Решив, что прятаться бессмысленно, девушки с глубокой неуверенностью попытались слиться с толпой, двигаясь к реке. Они шли медленно, озираясь, в то время как все вокруг двигались с конкретными целями.

К ним подбежала тощая собака неопределенного окраса, виляя хвостом. Она обнюхала Сонины короткие сапожки, после чего с любопытством ткнулась носом в джинсы.

- О, собачка! – Соня тут же принялась гладить ее. – Хоть кто-то дружелюбный нам попался и принимает нас такими, какие мы есть.

- Не отвлекайся, - дернула ее за руку Лера.

В этот момент мимо них прошла женщина с кувшином на голове. Ее взгляд скользнул по их одежде и остановился на Лериных волосах. И на ее лице отразилось искреннее, неподдельное недоумение.

Соня прыснула.

- Хеллоу. – Помахала женщине, вежливо улыбаясь.

- Пойдем скорее, пока она тоже не начала креститься на нас, - Лера схватила Соню за руку и, девушки отправились дальше, удивлять местный народ.

Вскоре они вышли на небольшую площадь, где торговали рыбой. Запах был таким концентрированным, что у Леры запершило в горле. Торговец, снимая чешую с огромного нильского окуня, поднял на них глаза и что-то крикнул, вероятно, предлагая товар.

Соня, движимая инстинктом быть вежливой, улыбалась и вежливо покачивала головой:

- Ноу, сэнк ю.

Торговец замер с ножом в руке. Все вокруг на секунду затихли.

- Соня, английский! Они не понимают английский! Ты сейчас сказала на языке, которого не существует уже три тысячи лет!

Соня покраснела и, пытаясь исправить ситуацию, просто начала молча и нервно кланяться. Это произвело еще более странное впечатление. Люди стали перешептываться, указывая на девушек пальцами.

- Все, уходим, - схватила Соню Лера и потащила ее в первую попавшуюся узкую улочку. – Наш план «не привлекать внимания» провалился.

*** Солнце в Древнем Египте было не просто небесным светилом. Оно было тираном, деспотом, который выжимал из всего живого все соки. Воздух дрожал от зноя, превращая даль в колышущееся марево.

Прошел час или два, солнце пекло немилосердно, а голос сводил желудки судорогой. Вид девушек был плачевен и комичен одновременно. Лера, блондинка с аристократической бледностью, теперь напоминала вареного рака. Ее лицо, шея и плечи покрылись болезненными розовыми ожогами.

- Я горю, - монотонно повторяла она, пытаясь заслонить солнце рукой. Слышишь, Соня? Я горю!

Соня, чья смуглая кожа держалась стойче, страдала лишь от обезвоживания.

- Ты хоть загораешь. А я превращаюсь в сушеную воблу.

- Река! – неожиданно прошептала Лера, увидев в переулке сверкающую ленту Нила.

Девушки тотчас побежали к берегу.

Вода Нила оказалась мутной, цвета жидкой грязи. Прямо рядом ними мальчик, лет десяти, зачерпнул воду глиняным горшком, и они увидели, как в нем что-то шевельнулось.

- Это… это же паразиты? – с ужасом выдохнула Лера.

- Как думаешь, от чего мы быстрее умрем? От обезвоживания, или если выпьем эту воду? – почти плакала Соня. – Ах, как же хочется пить… И эта жара… Невыносимо! Может, просто помочим ноги?

Девушки сняли сапоги и осторожно зашли по щиколотку в теплую воду. В тот же миг из-под воды вынырнула голова гиппопотама в двадцати метрах от них. Зверь зевнул, показав пасть, и девушки синхронно вскрикнули. Пулей вылетели на берег, забыв и о жажде, и о больных ногах. К Нилу они больше не подходили.

Прошло немного времени, и они заметили женщину, несущую на голове большой глиняный кувшин. Кувшин был явно чем-то наполнен.

- Пойдем за ней! – предложила Лера. – Может, в кувшине питьевая вода?

Подруги поползли как тени, прячась за домами. Женщина, ни о чем не подозревая, продолжала нести свою ношу с грацией балерины. В конце концов, она зашла в хижину и вылила воду в большую глиняную емкость.

- Чую нутром, что эту воду можно пить! – радостно воскликнула Соня и первая рванула к бочке.

Вода, в самом деле, оказалась чистой, прозрачной. Вдоволь напившись воды, девушки так же незаметно вышли из хижины. Теперь возникла следующая проблема – голод.

Изголодавшиеся, недалеко они увидели дерево со спелыми фигами.

- Фрукты! – обрадовалась Соня.

Проблема была в высоте. Лера, как более высокая, попыталась допрыгнуть до плодов. Прыжок оказался безрезультатным.

- План Б! – сказала Соня и начала трясти дерево.

Сверху на них посыпались… две тощие неспелые фиги и дюжина гусениц.

- Ааа! – завопила Лера, когда одна гусеница приземлилась ей прямо на голову.

План Б с треском провалился.

- План В! – завопила Соня, не желая просто так сдаваться.

- Сколько же у тебя еще планов?

- Я их придумываю на ходу. Пойдем, - берет Леру за руку и куда-то начинает вести. – Пока мы бродили в поиске воды, я заметила неподалеку поле. Вдруг мы там найдем что-нибудь съедобное.

Соня оказалась права. На краю поля они увидели дикие заросли чего-то, напоминающего арбузы. Небольшие, полосатые плоды лежали на траве.

- Еда и вода в одном флаконе! – с восторгом прошептала Соня.

Лера попыталась разбить арбуз, бросив на него камень сверху. Но камень отскочил и угодил Соне по ноге.

- Ай! Ты что, метила в него или в меня?

В конце концов, Лера, доведенная до отчаяния, просто швырнула арбуз о землю. Тот с глухим стуком раскололся, показав бледно-розовую, почти белую и явно незрелую мякоть.

- Ну, хоть так, - сказала Соня и начала выедать половинку, как мороженое.

- На вкус как огурец с привкусом разочарования. – Устало вздохнула Лера.

- Мясо хочу… И картошку фри… - Заныла Соня, наевшись неспелого арбуза. – Гамбургеров бы сюда сейчас…

- Чуешь? – Лера стала принюхиваться.

- Чего?

- Хлебом пахнет. – Встает на ноги, отряхиваясь. – Пойдем на рынок. Может, там нам удастся раздобыть что-нибудь съедобное? От неспелого арбуза меня уже воротит. - Девушка брезгливо сморщилась, бросив кусок недоеденного арбуза в сторону.

- У меня есть серебряная сережка! – прошептала Соня, снимая ее. – Может, удастся купить еду за серебро?

- В Египте всегда ценилось золото, - задумчиво проговорила Лера, но с идеей подруги все же согласилась. А вдруг?

Девушки подошли к лотку, где продавали хлеб. Соня положила сережку на прилавок и показала на лепешку. Торговец взял серьгу, поттер, попробовал на зуб и… с недоумением вернул ее. Он что-то пробормотал и сунул Соне в руки лепешку, явно из жалости.

- Он не знает, что такое серебро! – поразилась Соня, обращаясь к Лере.

И тут произошло самое невероятное. Торговец заговорил внятным языком:

- Это кто не знает, что такое серебро? На кой черт мне ваше серебро?

Две пары глаз – зеленые Леры и серые Сони – расширились до предела. Они застыли, открыв рты, глядя на торговца. В наступившей тишине было слышно, как жужжит муха над лепешками.

- Вы… Вы говорите… по-русски? – пробормотала Соня.

Торговец, чье имя, как скоро выяснилось, было Нахт, нахмурился.

- Что ты такое говоришь?

Лера первая пришла из ступора.

- Соня, это звуки сложились в знакомые, но причудливо искаженные слова. Наш мозг провел мгновенную работу и выдал перевод. А он говорит на своем, на древнеегипетском языке.

- Так, стоп! – Соня повернулась к Лере, почти крича. – Так мы могли говорить все это время?

- Похоже, да, - неуверенно пожимает плечами она.

- Мы весь день ползали, как идиотки, мыкались, мычали, чуть ли не хрюкали, изображая пантомиму, а они все, оказывается, прекрасно понимали нас. Ты представляешь, как мы выглядели со стороны?

Лицо Сони исказилось гримасой, в которой смешались облегчение, ярость и дикий, истерический восторг.

Нахт, все это время наблюдал за их диалогом, и в его глазах читалась целая гамма эмоций: от сочувствия до едва сдерживаемого смеха.

- Безумные девицы. – Нахт задумчиво почесал подбородок.

Лера, наконец, нашла в себе силы говорить. Она повернулась к Нахту, и ее щеки пылали от стыда.

- Мы… приехали издалека… Наше посольство… Мы отстали от них. – Это первое, что пришло ей в голову.

- Ваш вид. – Оглядел девушек с ног до головы. – Весьма странный.

- В нашей стране так принято ходить. – Подключилась в разговор Соня. – Как говорится, «на вкус и цвет товарищей нет». А вот еще, «О вкусах не спорят». И…

- Хватит, - шикнула на нее Лера. – Пойдем отсюда поскорее. Вон, народ уже собирается вокруг нас.

Нахт протянул им две свежие лепешки, на этот раз не как милостыню, а с легким поклоном, каким встречают хоть и странных, но все же людей.

Взяв лепешки, Лера и Соня поблагодарили Нахта уже не кивками и поклонами, а настоящими, членораздельными словами.

Чувство было невероятным. Это было, как вынырнуть из-под воды после долгого удушья.

Отойдя от лотка, девушки сели в тени стены, и их накрыла новая волна хохота – на этот раз смеха освобождения и чистого, неподдельного абсурда.

Их странная внешность и поведение уже не пугали, а развлекали местных. И их появление везде вызывало волну. Дети бежали за ними по пятам, показывая пальцами и крича вполне понятным для них обеих языком:

- Странные чужеземки!

Взрослые относились к гостям из будущего с растущим подозрением, а потом интересом.

- Чувствую себя мартышкой в зоопарке. – Раздраженно проговорила Лера.

- Мартышкой? – переспросила Соня и добавила: - Я бы сказала тощим бегемотом. Неуклюжим, потным и вечно голодным.

К концу дня девушки сидели под мостами, под которыми спасалась от солнца пара тощих коз. У них была она лепешка и глиняная фляга с питьевой водой. Ноги в ссадинах, кожа сгорела, а моральных дух находился где-то на дне Нила.

- Знаешь, - хриплым голосом сказала Соня, разламывая лепешку, - я всегда думала, что путешествие во времени – это круто. Романтика. Приключения.

- А на деле, - закончила Лера, с трудом проглатывая сухой хлеб, - ты – бомж со студенческим билетом историка, которого чуть не съел бегемот, и которому подают милостыню, потому что жалко смотреть.

***

Солнце, этот безжалостный тиран дня, наконец-то начало клониться к западу. Небо из ослепительно-синего превратилось в полыхающее полотно из пурпура, золота и шафрана. Длинные тени от пальм ложились на землю, словно пытаясь удержать последние крупицы дневного тепла.

- Нам нужно где-то переночевать, - тихо сказала Лера, глядя на темнеющий горизонт. Ее зеленые глаза, обычно такие ясные, были полны тревоги.

- Я читала, что в Египте ночью не только холодно, но и полно скорпионов. – Сдавленно проговорила Соня, глядя себе под ноги.

Девушки побрели вдоль реки, и вскоре их взгляды привлекла старая, полуразрушенная хижина, стоявшая в отдалении от других, у самой кромки тростников. Дверь давно сгнила, и внутрь можно было попасть, просто отодвинув грубую циновку из папируса.

Они осторожно заглянули внутрь. Хижина была пуста. Пол затоптан до твердости камня, в углу валялось немного старого сена, пахло пылью, сухой глиной и речной водой. Но главное – есть крыша над головой.

- Пятизвездочный отель «У проклятого Нила». Шикарный вид на болото, завтрак не включен. – С горькой усмешкой констатировала Лера.

Набрав охапку сухого тростника себе под спины, девушки устроились в дальнем углу хижины. Снаружи доносились последние дневные звуки: отдаленные крики пастухов, возвращающих стадо, лай собак. Но очень скоро их сменила оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом тростника и плеском воды.

Когда последняя полоска заката угасла, над миром вспыхнули звезды. Они были не такими, как дома. Здесь, в чистом воздухе, без городской засветки, их было невообразимо много. Млечный Путь раскинулся через все небо. Звезды были такими яркими и близкими, что казалось, до них можно было дотронуться рукой. А Нил… Нил ночью был совсем иным. Из мутной реки дня он превращался в таинственную, черную, зеркальную ленту, в которой отражались луна и миллиарды звезд. По поверхности Нила скользили огоньки – это на лодках рыбачили при свете факелов, и отблески, плавая, дрожали на воде, как падающие звезды. Из темноты доносилось кваканье лягушек, стрекот цикад и изредка – мощный всплеск, выдававший присутствие в воде чего-то большого.

Воздух стал прохладным, почти холодным, и девушки инстинктивно прижались друг к другу, пытаясь согреться. И в этой величественной и пугающей тишине нервы Сони не выдержали.

Она вся сжалась в комок.

- Лера… а если мы… навсегда? – ее голос дрожал, и в нем не было ни капли привычного сарказма. – Если мы никогда не вернемся домой? А что, если навсегда?

Она замолчала, подавленная ужасом этого предположения. Слезы, которые она сдерживала весь день, потекли по ее грязным щекам, оставляя блестящие дорожки в лунном свете, пробивающимся через щели в стене.

Лера почувствовала, как и ее собственное горло сжалось от кома. Ей тоже было страшно. До паники. Мысли о родителях, которые никогда не узнают, что с ней случилось, терзали ее. Но, глядя на сломленную Соню, она поняла – сейчас нельзя сдаваться.

- Послушай, - тихо начала она, обнимая подругу за плечи. – Сегодня мы нашли еду, воду. Нашли крышу над головой. Мы выжили.

- И что с того? – всхлипнула Соня. – Мы будем так же выживать завтра? И послезавтра? Пока не умрем от болезни, или нас не съедят крокодилы.

- Знаешь, о чем я думаю? – Лера сделала паузу, привлекая внимание подруги. – Одна секунда – и все изменилось. Абсолютно все. Мы даже в самых сумасшедших фантазиях такого не предполагали. Так вот, если уж может случиться такое… такое немыслимое, невероятное, против всех законов… - она обвела рукой темную хижину, весь этот древний мир за ее стенами, - … то почему то же самое не может случиться наоборот?

Соня перестала плакать и прислушалась.

- Я не знаю, как это работает. Может, это портал, который открывается раз в сто лет. Может, это зависело от фазы луны. Но одно я знаю точно. Это возможно. Перемещение в прошлое случилось один раз. Значит, может случиться и снова.

- Куда? Снова в прошлое? В первобытный строй? – с горькой усмешкой выдохнула Соня.

- Я вообще-то говорила о возвращении домой. – Лера позволила себе улыбнуться.

- Но когда? Через год? Через десять? Мы же состаримся здесь!

- А кто сказал, что время здесь и там течет одинаково? Может, мы вернемся, а в музее пройдет всего пять минут. Может, мы вернемся в тот же миг. Мы не знаем. Но раз уж нас закинуло сюда так внезапно… значит, и обратный путь может быть таким же внезапным. Может, завтра. Может, через месяц. Но он обязательно будет. Нам только остается ждать этого момента и… - Лера широко улыбнулась, - … попытаться насладиться по полной этим путешествием в прошлое.

Соня глубоко вздохнула. Слезы высохли. В ее серых глазах, залитых лунным светом, снова появилась искорка.

Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в щель на потрясающее ночное небо и на темную гладь великой реки. Страх никуда не делся. Он притаился в углу хижины, затаился в шепоте тени.

Неожиданно, тишину хижины, нарушаемую лишь стрекотом цикад, внезапно разорвал сдавленный смех Сони. Он был нервным, почти истеричным.

- Лер… - фыркнула она. – А помнишь фильм «Мумию»? С Бренданом Фрейзером?

Лера, которая уже почти начала засыпать, сонно зевнула.

- Ну, помню… А что?

- А помнишь, там были жуки скарабеи, которые вечно лезли актерам под кожу?

- Скарабеи, - начала Лера с серьезным видом, - это, безусловно, интересный пример сакрализации энтомофауны в древнеегипетской культуре.

Соня уставилась на нее, не понимая.

- Что?

- Жуки, Соня. Обычные навозные жуки. Их обожествляли, потому что они катают шарики из навоза, в которых откладывают яйца. Египтяне видели в этом символ движения солнца по небу и возрождения жизни. – Лера подняла с пола небольшой камешек и бросила его в угол хижины. – Вот тебе и священный скарабей. Можешь принести ему в жертву кусок нашей лепешки.

- Ну, а мумия? – не сдавалась Соня. – Вдруг мы нарушили покой какого-нибудь жреца, и теперь его забинтованная тень бродит за нами по пятам?

Лера тяжело вздохнула, изображая крайнюю степень профессионального терпения.

- Какой ему прок от нас? Разве что, если он отберет у нас оставшийся кусок лепешки.

Соня не выдержала и рассмеялась, уже по-настоящему.

- Ладно, ладно, сдаюсь. Никакие мумии и навозные жуки мне не страшны.

- Правильно. Наше проклятье – это не древняя магия, а банальное отсутствие туалетной бумаги, дезодоранта и сменной одежды.

Они снова замолкли, но теперь атмосфера в хижине была легче. Страшные фантазии Сони развеялись, уступив место усталой иронии.

- Знаешь, - через некоторое время сказала Соня. – Когда мы все-таки вернемся, я первым делом куплю самый большой флакон антисептика не только для рук, а для всего тела. И, может быть, фигурку скарабея на память. Чтобы катать, как тот жук, свои проблемы куда подальше.

- Это хороший план, - улыбнулась Лера в темноте. – А пока предлагаю просто заснуть. И если приснится мумия, просто предложи ей наш ужин. Уверена, она от такого оскорбления сама развернется и уйдет обратно в свой саркофаг.

Глава 3

Первый луч солнца, пробившийся сквозь щели в стене, разбудил Леру неожиданным образом – он упал прямиком ей на лицо. Она застонала и попыталась повернуться, но все ее тело отзывалось пронзительной болью в мышцах.

- Кажется, я поняла, что значит – косточки ноют.

Рядом заворочалась Соня.

- А у меня в ушах до сих пор стрекочут эти чертовы цикады. – Она села, потерла глаза и тут же ахнула:

- О боги! Моя спина! Я как будто всю ночь таскала камни для пирамиды!

Она встала и попыталась сделать зарядку, чтобы размять затекшие мышцы, но ее попытка наклониться закончилась глухим щелчком в спине.

- Лера, я начинаю пахнуть, как тот ослик, на которого я вчера чуть не упала. – Заявила Соня, с отвращением нюхая одежду на себе. – Если нам от кого-то нужно будет убегать, нас запросто догонят и поймают. Я воняю за километр!

- Согласна, – вздохнула Лера, пытаясь пригладить свои слипшиеся волосы. – Пойдем, поищем укромное место в зарослях, где можно помыться, и нас никто не увидит.

Они долго шли вдоль берега, высматривая подходящее место. Одно было слишком открытым, другое – кишело лягушками, в третьем уже стирала белье шумная компания женщин.

Наконец, они нашли идеальную, как им показалось, лагуну: небольшой заливчик, полностью скрытый стеной высокого папируса и тростника.

- Осторожно, - предупредила Лера, делая первый шаг. – Дно может быть… Ой!

