Замок леди Мэри

Глава 1

Замок был старым. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что построили его лет четыреста-пятьсот назад, если не раньше. Вокруг замка клубился тяжелый утренний туман, и каменные стены уходили в него так высоко, что казалось, будто крепость вырастает прямо из облаков. Серый гранит, из которого сложены стены, успел покрыться мшистыми разводами — словно прожилками времени: зелеными, бурыми, почти черными у самой земли. Узкие бойницы напоминали прищуренные глаза, настороженно глядящие на долину.

Туман стелился низко, цепляясь за неровности почвы и оставляя на траве мелкие, холодные капли. Воздух был плотным и влажным, пахло прелой листвой, сырой землей и чем-то далеким, почти неуловимым — дымом из труб, которые давно не топили. Где-то в вышине, над башнями, ветер разгонял туманную дымку, и тогда на мгновение проступали очертания зубчатых стен, острых, как сломанные клыки. Солнце пыталось пробиться сквозь эту пелену, но его свет был рассеянным, бледно-золотым, он не грел, а лишь подсвечивал камень, делая его серо-зеленым, будто морская галька после отлива.

Я остановилась перед массивными воротами. Отсюда, снаружи, можно было рассмотреть каждую неровность кладки. Я протянула руку и коснулась ближайшего камня — того, что лежал вровень с косяком ворот. Холодный, шершавый, кое-где покрытый лишайником, похожим на засохшую кору. Под пальцами ощущалась вековая сырость, въевшаяся в гранит насквозь. Камень был твердым и неподатливым, но в его поверхности чувствовалась какая-то глубинная, древняя пористость — будто он дышал, медленно впитывая и отдавая тепло дня и ночи. Я провела подушечками пальцев по выступающей грани, и они оставили на влажном мху едва заметные светлые полоски, которые тут же потемнели, впитывая влагу.

Где-то глубоко внутри, за этими стенами, пахло известкой, старым деревом и, наверное, плесенью. Я знала это. Но странное дело — меня не пугала эта затхлость. Напротив, я почти чувствовала, как за дверью воздух тяжел и неподвижен, как он годами лежал в пустых залах, оседая пылью на дубовых панелях и каменных полах. Где-то в глубине, на втором этаже, наверняка скрипела половица, которую некому было заменить, а в большом зале каминная решетка покрылась слоем сажи, которую никто не счищал. И все это — мое. Каждая трещина, каждый выщербленный дождями и ветрами камень.

Наоборот. Сердце билось ровно и спокойно. Только иногда, когда ветер проносился вдоль стены и завывал в узкой бойнице, в груди возникало легкое, теплое ощущение — как от прикосновения к знакомой вещи после долгой разлуки. Я чувствовала под ногами жесткую, еще не проснувшуюся землю, слышала, как где-то в стене тонко и жалобно посвистывает ветер, застревая в щелях между камнями. Этот свист был почти музыкальным — высоким, монотонным, он напоминал голос флейты, которую кто-то оставил открытой в темной комнате.

Два месяца до осени. Целых два месяца тепла и света. Я подняла лицо к солнцу, которое с трудом пробивалось сквозь туманную дымку, и прищурилась. Лучи падали на кожу слабо, почти невесомо, но я чувствовала, как они проходят сквозь утреннюю прохладу, оставляя на щеках едва заметное, мимолетное прикосновение. Этого времени должно хватить. Я успею проветрить комнаты, протопить камины, сменить трухлявые половицы там, где это необходимо. В голове уже возникал план: сперва большая спальня на солнечной стороне, потом зал для приемов, а к концу лета — кухня, где давно не горел очаг. У меня будут свои слуги, которые станут выполнять мои распоряжения, а не наоборот. Я больше ни перед кем не должна кланяться. От этой мысли плечи расправились сами собой, и я глубоко вдохнула сырой, прохладный воздух, чувствуя, как он заполняет легкие, — чистый, без примеси чужих запахов.

Трава под ногами была мокрой, и подол дорожного платья отяжелел и потемнел у самой кромки. Я опустила взгляд — тонкая шерсть впитала влагу, и ткань облепила лодыжки холодом, от которого по коже побежали мурашки. Но я не обращала на это внимания. В груди росло тихое, уверенное тепло. Свое имущество. Свой угол. Наконец-то. Это было как долгожданное, глубокое дыхание после многих лет, когда приходилось вдыхать мелко, экономно, боясь лишним движением привлечь чужое внимание.

Я перевела взгляд на тяжелую дубовую дверь, окованную почерневшим железом. Ручка — холодное кольцо в пасти льва — казалась слишком высокой и слишком массивной для моей ладони. Я запрокинула голову, рассматривая барельеф: хищник смотрел прямо перед собой, его каменные глаза были прищурены, а пасть разомкнута ровно настолько, чтобы пропустить железное кольцо. Со временем металл покрылся темным, почти черным налетом, но на внутренней стороне кольца, куда редко касались руки, все еще просвечивала тусклая сталь. Я взялась за нее, ощутив, как мелко задрожали от напряжения пальцы. Кольцо было холодным, плотным, оно не подавалось, и мне пришлось слегка привстать на носки, чтобы ухватиться поудобнее.

Оставалось самое главное — попасть внутрь. И найти кого-нибудь из прислуги, кто втащит за мной тяжелые чемоданы, оставленные у подножия холма. Я мысленно представила их — два кожаных сундука, обитых медными уголками, они так и стояли на росистой траве у старой дороги, дожидаясь, пока я открою дверь и позову людей.

Пальцы сжали холодное железное кольцо. В тот же миг пасть льва под ладонью дрогнула — не больно, а словно потянулась навстречу, как живая. Я почувствовала, как по руке от запястья до локтя пробежало легкое, почти невесомое тепло — такое бывает, когда входишь с мороза в натопленную комнату, только здесь тепло родилось не снаружи, а изнутри, из самой кости. Оно поднималось медленно, неспешно, словно струйка воды, которая нашла свое русло. Пальцы перестали дрожать — тепло разлилось по суставам, расслабляя их, и я поняла, что держу кольцо уже не с усилием, а естественно, будто моя рука всегда лежала здесь.

Глубоко внутри камня, в самой толще стены, родился низкий гул. Он был настолько глухим, что я ощутила его скорее подошвами сапог, чем ушами — мелкая вибрация прошла по подошвам, поднялась к щиколоткам и замерла где-то в коленях. Камень под моей ладонью чуть нагрелся, и сквозь шершавую поверхность я почувствовала, как гранит будто вздохнул — едва заметно расширился и снова вернулся к прежнему размеру. Это было похоже на то, как просыпается спящий зверь: медленно, с ленцой, но уже осознавая, что его коснулась знакомая рука.

Магия узнавания.

Кровь замка помнила кровь хозяев. Мой отец когда-то говорил, что древние камни не пускают чужих. А меня они впустили. Я ощутила, как от стены исходит едва различимый, землистый запах — сухой и теплый, как нагретая солнцем глина, хотя вокруг все еще стояла утренняя сырость. Этот запах шел не снаружи, а изнутри, откуда-то из самых недр кладки, и он был родным, узнаваемым — пахло детством, дровами, потрескивающими в камине, и старыми книгами на полках. Горло сжалось, но не от боли — от внезапной, острой узнаваемости: я не помнила этот замок, но он помнил меня.

Кольцо в моей руке дрогнуло еще раз, и за дверью послышался сухой, отчетливый щелчок — тяжелый засов сдвинулся с места. Гул в стене стих, оставляя вместо себя тишину, но не пустую, а наполненную новым звуком: где-то в глубине замка раздался слабый, протяжный скрип — словно открылась еще одна дверь, дальняя, которую никто не трогал многие годы.

Я опустила руку, и в ладони осталось отчетливое ощущение тепла — оно не уходило, а медленно остывало, точно камень отдавал мне часть своей памяти. Пальцы были сухими и розовыми, без следов влаги или лишайника. Я перевела дыхание — ровное, спокойное, только в груди чуть потеплело, и эта теплота разлилась по животу, спустилась к бедрам, согревая тело изнутри. Я улыбнулась, сама того не замечая, — просто уголки губ дрогнули вверх, и на мгновение лицо стало мягче, моложе, почти беззаботным.

Замок открывался мне. Не как чужаку, которого терпят, а как своей — той, чьи шаги когда-то отдавались в этих коридорах. И я стояла перед приоткрытой дверью, вдыхая воздух, который шел теперь уже не только снаружи, но и изнутри — тяжелый, плотный, пахнущий пылью и сухими травами, и в этом запахе не было ничего чужого. Только то, что принадлежало мне по праву крови и времени.

Ворота дрогнули. Сначала едва заметно — я почувствовала это скорее ступнями, сквозь подошвы сапог: по булыжникам у моих ног пробежала мелкая дрожь, будто где-то глубоко под землей шевельнулся тяжелый пласт. Потом глухой скрежет разорвал утреннюю тишину — низкий, протяжный, похожий на стон старого дерева, которое долго не трогали. Металлические петли, покрытые толстым слоем ржавчины, заскрипели вразнобой, и тяжелые створки медленно, словно нехотя, начали расходиться в стороны. Я видела, как от их движения по земле поползла тонкая темная полоса — это камень мостовой открывался навстречу воздуху, который долгие годы не проникал сюда с улицы.

Изнутри пахнуло сыростью и затхлым, сладковатым запахом старого дерева. Запах был плотным, почти осязаемым — он окутал лицо прохладной, влажной пеленой, и я ощутила на губах горьковатый привкус пыли и гнилой листвы. В этом воздухе не было движения, он лежал внутри двора толстым, неподвижным слоем, как вода в глубоком колодце. Но вместе с этим запахом из распахнувшихся ворот потянуло чем-то еще — едва уловимым, теплым, будто от далекого очага, который кто-то разжег много лет назад и с тех пор не гасил. Я невольно прикрыла глаза на миг — не от страха, а от внезапного облегчения. Все мышцы лица расслабились, веки отяжелели, и на мгновение я позволила себе просто стоять и дышать этим воздухом, смешанным из старого и нового, чужого и своего.

Вот и все. Я дома.

Когда ворота открылись достаточно широко, чтобы пропустить меня — створки разошлись почти на три локтя, обнажая темный проем, — я шагнула внутрь. Под ногами вместо травы оказался крупный булыжник, выщербленный колесами телег и копытами. Камень был неровным, с глубокими выбоинами и сколами, кое-где его края выступали над поверхностью, и я чувствовала их твердые очертания сквозь тонкую подошву сапог. Где-то под левой ступней камень чуть качнулся — видно, его давно не укрепляли, и он лежал на одном песке. Когда-то здесь кипела жизнь: я почти слышала отзвуки голосов, скрип колес, цокот копыт, — все это осталось в памяти камней, в их глубине, куда не доставал дождь.

Сейчас мостовую кое-где пробивала упрямая зелень. Из щелей между булыжниками тянулись тонкие, бледные стебли, слишком светлые от недостатка солнца — они пробивались к свету сквозь толщу пыли и щебня. А в лужах после недавнего дождя плавали сухие листья: темно-бурые, свернувшиеся трубочками, они медленно вращались на поверхности мутной воды, оставляя за собой тонкие маслянистые разводы. Я обошла одну такую лужу, и в воде мелькнуло мое отражение — расплывчатое, смазанное, с темным силуэтом ворот за спиной.

Я шла медленно, оглядываясь по сторонам. Внутренний двор оказался просторнее, чем я думала. Шаги гулко отдавались от стен — звук был глухим, коротким, он не летел далеко, а сразу гас, упираясь в каменные стены, покрытые мхом и известковым налетом. Слева виднелись низкие постройки — конюшни, наверное, или каретный сарай. Их крыши просели, деревянные ворота покосились, но сами стены казались крепкими, сложенными на совесть, из того же серого гранита, что и главная крепость. Над одной из построек торчала железная флюгарка в форме петуха, и она тихо, едва слышно поскрипывала на ветру — высоким, жалобным звуком, похожим на писк птенца.

Справа — колодец с покосившейся от времени крышей. Деревянные доски почернели от влаги, на их поверхности выступил седой мох, а железная цепь, свисавшая в глубину, была покрыта толстым слоем ржавчины, которая, казалось, пропитала даже воздух вокруг слабым металлическим привкусом. Крыша колодца была сломана с одной стороны: три стропила торчали вверх, как пальцы раскрытой ладони, а четвертое лежало рядом на земле, наполовину вросшее в мох и мелкую траву. Я остановилась на мгновение, глядя на это запустение, и в груди шевельнулось что-то среднее между печалью и решимостью: я исправлю это. Все исправлю.

А прямо передо мной, шагах в сорока, возвышалось главное здание — массивное, с узкими окнами и широким крыльцом из каменных ступеней, которые помнили не одно поколение. Ступени были вытерты: их края закруглились от бесчисленных ног, а в середине каждой виднелась едва заметная впадина — след тысячи шагов, сначала вверх, потом вниз. Серый камень местами отслаивался тонкими пластинами, как старая краска, и под ними проглядывал более светлый, молодой гранит. Перила крыльца были железными, с коваными завитками, но кое-где их узор был сломан — не хватало нескольких звеньев, и в этих разрывах темнели пустые отверстия, куда когда-то вставлялись прутья.

Платье цеплялось за ноги — мокрая ткань налипла на икры, мешая шагать, и каждый шаг давался с легким, тягучим сопротивлением. Тяжелые чемоданы остались снаружи, и на мгновение я почувствовала себя маленькой и неустроенной посреди этого огромного, чужого еще пространства. Ощущение было странным: я — одна фигурка в темном платье, стоящая на пустом дворе, а вокруг — десятки окон, пустых, слепых, глядящих на меня с высоты. Плечи чуть сжались, и я на мгновение сутуло втянула голову, будто ожидая оклика. Но тишина была полной, только ветер возился в щелях крыльца, посвистывая тонко и монотонно.

Но тепло в запястье еще не остыло — оно держалось под кожей, как тлеющий уголек, и стоило мне опустить взгляд и посмотреть на свою руку, как я снова вспомнила: это мое. Каждый камень. Каждая выщербленная ступень, каждая покосившаяся дверь в конюшне, каждая щель между булыжниками, где пробивается упрямая трава. Тепло поднималось от запястья к локтю, слабое, но настойчивое, и с ним уходила неуверенность. Пальцы перестали подрагивать, плечи расправились, и я снова подняла голову — прямо, не пряча глаз от пустых окон.

Я подошла к крыльцу и остановилась, запрокинув голову, чтобы рассмотреть тяжелые дубовые двери. Они были старше ворот — их дерево потемнело до почти черного цвета, и в свете утреннего тумана оно казалось маслянистым, с зеленоватым отливом. Железные полосы, скреплявшие доски, покрылись бугристой ржавчиной, которая под пальцами, если дотронуться, наверняка осыпалась бы охристой пылью. Ручки на дверях были медными — отполированными до блеска в тех местах, где их касались руки, но на выступающих частях уже проступила зеленая патина, похожая на старую бронзу. Я уже хотела протянуть руку, чтобы толкнуть дверь, как вдруг услышала внутри — глухо, с приглушенным эхом — сухой щелчок. Засов. Кто-то сдвинул его изнутри.

И в этот момент они отворились сами. Двери поползли внутрь медленно, почти бесшумно — только легкое шипение раздалось оттого, что их нижний край чертил по каменному полу, счищая тонкий слой пыли и песка. От движения дверного полотна воздух вокруг меня колыхнулся, и из темного проема выплеснулся новый запах — сухой, травянистый, с нотами старого воска и чуть уловимой горечью дров, сожженных много лет назад. Я вдохнула его глубже, и в груди отозвалось что-то давнее: в детстве, в доме отца, так пахло в библиотеке, когда открывали тяжелые ставни после долгой зимы.

На пороге стоял мужчина. Немолодой, но и не старый — лет тридцати пяти, наверное, или чуть больше. Крепкий, широкий в плечах, с руками, которые привыкли к тяжелой работе: я видела, как на его предплечьях, обтянутых грубой тканью, четко проступают жилистые линии, а кисти, сложенные перед собой, крупные, с плоскими ногтями и темными узлами вен. Одет просто: темная шерстяная куртка с потертыми локтями, кожаные штаны, на ногах грубые сапоги, запыленные до самого верха. Лицо спокойное, без подобострастия, но и без дерзости. Короткие темные волосы чуть тронуты сединой на висках — они были такими густыми и чистыми, что серебро проступало лишь редкими нитями. Синие глаза, прямой нос, высокий лоб, на котором от напряжения — или привычки — залегла тонкая вертикальная складка между бровей. Губы плотно сжаты, но не в усмешке и не в тревоге — просто в сосредоточенном спокойствии.

