Замок сдается в аренду

Глава 1: По ком скорбят вороны

Эта история началась при совершенно необычных обстоятельствах. И даже в мире, где магия течет по проводам, а маги, вампиры и призраки живут среди обыкновенных людей, случившееся казалось настоящим безумием.

Молодой ученый — слишком амбициозный и упрямый, чтобы довольствоваться малым — в высокой башне замка Рейвенморн одержимо стремился воскресить бездыханное тело девушки.

Молчаливым свидетелем тому была ночь. Но даже она не смогла скрыть под своими покровами яркую вспышку электричества, озарившую окна башни. Крик, поднятый местными воронами, не перебивал рычания механического монстра, доносившегося даже до жилых комнат замка.

Этим монстром была огромная, ужасающая машина — нечто среднее между органом и электрической гильотиной. Вместо клавиш — рычаги, вольтметры и тумблеры. По полу и стенам вились щупальца проводов.

Ученый — высокий, худой человек, достаточно молодой, чтобы этим лишь подчеркнуть величие своих заслуг — стоял у пульта этого чудовища, подавая напряжение в истыканное гальваническими иглами тело на операционном столе.

Несчастная покойница, некогда красивая молодая девушка, должна бы лежать в гробу на алых подушках, с бутонами роз в волосах. Но волею судьбы ее тело оказалось в топке чужих амбиций — укрыто простыней и подключено к множеству проводов и капельниц.

— Ладно, еще немного. Это должно сработать. Ну же! — ученый с абсолютной верой в проделанную работу подтолкнул пальцем нужные рычажки. Но машина пересекла предел своих возможностей: загудела, задрожала и начала выпускать клубы дыма.

— Нет! Черт… только не это! — он раздраженно зашипел и забарабанил пальцами по пульту, пытаясь предотвратить катастрофу. Вспышки искр, треск, запах озона и жженой проводки смешались в опасном салюте, предвещавшем провал.

Молодой ученый подбежал к стене, спешно открыл крышку медного шкафчика и оборвал это представление обесточивающим росчерком рубильника.

Свет погас. Даже огромная медицинская лампа над хирургическим столом наконец заснула. Тело под ней дернулось.

Наверное, это был остаточный импульс, — подумал он и откинул с лица непослушные черные волосы, сбившиеся на глаза в спешке. Было давно за полночь, так давно, что начинало светать. Кое-где еще кружили крошечные, словно пылинки, магические искры, а запах дыма щипал горло и заставлял глаза слезиться.

Ученый перешагнул через связку проводов, повернул ручки стеклянных балконных дверей и распахнул их настежь. В лабораторию проник свежий ночной воздух. На перилах сидели вороны — похожие на напыщенных судей медицинской кафедры, осуждающих провалившийся эксперимент.

— Ой, пошли прочь! — он прогнал птиц и, когда шелест их крыльев затих, откинул край белого халата, больше напоминавшего плащ-редингот, и навалился на перила, чтобы подумать, что именно пошло не так.

Наверное, все ученые, совершая ошибки, не позволяют себе жалости — ни к себе, ни к другим. В их мыслях лишь холодный расчет, проработка дальнейших шагов и работа над ошибками. Но ему было грустно. Совсем немного. Конечно, он не показывал этого даже ночи — повидавшей куда более серьезные его тайны.

— Ладно, — он подпер рукой щеку, наблюдая за ветром. — Сегодня я уже ничего не исправлю. К тому же машина… — верно, она сломалась. Да и он сам, не спавший много ночей, был на грани излома.

За спиной послышался хрип.

Это было дыхание жизни в некогда мертвом теле — мучительно тяжелое, неровное, сопровождавшееся тягучим сухим кашлем. Воскресать нелегко. И пусть до этого еще никто не воскресал, подобное можно легко представить.

Она очнулась в сумраке. Выгнулась, уперлась локтями в холодную, твердую поверхность стола. Провода и трубки натянулись, будто руки, тащившие ее обратно во тьму. Глаза распахнулись, уставились в потолок в потужных попытках принять жизнь.

С десятым вдохом легкие расправились, подобно смятому пакету, и наполнились воздухом.

Молодой ученый поспешил к столу. Протянул руку, но остановился. В его глазах на мгновение вспыхнули удивление, ужас и восторг. Но он вспомнил: эмоциям в науке не место. Так говорили в университете — все эти заурядные индюки, прячущие за этикой свой страх. Тем лицемернее это звучало.

Он же прогресса не боялся. Только что, этой ночью, в этой башне, он вступил в игру со смертью и выиграл.

— Дыши, — произнес ученый, делая шаг вперед. Он стоял у стола, наблюдая за чудом, которое, подобно богу, сумел сотворить. — Прошу тебя, дыши.

Она дышала. Моргала. Двигалась. Тихо смотрела на него и пыталась пошевелить рукой.

Ученый аккуратно задел ее пальцы своими, наблюдая, как они откликаются на прикосновение. Он делал это осторожно, почти нежно.

— Не больно? — прошептал он, уловив то хрупкое спокойствие, что позволило плечам девушки расслабиться.

Она не ответила. Лишь смотрела пристально и не моргала — как на единственный предмет в пустой комнате. Ее взгляд летел к его лицу, подобно бабочке, стремящейся к свету.

В голове — пустота. И пусть она расступилась, позволяя сознанию наполниться новыми ощущениями, эти события казались лишь песчинкой в океане.

— Я Эверетт, — представился он без улыбки, будто просто фиксируя факт. — Эверетт Нотч. А тебя зовут Нора. Сейчас ты, вероятно, растеряна. И, полагаю, у тебя немало вопросов. Начнем с главного: тебе ничего не угрожает. Просто дыши. Остальное — позже.

Он наклонился, провел рукой по ее волосам и принялся вытаскивать иглы. Они больно щипали ее на прощание, но Нора терпела. Послушно дышала и пыталась произнести его имя — красивое, но слишком сложное, чтобы получилось с первого раза.

Она двигала губами, пробуя звук, стараясь разобраться с артикуляцией.

Один из проводов, подключенный прямо к сердцу, ужалил больнее других. Девушка вздрогнула.

— Прости. Это может быть слегка неприятно. Я включу свет.

Нора приподняла руку, потянулась ему вслед, но это было бесполезное, пока еще очень слабое движение. Из запястья, туго перевязанного повязкой цвета йода, торчала металлическая конструкция из тонких серебряных спиц и болтов. Жуткое зрелище, способное вырвать любого из транса простого созерцания — словно камень, о который невозможно не споткнуться. Но Нору оно скорее заинтересовало, чем напугало. Она поднесла руку к лицу и, пока изучала ее, даже не заметила, как во всей башне снова загорелись лампочки.

Эверетт не вернулся. Пока последние наблюдения еще были свежи в его уме, согнувшись над письменным столом, он энергично записывал их в тетрадь.

Нора продолжала дышать, как он просил: глубоко, ровно, одним словом — качественно. Качественное дыхание было лишь одной из ее задач. Вторая — осознать всю информацию, полученную органами чувств.

Она знала, что такое лампа и окно, и догадалась, что на столе рядом со стопкой журналов, учебниками по анатомии и чернильными перьями стояла кружка. Слышала воронов, ветер и капли воды, падающие с плохо закрученного крана. На ней была простыня, а то, что шевелилось внизу, — ее пальцы ног.

Пока Эверетт записывал свои наблюдения, Нора вела собственные. Она прокручивала в голове свое имя. Нора, — повторила про себя девушка. Мягкое, короткое. Оно понравилось ей. Особенно потому, что его произнес он.

Непонятно почему, но в ту ночь Нора ощутила к Эверетту сильное притяжение, граничащее с теплым чувством ранней влюбленности. Он стал ее первым воспоминанием в этом мире. Это затмевало даже блуждающее по телу послевкусие боли от столь травматичного пробуждения.

Возможно, таков был побочный эффект: организм искал якорь, чтобы не соскользнуть обратно в небытие. Или смерть требовала плату за нанесенное ей оскорбление.

Не стоило исключать и то, что в машине Эверетта что-то перемкнуло, и вместе с электричеством в ее сердце влилась частичка создателя.

Девушка наблюдала, как он пишет. Как прядь волос соскользнула на лоб. Как ручка оставляла тонкие линии чернил. Ее сердце билось — и это было чудом. Но в тот миг Нора подумала, что оно бьется не только благодаря ему, а для него.

Она просто еще не знала, насколько точным было это наблюдение — и какую цену придется заплатить.

Ее сон на столе был коротким, но глубоким и исцеляющим. Проснулась Нора уже не на спине, а на боку — укрытая серым шерстяным покрывалом. В воздухе еще витал легкий запах гари, но теперь его разбавлял аромат фруктового мыла.

Она открыла глаза и в ярком свете утра увидела спину. Это был не Эверетт. Кто-то ниже и моложе склонился над железным ведром, как мастер над делом, и обеими руками выжимал тряпку. В светлых, чуть рыжеватых волосах запуталось солнце.

Парень не замечал, что за ним наблюдают. Он нацепил тряпку на швабру, и та с мокрым шлепком упала на пол.

Нора попыталась приподняться. Стол тихо качнулся, но он не обернулся. Что-то напевал себе под нос, вырисовывая шваброй дуги, будто вальсировал с невидимой дамой. Потом наклонился, поднял провода, чтобы помыть под ними, и наконец заметив ее взгляд, замер.

Девушка сидела и смотрела на него так, будто впервые видела, как моют пол.

— Так… привет, — незнакомец неуверенно дернул уголками губ, словно не зная, можно ли вообще улыбаться. На секунду лишился дара речи, но потом откашлялся и, пытаясь придать себе серьезный вид, сказал: — Я Луи Хэмилдон. Мастер Эверетт сейчас спит, а я… вроде как его помощник.

Нора наклонилась, разглядывая его с головы до ног, будто разбираясь в том, как должны выглядеть помощники. Он был одет просто: застиранная до молочного цвета льняная рубашка, вязаная жилетка и строгие, чуть широкие брюки, удерживаемые потертым кожаным ремнем. Туфли не блистали новизной, но были начищены до блеска.

— Холодно, наверное. Позволь, я помогу, — он отставил швабру и исчез за одной из каменных арок.

Нора сжимала голые плечи, прикрываясь единственным, что было, — покрывалом. Но это беспокоило скорее Луи, чем ее саму. Она думала о другом: хотела наконец произнести хоть слово. Повторить за ним, поздороваться, назвать свое имя.

Хэмилдон подошел и накинул на нее халат — тонкий, красивый, с воланом, вьющимся по воротнику.

— Осторожно, рука, — он помог ей с рукавом, не давая ткани зацепиться за спицы.

— Привет, — тихо и совершенно неожиданно, сказала Нора.

Луи вздрогнул. Голос девушки звучал хрупко, как тонкое стекло, но даже это простое «привет» обладало силой, что на миг остановила время во всей башне, заставив стихнуть остальные звуки.

— Я Нора, — продолжила она, поднося руку к груди и неуверенно указавыя на себя. Кажется, именно так делали, когда называли свое имя.

— Я очень рад знакомству, Нора, — обрадовался Луи и, снова обретя способность двигаться, закончил завязывать на ней пояс. Теперь он просто светился от счастья. А Нора не понимала, что такого она сказала, но почему-то ей тоже захотелось улыбнуться.

— Так здорово, что ты разговариваешь! Мастеру Эверетту это понравится. Он переживал, что могут быть осложнения, — Луи энергично пододвинул к ней стул на колесиках, поднял выше, сел и осторожно взял ее руку. — Позволь. Нужно проверить, как все заживает. Это на какое-то время входит в мои обязанности.

Нора позволила. Мысль о том, что Эверетт переживал, вдруг сделала ее счастливой. Она посмотрела на балконную дверь: напитанный солнцем ветер трепал тонкую занавеску. Вчера Эверетт вышел именно оттуда. Она ждала, что вот-вот он сделает это вновь.

— Он, конечно, делал вид, что его больше волнует сломавшаяся машина. А еще — грязный пол и мои отросшие “патлы”. Кстати… — Луи взял прядь ее темных волос и показал длину. — Твои пришлось подстричь, но не слишком коротко.

Прядь завитком упала на ухо, едва его прикрыв.

— Не хочу тебя пугать… но Мастер Эверетт восстанавливал часть височной доли — она отвечает за воспоминания. Поэтому ты… — он помолчал, сочувственно глядя на нее, — вероятно, ничего не помнишь.

Нора не знала, что такое «височная доля», но слова Луи не прошли даром. Она взволнованно заморгала, потом запустила руку в волосы и нащупала грубый, болезненный шов.