Ее нога бесследно ушла в мягкий ил почти по самое бедро. Соня, пытаясь помочь подруге, сама поскользнулась на скользком камне и села в воду.

- Отличное начало спа-процедур! – выдохнула она, с трудом поднимаясь. – Грязевые ванны включены в программу!

У них не было мыла, поэтому они терли кожу речным песком. Вода была теплой, мутной и пахла рыбой.

- Боже, - простонала Лера, понюхав свои мокрые волосы. – Мои волосы теперь пахнут, как будто их мыли в аквариуме.

Стирка одежды превратилась в акт агрессии. Они колотили мокрые ткани о плоские камни, подражая тому, что видели у местных женщин. Получилось громко, неискусно и с большим количеством брызг. Неожиданно, в самый разгар процесса стирки, послышался детский смех.

Из-за стены тростника на них с любопытством смотрели двое местных мальчишек лет восьми. Они что-то весело обсуждали, явно находя зрелище весьма забавным.

Лера и Соня застыли в самых нелепых позах в одном нижнем белье. Соня – с поднятой над головой мокрой одеждой, готовой к очередному удару о камень, Лера – с руками, застывшими в волосах, из которых стекала мутная вода.

- Уходите! – сдавленно прошипела Лера.

- Кыш! Кыш! – замахала свободной рукой Соня, как будто отгоняет назойливых птиц.

Мальчики, хихикая, скрылись в зарослях.

Наступила гробовая тишина.

- Ну все, - обреченно сказала Соня. – Теперь по всему городу пройдет о нас слава.

Добравшись до своей хижины, мокрые и чистые, девушки развесили одежду для просушки.

- Ну что, - с горькой иронией спросила Лера, - чувствуешь себя обновленной?

- О да, - довольно заулыбалась Соня.

Через час их одежда была абсолютно сухой. Есть все же плюс в жарком климате Египта.

- Все! Не могу больше ходить в этих джинсах. В них жарко! – вспылила Соня.

- И что ты предлагаешь?

Неожиданно в ее глазах загорелся огонек.

- Мы сделаем шорты! Короткие, удобные, проветриваемые!

- Хм, - задумчиво проговорила Лера. – Прекрасная идея!

Процесс превращения джинсов в шорты силами двух хрупких на первых взгляд девушек, у которых под рукой был только заточенный край медной пряжки, найденной на улице, был весьма комичен.

Лера, как перфекционист, пыталась отмерить ровную линию чуть выше колен с помощью тростинки. Соня действовала на глазок. Итог: у Леры один край был выше другого, а у Сони джинсы превратились в ультракороткие шорты, из-под которых эффектно выпирали ее красивые, загорелые ноги.

Отрезки от джинс девушки не стали выбрасывать. Длинные полосы плотной джинсы стали ремнями, подвязками и даже импровизированным лифом для Сони, который держался на честном слове и трех узлах.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

Чуть более чистые и с влажными от воды волосами, они отправились на рынок. Голод давал о себе знать, но сегодня они были настроены иначе.

- Ну что, - сказала Лера, поворачиваясь перед воображаемым зеркалом. – Теперь мы точно привлечем внимание всех местных жителей.

- За дело! – решительно заявила Соня.

Тактика «флирт в обмен на еду» была доведена до абсурда.

Их появление на главной улице возле рынка произвело эффект разорвавшейся бомбы. Если раньше на них смотрели как на чужаков, то теперь – как на пришельцев с крайне странным представлением о морали. Мужчины замирали, провожая их взглядами, полными смеси шока, любопытства и не скрываемого интереса. Женщины шептались, закрывая лица краем одежд, но их глаза тоже с любопытством выхватывали детали нового наряда.

Соня и Лера шли по рынку медленно, с высоко поднятыми головами, с загадочными полуулыбками, как и договаривались. Сегодня они не просили. Сегодня они принимали.

- Расходимся, - шепнула подруге Лера. – Встречаемся через десять минут у главных ворот.

Соня кивнула и первая направилась «на охоту». Как только она скрылась из глаз в толпе, Лера подошла к лотку, где продавались сладкие лепешки с медом. Девушка не улыбалась. Она смотрела на торговца с легкой грустью и снисхождением, как божество на смертного. Взяв одну лепешку, она медленно, с театральным видом отломила кусочек, попробовала и кивнула, словно давая высочайшее одобрение. Пораженный таким поведением торговец, сам того не понимая, завернул ей целую охапку лепешек и почтительно протянул.

- Я вам что-нибудь должна за это? – ровным, уверенным голосом спросила его Лера.

- Н-нет, - заикаясь, проговорил тот.

С победной улыбкой Лера покидает его.

Соня, чей образ был более вызывающим, привлекла внимание молодого плотника, отдыхающего у своей мастерской. Она остановилась напротив него, скрестила руки на груди и уставилась на его инструменты с видом искреннего интереса. Парень, смущенный и польщенный вниманием столь странной особы, поднялся, что-то смущенно пробормотал и сунул ей в руки только что вырезанную деревянную фигурку кошки. Соня, сохраняя маску надменности, кивнула и пошла дальше, сжимая в руке нежданный трофей.

- Это что? – спросила Лера, как только девушки встретились в назначенное время, в назначенном месте – у главных ворот центрального рынка.

- Деревянная кошка. – С гордостью отвечает Соня.

- И? Что мы будем с ней делать? Печь растапливать? – недовольно нахмурилась Лера. – На кой черт ты ее притащила?

Соня взглянула на статуэтку и ничего не ответила.

Лера недовольно помотала головой и тоже промолчала.

Охота на древнеегипетские продовольствия продолжилась.

Через час девушки возвращались в свою хижину, нагруженные добычей, как охотники, после удачной вылазки. В руках у них была корзина с овощами, две большие рыбы, связка лепешек и небольшой глиняный кувшин с пивом, который Соне сунул тот самый плотник.

- Ну что, - с торжеством произнесла Соня, с трудом удерживая тяжелую корзину, - я же говорила! Наш главный ресурс – не знание истории, а наши длинные ноги и жгучее обаяние!

Лера лишь усмехнулась.

Войдя в хижину, они высыпали все свои трофеи на пол.

- Знаешь, что это значит? – спросила Лера, разглядывая груду еды.

- Что мы можем открыть собственный ресторан? – предположила Соня.

- Нет. Это значит, что мы больше не нищие. Мы адаптируемся, и сможем выжить в чужом для нас мире.

Они сидели на полу, поедая теплый хлеб с рыбой, и смеялись над своими приключениями, совершенно не ведая, что их ждет дальше… .

***

И вот, приближается конец второго дня в Древнем Египте. С запада потянула прохлада, несущая запах печного дыма, цветущего жасмина и влаги со стороны реки. Жара спала, уступив место бархатной, дышащей теплом ночи.

- Лер, - сказала Соня, расхаживая от скуки по хижине – на улице стемнело, а спать не хотелось. – Мы же кроме рынка и дороги к Нилу ничего и не видели. Как выглядит этот город? Разве тебе не интересно? Ну-у, - капризно протянула она, - пойдем прогуляемся?

- Надеюсь, ночью здесь не опасно… - Задумчиво проговорила Лера. – Хорошо. Пойдем прямо сейчас, пока я не передумала.

Девушки вышли из своих хижин и тотчас окунулись в совершенно иной мир. Дневная суета сменилась приглушенным, таинственным гулом. Воздух был теплым, но не удушающим, и в нем плыли ароматы: запах печеных лепешек из глинобитных печей, тонкий аромат благовоний, исходящий от маленьких домашних алтарей, и всепроникающий сладковатый запах цветущих ночных лилий.

- Вау! – блаженно закатила глаза Соня. – Как здесь красиво!

Лера молчала. Но по ее выражению лица было ясно – восхищена она ночным городом не меньше Сони.

Луна, огромная и серебристая, заливала все вокруг мягким молочным светом. Он превращал глиняные стены в волшебные декорации, отбрасывая длинные, густые тени. Вместо слепящего солнца – множество маленьких огней: масляные светильники в окнах, тлеющие угли в очагах под открытым небом, где сидели семейства, факелы, укрепленные у входа в более зажиточных домах.

Лера и Соня шли по пустынным улочкам, прислушиваясь к обрывкам разговоров, доносящихся из-за стен: смех, плач ребенка, монотонное распевание песни. Из-за угла доносилась мелодия простой тростниковой флейты. Нил, черный по цвету, отражал луну и огни лодок рыбаков, которые скользили по нему, как призраки.

- Красиво, - прошептала Лера.

- Да, - согласилась тут же Соня. – И совсем не похоже на дневной ад. Эх, как романтично…

На небольшой площади у старого колодца подруги встретили молодежь. Парни и девушки, одетые в светлые льняные одежды, сидели группами, разговаривали и смеялись. Изначально, Соню и Леру никто даже не обратил внимания, пока девушки не попытались пройти дальше, а для этого им пришлось приблизиться к ним.

Из тени финиковой пальмы, под которым размещался колодец, отделились трое молодых парней. Они были хорошо сложены, с бронзовыми от загара торсами и внимательными, смеющимися глазами. Один, самый рослый, с дружелюбной, но уверенной улыбкой, преградил им путь.

- Приветствую вас, цветы лотоса, распустившиеся ночью!

- Прозвучало, как приветствие проституток. – Шепнула Соня в ухо Леры.

- А мы в своих коротеньких шортах, возможно, так и выглядим для них – вызывающе. – Так же, шепотом ответила ей Лера.

А парень между тем продолжил свою сладостную речь:

- Я Сенмут. А это мои братья – Павех и Небамон. А вы? Должно быть… - он развел руками, не находя слов.

Лера, взяв на себя роль «старшей сестры» ответила с легкой, вежливой отстраненностью:

- Наш караван… остался… далеко за… за песками. Мы идем своим путем. Меня зовут… Неферита, а это моя сестра… Кила.

Соня чуть не поперхнулась, услышав свое новое имя («Кила» на древнеегипетском означало что-то вроде «темная сила»), но сохранила лицо.

Второй парень, который Небамон, ростом немного ниже, спросил:

- Неферита? Кила? Звучит не по-нашему. Вы из страны Кефтиу или Ханаана? И ваша кожа… - он сделал шаг ближе, изучающе глядя на светлую кожу Леры, - … похожа на кожу мертвеца.

- Мы из земли между двумя реками, - выпалила Соня – Кила, наслаждаясь возможностью сочинять, - из далеких песков, из страны, где солнце садится иначе.

- Иначе? – переспросил третий – Павех, сделавшись серьезным. – Разве солнце может садиться иначе? Оно же следует путем Ра. Или… - он сделал преувеличенно серьезное лицо, - …вы служите иным богам?

- Мы служим богине здравого смысла, - не выдержала Соня от шутки, и ее губы дрогнули в улыбке. – Но сейчас она, кажется, в отъезде.

Парни засмеялись, но не Павех. Он лишь нахмурил брови.

- Ночь создана для удовольствий. Не присоединитесь ли вы к нам? – Сенмут указал на застеленную у колодца циновку, где стоял кувшин с пивом и лежали финики. – Наши отцы говорят, что пить пиво с незнакомками – к несчастью. Но они также говорят, что отказывать гостье – оскорбление богов. Мы в затруднении.

- А наши предки говорят, что пьянка с незнакомцами приводит к вынужденному браку по залету. – Захихикала Соня.

- Мы благодарим вас за вашу щедрость, - попыталась Лера как можно любезнее отказаться, а заодно и найти повод уйти от любознательных парней, - но мы должны….

- Ваша речь, - неожиданно произнес Павех, - гладка, как полированный алебастр. Вы учились у писцов?

- Что такое абиластр? – шепнула подруге Соня.

Лера почувствовала, как краснеет. Этот парень был опаснее, чем казался. Один только его серьезный взгляд наводил на нее страх.

- Учиться можно разному… и у разных учителей, - уклончиво ответила она.

Парни снова засмеялись. Даже угрюмый Павех хмыкнул.

- Ты права, - усмехнулся Павех. – Но твоя сестра «темная сила», выглядит так, будто никогда в жизни не поднимала ничего тяжелее пера писца.

Лера улыбнулась. Соня нахмурилась и недовольно скрестила руки на груди.

- Мудрость иногда тяжелее камня, Павех. А пером можно написать такие слова, что сдвинутся и горы. – Парировала Лера.

- Охо! – восхищенно свистнул Сенмут. - Слушай ее! Ты точно должна выпить с нами! Хотя бы глоток, чтобы мы могли сказать, что делили кувшин с мудростью!

Он уже было потянулся, чтобы слегка взять Леру за локоть в дружеском жесте, и общение могло бы длиться еще долго, балансируя на грани любезностей и опасных расспросов, если бы не вмешательство извне.

Резкий лязг о камень заставил всех вздрогнуть. Из-за угла, гремя оружием, вышли двое стражников в кожаных доспехах и с тяжелыми палицами.

- Что за сборище после сигнала ко сну? – прорычал старший, его взгляд буравом прошелся по девушкам. – Ты, Сенмут, сын Камосе, опять за старое? Собираешь сомнительных кур на площади?

Сенмут и другие парни мгновенно выпрямились, их игривость исчезла.

- Нет, начальник стражи. Это… гости издалека. Мы просто…

- Гости? – стражник подошел вплотную к Лере и Соне. – Его глаза сузились. – В таком виде? С такими волосами? И, я вижу, без сопровождения? Больше похожи на бродяжек… Или… шпионы.

Соня попыталась спасти ситуацию:

- Мы не шпионы! Мы…

Но начальник стражи даже слушать ее не стал.

- Руки за спину! Вы идете с нами. А вас, - он бросил гневный взгляд на парней, - я еще найду. Разбегайтесь! Живо!

Сенмут бросил на девушек взгляд полный досады и бессилия. Он что-то хотел сказать, но другой стражник уже схватил Леру за руку.

В этот момент их галантные кавалеры и другая молодежь у колодца вмиг превратились в беспомощных свидетелей ареста двух, совсем непохожих на них чужестранок.

Глава 4

Дверь с грохотом отворилась. Девушек грубо втолкнули внутрь. Деревянная решетка захлопнулась, и щелчок тяжелого, медного замка прозвучал как приговор.

Камера была крошечной, темной и отвратительной. Пол был земляным, холодным и влажным. Тьма, наступившая после ухода факелов стражников, была не просто отсутствием света. Она была густой и тяжелой. В темнице пахло сыростью, плесенью и чего-то кислого-сладкого - страха, пота и человеческих испражнений.

Соня, дрожа от холода и страха, прижалась к Лере.

- Темница, Лер. Настоящая древнеегипетская темница. Это уже не смешно. Совсем. – Выдавила она, и ее голос, привыкший к сарказму и шуткам, теперь звучал тонко и по-детски беспомощно.

Лера обняла подругу. И ее собственная храбрость дала трещину. Романтическая прогулка по ночному городу обернулась для них обеих ловушкой и самым настоящим кошмаром.

- Теперь мы не просто потерянные путешественницы во времени. Теперь мы пленницы, игрушки в руках фараона. Боже, пусть он окажется добродушным дядькой.

Спустя время их глаза постепенно начали привыкать. Единственным источником света была узкая щель под самым потолком, ведущая, вероятно, во внутренний двор. Через нее лился тусклый лунный свет. И в этом слабом, призрачном свете проступили очертания камеры: примерно два на три шага, стены из грубо отесанного известняка, в углу – глиняный горшок, от которого и исходил тот самый тошнотворный запах.

Где-то рядом, за стеной, кто-то монотонно стонал, бредил – бормотал бессвязные слова, не умолкая. Издалека доносился приглушенный плач. Слышался скрежет металла о камень, будто палач хладнокровно точит свой топор. А под всем этим – постоянный назойливый писк и шуршание крыс, которых, по всей видимости, здесь было не мало.

- Они нас здесь заперли навсегда? – голос Сони сорвался на высокой ноте. – Мы умрем здесь?

Перед ней предстали образы из учебников – казни, отрубание рук, пытки, и с каждой секундой все это всплывало в сознание с пугающей яркостью.

Лера крепче обняла подругу, пытаясь согреть и удержать ее от истерики.

- Не думай об этом. Успокойся. – Девушка пыталась говорить спокойно, хотя сама была напугана не меньше Сони. – Они не станут убивать нас без допроса. Мы… мы чужеземки… Интересный для них экземпляр…

- Я… я не могу дышать. Здесь нет воздуха. У меня, кажется, начинается клаустрофобия. Лера! Они нас закопают здесь заживо! Нас никто больше не найдет! Никогда! Мы просто исчезнем, сгинем в этом древнем Египте!

- Тихо, успокойся. Ничего плохого с нами здесь не произойдет. – Лера пыталась успокоить Соню, но ее собственный голос звучал чужим и беспомощным. Она чувствовала, как паника, как холодная змея, медленно подкрадывается к ее горлу. - Дыши глубже…

- Я пытаюсь…

- Все будет хорошо…

- Думаешь?

- Надеюсь.

Диалог подруг, обычно такой оживленный, теперь состоял из коротких, рубленых фраз, словно и слова замерзали в ледяном воздухе.

Внезапно, из соседней камеры раздался звук – не крик, не стон и бормотание, а монотонное низкое напевание:

- Осирис, прими мое сердце… Легче пера Маат… легче… - голос оборвался глубоким кашлем.

- Запоминай слова. Скоро и нам придется напевать предсмертную песню, как местную молитву. – С иронией проговорила Соня.

Наступила относительная тишина. Холод и темнота убаюкивали пленниц мрачной темницы. Веки становились тяжелыми, сну все же удалось отогнать страх. А когда девушки вновь открыли глаза – в темнице заметно посветлело.

Время близилось к утру.

Глаза, привыкшие к темноте, наконец смогли рассмотреть всю убогость их убежища. На стенах были царапины, непонятные символы, в углу, рядом с туалетом, валялись чьи-то кости.

Соня, исчерпав запас слез, сидела, уставившись в одну точку.

- Как думаешь, нам положен завтрак в номер? – спросила она с иронией.

Лера, почувствовав улучшения в психологическом состоянии подруги, слабо улыбнулась:

- Думаю да, завтрак обед и ужин включены в стоимость проживания.

Соня фыркнула.

- Я начинаю скучать по нашей пыльной хижине на берегу Нила… - выдохнула она.

Неожиданно, в этот самый момент девушки услышали за дверью звуки – не грубые шаги стражников, а странное мягкое шарканье и недовольное ворчание.

- … и куда меня только посылают? В этот сырой подвал! Я не крысолов! Я государственный ум! Здесь же блохи! – доносился за дверью тонкий, ворчливый голос.

Громко щелкнул сложный механизм замка, дверь со скрипом отворилась, и в проеме появилась фигура. Это был кот. Самый обыкновенный кот – рыжий, упитанный, с роскошной шелковистой шерстью и пушистым, гордо поднятым хвостом. На его кошачьем носу балансировало пенсне в тонкой золотой оправе. В одной лапе он с трудом удерживал свернутый папирус, а в другой – трость с набалдашником в виде кошачьей головы, на который он, собственно, и упирался. Кот стоял на задних лапах, будучи выше человеческого колена, и смотрел на пленниц сверху вниз. Точнее, снизу вверх, но с таким видом, будто смотрит на них с высоты пирамиды Хеопса.

Лера и Соня замерли, не веря своим глазам. После ночи в аду их мозг отказывался обрабатывать эту информацию, и все сводил на галлюцинацию.