Мужчина посмотрел на меня внимательно, но без удивления, словно ждал. В его взгляде не было вопроса — только сдержанная готовность. Он окинул меня коротким взглядом, от лица до подола, и я не почувствовала в этом ни оценки, ни любопытства, только привычное, профессиональное внимание к каждой детали: запомнить, как выглядит та, кому он будет служить. Потом он поклонился — ровно настолько, чтобы обозначить почтение: голова опустилась на пару пальцев, плечи чуть согнулись, но спина осталась прямой, без униженного излома.

— Хозяйка, — сказал он негромко. Голос оказался низким, спокойным, с чуть хрипловатым оттенком, будто он редко разговаривал вслух, привык больше молчать, чем говорить. — Я дворецкий. Замок ждал вас.

Слова упали в утреннюю тишину чисто и отчетливо, без лишней напыщенности. В них не было ни торжественности, ни льстивой сладости — только простая констатация факта, от которой по спине пробежал теплый ток. Замок ждал. Не слуги, не прислужники — а именно замок, как живое существо, которое знало о моем приходе.

Я выдохнула — тихо, почти неслышно. Воздух вышел из легких долгой, ровной струей, и вместе с ним ушла последняя капля напряжения, державшая мои плечи в мелкой дрожи. Я даже не заметила, что все это время стояла, чуть сжавшись, с застывшей спиной, — и только теперь позволила себе расслабиться. Пальцы разжались, и я опустила руки вдоль тела, чувствуя, как тяжесть от них уходит вниз, к земле. Нашла кого-то. Значит, не одна.

— Чемоданы, — сказала я, и в голосе проступила, наконец, усталость, которую я сдерживала все это время. Слова прозвучали тише, чем я хотела, с легкой хрипотцой в горле — там пересохло от утреннего ветра. Я отвела взгляд в сторону, к воротам, и кивнула в ту сторону, где внизу у подножия холма темнели два сундука. — У ворот. Я одна не втащу.

Моя рука поднялась и указала в сторону входа, и я увидела, как пальцы чуть дрогнули — не от страха, а от простой физической усталости, которая накатила теперь, когда я перестала с ней бороться. Пальцы казались чужими, слишком тонкими на фоне тяжелых камней и массивных дверей.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. В его молчании было что-то успокаивающее — ни суеты, ни тревоги, только размеренная уверенность. Он шагнул с крыльца, обходя меня по широкой дуге — почтительно, не задевая. Я почувствовала, как от него повеяло холодом — он стоял в проеме, где воздух был плотным и прохладным, и когда он проходил мимо, на меня дохнуло сыростью подвала. Сапоги его глухо ступали по каменным плитам двора — четкий, размеренный звук, который удалялся к воротам. Каблуки оставляли на влажном камне темные отпечатки, которые медленно светлели, впитывая утренний туман.

Я обернулась ему вслед и впервые за долгое время почувствовала удовлетворение от того, что кто-то другой возьмет тяжесть на себя. Это было странное, почти забытое чувство — когда не нужно напрягать спину, когда кто-то делает работу, а ты просто стоишь и ждешь. В груди разлилась мягкая, тягучая истома, и я позволила себе опереться о косяк двери плечом — камень был холодным и твердым, но я приняла эту прохладу как что-то привычное, родное. Я смотрела, как широкоплечая фигура пересекает двор, приближается к распахнутым воротам, скрывается за ними в белесом тумане. И в тишине, оставшейся после его ухода, я услышала, как ветер играет в дверном проеме — то ли плачет, то ли поет что-то давно забытое. И я улыбнулась — впервые по-настоящему, до того, как щеки дрогнули и потеплели.

Порог оказался высоким — почти до середины голени, сложенный из двух массивных каменных плит, края которых были сглажены временем до маслянистой гладкости. Пришлось на миг задрать подол обеими руками, чувствуя, как тяжелая влажная ткань срывается с камня и повисает в воздухе, обнажая щиколотки. Ступня нашла выступ, и я перенесла вес тела вперед, ощутив, как сапог скользнул по чуть влажной от утренней сырости поверхности. И как только я шагнула внутрь — переступила черту, разделяющую двор и дом, — воздух переменился.

Перемена была резкой, почти осязаемой: тепло летнего утра, которое еще минуту назад ласкало щеки и плечи, осталось снаружи, отсеченное толщей каменных стен, как ножом. А здесь меня встретила прохлада — плотная, неподвижная, она обволокла лицо, шею, руки, пробираясь под воротник платья и заставляя кожу покрываться мелкими, частыми мурашками, которые побежали от затылка вниз по позвоночнику. Я вздрогнула, но не от страха — просто тело реагировало на перепад тепла, и я почувствовала, как волоски на руках встали дыбом, а кончики пальцев стали чуть более чувствительными к каждому дуновению неподвижного воздуха.

Сначала глаза не различали ничего, кроме темноты. В лицо ударил густой, почти черный сумрак, в котором не было ни теней, ни просветов — только плотное, ровное отсутствие света. Я остановилась, давая зрачкам привыкнуть, и замерла неподвижно, даже дышать стараясь реже, чтобы не мешать глазам настраиваться. Прошло несколько долгих мгновений, и я начала различать смутные очертания — темные массы стен, чуть более светлые прямоугольники бойниц высоко под потолком, неровные линии пола под ногами. В этот момент нос уловил запахи, которые были не просто смесью — они лежали слоями, каждый со своей глубиной и плотностью.

Самый верхний, самый свежий — сырая известь, которой когда-то белили стены: она пахла остро, чуть сладковато, с горьковатым оттенком, словно рассыпанный мел. Под ней, толще и старее, тянулась древесина — запах старого дуба, который долгие годы впитывал влагу и теперь отдавал ее воздуху терпким, кисловатым дыханием. Глубже всего, въевшийся в стены, в каждую пору камня, висел запах печного дыма — не свежего, а застарелого, осевшего слоями сажи и золы, которые пропитали штукатурку и даже гранит, так что никакое проветривание не смогло бы его вытравить. Я вдохнула этот коктейль глубже, и он осел на языке легкой горечью, как привкус старого чая, заваренного много раз.

Слышно было, как где-то в вышине, под потолком, тонко и размеренно капает вода — капли падали с интервалом в две-три секунды, каждая со звонким, чистым звуком, который разбивался о камень и эхом уходил в темноту. Я подняла голову, пытаясь разглядеть источник, но там, наверху, была только чернота, и капли рождались из ниоткуда, как будто сам потолок плакал.

За спиной тяжело и размеренно застучали сапоги дворецкого — шаги были твердыми, уверенными, каблуки выбивали четкий ритм по каменным плитам. Я обернулась: он вошел следом, сгибаясь под тяжестью двух моих чемоданов, но не показывая ни малейшего усилия на лице. Его спина чуть прогнулась, плечи подались вперед, но походка оставалась ровной, без запинки. Кожаные лямки, на которые были навешены сундуки, врезались в плечи его куртки, оставляя на темной шерсти светлые полосы от натяжения, но он шагал, не сбивая дыхания, только широкие ноздри чуть раздувались, впуская больше воздуха.

— Сюда, хозяйка, — негромко сказал он, кивая вглубь помещения.

Голос прозвучал глухо, словно его приглушали каменные стены, и я услышала, как он отозвался коротким эхом где-то вдали, на другой стороне холла.

Я повернулась обратно. Глаза привыкли, и теперь я могла разглядеть холл во всей его суровой полноте. Он оказался огромным — гораздо больше, чем казалось снаружи, когда я смотрела на фасад с крыльца. Пространство уходило вглубь и вверх, и я почувствовала себя крошечной точкой посреди этой каменной коробки. Высокий сводчатый потолок терялся в сумраке, и лишь кое-где с узких бойниц пробивались бледные полоски света — они падали наклонными столбами, в которых медленно, вязко кружились тысячи пылинок. Пыль была везде — она лежала на поверхностях, висела в воздухе, оседала на моем платье, и я чувствовала ее легкое, чуть щекочущее прикосновение к лицу, к векам.

Стены из грубого камня были когда-то побелены, но теперь известка облупилась крупными хлопьями — они висели на поверхности, как старая, отслаивающаяся кожа, и под ними проглядывали серые, покрытые влажными разводами плиты. Влажность проступала темными пятнами неправильной формы — они напоминали карты неведомых земель, и я видела, как по одной из стен стекает тонкая, блестящая дорожка воды, оставляя после себя мокрый, блестящий след. Пол — каменные плиты, выщербленные, кое-где треснувшие, местами прикрытые истлевшими циновками из тростника, которые давно пора было выбросить. От циновок пахло гнилью и сырым волокном, и под ногой одна из них противно хрустнула, рассыпаясь в труху.

В углу стоял массивный дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли — пыль лежала ровно, без следов прикосновений, и на ней четко отпечатывались следы моих шагов, когда я чуть сдвинулась в сторону. Над ним на стене висело что-то, отдаленно напоминающее гобелен — выцветшее настолько, что невозможно было разобрать изображенный узор: только смутные, темные линии, которые когда-то были красными и золотыми, а теперь слились в одно серо-бурое пятно, похожее на старую плесень. Камин, огромный, в полстены, зиял черной пустотой — его жерло было глубоким и темным, словно вход в пещеру, и оттуда тянуло холодом, сухим и ледяным, как из погреба. Я сделала шаг ближе и увидела, что на дне камина лежит слой серого пепла, смешанного с сажей и мелкими угольками, — его не трогали много лет.

Сырость чувствовалась кожей. Она была повсюду — оседала на волосах мелкими, невидимыми каплями, отчего пряди становились тяжелее и начинали прилипать к вискам и шее. Платье, еще не просохшее после утренней росы, впитывало эту влагу из воздуха, и ткань с каждой секундой становилась все более плотной, все тяжелее облегала бедра и плечи. Я провела ладонью по предплечью — кожа была влажной и прохладной, с едва заметной липкостью, и я поежилась, но не позволила себе сжаться. Вместо этого я выпрямила спину и глубоко вдохнула, впуская этот холодный, влажный воздух в легкие, чтобы привыкнуть к нему, чтобы он перестал быть чужим.

В конце холла, возле лестницы, ведущей наверх, я заметила движение. Несколько фигур, сгрудившихся в полумраке. Они стояли близко друг к другу, плечом к плечу, и их одежда сливалась в одно темное пятно, из которого едва проступали лица — бледные пятна в сумраке. Они ждали. Я видела, как одна из фигур переступила с ноги на ногу, и сухой шорох ее шагов разнесся по холлу.

Одна из них сделала шаг вперед — женщина в простом сером платье и белом переднике, повязанном поверх. Ткань ее платья была тонкой, многократно штопаной у локтей и ворота, но чистой и аккуратной. Передник был свежим, с отчетливыми складками от утюга, и на нем не было ни пятнышка. Лицо ее было добрым, но уставшим — с мелкими морщинками у глаз и губ, которые расходились веером, когда она слегка улыбалась. Эти морщинки были глубокими, въевшимися, как следы от множества бессонных ночей и долгих дней. Глаза ее — карие, теплые — смотрели на меня с мягкой, немного тревожной надеждой. Лет сорока, наверное, или чуть старше: седые пряди уже начинали пробиваться у висков, но были заправлены под платок, чтобы не бросаться в глаза.

За ней стояла вторая — пониже ростом, плотнее, с руками, спрятанными под передник, и внимательным взглядом из-под темного платка, который был завязан туго, под самый подбородок. У нее было широкое, скуластое лицо, и она постоянно переводила взгляд с меня на дворецкого, будто проверяя, правильно ли она поняла его знаки. Тоже немолодая, но еще крепкая: я видела, как под передником угадываются сильные плечи, как пальцы, чуть выглядывающие из-под ткани, — толстые, в мелких трещинках, с желтыми мозолями на ладонях.

Рядом с ними — третья женщина, шире в плечах и тяжелее, с засученными рукавами и красноватыми от пара ладонями, которые она держала на виду, не пряча. Ее руки были крупными, с отчетливыми венами, и от них, даже на расстоянии нескольких шагов, исходил теплый, пряный запах кухни — теста, лука, топленого масла. Кухарка — это было видно сразу. Ее лицо, круглое и розовое даже в этом холодном сумраке, выражало настороженное любопытство: она чуть наклонила голову вбок, рассматривая меня с прищуром, словно оценивая, сколько я смогу съесть и стоит ли ради этого затевать тяжелую стряпню. На ее платье, темно-синем, в мелких белых пятнах от муки, я заметила свежие следы — видно, она успела замесить тесто еще до моего приезда.

А чуть поодаль, держась ближе к стене, стоял мужчина в грубой холщовой рубахе и потертых штанах, перетянутых веревкой вместо ремня. Конюх — это угадывалось сразу: по заскорузлым сапогам, покрытым слоем засохшей грязи и соломы, по запаху лошадиного пота и сена, который доносился от него даже на расстоянии, смешиваясь с сыростью воздуха. Его лицо, обветренное и скуластое, казалось вырезанным из дерева — глубокие морщины прорезали щеки и лоб, а губы были тонкими, плотно сжатыми, без улыбки. Но глаза смотрели живо и уважительно, ясные, серо-голубые, они следили за каждым моим движением из-под нависших бровей. Он стоял неподвижно, только пальцы его рук, крупные и мозолистые, чуть шевелились, перебирая край рубахи, — нервный жест, который он, видимо, не замечал.

Дворецкий поставил чемоданы у входа — сундуки гулко стукнули деревянными ручками о камень, и этот звук прокатился по холлу, ударился о стены и затих где-то в глубине, в коридоре. Он выпрямился, перевел дыхание — одно глубокое, ровное движение груди, и повернулся к прислуге.

— Вот, — сказал он, обращаясь к ним, и голос его был ровным, без торжественности, но с той спокойной уверенностью, которая заставляла слушать. — Наша хозяйка.

Женщина в сером платье — та, что стояла впереди — низко поклонилась. Я видела, как ее спина согнулась, как передник натянулся на груди, как платок чуть сполз на затылок. За ней склонились и остальные — не так слаженно, с легкой заминкой: вторая женщина наклонилась ниже, почти до пояса, кухарка просто чуть согнула колени и кивнула, а конюх, помедлив мгновение, опустил голову, но не согнул спину — жест уважения, но без унижения.

— Добро пожаловать, госпожа, — тихо проговорила женщина в сером. Голос ее чуть дрожал — то ли от волнения, то ли от холода, и я услышала, как в конце фразы он дрогнул на высокой ноте, почти сорвался на шепот. Она быстро сглотнула и подняла глаза, встречаясь со мной взглядом, — в них была робкая, но искренняя надежда.

Я сжала пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. Ногти впились в ладони через ткань перчаток, и я ощутила это давление — оно было реальным, твердым, оно помогало держать равновесие. Четыре пары глаз смотрели на меня — кто с надеждой, кто с опаской, кто просто с любопытством, но все они ждали моего слова. Я была здесь главной. И от этого кружилась голова: легкое, почти невесомое головокружение поднялось откуда-то из груди, коснулось висков, заставило на миг потемнеть в глазах. Но я заставила себя выпрямиться, расправить плечи, втянуть воздух в легкие и кивнуть в ответ — медленно, спокойно, с той твердостью, которую я чувствовала внутри, как тот теплый уголек в запястье.

— Спасибо, — сказала я негромко. Голос прозвучал ровно, чуть ниже, чем обычно, и я сама удивилась его уверенности. — Покажите мне комнаты.

Слова упали в тишину, и я услышала, как они отразились от высокого потолка, разлетелись в стороны и погасли где-то в темных углах. Дворецкий сделал знак — короткое движение головой, и женщины расступились, открывая путь к лестнице. Их тела разошлись в стороны, как занавес, и я увидела ступени — широкие, каменные, с вытертыми краями и темной полосой посередине, где тысячи ног протоптали дорожку. Перила были железными, покрытыми ржавчиной и пылью, и на них висела старая, серая паутина, в которой запутались сухие крылья мотылька.

Глава 2

Дворецкий шагнул вперед, и я услышала, как его сапоги глухо стукнули о каменный пол у самой стены. Он протянул руку к медной плошке, висевшей на кованом крюке, — широкую, почти плоскую чашу, почерневшую от копоти и времени. Внутри нее тлел уголек, маленький, красный глаз, который едва заметно пульсировал в полумраке. Дворецкий взял с пояса трутницу, высек искру, и огонь — сначала робкий, синий язычок — лизнул промасленную паклю на конце длинного факела. Смола затрещала, зашипела, и через мгновение пламя разгорелось ровным, теплым оранжевым светом, разбрасывая по холлу пляшущие, живые тени. Они побежали по стенам — длинные, изломанные, они качались и переливались, оживляя грубый камень, делая его то темным, то золотистым. Запахло горячей смолой и чуть горьковатым дымом — резким, но не неприятным, он смешался с сыростью и стал теплее.