— Не переживай, пожалуйста! Мастер Эверетт — гений по части мозгов. Уверен, никто не сделал бы операцию лучше, — поспешил добавить Луи. Он звучал сдержанным восхищением, будто знал, о чем говорит и хотел сказать значимо больше.

— Мои воспоминания… — прошептала Нора. В ее голосе не было ни паники, ни горя — лишь тихая скорбь и смирение. Она словно прощалась с упавшим осенним листом, пока не понимала ценности утраченного.

Луи закончил осмотр и удовлетворенно кивнул.

— Ну, все сравнительно неплохо, — он снял перчатки и бросил их в урну у стола, к другим таким же, скомканным бумажкам, бинтам, сломанным электродам и вскрытой упаковке кошачьего корма.

Он хотел что-то добавить, но железная винтовая лестница, что серпантином спадала с потолка, вдруг задрожала. Кто-то спускался, и все внимание в комнате переключилось на шаги.

Нора ловила каждый звук, пока из-за скругленного поворота не появился Эверетт — в расстегнутой рубашке, с небрежно взъерошенными волосами. Усталость на нем смотрелась не как слабость, а как штрих к образу человека, которому позволено все.

— Ну что, Луи? — он остановился за спиной помощника и положил руку ему на плечо. Взгляд скользнул к Норе — спокойный, оценивающий, чуть насмешливый.

— Я сделал тебе подружку для игр, — произнес он негромко, почти лениво, подмечая сходства их юного возраста.

Затем шагнул ближе, дернул уголками губ в едва заметной улыбке и наклонился. Теперь Норе не нужно было задирать голову: их взгляды встретились на одной линии. Эверетт положил подбородок на плечо Луи, продолжая изучать ее — как собственное отражение. Ни одно зеркало не способно было раскрыть его заслуг так, как хлопающая глазами в растерянности Нора.

Луи тяжело вздохнул и отвел взгляд. Ему было неуютно, он чувствовал себя штативом. А когда попытался встать, Эверетт сильнее сжал его плечо и чуть повернулся.

— Но только для детских, — негромко добавил он. — Ты меня понял? Ни-ни, мне тут…

— Эверетт! — Хэмилдон где-то потерял приставку “Мастер”, густо покраснел и отдернул лицо.

Эверетт весело рассмеялся и отпустил его. Оба выпрямились: Луи — с тревогой, Эверетт — с любопытством, сунув руки в карманы и изучающе глядя на помощника, будто испытывая его.

— Что скажешь? — вернув серьезный вид, спросил он. — Ну, не тяни. Мне безумно интересно твое мнение.

— Мое мнение? — Луи сперва решил, что тот шутит, но, не желая испытывать терпение мастера, выдохнул: — Это… невероятно! Посмотри на нее, она… она…

— Живая? — подсказал Эверетт.

Луи посмотрел на Нору. Та не смела встревать, только внимательно рассматривала Эверетта — словно он спустился не с лестницы, а прямо с небес. Луи стало неловко, что они говорят о ней в третьем лице, будто о предмете. Или, в лучшем случае, о подопытном кролике.

— А ты что скажешь, Нора? Как себя чувствуешь? — поспешил исправиться он, повернувшись к девушке, заговорив мягко, почти как с ребенком.

Эверетт заинтересованно прищурился и медленно осел на край письменного стола, задумчиво задержав пальцы у губ.

Разговоры стихли. Теперь оба смотрели на нее — каждый по-своему.

От такого внимания Нора стушевалась. Ей нравилось быть в тени, просто наблюдать, изучать, думать. А сейчас сердце волнительно сжалось — они ждали от нее слов. Луи смотрел тепло, от него исходила почти осязаемая дружеская поддержка. Эверетт — холодно-оценивающе, под его взглядом было трудно даже дышать, не то что заговорить.

И все же она собралась. Откашлялась, вдохнула поглубже и тихо произнесла:

— Спасибо. Я… чувствую себя весьма сносно для той, кого вы вернули с того света, Мастер Эверетт.

Она сжала губы и робко взглянула на него, будто пытаясь угадать реакцию.

Эверетт медленно поднялся. Ее голос пробудил в нем то же чувство, что и прошлой ночью, в миг когда она воскресла. Он убрал пальцы от губ и чуть улыбнулся.

— Умница, — произнес ученый. Одобрение прозвучало холодно, но весомо. — Но я тебе не Мастер. Называй меня просто по имени.

— Хо… хорошо, Эверетт, — тихо ответила Нора.

Эверетт ничего не сказал, он направился на балкон, чтобы выглянуть на улицу. Попутно застегивая пуговицы рубашки и шлепая по высохшему полу самыми обычными домашними тапочками.

Нора снова утонула в своих мыслях, хоть и не до конца. С того момента, как Эверетт проснулся, ее взгляд невольно следил за ним. Иногда, когда никто не видел, она пыталась подражать его движениям — взмахам руки, сдержанным жестам, даже тому, как он раздраженно трогал волосы, пытаясь привести их в порядок.

Ее отвлек металлический гул, раздавшийся где-то за стеной. Сначала — тихий скрежет, затем дребезжание, будто кто-то запустил огромный механизм. Из глубины башни донесся хриплый звук троса и глухой лязг цепей старого лифта.

Нора подняла взгляд: в арке напротив стояла железная клетка, сплетенная из кованых вензелей и зубчатых деталей. Внутри что-то двигалось.

— Там курьер подъехал, — бросил с балкона Нотч. — Ты ведь не забыл про мой кофе, Луи?

— Конечно нет. Вчера заказал, как обычно. Еще докупил трубки для сифонов, стеклянные пипетки, свечи из стеарина — на случай, если у нас снова вышибет пробки. А также мед, тинктуру зверобоя и сухарики с маком.

Ведро и швабра были убраны в шкаф. Луи взял со стола стопку писем и направился к лифту, что только сейчас прекратил громыхать. Раздался звон маленького колокольчика — двери раздвинулись. Внутри, в свете приглушенной лампы, стояла рыжеволосая молодая женщина в синем платье и бесцветном льняном фартуке.

При виде нее Луи отшатнулся, словно боялся, что если не сделать этого, гостья пройдет прямо сквозь него. Но она вовсе не спешила — с улыбкой глядела на вернувшегося с балкона Эверетта, держа перед собой укрытый полотенцем поднос.

— Могу я войти, мистер Нотч? — промурлыкала гостья, облокотившись на решетчатую створку лифта.

— Тебе разве нужно спрашивать моего разрешения каждый раз, Мария? — Эверетт прошел вперед, заслоняя собой Нору почти невзначай, но так, что сомнений не оставалось — он делает это намеренно.

— Благодарю, мистер Нотч, — голос Марии звенел, как тонкий фарфор. — Ох, Луи… — она плавно наклонилась к Хэмилдону, будто собираясь поцеловать его в щеку.

Нора выглянула из-за плеча Эверетта, растерянно следя за сценой.

Луи застыл, побелел — будто кто-то вылил на него ведро известки.

— У тебя новый парфюм? Фруктовый аромат… дай угадаю… — она поманила рукой воздуха между ними, как будто могла поймать запах на лету.

Эверетт чуть приподнял бровь, открыл рот, чтобы подсказать, но Мария вскинула палец. Тихий щелчок ногтя прозвучал как команда — «молчать».

— Ах да, фруктовое мыло, — усмехнулась девушка. — Мастер Эверетт снова заставляет тебя трудиться до седьмого пота? — губы сложились в сочувственную гримасу. — Негодник, не щадит ни себя, ни других.

— Я курьер… то есть… доставка, — запутался Луи, покраснел, спешно обошел ее и почти влетел в лифт.

— Верно, — бросила Мария, поправляя поднос, — я столько всего заказала к обеду. Передай Седрику, пусть зайдет ко мне в последнюю очередь.

Дверцы лифта захлопнулись, и кабина тронулась вниз.

— Ночью я слышала странный шум и позволила себе предположить, что это ваша машина, мистер Нотч. Значит, вы снова работали допоздна, — она бросила на хозяина башни оценивающий взгляд, — а если судить по вашему виду, не спали вовсе.

Эверетт прятал свои мысли за загадочной улыбкой, то и дело обходя Нору так, чтобы она все время оставалась за ним. Будто это могло помочь ему скрыть свой секрет от цепких глаз гостьи.

— Я принесла вам булочки с можжевеловыми ягодами и сыром. М-м, пальчики оближешь. Они еще горячие! — Мария сдернула полотенце, и Нора вдруг почувствовала, как сильно на самом деле голодна.

Эверетт коснулся кончика носа, подмечая волшебный аромат свежей выпечки, что заволок всю башню и осел в сердцах всех присутствующих.

Нора снова выглянула, уставилась на ягодную глазурь и невольно сглотнула.

— Может, вы уже перестанете прятать от меня это чудо? — Мария прищурилась. — К тому же вы делаете это, позвольте заметить, крайне неумело. Вы, мистер Нотч, безусловно, очень красивый мужчина, но едите, к моему глубочайшему недоумению, так мало, что ваша спина вряд ли способна скрыть целого человека!

Собственная смелость удивила Нору, но голод был сильнее. Она сползла со стола, босыми ногами коснулась холодного пола и сделала неуверенный шаг. Слабость подхватила ее, и она, потеряв равновесие, прижалась к Эверетту, обхватив его локоть обеими руками.

Он удивленно обернулся.

— Можно мне попробовать хотя бы кусочек? — почти шепотом спросила девушка.

— О, моя дорогая, конечно можно! — умиленно воскликнула Мария.

Эверетт вздохнул, но позволил.

— Мне стоило притащить твою стряпню на кладбище, Мария. Уверен, все мертвецы бы ожили. Не понадобилось бы ни электричества, ни машины, над которой я бился четыре года.

Он поддержал Нору за плечи, помогая ей идти.

Все трое сели за маленький круглый стол, пустовавший в дальней части помещения, под узким куполообразным окном. Казалось, им не пользовались неделями, а может, и целую вечность. Мария смахнула пыль, разлила по чашкам чай. Тот был яркого золотисто-янтарного цвета. Нора накинулась на трапезу с прекрасным аппетитом.

— Бедная девочка, — мягко сказала Мария. — У меня сегодня лишний час. Разреши показать ей замок, — она подняла чашку к лицу, вдохнула аромат, но не сделала ни глотка.

Солнечный луч, пробившийся сквозь стекло, полосой упал на стол и разлился по полу, обрисовав фигуру Эверетта. Он стоял у окна, позволяя свету касаться кожи, тогда как Мария оставалась в тени — ослепительно белая, как фарфор.

— Слишком рано, — покачал он головой, не глядя на гостью.

Нора заметила, что с Марией он ведет себя иначе — слишком тихо, слишком сдержанно. Словно знает, что с ней нужно держать ухо востро и не позволять себе слабости.

— Ну пожалуйста! Посмотрите, какой у нее здоровый аппетит! Или вы… вовсе не за ее аппетит переживаете? — Мария нахмурилась, словно заподозрив в его словах скрытый упрек, и отставила кружку, внимательно глядя на Нотча.

Эверетт открыто усмехнулся, потом шагнул в тень и, наконец, сел за стол между ними.

— Нора, — сказал он ровно, — позволь представить тебе Марию Саварен. Нашу кухарку. Как ты уже поняла на вкус — весьма талантливую.

Взгляд Марии гордо сверкнул в тени. Такое представление было ей по вкусу.

— Весьма лестно, мистер Нотч…

— А еще, — добавил Эверетт, откинувшись на спинку стула, — она вампирша.

Мария замерла. Ни вдоха, ни колкого взгляда — лишь едва заметное движение век, как тень от взмаха ресниц.

— Что такое, Мария? — спросил Эверетт почти ласково. — Ты ведь сама хотела показать ей замок. Тогда между вами не должно быть секретов.

Он взял чашку, сделал глоток и, отставив, добавил сухо:

— А насчет аппетита — я скорее поверю, что ее покусает комендант Файверли, чем ты.

На миг повисла тишина.

Нора переводила взгляд с Марии на Эверетта и обратно, ощущая, что между ними что-то происходит, но не понимая — что именно.

Потом они переглянулись и оба рассмеялись.

— Файверли? Да, пожалуй. От него этого можно ожидать, — Мария слегка расслабилась. — Спасибо. Вы замечаете в людях лучшее, мистер Нотч.

Эверетт хотел поспорить, но вместо этого кивнул, принимая комплимент и подпирая лицо пальцами. В кресле он сидел вальяжно — совсем как лорд.

— Приходи через три дня. Ей нужно время, чтобы окрепнуть.

— Что ж, ладно, — Мария посмотрела на Нору, ее улыбка стала теплее, в ней чувствовалась забота, — Но, раз уж все карты раскрыты, — она попыталась разыграть на лице неловкость, но выглядело это скорее как флирт, — не осталось ли у вас, мой дорогой, пары пакетиков крови? Гемакомитет снова взвинтил цены.