- Ну? – кот откашлялся, и его голос звучал как у раздраженного, но очень образованного профессора. – Приветствуют, когда в темницу является личный представитель фараона, великий Бастет, Ушей Тонко Слышащих, Когтя Остро Режущего и… э-э-э… главного Счетовода Нижнего Склада Зерна. В общем, зовите просто Великий Бастет. Без церемоний. И давайте поскорее. У меня уши болят от этой сырости.

Соня первая выдавила из себя звук. Это был сдавленный хрип, перешедший в неуправляемый, истерический смех.

- К-кот… в очках… - она схватилась за живот. – Аха-ха! Лера! У меня галлюцинации! От голода, или от этой вони… Аха-ха! Ни за что не угадаешь, кого я вижу!

- Я вижу говорящего кота! Аха-ха!– умирала со смеху Лера.

- Дикари! Варвары! – заорал кот, устремив бешеные глаза на пленниц. - Я важный государственный деятель! Как вы смеете так вести себя в моем присутствии?!

Лера, хоть и потрясенная, попыталась взять себя в руки.

- Простите, ваше… э-э-э… пушистое благородие… - ее губы продолжали дрожать от смеха. – Господин Бастет… Вы… вы здесь чтобы мышей допросить. Заверяю вам, их здесь куча!

Бастет замер. Кажется, его обида достигла космических масштабов. Его милый носик забавно дернулся, и пенсне чуть не слетело на пол. Он ловко поправил его лапой и со страдальческим видом простонал:

- О, великие Ра и Гор! За что мне это наказание? – он воздел лапы к потолку. – Глупые, безмозглые двуногие! Я не для мышей! Я для вас! Меня прислал лично Его Величество. Да продлятся его дни, как дни Ра на небе. Я решаю вопросы государственной важности, а вы смеетесь надо мною?! – он сердито ткнул тростью в их сторону.

- Вопросы… государственной важности… - Соня, давясь смехом, уже вытирала слезы. – К книжках не писали, что Древним Египтом управлял рыжий кот… Аха-ха!

Бастет надулся так, что его усы задрожали от негодования.

Лера, с трудом справившись со спазмом смеха, попыталась заговорить серьезно, но искорки веселья еще плескались в ее глазах.

- Простите нас, о мудрейший Бастет, Ушей Тонко Слышащих и Когтя Остро Режущего…

- Аха-ха! – не унималась Соня.

Лера продолжила:

- Мы из далеких стран. У нас нет таких… э-э-э … просвещенных котов, поэтому мы немного шокированы вашим приходом…

Кот немного помолчал, успокаиваясь и сглатывая обиду. Потом развернул папирус, но тот тут же свернулся обратно с громким шлепком.

- Проклятый папирус! Вечно так. – Зашипел кот, вцепившись в него когтями. – Так, вопрос первый! Кто вы такие и откуда пришли? И говорите правду. Я прекрасно чувствую ложь. У меня нюх, знаете ли… - он самодовольно потер нос, и папирус снова свернулся.

- Какой милый котик. – Прошептала Соня в ухо Лере.

Бастет тотчас навострил уши.

- Что? Что ты сказала?

- Простите, ваше пушистое благородие…

- Великий Бастет! Я же просил называть меня так! – заорал кот.

- Она сказала, что мы заблудились. – Быстро произнесла Лера и с улыбкой добавила: - О Великий Бастет. Мы путешественницы из земли за великой пустыни. А наш корабль разбился.

Кот прищурился, глядя на них сквозь пенсне, после чего медленно обошел их кругом, изучая.

- Путешественницы? В таких… одеждах? Без свиты. Без даров. Со странными волосами и говорящие на языке школы писцов. Очень странно. – Тут он остановился перед ними. Знаете, что я думаю? Я думаю, вы либо очень плохие шпионы, либо…

Второй вариант кот так и не придумал.

- Мы не шпионы! – в один голос завопили подруги.

Бастет вздохнул, сел на пол, свернув хвост вокруг лап, и продолжил:

- Внешность: плачевная. Одежда: вопиющее нарушение дресс-кода, и вероятно, правил общественной морали. – Он посмотрел на их шорты и содрогнулся. – Вы выглядите так, будто вас одевал слепой цирюльник в припадке безумия. Это культурная традиция или акт вандализма над льном? Причина нахождения в запретной зоне: «Гуляли». – Он закатил глаза. – О, Великий, даруй мне терпение! Гуляли! В районе царских зернохранилищ! И это после сигнала ко сну!

Лера уже открыла рот, чтобы ответить, но кот снова продолжил:

- Ваши имена? Настоящие. Не те, что в дали тем простофилям на площади.

- Лера.

- Соня.

Не задумываясь ответили девушки.

- Лера? Соня? – его пенсне снова чуть не выпал. – Хочу предупредить, дача ложных показаний представителю власти… Плюс улики… - взгляд кота упал (или поднялся) на их одежду.

- Ой, нет! – истерический смех Сони вновь вырвался наружу, и теперь с новой силой. – Кот заполняет на нас протокол! - она схватилась за живот.

- Объект с темными волосами проявляет признаки эмоциональной нестабильности, а значит, считается угрозой для общества. – Сердито выпалил Бастет. – Оснований для немедленного вашего освобождения я не вижу. Раз не хотите признаваться, задерживаю вас для дальнейшего изучения. – Он облизнулся, и это вышло как-то жутковато.

Соня и Лера переглянулись и не смогли произнести ни слова.

Бастет встал, отряхнулся, водрузил папирус под мышку и направился к двери.

- Охрана! Проследите, чтобы этим… дамам принесли воды и хлеба. Нельзя, чтобы потенциальные источники дипломатического скандала или новые виды божественных существ сдохли с голоду до моего следующего визита. А то опять бумаги заполнять.

Кот вышел, неловко споткнувшись о порог и тихо выругавшись на кошачьем языке. Дверь снова захлопнулась.

В наступившей тишине Лера и Соня переглянулись.

- Нами что, теперь кот будет заниматься? – тихо спросила Соня.

Они еще долго смотрели на дверь, за которой только что стояло говорящее, ворчащее воплощение древнеегипетской бюрократии.

Страх отступил, сменившись чувством полнейшего абсурда. Войн за выживание только что перешла в совершенно новую, невероятно странную фазу.

На следующий день, когда им принесли скудный паёк из черствого хлеба и вонючую луковицу, чаша терпения Леры переполнилась.

- Все, - заявила она. – Я не вынесу еще одного дня в этой дыре. Нужно что-то делать?

- А что мы можем? – устало спросила Соня.

- Скажем всю правду. Кто мы, и как здесь оказались. – Уверенно произнесла Лера. – Стража! Мы готовы сделать заявление!

После долгих препирательств и обещаний рассказать нечто, стража, плюнув, согласилась доложить.

Вскоре их вывели из темницы и привели не в зал суда, а в уютнейшее помещение. Воздух здесь пах ладаном, сушеной рыбой и дорогим кедром. В центре комнаты на возвышении бархатных подушек восседал Бастет. Перед ним на низком столике лежали ровные стопки папирусов, стояли чернильницы и небольшая игрушечная мышь, которую он время от времени отодвигал лапкой с видом глубокого презрения к подобным вульгарностям. А у одной стены стояла даже маленькая когтеточка, обитая дорогой тканью.

- Ну что, - промурлыкал он, не отрываясь от какого-то отчета, - решили сознаться в реальных преступлениях? – потом поднял на них взгляд, и монокль блеснул.

- Мы из будущего, - брякнула Соня, без предисловий.

Кот замер. Он медленно положил папирус.

- Повторите.

- Мы из будущего. Из двадцать первого века. Попали сюда случайно, из храма наших дней, где хранятся…э-э-э… мумии ваших современников. – Лера старалась говорить максимально серьезно.

Кот медленно водрузил монокль на место, и девушки начали. Лера, стараясь быть максимально логичной, рассказывала о музее, о солнечной ладье, о вспышке света. Соня добавляла красочные, но правдивые детали об ужасе первых дней в древнем Египте, о поисках еды и крыши над головой. Потом они говорили о незнакомых Бастету вещах: о машинах, о самолетах в небе, о гигантских городах из стекла и стали, о том, что фараоны и боги Египта для них – история, давно изученная и помещенная в музеи.

Кот слушал, не перебивая. Его усы временами подрагивали, глаза сужались.

В кабинете повисла гробовая тишина.

- Экспонаты. – Голос кота стал тихим и опасным. – Вы называете величайшую империю… экспонатами? В стеклянных… витринах?

Лера поняла, что нужно что-то добавлять, чтобы смягчить удар.

- О, у нас очень ценят вашу культуру! – поспешно сказала она. Ваших котов, например, очень любят. И у нас практически в каждом доме есть кот! Их холят, лелеют, кормят специальным кормом, который производят лично лучшие производители мира в огромных заводах…

Лицо Бастета (насколько это возможно у кота) начало выражать некоторое удовлетворение. Он выпрямился.

- Ну, это разумно. Почитание священного животного – признак развитого общества. И как проявляется это… холение?

Соня, обрадовавшись знакомой теме, радостно вставила:

- Специальные мягкие домики, игрушки, палочки с перьями! Чтобы не портили мебель – мы подстригаем им коготки! А чтобы не орали по ночам и не метили, их обычно кастрируют! Быстрая и безболезненная процедура!

Звук, который издал Бастет после минутной гробовой тишины, нельзя было описать словами. Это было нечто среднее между предсмертным хрипом, шипением змеи и лязгом рвущейся стальной пружины. Он вскочил на все четыре лапы, его шерсть встала дыбом, хвост превратился ершик.

- К-а-с-т-р-и-р-у-ю-т?! – прошипел он так, что по спине девушек пробежали мурашки. – Вы в своем будущем лишаете божественных созданий их…их… священной сущности? Ради тишины по ночам и…?! – кот так и не договорил, захлебнувшись в возмущении.

Бастет был вне себя от ярости и ужаса. Казалось, он вот-вот бросится на них когтями. В этот критический момент дверь кабинета распахнулась.

Вошла девушка. Она была одета «не как все»: в нечто яркое и лоскутное, с бубенчиками на поясе. Ее волосы были убраны под пестрый платок, из-под которого выбивались рыжие завитки. В руках она несла пучок засушливых трав и небольшой, дымящийся стеклянный шар.

- Ой, Бастет. Какая напряженная атмосфера. Опять орешь? – звонко сказала она. – У тебя от гнева аура вся в колючках. Нехорошо.

- Хекет-Мут! – завопил кот, указывая дрожащей лапой на девушек. – Эти… Эти твари утверждают, что они из будущего! И что там КАСТРИРУЮТ котов!

- Ну, не всех же, - неуверенно попыталась исправиться Соня.

Хекет-Мут, дворцовая специалистка «по странностям», подошла ближе. Она внимательно, без страха, посмотрела на Леру и Соню, потом понюхала воздух вокруг них, поводила руками, словно ощупывая невидимые нити.

- Х-м-м, - протянула она, - Запах… очень странный. Не наш. Пахнет… - она причмокнула, - … пылью больших, даже огромных зданий и… чем-то металлическим и быстрым. Правда твоя, пушистик. Они не отсюда. Их аура… она звенит, как струна, натянутая из завтра в вчера. Очень странно!

Бастет, все еще взъерошенный, уставился на нее.

- Ты это серьезно? Ты подтверждаешь эту… эту ересь?!

- А что тут еретического? – пожала плечами Хекет-Мут. – Время же – оно не река, оно… клубок. Иногда ниточка торчит не в ту сторону. Эти девочки – гости. Нечаянные. И похоже, очень напуганные. И голодные. И пахнут… тьфу, темницей.

Ведьма повернулась к ошарашенным девушкам и улыбнулась самой солнечной улыбкой.

- Ну, что с вами делать? В пирамиду не положишь – вы еще живые. В рабыни – жалко, руки у вас, я гляжу, не работящие, нежные. Значит, - она хлопнула в ладоши, - гостями будете! У нас закон гостеприимства священен. Даже для тех, кто прибыл из завтра.

Бастет издал звук, средний между хрипом и стоном.

- Гостями?! У них в протоколе семь нарушений! Они оскорбили…

- Оскорбили твое кошачье достоинство, знаю-знаю, - перебила его Хекет-Мут. – Они извинятся. Правда? – она строго посмотрела на девушек.

- Да! Да! Мы глубоко сожалеем о сказанном! Это у нас такая дикая, варварская традиция! Мы ее осуждаем! – затараторила Лера.

- У нас самих коты священны! – добавила Соня. - Целые храмы! Мемы!.. то есть песни!

Кот, все еще фыркая, но немного успокоившись от извинений и лести, тяжело вздохнул.

- Ладно. Но они остаются под моим личным наблюдением. И под твоим Хекет-Мут. И мы выясним, как и зачем они здесь. А пока… - он с отвращением посмотрел на их грязные одежды, - …их нужно отмыть. И одеть во что-то приличное. – И… - он скривился, - … поселить в комнаты. Чтобы не шлялись.

Через час Лера и Соня сидели в небольших, но невероятно удобных покоях в женской половине дворцовых помещений. Была отдельная комната на двоих с кроватями, застеленными чистым льном, тумбочками, лампами. Было окно с видом на внутренний сад с лотосовым прудом. В углу стояли глиняные кувшины для умывания. Но главное – за занавеской находилось нечто потрясающее: небольшой бассейн, в который по глиняным трубам из котла на улице поступала теплая вода. Рядом лежали куски пасты из песка и золы – подобие мыла, и кувшины с ароматными маслами.

- Это пятизвездочный отель! – прошептала Соня, тыча пальцем в ванную. – И подушки! Настоящие подушки!

- Душ… - благоговейно прошептала Лера. – Теплый душ. Я готова продать душу за это.

Пока гостьи из будущего отмокали в воде, смывая с себя недели страха и грязи, за дверью раздался диалог:

- Вот их чистые одежды, - ворчал Бастет. – Простые, но приличные.

- Прекрасно, дорогой, - звенел голос Хекет-Мут. – А я пока возьму их на прогулку в сад.

Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась рыжая голова ведьмы.

- Девочки, не утоните! А то Бастик потом протокол о смерти от чрезмерной гигиены составлять будет, а это много писанины.

За дверью снова послышался ворчливый голос Бастета:

- Не расслабляйтесь! Завтра начнутся допросы!

Дверь закрылась. Слышно было, как ведьма уводит кота:

- Идем, я тебе новую игрушку принесла, из камыша и павлиньих перьев….

- Знаешь, - сказала Соня спустя час, с наслаждением вытягиваясь на чистой простыне, - я думала, когда мы скажем правду, нас или сожгут, или сочтут сумасшедшими. А нас… поселили в люкс и назначили двух кураторов: ведьму-хиппи и кота-депутата с психологической травмой.

- Главное, - с блаженной улыбкой прошептала Лера, уткнувшись лицом в подушку, - что тут есть кровать, теплая ванна и нет крыс.

Их приключения в Древнем Египте сделало новый, сюрреалистичный виток. Из темницы они попали под личную опеку двух самых эксцентричных представителей власти. И впервые за долгое время у них была не просто надежда на выживание, а реальный шанс на то, чтобы разобраться в правилах этого мира. И, возможно, найти способ вписаться в него. Или даже найти путь домой.

Глава 5

Жизнь в статусе «подопечных ведьмы и кота» оказалась странной, но на удивление комфортной. Их дни были расписаны между двумя полюсами: утром – дотошные допросы Бастета, а после полудня – исследования с Хекет-Мут, которая заставляла их описывать сны, рисовать странные символы и нюхать разные травы, пытаясь поймать «эхо будущего».

Однажды, поймав благоприятное время, когда кот был занят важными государственными делами, а Хекет-Мут отправилась загород собирать каких-то редких жуков, Лера и Соня решили исследовать дворец самостоятельно.

Они бродили по бесконечным, прохладным коридорам, стены которых были расписаны сценами из жизни богов и фараонов. Солнечный свет, преломляясь через алебастровые плиты в верхних окнах, заливал все мягким, молочным сиянием. Они прошли через огромный колонный зал, где стволы папирусообразных колонн уходили ввысь, словно каменный лес, поддерживающий само небо.

Затем они вышли в внутренний сад. Это был оазис упорядоченной красоты. Ровные дорожки из битого известняка делили пространство на квадраты, где росли незнакомые для девушек растения. Все, что было им знакомо – это финиковые пальмы.

В центре сада искрился прямоугольный бассейн, наполненный прозрачной водой, где плавали белые и голубые лотосы. Вдоль стен цвели кусты жасмина, наполняя воздух тяжелым, опьяняющим ароматом. Слышалось негромкое журчание воды, бегущей по системе глиняных желобков для полива.

- Это как ботанический сад. – Прошептала Соня.

- Нет, - не согласилась с ней Лера. – Здесь в сто раз красивее.

Девушки отправились дальше. Их путь лежал мимо открытой кухни – отдельного строения во дворе, откуда доносились умопомрачительные запахи. Через арку они увидели суету поваров и изобилие еды: десятки слуг ощипывали гусей и уток, мололи на каменных жерновах зерно для тончайшей муки, замешивали тесто в огромных глиняных корытах. В печах пеклись огромные, десятикилограммовые буханки хлеба, на вертелах жарились целые антилопы, а в медных котлах тушилось мясо с луком, чесноком и экзотическими пряностями. На столах громоздились горы фиников, гранатов, инжира и винограда. Воздух на кухне был густым горячим и невероятно вкусным.

- Я… я никогда не была так голодна, как сейчас, - обреченно сказала Соня, прижимая руку к животу. – Это же пиршество для армии!

- Нет, это просто обед для фараоновой семьи и высшей знати, - заметила Лера, у которой у самой потекли слюнки от увиденного.

- Я согласна быть удочеренной фараоном. – Мечтательно закатила глаза Соня.

Именно в этот момент, когда девушки застыли как завороженные перед кулинарным раем, из-за угла, ведя под уздцы двух резвых охотничьих собак, вышел молодой человек.

Он был высок, строен, одет не в пышные царские регалии, а в простой, но безупречно белый льняной схенти, подчеркивающий его загорелую кожу. Его волосы были густыми, темными, слегка вьющимися, глаза – ярко-зелеными, как малахит, что было крайней редкостью для египтянина и придавало взгляду хищную, инопланетную красоту. В его движениях была ленивая, небрежная грация существа, которое никогда в жизни никуда не спешило и ни в чем не сомневалось.

- Хм, - произнес он, остановившись и оглядев их с ног до головы.

Его взгляд, скользнув по их простым, но чистым платьям, задержался на лице Леры, выделившейся бледностью и светлыми волосами. – Новые служанки?

Его тон был снисходительным, полным бесцеремонного любопытства.

Лера нахмурилась.

- Мы гости Хекет-Мут. – Холодно ответила она, стараясь гордо и смело смотреть ему прямо в глаза, что само по себе было дерзостью.

- А, чудачка с травами, - махнул он рукой, и собаки завиляли хвостами. – Ну, тогда понятно. Она всегда тащит во дворец всякий… необычный народ. – Он сделал шаг ближе, изучая Леру. – Ты откуда? С севера? Твоя кожа… Ты никогда не видела солнца? Или мертвая креветка?

Соня, наблюдая за этим, едва сдерживала смех. Она видела, как Лерина щека начала подергиваться – верный признак растущего раздражения.

- Я из страны, где солнце светит иначе, - парировала Лера, цитируя свою же старую легенду.

- Из загробного мира. Так и знал. – Отшутился молодой мужчина. – Тебя наверняка высекли из плохого мрамора и забыли раскрасить.

Соня фыркнула. Лера же почувствовала, как по спине побежали знакомые мурашки гнева.