Стало светлее — насколько это вообще возможно в старых каменных стенах, которые впитывают каждый луч и прячут его в своих порах. Теперь я видела, как факел отбрасывает круг света, внутри которого все предметы обретали четкость, а за его пределами сумрак становился еще гуще, еще чернее. Тени от моей фигуры вытягивались и уходили вдаль, теряясь в глубине холла. Я стояла в этом круге, и пламя чуть покачивалось от моего дыхания, заставляя лицо дворецкого то освещаться, то снова уходить в полумрак.

— Покажите мне все, — сказала я, глядя на него. Голос мой прозвучал твердо, хотя я чувствовала, как в груди все еще трепетал тот тихий восторг от ощущения дома. Я сжала пальцы в ладонях, ощущая, как тепло от факела касается щеки, и добавила: — Я должна знать, где и что.

Он кивнул — коротко, без лишних слов, и двинулся первым, указывая дорогу. Факел в его руке поднимался и опускался в такт шагам, отбрасывая на стены круги света, которые то расширялись, то сужались. Я пошла за ним, стараясь ступать в центр освещенного пятна, чтобы не оступиться в темноте.

Мы начали с левой стороны холла. Дворецкий отворил низкую дубовую дверь, и она подалась с протяжным, жалобным скрипом — петли давно не знали масла. Передо мной открылась крутая лестница, уходящая вниз, в черную, дышащую прохладой глубину. Ступени были каменными, стертыми до блеска множеством ног — их поверхность блестела в свете факела, как гладкий лед, а края были закруглены, словно их поливали водой много лет подряд. Я ступила на первую ступень, и подошва сапога чуть скользнула по гладкому камню — пришлось ухватиться за стену рукой, чувствуя, как холодный гранит отдает сырость через перчатку. Воздух потянул сырой землей и чем-то кислым, едким — запах гнилой листвы и старого корневища, который оседал на языке терпкой горечью.

— Погреба, хозяйка, — сказал он, спускаясь первым и держа факел высоко, чтобы я видела, куда ступать. Огонь освещал его спину, и тень от его широких плеч падала на ступени впереди, отмечая каждую неровность, каждую выбоину в камне.

Внизу оказалось просторно. Низкие сводчатые потолки нависали почти над головой — я чувствовала их близость кожей, как тяжелый каменный навес, который давил на затылок и плечи. Пространство уходило вглубь, разделяясь на три широких проема, и факельный свет не достигал дальних углов, оставляя их в густом мраке. Вдоль стен тянулись дубовые стеллажи — массивные, грубо сколоченные, их доски потемнели от влаги до почти черного цвета, и на них слоями лежала серая, пушистая паутина, которая колыхалась от малейшего движения воздуха. Кое-где на полу темнели лужицы: сквозь стены сочилась грунтовая вода, просачиваясь между плит, и собиралась в неглубокие, маслянистые зеркала, в которых отражался огонь факела дрожащими красными бликами. Я насчитала три больших помещения: одно для вина и припасов — его стены были уставлены пустыми полками, на которых еще виднелись темные круги от дна кувшинов; второе, поменьше, для овощей, с низкими деревянными закромами, внутри которых лежали лишь сухие листья и труха; третье — пустое, с ржавыми железными кольцами в стенах на высоте пояса — когда-то здесь держали лед. В этом помещении воздух был особенно холодным, и я чувствовала, как он проникает сквозь платье, оставляя на коже липкую, неприятную свежесть. Пахло плесенью и вековой сыростью — этот запах был густым, тяжелым, он оседал в ноздрях и не выветривался даже на вдохе. Я поежилась, и мурашки снова побежали по спине, но я только плотнее сжала губы и промолчала, не желая показывать, что мне неуютно.

Поднявшись обратно по скользким ступеням — теперь уже вверх, опираясь рукой о стену, чтобы не поскользнуться на влажном камне, — мы прошли в противоположное крыло. Переход был коротким, но воздух изменился почти сразу: сырость отступила, уступив место сухому, чуть прогретому дыханию. Здесь было теплее — где-то рядом топилась печь, и я чувствовала, как тепло просачивается сквозь камни, согревая их изнутри. Стены здесь были сухими, без влажных разводов, и даже паутина на потолке казалась более легкой, почти прозрачной. Дворецкий открыл еще одну дверь — низкую, тяжелую, обитую железными полосами, — и меня ударило густым, пряным запахом лука, чеснока и сушеных трав. Запах был настолько насыщенным, что я на мгновение прикрыла глаза: в нем смешивались терпкая горечь сушеного чеснока, сладковатая острота лука и мягкие, травянистые ноты тимьяна и розмарина. Он напоминал о доме, о кухне, где всегда кипела жизнь.

Кухня оказалась огромной. Очаг занимал половину дальней стены — черный от копоти, с глубоким, широким жерлом, внутри которого еще тлели угли, отбрасывая на стены багровый отблеск. Над очагом на тяжелой железной цепи висел большой котел, его бока были покрыты слоем сажи, а внутри, судя по слабому пару, что поднимался над краем, уже нагревалась вода. Длинный разделочный стол из многократно скобленого дерева стоял посредине — его поверхность была гладкой, выбеленной временем и ножами до светлого, почти золотистого оттенка, и на ней лежала горка очищенного лука, белого и сочного. Вдоль стен — полки с глиняной посудой: горшки, миски, кувшины, все разных размеров, от крошечных до огромных, в которые можно было бы налить целое ведро. Среди них висели жестяные миски, поблескивающие тусклым металлом, и медные ковши с длинными ручками, на поверхности которых проступала зеленая патина. Под потолком, привязанные к балкам, висели пучки засохших растений — мята, полынь, душица, их сухие листья шелестели от малейшего сквозняка, рассыпая тонкий, горьковатый аромат.

Кухарка, та самая, что встречала меня в холле, уже хлопотала у очага, раздувая огонь мехами — я услышала их тяжелый, ритмичный вздох. Она стояла на коленях перед топкой, и отсвет пламени освещал ее круглое лицо, делая его еще более розовым, почти румяным. На ее переднике появились новые пятна муки, а руки были заняты длинной кочергой, которой она ворошила угли. Увидев меня, она выпрямилась — я заметила, как с трудом она разогнула колени, — и поклонилась, чуть запыхавшись от работы.

— Здесь буду готовить для вас, госпожа, — сказала она негромко, и в голосе ее слышалась гордость за свой очаг.

Я кивнула, огляделась. Свет сюда почти не проникал — только из двух крошечных окон под самым потолком, затянутых паутиной и пылью, через которые пробивались лишь слабые, рассеянные полоски. Но было по-своему уютно: тепло от очага окутывало плечи, и я чувствовала, как с пальцев уходит утренний холод. Пахло едой, дымом, и где-то рядом, в глубине, слышалось тихое шипение жира на сковороде. Я задержалась на мгновение, вдыхая этот запах, и почувствовала, как в животе отозвался слабый голод — первый за весь долгий путь.

Рядом с кухней обнаружились комнаты для прислуги — три маленькие клетушки с деревянными койками, на которых лежали грубые шерстяные одеяла, серые и потертые, и подушки, набитые соломой, с засаленными наволочками, которые давно не меняли. Комнаты были тесными — я едва могла развести руки в стороны, не касаясь стен, — и темными, без окон, только маленькие свечные ниши в стенах, в которых лежали огарки. Воздух здесь был спертым, сухим, пахло потом и старой шерстью. Но полы были деревянными, чисто выметенными, и стены казались сухими, без следов плесени. Здесь жили те, кто работал. Я окинула взглядом узкие койки, сбитые одеяла и почувствовала короткий, острый укол совести: они заслуживали свежих постелей, чистых простыней, теплых одеял. Но я сразу отодвинула эту мысль — позже, когда я обустроюсь, я займусь и этим. Сейчас я только осматривалась.

Обеденный зал оказался по ту сторону холла. Дворецкий распахнул высокие двустворчатые двери — они пошли внутрь плавно, почти бесшумно, с легким скрипом, который затих в глубине комнаты. И я замерла на пороге.

Просторно. Очень просторно. Комната уходила вдаль, и ее длина казалась бесконечной в полумраке. Длинный дубовый стол на двадцать персон тянулся вдоль всей комнаты — его поверхность, массивная и темная, блестела от времени, и я видела на ней глубокие царапины, оставленные ножами и кубками, которые пили здесь сотню лет назад. Вдоль стен стояли тяжелые стулья с высокими спинками, обитые выцветшим бархатом, который когда-то был красным или бордовым, а теперь стал серо-розовым, с вытертыми локтями и сиденьями. Камин здесь был меньше, чем в холле, но тоже внушительный — его каменная облицовка была украшена резными колоннами и гербом, который я не смогла разобрать из-за толстого слоя сажи. На стенах висели темные картины в массивных рамах — я не разглядела сюжетов: слишком много пыли и копоти осело на холстах, превратив их в однородные, мрачные пятна, из которых едва проступали смутные очертания лиц и пейзажей. Паутина висела серебряными лохмотьями под потолком, длинными, дрожащими нитями, на которых кое-где еще держались сухие тела мух. Но я уже представляла, как здесь будет гореть свет — свечи в тяжелых канделябрах, огонь в камине, который осветит эти картины и заставит их ожить. Стены, казавшиеся сейчас давящими, станут теплыми и уютными, и зал наполнится звуками голосов и смеха. Я вдохнула сухой, пыльный воздух и почувствовала, как в груди разливается предвкушение.

За обеденным залом следовали две гостиных — поменьше, но не менее внушительные. Первая, парадная, предназначалась для важных гостей. Там стояли мягкие кресла с высокими спинками, их обивка, когда-то зеленая, выцвела до бледно-оливкового оттенка, и на ней проступали потертости от множества локтей. Низкий столик на резных ножках, покрытый сетью тонких трещин, стоял посередине, а на стенах висели гобелены с охотничьими сценами — я подошла ближе и увидела выцветшие фигуры всадников, собак и оленей, которые сливались в общий серо-бежевый фон. Гобелены были древними, но ткань, как я заметила, все еще была крепка, и узор можно было бы восстановить, если бы кто-то взялся за иглу.

Вторая гостиная была поменьше, уютнее — с круглым столом посредине, покрытым темной скатертью, на которой когда-то, наверное, лежали карты или игральные кости. Вдоль стен стояли низкие книжные шкафы, пустые сейчас, с открытыми дверцами, и на их полках лежали лишь тонкие слои пыли. Полки для игр и безделушек были пусты, и это выглядело печально — я представила, как на них могли бы стоять шкатулки, статуэтки, стеклянные шары, но сейчас там было лишь пустое, сиротливое пространство.

Я подошла к одному из кресел, стоявшему у круглого стола, и коснулась рукой его спинки. Дерево оказалось гладким от времени — я провела пальцами по его поверхности, и они скользнули легко, не встречая ни заноз, ни шероховатостей. Оно было теплым, словно впитало в себя тепло тысяч прошедших здесь людей, и это тепло передалось моим пальцам, разлилось по запястью легкой, уютной волной. Я задержала ладонь на этой гладкой поверхности, чувствуя, как дерево дышит под рукой, как оно хранит память о тех, кто сидел в этих креслах, смеялся, вел беседы. Мне показалось, что в этом тепле есть что-то обещающее, что оно ждет меня — не как чужого, а как свою, ту, которая сядет здесь и вернет этому месту жизнь.

— Здесь хорошо, — сказала я тихо, и голос мой прозвучал мягко, почти задумчиво. Слова повисли в воздухе, и я не услышала в них ни сомнения, ни тревоги — только ровную, теплую уверенность.

Дворецкий не ответил, только ждал, стоя у входа с факелом в руке. Его молчание было спокойным и терпеливым, и я знала, что могу осматриваться столько, сколько захочу. Я обернулась, взглянула на пыльные гобелены, на пустые шкафы, на темные окна, за которыми уже почти не было света, и почувствовала, как внутри меня, где-то глубоко, распускается медленное, тихое счастье. Это было мое. Все это — мое.

Лестница на второй этаж оказалась широкой — настолько, что двое могли бы подниматься рядом, не задевая друг друга плечами. Ступени были каменными, и в их поверхности, стертой посередине вогнутыми дугами, я читала историю: сотни лет ног, поднимавшихся и спускавшихся по этим плитам, оставили свой след. Посередине каждой ступени образовалась глубокая, плавная ложбина, в которой мог бы поместиться мой кулак, а края остались почти нетронутыми, шершавыми и темными от вековой пыли. Я ступила на первую ступень и почувствовала, как подошва сапога нашла ту самую вытертую середину — нога легла в нее естественно, будто ступень ждала именно моего шага. Дворецкий шел впереди, и факел в его руке освещал каждый мой шаг, выхватывая из темноты то одну, то другую каменную плиту, покрытую мелкими трещинами, похожими на паутину. Я держалась за перила — холодный, кованый прут, гладкий от множества прикосновений. Металл леденил ладонь даже через перчатку, и я чувствовала, как этот холод поднимается от пальцев к запястью, смешиваясь с теплом, которое все еще жило в моей руке от прикосновения к воротам. Прут был кованым, с витыми узорами, которые я различала на ощупь, — завитки, переплетения, местами сломанные или утраченные, но все еще узнаваемые. Под пальцами я ощущала каждую неровность, каждый выступ, оставленный кузнецом много веков назад.

Коридор второго этажа тянулся вдоль всего здания — длинный, прямой, с невысоким сводчатым потолком, который давил на плечи своей близостью. Свет факела едва достигал дальнего конца, и там, в глубине, все тонуло в густом, непроницаемом мраке. Пол здесь был деревянным — широкие, потемневшие доски скрипели под ногами, и каждый мой шаг отзывался протяжным, жалобным звуком, который разбегался по коридору и гас где-то вдали. По обе стороны тянулись двери — тяжелые, дубовые, с железными ручками в форме колец. Их было много, и они стояли ровными рядами, как солдаты в строю, молчаливые и терпеливые. Дворецкий открывал их одну за другой — и каждая отзывалась одинаковым протяжным скрипом, будто их петли давно не видели масла.

Гостевые спальни. Их было пять. Я заглядывала в каждую, останавливаясь на пороге, чтобы дать глазам привыкнуть к новому полумраку. Комнаты были похожи друг на друга, как сестры: узкое окно-бойница, прорубленное в толще стены, сквозь которое пробивался бледный, рассеянный свет, делающий пыль в воздухе золотистой и почти осязаемой. Тяжелая кровать под балдахином — деревянные столбы, темные от времени, с выцветшими занавесками, которые когда-то были зелеными или синими, а теперь напоминали старую паутину: их ткань истончилась до полупрозрачности, и сквозь нее просвечивали голые прутья каркаса. Тюфяки на кроватях казались плоскими и жесткими — солома в них давно слежалась, превратившись в твердую, неудобную массу, и кое-где из разошедшихся швов торчали сухие, ломкие стебли. В каждой комнате стоял умывальный столик с треснувшим кувшином и тазом, покрытым зеленоватым налетом времени — медь окислилась, и на ее поверхности проступили причудливые узоры из темно-зеленых и синих пятен. Воздух в спальнях был спертым, сухим, с привкусом старого дерева и осевшей пыли — здесь давно никто не спал, и это чувствовалось в каждой поре стен, в каждой складке выцветших занавесок. Я провела пальцем по подоконнику, и на коже осталась тонкая, серая полоса пыли — мягкая, бархатистая на ощупь.

— Нужно проветрить, — сказала я, морщась от запаха застоявшегося дерева. Голос мой прозвучал глухо в этой сухой тишине, и я услышала, как он отразился от стен и растворился где-то в дальних комнатах.

— Сделаем, хозяйка, — ответил дворецкий. Его голос был ровным, без тени удивления, будто он уже знал каждое мое желание прежде, чем я его произносила.

В конце коридора — хозяйские комнаты. Их оказалось три: спальня для главы дома, гардеробная и малая гостиная для семьи. Дворецкий остановился перед последней дверью, и я заметила, что она была шире других, выше, с более искусной резьбой на филенках — переплетающиеся ветви, листья и цветы, которые еще угадывались под слоем пыли и копоти. Он отворил ее, и я шагнула внутрь, чувствуя, как воздух здесь был иным — более свежим, более живым.

Спальня была самой светлой комнатой из всех, что я видела. Три окна, пусть и узких, как бойницы, выходили на юг, и сейчас в них пробивался солнечный свет — настоящий, теплый, золотой, который разгонял мрак и делал стены светло-серыми, почти белыми. Лучи падали на пол длинными, косыми прямоугольниками, и я видела, как в них кружатся пылинки — медленно, лениво, будто танцуя какой-то древний, бесконечный танец. Воздух здесь был теплее, суше, и пахло не плесенью, а нагретым камнем и старой древесиной, которая хранила в себе солнце. Я подошла к окну и выглянула наружу — оттуда открывался вид на холмы, на долину, на дорогу, по которой я пришла, — и на мгновение мне показалось, что я вижу себя, идущую по той дороге несколько часов назад, маленькую фигурку в темном платье, которая теперь стояла здесь, наверху.