Прошло три дня.

В записях о Норе Эверетт фиксировал: хороший аппетит, ровное дыхание, почти всегда стабильный пульс. Реакция зрачков в норме, кожа вновь приобрела естественный цвет, хотя ладони по-прежнему оставались прохладными. Сон поверхностный, но без лихорадки и кошмаров.

Субъективно — жалоб нет, однако наблюдались отклонения в поведении: легкая отстраненность, меланхолия. Реакции заторможены — прежде чем ответить, Нора будто прислушивалась к мыслям, выбирая слова с осторожностью, как человек, учившийся говорить заново.

На Эверетта она смотрела с какой-то безмолвной преданностью, почти нежностью. С Луи же позволяла себе странные, излишне философские разговоры, смысл которых порой от него ускользал.

После обеда, на пороге лифта появилась Мария.

Луи принес откуда-то пару пыльных, легких туфель и помог Норе надеть их.

— Вот, так то лучше, — он слегка нервничал, отпуская девушку из под своего крыла. Чувствовал ответственность, понимал, что не сможет подхватить, если у нее вдруг закружится голова.

Эверетт не провожал. Сегодня он остался в своей комнате, закрылся, погрузился в работу.

Туфли подошли почти идеально. Свободы в них было чуть больше, чем нужно, но лучше так, чем если бы они жали.

Со скрипом и грохотом лифт тронулся. Нора схватила Марию за фартук.

— Не переживай, прелесть. Эта старая развалина скрипит и гремит, но работает как часы. Уверена, ты привыкнешь, — улыбалась вампирша.

Лифт остановился и выпустил их в холл замка. У Норы перехватило дыхание от простора, сердце забилось чуть чаще. Она прижалась к Марии, крепче обхватила ее локоть, чтобы не потеряться среди обилия зрительной информации.

— Осторожно, тут ковер. Раз в месяц кто-нибудь обязательно спотыкается о него и разбивает нос, — весело предупредила Мария. — О, Файверли поручил слугам заменить сухие веники в вазах на свежие цветы. Неужели у него сегодня хорошее настроение?

— Файверли? — переспросила Нора, задрав голову и утопив взгляд в высоких сводах потолка, на изучение архитектуры которого могли уйти недели. Там, на толстых цепях, висела огромная люстра из черного железа — вся в россыпи крупных лампочек и лампочек поменьше, круглых и продолговатых, словно одинаковых просто не нашлось в магазине.

Освещенная высокими окнами, на каменных арках лежала галерея второго этажа. Вниз спускалась широкая лестница, устланная бордовой ковровой дорожкой.

Нора вспомнила, как Мария и Эверетт обсуждали, что Файверли может ее укусить. Сердце сжалось — кто же захочет быть укушенным?

— Да, он служит комендантом при замке. Наш великодушный хозяин сдает комнаты в аренду, а Файверли следит за порядком. Причем строго — лишний раз лучше не попадаться ему на глаза. Хотя, должна заметить, у него превосходный вкус касательно домашнего вина и некоторых настоек.

Они прошли под аркой и оказались в узком коридоре, обшитом темным деревом, который утопал в мягком свете ламп.

— Замок Рейвенморн очень старинный, он не раз перестраивался, — рассказывала Мария, идя рядом. — На пересечении локаций часто происходит и пересечение эпох. Эта часть более современная: почти везде есть свет и трубы, по которым, словно кровь по венам, течет горячая вода. Очень удобно — до чего дошел прогресс!

Коридор вывел их в зал, потом — в другой. Нора уже перестала различать направления, когда Мария вдруг остановилась.

Перед ними оказалась гостиная — большая и уютная. Мебель была расставлена так, что тянуло присесть. В углу возвышался массивный камин, а на столике рядом играла хрустальная пепельница, ловя свет лампы и отражая его мягкими бликами.

Из глубины зала доносилось тихое, размеренное тиканье больших деревянных часов. Возле них стоял человек в красном галстуке.

— Мария, душа моя! — он подманил девушку небрежным жестом, смахивая пепел сигареты прямо на ковер.

— Как говорила моя бабушка: «Не было беды, а вот и пришла», — вздохнула Мария, наклонившись к Норе и поднеся ладонь к губам, чтобы говорить тише, словно делилась секретом. — Это мистер Среллден. Недавно арендовал большую комнату в этой части замка. Они с матерью живут здесь, пока Среллден-старший решает дела в городе. Пожалуй, лучше, если я поговорю с ним одна. А ты, моя дорогая, пока постой здесь. Ладно?

Мария разгладила фартук, переложила поднос в рабочую руку и двинулась вперед с натянутой улыбкой.

— Мистер Среллден! Какой сегодня чудесный день! Вы не пробовали использовать пепельницу? Говорят, это очень удобно!

Мария смеялась так много, что Нора почувствовала себя так же, как за чаепитием. Словно велись сразу два разговора — один на поверхности, веселый и живой, другой — параллельно, противоположный. Она никак не могла понять, какой из них настоящий. Так все-таки мистер Файверли мог покусать ее, или это была лишь метафора?

Сердце Норы невольно дрогнуло — кто-то следил за ней из коридора. Обернувшись, девушка заметила лишь тень, скользнувшую за угол. Маленькую, быструю. Она была уверена: это кот.

В памяти, еще не перегруженной воспоминаниями, всплыло утро: пакетик корма в мусорной корзине у стола Эверетта. Возможно, это его кот, гуляющий по замку сам по себе.

Нора, вслушиваясь в голоса Марии и мистера Среллдена, решила ненадолго отойти — только до ближайшего поворота, за которым кот махнул хвостом и снова скрылся. Не в тени, а в ярких полосах солнечного света, расчертивших пол, как зебру. Мысли о коменданте Файверли заставляли ее тревожно осматриваться, но Нора решила, что ничего страшного не произойдет, если она пройдет чуть дальше.

Миновав «зебру», девушка не обнаружила ни кота, ни кого бы то ни было еще. Только пустые стены — без картин и гобеленов. Она тяжело вздохнула: погоня за пушистым беглецом оказалась для нее утомительной. Голоса из гостиной остались позади, и Нора поняла, что пора вернуться, пока Мария не заметила ее отсутствия. Она обернулась и сделала шаг, но остановилась. Показалось, будто стало прохладнее. Наверное, туча закрыла солнце — полосатый коридор, еще миг назад залитый мягким светом, теперь выглядел однотонно-серым, как старое фото.

В центре, в тишине и пустоте, стояла фигура. Неподвижно.

Нора моргнула — и сердце кольнуло так резко, что она вздрогнула.

Женщина. Худая… нет, истощенная, как скелет обтянутый кожей. В длинном, подчеркивающем угловатсоть ее болезненной фигуры платье. Нора не могла рассмотреть ее лица, темного, словно вся она была соткана из тени.

Лишь странное положение челюсти, распахнутой в беззвучном крике и глаза — две глубокие, зияющие воронки. Хотя быть может, последние детали рисовало воображение.

Пульс сбился, в висках зазвенело. «Мне это мерещится», — подумала Нора. Она крепко зажмурилась, надеясь, что если досчитает до пяти, наваждение исчезнет.

— Раз… два… —

Что-то коснулось ее лица. Едва ощутимо — как дыхание. Холодное, влажное, будто кто-то стоял совсем рядом.

— Три… — шепотом выдохнула она и застыла. Тишина.

— Четыре… пять…

Секунда. Еще одна.

Ничего.

Нора открыла глаза.

Женщина стояла прямо перед ней. Так близко, что запах гнили и сырости коснулся губ.

Нора закричала, но не услышала себя. Голос растворился в другом — пронзительном, нечеловеческом визге.

Холодные пальцы вцепились в левое плечо. Боль — резкая, ногти впились прямо в кость. Нора рухнула на пол.

Обе кричали — та, мертвая, и она.

А потом прозвучал чей-то третий голос. Живой. Он прорезал воздух, как удар, и все оборвалось.

— Это инфаркт, — вынес вердикт Луи. Он выглядел встревоженно и смотрел на Нору серьезно. Без сомнений, ее новообретенная жизнь стояла под большим вопросом.

— Все так, как я и предполагал, — задумчиво растягивал слова Эверетт. Он мерил шагами расстояние от стола до стены, пребывая где-то в своих расчетах. Потом остановился, взял тетрадь, быстро нашел нужную страницу, но лишь хмыкнул и потер подбородок.

— Это моя вина, — Мария топталась у лифта, как на скамье подсудимых. Она не стала ждать, пока обвинения прозвучат вслух — решила раскаяться сразу. И раскаивалась искренне: — Я отвлеклась. Потеряла ее из виду. Мне так жаль. Очень жаль!

— Все в порядке, Мария. Ты не виновата, — в голосе Эверетта звучало не утешение, а раздражение. Он ненавидел, когда его отвлекали от мыслей. — Так или иначе, это должно было случиться. Я все учел, — последние слова прозвучали как нечто среднее между утверждением и вопросом.

Нора сидела на железном столе, сжав плечи и дрожа, как воробей в промозглую осеннюю ночь. Лекарство оставило во рту металлический привкус, как если бы она зачем-то облизнула медную трубу. Сердце бешено колотилось, будто ее не принесли в башню, а она сама стремительно взлетела по лестнице.

Луи положил руку ей на плечо, мягко сжал, пытаясь поддержать — и просто чтобы Нора не чувствовала себя одинокой.

— Тогда я могу идти, мистер Нотч? — робко поинтересовалась вампирша — Вы ведь ей поможете, верно?

Нора подняла взгляд на Эверетта. Усталый и болезненный. Нотч отложил тетрадь и подошел к Марии.

— Конечно можешь, — ответил ученый и указал на лифт, что стоял с открытыми дверями, будто подчиняясь воле хозяина башни.

Он больше ничего не добавил и Мария почувствовала себя лишней. Она бросила прощальный взгляд на Нору, пожелала ей скорейшего выздоровления и ушла.

— Нора, — теперь Эверетт смотрел на нее. Ее имя прозвучало низко и устало, почти ласково. Он подошел, и Луи пришлось встать со стула, чтоб уступить мастеру место. Эверетт не сел. Он наклонился и кончиками пальцев приподнял ее лицо за подбородок.

Нора посмотрела ему в глаза, и колотящееся в безумном ритме сердце вдруг замерло. Оно пропустило удар, а потом начало биться спокойно, почти ровно, как часы.

— Все это не важно, — Нотч уронил взгляд к ее бледной шее, нащупал пальцами пульс. Его слова звучали так убедительно, что происходящее действительно потеряло всякую важность. Осталась только его улыбка, которая появилась так же быстро, как исчезла.

Луи смотрел на это с тяжелым сердцем. Он вздыхал и кусал губы, чтобы не задавать лишних вопросов, пока они роились и выстраивались в очередь у него в голове.

— Не перегревай мозги, — спокойно сказал Эверетт. — Дай ей снотворное. Пусть выспится.

Он сел в кресло, прижал пальцы к вискам и подумал, что сам не отказался бы от снотворного. Затем добавил:

— Машина подает восемьсот вольт и четыреста сонг магии. Ток дает импульс в мозг. На миг тело думает, что живое. Затем магия подхватывает процессы. К сожалению, без нее ничего не работает. — Эверетт был уверен, что все учел. Но не эта ли самоуверенность много раз подводила даже самые великие умы? Человеку свойственно ошибаться. И он решил еще раз воскресить в памяти события прошлой ночи, а для большей надежности озвучить их вслух.

Нора ничего не понимала. Машина, магия, ток — все это ей было не близко, пусть и сыграло в ее судьбе не косвенную роль. Боль и тяжесть отступили. Ее дыхание стало ровным, словно Эверетт исцелил ее, а не таблетки.

— Сердце заводится, — продолжил Нотч. — Но это все равно большой удар…

— Вы говорили, что так может быть, — напомнил Луи, протягивая Норе пилюлю сумрачного цвета и стакан воды.

— Говорил, да, — согласился Эверетт, будто вплетая слова Луи в собственную мысль. — Так что, я все учел.

Эверетт смахнул с глаз пелену мыслей и, расправив плечи, постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Хотел тебе сказать, Луи… — его голос прозвучал неожиданно иначе, многозначительно.

Хэмилдон тут же подумал, что он что-то не сделал — или сделал не так.

— Учись задавать вопросы, а не просто складировать их в голове. Это пригодится.

— Да, мастер, — кивнул Луи, с тем вниманием, с каким ученик впитывает важные уроки учителя.