- Ваши манеры… Вам не хватает хорошего воспитания… Или ремня. – Сказала Лера тихим, но четким голосом.

Наступила тишина. Повара и слуги замерли. Кажется, даже собаки перестали дышать, и все устремили свои взгляды на мужчину.

- Ого. У нее не только бледная кожа и колючий язык. – Он улыбнулся, и эта улыбка была лишена злобы, но полна азарта. – Хекет-Мут нашла себе дикую кошку. Может, тебя стоит переселить в мой зверинец? У меня как раз пустует одна клетка.

- Я предпочитаю оставаться человеком, даже в обществе некоторых животных. – Парировала Лера, чувствуя, как краснеет, но не от смущения, а от ярости.

Мужчина громко рассмеялся:

- Отлично! Она еще и смешная!

Его зеленые глаза вспыхнули азартом, как у охотника, наконец-то нашедшего достойную дичь.

- В вашем загробном мире случайно не учат, как разговаривать с сыном Повелителя Двух Земель Великого Сети I ? – усмехнулся он, и в его глазах заплясали насмешливые огоньки. Он представился с театральным полупоклоном: - Рамсес II, сын Великого Сети I.

- Лера, - коротко бросила она, не собираясь кланяться в ответ.

- А я Соня! – весело вклинилась та, решив сгладить ситуацию. – Мы просто гуляли. У вас тут… очень красиво. А из кухни… пахнет божественно!

Рамсес бросил равнодушных взгляд на кухню.

- Да? Не замечал. – Он снова повернулся к Лере: - Теперь ты у меня на заметке. – Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: - Ты останешься у нас. Мне нужно будет… приручить тебя. Это будет моя новая забава.

С этими словами он щелкнул языком, подозвал собак и, кивнув им на прощание, медленно удалился вглубь сада, посвистывая.

Соня выдохнула:

- Вау. Он… как герой плохого исторического романа. Красивый, наглый и абсолютно уверенный, что мир создан для его развлечения.

- Он – избалованный ребенок, - сквозь зубы процедила Лера, все еще раздраженная. – С кучей комплексов и скукой во взгляде. И он решил, что я его новая игрушка.

- Сама виновата, – фыркнула подруга. – Ты только что оскорбила наследника престола. Разве можно грубить самому Рамсесу II?

Они стояли в тени пальм, а из кухни по-прежнему неслись благоухающие запасы. Но аппетит Леры пропал. Она чувствовала на спине насмешливый взгляд зеленых глаз. Их жизнь во дворце только что усложнилась. Теперь, помимо кота-бюрократа и ведьмы-хиппи, в их судьбе появился новый, куда более непредсказуемый фактор – принц, который увидел в Лере не гостя из будущего, а диковинку для своей коллекции. И, судя по его глазам, он не собирается так просто отступать.

Так и произошло.

На следующий день у каждой из девушек нашелся свой род занятий. Разница только в том, что Соня добровольно отправилась «служить» дворцу Великого Сета, Леру же принудили.

Решение Сони было гениально в своей простоте: «Попрошусь помогать на кухне. Там тепло, пахнет едой, и я всегда буду сыта». Хекет-Мут с радостью благословила эту идею. Так, Соня стала подмастерьем при дворцовых пекарях, открыв для себя простую истину: кратчайший путь к сердцу Древнего Египта лежит через желудок.

Результат ее деятельности на кухне был оглушительным.

Однажды, увидев, как Хекет-Мут толчет в ступе зерна, Соня решила, что это аналог ванили. К тому же пахли они как ваниль. Не задумываясь, девушка решила добавить их в сладкие пирожки с финиками. Пирожки получились пышными и ароматными. В порыве щедрости Соня накормила всю ночную смену слуг и охраны. Через двадцать минут во дворце воцарилась неестественная, блаженная тишина. Спали все: стража у личных покоев фараона, повар у очага, даже бдительная охрана в саду. Даже не известно, как до них дошли Сонины пирожки. Бастет, обнаружив «недееспособность всей вооруженной охраны дворца», устроил Соне «разнос на кошачьем».

Решив успокоить вечно ворчащего кота-чиновника, Соня решила поднять ему настроение рыбной закуской по мотивам том-яма. Бастет, тронутый неожиданным вниманием, съел все. Эффект был стремительным. Сначала он замер с широко открытыми глазами, потом издал звук, похожий на пар из чайника, и исчез в направлении тростниковых зарослей с рекордной для своего телосложения скоростью. Хекет-Мут три дня восстанавливала ему «гармонию желудка и духа».

Соня, окрыленная тем, что ее не выгнали еще после «сонных пирожков», решила, что Бастет – ее личный гастрономический критик и друг. Кот же считал себя жертвой кулинарного террора.

Например, однажды, узнав, что египтяне не знают сыра, Соня решила его изобрести. Она взяла молоко, добавила сока инжира (думая, что это закваска), завернула в тряпку и засунула в теплый угол печи. Через три дня получилась ароматная, липкая, зеленоватая субстанция, пахнущая старыми носками. С гордостью поднесла его коту.

Бастет, как ответственный чиновник, решил вновь испытать судьбу и проверить новый продукт. А вдруг понравится? Он ткнул в него лапой, понюхал… с тех пор три дня отказывается от любой еды.

Чтобы вновь загладить вину, Соня решила сделать ему мороженое. Смешала снег (драгоценный лед из погребов) с медом и растертыми ягодами и красиво подала его в раковине наутилуса. Кот, обрадованный холодным лакомством, съел все. А через час его начало трясти от холода даже у горячего очага.

Несмотря ни на что, между Соней и Бастетом возникла странная связь. Кот ворчал, жаловался Хекет-Мут, но продолжал дегустировать. Возможно, в глубине души ему льстило, что кто-то ради него готов так стараться, и так опасно ошибаться.

Искренность Сони и ее абсолютно не местные идеи забавляли кухонную челядь. Так ее прозвали «Солнечной Поварихой – Разрушительницей».

Тем временем, Лера оказалась вовлечена в куда более личную игру. Пока Соня вела войну с кухонной утварью, Лере пришлось столкнуться с куда более сложным противником – человеческим эго размером в пирамиду.

Рамсес, которому наскучили покорные слуги и льстивые царедворцы, увидел в Лере идеальную непокорную игрушку. Он тотчас приказал ей явиться в его покои и «прислуживать». Альтернатива была проста: «Или ты служишь мне здесь, или возвращаешься в ту яму, из которой тебя вытащили. Выбирай».

Выбор очевиден.

Личные апартаменты наследника престола поражали не столько роскошью, сколько атмосферой подавляющего самовлюбленного мужского начала. Повсюду его изображения: на колеснице, с луком, принимающим дары на троне. И даже воздух был густ от запаха дорогих масел и тщеславия.

Рамсес встретил Леру, полулежа на ложе, и с первого взгляда дал понять: теперь ты моя рабыня.

Первое задание было простым: подать ему кувшин с вином. Лера же в свою очередь прежде разбавила его водой почти до состояния розовой воды, и только потом подала его.

- Что это? – поморщился Рамсес, отхлебнув.

- Напиток для воина, который ценит ясность ума более, чем хмель, - невозмутимо ответила Лера.

Рамсес хмыкнул, но выпил. Проигрывать в глазах «дикарки» он не мог.

Далее, желая унизить гордую девушку, он приказал Лере надеть на него сандалии. Лера, делая вид, что не понимает местных застежек, переплела ремни так, что когда наследник престола встал, едва не полетел на пол. Развязывать узлы пришлось звать оруженосца с ножом.

Дальше – больше. Самым тяжелым испытанием (для Рамсеса) стал день омовения. Леру заставили помогать обслуживать Рамсеса в его мраморной купальне. Девушка должна была подавать масла, скребки, полотенца, пока он нежился в воде, окруженный несколькими наложницами.

Неожиданно, в самый разгар купания золотая чаша полная аромамаслом падает прямо в воду. Рамсес взревел. В купальне воцарилась тишина. Наложницы замерли с открытыми ртами. Рамсес, обливаясь водой и гневом, медленно поднялся. Казалось, сейчас последует приказ, вернуть Леру в темницу. Но вместо этого он тихо, так, чтобы слышала только она, прошипел:

- Ты делаешь это специально. Чтобы вывести меня из себя.

- Я просто служу, как приказано, - опустила глаза Лера, но в ее голосе не было покорности.

- Прекрати это, - сказал он уже иным тоном – не гневным, а уставшим и заинтригованным.

Но, для Леры это было только началом. Девушка вошла в кураж. Но и Рамсес не сдавался.

Вскоре Лера поняла истинный ад.

Помимо Рамсеса, ей приходилось прислуживать его наложницам – девушкам из знатных семей, будущим женам. Их было примерно десять, и каждая считала себя центром вселенной.

Небет-Хет, дочь верховного жреца, вечно жаловалась на сквозняк и заставляла Леру переставлять опахало из перьев страуса строго под определенным углом. Однажды Лера принялась работать с таким усердием метеоролога, что у несчастной снесло прическу. Хенутмира, сестра военачальника, обожала испещрять свое тело сложными узорами хной, при этом Лера всегда стояла рядом, освещая помещение светильником. И если ее не устраивал рисунок, винила Леру в том, что та не так держит светильник. Исида, самая юная из наложниц, ревниво следила, как Рамсес смотрит на Леру, и поручала ей самые унизительные работы.

Нервы Леры были на пределе. Но мысль о сырой темнице заставляла сжимать кулаки и терпеть.

Лера поняла: открытый бунт невозможен, но тайная война на нервах – ее конек. Тактика немного изменилась.

Стащив у Сони горсть мелкого острого перца, Лера аккуратно втерла его в новую льняную простынь Рамсеса. Ночью наследник ворочался, почесывался, чихал. К утру он был красен и раздражен.

- Это злые духи. Может, сменить вам постель? – спросила Лера с невинным видом.

Рамсес лишь подозрительно покосился на нее, но доказать ничего не мог.

Далее, воспользовавшись суматохой, Лера подменила его любимое масло для тела на рыбий жир с отдушкой из дешевых цветов, который использовали для смазки колесниц. Рамсес, не заметив подмены, натерся им перед выходом к сановникам. В тронном зале вокруг него образовалось заметное благоухающее пятно отчуждения. Даже мухи облетали его стороной.

Поняв в чем дело, он весь день просидел с каменным лицом, а Лере поручил мыть полы в его покоях – но она заметила, как уголок его губ дернулся, когда он отдавал приказ. Его злило, но и забавляло ее нахальство.

На следующий день, помогая разбирать папирусы, Лера «случайно» перепутала срочные военные донесения с любовной поэзией. Рамсес, читая в совете: «Твои очи – как звезды над Нилом…» вместо «Отряд хеттов замечен у переправы…», впервые публично рассмеялся, чем шокировал всех сановников.

- Все, хватит. Твои выходки начинают портить мою репутацию. – Неожиданно сказал он Лере после возвращения из совета. – С завтрашнего дня ты будешь не служанкой. Ты будешь… при мне. Будешь читать вслух отчеты из провинций. Я хочу видеть, как ты, со своей мудростью, будешь разбираться в делах государства.

Это была первая победа Леры.

Рамсес, сам того не замечая, стал ожидать выходок Леры. Скучная жизнь наследника обрела вкус острого перца. Он по-прежнему приказывал, она по-прежнему подчинялась, делая это по-своему. Между ними завязалась странная, почти дружеская вражда.

А Соня в это время на кухне пыталась скормить коту «безглютеновые лепешки» из растертых водорослей, а Бастет с ужасом обнаружил, что его благородная рыжая шерстка начинает отливать зеленым.

Так жизнь девушек во дворце стала напоминать абсурдный, но удивительно веселый ситком, где каждый день грозил новым, пахнущим катастрофой и приключением.

Глава 6

Сети I, великий фараон, возвращается в Фивы после победоносного похода в Нубию. Дворец замер в почтительном трепете. Даже вечно суетливый Бастет отложил свои папирусы и с важным видом уселся на специальной подушке в тронном зале.

Хекет-Мут, оторвавшись от своих трав и магии, суетливо поправляла на девушках одежды.

- Стойте прямо! Не смотрите ему прямо в глаза! И ради Бастет, не говорите ничего, пока вас не спросят! – шептала она, нервно поправляя Лере прядь волос.

Соня и Лера стояли в ряду прочей дворцовой обслуги и особых гостей.

Широкие, тяжелые двери открываются, и в зал входит Сети I. Зал замер, затаив дыхание.

Он не был гигантом, но в нем чувствовалась спокойная, гранитная мощь. Его лицо, обрамленное ритуальной бородкой, было непроницаемо, но глаза, острые и темные, мгновенно оценивали все вокруг. Рядом с ним, чуть сзади, стоял другой человек.

Жрец, и он же воевода. Лет тридцати, высокий, с телом, высеченным из темного дерева, в простой белой одежде, но через плечо у него была перекинута шкура леопарда – знак воинской доблести. Его лицо было строгим, с резкими чертами и холодными, светло-карими глазами, которые смотрели на мир без тени любопытства или одобрения.

Это был Птахмес, один из военачальников и верховный жрец в Фивах.

Фараон обменялся с несколькими тихими словами с ним, кивнул Рамсесу, который стоял, выпрямившись, с сияющими от гордости лицом. Затем взгляд Сети I скользнул по свите и остановился на двух непривычных фигурах.

- А это что за цветы, не виданные мной в садах Египта? – спросил он ровным, глубоким голосом, указывая подбородком на Леру и Соню.

Хекет-Мут тут же вытолкнула их вперед, кланяясь.

- О, Повелитель Двух Земель, да живет он вечно! Это гости, случайные путники из очень далеких земель. Они находятся под моим личным… и инспектора Бастета наблюдением. Их имена Лера и Соня.

- Гости, - повторил Сети I, изучающе глядя на девушек. Его взгляд был тяжелым, как гиря. – Из каких вы земель?

Лера, помня наставления Хекет-Мут, опустила глаза, но ответила четко:

- Из-за великой пустыни на краю света, о Великий фараон. Из страны, где текут иные реки.

- Их речь безупречна, отец, - вступил Рамсес, не в силах удержаться. – Но нравы… дикие. Эта, - он кивнул на Леру, - служит у меня. У нее острый язык.

- Служит? – переспросил Сети I, и в его голосе появилась легкая тень интереса. – И как она служит?

Пока Рамсес подбирал слова, не желая признаваться в мелких пакостях, фараон повернулся к Птахмесу:

- Что скажешь, Птахмес? Эти гости принесут нам благо или смуту?

Жрец-воевода впервые перевел свой ледяной взгляд на девушек. Он осмотрел их с ног до головы – не как мужчина, а как оценивающий неизвестный вид насекомого.

- Их аура странна, - произнес он, наконец. Его голос был низким, монотонным, лишенным всякой эмоции. – Она не та, что наша. Они как… белые вороны в стае черных. Не опасны, но могут привлечь внимание шакалов.

Соня, которая до этого момента молчала, закусив губу, не выдержала:

- Мы не вороны! – вырвалось у нее. – Мы такие же, как и вы, только из… другой страны.

Все замерли. Перебивать жреца, да еще и Птахмеса, было неслыханной дерзостью. Хекет-Мут побледнела, обычно болтливая, она лишь беспомощно заморгала. Бастет прошипел что-то неодобрительно про нарушение протокола. Рамсес с интересом покосился на Соню.

Птахмес медленно повернул голову к Соне. Казалось, он впервые действительно увидел ее. Его лицо не изменилось. Ни один мускул не дернулся на его красивом лице.

- Твое возражение подтверждает мою мысль. – Сказал он все с тем же ледяным тоном. – Легкомыслие и отсутствие сдержанности. Признак пустой головы, в которой ветер заносит любой сор.

Рамсес скрыл улыбку за кашлем.

- Ой, что же сейчас будет, - только успела подумать Лера.

Соня вспыхнула.

- А ваша голова, видимо, так плотно набита… э-э-э… правилами и энергиями, что для легкомыслия там места не осталось! Вам бы хоть раз улыбнуться, а то лицо, как у сфинкса, которому на хвост наступили.

В зале ахнули. Даже невозмутимый Сети I слегка приподнял бровь. Птахмес же просто продолжил смотреть на нее, и в его глазах, казалось, на мгновение промелькнуло что-то вроде гнева. Он, видимо, не привык, чтобы его оскорбляли в лицо, да еще и в присутствии всей элиты дворца.

- Соня, прекрати! – шикнула на нее Лера. – Что ты делаешь? Ты хочешь нас погубить окончательно? Сейчас же замолчи!

- Не я первая начала, - обиженно пробормотала девушка.

- Энергия твоего гнева беспорядочна и расточительна, - продолжил Птахмес. – О, а ваша энергия… - парировала Соня, Лера тихо стонала внутри.

Хекет-Мут выглядела так, будто готова провалиться сквозь пол, лишь бы не присутствовать при все этом. Рамсес едва сдерживал смех, прикрыв рот рукой. Даже Бастет перестал ворчать и с интересом наблюдал за дуэлью.

Фараон Сети I поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина.

- Довольно, - сказал он спокойно. – Птахмес, они под наблюдением Хекет-Мут. Пусть остаются. Их происхождение…. Во всем нужно разобраться. А ты, - он посмотрел на Соню, - будешь помогать на кухне. – Бастет разочарованно выдохнул, как бы говоря: «Знали бы вы…». - Твоя энергия пусть направляется в полезное русло. И научись сдержанности у Птахмеса.

Соня покорно опустила голову.

Затем он обратился к Лере:

- А ты служи и дальше у моего сына. Помогай ему с папирусами.

Рамсес довольно кивнул, бросив на Леру взгляд, полный нового, более серьезного интереса.

Птахмес, не сказав больше ни слова, повернулся и последовал за удаляющимся Сети I. На прощанье он бросил на Соню еще один бесстрастный взгляд.

Когда они ушли, Соня выдохнула и обернулась к Лере.

- Фуух, - выдыхает, - ну и характер! Каменный истукан с голосом надгробной плиты! Кажется, теперь и у меня есть личный враг в лице этой сухой, бесчувственной мумии. Ну, ничего, я научу эту мумию улыбаться.

Лера посмотрела на дверь, куда ушел Птахмес, потом на сияющего Рамсеса.

- Мне кажется, мы только что перешли из ситкома в политический триллер с элементами мистики. – Прошептала она.

Хекет-Мут, пришедшая в себя, схватила их обеих за руки.

- Девочки, девочки… С Птахмесом шутки плохи. Он… он как скала. Волны о него разбиваются, а ему все равно. Лучше держаться от него подальше.

- Вот зачем тебе нужно было вступать с ним в спор? – с укором спросила Лера.

- Он же меня за пустоголовую ветреницу принял! – возмущенно воскликнула Соня.

- И это было не далеко от истины.

Соня промолчала. Впрочем, она и сама понимала, что перегнула палку. Но было уже поздно. Стычка произошла. Между легкомысленной, жизнерадостной Соней и абсолютно серьезным, железным жрецом Птахмесом уже завязалась странная, немая война.

***

Жара в Фивах стояла такая, что даже воздух над белокаменными стенами дворца дрожал, словно испуганный ягненок. Сам дворец, обычно бурлящий тихой, размеренной жизнью, в этот полдень погрузился в сонливую апатию. Даже пальмы во внутреннем саду поникли, и Бастет, вместо того чтобы ворчливо обходить владения, лежал распластанный на прохладном полу библиотеки, изредка пошевеливая кончиком хвоста.