Кровать здесь стояла огромная, резная, из темного дуба, с балдахином, на котором еще угадывались остатки вышивки. Я подошла ближе и увидела золотые нити — они тускло поблескивали в свете, пробивающемся из окон, и их узор был сложным, витиеватым: переплетающиеся линии, цветы и птицы, которые когда-то были яркими, а теперь стали почти невидимыми, вплетенными в истлевшую ткань. Четыре столба кровати были украшены резьбой, и я провела рукой по одному из них — под пальцами было шершавое, но живое дерево, теплое от солнечного света, который касался его с утра. Я ощутила, как резьба повторяет форму ствола: переплетения коры, листья, маленькие бутоны, скрытые в тени углублений. Одеяла давно истлели — на матрасе остались лишь серые лохмотья, которые рассыпались в труху от малейшего прикосновения, — но сама кровать была крепкой, и ее каркас не скрипнул, когда я оперлась на него рукой. Я подумала о том, сколько людей спали на этой кровати, сколько снов видели под этим балдахином, — и мне стало тепло и немного грустно одновременно.

На стене висело зеркало — мутное, в пятнах, но целое. Я подошла к нему, и мое отражение возникло из тусклого серебра: бледное лицо, усталые глаза, с темными кругами под ними, растрепавшиеся в дороге волосы, которые выбились из-под платка и падали на плечи тонкими, спутанными прядями. Воротник платья был сбит набок, и на шее виднелась тонкая красная полоска от грубой ткани. На миг мне стало грустно — я выглядела чужой, потерянной, не той, кем хотела бы быть в этом доме. Но я отогнала это чувство, сжав пальцы в кулак. Приведу себя в порядок. Скоро. Когда закончу осмотр, когда все увижу и все решу, я найду время для себя.

Гардеробная оказалась пустой и пыльной. Только деревянные вешалки вдоль стен — простые, грубо вырезанные, на них еще висели несколько пустых деревянных плечиков, покрытых тонким слоем серой пыли. Да сундуки вдоль стен — три тяжелых, оббитых железом, с почерневшими замками. Я заглянула в один, приподняв тяжелую крышку — внутри было пусто, только на дне лежал истлевший лоскут ткани, от которого остались лишь несколько темных нитей, вплетенных в древесную труху. Запах старого дерева и сухих трав — наверное, когда-то здесь хранили лаванду, чтобы отпугивать моль, но от нее остался лишь слабый, едва уловимый аромат.

— Там, где живет хозяин, должно быть чисто, — сказала я спокойно, уже мысленно составляя список дел: вымести пыль, проветрить, сменить постельное белье, починить замки на сундуках, вынести старые вещи, если они найдутся. Голос мой был ровным, без раздражения, и я чувствовала, как внутри меня растет тихая, методичная решимость.

Библиотека была моей мечтой и моим разочарованием одновременно.

Дворецкий отворил тяжелую дверь в самом конце коридора, и я вошла, затаив дыхание. Высокий, почти до потолка, зал с узкими окнами-стрелками по обеим сторонам, сквозь которые пробивался бледный, рассеянный свет, падающий на пол длинными, косыми полосами. Вдоль стен — стеллажи, уходящие вверх, на целых три человеческих роста, с деревянными полками, темными и массивными. Но на полках… пусто. Только кое-где валялись отдельные книги в переплетах из кожи, разбухших от времени и влажности, их корешки были вздуты, страницы выпадали и лежали кучами на полу, превратившись в желтую, рассыпающуюся труху. Я подошла к ближайшему стеллажу и провела пальцем по пустой полке — на пальцах осталась толстая полоса серой, бархатистой пыли, в которой угадывались контуры когда-то стоявших здесь книг: прямоугольные отпечатки на поверхности, четкие, ровные, как могильные плиты. На полу — груды бумаг, рассыпавшихся в труху: когда-то это были свитки или листы, но теперь они превратились в серую, хрупкую массу, которая крошилась под ногами, издавая сухой, шелестящий звук. Пахло плесенью и гнилью — запах был кислым, сладковатым, с горькой нотой разлагающейся бумаги и кожей, которую разъела влага.

Я медленно прошла вдоль стеллажей, касаясь пальцами пустых полок, чувствуя под подушечками каждую неровность дерева, каждую царапину, оставленную книгами, которые здесь когда-то стояли. Я задержалась у одного из стеллажей, на полке которого еще сохранились остатки старой, истлевшей ткани, — когда-то здесь, наверное, висела бархатная занавеска, защищавшая книги от пыли. Теперь от нее остались лишь серые лохмотья, которые осыпались от моего дыхания.

Сердце сжалось. Это было физическое ощущение — где-то в груди, под ребрами, возникла тупая, ноющая пустота. Кто-то разграбил библиотеку. Я не знала, кто именно, но чувствовала эту потерю почти как личную: книги, которые могли бы стать моими друзьями в этих холодных стенах, которые могли бы рассказать мне историю этого места, его тайны, его магию, — их здесь больше не было. Остались только пустые полки, пыльные следы и запах утраченного знания. Я остановилась у самого дальнего стеллажа, где на нижней полке лежала одна-единственная книга — маленький томик в темно-коричневом переплете, с выцветшим золотым тиснением на корешке. Я подняла его, и он оказался удивительно легким, почти невесомым — страницы внутри слиплись от влаги, превратившись в твердый, неподатливый блок, который не открывался. Я прижала его к груди, чувствуя, как от него веет холодом и сыростью, и на мгновение мне показалось, что я держу в руках единственное, что осталось от прежней жизни этого замка.

— Здесь тоже нужно убирать, — сказала я тихо, и голос мой дрогнул на последнем слове, чуть сел, выдавая ту боль, которую я пыталась скрыть. Я сглотнула, провела рукой по корешку книги, ощущая под пальцами шершавую, потрескавшуюся кожу, и поставила ее обратно на полку — туда, где она лежала, на место, которое хранило ее след. Я не знала, смогу ли я восстановить эту библиотеку, но я решила, что сделаю все, чтобы вернуть сюда жизнь.

Дворецкий молча кивнул. В его глазах я увидела что-то похожее на понимание — тихое, сдержанное, без слов. Он стоял у двери, держа факел высоко, и свет от него падал на пустые стеллажи, на пыльный пол, на мою фигуру, сгорбившуюся у дальней полки.

Последней на втором этаже была комната, которую дворецкий назвал кабинетом главы дома. Он отворил дверь, и я шагнула внутрь, чувствуя, как здесь воздух был плотнее, чем в коридоре, — словно эта комната дышала реже, храня в себе тишину и сосредоточенность долгих лет. Небольшая, с одним окном, выходящим во внутренний двор: я подошла к нему и выглянула наружу, увидев знакомые очертания колодца, покосившуюся крышу конюшни, серые плиты мостовой, которые я пересекала всего час назад. Стекло в окне было мутным, с разводами от дождей, и свет пробивался сквозь него мягкий, рассеянный, почти молочный.

Тяжелый письменный стол из черного дерева стоял напротив окна. Его столешница была огромной, гладкой, покрытой тончайшей сетью мелких царапин и потертостей, которые казались картой времени, нанесенной невидимой рукой. Древесина была темной, почти угольной, с редкими золотистыми прожилками, которые поблескивали в падающем свете. Рядом стояло кресло с высокой спинкой, обитое тисненой кожей — когда-то коричневой, а теперь выцветшей до серо-бежевого оттенка, с глубокими трещинами на поверхности, похожими на русла пересохших рек. Кожа потрескалась, но еще держалась, и я провела по ней пальцем, ощутив подушечкой плотную, сухую поверхность, которая местами отслаивалась мелкими чешуйками. Запах кабинета был особым: старым деревом, чернилами, которые когда-то проливались на эту столешницу, и легкой, едва уловимой горечью табачного дыма, въевшегося в кожу кресла за многие годы.

На столе ничего не было, кроме слоя пыли — серой, мелкой, лежащей ровным, нетронутым покрывалом, — и высохшей чернильницы из темного стекла, на дне которой чернела твердая, спекшаяся масса, похожая на застывшую смолу. Рядом с чернильницей лежало гусиное перо, его стержень пожелтел от времени, а кончик был сломан и расслоен, как сухая трава.

Я села в кресло. Дерево подо мной скрипнуло — низко, протяжно, словно жалуясь на долгое безмолвие, — но выдержало, и я почувствовала, как твердые подлокотники уперлись в мои локти, как спинка приняла вес моего тела. Кожа под ладонями была прохладной и шершавой, и я ощутила, как каждая трещина на ее поверхности оставляет свой след на моей коже. Я положила ладони на столешницу — холодную, гладкую, как лед в погребе. Пыль осела на пальцы тонким серым налетом, и я провела рукой по поверхности, оставляя за собой широкую, чистую полосу, в которой проступил блеск полированного дерева. Закрыла глаза на миг, и в темноте за веками я представила, как здесь будет лежать бумага, как перо будет выводить слова, как чернила будут пахнуть свежестью и железом. Я чувствовала, как кресло принимает меня, как комната признает мое присутствие, как воздух вокруг меня становится чуть теплее, словно сама тишина оживает. Здесь я буду работать. Писать письма. Принимать решения. В груди разлилась тихая, уверенная тяжесть, и я позволила себе на мгновение поверить, что я уже не гостья, а хозяйка.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. Голос мой прозвучал ровно и спокойно, и я услышала, как он улегся в этой комнате, как она приняла его и удержала, не отпуская. — Идем дальше.

На третий этаж вела уже не парадная лестница, а узкая винтовая, спрятанная в дальней башне. Дворецкий свернул в темный проход, и я последовала за ним, чувствуя, как стены смыкаются вокруг меня, становясь ближе и ближе. Винтовая лестница вилась вверх по спирали, и каждый шаг отзывался глухим эхом. Дворецкий шел первым, и его широкая спина почти загораживала свет от факела, оставляя меня в полумраке, где я видела лишь его силуэт и тусклый отблеск пламени, пляшущий на каменных стенах. Ступени были крутыми и скользкими — гладкий камень, стертый до блеска, казался влажным, хотя я не чувствовала сырости в воздухе. Я дважды оступилась: в первый раз нога соскользнула с края ступени, и я едва не упала, ухватившись за стену рукой; во второй раз я поставила ногу на выступ, который оказался слишком узким, и снова качнулась вперед, чувствуя, как сердце на мгновение замерло. Но я удержалась за стену — холодную, шершавую, с выступающими камнями, которые впились в ладонь через перчатку, — и продолжила подъем, стараясь ступать осторожнее, ближе к внутренней стене, где камень был менее скользким.

Третий этаж оказался совсем другим: здесь воздух был суше и светлее. Я вышла из тесного проема винтовой лестницы и почувствовала, как пространство расширяется, как потолок уходит вверх, а стены расступаются. Дворецкий отворил низкую деревянную дверь — она была почти незаметна на фоне каменной кладки, с едва различимой ручкой, — и мы вышли в просторное помещение под самой крышей.

Оранжерея.

Я не сразу поняла, что это она, потому что сейчас здесь не было ничего, что напоминало бы о жизни. Только стеклянная крыша — огромная, арочная, с металлическим переплетом, покрытая толстым слоем грязи и паутины, которая делала стекло матовым и серым. Но кое-где, в тех местах, где грязь была тоньше, пробивался рассеянный дневной свет — бледный, холодный, он падал на каменный пол широкими полосами, и я видела, как в этом свете кружатся пылинки, маленькие, почти невесомые, танцующие в медленном, вековечном хороводе. Вдоль стен тянулись каменные желоба для земли — широкие, неглубокие, выложенные из того же серого гранита, что и весь замок. Они были пустыми: земля в них высохла, превратившись в серую, рассыпающуюся корку, и кое-где на ее поверхности проступили белые солевые разводы. Но из этой мертвой земли кое-где торчали сухие стебли — тонкие, ломкие, серые, они напоминали пальцы скелетов, тянущиеся к небу, которого они больше не видели. Когда-то здесь росли цветы или травы, и я представила их — яркие, зеленые, пахнущие свежестью, — но сейчас от них остались лишь эти сухие останки.

Я медленно пошла вдоль желобов, касаясь засохших остатков пальцами. Стебли ломались под моими прикосновениями с тихим, сухим хрустом, рассыпаясь в мелкую труху, которая оседала на моих пальцах серой пылью. Я чувствовала этот запах — сухой, теплый, с легкой нотой гнилой растительности, — и в нем уже угадывалась возможность чего-то нового. В воображении уже виделось, как здесь зазеленеет, как потеплеет, как воздух наполнится влагой и ароматом свежей земли. Я представляла себя с лейкой в руке, склонившуюся над молодыми ростками, и мне казалось, что я уже чувствую под пальцами влажную, рыхлую землю. Стеклянная крыша пропускала небо — серое, облачное, но живое, с движущимися облаками, которые медленно плыли над головой, меняя очертания и оттенки. В щели между стеклами и металлическим переплетом задувал легкий ветерок — прохладный, свежий, он касался моего лица и шевелил волосы, принося с собой далекий, едва слышный звук: где-то внизу, в долине, пели птицы. Их голоса были тонкими, нежными, и они проникали сквозь стекло, оживляя эту пустую, мертвую комнату.

— Оранжерею нужно приводить в порядок, — сказала я, не оборачиваясь. Голос мой прозвучал задумчиво, почти мечтательно, и я чувствовала, как в груди разливается тепло от этой мысли: у меня будет своя оранжерея, свои цветы, свой маленький зеленый мир. — Если успеем до холодов.

— Постараемся, хозяйка, — ответил дворецкий. Его голос был тихим, и я услышала в нем едва заметную ноту одобрения.

Когда мы спустились обратно в холл — по той же узкой, скользкой лестнице, и я снова держалась за стены, чувствуя каждую трещину в камне, — я остановилась у подножия и спросила про башни. Дворецкий помедлил, и я увидела, как его лицо стало чуть более сосредоточенным, как он опустил факел чуть ниже, чтобы свет не мешал его глазам.

— Их четыре, хозяйка. Северо-восточная, северо-западная, юго-восточная и юго-западная. В каждой есть комнаты на втором и третьем ярусах, — сказал он, перечисляя их медленно, словно называя имена старых знакомых.

— Покажите, — сказала я, чувствуя любопытство, которое росло внутри меня, как тихое, настойчивое желание.

Он покачал головой, и я увидела, как в его глазах мелькнула тень — не страха, а скорее осторожности, сдержанной, почтительной.

— Не могу. Они заперты.

Я удивленно подняла брови. В груди шевельнулось недоумение — не тревога, а скорее интерес, смешанный с легким разочарованием.

— Заперты? Ключи у вас?

— Нет, хозяйка. Ключей нет ни у кого из слуг. — Дворецкий говорил спокойно, но в голосе чувствовалась осторожность, и я заметила, как он чуть сжал пальцы на древке факела. — Двери в башни не открываются ни одним известным нам ключом. Замки старинные, магические. Говорят, их могут открыть только хозяева замка — и то не все, а те, кого признает магия самого замка.

Его слова упали в тишину холла, и я почувствовала, как они отозвались эхом где-то в глубине, повторившись шепотом. Я перевела взгляд на ближайшую башню — юго-западную, ее массивный силуэт угадывался в сумраке, и я направилась к ней, чувствуя, как шаги мои становятся медленнее, осторожнее.

Тяжелая дубовая дверь, окованная железом, с массивной ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Металл был темным, почти черным, покрытым толстым слоем окиси, и змеиная чешуя проступала на поверхности выпуклыми, четкими линиями. Голова змеи, сжимавшая собственный хвост, была исполнена с такой тонкой детализацией, что я видела каждый зуб, каждую чешуйку, каждый изгиб ее гибкого тела. Замка я не увидела — только гладкую металлическую пластину, вделанную в дерево на уровне моей груди, на которой были выгравированы какие-то знаки: они извивались, переплетались, напоминая и письмена, и узоры одновременно. Я поднесла руку к пластине, чувствуя, как от металла исходит холод — плотный, тяжелый, он касался моей ладони еще до того, как я прикоснулась к нему. Я коснулась пластины ладонью, прижав пальцы к холодной поверхности.

Ничего не произошло.

Металл остался холодным и гладким под моими пальцами, ни на градус не потеплев, ни на мгновение не дрогнув. Знаки на пластине оставались темными, неподвижными, безжизненными. Дверь не дрогнула, не загудела, не подала ни единого звука, только тишина стояла вокруг, плотная и глухая. Я почувствовала, как разочарование — легкое, острое — кольнуло где-то под ребрами. Я попробовала еще раз, сильнее нажав на металл, вложив в это прикосновение все свое ожидание, всю свою надежду, всю ту теплоту, что замок подарил мне у ворот. Ничего. Пластина оставалась немой и безразличной, как холодный камень на дне реки.