Нора подавила желание зевнуть. Смысл разговора, и без того неясный, начал расплываться на отдельные образы. Она представляла, как по венам у нее течет пурпурный свет магии, как электричество тонкими иголочками пробегает по телу. Этот поток идет от ног и рук к ее сердцу, заполняя тело и разум.

Через мгновение она уже лежала на боку. Эверетт смотрел на нее, и его глаза были почти янтарными в свете лампы, когда он стоял близко, а потом становились почти черными, когда он оказывался далеко в кресле. Нора снова моргнула, но ее веки сопротивлялись. Они стали совсем тяжелыми, неподъемными. Сквозь них едва пробивался свет вечернего окна, на котором сидел черный кот.

Глава 2: Приятно познакомиться — писатель

Трудно представить себе комфортную жизнь в лаборатории. Даже если это не тесное, стерильно-белое помещение, а башня замка, которую Эверетт пытался заставить быть больницей и чем-то вроде мастерской. Второй вариант в последнее время преобладал — хозяин башни пытался починить свою машину. Все было перепачкано маслом, и даже фруктовое мыло не могло перебить запах паленых проводов.

Луи возился со своими мышами. Их звали Перси и Марта. Он уверял, что проводит с ними лишь гуманные эксперименты. А кот по кличке Морглот вовсе ими не интересовался — его больше занимали сон и перила балкона, с которых он часами смотрел вдаль.

Ох и необычный был кот. Нора не знала какой породы, но породистость была в каждом его шаге, в каждом взгляде, в чуть приподнятом положении головы и волевых взмахах хвоста. Его шерсть, черная с легкой дымкой, по какой-то причине лишенная всякого блеска, торчала во все стороны. Это придавало ему небрежности и некоторого безумия.

Морглот часто пакостил хозяину: то перегрызет провода и без того испустившей дух машины, то опрокинет кружку с кофе на чертежи. Эверетт его ругал, но Луи всегда заступался.

Круговорот этих странных отношений вызывал у Норы любопытство. Ей нравилось наблюдать, как текут чужие жизни. Едва ли она осмеливалась заглянуть внутрь себя, пугаясь той пустоты, что там зияла.

Для той, кто не имела представления о жизни вовсе, это место становилось домом. До тех пор, пока через неделю или около того Норе вдруг не сообщили, что у нее будет собственная спальня.

— Сейчас я закончу, и мы устроим тебе рум-тур, Нора, — в углу стояла раковина и небольшой столик, где Луи готовил в блендере смесь из меда, сельдетакля — похожего на осьминога, болотно-зеленого овоща, непонятной слизи и целой горсти таблеток. — Тебе больше не придется спать на кушетке. Да и свой угол — спасение от хаоса.

Он закрывал крышку блендера, когда совсем рядом просвистела кошачья миска. Она загремела о железную раковину, а остатки корма по пути просыпались на пол. Луи опустил взгляд, осторожно переставляя ноги и оценивая масштабы грядущей уборки.

— Сучий кот! — проорал Эверетт. — Луи, убери это немедленно! И не смей кормить его! Пусть жрет мышей, неблагодарное создание!

Нора предпочла отойти ближе к стене, когда ученый вихрем промчался мимо, повторяя траекторию миски — прямиком к раковине. Он едва не сшиб Луи, уже приготовившегося орудовать веником.

Корм хрустнул под подошвой Эверетта, как и что-то в самообладании Хэмилдона. Рука сама сжалась на рукояти веника — слишком крепко. На миг во взгляде мелькнуло нечто опасное, но быстро угасло.

Он вздохнул, будто выпустил вместе с воздухом злость, и медленно наклонился, шурша соломенными прутьями, собирая крошки и крошево разбитого терпения.

— Конечно, мастер, — пробормотал Луи с натянутым спокойствием. — Как скажете, мастер.

Нотч зубами оторвал кусок бинта, выплюнул нитки, щелкнул колпачком антисептика и прижал примочку к щеке. В разреженном от напряжения воздухе, запахло спиртом.

— Ого, — протянул Луи, глядя на источник вспыхнувшего с утра пожара, скорее с интересом, чем с тревогой. — Вот это царапина. Что случилось?

Морглот сидел на письменном столе с видом существа, у которого нет ни тени вины. Гордое спокойствие, чуть встопорщенная от ссоры холка. Хвост медленно шуршал по тетрадям, как маятник. Он не слишком переживал за корм, который обычно доедали те самые мыши, которых, по словам Эверетта, он должен был жрать. Морглот имел другие гастрономические предпочтения — гораздо более утонченные.

В желтых, внимательных глазах Нора видела не просто животное — там таилась осмысленность, почти человеческая. Этот кот был умен и обладал жутким характером.

Порой казалось, что они с Эвереттом соперничают за право называться хозяином этого места.

— Он не любит, когда его трогают. Особенно за ухо, — неуверенно напомнила Нора. Голос ее дрогнул, будто она сомневалась, стоит ли вмешиваться.

— Да, Нора, он не любит прикосновений, — сухо подтвердил Нотч. — А еще он не любит меня. Всегда находит способ подгадить. Но ничего…

— Видать, у него есть причины, — пробормотал Луи, наконец справившись с крошками. Он вымыл руки и вернулся к блендеру.

Нотч уже раскрыл рот, чтобы огрызнуться, но Хэмилдон вовремя нажал кнопку.

Гул мотора и резкий звук лопастей, кромсающих ингредиенты, в одно мгновение стерли все слова — будто сама башня устала слушать их перепалку.

Когда Луи закончил, Эверетт уже вернулся к своим чертежам, а Морглот улегся в кресле за чайным столиком, планируя выспаться после ночных похождений по замку.

— Идем, — Луи и Нора вошли в лифт. Тот закрылся и двинулся.

Обычно Нора вздрагивала от глухой тряски и звука, доносящегося из глубин шахты. Но на этот раз даже не успела вспомнить о страхе. Через мгновение колокольчик возвестил об открытии дверей.

Если комната Эверетта возвышалась прямо над лабораторией, ее собственная оказалась сразу под ней.

Нора вышла на пол из черного дерева и оказалась в почти пустой комнате. Это место, будто-бы готовили для ремонта, предварительно убрав почти всю мебель. Осталось лишь то, до чего у работников не дошли руки.

Нора огляделась: помещение оказалось огромным. Возможно, когда-то тут располагалась гостиная, где по вечерам собирались жители замка.

Она представляла, как они сидели на мягких диванах, пили кофе, обсуждали зашедший в тупик научный прогресс, вели двойные разговоры, спорили о мышах и границах этики. Она просто не могла представить других бесед — светских или житейских. В памяти Норы люди всегда разговаривали именно так.

А может, это была библиотека? Огромные шкафы под потолок, полки ломились от самых разных книг: анатомия, биология, трактаты великих философов о душе. Посреди круглой залы стояли столики, где можно было читать при свете ламп или слушать, как за окнами стучит дождь.

Но мысль о библиотеке вскоре сменилась другой — и эта понравилась Норе больше остальных.

Танцевальная зала. Просторная и светлая. Здесь не устраивали пышных праздников — лишь утренние танцы. Она представила женщин в легких белых платьях, похожих на бабочек, которые время от времени прилетали в башню. Они кружились под живые звуки пианино или скрипки. Наверное, это было очень красиво.

Нора остановилась посреди комнаты. Пол, залитый золотистым утренним светом, будто приглашал сделать па. Но видение растаяло — комната вновь стала просто пустой, с редкой мебелью, расставленной по углам.

Луи шел следом. Он поставил на тумбочку маленький круглый поднос со стаканом зеленой жидкости и вазочкой маковых сухарей.

— Тут просторно, — его, чуть придирчивый голос подхватило эхо. — Мебели мало. Все самое необходимое: большая кровать, вон там шкаф. Еще есть зеркало и столик. Кстати, вот ширма. Переодеваться лучше за ней — на случай, если кто-то зайдет. Сама понимаешь, двери нет, а лифт открывается без стука.

Девушка подошла к деревянной ширме с высокими створками, затейливо вырезанными вручную. На глянцевом лаке блестели узоры в виде виноградных лоз и готических арок.

Луи переминался с ноги на ногу. Ему все казалось, что здесь слишком пусто, слишком холодно, что Норе будет одиноко или страшно. Что он о чем-то забыл.

— Знаешь, если тебе что-то понадобится — говори. Не стесняйся…

— Мне нравится, — тихо сказала Нора, взглянув на него с легкой улыбкой. Луи казался таким милым, когда переживал без видимых на то причин. Его хотелось подбодрить.

— Нравится? — его голос сквозил недоверием. — Тут даже штор нет!

— Я люблю свет. И... мне нравится эта комната. Я буду танцевать по утрам, как бабочка.

Она выглянула из-за ширмы и, будто забыв обо всем, принялась напевать что-то едва слышное.

— Ладно, — вздохнул Луи. — Тогда давай ты выпьешь лекарство, и я пойду. Надо помочь мастеру Эверетту с машиной. Я, конечно, не инженер, но две пары рук лучше одной. Может, за это он научит меня чему-то новому — по части медицинской практики.

— Ты тоже хочешь стать ученым, Луи? — спросила Нора, садясь на кровать и подгибая ноги так, чтобы их можно было укрыть покрывалом. Пол часто казался ей холодным, даже если она ступала по нему в обуви.

— Не совсем. Я хочу быть врачом. Лечить людей, — он взял старый стул с гнутой, как вилка, спинкой и устроился напротив.

— Которые сломались, как я?

— Да. Которые сломались, — Хэмилдон улыбнулся, но глаза оставались серьезными. — Только вот ни денег на университет, ни статуса у меня нет. Я ведь из приюта, — произнес он без грусти, просто как факт, с которым приходилось мириться. — Но тебе меня не отвлечь, лекарство само себя не выпьет.

Он взял стакан и длинной металлической ложечкой перемешал осевший хлопьями тошнотворный осадок. Напиток принял однородный вид, но чего-то не хватало.

— Точно, — вдруг спохватился Луи, — забыл зонтик. “Великолепный смузи” без зонтика — уже не смузи.

Нора не была уверена, что бумажный зонтик мог спасти вкус этой жижи. Она решилась, взяла стакан и сделала несколько глотков. Почти сразу поморщилась — в горле застрял ком.

— Когда-нибудь ты привыкнешь, — рассмеялся Луи.

Но Нора, не разделявшая его веселья, зажимала рукой рот и сидела с видом абсолютного отчаяния.

— Эта штука восстанавливает силы. А еще, не дает загноится твоей руке.

Он говорил с тем самодовольным азартом, что бывает у людей, слишком много читающих и любящих показать, что им это не впустую. Луи нравилось хвастаться знаниями.

— Наше тело очень умное — оно способно отличить свое от чужого. И если в нем есть что-то лишнее, будет до последнего пытаться это отторгнуть.

Лицо Норы приобрело сероватый оттенок. Она посмотрела на руку. Ах да — металлические спицы. Она, в отличие от тела, считала их частью себя. Но Эверетт обещал, что скоро их снимут…

— Если не хочешь — сегодня можно не допивать, — тихо сказал Хэмилдон.

— Но…

— От одного раза ничего не будет.

Она протянула ему стакан неуверенно, словно боялась нарушить какой-то закон. Луи взял его, поднял к губам и залпом допил остаток.

Нора все не могла понять, как работают правила? И как Луи определяет, каким нужно следовать, а за нарушение каких ему прилетит. Эверетт говорил, что если не пить “Великолепный смузи”, у нее выпадут глаза и сползет кожа. Вот еще не хватало думать об этом до следующего утра. Но выпитого смузи, как говорится, не вернуть.

Луи задрал голову, дожидаясь, пока последняя капля сползет по стеклу в рот. Нора заметила, как что-то мелькнуло у него на шее, под волосами.

Наверное, это была всего лишь жилка — тонкая, вьющаяся под кожей лента, тянущаяся от уха и уходящая под воротник.

Но чем дольше она смотрела, тем сильнее убеждалась: та жилка выделялась слишком резко, перекатывалась — будто тонкий провод, спрятанный в живом теле.

Хэмилдон поставил пустой стакан, закинул в рот несколько сухариков и потер рукой шею, словно не только увидев, но и ощутив ее внимание.

— Так смотришь, словно тебя Мария укусила. Хотя, если бы она это сделала, ты сейчас прислуживала бы ей на кухне. Часов пять точно. Я читал, что вампирские чары не так просто развеять.

— Мария? А… как же Файверли? — в Норе вдруг вспыхнули былые опасения.

— Брось, это они пошутили. Комендант не кусается. Он же нормис.

Норе не нужно было задавать вопросы — она была словно прозрачная книга: любое непонятное мгновение или ускользнувший смысл фразы сразу отражались на ее лице, читались без слов.