Именно в этой библиотеке, где тень была гуще и пахло тайной, Хекет-Мут совершила открытие. Перебирая свитки не из-за любви к порядку, а потому что искала рецепт против плесени, она наткнулась на потрепанный кожаный футляр. Внутри лежал папирус.

- «Заклинание Осириса для узрения Иного Лика Мира», - прочла она вслух.

Текст был написан таким витиеватым архаичным языком и почерк был таким старым, что даже ведьма морщила лоб.

- О проводах меж Временем, что зыбки, как вода… - пробормотала Хекет-Мут, и ее глаза тотчас загорелись азартом охотника. – Заклинание! Настоящее, древнее, для открытия врат в иные дни! Ингредиенты… Слеза крокодила под полной луной, песчинка из-под сфинкса в час рассвета, уголь от костра, что горел три дня и три ночи…»

Ведьма схватилась за голову. Это был не квест, это был адский кроссворд.

- Слеза крокодила… Где же раздобыть плачущего крокодила? И кто его вообще расстроит?

Тем временем Бастет, томимый скукой, решил снизойти до общения с девушками. Он нашел их в тенистой галерее, где Лера пыталась читать, а Соня рисовала углем на стене карикатуру на Птахмеса с надписью «Бог Самодовольства».

- Вы все еще здесь, - констатировал кот, усаживаясь. – Не сбежали, не растворились в воздухе. Скучно.

- Мы бы и рады, - вздохнула Соня. – Но чудо так просто не происходит, к сожалению.

- Чудо, говоришь? – Бастет прищурился. – Забавное слово. Я вот помню одно чудо… с моей говорящей жизнью. Проклятие того колдуна….

- Да, точно! – глаза Сони вспыхнули любопытством. – Расскажи нам, почему ты такой. Ведь ты единственный в своем роде говорящий кот!

Лере тоже стало любопытно, и она, отложив папирус в сторону, с интересом взглянула на кота.

- Ну что ж, - Бастет садится на кресло, девушки рассаживаются возле него на пол. – Вы думаете, я родился таким - мудрым, красноречивым и обремененным тяжким бременем знаний? О, нет. Все началось с чудовищной несправедливости, вопиющей человеческой неблагодарности и, что уж греха таить, с небольшой дозы моего юношеского любопытства. Сидел бы я сейчас на пальме, ловил птичек, если бы не Он. Аменхотеп. Злой колдун.

Немного помолчав, продолжил:

- Представьте, жаркий день, даже жарче, чем сейчас. А его лачуга на окраине Фив. Боги! Этот запах! Смесь потухшего яйца, сушеных жаб и человеческого пота. Безумие, а не дом. И вот помню, Аменхотеп копошится в мешке, что-то бормочет, потом склянки переставляет… А я был молод, полон сил… и блох, честно говоря… В общем, в этот роковой день он варил свое великое зелье. Сидит, уставился в котел, где булькала субстанция цвета запоздалого раскаяния и пахла, как сандалия местного рыбака. Бормочет заклинание… А мне скучно, хочется поговорить, узнать, что к чему. Подошел, сел рядом и говорю: «Мяу-ррр-мяяяу».

Лера и Соня не сдержались и издали смешок. Бастет взглянул на них строго и продолжил:

- На кошачьем это означало: «Дружище, а что ты делаешь? А ты уверен в ингредиентах?». Пахло так, будто это не зелье бессмертия, а средство от тараканов или ближайших соседей. Аменхотеп даже не обратил на меня внимание. Продолжает колдовать. Добавляет толченый изумруд. Зелье шипит зловеще и приобретает бледный, непривлекательный оттенок. А я в свою очередь продолжаю: «Мяу-ррр-мяяяу». И что делает он? Он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи! Ну, я и разозлился. Неуважение к коту – это уже слишком.

И я принял судьбоносное решение. Пока он, зажмурившись, выводил последние слова заклинания, я, с грацией падающей звезды, и с грохотом опрокинутых пузырьков, прыгнул на стол. Лапой – шлеп! И отправил злосчастный бутон лотоса прямиком в его зловонный котел. Совершенно случайно, понимаете? А он не понял… Что началось! Зелье зашипело, забулькало, выстрелило зеленым дымком прямо в лицо Аменхотепу. Он откашлялся, глаза у него стали круглыми, как блюдца, и полными самой черной ярости. Он увидел меня, сидящего среди руин его лаборатории с видом полного невинного торжества. «Вот, - думал я, - теперь хоть запах не такой едкий». В общем, жду благодарности. Но нет. Вместо благодарности он вскочил, трясясь от гнева, и закричал что-то вроде: «Ах ты, хвостатый вредитель! Что б тебя…». Что он говорил дальше… э-э-э… цензура. Колдун ткнул в меня пальцем. Меня окутала странная, щекотная энергия. И… о ужас. Я открыл пасть, чтобы высказать ему все, что думаю об его манерах и ведьмовских талантах, и вместо привычного «Мяу!» из меня вырвалось четкое, ясное, полное сарказма человеческое слово: «Неблагодарный!» Мы оба замерли. Он – в шоке от того, что проклятие сработало. Я – в ужасе от того, что произнес. Потом я попробовал снова: «Мя… Молоко скисло от твоего дыхания». Но вместо очередной вспышки гнева, колдун Аменхотеп побледнел, потом покраснел, схватился за сердце и зашатался. Рухнул прямо в лужу от разлитого зелья вечной молодости, которое, как выяснилось, было просто слабительным чудовищной силы. Умер от обиды и расстройства желудка.

- Жесть. – Выдохнула Соня.

- А я остался. – Продолжил Бастет. – Говорящий кот. С бессмертием, доставшимся по акции. Теперь я обречен, слоняться вечно и давать мудрые совету глупцам. Сплошное наказание.

Лера фыркнула. Соня захихикала. Бастет свирепо посмотрел на них.

- Не смейтесь! Теперь я обречен давать мудрые советы тем, кто их не ценит! И ворчать… Это ужасно.

Лера, прислонившись к колонне, продолжала с улыбкой слушать кота, а Соня снова принялась рисовать карикатуру жреца-воеводы.

Именно в этот момент из сумрака арочного прохода появился он сам – Птахмес. Он был облачен в белоснежные льняные одежды, а на груди сверкал массивный золотой скарабей – символ его высокого сана. Его появление казалось совпадением, но ледяная целеустремленность во взгляде говорило об обратном. Увидев троицу, он замер, и его брови, и без того темные, сошлись в одну суровую линию. Лицо стало похоже на ритуальную маску бога Сета в гневном облике.

- Тишина дня, - произнес он холодно, и слова повисли в воздухе, как ледяные сосульки, - снова нарушена бесполезной болтовней и… - его взгляд упал на рисунок Сони, - примитивным пачканьем священной стены дворца.

Соня вздрогнула, но не от страха, а от знакомого раздражения.

- Мы не болтаем, а ведем интеллектуальную беседу, - процедила сквозь зубы Соня. – А это, - указала на свой рисунок, а точнее портрет Птахмеса (кажется, он так и не понял, кто изображен на стене), - не пачканье, а искусство.

Лера тихо застонала, предчувствуя очередную бурю. Бастет лишь прикрыл один глаз, оставив второй прищуренным на Птахмесе.

- Ваш язык… слишком длинный. – Прошипел Птахмес, делая шаг вперед. Его тень накрыла Соню. – Укоротить его бы не помешало. Твоя языковая прыть, девица, рождена не умом, а пустотой. Как ветер в пустой глиняной посудине – шумит, но смысла не несет.

- А ваш напыщенный тон рожден явно не мудростью. – Не сдавалась Соня.

- Дерзость! – вырвалось у Птахмеса. Он, казалось, увеличился в размерах от возмущения.

Они стояли друг напротив друга: он – воплощение древнего, негнущегося порядка, она – олицетворение спонтанного, дерзкого хаоса. Между ними висела невидимая стена из взаимного презрения и абсолютного непонимания.

Лера, видя, что спор зашел в тупик, встала между ними, как живой щит.

- Птахмес, простите ее пыл. Соня, замолчи. Бастет… помоги.

Кот медленно открыл глаза.

- Помочь? Я помогаю. Я создаю фон. И делаю ценные наблюдения. Например, что некоторые споры напоминают битву слепого с глухим в темной комнате: много шума, но ни одна из сторон не понимает, с чем, собственно сражается. Вы, - он кивнул Птахмесу, - боретесь с беспорядком, которого еще нет. А ты, - взглянул на Соню, - атакуешь крепость, которая даже не считает тебя достойным противником. Очень продуктивно. Продолжайте.

- Кот! – возмутилась Лера. – Я же сказала помочь, а не разжигать войну!

Птахмес, фыркнув, отступил на шаг. Он бросил на Соню последний уничтожающий взгляд, полный немого обещания, что это еще не конец.

- Узость ума, умноженная на широту языка, - смертельный яд для души. – Изрек он и, развернувшись, исчез в темноте прохода так же внезапно, как и появился.

На террасе воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад.

- Ну вот, - вздохнула Соня. – Испортил все настроение.

- Сама виновата. Вот чего ты постоянно лезешь к нему? Жить надоело? Я бессмертный, и то не нарываюсь. – Проворчал Бастет.

Лера лишь покачала головой.

А между тем, день сменяется вечером. Вечерний ветерок с Нила наконец-то принес долгожданную прохладу. Воздух на западной террасе дворца, увитой виноградом, был напоен ароматом цветущего лотоса и спелых фиников. Звезды одна за другой зажигались над Нилом.

Соню и Леру вызвали в тронный зал к фараону. Тронный зал был освещен факелами, и тени плясали на стенах, превращая изображения богов в живых гигантов. Сети I сидел, подпирая голову рукой. Рядом, на своей подушке, восседал Бастет с видом консультанта, потребовавшего двойную порцию рыбы.

- Мой рыжий оракул, - начал фараон, поглаживая кота за ухом, - проболтался. Сообщил, что в моих стенах гостят путешественницы не из соседних царств, а из грядущих времен. Это как? Лера кивнула.

- Да, Великий Сети. Мы из далекого будущего. Но не знаем, как это вышло.

Фараон минуту помолчал, потом спросил с легкой иронией:

- И как вам наше скромное настоящее?

Соня не выдержала:

- Очень четко структурированно. Каждому – свое место. Даже мухе, наверное, указано, куда лететь.

Птахмес, стоявший слева от трона, издал еле слышный звук.

Сети I посмотрел на Соню с интересом, потом перевел взгляд на своего жреца.

- Птахмес находит твой нрав ветреным. А что ты скажешь о нем?

Соня набрала воздух в грудь. Лера попыталась ее остановить взглядом, но было поздно.

- Он человек твердых убеждений. – Выпалила она. – Убежденных настолько, что, кажется, если его убеждения поставить друг на друга, получится пирамида, в которую он сам же и замурует себя от всего мира.

В зале воцарилась гробовая тишина. Птахмес сжал губы от злобы. Придворные замерли. Сети I молчал секунду, две, три… а потом засмеялся. Негромко, но искренне.

- Ха! Пирамида из убеждений! Бастет, ты слышал? Вот уж точно наблюдение из будущего! Птахмес, - он повернулся к жрецу, - возможно, ветер из пустыни иногда полезен.

Птахмес склонился в беззвучном поклоне, но его плечи были напряжены, как тетива лука.

Между тем, Сети I продолжил расспросы:

- И что же представляет из себя ваше будущее? – спросил фараон, откинувшись на спинку трона. – Есть ли у нас, египтян, там след?

Соня, все еще под впечатлением от стычки, ответила:

- О, и какой! Пирамиды! Огромные, самые знаменитые постройки в мире!

- К вам, в Египет, путешественники со всей планеты ездят. – Добавила Лера.

- Планеты? – переспросил Бастет.

- Земли. Нашей земли. – Поправила себя Лера.

- А колесницы? – поинтересовался фараон. – Быстрее ли они?

- Есть такие, что без лошадей. Они из металла, и ездят очень быстро. И люди летают по воздуху. В железных… птицах.

В зале повисло потрясенное молчание. Даже Бастет перестал лизать лапу.

- Летают… - протянул Сети I. Он выглядел одновременно впечатленным и озадаченным. – И воюют, наверное, с неба?

Лера печально кивнула.

- Увы, да.

- Человеческая природа неизменна, что в прошлом, что в будущем, - философски заметил фараон. – Но летающие железные птицы… Это достойно. Вы можете остаться. Наблюдать за вами… познавательно. Птахмес, - он повернулся к жрецу – воеводе, - обеспечь им все необходимое.

Птахмес склонил голову в холодном поклоне, но его взгляд, скользнувший по Соне, ясно говорил: «Твой острый язык я все равно сокращу».

Соня же, поймав этот взгляд, мысленно пообещала себе найти способ подсыпать ему в утренний отвар горьких фиников. Очень горьких.

А на полке в библиотеке, в луче заходящего солнца, лежал тот самый пыльный папирус. Хекет-Мут уже составляла список. Ее глаза горели, а на губах играла азартная улыбка.

- Слеза крокодила… Пепел ибиса… Пыль со дна Нила…

Глава 7

Вечер спустился на город бархатным покрывалом, усыпанным горящими бриллиантами звезд. Дворец фараона, днем пышущий белоснежным жаром, теперь был погружен в теплые, глубокие тени, а свет факелов в его коридорах лишь подчеркивал таинственность окружающей темноты. В комнате девушек пахло сандалом и сладковатым ароматом ночных цветов, доносившимся из сада, и царила мягкая, умиротворяющая темнота, нарушаемая лишь трепетным пламенем одной глиняной лампадки, наполненной оливковым маслом. Из сада доносился мелодичный перезвон цикад, похожий на серебряный дождь, а с Нила – глухой, мерный вздох волны. Луна, огромная и медная, висела над городом, отливая в серебро зубчатые вершины пирамид на западе.

Лера, уже облаченная в простую льняную ночную рубашку, сидела на краю кровати, расчесывая пальцами свои светлые волосы. Соня, сбросив повседневное платье, устроилась на подушках у низкого окна, подставив лицо ночной прохладе.

- Тишина-то какая… - протянула Соня, глядя на звезды, казавшиеся здесь невероятно близкими и яркими. – Прямо не верится, что мы в древнем Египте.

- Это точно, - согласилась Лера.

- О, давай поговорим о наших новых друзьях? Как тебе Великий Сети? – оживилась Соня, поворачиваясь к подруге.

- Стабильный, - медленно откликнулась Лера, глядя в окно. – Как скала. У него взгляд… как у старого и умного льва.

- Лев – это точно, - кивнула Соня. – А его львенок, Рамсес? – хихикнула. – Твой обожатель и горе-реформатор архивного дела.

Лера покраснела даже в полумгле.

- Не называй его так…

- Ладно, не красней, я в темноте все равно не вижу.

- Он… энергичный. Импульсивный. В его энтузиазме есть что-то… заразительное.

- Заразительное, - фыркнула Соня. – Ладно, перейдем к моему любимому раздражителю. Верховный жрец и воевода, господин Птахмес.

Лера вздохнула.

- Ходячее воплощение бюрократии. Весь мир для него – огромный идеально отлаженный храмовый механизм. А ты, своим… - подбирала слова Лера, - … существованием нарушаешь тихий, священный ход.

- Это я с удовольствием! – с гордостью воскликнула Соня. – Птахмес просто зануда с манией величия. Мне кажется, он меня ненавидит всем своим выхолощенным естеством. А наша Хекет-Мут? Как она тебе?

- Душа компании! – сразу оживилась Лера. – У нее в глазах вечно горит огонек: «А что будет, если смешать это с тем и прошептать вот это?» И я ей доверяю.

- Обожаю ее! – воскликнула Соня. – И наконец, Его Мурлыкающее Величество, оракул Бастет.

- Вот кто настоящая темная лошадка. – Сказала Лера с легкой улыбкой на губах. – Вечный ворчун. Смотрит на всех свысока, буквально и фигурально.

- Ворчит, кажется, на всех. – Понизив голос, добавила Соня. - И при этом знает все. Абсолютно все. Он как живой, пушистый, вечно недовольный архив дворцовых тайн.

Они засмеялись, и их смех мягко растаял в ночной тишине. В этот момент из сада донесся особенно громкий и резкий крик ночной птицы. Девушки вздрогнули и замолчали. И в этой внезапной тишине они услышали это. Звук был таким тихим, но таким отчетливо зловещим, что у обеих девушек мурашки побежали по коже. Сухой, шелестящий, но с противным липким отзвуком, будто что-то тяжелое и скользкое медленно волочилось по камню.

- Что это? – прошептала Соня, ее глаза расширились.

Лера молча подняла руку, призывая к тишине, и прислушалась. Сердце колотилось где-то в горле.

За окном что-то шевельнулось. Это была густая, плотная тень, которая на мгновение перекрыла лунный свет, падающий на их порог. Она мелькнула за деревянными решетками окна – угловатая, неестественно вытянутая, будто человеческий силуэт, но искаженный, как отражение в треснувшем зеркале. В комнате резко похолодало. Запах ночных цветов сменился едва уловимым, но тошнотворным запахом старой пыли, ладана и чего-то тлетворного.

Тень замерла на мгновение, будто принюхиваясь, а затем медленно, с тем же мерзким звуком, поползла вдоль стены, растворяясь в темноте дальнего угла, где не было ни окон, ни двери.

Они несколько минут сидели в напряженной тишине, вглядываясь в темноту. Только луна плыла по небу, да цикады выводили свою бесконечную песню. Холод отступил. Запах рассеялся, словно его и не было. Только леденящий ужас, осязаемый, как мокрая простыня, остался висеть в воздухе.

- Надо… Надо рассказать Бастету, - первая пришла в себя Лера, ее голос дрожал. – И Хекет-Мут. Если это… что-то из их мира, они должны знать.

Соня лишь кивнула, не в силах оторвать глаз от того места, где растворилась тень.

Их уютная комната внезапно перестала быть безопасным убежищем.

Они потушили лампадку и улеглись, но сон не шел. Обе чувствовали это – просочилось что-то чужеродное. Что-то холодное и древнее, чему не должно быть места в этом живом, шумном дворце.

А далеко в саду, в чаще никем не посещаемой рощицы, тускло мерцало сияние. Оно не имело формы, лишь сгусток тени и ненависти. Дух Аменхотепа наконец-то пробрался сквозь тонкие завесы времени и смерти. Его мутное сознание, движимое вековой обидой на кота и диким, неутомимым любопытством к всплеску чужого времени, который он ощутил в лице девушек, теперь было здесь. Во дворце. Он бродил в тени, изучая обстановку, принюхиваясь к энергиям. Его безмолвный смех не звучал, но от него стыла кровь у спящих птиц на ветках. Эксперимент, который затеяла Хекет-Мут, искавшая портал, внезапно получила не просто постороннего наблюдателя, а нового, самого непредсказуемого игрока. Аменхотеп был мертв. Но он еще не закончил свои дела. И его первый визит к гостям из будущего был лишь началом.

***

Утро. Крики торговцев с Нила, рев ослов, звон медных инструментов ремесленников. Но для Сони и Леры мир сузился до леденящего ужаса, оставшегося с ночи. Не успев как следует умыться и позавтракать, они, словно пара перепуганных газелей, помчались через дворцовые сады к дому Хекет-Мут.

Они ворвались в ее мастерскую, сметая на пути стойку с сушеными летучими мышами. В рабочем кабинете Хекет-Мут, как всегда, творил творческий хаос: на столе дымилась странная фиолетовая жидкость, на полках стояли различные свитки, висели пучки трав и странные кости, а в углу мирно спал Бастет, свернувшись калачиком на подушке.