Я убрала руку, и на пальцах остался слабый металлический запах — железо и окись, горький и резкий. Я посмотрела на дверь, на змею, кусающую свой хвост, и почувствовала, как внутри меня шевельнулась тихая, спокойная решимость. Я не поняла, почему замок принял меня у ворот, но отверг здесь, у башен.

— Может, нужно что-то особенное? — спросила я у дворецкого, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, без разочарования, которое копилось где-то под ребрами от немого холода металлической пластины.

Я смотрела на змеиный узор на двери, на эту застывшую, вековечную петлю, и внутри меня шевелилось тихое, спокойное любопытство, смешанное с легкой горечью непризнания. Пальцы, коснувшиеся пластины, все еще хранили слабый металлический привкус — горьковатый, холодный, как дыхание глубокого колодца.

— Не знаю, хозяйка. — Дворецкий отвел взгляд в сторону, и я заметила, как его лицо в свете факела стало чуть более замкнутым, сосредоточенным. — Я здесь служу недавно, старые слуги ушли. Но поговаривают, что башни открываются только тем, кто по-настоящему нуждается в том, что там хранится. Или когда приходит время.

Его слова упали в тишину, и я почувствовала, как они осели на моей коже легкой, почти невесомой прохладой. В них не было угрозы, не было тайны, которую он намеренно скрывал, — только уважительное признание того, что он сам не знает ответа. Я убрала руку от двери, и металл под моими пальцами проводил меня холодом, который постепенно уходил, смешиваясь с воздухом холла. Легкий озноб пробежал по спине — от сырости, которая все еще висела в воздухе, или от таинственности этих слов, я не могла понять. Но это чувство было не страхом, а скорее ожиданием: когда-нибудь я узнаю, что скрыто за этими дверями. Когда-нибудь настанет время.

— Хорошо, — сказала я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. Я повернулась спиной к башне и перевела взгляд на простор холла, на пустые стены, на темный пролет лестницы. — Оставим башни на потом. У нас и без них дел хватит.

Я обвела взглядом холл — высокий, сумрачный, с каменными плитами, которые хранили следы бесчисленных шагов, и снова вспомнила пустую библиотеку, где книги превратились в труху, облупленные стены с известкой, осыпающейся хлопьями, запертые двери, за которыми молчаливо ждала тьма. Чувство усталости навалилось с новой силой — тяжелой, вязкой, она оседала на плечах, на веках, на каждой мышце, которая ныла от долгого пути и непрерывного напряжения. Но где-то глубоко в груди, под этой усталостью, теплилась уверенность: маленький, упрямый огонек, который не давал мне согнуться и опустить плечи. Я справлюсь.

Я медленно обошла первый этаж, заглядывая в каждую дверь, которую мы еще не открывали. Маленькая кладовая со старыми бочонками, от которых пахло уксусом и сухими травами; узкий коридор, ведущий к черному ходу, с деревянной лестницей, прогнившей в нескольких местах; комнатка для стражи, пустая, с железными крючьями на стенах, где когда-то висели доспехи. Я трогала стены — холодный камень, шершавый, с выступающими зернами гранита, — и запоминала, где что лежит и чего не хватает. В каждой комнате был свой голос: где-то скрипела половица, где-то капала вода, где-то ветер посвистывал в щелях. Я впитывала эти звуки, эти запахи, эти ощущения, чтобы они стали моими.

Кухарка уже гремела на кухне посудой — звон металла и глины доносился из глубины крыла вместе с запахом жареного лука, который тянулся по коридору и смешивался с сыростью. Конюх возился где-то снаружи: через открытую дверь я слышала его шаги по каменному двору, глухие, размеренные, и звон цепи — он проверял, не нуждается ли в починке конюшня. Все было старым, обветшалым, запущенным. Но это было мое. Каждая трещина, каждая поломанная ступень, каждая дверь, которая скрипела на петлях, — все это принадлежало мне по праву, и я принимала это целиком, со всей его ветхостью и пылью.

К вечеру ныли ноги — икры гудели от усталости, и я чувствовала, как ступни горят в сапогах, которые были слишком жесткими после долгой дороги. Кружилась голова от смены света и тьмы: факелы то вспыхивали ярко, то гасли в тени, и глаза устали перестраиваться снова и снова. Платье пропахло сыростью и дымом, ткань стала тяжелой и липкой, она прилипала к бедрам и плечам, и я мечтала снять его, сбросить эту влажную тяжесть. Я стояла посреди холла, и последний луч дневного света угасал за узкими окнами, оставляя нас наедине с мерцающим пламенем факелов. Я смотрела на лестницу, ведущую наверх, в мою спальню, и в этом взгляде не было сомнения — только усталое, спокойное ожидание.

— Завтра начнем, — сказала я громко, чтобы слышали все. Голос мой разнесся по холлу, отразился от стен и затих где-то под потолком. — Сегодня я хочу просто отдохнуть.

Дворецкий кивнул — коротко, сдержанно, и тут же повернулся к горничным, распоряжаясь тихим, но отчетливым голосом, чтобы подготовили хозяйскую спальню. Я слышала, как они зашуршали юбками, направляясь к лестнице, как одна из них понесла свечи, чтобы зажечь их в моей комнате, — и от этого простого звука мне стало чуть теплее на душе.

Я пошла наверх медленно, держась за перила, чувствуя, как ступени уходят из-под ног одна за другой. Рука скользила по кованому пруту, гладкому и холодному, и каждый шаг отдавался в коленях тупой болью. На полпути я остановилась, чтобы перевести дыхание: воздух был тяжелым, и легкие требовали передышки. Я оперлась спиной о стену — камень был прохладным, и я ощутила, как он принимает вес моего тела, как его шершавая поверхность успокаивает ладонь. Где-то внизу, в холле, я услышала, как дворецкий гасит факелы, один за другим, оставляя лишь одну свечу для света, и тишина становилась глубже, мягче.

Впереди были долгие недели работы. Я знала это — всем телом, каждой уставшей мышцей, каждой мыслью, которая пробегала в голове, перечисляя дела: проветрить комнаты, сменить постели, вычистить камины, привести в порядок оранжерею. Но впервые за долгое время я знала, ради чего просыпаться утром. Я стояла на лестнице, в полумраке, и чувствовала, как усталость уступает место чему-то более глубокому: тихому, спокойному счастью, которое не требовало слов. Я снова подняла ногу на следующую ступень и продолжила подъем, ощущая, как каждая следующая ступень приближает меня к моей комнате, к моей кровати, к отдыху, который я заслужила. И когда я вошла в спальню, где горничные уже зажгли свечи, и увидела, как их свет танцует на резной спинке кровати, я позволила себе выдохнуть — долго, глубоко, отпуская весь день. Это был дом. Мой дом. И я была дома.

Глава 3

Я стояла посреди холла, и прохлада вечера окутывала плечи, когда воспоминания нахлынули внезапно, как волна, поднявшаяся из глубины памяти. Меня звали Кратова Мария Викторовна. Совсем недавно мне исполнилось двадцать лет — я помнила, как задувала свечи на торте, и воск капал на белую скатерть, а в комнате пахло ванилью и воском. Вроде невеликий возраст по меркам Земли, моего родного мира, где двадцать лет — лишь начало пути, еще не зрелость, а только первая ступень во взрослую жизнь. Но всю свою жизнь, с самого раннего детства, когда я еще не умела читать, но уже чувствовала, что отличаюсь от других, я знала: я дочь мага и аристократки из мира магического. Эскарон, как назвал его отец, Виктор Кратов, или Витор Всемогущий, как звали его здесь, в этом мире, где магия была не сказкой, а реальностью, текущей в крови и камнях.

Родители не скрывали от меня правды. Я помню их лица, когда они впервые рассказали мне об этом — мы сидели на кухне нашей скромной земной квартиры, пили чай с мятой, и мама держала мою руку в своей, теплой и сухой. Они ушли из этого мира, потому что хотели уберечь меня от махрового патриархата, процветавшего на Эскароне, где женщины были не более чем украшениями и пешками в руках отцов и мужей. Отец говорил об этом с горечью, но и с гордостью: он выбрал для меня свободу ценой своей магии, которая на Земле была слабее, почти неощутима, но все же жила в нем, как тлеющий уголек.

— Ты — свободная девушка, Мэри, — любила повторять мама, Анна горт Лостерская, из рода герцогов Лостерских, и в ее голосе слышалась стальная нотка, унаследованная от древнего аристократического рода. — Помни об этом. Никогда не позволяй никому решать за тебя.

Я помню, как она улыбалась, говоря это, и как ее глаза, серо-голубые, как небо над морем, смотрели на меня с такой любовью, что у меня перехватывало дыхание. Она была прекрасна — даже в простом платье, без украшений, с седыми прядями, пробивающимися в темных волосах. И отец смотрел на нее так, будто она была единственной женщиной на всей Земле.

Год назад, когда мне исполнилось девятнадцать, родители пропали без вести. Я помню тот день — утро было солнечным, и они ушли на прогулку, как делали всегда, по воскресеньям, в парк через дорогу. Они не вернулись. Я искала их, звонила в полицию, объезжала больницы, но никто ничего не знал. Через месяц пришло завещание на мое имя, составленное отцом загодя, с четкими инструкциями, которые он оставил мне, словно предвидя, что не сможет проводить меня в жизнь сам. По ним я не могла распоряжаться оставленным имуществом до двадцати лет. Все это время мне следовало учиться, желательно — в другой стране, благо денег хватало. И только когда мне исполнится двадцать, я могла стать наследницей всего, что успел заработать отец. Ну и выйти замуж могла только после наступления двадцатилетия — эта последняя оговорка всегда казалась мне странной, почти шутливой, но теперь я понимала, что он просто хотел, чтобы я успела узнать себя, прежде чем связать свою жизнь с кем-то другим.

Едва огласили завещание, как у меня, ранее жившей только с родителями, внезапно появилась многочисленная родня. Я помню их лица, когда они появились на пороге нашей квартиры: тети и дяди, которых я никогда не видела, кузены и кузины, чьи имена я слышала лишь мельком, в обрывках разговоров родителей. Они окружали меня, их голоса сливались в гул, их руки тянулись ко мне, и я чувствовала их жадные взгляды на своей коже, как мурашки. Двоюродные, троюродные, пятиюродные тети, дяди, братья, сестры — они буквально окружили меня, пытаясь выведать, что оставил мне отец, сколько денег, какая недвижимость, какие драгоценности. Они предлагали свою помощь, свою опеку, свои заботливые руки, но я видела в их глазах только отражение моего наследства. И мне пришлось отбиваться от их жадных рук и глаз — я закрывалась в своей комнате, переставала отвечать на звонки, меняла замки и старалась не выходить без необходимости. Одинокая борьба, которая длилась целый год, и я вышла из нее тверже и спокойнее, научившись говорить «нет» без дрожи в голосе.

А как только мне исполнилось двадцать, рано утром, в своей земной квартире, я нашла у себя под подушкой письмо. Я проснулась от солнечного света, который пробивался сквозь неплотные шторы, и почувствовала под щекой что-то твердое, шершавое. Это был конверт из плотной, кремовой бумаги, запечатанный сургучом с гербом, который я узнала сразу — родовой знак отца, переплетающиеся ветви и молнии, символ его магии. Письмо было написано его рукой: я узнала почерк, чуть угловатый, с длинными хвостиками у букв. В нем говорилось, что если я не нашла себе мужчину по сердцу — а он был уверен, что я не нашла, потому что знал меня лучше, чем я сама, — то должна перенестись в другой мир, тот самый Эскарон, и жить там в родовом замке. Он писал, что замок ждет меня, что он оставил там все, что мне может понадобиться, и что магия замка признает меня, потому что она помнит кровь хозяев.

Мало что понимая, я собрала вещи — два тяжелых чемодана, в которые поместились только самое необходимое, — и, следуя инструкции в письме, активировала портал. Я помню, как воздух в моей комнате начал дрожать, как стены пошли рябью, как в центре комнаты открылся проем, светящийся серебряным светом, и как я шагнула в него, не оглядываясь, потому что боялась, что если оглянусь, то не смогу уйти. Портал был теплым, почти живым, он обволок меня и перенес через границу миров, и когда я вышла на другом конце, я стояла у подножия холма, а передо мной возвышался замок, старый и серый, укутанный утренним туманом.

Вот почему я сейчас стояла посреди холодного, пропахшего сыростью холла старого замка. Вот почему мои пальцы до сих пор помнили тяжесть железного кольца в пасти льва, его холодный металл, который под моей рукой дрогнул и признал меня. Вот почему сердце билось ровно, несмотря на облупленные стены, пустую библиотеку и запертые башни. Это был дом, который ждал меня, который помнил меня, который принял меня, когда я перешагнула его порог.

Это было наследие отца. Его последний подарок — и последнее испытание. Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как усталость отступает перед тихой, спокойной решимостью. Я здесь. Я справлюсь. И я сделаю этот замок своим.

Горничные уже хлопотали наверху — я слышала их шаги, легкие, быстрые, они бегали по коридору, открывали и закрывали двери, и где-то там, в моей будущей спальне, звенело стекло и шуршала ткань, когда они разворачивали простыни и поправляли занавески. Дворецкий унес чемоданы — я видела, как он поднялся по лестнице с моими сундуками, не сгибаясь под их тяжестью, и исчез в полумраке верхнего коридора. Я осталась в холле одна, если не считать кухарки, которая гремела посудой на кухне, и ее голос, низкий и ворчливый, что-то напевал в такт звону металла о глину, да конюха, возившегося у дверей: я слышала, как он поправлял засов, как скрипело железо и стучало дерево.

Я медленно подошла к камину — огромному, холодному, черному. Его жерло было глубоким, как вход в пещеру, и оттуда тянуло ледяным сквозняком, сухим и колючим, который касался моего лица и заставлял щеки покрываться мурашками. Я остановилась перед ним, чувствуя, как каменный пол под ногами отдает холодом даже сквозь подошвы сапог, и провела рукой по каменной плите над очагом. Она была шершавой, покрытой тонким слоем сажи и пыли, которая оседала на пальцах черным, маслянистым налетом. На ней едва проступал герб — я не сразу разглядела его, потому что рисунок был почти стерт временем, и только когда я поднесла лицо ближе, всмотрелась в глубокие, выбитые в камне линии: дуб с раскидистыми ветвями и летящая птица над ним, с распростертыми крыльями, словно она взлетала прямо из кроны. Герб Кратовых? Или Лостерских? Отец никогда не рассказывал подробностей о своих корнях, только общие слова, обрывки историй, которые он считал неважными. Я коснулась пальцами контура птицы — камня было глубоким, и я чувствовала, как он хранит тепло прошлых пожаров, которые много лет назад горели в этом камине, согревая стены и людей.

— Мама, — прошептала я одними губами, и мой голос был таким тихим, что его могла бы услышать только сама каменная кладка. — Папа. Где бы вы ни были… я здесь. Я справлюсь.

Слова слетели с губ легко, как выдох, и я почувствовала, как они растворились в воздухе, смешались с запахом сырости и пыли, и ушли в темноту под потолком. Я стояла, глядя на герб, и в памяти, как старый свиток, медленно разворачивались их лица. Мама — светловолосая, с карими глазами, которые всегда смотрели на меня с мягкой, теплой серьезностью, и в них читалась какая-то древняя мудрость, переданная ей от предков. Она всегда говорила тихо, почти шепотом, но в этом голосе была такая спокойная уверенность, что перечить ей не хотелось никому, даже отцу, который был вполовину ее роста и вдвое шире в плечах. Она пахла сухими травами и мылом, и я помнила, как она гладила мои волосы, когда я болела, и ее пальцы были прохладными и легкими. Папа — высокий, с вечно взлохмаченными темными волосами, которые торчали в разные стороны, словно он только что встал с постели. Он всегда пах травами — сушеными и свежими, мятой, ромашкой, еще чем-то горьковатым, что я не могла узнать. Он мог зажечь свечу одним взглядом, просто сосредоточившись на фитиле, и я помню, как в детстве я завороженно следила за этим пламенем, рождающимся из ниоткуда. А мог починить сломанный стул обычным молотком, и его руки, сильные и ловкие, не знали усталости.

«Сила не в магии, Мэри, — говорил он, глядя на меня своими темными, глубокими глазами, в которых мерцали искры того же огня, что зажигал свечи. — Сила в выборе. Ты всегда можешь выбрать, кем быть, даже если мир говорит тебе иное». Я слышала его голос в своей голове, отчетливый и ясный, и в груди разлилось тихое, спокойное тепло. Я выбрала. Я пришла.