— Нормисы — это обычные люди, — поспешил объяснить Луи, слегка улыбаясь, — без магии и клыков, как мы с тобой. А все остальные — Элии. Типа иные, другие, особенные.

— Элии… — прошептала она, вслушиваясь в звучание собственного голоса, — так нежно как мелодия.

Луи наклонился чуть ближе, глаза заблестели:

— Да, но еще их иногда называют “Чудь”. Только тсс… не при них. Слово обидное. Особенно для магов. Они себя ни в какие категории не ставят, — он подмигнул, делая эту маленькую тайну почти запретной сплетней.

Нора долго думала над ответом. Собирая слова в голове, словно пазл.

— Но, если Файверли нормис, а Мария элия, то почему Эверетт так сказал?

— Это называется ирония, Нора. Но о ней я тебе расскажу позже. Это ведь целое искусство. Ему нужно учиться годами.

Луи поднялся, вернул стул на место и с улыбкой вздохнул.

— Ну, я пойду. Заскучаешь — поднимайся в лабораторию. Перси и Марта будут тебе рады.

Нора кивнула, и он ушел. Лифт загремел где-то наверху, а затем все стихло.

Какое-то время она слушала тишину, рассматривая комнату и проверяя, насколько мягкая кровать, как хорошо она пружинит. Потом решила пройтись и познакомиться с комнатой поближе, изучить ее стены и арки. Выслушать скрип старых половиц.

Нора остановилась у большого, старинного шкафа. Потянула за ручку, с которой, от времени, чуть сползла позолота. Дверца скрипнула. Она думала, что внутри лишь пристанище паутины и тени, но там оказалась одежда. Самая настоящая, разная, хотя и немного.

Нора полюбила свой халат. Он был нежным и пах фиалковым шампунем, который ей подарила Мария. Менять его девушке совсем не хотелось, и сначала она даже не думала о том, чтобы примерять что-то другое. Но потом в голове всплыло: вещи здесь не просто так. Возможно, сам Эверетт принес их, чтобы увидеть в ней что-то новое, что-то иное.

Нора не заметила, как улыбнулась, закрыла глаза и решила взять то, на что упадет рука. Долго выбирать не приходилось: пальцы уверенно ухватились за самую плотную ткань. Нора вздрогнула от неожиданности собственного выбора.

Девушка открыла глаза, достала плечики. На них оказалась юбка из плотного матового батиста, цвета старых чернил, и рубашка тонкая, не белоснежная, а с легким оттенком пыльно-кремового цвета.

Решив подчиниться случайности, она переоделась и подошла к зеркалу. Юбка оказалась слишком длинной, но рубашка пришлась в пору. Чуть прозрачная, она не выглядела вызывающе, скорее наоборот — сдержанная со строгим воротником. Чужая.

Она замерла, рассматривая пустоту комнаты через отражение. Потом обернулась, не замечая, что отражение продолжает смотреть.

Луи ушел, прошел, быть может, только час. Но Норе казалось — вечность. Она изучила комнату вдоль и поперек и даже вверх ногами, а именно лежа на кровати, свесив голову к полу. Как знать, может, в таком положении, когда вся кровь из тела прильет к мозгу, она сможет вспомнить хоть что-нибудь из своего прошлого. Но новые воспоминания, кроме тех, что были связаны с башней, все не появлялись. Разве что та мелодия, — подумала Нора. Она не могла ее нигде услышать. В лаборатории стоял проигрыватель грампластинок, но Эверетт не включал его. Единственной музыкой там был гул того, что называли трансформатором, шелест пера, ругань и карканье воронов по утрам. Мелодия, которая сама просилась, чтобы ее напели, точно пришла не из этого мира, а значит — из другого, мира, в котором она жила до своей трагической кончины.

И вдруг, на пике скуки, когда уже невыносимо хотелось зевнуть, Нора подумала про Эверетта, и ей стало грустно. Серою рукой ее сердца коснулась тоска. Раньше она могла видеть его часто, а теперь… прошел уж целый час. Девушка перевернулась, взглянула на лифт. Двери тут же открылись, словно он все это время терпеливо ждал, когда она решится.

Нора посмотрела внимательнее. Еще ни разу ей ни разу не заходила в кабину одной. В голове возникло множество страшных ситуаций. И, учитывая, что никаких страшных ситуаций с момента пробуждения, если не считать приступа, с ней не случалось, фантазии казались ну слишком уж неправдоподобными. А от того — действительно жуткими.

Девушка поднялась. Поправила рубашку, пригладила волосы — не столько из необходимости, сколько будто растягивая время. Затем, робко переступив порог и обернувшись к комнате, окинула ее взглядом. А не остаться ли? Сомнения — вещь коварная: стоит преодолеть одну волну, как тут же подступает следующая.

Но Нора справилась и с этой. Отмахнулась, подумав, что Эверетт, наверное, сейчас сражается со своей машиной. И если она сможет хоть немного отвлечь его от плохих мыслей — разговором, мелодией или просто чтением вслух — стоило вернуться в лабораторию.

Нора осмотрела стенку лифта, пытаясь вспомнить, на что нужно нажимать, но панели управления не было, только почти зеркальная латунная поверхность. Складные двери резко дернулись, заставив ее вздрогнуть. Одна застряла на рельсах и со скрежетом задрожала, вторая билась об нее. Этот звук напоминал тот, с которым блендер перемалывал крупные куски сельдетакля. Потом обе двери снова раскрылись и уже наверняка, были плотно сомкнуты. У Норы потемнело в глазах. Она уперлась спиной в стенку и затаила дыхание. Лифт тронулся, решетка звенела, и вскоре, сквозь винтажные узоры, показалась лаборатория.

Отлегло. Столь внушающее страх путешествие было окончено, но как бы не так. Нора не увидела ни Луи, ни Эверетта, и двери почему-то не открывались. Лифт будто хотел показать, что ее не ждут, и тут же снова пошел вниз.

— Какой ужас! Пожалуйста, постой!

Нора вцепилась в решетку, но снова оказалась в темноте шахты. Между вензелями мелькнула ее комната, но и на этом этаже лифт не остановился. Он ехал дальше. К горлу подступило отчаяние. Она вертелась, судорожно осматривая все вокруг, стараясь найти хоть какой-то рычаг или кнопку.

Наконец кабина ударилась о пол, двери распахнулись, но Нора не выбежала тут же. Осталась стоять, вслушиваясь в быстрый ритм собственного сердца и в мягкую полутень открывшегося перед ней холла замка.

Пыталась понять, волею случайности ли оказалась тут или на приключения ее толкала какая-то иная сила, девушка вышла, но не сделав и двух шагов, запнулась. Сперва ей показалось, что виною тому была длинная юбка: ноги просто запутались в ней, но позже вспомнила про ковер, что “хватал” неосторожных гостей и домочадцев.

Она упала, ахнула, но вскоре поняла, что совсем не ударилась. Руку укололо что-то маленькое и холодное. Какой-то аксессуар — брошь или нет — запонка. Девушка замерла, перевернула ее: на черном металле была выгравирована серебряная буква “Р”. Откуда-то сверху доносился мерный стук часов.

— И зачем вы тут лежите, позвольте поинтересоваться? — сухой, строгий голос разрезал тишину.

Нора подняла голову. Над ней стоял высокий и очень худой мужчина, заслонив свет. Он глядел сверху вниз с таким выражением, будто лежать на полу было чем-то в крайней степени незаконным. С этого ракурса он казался ей угрожающе высоким, с бесконечно длинными ногами и подбородком, собранным в целую гармошку складок.

— Простите, мистер, я сейчас же поднимусь на ноги, — заверила Нора, стараясь быть вежливой. А когда выпрямилась, удивление оказалось сильнее смущения: мужчина был вовсе не высоким — скорее низким, сухим, словно вырезанным из старого дерева. Складки на подбородке исчезли, зато взгляд остался прежним — колким и недовольным до крайности.

Нора попыталась разгладить юбку, зацепилась спицей за складку, но вскоре обнаружила, что это вовсе не складка, а карман. Она высвободилась и на время спрятала туда свою находку.

— У вас на лице муха, мисс Нора. Я думаю, вам стоит об этом знать.

Нора не успела оправдаться за то, что посмела упасть на ковер, как, кажется, совершила что-то еще, неправильное. Она и правда почувствовала на щеке легкое касание крошечных лапок, торопливо отогнала насекомое.

— Простите, я… я здесь недавно и пока не знакома со всеми правилами замка, — пробормотала она тихо, — если бы вы были так любезны, мне их разъяснить, мистер…

Мужчина некоторое время молчал, только дыхание его было слышно — негромкое, но обличающее нетерпение. Затем последовал долгий, почти театральный вздох.

— Финеас Файверли, комендант, — представился он с холодной четкостью, — делаю всю работу за сэра Рейвенморна, покуда тот не соизволит вернуться из своего, хм, бесконечного отпуска.

Он посмотрел на нее поверх очков — вернее, поверх ничего, поскольку очков при нем не было, но взгляд у него стал именно такой: оценивающий, как у строгого учителя, привыкшего видеть в учениках неисправимое легкомыслие.

— А на разъяснение правил, милочка, у меня едва ли найдется свободная минута.

— Но… как же мне тогда их соблюдать, если я о них ничего не знаю? — спросила Нора почти шепотом, и вопрос ее прозвучал с невиданной искренностью.

— Спросите у вашего затворника. Или у мистера Де Вера, вон он как раз к нам направляется, — глаза коменданта сделали ровно два оборота, следя за еще одной мухой, вырисовывающей в воздухе виражи и, подобно летчику-асу, уходящей в маневр к одной из дверей, скорее всего подсобки или комнаты для слуг.

Файверли демонстративно выдернул из-за своего черного двубортного пиджака, сидящего на нем с иголочки, газетку и быстрым, выверенным движением отправил муху в пике.

Нора обернулась. К ней действительно шел молодой джентльмен, в расшитой серебряным чертополохом жилетке. Рисунок будто случайно выглядывал из-под тонкого шерстяного пальто, но моментально притягивал взгляд.

Он еще не подошел, но на губах уже заиграла игривая улыбка. Нора обернулась, подумав, что тот улыбается Файверли, но комендант уже растворился, словно призрак. Тогда она вернула свой взгляд незнакомцу и поприветствовала его вежливым поклоном.

— Рад видеть вас в добром здравии, прекрасная Нора, — он поклонился с легкой, почти театральной грацией.

Нора подумала, что вот уже второй человек сегодня зовет ее по имени, словно оно высечено у нее на лбу. На всякий случай она проверила, сделав вид, что смахнула прядь, упавшую на лицо после внезапной встречи с ковром.

Тем временем молодой джентльмен выпрямился и добавил: — Себастиан Де Вер, писатель и один из арендаторов этого жуткого замка, — он слегка наклонил голову, будто пытался уловить в ее глазах какое-то узнавание. — Возможно, вы меня не помните… но это я нашел вас тогда, в коридоре, когда вам стало плохо. Напугали же вы меня, мисс, — голос стал мягче, теплее, будто он и сам пережил тот день заново.

— Ах да, — Нора чуть приподняла брови. Удивительно, но в глубине сознания действительно шевельнулось полупрозрачное воспоминание. — Ваш голос… вы отнесли меня в башню.

— Лишь до лифта, — с виноватой улыбкой поправил он, чуть прищурившись, будто извиняясь за то, что не смог сделать больше. — Позднее я справлялся о вас у Луи. Даже приходил пару раз… но вы все еще были нездоровы.

Он замялся, будто не знал, стоит ли говорить дальше, а потом, словно вспомнив о чем-то важном, оживился: — А не желаете ли пройтись? Сегодня замечательная погода, а вы так бледны, что, вероятно, вам на пользу пойдет свежий воздух, — он предложил ей локоть, как делают настоящие джентльмены.

Нора смотрела в голубые глаза, и в них не было злобы или коварства. Скорее — скука и усталость. Но не как у Эверетта, от бессонных ночей, которые он коротал за работой, а иная — усталость души, застрявшей между вдохновением и апатией.

— Как и вам, — коротко ответила Нора, принимая предложение. В конце концов, возвращаться в лифт, одержимый какими-то своими демонами, ей не хотелось.

Они вышли через большую парадную дверь. Петли скрипнули глухо, с достоинством. Воздух снаружи был прохладным, влажным, пах весной и вчерашним дождем.

Нора прищурилась — впервые после холодного света медицинской лампы, что вырвала ее из мрачного небытия. Слепящая весенняя яркость ударила в глаза. Она прикрылась ладонью, а когда зрение прояснилось, увидела широкую каменную лестницу, узкие черные пики перил и дорожку, по влажным плитам которой плясали солнечные зайчики.