- Мы видели тень! Страшная, склизкая! И пахло смертью и пылью! – выпалила Соня, не переводя дух.

- Силуэт человека. Он… полз вдоль стены. – Добавила Лера, бледная, но собранная.

Хекет-Мут, с рыжими кудрями, торчащими в разные стороны, отложила ступку с чем-то зеленым и липким. Ее глаза, обычно веселые, сузились.

- Медленнее. Опишите точнее.

Пока девушки, перебивая друг друга, живописно описывали ночной кошмар, Бастет приоткрыл один глаз, потом второй. Он приподнялся, потянулся с небрежным видом, но его уши напряженно подрагивали.

- Тень, говорите? Ползающая? – проворчал кот. – Во дворце полно теней? Тень от статуи бога-крокодила, в полнолуние особенно уродлива. Тень от пальмы, когда ветер дует… Вы, люди, всегда паникуете из-за игры света и собственного воображения.

- Это была не пальма! – настаивала Соня. – И пахло… плесенью и злобой.

- И валерьянкой. – Добавила Лера.

При слове «валерьянка» усы Бастета дернулись. Он спрыгнул с подушки и принялся медленно обходить комнату.

- Этот запах… - Бастет замолчал, замер у двери. Его спина внезапно выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, а хвост превратился в ершик.

- Что? Что за запах? Ты знаешь, кто это был? – испуганно спросила Лера.

- Запах злобы и глупости. – Зашипел Бастет. Он выпрямился, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем раздражение – занозистая ярость.

- Аменхотеп! Старый дурак! Это он. А точнее, его призрачный смрад. Он что, и после смерти не угомонился?

- Амен… кто? – переспросила Соня.

- Тот самый колдун! – выкрикнул Бастет. – Тот, что подарил мне этот драгоценный дар красноречия! Чей дух, видимо, так и болтался без дела в потусторонних сферах, пока не учуял вибрацию вашего нелепого прыжка во времени. Он всегда любил все странное и неуместное.

Хекет-Мут ахнула, и в ее глаза вспыхнул не страх, а дикий, ненаучный восторг.

- Дух древнего колдуна? Проявление посмертной обиды? О, это же невероятно! Надо его изучить, поймать, задать вопросы о структуре загробного мира!

- Может, просто вернуть его обратно? Он же может быть опасен… - тихо произнесла Лера.

- Опасен? – Бастет фыркнул, но его хвост все еще был опасен. – Он и живой-то был опасен только для собственного достоинства и окружающей мебели. Но духи… они непредсказуемы. Могут нашептать дурное спящему, наслать кошмар, испортить молоко.

- Значит, нужно отправлять нас домой еще быстрее, - твердо заявила Соня. – Хекет-Мут, вы что-то находили про портал?

Ведьма, все еще вибрируя от возбуждения, кивнула и сунула руку в груду папирусов. Она вытащила тот самый потрепанный свиток.

- Да! Я нашла врата времени! Но рецепт… он сложный и абсурдный. Нужны особые ингредиенты, собранные в особый час.

- Какие? – одновременно сказали девушки.

- Во-первых, - Хекет-Мут уставилась на свиток, - слеза крокодила, пойманная в полнолуние. Не вода с его морды, а именно слеза, скатившаяся из глаза.

Воцарилось молчание.

- Как мы поймаем крокодила и заставим его плакать? – спросила Лера.

- Может, рассказать ему грустную историю? – предложила Соня. – Или уколоть чем-нибудь острым?

- Во-вторых, - продолжила ведьма, не обращая внимания на глупости подруг, - песчинка со дна Нила, взятая с самой глубокой точки, что напротив Великого Храма.

- Просто песчинка? – уточнила Соня. – Мы можем принести целое ведро, на выбор.

- Одну. Конкретную. – Хекет-Мут была непреклонна. – В-третьих, уголь от костра, что горел три дня и три ночи без перерыва, разожженного от удара молнии в священную акацию.

Бастет, который начал успокаиваться, снова заворчал:

- Акация та сгорела дотла сто лет назад. Углей не осталось. Твой список, Хекет-Мут, больше похож на список прихотей сумасшедшего.

- Есть еще пункты четыре, пять и шесть, - с энтузиазмом сказала Хекет-Мут. – Перо птицы Бену, выпавшее при первом крике, пыль с порога каменного сфинкса на рассвете и… - она вдруг смутилась, - искреннее желание вернуться домой, произнесенное на языке этого времени.

Девушки переглянулись. Последний пункт казался самым простым и самым сложным одновременно.

- Значит, нам нужно раздобыть плачущего крокодила, нырнуть на дно Нила, найти древние угли, гоняться за мифической птицей, обследовать сфинкса… и все это, пока за нами по пятам следует обиженный призрак? – подтвердила итог Соня.

- Именно! - сияла Хекет-Мут. – Это же весело! Настоящее приключение!

- Ладно. – Произнес Бастет мрачно. – Слеза крокодила… Я знаю одного старого, слезливого крокодила… Может, удастся его расстроить. Песчинку… это к Рамсесу. У него есть лодка и, что важнее, сильные гребцы. Уголь… - он задумался. – Это к Птахмесу. В храмовых архивах должны быть записи о той акации.

- Птахмес? – с ужасом спросила Соня.

- Ну да, - с ехидной улыбкой сказал Бастет. – Представь его лицо, когда ты обратишься к нему за помощью. Вот бы присутствовать при всем этом. А сейчас… - он огляделся. – Надо как-то пометить комнату, чтобы дух Аменхотепа не смог расслышать наш план. Хекет-Мут, сможешь защитить эту комнату от глаз посторонних… существ?

- Конечно! – обрадовалась ведьма. – Будет сделано!

*** Ночь в полнолуние над Нилом была не просто темной – она была бархатно-синей, звездной и гулкой. Лунный диск висел над водой, как отполированное серебряное блюдо, превращая реку в дрожащую дорожку света, а тростники – в черные силуэты застывших стражей. В такой ночи даже воздух казался гуще, а звуки – приглушенными и таинственными. Именно в этот час, когда грани между мирами истончались, трое отчаянных искателей стояли на шатком тростниковом плотике у священного пруда храма Себека.

Крокодил по имени Хапи, считавшийся живым воплощением божества разлива, лежал на илистом берегу, его бронированная спина отливала в лунном свете мокрым, зловещим серебром. Он казался не живым существом, а древней каменной глыбой, ожившей по воле луны.

- Ну что, команда, - прошептала Соня, поправляя плащ, в который ее закутала предусмотрительная Лера. – Полнолуние на месте. Крокодил на месте. Наша задача – слеза. Как думаешь, он ночью сентиментальнее?

- Ночью у него лучше аппетит и реакция, - мрачно пробормотал Бастет, устроившийся в самой середине плотика, подальше от краев. Его глаза, два узких зеленых серпа, сверкали в темноте. – И помните: если он двинется, я бегу первым. У меня есть привилегия – я бессмертен. Но быть пережеванным все равно неприятно.

- В полнолуние все живое поддается влиянию ночных светил, - заявила Лера, изучая крокодила. – Может, если смотреть ему в глаза и мягко говорить о вечном…

Она уселась на корточки перед мордой Хапи и начала монотонно, как на лекции, вещать о цикличности Нила, звездных циклах и бренности бытия. Крокодил смотрел на нее, не мигая. Соня, чтобы усилить эффект, медленно водила перед его мордой блестящим медным браслетом, ловя лунные блики.

- Ты чувствуешь покой… и хочешь плакать от умиротворения, - гипнотизировала Лера.

Хапи медленно прикрыл глаза. Он не плакал. Он засыпал. Тихий, довольный храп, больше похожий на шипение парового котла, вырвался из его пасти.

- Браво, - сказал Бастет. – Вы усыпили священное животное. Теперь будите.

- А что, если его напугать? – предложила Соня. – Во сне! Пусть приснится что-то ужасное.

Она подкралась к спящему гиганту и начала изображать жуткие звуки: завывание ветра в тростниках, крики терзаемой антилопы, скрипя зубами по глиняному черепку и злобный шепот разгневанного бога Себека, шумно выпуская воздух через мокрые ладони.

Хапи проснулся. Не от страха. От раздражения. Он лениво разинул пасть в зевке, и снова захлопнул ее. Ни слезинки.

- Прекрасная пантомима, - прокомментировал Бастет, морща нос.

- Может, они плачут, поедая добычу, от жалости? – предположила Лера.

Соня, не долго думая, схватила с берега вялую, полумертвую рыбину, которую выбросил Нил, и торжественно поднесла ее к морде крокодила.

- Смотри, бедняжка. Она не смогла доплыть. А ведь ее ждет семья. Она мечтала увидеть дельту…

Крокодил лениво разинул пасть, рыбина исчезла в черной дыре с одним щелчком. Он сглотнул. Ни одной слезинки. Только довольное, задумчивое урчание в животе.

- Он не расстроился. Он поужинал, - констатировал Бастет с отдаленного наблюдательного пункта. – И, кажется, теперь ждет второго блюда. Возможно, из вас.

В этот самый момент, крокодил будто услышав слова кота, резко открывает глаза, желтые и пронизывающие. Соня взвизгнула и отпрыгнула, потеряв равновесие. Лера попыталась ее поймать, плотик качнулся, и они обе, цепляясь друг за друга, шлепнулись в теплую, илистую воду у самого берега.

Хапи наблюдал за этим водным балетом, слегка приподняв голову. В его желтом глазе, освещенном луной, можно было разглядеть, кажется, искорку интереса. Или насмешки. Но не слез. Он тихо булькнул носом, как бы говоря: «Клоуны».

Выбравшись на плотик, мокрые, в тине и с подорванным достоинством, девушки плюхнулись на плот, рядом с непоколебимым Хапи. Соня, глядя на его древний, безучастный глаз, сказала с искренней, неподдельной досадой:

- Ладно, ты победил. Мы дуры. Мы пришли из будущего, застряли тут, нас преследует призрак обиженного колдуна, и единственная наша надежда – твоя слезинка. А ты лежишь тут, как зеленый утюг, и даже не моргнешь в нашу сторону. Знаешь что? Задолбало. Просто задолбало все. Домой хочу!

Она говорила без пафоса, с горькой усмешкой. С конце даже пустила слезу, хотя это должен был сделать крокодил. Лера безнадежно кивнула, уткнувшись лицом в колени.

И тут произошло необъяснимое. На щеке Хапи, по грубой чешуе, медленно, нехотя, поползла тяжелая, идеально круглая капля. Она поймала лунный свет и загорелась, как крошечная жемчужина. Слеза. Одна-единственная. Все замерли, боясь спугнуть чудо. Даже Бастет перестал ворчать. Он ловко поддел когтем алебастровый флакон и сунул его под морду крокодила.

- Поздравляю. У нас есть слеза. И, судя по взгляду Хапи, ровно три секунды, чтобы исчезнуть, прежде чем его жалость превратится в здоровое желание нас заглотить, чтобы больше не слушать.

Второй раз говорить Бастету это не нужно. Девушки сорвались с места и помчались прочь, а сзади доносился лишь ленивый плеск воды – старый крокодил, удовлетворив любопытство, возвращался к своему вечному сну.

Глава 8

Вернувшись в предрассветные часы во дворец, мокрые, перепачканные илом, но с прозрачной надеждой в душе, компания собралась у маленького фонтана во внутреннем саду. Бастет, вылизывая лапу с важным видом, заговорил первым:

- Ладно. Первый пункт, хоть и в сомнительной и гигиенически вызывающей вопросы форме, но можно считать выполненным. Теперь двигаемся дальше. Нам нужно распределить оставшиеся задачи с максимальной эффективностью и минимальным ущербом для моих нервов. А значит, вас нужно разъединить.

- Почему? – насторожилась Лера.

- Потому что вместе вы – это катастрофа в квадрате. Ты, блондинка с аналитическим складом ума, идеально подходишь для добычи песчинки со дна Нила, - заявил Бастет, тыкая лапой в ее сторону. – Задача требует точности, расчета и… транспортного средства. Поэтому ты идешь к Рамсесу.

- К Рамсесу? – Лера смутилась. – Но он же…

- Именно. Он принц. Будущий фараон. И у него есть быстрая лодка, сильные гребцы, и он от скуки согласится на что угодно, особенно если это связано с тобой. Скажи ему, что это… научный эксперимент по изучению нильских отложений для будущего земледелия. Или что-то в этом духе. Он обожает все великое и важное. Главное – не упоминай магию, порталы и призраков. Его мозг, и без того перегруженный мыслями о боевых колесницах без лошадей и твоих глазах, этого он не выдержит.

Лера вздохнула, представляя, как будет уговаривать импульсивного принца искать одну песчинку в великой реке. Это обещало быть нелепым.

- А ты, - кот повернулся к Соне, - твоя миссия – самая сложная и потенциально самая взрывоопасная. Тебе нужен уголь от священного костра. Он хранится в сокровищнице храма Амона, доступ к которой имеет верховный жрец. То есть Птахмес.

Соня скривилась, будто ей предложили съесть лимон.

- Ты с ума сошел?! Он меня на порог даже не пустит! А ты предлагаешь попросить у него священную реликвию?

- Я предлагаю тебе использовать твое единственное оружие – безбашенную наглость, - невозмутимо продолжил Бастет. – Иди к нему. Скажи правду. Ну, почти. Скажи, что для важного ритуала, от которого зависит… ммм… стабильность дворца, тебе нужна щепотка того угля. Главное посмотри, как он покроется пятнами от возмущения. Вот это будет зрелище! А потом, когда он будет на пике ярости, предложи уступку.

- Какую уступку? – подозрительно спросила Соня.

- Пообещай, что на неделю исчезнешь с его горизонта. Не будешь появляться в главных коридорах, не будешь нарушать тишину в садах, не будешь ворчать на кухне. В общем, идеальный порядок в обмен на щепотку пепла. Он ненавидит тебя, но он на все согласится ради порядка. Это может сработать. Если нет… что ж, у нас будет еще один призрак для коллекции. Твой.

Спустя час, сидя в тенистой беседке, девушки обсуждали план, и чем больше говорили, тем мрачнее становились их лица.

- Нет, Лер, я не пойду к этому гранитному изваянию самодовольства, - категорично заявила Соня, скрестив руки. – У меня от одного его взгляда в зубах привкус праведного гнева появляется.

- А я… я не могу идти к Рамсесу, - тихо, но столь же решительно сказала Лера, краснея.

девушки уныло переглянулись. Тупик.

И тут их взоры синхронно упали на Бастета, который, растянувшись на прохладном камне фонтана, делал вид, что дремлет, хотя уши его настороженно подрагивали.

- Бастет… - начала Лера заискивающим тоном.

- Нет, - отрезал кот, не открывая глаз.

- Но ты же дипломат! Советник фараона! – подключилась Соня. – У тебя авторитет, красноречие…

- И здоровое нежелание впутываться в ваши авантюры, - парировал Бастет, приоткрыв один глаз. – Я уже помог вам со слезой крокодила. Моя миссия завершена.

- Но мы провалимся! – взмолилась Соня. – Я точно поссорюсь с Птахмесом, и меня вышвырнут из дворца.

- А я с Рамсесом, - добавила Лера. – Только ты это можешь сделать.

Бастет затянул театральную паузу, издав долгий, страдальческий вздох, от которого закачалась вода в фонтане.

- Вы невыносимы. Вы – наказание за мои прошлые кошачьи грехи, в которых я, между прочим, не виноват. Ладно. Но только потому, что мысль о ваших переговорах пугает меня больше, чем унижение просить что-то у этих двух гордецов.

Бастет нашел Рамсеса на тренировочном плацу, где тот сражался с деревянным манекеном, представляя, вероятно, полчища хеттов.

- Прерви свой победный марш, потомок Сети, - лениво произнес кот, усаживаясь на тумбу для оружия. – У меня для тебя миссия. Тонкая, требующая смекалки и… личного участия.

- Миссия? Говори! – Рамсес оживился, опуская деревянный меч.

- Девушке Лере для ее… исторических изысканий требуется образец. Одна-единственная песчинка с самого дня Нила напротив храма Исиды. Нужна лодка, пара надежных людей и абсолютная незаметность. Девушка стесняется спросить, ценит скромность и научную строгость. Думаю, ты справишься. Только, ради богов, не ругайтесь между собой. Это очень важная миссия.

Лицо Рамсеса озарилось пониманием. Ему предложили тайную, важную миссию для прекрасной дамы. Это было идеально.

- Она получит свою песчинку. Самую лучшую!

«Именно этого я и боялся», - подумал Бастет, но вслух лишь сказал:

- Прекрасно. Жду отчета на закате.

С Птахмесом кот решил поговорить на его языке – языке порядка и пользы. Он застал его во дворе храма, где жрец с воспаленным взором наблюдал, как подмастерье неправильно складывает ритуальные полотенца.

- Птахмес, у меня есть предложение, которое увеличит твой покой примерно на семь дней, - начал Бастет, не тратя времени на прелюдии.

- Мой покой и так был бы полон, если бы не определенные… элементы, - холодно ответил жрец.

- Именно об одном таком элементе речь. Девушка Соня готова на неделю исчезнуть из твоего поля зрения. Не появится в главных залах, в садах, на кухне. Полная тишина. Взамен ей нужна мелочь – щепотка угля из священного костра храма Амона для… очистительного обряда над ее дурным нравом. Я сам прослежу за исполнением ее части соглашения.

Птахмес замер. В его глазах мелькнула надежда. Целая неделя без этого разрушительного урагана в льняном платье. Это стоит многого.

- Уголь… реликвия… - пробормотал он. – Но если это может способствовать… ее исправлению или, что более вероятно, ее длительному отсутствию… Хорошо. Пусть так. Но если я увижу ее хоть раз…

- Ты не увидишь, - заверил Бастет. – И твой мир будет безмятежен.

Вечером того же дня, в той же беседке, Бастет с видом уставшего полководца отчитался перед девушками.

- Все улажено. Завтра на рассвете, Лера, Рамсес с лодкой будет ждать тебя у южной пристани. Он поклялся вести себя сдержанно. Не верь ему, но используй. Соня, тебе Птахмес передаст уголь через меня. Твоя задача – с этого момента стать тенью. Не попадайся ему на глаза. А я… я буду следить, чтобы вы обе не натворили новых глупостей.

- А что буду делать я? – спросила Соня, чувствуя себя немного виноватой.

- Ты? О, у тебя самая важная часть, - усмехнулся кот. – Как только Рамсес доставит тебя к нужному месту, - обратился к Лере, - тебе придется самой нырнуть и найти эту песчинку. Надеюсь, ты умеешь задерживать дыхание. А тебе, Соня, когда уголь будет в руках, нужно будет отправиться в библиотеку и найти способ идентифицировать перо птицы Бену. Пока я буду отвлекать Птахмеса ворчанием о налогах на рыбу.

Девушки, получив четкие инструкции, почувствовали облегчение. Позже, когда солнце село и во дворце зажглись факелы, им снова почудился тот же ледяной шорох из темноты. Дух Аменхотепа не просто наблюдал. Он, кажется, начал издеваться.

***

Рассвет на Ниле был не просто восходом солнца. Это было торжественное явление. Сперва восточный край неба окрасился в нежные тона – розовый, персиковый, сиреневый. Затем эти краски стали ярче, горячее, пока не вспыхнули ослепительным золотом, вырезав из предрассветной мглы черные силуэты пальм на берегу и отразившись в неподвижной, словно завороженной, воде. Воздух был прохладен, прозрачен и звонок, наполнен запахом влажного песка, цветущего тамариска и далекого дыма очагов. С реки поднималась легкая, серебристая дымка, и в этой дымке, у самой пристани, покачивалась длинная, стройная ладья Рамсеса.