В голову полезли воспоминания о родне, которая осаждала меня после исчезновения родителей. Тетя Клава из Саратова, которая оказалась троюродной сестрой отца по какой-то немыслимой линии — я так и не смогла восстановить эту связь, хотя она пыталась доказать мне ее с помощью старых, пожелтевших фотографий, — требовала «поделиться по-родственному», и я помню, как она стояла на пороге моей земной квартиры, толстая, запыхавшаяся, с маленькими, блестящими глазами, которые ощупывали каждую вещь в прихожей. Двоюродный брат Виктор — полный тезка отца — пытался убедить меня, что я «еще глупая девчонка» и что лучше передать управление наследством ему, пока я не «наберусь ума-разума». Я помню его снисходительный, чуть насмешливый взгляд, когда он говорил это, и как его пальцы, длинные и холеные, постукивали по столу в моей гостиной. Адвокаты, нотариусы, бесконечные бумаги, которые я подписывала, не всегда понимая, что именно в них написано, но отказываясь поддаваться на уговоры и запугивания. И пустота в груди от того, что родителей больше нет, что они не могли прийти и защитить меня, прикрыть своими плечами, как делали всегда.

Я знала, что они не умерли. В этом не было ни капли сомнения. Маги такого уровня, как мой отец, не умирают просто так — они не исчезают в одночасье без следа, оставляя только завещание и холодную квартиру. Они исчезли — возможно, их забросило в другой мир, возможно, они заперты где-то, в ловушке времени или пространства, возможно, они сами этого хотели, уйдя в добровольное изгнание, чтобы защитить меня от чего-то большего, чем я могла понять. Но завещание было составлено так, словно они знали, что меня ждет: каждая строчка, каждая дата, каждое условие было продумано до мелочей, как карта на будущее, которую они оставили мне, чтобы я не сбилась с пути.

И теперь я здесь. В замке, который видел века: его стены помнили больше, чем могли бы рассказать книги, если бы они уцелели. С людьми, которые отныне служат мне, и в их глазах я видела смесь надежды и настороженности, ожидания и страха. В мире, где женщина редко может быть хозяйкой своей судьбы, где от нее ждут покорности и тишины, а не решений и приказов. Но мама завещала мне свободу — не как пустое слово, а как живое, дышащее право, которое она вырвала для меня ценой своей собственной жизни в этом мире. И я не откажусь от нее. Никогда.

— Хозяйка? — раздался негромкий голос за спиной, и я вздрогнула от неожиданности, хотя голос был мягким и почтительным.

Я обернулась. Дворецкий стоял в нескольких шагах, почтительно опустив глаза, и в его руках уже не было факела — только слабый свет от свечей, горевших на стенах, падал на его лицо, делая его спокойным и невозмутимым. Он ждал, не торопясь, не переступая с ноги на ногу, и в его молчании была та же терпеливая готовность, которую я заметила в нем с самого начала.

— Ваша спальня готова. Горничные ждут, чтобы помочь распаковать вещи, — сказал он ровно, без лишних слов.

— Благодарю, — сказала я, и голос мой прозвучал спокойнее, чем я ожидала. Я чувствовала, как усталость отступает перед этим спокойствием, как холод камина остается позади, а внутри меня разливается тихая, уверенная решимость.

Я направилась к лестнице, и на полпути снова остановилась. Обвела взглядом холл — пыльный, сумрачный, холодный, с его высокими стенами, которые уходили в темноту, с каменным полом, хранящим следы веков, с пустыми нишами, где когда-то стояли статуи или вазы. Увидела, как в щели между ставен пробивается тусклый луч заходящего солнца — он был золотым, теплым, и он падал на пол тонкой, дрожащей полосой, в которой кружились пылинки, медленно и вечно. Услышала, как где-то в башне — запертой, немой, о которой дворецкий говорил с такой осторожностью — глухо стукнуло, словно камень упал с высоты и ударился о другой камень, и этот звук был таким далеким и таким отчетливым одновременно, что я на мгновение замерла, прислушиваясь. Но больше ничего не последовало — только тишина, глубокая и древняя.

Магия этого места чувствовалась кожей. Она не была доброй или злой. Она не была теплой или холодной. Она просто была — древняя, сонная, терпеливая, как старый лес, который ждет весны. Она лежала в камнях, в воздухе, в самой земле под моими ногами, и я чувствовала, как она касается моего лица, моих рук, моей груди, как она узнает меня, как она пробует на вкус мою кровь и мое имя. Ждущая. Не требующая. Просто ждущая, когда я сделаю свой выбор.

— Что ж, — сказала я тихо, обращаясь то ли к замку, то ли к памяти родителей, то ли к самой себе, и голос мой был ровным, без дрожи. — Давай знакомиться.

И я шагнула наверх, в свою новую жизнь. Под ногами скрипнула ступень, и этот звук показался мне приветствием, старым и знакомым. Я шла вверх, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к комнате, где горели свечи, где меня ждали горничные с моими вещами, где на кровати уже лежало чистое белье, пахнущее ветром и солнцем. И за моей спиной оставался холл, темный и молчаливый, но уже не чужой.

Лестница на второй этаж в сумерках казалась бесконечной. Каждая ступень уходила вверх, в полумрак, и я не видела конца этого подъема — только стены, сужающиеся к потолку, и слабый свет, который струился сверху, смешиваясь с тенями. Факелы в стенных держателях уже зажгли — видимо, слуги постарались, пока я бродила по замку, успели обойти все этажи и вставить новые свечи в железные кольца. Их неровный, дрожащий свет выхватывал из темноты каменные ступени, стертые до блеска множеством ног, и я снова подумала о том, сколько людей прошло здесь до меня — поколения, столетия, чужие судьбы, оставившие свой след в этом гладком, прохладном камне. Пламя факелов колебалось от сквозняка, и тени прыгали по стенам, делая их то ближе, то дальше, и я чувствовала, как запах горячего воска и дыма смешивается с вечерней сыростью, которая поднималась из холла.

На площадке второго этажа воздух был чуть теплее — где-то в одной из комнат топили камин, и тепло, пусть и слабое, доходило сюда через закрытые двери, пробиваясь сквозь щели и заставляя воздух на площадке быть менее холодным, более живым. Я задержалась на мгновение, вдыхая это редкое тепло, и почувствовала, как оно касается лица — легкое, почти невесомое обещание уюта. Я повернула налево, в сторону хозяйского крыла. Двери гостевых спален были закрыты, и под ними не пробивалось ни огонька — там было пусто и темно, и я знала, что за этими дверями лежат холодные, нетронутые комнаты, которые ждут своего часа. А вот в конце коридора светлело: дверь в мою спальню стояла распахнутой, и из нее лился ровный, золотистый свет, теплый и манящий, как приветствие.

Я вошла и остановилась на пороге, вбирая в себя эту комнату, позволяя ей наполнить мои глаза и мое дыхание.

Днем, когда мы осматривали замок, спальня показалась мне просто большой и светлой, с высоким потолком и тремя окнами, выходящими на юг. Но сейчас, при свечах, она выглядела иначе — она была живой. Три узких окна, что днем впускали солнце, теперь превратились в темные проемы, в которых уже зажглись первые звезды — они мерцали на темно-синем небе, далекие и холодные, и я видела их сквозь мутное стекло. Тяжелые портьеры — выцветшие, но еще крепкие, их ткань была грубой на ощупь, с вытертыми узорами, которые когда-то были яркими, — были раздвинуты, чтобы впустить вечерний воздух. Снаружи тянуло сыростью и травами: влажный, чуть горьковатый запах мокрой земли и примятой зелени смешивался с теплом комнаты, создавая ту особенную, вечернюю свежесть, от которой хотелось дышать глубже.

Кровать — та самая, огромная, из темного дуба, с резными столбами и балдахином, который когда-то был расшит золотыми нитями, — теперь была застелена свежим бельем. Я не ожидала этого. Горничные успели найти в кладовых чистые простыни или принесли свои? Я не знала, но была благодарна: белье было отглажено, и на нем виднелись тонкие, ровные складки, а в воздухе витал слабый запах крахмала, чистоты и сухих трав. На покрывале — грубом, шерстяном, но чистом, серовато-коричневого цвета, — лежала подушка в наволочке, пахнущая лавандой. Кто-то догадался положить сушеные травы между слоями ткани, и этот запах был таким родным, домашним, что у меня на миг перехватило дыхание. Кто-то из слуг знал, что лаванда успокаивает и помогает заснуть в незнакомом месте.

В углу комнаты горел камин. Небольшой, по сравнению с тем, что в холле, но живой. Огонь потрескивал, выбрасывая снопы искр, которые взлетали вверх и гасли в воздухе, и от него тянуло теплом, которого я не чувствовала с самого утра, с того момента, как сошла с дороги и вошла в холодный, сырой замок. Сразу стало уютнее. Пламя отражалось в мутном зеркале на стене — я видела, как его золотистые отсветы скользят по поверхности стекла, танцуют, переливаются, и по всей комнате плясали такие же золотистые блики, касаясь стен, кровати, пола, делая все теплым и мягким.

На полу лежали новые циновки, сплетенные из тростника, еще не успевшие выцвести: их цвет был свежим, золотисто-соломенным, и они пахли сухим болотом и теплом. Они приятно шуршали под ногами, когда я ступала на них, скрывая холодные каменные плиты, которые днем казались такими неприветливыми. У стены стоял тяжелый дубовый сундук, окованный железом, его поверхность была темной и гладкой от времени, а железные полосы на углах покрыты тонким слоем ржавчины, которая придавала ему старый, надежный вид. Рядом — деревянная вешалка с несколькими пустыми крючками, и я уже представила, как на них появятся платья, как комната наполнится моими вещами. На туалетном столике, покрытом тонким слоем свежего льняного полотна, стоял кувшин с водой — глиняный, с широким горлышком, — и глиняная чаша рядом, чистая, без пылинки. Вода в кувшине была холодной, и на ее поверхности дрожал отблеск свечей.

В углу у камина стояло низкое кресло с потертой обивкой, придвинутое ближе к огню. Его деревянные подлокотники были отполированы до блеска временем, а обивка, когда-то бархатная, теперь стала мягкой и выцветшей, но все еще уютной, приглашающей сесть и вытянуть ноги к теплу.

Я медленно прошлась по комнате, касаясь пальцами всего, что встречалось на пути. Спинки кресла — дерево отзывалось легким теплом, словно оно впитало в себя огонь камина и теперь делилось им со мной. Края туалетного столика — здесь кто-то аккуратно вытер пыль влажной тряпкой, и я чувствовала под пальцами чистую, гладкую поверхность, без единой пылинки. Тяжелой резьбы на ножках кровати — лев, держащий в лапах гербовый щит, тот самый дуб с птицей, что я видела над камином в холле. Я провела пальцем по каждому изгибу резьбы, по гриве льва, по его лапам, сжимающим щит, и мне казалось, что дерево под моей рукой дышит.

На мгновение глаза защипало — резко, неожиданно, и я почувствовала, как влага подступает к ресницам. Не от грусти. Нет. От неожиданной, острой благодарности к этим незнакомым людям, которые успели так много за несколько часов, пока я бродила по замку, осматривала пустые комнаты и запертые башни. Кто-то нашел чистое белье, кто-то принес циновки, кто-то зажег камин и наполнил кувшин. Они не знали меня, но они сделали все, чтобы мой первый вечер здесь был теплым.

Я сжала губы и справилась с собой. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как лавандовый запах подушки смешивается с дымом камина и вечерней сыростью из окна. Я провела рукой по покрывалу, по его грубой, но чистой шерсти, и улыбнулась — тихо, одними уголками губ, невидимо для тех, кто мог бы смотреть на меня из коридора. Это был мой дом. И в этом доме меня уже ждали.

В комнате, чуть поодаль от входа, у стены с сундуком, ждала девушка. Я заметила ее не сразу — она стояла так тихо и неподвижно, что сливалась с полумраком за кроватью, и только когда я перевела взгляд от камина к противоположному углу, я увидела ее фигуру, прислонившуюся к стене с опущенными руками. Одна из тех, кто встречал меня в холле, — та, что пониже ростом, плотная, с внимательным взглядом из-под темного платка, который так туго был завязан у подбородка. Сейчас платок она сняла, и русые волосы, густые и чуть вьющиеся у висков, были убраны в простой узел на затылке, из которого выбились несколько тонких прядей, обрамляющих полное, доброе лицо. В свете камина и свечей ее кожа казалась теплой, золотистой, а глаза, серые и глубокие, смотрели на меня с внимательной, почти изучающей мягкостью.

— Эмили, — представилась она, приседая в коротком поклоне. Движение ее было плавным, привычным, без суеты, и я заметила, как ее руки, сложенные перед собой, были крупными, с короткими, крепкими пальцами — руки женщины, привыкшей к работе. Голос у нее оказался мягким, с легкой хрипотцой, которая делала его теплым и немного низким, словно она говорила тихо, чтобы не нарушить вечернюю тишину. — Я буду приглядывать за вашими комнатами, госпожа. И помогать одеваться.

Я чувствовала, как усталость разливается по телу тяжелой, вязкой волной, и от этого голос Эмили, спокойный и ровный, казался мне почти убаюкивающим. Я улыбнулась ей — устало, но искренне, чувствуя, как уголки губ поднимаются сами собой, — и ответила:

— Приятно познакомиться, Эмили. Спасибо, что подготовили спальню.

Она чуть заметно пожала плечами — сдержанно, но не подобострастно, и в этом жесте было что-то простое и честное, без лишней почтительности, но и без дерзости.

— Дворецкий сказал, что вы приехали издалека. Мы решили, что вам нужно тепло и чистота. — Она помолчала, и в тишине я слышала, как потрескивают дрова в камине, как ветер за окном чуть шевелит портьеры. Потом добавила, чуть тише, и в ее голосе проступила легкая, осторожная теплота: — В замке давно не было хозяйки. Мы рады, что вы пришли.

Я не знала, что ответить на эти слова. Они были простыми, но в них слышалось что-то большее, чем просто вежливость, — какая-то тихая надежда, которую я не могла назвать словами. Я просто кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло, и перевела взгляд на чемоданы.

— Мне нужно переодеться ко сну, — сказала я. — Поможете?

— Конечно, госпожа, — ответила она, и в ее голосе не было ни тени удивления или осуждения, только спокойная готовность.

Я подошла к чемоданам — дворецкий поставил их у стены, рядом с тяжелым дубовым сундуком. Они стояли близко друг к другу, два темных кожаных сундука с медными уголками, которые поблескивали в свете камина. Оба были тяжелыми, земными, с потертыми кожаными ремнями, которые держали крышки в надежном запоре. Я щелкнула пряжками — металл отозвался коротким, сухим звуком, — и открыла тот, что поменьше. Кожаная крышка поднялась с легким скрипом, и я увидела внутри аккуратно сложенные вещи, которые собирала в спешке, почти не глядя, в ту последнюю ночь на Земле.

Сверху лежали вещи, которые я выбрала машинально, по привычке, не думая о том, что здесь они, наверное, никому не нужны: вязаная шерстяная кофта, мягкая и теплая, которую мама связала мне несколько зим назад; джинсы, потертые на коленях, — я взяла их, потому что они были удобными, даже не подумав, что в мире, где я оказалась, их, возможно, никто не носит; несколько платьев попроще, из льна и хлопка, которые я носила дома, когда не ждала гостей; белье, аккуратно завернутое в чистую ткань, чтобы не помялось; теплые носки, шерстяные, толстые. А в самом низу, бережно свернутая и уложенная между двумя слоями платьев, лежала моя ночная рубашка. Я узнала ее по краю ткани, по знакомому изгибу ворота, и потянулась к ней, чувствуя, как пальцы касаются мягкого, привычного хлопка.

Я достала ее и развернула. Она была земной, обычной — из мягкого, выбеленного хлопка, который от множества стирок стал невесомым, почти воздушным, длинная, до щиколоток, с длинными рукавами на узких манжетах. Никаких кружев, никаких вырезов, никакой прозрачности. Полностью закрытая, почти строгая, с высоким воротом, который мягко облегал шею. Мама покупала такие в обычном магазине — несколько штук, на смену, когда я была еще подростком. Она говорила: «В доме должна быть красота, но не для чужих глаз. Ты должна чувствовать себя уютно, даже когда никто не видит». Я привыкла спать в такой с детства, и ткань, пахнущая стиральным порошком и чем-то неуловимо родным, успокаивала меня, возвращала к тем вечерам, когда я лежала в своей земной постели и слушала, как мама читает мне вслух.

Эмили подошла ближе, и я почувствовала ее присутствие — тепло ее тела, смешанное с запахом дыма и сухих трав, что исходили от ее платья. Она взяла рубашку из моих рук, и ее пальцы, крепкие и уверенные, пробежали по ткани, поглаживая ее, изучая. Она поднесла ее ближе к глазам, наклонив голову, и я видела, как в ее взгляде мелькнуло любопытство.