По обе стороны росли терны — черные, изломанные, словно опаленные ветви, покрытые белым цветом, будто инеем. Меж зелени боярышника они выглядели чужаками, вырванными из зимнего пейзажа и случайно попавшими в весну.

Себастиан молча наблюдал. Он еще не видел, чтоб кто-то так восторженно смотрел на природу, с каким-то даже волнением. А волнение было оправданным — мир оказался для Норы огромным, пусть и ограничивался пределами видимости, но эти пределы очевидно раздвинулись. В сравнении с ними ее огромная комната в башне казалась коробкой.

Пробудил девушку один из воронов, сидевших на перилах. Он смотрел на нее с тем же вниманием, с каким обычно наблюдал Нотч. Еще несколько птиц устроились на голове каменной горгульи, мрачно нависшей над окнами, а другие — на ветвях редких тисов, чередующихся с фонарями.

Нора подняла голову, и мир вдруг закружился, будто под ногами пошла волна. Она вцепилась в локоть Себастиана, чтобы не потерять равновесие.

— Тише. Это просто птицы. Орут по утрам, гадят где придется. Простите мою прямоту… — Де Вер откашлялся, пытаясь не терять образа, которому стремился соответствовать при даме.

Нора улыбнулась, пытаясь заверить его, что все в порядке. Стоило ли признаваться мистеру Де Веру, что слово «гадить» давно было ей известно? Оно без всякой скромности не единожды звучало в адрес Морглота. А еще в арсенале Эверетта и Луи были другие словечки, которые сама Нора, конечно, не осмелилась бы произнести.

Они спустились в аллею.

— Вы улыбаетесь, — заметил писатель.

— Простите. Тут очень красиво, — она смущенно прилепила взгляд к ближайшему кусту, будто была душою тут а не в лаборатории. — Так вам не нравятся вороны?

Он рассмеялся, но прямо не ответил. Подумал, что она лишь хочет вернуть разговор в прежнее русло.

— Прошлый хозяин разводил этих птиц. Он был магом. Может быть, они служили для каких-нибудь жутких ритуалов. А может, так он поддерживал антураж готики и тайны. Хотя, как по мне, это уже устарело. Вороны, черные коты, гаргулии. Если бы я писал готический роман, то использовал бы нечто менее заезженное.

— Так значит, вы нормис, мистер Де Вер? А еще писатель, но вы не пишете готические романы? — Нора лишь пыталась составить его портрет, задавая каждый вопрос с той наивностью, с которой спрашивает ребенок, действительно заинтересованный в ответе.

— Нормис, — повторил он с усмешкой. — Да, вроде того. А романы я не пишу… пока вообще никакие. Я приехал искать вдохновения, — вымученно сообщил он.

— И в воронах, значит, вы его не находите?

— Совершенно не нахожу. Знаете, их здесь развелось так много, что новый владелец приказал их отстреливать. Вы, кстати, уже пробовали пироги, которые госпожа Саварен подает к ужину? Так вот, не обманывайтесь, это вовсе не курятина.

Нора знала, о чем говорит Себастиан. Это были любимые пироги Эверетта. Когда Луи их приносил, он бросал все дела, отламывал кусок с таким сосредоточенным восторгом, будто совершал священный ритуал. Ел медленно, с блаженным стоном, морщась и улыбаясь одновременно — словно не мог поверить, что вкус бывает таким живым.

В эти моменты Эверетт был особенно добрым. Настолько, что бросал кусочки Морглоту.

— Вы ведь живете в башне? — он запнулся и усмехнулся, — простите, глупый вопрос. Очевидно, что в башне.

Нора все равно кивнула, на всякий случай, если он действительно забыл.

— Я просто… слышал, что там обитает мистер Нотч. Эверетт Нотч, верно? — писатель сказал это неуверенно, будто проверял произношение, — Он, кажется, занимается какими-то исследованиями?

Себастиан сразу же поморщился, как человек, осознавший, что полез не туда. — Простите мне любопытство. Это профессиональное — ничего личного. Я ведь приехал сюда за историями. Люблю слушать, чем живут такие места — и люди в них. Их страхи, тайные мечты, скелеты в шкафу…

— Скелеты? — удивилась Нора, — В моем шкафу только платья.

— Разумеется, — писатель улыбнулся, остановившись у развилки. Одна дорожка уходила к высокому забору, оплетенному багровым плющом. Другая — к стеклянному куполу оранжереи. — Вы позволите называть вас просто Нора?

— Конечно, — ни секунды не колебалась девушка.

— Благодарю. Я заметил, что здесь все иначе. Люди проще. Несмотря на то, что большая часть жильцов — достаточно обеспеченные люди, — он слегка пожал плечами, словно извиняясь за свою сентиментальность. — Не каждый может позволить себе комнату в замке… Нора, вы… ты меня слушаешь?

Нора остановилась у живой изгороди, но не чтобы коснуться ее причудливой листвы, а потому что услышала знакомую мелодию. Это был мягкий, низкий голос женщины. Будто колыбельная, напетая матерью. Успокаивающая. И в то же время скорбно звучала она посреди столь солнечного утра.

— Вы тоже слышите это? — с надеждой обернулась Нора.

Себастиан заметил, что она трет пальцы, будто от холода. Те в миг порозовели, хотя до этого казались аж прозрачными, как свечной воск.

— Ах да. Наверное, это миссис Худ. Она заселилась недавно, и Файверли разрешил ей ухаживать за цветами в оранжерее. Идем, проверим, как у нее дела, — воодушевился Себастиан.

Они свернули к высокому куполу, сплошь состоящему из гнутых стальных перекладин и стеклянных листов. Дорожка здесь становилась менее ухоженной: плита местами раскрошилась и тонула в земле и зелени. Стекла оранжереи, еще мутные от утренней росы, бликовали на солнце. Основание стальной конструкции разукрасила ржавчина, а стекло у самой земли и даже чуть выше тронул мох. Голос становился громче, но невероятно затейливого рисунка дверь все еще глушила его, делая глубже, чем то было на самом деле.

Нора тревожилась. Она привыкла к безмятежности и пока не была готова встретиться с прошлым. Все, что ее интересовало сейчас, — это ответы на простые вопросы, созерцание природы и, конечно же, Эверетт. Его чувства, его мысли, его одобрение. О да, это была любимая часть. В голове Норы под Эверетта была отведена отдельная полочка, своего рода алтарь со свечами, его любимыми вещами, голосом и запахом. И если она случайно откроет дверь в свое прошлое, поток былых воспоминаний может смыть все это. Но так же может стать проверкой искренности ее чувств.

Дверь была открыта, но пока еще не в прошлое, а лишь в оранжерею.

— Прошу… вас, — почти по буквам проговорил Себастиан.

Писатель так ловко обошел ее и открыл дверь. В этом была и грация, и толика дурашливости. Но Нора витала где-то в облаках, и теперь ему было неловко.

— У моего старинного товарища была аллергия на цветы. И он вот так же смотрел на подобные их скопления, как ты сейчас, — прищурился Себастиан, продолжив почти замогильным голосом, — словно перед ним дверь в преисподнюю.

— Прошу прощение, — Нора несколько раз моргнула и наконец расцепила несчастные пальцы, — Я люблю цветы… — она перешагнула ржавый порог и затхлый аромат прелой земли и густой петуньевой пыльцы заставил ее прерваться.

Даже Себастиан поднес руку к своему носу, подумывая о том, что его старинный товарищ тотчас бы здесь помер. Тень от стальных балок, сухих веток и скудной листвы пятнами упала на кожу. Нора немного привыкла к духоте и обратила внимание, что это скорее склеп для погибших растений, нежели живой цветник.

И тем не менее тут была жизнь: обманчиво чахлый плющ, вышел из зимней спячки и завил все свободное стекла. Свежая зелень пепельной астильбы, пустившая свои стрелы во все соседние гряды. В отдельных горшках сидела необычная для этого места коллекция съедобных культур.

— Мария выращивает здесь овощи, для некоторых домашних приправ, — объяснил Себастиан, — Особенно превосходно она готовит пепельное масло.

Рядом распустился большой куст с широкими рваными листьями, края которых были обрамлены почти серебряными иглами.

— Осторожно, — привлекла их внимание женщина в старой, растянутой одежде землистого цвета. Она стояла среди погибших лиан. На губах играла легкая, не будет преувеличением сказать, — таинственная улыбка, — Это Сонник терновый. Прекрасный экземпляр. Он не опасен, но если вы уколите палец, то проспите обед, а возможно, даже ужин. Зато какие будете видеть сны!

На вид ей было около шестидесяти, седина покрывала почти всю голову, за исключением нескольких медных прядей, элегантно собранных в короткой прическе.

— Как сумеречные пилюли? — спросила Нора, одновременно отступив на шаг и оглядев листья.

— Все верно! — голос женщины звучал с искренней похвалой. — Из него эти пилюли и делают. Эверетт тебе не говорил?

Нора молча покачала головой и вдруг поняла, что представляться снова нет необходимости. Этот взгляд знал о ней больше, чем, быть может, даже она сама.

— Как твоя книга, Себастиан? — миссис Худ направилась вглубь оранжереи, подразумевая что гости последуют за ней. Между тенями от подвешенных цепями пустых корзин, на винтажной тумбочке с облупившейся голубой краской стояли деревянные ящики с молодыми побегами разных цветов и форм.

— Пока в процессе, — безрадостно ответил писатель.

— Написания? — с искренним беспокойством покосилась на него женщина.

— Нет, я еще работаю над сюжетом. Я же архитектор, а не садовник, — Де Вер провел ладонью по виску, нервно приглаживая волосы. — В писательстве архитекторы сперва составляют план, структурируют повествование, находят начало и конец, а садовники плывут по течению. Меня привлекает свобода второго подхода, но слишком пугает неизвестность.

— Как интересно, — миссис Худ поставила на треснутую столешницу, отчасти уже присыпанную землей, горшок с мертвым растениям. Начала выкорчевывать корень, чтобы заменить на новый, здоровый цветок. — Ты и к жизни так относишься? Строишь планы, структурируешь повествование?

Она посмотрела на него из тени, что падала от очередной балки, на которых держалась крыша.

— Вот вы меня и подловили, — Себастиан смущенно рассмеялся. — Нет. Мой отец говорил, что я слишком ветреный. И он был прав. В жизни я… садовник.

Даже Нора почувствовала, что он говорит это без уверенности, а с грустью за чужие, неоправданные ожидания.

— Может это не так плохо? Исход то один… — попыталась подбодрить миссис Худ, но получилось слишком зловеще.

— Смерть? — спросил писатель, уже без улыбки и почти шепотом, будто боялся, что если сказать это слово громче, непременно случится что-то ужасное.

— Нет же. Как мрачно! Я к тому, что в отличие от писательства, впереди у всех туман неизвестности, сколько бы планов ты не построил. А ты чего молчишь? — она посмотрела на Нору, чья бледность в этом стеклянном шаре отдавалась отсветом приведения. — Ах, где мои манеры? Извини, милая, память уже не та. Я Миссис Меделин Худ, — женщина стянула перчатку и пожала ей руку, стремясь уладить недоразумение.

— Мне очень приятно, миссис Худ, — Нора слабо ответила на рукопожатие, — Я… я молчу, потому что боюсь спросить вас о той мелодии, которую вы напевали.

Меделин посмотрела чуть хмуро, будто вспоминала, что именно она напевала минутами ранее, а потом на ее лице снова заиграла та самая, таинственная улыбка, из-за которой все то, что она скажет позже, будет звучать неубедительно.

— Мелодия? Ах да… что же я напевала? — она вернулась к работе, пытаясь повторить мелодию. Подняла следующий горшок, тихо замычала, рассматривая мертвые листья.

— Нет, не эта, — покачала головой Нора, и от нетерпения у нее снова похолодели пальцы. Но в тот момент вписался Себастиан:

— Да, там была другая мелодия, — подтвердил он.

Нора уверенно кивнула.

Писатель тоже попытался напеть то, что слышал, но получилось сомнительно.

— Это же из старой рекламы. По радио. Разве нет? — предположила миссис Худ, относясь к ситуации не столь серьезно, как хотелось бы Норе.

— Точно! — обрадовался Себастиан.

— Вовсе нет! — Нора почувствовала, как кровь прилила к лицу, и ей вдруг страшно захотелось топнуть ногой. — Простите, но она звучала по-другому, — процедила девушка и принялась напевать сама.

И Себастиан, и Меделин выглядели так, словно впервые это слышали. Нора снова начала злиться, но вскоре остыла и отчаялась.

Какое-то время они молчали. Себастиан изучал реанимированную миссис Худ флору. Меделин пересаживала растения. Нора смотрела на свое отражение в мутном стекле.