Лера, подойдя к месту встречи, замерла на мгновение, пораженная красотой момента. Но это мгновение тут же было разбито.

Лодка Рамсеса была не просто средством передвижения. Это был плавучий памятник его амбициям. Нос венчала позолоченная голова сокола, глаза из обсидиана сверкали в первых лучах солнца. Парус из тончайшего льна был туго свернут, ибо предстояла точная работа под веслами. На борту, помимо дюжины могучих гребцов, находились: писарь с табличкой для записи «важных наблюдений», два мальчика-слуги с опахалами, а также стражник в полном доспехе – для защиты от речных пиратов и враждебных духов ила, как позже объяснил Рамсес.

Сам принц стоял на невысоком помосте на корме, облаченный не в военные доспехи, а в белоснежный льняной калазирис и набедренную повязку, но его поза и взгляд были такими, словно он вел флотилию на столицу хеттов.

Увидев Леру, он совершил широкий, почти театральный жест.

- Добро пожаловать на борт, о моя ученая женщина! Ветра и течения благоволят нам! Сегодня мы совершим не плавание, а изыскание!

Лера, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, ступила на зыбкий мостик. Дерево пахло смолой, свежей краской и… тревогой. Рамсес галантно подал ей руку, помогая подняться на корму, что заставило гребцов синхронно опустить глаза, будто они стали свидетелями чего-то неизреченно интимного.

- Мы отплываем! – скомандовал Рамсес, и двенадцать весел разом опустились в воду с тихим, мощным всплеском.

Ладья плавно скользила по воде, будто сама река несла ее. Воздух был наполнен запахом влажного тростника и цветущего тамариска. Рамсес, отдав тихий приказ кормчему, устроился рядом с Лерой на мягких подушках под навесом.

- Итак, о загадочная путешественница, - начало он, его голос звучал непривычно задумчиво без обычной бравады. – Одна песчинка. Почему именно она? Почему не горсть, не мешок?

Лера, глядя на воду, ответила:

- Иногда ценность – не в количестве, а в точности. Как в твоих летописях: одна неправильная цифра в отчете о налогах может все изменить. Эта песчинка должна быть именно с этого места, в это время. Она… как ключ.

- Ключ? – Рамсес приподнял бровь. – К двери в твой мир? Это же так… мало для такого великого дела. У нас для важных дел нужны жертвы, монументы, армии.

- В моем мире иногда целые империи рушатся из-за одного слова, сказанного не вовремя, - улыбнулась Лера. – А строятся – благодаря одной идее. Маленькое – не значит неважное.

Рамсес задумался, его взгляд скользнул по ее рукам, сложенным на коленях.

- Ты говоришь… странно. Но… красиво. Как стихи, смысл которых не сразу ясен, но они западают в душу. Мне нравится слушать, как ты говоришь о своем времени. Там, наверное, много мудрецов, похожих на тебя?

Лера смутилась от такого прямого комплимента.

- Я не мудрец. Я всего лишь студентка. Учусь.

Понизив голос, Рамсес произнес:

- Ты самая необычная вещь, что случалась в этом дворце… и со мной. Ты не боишься говорить правду, даже фараону. Когда ты сказала Птахмесу, что его пирамида из убеждений задушит его самого… - Он рассмеялся, чистым, радостным смехом. – Боги, я тогда чуть не подавился вином! Никто никогда так о нем не думал и не осмелился бы сказать!

- А ты не обиделся? Ведь он твой соратник, жрец.

- Обиделся? Я был восхищен! – Рамсес откинулся на подушки. – Он вечно меня учит, как жить по правилам. А ты одним предложением показала, что эти правила – его собственная клетка. Это было… освобождающе.

Лера, сначала сдержанная, постепенно начала оттаивать.

- Если честно, это говорила не я. А Соня. – Лера все же не смогла сдержать улыбки.

- Правда? – искренне удивился Рамсес.

В ответ Лера молча улыбнулась.

Операция «Песчинка» началась, когда они бросили якорь на идеально рассчитанном Рамсесом месте, где сошлись линии силы реки и храма. Он сбросил с себя все признаки принца, засучил рукава и с видом полевого командира взялся за дело.

- Нужен ил! Самый глубинный! – скомандовал он, и двое гребцов с многозначительными взглядами принялись опускать на веревках огромный ковш. Лере нырять за песчинкой не пришлось.

Лера, вооружившись ситом, с отчаянием смотрела на гору ила.

- Помочь? – спросил Рамсес и, не дожидаясь ответа, схватил второе сито и принялся просеивать с энергией мельника, обрушивая на себя и Леру дождь из тины и песка.

- Я думаю, нужна не масса, а точность, - сквозь зубы произнесла Лера, вытирая грязную каплю со щеки.

- Точность? – Рамсес задумался, оставив сито. – Ты права. Нужен… тонкий инструмент.

Он выхватил из волос Леры изящную золотую шпильку, подаренную Хекет-Мут для защиты от сглаза.

- Вот. Идеально!

- Рамсес! – взвизгнула Лера, но было поздно. Принц, с видом ювелира, разделывающего драгоценный камень, уткнулся в ил. Результат, разумеется, был нулевым.

Солнце уже пекло вовсю. Лера, уставшая и испачканная, в отчаянии села на ящик. Она машинально опустила руку в небольшую горсть ила, которую успела отложить, и стала перебирать его пальцами, не надеясь уже ни на что. И в этот самый момент она почувствовала под подушечками пальцев в массе ила одну-единственную, чуть более крупную и шероховатую песчинку.

- Вот она, - просто сказала Лера. На ее ладони лежала та самая нужная песчинка, обычная, серая, мокрая.

Рамсес ахнул. Он осторожно взял небольшую каменную шкатулку и помог Лере поместить туда песчинку.

- Ты сделала это, - прошептал он. – Своим умом и терпением.

Когда они возвращались, солнце уже било в лицо. Рамсес стоял рядом с Лерой, изредка поглядывая на шкатулку в ее руках, а потом на ее профиль.

- Лера… когда ты уйдешь… в свое время… там будут помнить об Египте? О… о нас?

- Будут помнить всегда, Рамсес. О Египте будут помнить всегда. – Произнесла Лера, подставив лицо к ветру.

- А об отдельных людях? – он посмотрел на нее прямо, и в его взгляде не было ни шутки, ни дерзости. – О тех, кто искал песчинку на Ниле в одно прекрасное утро?

Лера почувствовала, как комок подкатывает к горлу.

- Я буду помнить, - тихо сказала она. – Обещаю.

Рамсес снова посмотрел на Леру. На ее сосредоточенное и в то же время грустное лицо, на ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на губы. Когда она посмотрела на него, то встретила его взгляд. Он был слишком близок. И слишком искренен. В его глазах было что-то другое, чего не было раньше, от чего у Леры перехватило дыхание.

- Рамсес… - начала она, не зная, что сказать.

- Ты должна остаться, - вырвалось у него, низким, серьезным голосом, не оставляющим места для шутки. – Твой мир… он должен быть удивительным. Но здесь… здесь тебя тоже ждут открытия. Я… - он запнулся, впервые за все время теряя дар речи, и отвел взгляд, будто поймав себя на чем-то запретном.

Пятно густого румянца выступило на его скулах. Он резко встал, отряхиваясь, и снова стал громким, самоуверенным принцем:

- Гребите к берегу! Наша миссия выполнена блестяще! В честь этого, устроим пир!

Лера покраснела и отвернулась, делая вид, что изучает воду.

Когда Рамсес снова посмотрел на Леру, помогая ей сойти на пристань, его рука задержалась на ее руке на мгновение дольше, чем было необходимо. А вокруг них исчезал египетский день, сиял Нил, и мир, казалось, на мгновение замер.

Сжимая в руке маленькую каменную шкатулку, Лера вдруг поняла, что путь домой внезапно обрел новый, очень теплый и очень сложный оттенок.

Глава 9

Бастет вломился в покои девушек с таким видом, будто за ним гнался сам Аменхотеп. Его шерсть была слегка взъерошена, что у кота-советника случалось крайне редко.

- Плохие новости, - начал он, не тратя времени на приветствия. – Я только что говорил с Птахмесом. Уголь от этого костра… исчез. Похищен, потерян или просто рассыпался в пыль за тысячу лет. Его нет.

Соня, только что с гордостью укладывавшая шкатулку с песчинкой, упала духом.

- Что? Значит, все зря?

- Не совсем, - прошептал кот, подбираясь ближе. – Есть альтернатива. Нужно разжечь новый костер по тому же рецепту: от удара молнии в священную акацию и поддерживать его три дня и три ночи. После чего собрать пепел. Птахмес, как главный хранитель ритуалов, знает место, где еще растут потомки той самой акации, и готов… возглавить экспедицию.

- Ура! – автоматически воскликнула Соня, но тут же насторожилась. – Подожди. Он готов? Сам? Добровольно?

- Именно это меня и смущает, - признался Бастет, нервно поддергивая усом. – Он сказал это со своим обычным выражением лица, как будто объявляет о казни. И добавил: «И эта… ветреная тварь отправится со мной. Так надо». На мой вопрос «зачем?» он лишь посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем небу быть синим. «Так надо. Чтобы следить. Чтобы она не натворила бед в мое отсутствие». Слабая отговорка. У дворца полно стражников, которые с радостью запрут тебя в кладовой на три дня.

- Значит, это ловушка, - мрачно заключила Лера. – Он хочет заманить тебя в пустыню и… я даже не знаю что. Предать суду джиннов? Оставить связанной у муравейника?

- Нет, - задумчиво сказал Бастет. – Если бы он хотел от тебя избавиться, у него были способы проще. Тут что-то другое. Что-то… ритуальное. Или личное. В любом случае, отказываться нельзя. Это наш единственный шанс.

На следующее утро у ворот дворца стояла непривычно скромная караванная группа: Птахмес на стройном белом коне, Соня – на более покладистой серой лошади, и четверо угрюмых стражников с припасами и дровами на двух вьючных животных.

Птахмес был облачен не в парадные одежды, а в простой дорожный плащ и головной убор, защищавший от солнца. Он не удостоил Соню ни взгляда, ни слова, просто кивнул, давая сигнал к выступлению.

Путь лежал в пустынные холмы за Фивами, к заброшенному святилищу, где, по словам Птахмеса, росла та самая акация.

Первые часы прошли в гробовом молчании, нарушаемом лишь скрипом седел, шуршанием песка под копытами и тяжелым дыханием стражников. Солнце жарило немилосердно.

К полудню Соня не выдержала.

- Зачем вы берете меня с собой? Вы сказали «так надо»? Что имели в виду?

Птахмес, не оборачиваясь, произнес:

- Огонь должен гореть непрерывно. Кто-то должен следить. Я буду совершать необходимые ритуалы и медитировать. Стража будет охранять периметр. Кто-то должен подкладывать дрова, не давая пламени угаснуть. Это… простая, монотонная работа, не требующая ума. Ты идеально подходишь.

- О, спасибо за комплимент! – фыркнула Соня. – Значит, я кочегар при великом жреце?

- Если хочешь так это называть. – В его голове прозвучало привычное презрение, но без обычной ядовитости. Будто он констатировал факт: вода мокрая, песок сыпучий, Соня – кочегар.

К вечеру они достигли места. Это была каменная чаша среди холмов, в центре которой росло чахлое, кривое деревце акации. Рядом – полуразрушенный каменный алтарь. Место дышало древностью и забвением.

Птахмес, с неожиданной ловкостью слезший с коня, сразу приступил к делу. Он очистил алтарь, разметил круг и приказал сложить костер из принесенных дров особой пирамидальной формы. Стража разбила лагерь в отдалении. Соня, с интересом наблюдая, невольно отметила его уверенные, точные движения. Он знал свое дело.

- А где же молния? – поинтересовалась она, глядя на безоблачное вечернее небо.

- Она придет, - коротко ответил Птахмес, - когда будет готова. Разожги маленький огонь для приготовления пищи. Главный костер не трогай.

Ночь опустилась, холодная и звездная. Молнии не было. Прошел весь следующий день. Напряжение росло. Соня, томясь от безделья, начала расспрашивать стражников об их службе, семье, детях. К ее удивлению, те, видя, что жрец не запрещает, стали понемногу отвечать. Птахмес же почти все время проводил в молчаливой медитации у алтаря, лишь изредка бросая на Соню нечитаемые взгляды.

На исходе вторых суток Соня, отчаявшись, сидела у своего маленького костра, когда в ней неожиданно подошел Птахмес.

- Ты спросила, зачем ты здесь, - сказал он непривычно тихим голосом, глядя не на нее, а на звезды. – Огонь… особенно такой… капризен. Ему нужна не только древесина. Ему нужна… энергия. Противоречивая. Хаотичная. Живая. Та, что нарушает порядок. Мои молитвы – это структура, призыв. Но нужна искра другого рода. Твое присутствие, твое… раздражение, твой беспорядок – это та самая искра. – Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах не было ненависти. Была усталая, неохотная признательность.

Прежде чем она успела что-то ответить, на горизонте забушевала гроза. Темная туча накрыла звезды. И когда Птахмес воспев древний гимн, поднес к вершине костра особый бронзовый жезл, в него ударила слепящая, огнетушительная молния. Сухие дрова с ревом вспыхнули ярким, почти белым пламенем.

- Теперь, - обернулся к ней Птахмес, и его лицо в свете огня было суровым, но без прежней неприязни, - твоя очередь. Три дня и три ночи. Подкладывай. Не дай ему угаснуть.

И Соня, забыв про усталость и обиды, встала у разгорающегося костра. Она была частью ритуала. Не ошибкой, не помехой, а необходимой частью. И это осознание грело сильнее любого пламени. А Птахмес, сев по другую сторону огня, начал свою долгую медитацию, изредка бросая взгляд через пляшущие языки пламени на сосредоточенное лицо девушки, которая вдруг перестала быть для него просто «ветреной тварью».

***

Три дня и три ночи. Время у такого костра текло иначе. Оно измерялось не движением солнца, а ростом и угасанием пламени, сменой дров и глубиной усталости, которая пропитывала кости сладкой тяжестью.

Наступила вторая ночь. Небо, очищенное грозой, было черным бархатом, расшитым миллиардами алмазных звезд. Млечный путь раскинулся над их головами величественной серебряной рекой, затмевая бледный свет луны. Воздух в пустыне, днем раскаленный, теперь был прохладен и сух, он обжигал легкие свежестью.

Единственным источником тепла и света в этой бездне темноты был их костер. Пламя уже перестало бушевать белым вихрем, стал густым и почти осязаемым.

Соня, подложив очередное полено, устроилась на плаще, завернувшись в его грубую ткань. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей и далеким воем шакала, давила. Чтобы ее развеять, она заговорила, больше думая вслух, чем обращаясь к своему молчаливому спутнику.

- Знаешь, у нас, в будущем, тоже сидят у костров. Только не ради ритуалов. А просто… чтобы побыть вместе. С друзьями.

Птахмес, сидевший по другую сторону огня с прямой спиной, не шелохнулся. Казалось, он не слышит.

- Мы жарим на палках сосиски. Это такие колбаски из мяса, очень соленые и ароматные. И хлеб насаживаем, чтобы подрумянился. А еще заворачиваем в фольгу картошку и закапываем в угли. Или не заворачиваем, так бросаем в костер… - ее голос стал тише, задумчивее. – Пахнет дымом, жареным и свободой. Потом едим все это прямо руками, пачкаемся, смеемся, рассказываем разные байки…

Она умолкла, глядя на языки пламени, в которых ей чудились другие огни, другие лица. Птахмес молчал. Потом через долгую паузу, раздался его голос, сухой и ровный, без эмоций:

- «Чипсы». Ты упоминала это слово ранее. Что это?

Соня вздрогнула от неожиданности. Он слушал.

- Это такие тонкие, хрустящие ломтики картофеля… Ну, одного корнеплода. Обжаренные в масле и посыпанные солью или другими приправами. Их едят для забавы, а не для того, чтобы утолить голод. Ими можно хрустеть, смотря… спектакли.

- Звучит непрактично и расточительно, - холодно заметил Птахмес, но не оборвал разговор. – А «бургер»? Ты кричала на кухне, что можешь сделать бургер лучше, чем жареного гуся.

Соня оживилась. Он не только слушал – он запоминал!

- О, это священная пища моего мира! – с пафосом заявила она. – Две булки из мягкого хлеба, а между ними – сочная котлета из мяса, сыр, который тает, свежие овощи: листья салата, ломтик помидора, колечки лука… И специальные соусы. Его едят руками, и сок течет по пальцам, и это… это божественно. Несмотря на всю вашу утку с инжиром.

В свете костра она увидела, как брови Птахмеса едва заметно поползли вверх. Для него это, наверное, звучало как рецепт кощунства: смешивать столько ингредиентов воедино и есть без приборов.

- Хаотично, - произнес он свой вердикт. – Как и все, что исходит от тебя. Но… - он сделал паузу, будто вынуждая себя признать, - но, должно быть, насыщает.

- Еще как! – Соня, ободренная, продолжила, описывая пиццу, суши, шоколад.

Она говорила о вкусах, которых не существовало в его мире. Птахмес больше не делал вид, что не слушает. Он сидел, уставившись в огонь, а его профиль, обычно такой напряженный, казался чуть более мягким в дрожащем свете.

- Ваш мир, - вдруг сказал он, - кажется, помешан на… усложнении простых вещей. Зачем столько действий с одной лепешкой и мясом? Зачем чипсы, если есть просто испеченный корень?

- А зачем вам такие сложные одеяния и церемонии, если можно просто накинуть плащ? - парировала Соня. – Это не про пользу. Это про… удовольствие. Про разнообразие. Про то, чтобы жизнь была не только необходимой, но и вкусной. В прямом смысле.

- Удовольствие, - повторил он это слово, как будто пробуя на вкус что-то странное и немного опасное. - Не самая надежная основа для бытия.

- Зато самая веселая, - тихо сказала Соня.

Они снова замолчали, но теперь молчание было другим – не враждебным и не неловким, а задумчивым. Соня вдруг поняла, что рассказывает ему не просто о еде. Она рассказывает о доме. О тепле, которого ей здесь так не хватает.

- Спать, - внезапно резко сказал Птахмес, ломая момент. Он встал, отряхнул плащ. – Через четыре часа твоя смена у костра. Не усни. И не пытайся приготовить свой бургер на священном пламени, - добавил он уже от себя, и в его тоне снова зазвучала привычная сухая строгость, но без былой язвительности. – Это осквернит ритуал.

Он удалился в тень, к своему спальному месту, оставив Соню одну у огня. Но теперь она не чувствовала себя одинокой. Она сидела, обняв колени, и смотрела, как искры уносятся к звездам, унося с собой запах жареной картошки и далекого, такого недоступного дома. А где-то в темноте, за пределами круга света, Птахмес, лежа на спине и глядя на те же звезды, ворочался, пытаясь выкинуть из головы абсурдные, соблазнительные образы тающего сыра и котлет, которые почему-то настойчиво возникали перед ним, смешиваясь с запахом дыма и тихим, ровным дыханием девушки у огня.

***

Третья ночь. Усталость въелась в кости, сделала движения тягучими, а мысли – ватными. Священный огонь горел ровно и мощно, уже набрав свою силу. До рассвета и возвращения во дворец оставалось несколько часов.