— Странная материя, — сказала она без осуждения, скорее с искренним любопытством. — Мягкая. И очень белая. Такая тонкая, что свет сквозь нее видно, но плотная на ощупь. Я никогда не видела ничего подобного.

— Это хлопок, — ответила я, чувствуя, как легкая улыбка касается моих губ. — Из далекой страны. Его выращивают, собирают вручную, прядут в нити и ткут на станках. Очень древнее ремесло.

Она не стала расспрашивать, только кивнула, принимая мой ответ без лишних слов, и протянула рубашку мне, чтобы я могла надеть ее. Я взяла ткань, чувствуя ее прохладу, и повернулась спиной к Эмили, чтобы она могла помочь мне снять дорожное платье. Ее пальцы ловко нашли завязки на спине — я даже не заметила, как она их распустила, так быстро и умело она двигалась. Тяжелая ткань платья соскользнула с плеч, и я почувствовала, как вместе с ней упала невидимая тяжесть, которую я носила в себе весь день, всю дорогу, все последние месяцы. Платье упало к моим ногам мягкой, темной горой, и я шагнула из него, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи сквозь тонкую нижнюю сорочку.

Эмили подала мне ночную рубашку, и я надела ее. Ткань была прохладной, почти холодной, но приятной — она легла на тело легко, свободно, мягко обтекая плечи и грудь, закрывая руки до запястий и ноги до самых щиколоток. Длинные рукава легли на руки ровно, манжеты коснулись костяшек пальцев, и я застегнула их на мелкие пуговицы, чувствуя привычное, успокаивающее движение пальцев. Подол коснулся лодыжек, и я ощутила, как ткань, еще прохладная от чемодана, постепенно согревается от моего тела. Я снова почувствовала себя почти дома. Запах стирального порошка, мягкость хлопка, простота кроя — все это было таким привычным, таким моим, что на мгновение мне показалось, что я все еще в своей маленькой земной квартире, что замок, и Эмили, и свечи — лишь сон, который рассеется с утром.

Эмили собрала платье, аккуратно перекинув через руку.

— Отнесу в прачечную завтра утром, госпожа, — сказала она. — Там есть стиральный чан, и мы натопим его с рассветом.

— Спасибо, — ответила я.

Она помедлила, глядя на меня, и вдруг спросила негромко:

— Вам принести горячего молока? Или травяного отвара? Кухарка заваривает хорошо.

Я хотела отказаться — сил не было даже пить, — но потом передумала.

— Отвар, если можно. Теплый. И… спасибо, Эмили. За все.

Она поклонилась и вышла, плотно притворив дверь.

Я осталась одна.

Подошла к окну. Звезды на эскаронском небе казались чуть иными — холоднее, что ли, или ярче. Луны я не увидела — возможно, здесь их было несколько, или луна взойдет позже. Я провела ладонью по стеклу — оно было старым, толстым, с мелкими пузырьками внутри.

— Я здесь, — прошептала я одними губами. — Я справлюсь.

Огонь в камине тихо потрескивал. Свечи на туалетном столике отбрасывали мягкий свет. Комната, еще сегодня утром чужая и пыльная, понемногу становилась своей.

Я отошла от окна, подошла к кровати и села на край. Матрас оказался жестким, но не проваливался. Я откинулась на подушку, вдыхая лавандовый запах, и прикрыла глаза.

Через несколько минут в дверь тихо постучали. Эмили принесла глиняную кружку с отваром — пахло мятой и ромашкой. Я взяла глиняную кружку обеими руками, ощущая, как тепло от обожженной глины проникает сквозь ладони, согревая пальцы, запястья, поднимаясь выше по рукам, к локтям. Кружка была грубой на ощупь, с неровными краями и тонкой трещинкой у самого донышка, но в ней было что-то уютное, рукотворное, что не могли бы передать ни фарфор, ни стекло. Я поднесла ее к лицу и вдохнула пар — мятный, чуть сладковатый, с тонкой нотой ромашки, которая смешивалась с дымом камина и запахом старого дерева. Я сделала глоток, и отвар пролился в горло теплой, чуть горьковатой струей, оставляя на языке легкое, пряное послевкусие. Травы были незнакомыми — в них угадывалась мята, но были и другие, более острые, с легкой древесной ноткой, и я почувствовала, как тепло разливается по груди, спускается к желудку и растекается по всему телу мягкой, успокаивающей волной.

Эмили стояла у двери, и в свете камина я видела ее фигуру — невысокую, плотную, с опущенными руками, сложенными перед собой. Она ждала, не торопясь, и в ее молчании не было ни суеты, ни ожидания чего-то взамен. Только тихая, спокойная готовность.

— Если что-то понадобится ночью, госпожа, я сплю в комнате для прислуги, в конце коридора, — сказала она, и голос ее был таким же теплым, как и отвар. — Только крикните. Я быстро приду.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от усталости и благодарности одновременно.

— Хорошо. Идите отдыхать, Эмили. Вы и так много сделали сегодня.

Она чуть склонила голову и бесшумно выскользнула за дверь, притворив ее за собой. Я услышала, как ее шаги стихают в коридоре, как где-то скрипнула половица под ее ногой, а потом стало совсем тихо — только потрескивание дров в камине и легкое, едва слышное завывание ветра в щелях оконной рамы.

Я допила отвар маленькими глотками, чувствуя, как он согревает меня изнутри, как тепло разливается по рукам и ногам, снимая напряжение, которое держалось в мышцах с самого утра. Я поставила пустую кружку на туалетный столик — рядом с кувшином и чашей — и провела пальцем по ее краю, чувствуя, как глина еще хранит остатки тепла, и от этого простого ощущения мне стало спокойнее.

Я подошла к кровати и села на край, чувствуя, как матрас подо мной — жесткий, набитый соломой или сухими травами, — чуть проседает под моим весом. Он был твердым, но не проваливался, и я ощущала сквозь простыню каждую соломинку, каждую неровность набивки, но это не было неприятным — скорее честным, настоящим, как все в этом замке. Я откинулась на подушку, вдыхая лавандовый запах, который смешивался с запахом чистого белья и легким ароматом дыма, просочившимся из камина. Волосы рассыпались по наволочке, и я почувствовала, как они касаются моих щек, мягкие и чуть влажные от вечерней сырости.

Комната, еще сегодня утром чужая и пыльная, понемногу становилась своей. Я смотрела на огонь в камине, как он лижет черные стенки очага, как угли тлеют ровным, глубоким жаром, и мне казалось, что я смотрю на него уже много лет. Пламя отражалось в мутном зеркале на стене, и я видела в нем свое отражение — темный силуэт на фоне золотистых бликов, — и в этом отражении не было ничего чужого.

Я закрыла глаза, и сразу же почувствовала, как сон начинает тянуть меня в свою глубину. Где-то далеко — возможно, на кухне, где кухарка еще подогревала остатки ужина, возможно, в комнате дворецкого, который проверял замки на дверях, — слышались приглушенные голоса. Они были тихими, неразборчивыми, и я не пыталась их разобрать. Они стихли через несколько минут, и замок начал затихать, погружаясь в ночь, как старый зверь, который готовится ко сну.

Я лежала в своей кровати, в своем замке, в чужом мире, в ночной рубашке с длинными рукавами, и чувствовала, как усталость растекается по телу, утяжеляя руки и ноги, делая их теплыми и неподвижными. Я слышала, как где-то в стене — глубоко, в самой толще камня — зазвучала чуть слышная, монотонная песня: то ли ветер, то ли вода, то ли сама магия замка, которая пела на своем древнем, непонятном языке. И вместе с этой усталостью приходило странное, удивительное спокойствие.

Впервые за долгое время мне не нужно было ни от кого защищаться. Ни от жадной родни, которая осаждала мою земную квартиру и требовала свою долю. Ни от чужих ожиданий, которые давили на плечи, не давая дышать полной грудью. Ни от адвокатов, нотариусов и бесконечных бумаг, которые я подписывала, чтобы сохранить свое наследство. Здесь, в этой постели, под этим небом, где звезды были чуть иными — холоднее, ярче, с чуть заметным зеленоватым отливом, которого я не видела на Земле, — я была просто Мэри. Дочь мага и аристократки. Хозяйка старого замка, который принял меня, несмотря на все его трещины, пустоту и запертые башни.

Я перевернулась на бок, укутываясь в тяжелое шерстяное одеяло, и оно накрыло меня плотным, теплым коконом, отрезая от вечернего холода. Подушка мягко обняла мою голову, и лавандовый запах успокаивал дыхание, делая его ровным и глубоким. Я чувствовала, как тело расслабляется, как мышцы лица разглаживаются, как уходят последние следы напряжения, которые я не замечала в себе весь день.

Я представила завтрашнее утро — как я открою глаза, и солнечный свет зальет комнату, как я выйду в холл, и он уже не будет казаться таким чужим и пыльным, как я начну приводить все в порядок. Оранжерея, библиотека, протекающая крыша, запертые башни — все это будет впереди. Но сейчас я позволяла себе просто лежать и слушать, как замок дышит вокруг меня, как его стены хранят тишину, как его камни помнят тех, кто жил здесь до меня.

И прежде чем сон унес меня в свою темную, теплую глубину, я успела подумать: я справлюсь. Я не знала, сколько времени мне понадобится, чтобы этот замок стал настоящим домом, чтобы его стены перестали быть чужими, чтобы я узнала каждую трещину и каждую половицу, но я знала, что у меня есть время. И что я не одна.

Сон пришел незаметно, мягкий и глубокий, как темная вода. И я спала крепко, как не спала уже долгие месяцы, зная, что утром я проснусь в своем доме.

Глава 4

Ночь прошла спокойно.

Я спала глубоко, без сновидений, провалившись в темную, теплую тишину, которая окружила меня, как тяжелое одеяло. Где-то на границе сна я слышала, как потрескивают догорающие дрова в камине, как ветер шевелит портьеры, но эти звуки не будили меня — они вплетались в мой сон, делая его глубже, мягче, надежнее. Я проснулась оттого, что в щели между портьерами пробился первый утренний свет — сероватый, еще не яркий, но уже живой, он лежал тонкой золотистой полосой на каменном полу, пересекая тростниковую циновку и касаясь края кровати. Этот свет был нежным, почти осязаемым, и я чувствовала, как он согревает мои веки сквозь сон, пробуждая меня медленно, без резкости.

Камин в спальне догорел — в очаге остались лишь тлеющие угли, которые отбрасывали слабый розовый отблеск на каменные плиты, и воздух стал прохладным, но не холодным. Тяжелые каменные стены, прогретые за вечер, медленно отдавали накопленное тепло, и я лежала в этом ровном, уютном тепле, чувствуя, как оно касается моего лица и рук, оставшихся поверх одеяла. Где-то внизу хлопнула дверь — глухо, с металлическим отзвуком, — и я услышала приглушенные голоса, смешанные со звоном посуды и легким стуком шагов по каменному полу. Замок просыпался, и его пробуждение было тихим, размеренным, без суеты.

Я потянулась — тело ломило после вчерашней дороги и долгого хождения по этажам, но спала я лучше, чем ожидала. Жесткий матрас, набитый соломой и сухими травами, оказался удобнее мягкой земной перины, к которой я привыкла, — он поддерживал спину ровно, не давая проваливаться, и я чувствовала, как мышцы, затекшие от долгой дороги, постепенно отпускают напряжение. Запах лаванды из подушки успокаивал даже во сне, и я все еще ощущала его тонкий, сладковатый аромат, смешанный с запахом чистого льна и дыма, который просочился из камина.

Я села на кровати, чувствуя, как прохладный воздух касается моих плеч поверх тонкой ткани ночной рубашки. Поправила ее — она за ночь сбилась, но по-прежнему закрывала все, что нужно, длинные рукава укрывали руки до запястий, а подол оставался на месте, у самых щиколоток. Расчесала пальцами волосы, спутанные после сна, — они были теплыми и чуть влажными от ночного дыхания, и я распутывала пряди, чувствуя, как они скользят между пальцев. На туалетном столике вчерашняя кружка из-под отвара уже исчезла — кто-то заходил и унес, пока я спала. Я не слышала ни шагов, ни скрипа двери — сон был слишком глубоким, чтобы даже такие звуки могли меня разбудить. На столике остались лишь кувшин, глиняная чаша и свечи, оплывшие до половины, с тонкими струйками застывшего воска.

Только я успела подумать об умывании, как в дверь тихо постучали — три легких, почтительных удара, которые отозвались в тишине утра мягким эхом.

— Можно, госпожа? — раздался мягкий голос Эмили, в котором я узнала ту же хрипотцу, что и вчера вечером.

— Да, входите, — ответила я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато со сна, но тепло и приветливо.

Дверь отворилась, и вошла Эмили — та самая горничная, что помогала мне вчера, с ее внимательным взглядом и простым, открытым лицом. Следом за ней появилась вторая девушка, которую я видела в холле при встрече. Та, что постарше, с мелкими морщинками у глаз и добрым, уставшим лицом, в котором чувствовалась спокойная мудрость и привычка к работе. Она была в сером платье и белом переднике, как и Эмили, и ее руки, сложенные перед собой, были крупными, с натруженными пальцами. Она чуть присела в поклоне, и я заметила, как ее глаза скользнули по комнате, проверяя, все ли в порядке.

— Доброе утро, госпожа, — сказала старшая, и голос ее был низким, ровным, без лишней эмоциональности, но в нем чувствовалась искренняя доброжелательность. — Меня зовут Лика. Я помогаю Эмили по хозяйству. Дворецкий прислал нас, чтобы вы могли умыться и позавтракать.

Эмили уже несла к туалетному столику кувшин с горячей водой — пар поднимался над горлышком тонкими струйками, смешиваясь с утренним светом, и от воды шел свежий, чуть дымный запах. Лика поставила рядом чистое полотенце — грубое, льняное, но свежее, пахнущее ветром, будто его сушили на открытом воздухе, и оно было жестким на ощупь, но приятным.

— Спасибо, — сказала я, поднимаясь с кровати. Ступни мои коснулись тростниковой циновки — она была прохладной, шершавой, с приятным, сухим шорохом, и я ощутила, как она мягко массирует подошвы.

Пока я умывалась — вода была горячей, почти обжигающей, и я чувствовала, как она смывает остатки сна с моего лица, рук, шеи, прогоняя последнюю утреннюю дрёму, — девушки проветрили комнату. Они раздвинули портьеры, и тяжелая ткань скользнула по кованому карнизу с тихим шорохом, открывая окна. Они отворили их, и в комнату ворвался утренний воздух — чистый, прохладный, пахнущий мокрой травой, дальними лесами и чуть-чуть дымом. На кухне уже топили очаг, и запах дыма смешивался с ароматом влажной земли и зелени, создавая ту особенную, утреннюю свежесть, от которой хотелось дышать глубже, наполняя легкие новым днем. Я видела, как в открытые окна влетает легкий ветерок, шевелящий кончики портьер, и как солнечные лучи, ставшие более золотистыми, ложатся на пол теплыми, живыми пятнами.

Я вытерлась — полотенце было жестким, почти колючим, но оно быстро впитывало влагу, и я чувствовала, как кожа, свежая и чистая, слегка покалывает от его прикосновения. Причесалась — Лика молча подала гребень, деревянный, с частыми зубьями, и я справилась сама, как привыкла, не желая перекладывать на чужие руки такие простые и личные действия. Зубья гребня скользили по волосам, распутывая их, и я чувствовала, как они массируют кожу головы, прогоняя остатки утренней тяжести. Потом Эмили помогла мне надеть чистое платье — одно из тех, что я взяла с собой с Земли. Оно было простым, темно-синим, шерстяным, с длинными рукавами и высоким воротом, который мягко облегал шею, защищая ее от утренней прохлады. Ткань была плотной, но не грубой, и она легла на тело легко, свободно, не стесняя движений. Эмили аккуратно расправила складки на плечах и спине, поправила ворот и манжеты, и я чувствовала, как ее пальцы касаются ткани, поправляя каждую мелочь. Не эскаронское, но вполне приличное — я не хотела пока надевать местную одежду, не успела привыкнуть к ее крою, к ее жесткости и к незнакомым завязкам, и это платье было моим убежищем, кусочком знакомого мира, который я принесла с собой. Я чувствовала себя в нем спокойно и уверенно, готовая начать новый день в этом старом, древнем замке.

— Завтрак готов, госпожа, — сказала Лика, когда я закончила причесываться и поправлять платье. Голос ее был ровным, но я заметила, как она чуть склонила голову, ожидая моего решения. — Принести сюда или спуститесь в обеденный зал?