— Надо же, какой живучий, — голос Меделин скрипел, когда она пыталась говорить ласково.

Нора обернулась и увидела в ее руках самый непримечательный в мире горшок, а внутри все те же сухие листья. Казалось, если дотронуться, они рассыпятся в труху.

— Он погиб? — неуверенно спросила Нора. Она все еще чувствовала обиду, но уже меньше.

— Может быть. Давай проверим, вдруг при должном внимании он расцветет?

Нора не была уверена. Она и так и эдак оглядела растение. То лежало мертвым капиталом, не подавая никаких признаков жизни.

Хозяйка оранжереи судя по взгляду так не думала.

— Возьми его в башню. Поставь поближе к луне. Если не забывать поливать, уверена, случится чудо, — Меделин улыбнулась, на этот раз ее улыбка внушала спокойствие.

Нора взяла горшок и почувствовала стыд за то, что обиделась. В конце концов, она уже не была уверена, что собственные уши не обманули ее, и что миссис Худ напевала именно ту мелодию, или что это вообще был голос миссис Худ, а не чей-то иной.

Глава 3: Ты то, что ты ешь

Лучи насыщенного закатного света пробивались сквозь неплотно задернутую занавеску, рисуя на стене неровный прямоугольник. Картина, написанная солнцем, казалась незавершенной, и Нора вплела в нее тень от своих рук, играя с формами, осторожно сгибая пальцы, создавая абстрактные тени — силуэты зверей, птиц, вымышленных животных.

Ворон получился кривым. Одно его крыло казалось покалеченным — оно раскрылось не до конца. Спицы мешали Норе под нужным углом развернуть руку.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Эверетт. Его голос звучал низко и сосредоточенно, будто слово вырвалось сквозь мысли, в которых он застрял.

— Ворона, — ответила девушка и чуть развернула ладони, помогая птице взлететь.

Она сидела прямо на полу, на каменном выступе перед балконом — невысоком, прохладном, с шершавыми краями. Эверетт какое-то время наблюдал за ней, со своего рабочего места. В башне стояла тишина. Только свет, тени и они двое.

Нотч подпер голову костяшками пальцев, его глаза выборочно изучали ее внешний вид, словно искали, к чему придраться. Взгляд двигался рвано, цеплялся за детали, пока не остановился на застегнутой под самое горло рубашке. Очень педантично, хоть, на его взгляд, не слишком удобно, и это даже заставило его потереть собственную шею.

Будто стул под ним вдруг стал неудобным, Эверетт вздохнул и поднялся.

— Почему ты это надела?

Нора не сразу поняла, о чем он. Пыталась вывести новую тень — у нее не выходило, но девушка не расстраивалась.

— Не знаю, — честно ответила она, и холст исчез, потому что Эверетт задернул штору.

— Почему ты ушла без разрешения?

Теперь его голос звучал из-за спины. Нора опустила руки, прислушалась, стараясь понять — он сердится или просто спрашивает, как обычно.

— Я не хотела тебя расстраивать. Лифт сломался, и я каким-то чудом оказалась внизу, — сообщила она спокойно и чисто, без признаков вины. За тем встала, чуть покачнувшись, но Эверетт поймал ее за локоть.

— Лифт сломался, — повторил он и посмотрел на решетки дверей, что будто лишь притворялись неподвижными. И последующее за тем «Конечно» прозвучало так, будто ему было над чем подумать, но тем не менее Нора удовлетворительно прошла очередной тест.

Он повернулся к ней снова, внимательно посмотрел в глаза. Но потом этот взгляд изменился — стал пустым, отдаленным. Ей показалось что он смотрит на нее сквозь призму того образа, который составил в своей голове и позднее назвал проектом.

Она подняла руку — хотела дотронуться до его лица. Просто «разбудить», ничего больше. Но Нотч не позволил: он осторожно остановил ее запястье.

— Болит? — вопрос звучал не с заботой, скорее с медицинским интересом.

— Нет, — покачала головой Нора.

Эверетт задержал на ее пальцах и взгляд и руку чуть дольше, чем нужно. О чем-то подумал и отпустил.

— Позволь, я впущу кислород в твои легкие, — голос стал мягче. — Этот воротник тебя душит, смотреть невыносимо.

Он почти заботливо расстегнул две пуговицы на ее шее. — Так лучше, — добавил тихо. — Вечером можешь сходить на ужин. Трапезный зал заметный. Не потеряешься.

Эверетт отвернулся, давая ей свободу от своего присутствия. — Здесь тебе ничего не угрожает.

— А ты пойдешь? — с надеждой спросила Нора.

Нотч усмехнулся от того, насколько это было ожидаемо и положил руку на перила винтовой лестницы.

— Нет. Пойду предамся скорбным мыслям бытия, — процитировал он вполголоса, с какой-то усталой иронией. — Пока горит моя свеча, во славу тех, чей свет, увы, потух…

С этими странными словами он исчез за дверью своей комнаты, а вместе с тем почти уж померк и закат.

В холле замка звучала музыка. Здесь, казалось, ничего не изменилось, но все, будто было иным.

Тусклый свет лампочек, словно уставшей к вечеру люстры, касался предметов лениво, придавая всему легкую размытость. Он отражался в потемневших стеклах и полировке дубовых панелей. И вместе с чарующими звуками пианино, которые доносились из больших распахнутых дверей соседнего зала это создавало живую атмосферу, которая окутала Нору и раскрасила в вечерние цвета, словно из одной картины, картины мрачной лаборатории, она попала в другую — более красочную и уютную.

Подхваченная этим настроением, Нора пошла в зал, послушать, как оно рождается, под пальцами пианиста.

У входа, в квадратном кресле из покрытого коньячным лаком дерева, сидел пожилой мужчина. Кресло было необычным: стояло на тонких колесах, из велосипедных спиц. И мужчина тоже не казался обычным: его искривленные старостью, сухие пальцы неожиданно оканчивались острыми, почти хищными, но ухоженными ногтями.

— Так удобнее, мистер Гельсингер? — спросила молодая горничная, в простом темном платье с белыми манжетами.

Она подсунула под его спину подушку — неуклюже, но с заботой, — и чуть улыбнулась, будто одобряя свою работу.

Мистер Гельсингер не пошевелился и ничего не ответил.

Нора сделала шаг вперед — и вдруг что-то черное, уверенное и стремительное, пересекло ее путь. Морглот, с видом званого гостя, направлялся в трапезный зал.

Внутри Нору ждало разочарование. Пианино оказалось пионолой — самоиграющим инструментом, неподразумевающим живого музыканта.

— Эй, ты! Странная красотка, иди-ка сюда!

Нора обернулась. Из-за колонны, подпирая ее плечом, махал мужчина в ярко-красном галстуке. Лицо его блестело от пота и азарта. Имя выскользнуло из памяти, но, кажется, Мария называла его мистером Среллденом.

Он стоял в дверном проеме, полускрытый в тени, словно был частью каменной кладки. Оттуда, из своего убежища, наблюдал за всем: за длинным столом, за разложенными приборами, за пустыми, холодно поблескивающими тарелками.

Почему-то, ей захотелось избежать его общества, но Среллден уже отделился от своего места и шел, чтобы неминуемо себя навязать.

Нора обернулась, надеясь увидеть знакомые лица, но зал был пуст. Пиршество еще не началось: на столе не было ни крошки еды, и даже воздух не пах ничем съедобным.

Среллден, не дожидаясь приглашения, схватил ее за плечи, развернул и почти торжественно подвел к столу. Его пальцы были горячими, а голос — взволнованным.

— Поможешь мне разгадать, эту чертову загадку! Смотри, не отворачивайся и не моргай!

— Ладно… но, что я должна увидеть? — смирилась Нора.

— Сама поймешь, — оживился он. — Главное не отвлекайся. И не мешай. Я каждый раз это делаю и постоянно пропускаю момент. Но, четыре глаза лучше двух. Верно?

Нора кивнула, хоть и не понимала о чем он. Она смотрела как в серебряных тарелках отражается алая скатерть. Как в вазах пестрят искусственные цветы. Как на потухших свечах застыли слезы, некогда растопленного воска. Но ничего не происходило.

Глаза начали слезиться от напряжения. И вдруг — тихий скрип маленьких велосипедных колесиков, от въехавшего из коридора кресла, в котором без чьей-либо посторонней помощи передвигался мистер Гельсингер.

Нора отвлеклась, пытаясь понять, кто или что заставляет колеса крутиться и вдруг почувствовала аромат — теплый, пряный, головокружительный. Воздух наполнился запахом жареного мяса, свежего хлеба и сладкого вина.

— Я моргнул! — вскрикнул Среллден, хлопнув себя по лбу. — Проклятье! Эй, чудачка, ты видела? Видела, как это произошло?

Нора отрицательно покачала головой, признаваясь что все пропустила — и тут же ахнула.

Еще миг назад на столе было пусто, а теперь он ломился от яств: хрустальные миски с пирогами, башенки из закусок, серебряные клокоши, под которыми дымилась еда, графины, полные рубинового и янтарного напитка. Между вазами и букетами из черных и белых салфеток зажглись свечи — одна, другая, третья.

Пламя вспыхнуло внезапно. Нора отпрянула.

Старик в кресле рассмеялся — скрипучим, долгим, почти довольным смехом.

В двери вошли гости. Шурша разговорами, они начали обступать стол. Скрипнули первые стулья. За ними, следом появилось еще несколько человек. Они заходили по одному или небольшими группами, рассаживались в каком-то своем, закономерном порядке, но будто бы имея привычку занимать одни и те же места.

— Нора!

Она обернулась, и на этот раз встреча была приятной: из холла к ней спешил Себастиан.

— Очень рад. Ты здесь одна? Неужели Хэмилтон пропускает ужин? Не заболел ли он, часом? — Де Вер почему-то усмехнулся, но Нора кажется, наконец поняла — это была ирония.

— Быть может, он утопился в книгах? — сказала Нора, но увидев что собеседник от нее таких слов не ожидал, смутилась и поспешила объясниться, — Эверетт так говорит, когда Луи слишком долго отсутствует.

— Что ж, надеюсь, он выплывет.

Себастиан отвел ее ближе к камину, которой горел не для тепла, а как призрак того времени, когда для игры на пианино еще нужны были пальцы.

— Ты же не любишь чеснок? В еду на этой части стола его не кладут. Позволь поухаживать, — он положил ей в тарелку тот же салат, что и себе. Затем потянулся за салфеткой, но Нора его опередила, аккуратно разложила на своих коленях и без труда нашла нужную вилку.

— Как на столе появилась еда? Я отвлеклась лишь на мгновение…

— Не ты одна, — Де Вер рассмеялся, но посмотрел на Гельсингера и улыбка его стала не такой явной.

Старик сидел напротив них с видом человека, который пришел, а точнее приехал сюда не чтобы поужинать, а чтоб посмотреть, как ужинают другие. Сидел в напряженной позе, словно у него свело бок, спустив с подлокотников кривые пальцы. Тарелка перед ним была пуста, приборы не тронуты. Он уставился не на бледную Нору, а на вполне себе розовощекого — на ее фоне писателя.

Себастиан вздохнул, и аппетит у него на какое-то время пропал. Наверное, от внезапно заострившегося чувства родства с салатом в его тарелке. Чтобы отвлечься, он продолжил:

— В доме хорошего хозяина гости не видят, как накрывают на стол. Чем незаметнее прислуга, тем выше приличия.

— Значит, мистер Рейвенморн очень хороший хозяин, — предположила Нора, — ведь я не видела вообще никаких слуг. Только горничную в коридоре.

С другого конца стола, донеслись недовольные возгласы и вздохи.

Он был такой длинный, что Норе пришлось привстать. чтобы наклониться и рассмотреть, что там происходит. Она увидела черное пятно, уверенно продвигающееся вперед. Снова кот. Он не пытался быть незаметным — шел, как ему вздумается, не стесняясь наступить прямо в тарелку или пройти через салат.

— Моя рубашка! — завопил мужчина, когда бокал, опрокинутый кошачьим хвостом, покатился по скатерти, оставляя за собой темную дорожку.

— Это недопустимо! — подхватил кто-то рядом.

Морглот не обратил внимания ни на ругань, ни на возмущенные взгляды. Он прошел весь стол с таким достоинством, будто присутствовал здесь главным образом ради себя.

Добравшись до конца, кот спрыгнул на стул во главе стола и уселся, гордо выпрямив спину. Разумеется, для него не было приготовлено ни тарелки, ни прибора, но это, похоже, нисколько не смутило. Он смотрел на шумящих гостей с таким выражением, будто именно им следовало извиниться за беспорядок и испорченный вечер.