Соня и Птахмес сидели по разные стороны костра, но на сей раз в полном, гнетущем молчании. Давно иссякли темы про еду будущего. Да и любая беседа казалась неподъемным трудом. Птахмес медитировал, его глаза были закрыты, а Соня, укутавшись в плащ, просто смотрела в пламя, чувствуя, как ее веки слипаются.

Тишину нарушил не голос. Ее нарушил холод. Резкий, пронизывающий, идущий не от пустынной ночи, а из какой-то точки в темноте за спиной Птахмеса. Костер вдруг затрещал тревожно, и пламя наклонилось в сторону, будто отшатываясь. В воздухе запахло озоном и тлением – тем самым знакомым запахом из комнаты девушек.

Птахмес открыл глаза мгновенно. Не сонный, а собранный, острый. Его взгляд пронзил темноту за пределами круга света.

- Не двигайся, - тихо, но четко бросил он через костер Соне. Его голос был словно лезвия.

Из тени, прямо из-за валуна, словно сочась сквозь камень, выползла мутная синеватая дымка. Она сгустилась в знакомый уродливо-вытянутый силуэт. Две светящиеся точки-угли в том месте, где должно было быть лицо.

Призрак Аменхотепа.

Он не просто наблюдал. Он приблизился. Беззвучный шепот, похожий на скрип древних переплетов, пополз в уши:

- Мой… ко-от… Гос-ти… Пе-пел… Мо-е…

Птахмес встал. Он не выглядел испуганным. Оны выглядел… раздраженным, как человек, которого отрывают от важной работы.

- Уходи, - произнес жрец твердо, и его слова прозвучали не как просьба, а как приказ. – Ты незванный гость. Здесь нет места для твоей старой обиды. Ты нарушаешь границу.

Призрак заколебался, будто усмехнулся беззвучно, и поплыл ближе. Холод стал таким, что у Сони зуб на зуб не попал.

И тогда Птахмес сделал то, чего она от него никак не ожидала. Он резко вытянул руку, на которой блеснул вырезанный из обсидиана скарабей, и произнес короткую, отрывистую фразу на языке, которого Соня не знала. Звуки были грубыми, режущими, нечеловеческими. Из его ладони вспыхнул не свет, а волна тишины, плотной и тяжелой. Она ударила в призрачный силуэт.

Аменхотеп завизжал. Но не громко, а как порванный ветром папирус – тонко, противно. Силуэт замигал, распался на клочья дымки и, будто подхваченный невидимым вихрем, отлетел в пустынную тьму, растворяясь.

Холод отступил. Пламя выпрямилось и снова загудело ровно.

Наступила тишина. И в этой тишине Соня, у которой от страха до конца отпустило нервы только сейчас, действовала на чистом инстинкте. Она вскочила, пересекла горячее пространство у костра, и, не думая, схватила Птахмеса за рукава его плаща, вжавшись лбом ему в грудь.

- Он здесь! Он везде! Он настоящий! – выдохнула она, и ее голос дрожал.

Птахмес застыл. Он стоял, не обнимая ее, но и не отталкивал. Руки его оставались по швам. Он был напряжен, как лук, но не от ее прикосновения, а от остаточного адреналина и… крайней степени неловкости. Он пах дымом, пеплом и сухой пустыней.

Прошло, вероятно, всего три секунды, но они показались вечностью. Соня пришла в себя первой. Она отшатнулась, как от раскаленного железа, ее лицо пылало в свете костра.

- О, простите! Я не… это от испуга… я…

Она бормотала, отступая назад к своему месту, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу, сменяя ледяной страх.

Птахмес медленно опустил руку. Он поправил идеально ровный рукав, который она помяла.

- Контроль над эмоциями – основа достоинства, - произнес он своим обычным, ледяным тоном, но в нем проскальзывала какая-то новая, хрипловатая нота. Он не смотрел на нее. – Призрак изгнан. Он не вернется до рассвета. Его привлекла энергия костра. Теперь все спокойно. Иди спи. Осталось мало времени.

Сказав это, он снова сел на свое место, закрыл глаза, приняв позу для медитации. Но на сей раз его веки подрагивали, а пальцы, сложенные в коленях, были сжаты чуть сильнее, чем нужно.

Соня, сгорая от смущения, завернулась в плащ и уставилась на огонь, уже не видя его. Она чувствовала на щеке призрачное ощущение грубой ткани его плаща и твердых мышц под ней. А в ушах, громче треска огня, звучал стук собственного сердца – бешеный от страха и теперь сбитый с толку этой дурацкой, неловкой близостью.

Они больше не говорили до рассвета. Аменхотеп не возвращался. Но в пространстве между ними теперь висело не только взаимное раздражение, но и память о трех секундах, когда эти границы рухнули от простого человеческого страха.

Глава 10

Рассвет четвертого дня застал их на том же месте – у догорающего костра, чье пламя, выполнив свою священную задачу, теперь лениво лизало почерневшие угли. Птахмес, не проронив за всю ночь ни слова, достал из походного мешка небольшую алебастровую чашу и с церемониальной медлительностью собрал в нее пепел – серый, с серебряными искрами, еще хранящий тепло. Его движения были точны и почтительны, как у жреца, совершающего таинство.

Соня, сидя на своем плаще, наблюдала за ним исподлобья, все еще переживая ту дурацкую, нелепую сцену. Ей хотелось провалиться сквозь песок, стать той самой песчинкой на дне Нила. Но Птахмес, казалось, уже выбросил это из головы. Или просто умело притворялся.

- Возвращаемся, - сухо бросил он, пряча чашу в мешок и вскакивая на своего белого коня с грацией, которой Соня от него не ожидала.

Обратный путь прошел в молчании, нарушаемом лишь мерным шагом животных и усталым дыханием стражи.

Соня думала, о странной фразе Птахмеса про баланс порядка и хаоса и о том, как три дня назад он называл ее ветреной тварью, а потом… признал необходимой.

Неужели она ему больше не враг? Или он просто использовал ее, как дрова для костра? Эта мысль кольнула обидой, но тут же сменилась недоумением: если бы он ее использовал, зачем тогда прогонять призрака? Мог бы и не вмешиваться.

Она украдкой взглянула на его прямую, неподвижную спину. Птахмес сидел в седле как статуя – ни расслабиться, ни обернуться. Но один раз, когда их тропа пошла вдоль обрыва и лошадь Сони, споткнувшись, едва не сбросила всадницу, он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на… испуг? Или показалось?

- Осторожнее, - коротко сказал он и снова отвернулся.

«Осторожнее»… Не «безрукая» или «бестолковая». Просто «осторожнее».

Соня вздохнула и перестала пытаться разгадать эту каменную головоломку.

Во дворец они вернулись в к полудню.

Птахмес, даже не взглянув на Соню, направился в храмовую часть дворца – вероятно, помещать священный пепел в надежное место. Соня же, едва волоча ноги от усталости и трех бессонных ночей, доплелась до их с Лерой комнаты.

Лера уже была там. Она сидела на кровати, перебирая какие-то свитки, но при виде подруги вскочила.

- Соня! Ты вернулась! – она подбежала и обняла ее. – Ну как ты? Выглядишь… уставшей.

- Я выгляжу так, будто три дня питалась песком и спала на камнях, - простонала Соня, рухнув на кровать. – Потому что так оно и было. Но мы сделали это. Уголь, вернее пепел, у Птахмеса. Он где-то там, совершает над ним священными манипуляции.

- Рассказывай, - Лера присела рядом, сгорая от любопытства. – Как это было? Он, правда, был с тобой все три дня? Вы… разговаривали?

Соня загадочно улыбнулась, несмотря на усталость. Историю нужно было подать красиво.

- О, это была эпическая сага, Лера. Достойная пера Гомера. Или хотя бы придворного летописца.

Она приняла живописную позу (насколько позволяла кровать) и начала:

- Итак, представь: пустыня, звездное небо, священный огонь, питаемый энергией богов и моим личным раздражением. А напротив – гранитный истукан в жреческом плаще. Молчит. Два дня молчит. Я думала, он разучился говорить иначе как приказами. Но на вторую ночь… о, на вторую ночь он не выдержал. – Соня сделала драматическую паузу. – Он спросил меня, что такое «чипсы».

Лера поперхнулась воздухом.

- Что? Птахмес? Спросил про чипсы?

- Да! Я ему целую лекцию прочитала о фастфуде, представляешь? Он сидел с таким видом, будто я ему государственную измену рассказываю, но слушал. Не перебивал. – Соня захихикала. – Я ему про бургеры, про картошку фри… Он сказал, что это хаотично и непрактично. А потом спросил, насыщает ли. Представляешь, его волновало, насыщают ли бургеры!

- Не может быть, - прошептала Лера.

- Может. Но это еще не все. – Соня вдруг помрачнела, голос ее стал тише. – На третью ночь явился он. Аменхотеп.

- Что? – Лера побледнела.

- Да. Призрак. Вылез из темноты, воняло гнилью и старыми свитками. Я чуть не умерла от страха. А Птахмес… Лера, он его прогнал. Он встал, поднял руку со скарабеем, сказал какое-то заклинание – и призрак просто… разлетелся. Как дым. – Соня замолчала, вспоминая. – И тут у меня нервы сдали. Я… я побежала к нему и обняла. Просто обняла, как последняя дура.

Лера прикрыла рот ладонью.

- О боги. И он что?

- Ничего. Стоял статуей. Не оттолкнул, но и не обнял. Три секунды. А потом я отскочила как ошпаренная, извинялась. А он сказал: «Контроль над эмоциями – основа достоинства». И все. До утра молчал. – Соня уткнулась лицом в подушку. – Я дура. Теперь он точно убедился, что я истеричная ветреная тварь.

Лера погладила ее по голове.

- Ну, во-первых, ты не дура. Во-вторых, он же мог тебя оттолкнуть. Но он не оттолкнул. Значит, не все так однозначно.

- Ага. Не оттолкнул. Как статую не отталкивают, - глухо донеслось из подушки.

Лера вздохнула. Ей тоже было что рассказать, и ее история была не менее… запутанной.

- Ну а ты? – Соня приподняла голову. – Как твое плавание с принцем?

Лера покраснела, чего в полумраке комнаты было почти не видно, но интонация выдала ее с головой.

- Ну… мы нашли песчинку… Он был… очень старательным.

- Ооо, - Соня оживилась, мгновенно забыв о своих страданиях. – Рассказывай! Он делал глазки? Делал комплименты? Признавался в вечной любви?

- Не… не совсем, - Лера теребила край туники. – Но он спросил, будут ли в будущем помнить его. Лично я. И я сказала, что буду помнить.

- Бедный принц, - Соня покачала головой. – Влюбился в девушку из будущего, которая ищет песчинку, чтобы свалить домой. Трагедия. Настоящая драма.

- Перестань, - Лера отвернулась, но на ее губах играла смущенная улыбка. – Никто ни в кого не влюблялся. Просто… было красиво. Нил, закат, птицы… И он был таким… искренним. И немного нелепым.

- О, это и есть любовь, дорогая, - авторитетно заявила Соня. – Когда тебе кажется, что человек одновременно прекрасен и смешон. Поздравляю, ты пропала.

Лера запустила в нее подушкой.

***

Ближе к вечеру, когда обе девушки немного отдохнули и привели себя в порядок, их вызвали к Хекет-Мут. Ведьма прислала с вестником короткую записку, нацарапанную на папирусе корявыми иероглифами: «Приходите. Есть разговор о ритуале. И захватите добытое. Бастет уже тут и ворчит на отсутствие рыбы».

В мастерской Хекет-Мут, как всегда, царил творческий хаос. Сама ведьма, рыжая и взлохмаченная, сидела на полу среди разложенных свитков, помечая что-то углем. Бастет возлежал на своей подушке в углу, всем своим видом демонстрируя глубочайшую усталость от происходящего. Рядом с подушкой стояло пустое блюдце с недвусмысленными крошками – видимо, рыба все-таки была, и даже не одна.

- А, явились, - проворчал кот, не открывая глаз. – Надеюсь, ваши миссии увенчались большим успехом, чем мои попытки объяснить повару, что форель нельзя подавать с финиками. Это варварство.

- У нас все получилось, - Лера осторожно поставила на стол каменную шкатулку. – Песчинка со дна Нила. Самая глубокая точка напротив храма Исиды.

- Одна. Единственная. – Она открыла крышку, демонстрируя крошечную серую крупинку.

Хекет-Мут поднесла шкатулку к лампе, вглядываясь в песчинку с благоговением.

- Она… она прекрасна! Идеальная! Чувствуется энергия глубины, покоя… и легкая примесь мужского тщеславия! – она покосилась на Леру с хитрой улыбкой. – Рамсес помогал?

- Он обеспечивал транспорт, - сухо ответила Лера, игнорируя подмигивание Сони.

- А у меня, - Соня торжественно водрузила на стол алебастровую чашу, переданную ей Бастетом, - пепел от священного костра, горевшего три дня и три ночи от удара молнии в акацию. Свежайший. Только что с производства.

Бастет приоткрыл один глаз.

- И, как я понимаю, производство сопровождалось драматическими событиями. Птахмес вернулся мрачнее тучи и сразу ушел в храм. Ты его чем-то расстроила сильнее обычного?

Соня вспыхнула.

- Я его не расстраивала. Я вообще была образцом спокойствия и добродетели.

- Конечно. И поэтому он бормотал что-то про «непростительную фамильярность» и «нарушение личного пространства»? - кот сладко потянулся. – Неважно. Главное – пепел у нас. Хекет-Мут, проверяй.

Ведьма уже колдовала над чашей, водя над пеплом амулетом на цепочке. Пепел слабо засветился голубоватым светом.

- Работает! Энергия огня чиста, ритуал проведен правильно. Птахмес знает свое дело, хоть и… - Она запнулась, покосилась на Соню и деликатно замолчала.

- Итак, - Бастет сел, приняв деловой вид. – У нас есть слеза крокодила, песчинка и пепел. Осталось два ингредиента: перо птицы Бену, выпавшее при первом утреннем крике, и пыль с крыльев Великого Сфинкса, собранная в час, когда тень его носа касается ступни. Это, мягко говоря, сложнее, чем попросить лодку у влюбленного принца.

- Перо Бену… - Хекет-Мут задумчиво почесала кончик носа. – Птица Бену – это наше священное существо, воплощение Ра. Она появляется раз в несколько столетий, и поймать ее невозможно. Но нам ведь нужно не само перо, а выпавшее. То есть она должна пролететь мимо и обронить его. А где она появляется чаще всего? В Гелиополе, у храма Солнца.

- Значит, нам в Гелиополь, - резюмировала Соня.

- Нам? – переспросил Бастет. – Ты осознаешь, что это несколько дней пути вниз по Нилу? Что твой Птахмес на это скажет?

- Он не мой Птахмес! – взвилась Соня. – И вообще, я могу справиться без его опеки!

- Не можешь, - отрезал кот. – Во-первых, без сопровождения жрецов вас к священной птице не подпустят и на версту. Во-вторых, Аменхотеп… - Он понизил голос. – Вы уже обе столкнулись с ним. Он не просто наблюдает. Он ищет способ вернуться. Его привлекает ваша энергия и этот ритуал. Если он поймет, что мы собираемся открыть портал…

- Он попытается помешать, - закончила Лера.

- Или прорваться вместе с вами, - мрачно добавил Бастет. – Так что просто так вас никто никуда не отпустит. Придется снова привлекать высокие чины. – Он тяжело вздохнул. – Рамсес, скорее всего, увяжется сам, ему только повод дай. Птахмес… он знает заклинания против духов. И у него есть доступ к храмовым ресурсам. К тому же он уже видел Аменхотепа и знает, с чем мы имеем дело.

- Но он ненавидит меня, - буркнула Соня.

- Он тебя не ненавидит, - неожиданно мягко сказала Хекет-Мут. – Он просто… не знает, что с тобой делать. Ты нарушаешь все его схемы. Таких людей он избегает. Но когда ты оказалась в опасности, он не оставил тебя. Подумай об этом.

Соня замолчала. Она думала об этом всю дорогу от пустыни. И до сих пор не нашла однозначного ответа.

- Ладно, - прервал паузу Бастет. – С Гелиополем пока подождем. У нас есть еще пыль со Сфинкса. Это здесь, рядом. Но проблема: Сфинкс охраняется днем и ночью. Подойти к нему незаметно невозможно.

А час сбора пыли – когда тень носа касается ступни – это, по расчетам, либо раннее утро, либо поздний вечер, когда стража особенно бдительна.

- Значит, нужна диверсия, - оживилась Соня. – Что-то, что отвлечет всех стражников одновременно.

- Или кто-то, кто имеет право подойти к Сфинксу в любое время, - добавила Лера.

Все взгляды устремились на Бастета.

- Нет, - категорически заявил кот. – Я уже устал быть вашим дипломатом. И вообще, я не приближаюсь к Сфинксу. У меня с ним личные счеты: в прошлый раз он наступил мне на хвост. Сто лет назад, но я все еще помню этот неприятный, болезненный инцидент.

- А кто, если не ты? – спросила Хекет-Мут. – Рамсес? Он принц, его везде пустят. Но он не сможет объяснить, зачем ему пыль с памятника.

- Птахмес? – предположила Лера. – У него есть право проводить ритуалы у Сфинкса. Это часть храмовых церемоний.

- Опять Птахмес, - вздохнула Соня. – Мы без него вообще шагу ступить не можем?

- Пока Аменхотеп бросит по дворцу, - веско сказал Бастет, - нет. Не можете.

Наступила тишина. Хекет-Мут вертела в руках амулет, Бастет демонстративно вылизывал лапу, Лера задумчиво смотрела на шкатулку с песчинкой. Соня уперлась взглядом в алебастровую чашу с пеплом, и ей вдруг показалось, что в серой массе мелькнула знакомая синеватая искра. Она моргнула – искра исчезла. Наверное, показалось.

- Значит, завтра, - подвел итоги Бастет, - я поговорю с Птахмесом. Еще раз. А вы, - он обвел взглядом девушек, - отдыхайте. Завтра, возможно, будет трудный день. И, Соня, - добавил он, уже выходя, - когда будешь в очередной раз его обнимать, постарайся хотя бы предупредить. У жрецов слабые сердца.

- Я не обнимала его! – завопила Соня, но у кота уже и след простыл.

Хекет-Мут прыснула в кулак. Лера деликатно отвела взгляд. А Соня зарылась лицом в ладони, мечтая, чтобы песок пустыни разверзся и поглотил ее прямо сейчас, вместе со всей этой неловкостью.

- Ладно, - сказала она, наконец поднимая голову. – Пошли спать. Завтра… завтра разберемся.

Они вышли в ночной дворец, и звезды над ними сияли так же ярко, как над пустыней три ночи назад. А где-то в храмовой части, в комнате, пропахшей ладаном и старыми папирусами, сидел Птахмес, верховный жрец и воевода, и смотрел на алебастровую чашу с пеплом. Он не видел в ней искр. Он видел в ней отражение рыжеватого, в свете огня, лицо девушки, которая три дня была его «кочегаром» и которая, кажется, сумела прожечь брешь в его идеально выстроенной крепости порядка.

- Контроль над эмоциями, - прошептал он, - основа достоинства.

Чаша молчала. И только тень за его спиной, колыхнувшись на мгновение, бесшумно скользнула вдоль стены и растворилась в темноте. Аменхотеп ждал своего часа. И этот час приближался.