— Так, о чем мы говорили? — Себастиан, успевший поднять свою тарелку над столом в попытке спасти еду от кошачьего вторжения, вернул ее на место. Взял графин, наполнил два бокала.

Зрачки мистера Гельсингера дернулись от его лица к тонкой струе красного напитка, что играла бликами свечей.

Нора доев свой салат, потянулась к вазочке с профитролями.

— Горничная — мисс Баффет. Я тоже встретил ее, пока шел сюда. Откровенно говоря, за все это время я видел не так много слуг, — он промокнул губы салфеткой и пододвинул десерт ближе к соседке, — Не понимаю, как Файверли умудряется держать замок в порядке. В газетах сообщают, что Рейвенморн несет значительные убытки: шахты опустели, рабочие бастуют, акции падают. Возможно, ему просто не по силам позволить себе больше. — Голос Себастиана стал тише и внимательнее. Он наклонился к Норе, чтобы никто не услышал и не счел его сплетником.

Нора молчала, и Де Вер надеялся, что она слушает — внимательно, вдумчиво, впитывая каждое его слово так же размеренно, как она пробовала профитроли: не спеша и с наслаждением.

— Не думаешь, что стоит дождаться чая? — обреченно спросил Себастиан.

По залу прошлась волна удивленных возгласов. Будто каждого из-под стола что-то дернуло. Но нет — это была не очередная шальная выходка Морглота: он-то сидел на месте, а подача горячих блюд, к которой гости, проживающие в замке не первый вечер, все никак не могли привыкнуть.

На столе, возле каждого, появилась загадочная тарелка, накрытая клокошем. Это не выглядело как внезапное чудо — она будто бы тут и стояла, просто только сейчас ее заметили.

Под клокошем лежал аппетитнейший кусок мяса с золотистой корочкой, аккуратно устроенный в круглой мягкой «чаше» из теста. Черт возьми, как же оно пахло!

— Ростбиф в Энвальском пудинге, — озвучил Себастиан дрогнувшим голосом. Глаза его заблестели. — Когда же в последний раз я его ел? Уж и не припомню.

Нора не мешала писателю предаваться воспоминаниям. Обвела взглядом остальных и обратила внимание, что все они просто сияют от счастья и наслаждения. Разговоры вышли за пределы знакомого круга, и теперь все общались со всеми, будто всегда были одной большой компанией или даже семьей. Вино лилось, повсюду слышался звон столовых приборов, тихий — в силу воспитанности общества, — но все-таки смех.

Кто-то обсуждал вечер, кто-то жаловался на перебои электричества, а кто-то просто говорил о делах.

За цветочной вазой Нора разглядела миссис Худ. Та увлеченно рассказывала сидящим рядом какие-то истории. Они слушали и ели.

И даже горничная Баффет, оказывается сидела с арендаторами за одним столом. Они с мистером Среллденом тайком играли в переглядки.

— А вы почему не едите?

Нора так увлеклась разглядыванием других, что не сразу поняла, что обращаются к ней. Тем временем говорящий — низкий мужчина с благородно лысеющей головой и вздернутым, как у землеройки, носом — ткнул вилкой в направлении ее ростбифа.

— Этот гнусный комендант… Когда мы подписывали договор, ни слова не сказал о кухарке-вампирше!

Его супруга — такая же маленькая и длинноносая, но похожая скорее на левретку, чем на землеройку, — сидела с мрачным и надменным видом, как будто в ее тарелке лежала дохлая крыса.

И вот, стоило кому-то заговорить о ней, как дверь распахнулась, и Мария Саварен величественно вошла в зал. В миг приковав к себе все внимание, она прижала к губам руки и отправила всем пламенные воздушные поцелуи.

— Ох, душенька! Это невероятно! — Очень вкусно, мисс Саварен, мясо так и тает во рту! — Спасибо! — кланялась Мария. — Спасибо! — Ее улыбка была такой счастливой и игривой, что у переносицы собирались очаровательные морщинки. Она энергично благодарила каждого, кто к ней обращался, желала приятного аппетита, жала руку и хлопала по плечу. Гости тянулись к хозяйке вечера, словно она была здесь чем-то вроде суперзвезды, едва успевая вставить свою, обязательно высокую, оценку.

Мария дошла до конца стола, низко поклонилась, как прима на сцене театра, и, отодвинув один из пустых стульев, стоявших по обе стороны от мистера Гельсингера, наконец присела.

— Я аж запыхалась, принимать все эти восторженные взгляды и похвалу… — Она расправила под столом свое вечернее платье, которое подчеркивало торжественность ее появления. — Нет ничего более ценного, чем видеть счастливые взгляды накормленных тобой людей.

Мария тут же принялась накладывать салат себе и своему соседу, который все это время просто сидел и, кажется, кроме глазных яблок, ничего у него не шевелилось.

— Бери оливки, Себастиан. Они, между прочим, в пепельном масле.

Себастиан вскинул брови и что-то довольно промычал. Для полноценного ответа его рот был слишком занят.

— Я буду жаловаться в Гемакомитет, — фыркнул курносый господин, и Нора вспомнила об их неоконченном разговоре. Он наклонился вперед, едва не утопив воротник в тарелке, и грозно прищурился, выискивая виновницу своего испорченного вечера.

Мария тоже подалась вперед, выглядывая из-за плеча Гельсингера.

— Мне... показалось? — растерянно пробормотала она, не веря, что спор начнется прямо за ужином.

— Это неслыханная наглость! Вампирам запрещено работать на кухне! — вскрикнула его супруга. Она сорвала с себя салфетку и бросила в тарелку, где остался нетронутый кусок ростбифа.

На фоне всеобщего восторга эта пара выглядела слишком голодной. Голоднее даже, чем Мария и старик, сидевшие чуть поодаль, будто играя в ужин, как дети с бутафорскими продуктами, не способные прикоснуться к еде по-настоящему.

— Позвольте, — вмешался Де Вер с деловым видом, поправляя манжету, — но этот закон касается лишь заведений общепита. Господа же вправе нанимать в свои дома вампиров, если им так угодно.

— Да кому, в здравом уме, угодно нанимать на кухню вампиршу? — вскинулся мужчина.

— Ну... не знаю, — Себастиан чуть склонил голову, а уголок его губ нервно дернулся, — кому-нибудь менее предрассудительному, чем вы, может быть?

Мужчина разозлился, а та часть его головы, где волос было меньше всего, изрядно покраснела.

— Господа, прошу вас! — Мария подняла ладони, в знак мира — Не нужно ругаться, не за столом, во всяком случае. — Она неловко улыбнулась и кивнула Себастиану. — Благодарю вас, мистер Де Вер…

— Постойте! — не унимался рассерженный. — Замок сдается в аренду! Я снял здесь целое крыло для семьи и гувернантки. Так что это вполне себе общественная трапезная.

— Чего вы так разоряетесь, мистер Моулсби? — лениво присоединился Среллден, облокотившись на стол. Он дирижировал рукой в воздухе, словно вяло разминал запястье, а взгляд его скользнул к Марии с почти игривой ухмылкой. — Назвали всех здесь полоумными только потому, что мы признаем талант этой кудесницы?

Мария закатила глаза и отвернулась, взявшись вилкой расчесывать салат.

— Только его здесь не хватало, — прошептала она, едва слышно

— Пусть она вампир, — продолжал Среллден, — но зачем же отказывать себе в удовольствии, когда угощение того стоит? Попробуйте. Уверяю, сами вампиром вы от этого не станете.

— Хорошо, мы попробуем, — процедила миссис Моулсби, едва не дрожа от внутренней борьбы. — В конце концов, другого выбора у нас нет.

— Почему же? — Себастиан улыбнулся. — Закажите доставку. Ах да… курьер прибудет только утром.

— Чтоб меня! — вскрикнул мистер Моулсби, и все решили, что вместо куска мяса он прикусил собственный язык. Супруга судорожно поднесла ему стакан воды, но мужчина отодвинул ее руку. — Как же вкусно! Как вы это сделали?

Мария лишь поднесла к губам вилку, как на них вдруг заиграла победная улыбка.

— Дорогой! — ахнула миссис Моулсби, откусывая кусочек. — Я никогда не пробовала ничего подобного!

И спор растворился. Когда ростбиф закончился, и даже тот, что лежал в тарелке под скомканной салфеткой, они уже смеялись, угощались пирогами, закусками и делали вид, что никакого скандала не было вовсе.

Спустя какое-то время подали чай. Ну как “подали”? Так было принято говорить, но чай в этом замке, как и все, что было до него, подался сам.

Нора уже не удивлялась. Она съела так много, что на десерт не осталось места. Так что попробовать профитроли перед главным блюдом было верным решением.

— Мы с мистером Гельсингером по четвергам ездим в Найтшейд, — рассказывала Мария, потянувшись за печеньем. — Это городок, в тридцати километрах от замка, — пояснила она для Норы, — На встречи гемазависимых. Это помогает… не думать о голоде. Да, мистер Гельсингер?

Старик промолчал. Лист салата, прилипший к краю его тарелки, упал на скатерть, словно совершая побег.

— Нас учат, что простая еда напоминает, что ты все еще человек, — тихо продолжила она, выбирая из блюдца печенье с янтарной корочкой. — Мы не чувствуем вкус, но есть ведь аромат, внешний вид. В конце-концов эстетика.

Она подняла печенье к лицу, вдохнула глубже, улыбнулась.

— Я каждый день учусь, не насыщаться, а просто быть рядом с едой. Смотреть, как свет ложится на блюдо, как крошки остаются на скатерти… Эстетика стола, — она усмехнулась, — моя диета.

Было уже поздно. Почти все арендаторы разошлись по своим комнатам. В камине тихо потрескивали угли, опустевшая посуда отбрасывала на скатерть длинные тени. Разговор лавировал между чем-то личным и страшилками у костра.

— Быть рядом с едой, — подхватил ее слова Себастиан и нервный смешок сам сорвался с его губ. Конечно Де Вер, нескромно намекал на самого себя, Нору и остальных арендаторов.

Мария бросила в него крошками от печенья, скорее игриво, чем по настоящему.

— И ты не пьешь кровь? — заинтригованно спросила Нора, — Совсем?

Еще одна свеча на столе потухла. Кресло мистера Гельсингера дернулось, выдвинулось и старик, как всегда в своем мрачном молчании их покинул.

— Пью, — выпрямилась и вздохнула Мария. В этот момент она будто сделалась выше, весомее — из-за исходящей от нее привлекательной опасности. — Но только из пакета.

— Прошу прощения, если мои вопросы… — Нора очнулась, вспомнила о приличиях, — Надеюсь это не слишком грубо?

— Вовсе нет, радость, — Саварен усмехнулась, наклонилась под стол, принялась сбрасывать туфли. Когда закончила, устало закинула ноги на пустующее место, — Себастиан вон, вообще не стесняется. Спрашивай все что хочешь.

— Хорошо, — Нора потерла глаза. После такого сытного ужина, внезапно захотелось спать. Но, еще один вопрос она задала, потому что держала его в голове целый вечер, — А почему вампирам нельзя работать в общепите?

— Много где нельзя, — пожала плечами Мария, — Этот закон приняли еще до моего обращения. Вроде как, по результатам какой-то глупой статистики. А может быть потому, что особо невежественные до сих пор боятся, что вампиризмом можно заразиться через еду или по воздуху.

Когда Нора решила вернуться в башню, Себастиан и Мария еще общались.

Холл ощущался пустым и сонным, хотя в нем по прежнему ничего не изменилось. Лифт ждал внизу.

Нора остановилась. У ее виска снова что-то жужжало — муха. Крошечная наглая точка, ловко избегала попыток ее прогнать. И тогда Нора сменила стратегию — она сложила руки лодочкой и поймала надоедливое насекомое.

Что теперь делать со своим узником, девушка не знала. Но когда, она собралась разжать ладони, то на пальцы ей села еще одна муха, будто прилетевшая на помощь товарищу.

Нора вздохнула и решила, что слишком устала, чтобы этим заниматься. Обе мухи благополучно полетели к маленькой, приоткрытой двери, по которой сегодня Файверли размазал их сородича, и исчезли в узенькой щелке.

Какая-то сила, быть может простое любопытство или так называемое седьмое чувство, толкнуло девушку потянуть за ручку. Она подошла ближе, протянула руку и сердце вдруг тревожно дернулось. Тошнотворный запах ударил в нос, за дверью раздалось протестующее жужжание множества мушиных крыльев.

Внутри Нора увидела самый обычный шкаф, где были ведра и несколько коробок с хозяйственной химией. А еще труп. Застывший в неустойчивой позе, он опасно покачнулся и стоило Норе отступить на шаг, как тут же выпал на ковер, “расплескав” устроивших пиршество насекомых.