Я задумалась на мгновение. Вчерашняя ходьба по замку все еще давала о себе знать — ноги гудели, икры ныли, а спина слегка ломила в том месте, где усталость после долгой дороги осела тяжелым, въедливым напряжением. Спускаться в огромный холодный зал, где высокие стены будут давить своей пустотой, а стол покажется слишком длинным для одной меня, совсем не хотелось. В спальне, у камина, где тлеющие угли еще отдавали мягкое, уютное тепло, было гораздо уютнее. Я чувствовала, как стены этой комнаты уже начали привыкать ко мне, как воздух здесь становился моим.

— Сюда, пожалуйста, — ответила я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидала. — Мне здесь хорошо.

Лика кивнула, коротко и понимающе, и бесшумно выскользнула за дверь, оставляя нас с Эмили вдвоем. Эмили осталась, и я слышала, как она ходит по комнате — легкие, быстрые шаги, почти беззвучные на тростниковых циновках. Она поправила покрывало на кровати, разгладив его ладонями, словно снимая невидимые складки, и я заметила, как ее движения были ловкими и привычными, доведенными до автоматизма годами работы. Потом она подошла к туалетному столику, где лежало мое вчерашнее платье, тяжелое, пропахшее дымом и сыростью, и аккуратно сложила его, перекинув через руку.

— Мы начнем уборку сегодня, госпожа, — сказала она, не оборачиваясь, и в ее голосе слышалась спокойная деловитость, смешанная с теплом. — Дворецкий велел сначала привести в порядок хозяйские комнаты, потом гостиные на первом этаже. А кухню Эста уже чистит с рассвета.

— Эста? — переспросила я, чувствуя, как это имя звучит незнакомо, но уютно, как все, что связано с теплом и едой.

— Кухарка, госпожа. — Эмили обернулась и чуть улыбнулась, и я увидела, как ее глаза теплеют при упоминании этой женщины. — Она стряпает с четырех утра. Говорит, в замке давно не пахло едой, и это непорядок.

Я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как эта простая забота согревает меня изнутри. Приятно было слышать, что люди берутся за дело без понуканий, что они уже начали возвращать жизнь в эти старые стены, не дожидаясь моих распоряжений. В груди разлилось тихое, спокойное тепло — не благодарность даже, а скорее чувство общности, понимания, что мы все здесь делаем одно дело.

Вернулась Лика. Я услышала ее шаги в коридоре — тяжелые, размеренные, с легким стуком подноса, который она несла перед собой. Она вошла, и я увидела поднос — деревянный, тяжелый, с потемневшими от времени краями и пятнами, которые уже не вычистить, но поверхность была чисто выскоблена, и дерево пахло теплом и мылом. На подносе стояла глиняная миска, из которой поднимался пар, — овсяная каша, густая и сытная, щедро политая медом, который стекал по бокам золотистыми, янтарными дорожками. Рядом лежал ломоть темного хлеба с маслом — масло уже начало таять от тепла каши, и его запах смешивался с медовой сладостью. Кружка с молоком была глиняной, толстостенной, и от нее исходил теплый, чуть сладковатый пар. А на маленьком блюдце, отдельно, лежали ягоды — похожие на чернику, но более крупные, темно-синие, почти черные, с легким восковым налетом, который блестел в утреннем свете.

— Эста сказала, что сегодня только так, — виновато произнесла Лика, и в ее голосе послышалась легкая тревога, будто она боялась, что я останусь недовольна. — Кладовые почти пусты, но она что-нибудь придумает к обеду.

— Выглядит прекрасно, — ответила я совершенно искренне, и мои слова были теплыми, без тени притворства. Я видела, как Лика чуть расслабилась, и ее плечи опустились на долю дюйма — она поверила мне.

Я села в кресло у камина, поставила поднос на колени. Дерево под подносом было теплым от каши и молока, и я чувствовала это тепло через ткань платья, касаясь бедер. Каша оказалась густой, сытной, с маленькими комочками — как в детстве, когда мама готовила по утрам, стоя у плиты в своей земной квартире. Я зачерпнула ложкой, и мед растекся по языку сладкой, тягучей волной, смешиваясь с овсяной мягкостью. Хлеб был чуть черствым, с плотной коркой, но масло, растекшееся по его поверхности, смягчило его, и каждый кусок таял во рту с маслянистым, солоноватым привкусом. Молоко было теплым, чуть сладковатым, с легкой пенкой на поверхности — оно согревало горло и желудок, разливаясь по телу утренним, уютным теплом. Я ела медленно, чувствуя, как силы возвращаются, как усталость отступает перед этой простой, земной пищей, которую приготовили для меня с заботой.

Девушки тем временем продолжали уборку, двигаясь по комнате тихо и слаженно. Эмили подошла к окну, вытряхнула половички, и я видела, как пыль взвивается в воздухе и оседает за окном, смешиваясь с утренним туманом. Лика протирала туалетный столик влажной тряпкой, потом сухой, и я слышала, как ткань скользит по дереву с легким, успокаивающим шорохом. Они работали молча, без лишних разговоров, но я чувствовала, как их движения создают вокруг меня пространство порядка и уюта, как комнату наполняет их присутствие, их труд, их внимание к деталям.

Я доела кашу, вытерла хлебом остатки меда из миски, до последней капли, и поставила поднос на пол у кресла. Поднос стукнул о каменные плиты с глухим, деревянным звуком, и я повернулась к девушкам.

— Спасибо, — сказала я, и мой голос прозвучал теплее, чем я ожидала. — Передайте Эсте, что мне понравилось. Очень.

Лика поклонилась, и я увидела, как ее глаза блеснули — то ли от света, то ли от удовлетворения. Она собрала посуду, аккуратно укладывая ее на поднос, и вышла, оставляя нас с Эмили вдвоем. Эмили задержалась, и я увидела, как она остановилась у двери, ожидая моих слов.

— Госпожа, у вас есть какие-то распоряжения на сегодня? — спросила она, и в ее голосе была та же спокойная готовность, что я заметила вчера вечером.

— Да, — я поднялась из кресла, чувствуя, как ноги чуть дрогнули от сидения, но быстро нашли равновесие. — Я пойду в библиотеку. Хочу посмотреть, что там осталось. А вы продолжайте уборку. Если понадобитесь, я позову.

Эмили кивнула, коротко и понимающе, и вышла следом за Ликой, плотно притворив дверь за собой. Я осталась одна.

Я постояла мгновение, прислушиваясь к тишине, которая воцарилась в комнате после их ухода. Тишина была не пустой — в ней слышалось, как потрескивают угли в камине, как за окном перекликаются птицы, как где-то внизу, на кухне, слышится далекий звон посуды и приглушенные голоса. Я поправила платье, одернув ткань на плечах и бедрах, и подошла к зеркалу — старому, мутному, с пятнами и разводами на поверхности, но все еще отражающему. Я пригладила волосы, заправила выбившуюся прядь за ухо, провела пальцами по вороту платья, поправляя его. Из зеркала на меня смотрела молодая женщина с серьезными глазами, в которых уже не было вчерашней усталости и растерянности. Не испуганная. Не потерянная. Просто — собранная. Готовая к новому дню, к новой работе, к тому, чтобы начать наполнять этот замок жизнью.

— Идем, — сказала я себе.

Библиотека находилась на втором этаже, в восточном крыле, недалеко от хозяйских комнат. Я вышла в коридор — здесь уже суетились слуги. В дальнем конце я заметила высокую фигуру дворецкого. Он отдавал распоряжения двум девушкам — Эмили и Лике, указывая на стены и пол.

— Доброе утро, госпожа, — он обернулся и поклонился, когда я приблизилась.

— Доброе утро, Жерар, — сказала я, впервые называя его по имени. Он чуть приподнял бровь — то ли удивился, то ли одобрил, но ничего не сказал.

— Я иду в библиотеку, — продолжила я. — Распорядитесь, чтобы туда принесли свечи и, если есть, ведро с водой и тряпки. Я хочу посмотреть, что можно спасти.

— Сделаю, госпожа. — Он повернулся к Лике: — Принесешь все, что нужно, к двери библиотеки через четверть часа.

Лика кивнула и ушла.

Я пошла по коридору. Жерар двинулся рядом, чуть позади — видимо, хотел удостовериться, что я не заблужусь. Но я запомнила дорогу.

Мы остановились перед тяжелой дубовой дверью — вчера дворецкий отворял ее, и за ней открылась горестная картина пустых стеллажей и осыпающейся трухи. Я взялась за железную ручку, нажала. Дверь со скрипом поддалась.

Библиотека встретила меня тем же запахом плесени и времени. Но сейчас, при утреннем свете, который пробивался сквозь узкие бойницы, она не казалась такой мрачной. Свет падал полосами на каменный пол, выхватывая из полумрака пыльные стеллажи, пустые полки, корешки уцелевших книг.

Я шагнула внутрь. Жерар остался у порога — на случай, если понадоблюсь.

— Я осмотрюсь сама, — сказала я, не оборачиваясь. — Свечи и воду пока оставьте у двери.

— Слушаюсь, госпожа.

Его шаги удалились.

Я осталась в библиотеке одна.

Я медленно обвела взглядом комнату. Это была большая комната с высоким сводчатым потолком, который терялся в сумраке, и я не могла разглядеть его конец — только темные, тяжелые балки, пересекающие пространство где-то на высоте двух человеческих ростов. Вдоль трех стен, от пола до самого потолка, стояли стеллажи из темного дуба — мощные, массивные, их дерево потемнело от времени до почти черного цвета, и я видела, как на поверхности полок проступают глубокие трещины, как железные скобы, скрепляющие углы, покрыты ржавчиной, похожей на засохшую кровь. Стеллажи казались вросшими в каменные стены, будто они были частью самого замка, и я провела пальцами по краю одной из полок — дерево было гладким, но холодным, с едва заметной влажностью, которую оставляла вековая сырость.

Уцелевшие книги лежали беспорядочными стопками на нижних полках и на полу, некоторые были сложены аккуратно, ровными рядами, другие валялись вразброс, как будто их бросали в спешке, не заботясь о сохранности. Я присела на корточки перед ближайшей стопкой — колени чуть хрустнули от напряжения, и я почувствовала, как ткань платья натянулась на бедрах, но я не обратила на это внимания. Осторожно потянула верхнюю книгу — переплет из потемневшей кожи, на ощупь шершавый и чуть влажный, с тонкими, почти невидимыми трещинами на корешке. Кожа была старой, потрескавшейся, и на ней еще угадывались остатки золотого тиснения — какие-то буквы, узоры, которые время стерло почти до полной неразличимости. Я открыла книгу, и она издала сухой, шелестящий звук — страницы, слипшиеся от влажности, разошлись с легким сопротивлением.

Бумага была толстой, с желтыми краями, которые ломались от малейшего прикосновения, и я держала ее с такой осторожностью, будто это было нечто живое и хрупкое. Шрифт был крупным, рукописным — каллиграфическим, с изящными завитками и длинными хвостиками у букв. Я не сразу разобрала язык: что-то похожее на старофранцузский, но с вкраплениями незнакомых символов, которые казались мне то ли рунами, то ли забытыми буквами. На страницах были иллюстрации — травы с тонкими стеблями и мелкими листьями, анатомические рисунки, изображающие человеческие органы с поразительной детализацией, и звездные карты, где созвездия были соединены тонкими, изящными линиями, создавая причудливые узоры. Лечебник? Или травник? Я не могла сказать точно, но каждая страница дышала знаниями, накопленными веками.

Я осторожно перелистнула несколько страниц — бумага не рассыпалась, но была хрупкой, и я чувствовала, как она сопротивляется моим пальцам, как края страниц крошатся от малейшего движения. Я закрыла книгу и отложила ее в сторону, на чистый участок пола, где не было пыли и мусора.

Второй том в стопке оказался тоньше, в кожаном переплете с медными уголками, которые поблескивали тусклым, зеленоватым светом — патина времени покрыла их тонким слоем. На корешке едва читалось тиснение, и я наклонилась ближе, всматриваясь в выцветшие золотые буквы: «Летопись Эскарона. Том III». Я открыла книгу, и она мягко раскрылась на середине, словно кто-то часто перелистывал ее именно в этом месте. Текст был уже понятнее, язык ближе к тому, на котором говорили слуги, с более простой грамматикой и знакомыми корнями слов. Хроники, имена, даты — я видела упоминания о королях, о битвах, о древних родах, которые давно канули в небытие. История мира, в котором я теперь жила, разворачивалась передо мной на этих пожелтевших страницах.

Сердце забилось чаще, и я почувствовала, как на ладонях выступила легкая испарина — от волнения, от предвкушения. В этой книге могли быть ответы на вопросы, которые я еще не научилась задавать. Я аккуратно закрыла летопись и положила ее рядом с первой книгой, на ту же чистую поверхность.

Я перебрала стопку — всего семь книг, три в хорошем состоянии, с крепкими корешками и читаемыми страницами, четыре — с рассыпающимися корешками, с выпадающими листами, которые держались на честном слове. Я открыла одну из них, и она рассыпалась в моих руках на три отдельные части, и я замерла, боясь дышать, чтобы не повредить их еще больше. Рядом валялись отдельные листы, вырванные, исписанные мелким, неразборчивым почерком, некоторые из них были сложены вчетверо, другие лежали просто так, как будто их уронили и забыли поднять. Я собрала их в аккуратную стопку — медленно, осторожно, ощущая под пальцами их хрупкость и вес, — и положила на нижнюю полку, рядом с остальными книгами, которые я хотела сохранить.

Я прошла вдоль стеллажей медленно, касаясь пальцами деревянных полок, словно проверяя их на прочность. Пыль ложилась на подушечки пальцев серым, бархатистым слоем, и я чувствовала, как она оседает на коже, смешиваясь с легкой влагой от утреннего воздуха. На верхних полках — только пыль и паутина, густая, серая, она висела лохмотьями, колыхаясь от малейшего движения воздуха, и я видела, как в ней запутались сухие тела мотыльков и мелких жуков. Кто-то основательно прошелся по библиотеке до меня — снял почти все книги, оставив лишь то, что не представляло ценности для грабителей, или то, что они не смогли унести. Но то, что осталось, было бесценным. Я чувствовала это каждой клеткой тела, каждой неровностью под моими пальцами, каждым запахом, который доносился до меня — старого дерева, кожи, пыли и времени, которое застыло в этих стенах.

Я обошла третий стеллаж, самый дальний, стоящий в углу, и за ним заметила невысокую дверь. Она была почти незаметной — сливалась со стеной, и я заметила ее только потому, что свет из бойницы упал на железные полосы, которыми она была обита, и они блеснули тусклым, холодным отблеском. Дверь была деревянной, темной, с глубокими трещинами на поверхности, и я видела, как ржавчина въелась в железные полосы, окрашивая их в красно-бурый цвет, похожий на старую кровь. Ручка была маленькой, железной, в виде простого кольца, вделанного в пасть звериной головы — не льва, как на воротах, а волка или собаки, с оскаленной мордой и острыми, едва заметными зубами. Я взялась за кольцо, и оно было холодным, почти ледяным, и я почувствовала, как холод проникает сквозь кожу, добираясь до костей. Я потянула — дверь не поддалась. Заперто. Металл глухо звякнул, и я услышала, как за дверью отозвалась тишина — глухая, плотная, словно там, за ней, было пустое пространство, которое не ждало гостей.

— Жерар? — позвала я, повысив голос, и звук моего голоса разнесся по библиотеке, ударившись о высокие стены и растворившись в сумраке.

Он появился почти сразу — я услышала его шаги за спиной, тяжелые и уверенные, и когда я обернулась, он уже стоял у входа, чуть склонив голову в ожидании.

— Что-то нашли, госпожа? — спросил он, и его голос был ровным, без нотки удивления, но я заметила, как его взгляд скользнул по двери, задерживаясь на ней дольше, чем на остальных предметах.

— Запертая дверь, — я указала рукой, и рукав платья чуть соскользнул, обнажая запястье, на котором еще не остыла память о вчерашнем прикосновении к воротам. — Откуда она?

Дворецкий подошел ближе, и я видела, как он осматривает дверь: его глаза пробежали по железным полосам, по ржавым скобам, по ручке-кольцу, которую я все еще сжимала в пальцах. Он покачал головой, и в этом движении было что-то от усталой безнадежности, как будто он уже привык к таким загадкам.

— Не знаю, госпожа. Я думал, библиотека ограничивается только этим залом. — Он указал рукой на пространство вокруг нас. — На планах замка, которые у меня есть, нет этой двери. Возможно, это еще одно хранилище. Или тайный ход. Ключей у меня нет.

Я нахмурилась, чувствуя, как между бровей пролегла тонкая складка. Еще одна запертая дверь, помимо башен. Замок не хотел раскрывать мне все свои тайны сразу, и это одновременно раздражало и интриговало меня. Я отпустила кольцо, и металл глухо стукнулся о дерево, издав короткий, звонкий звук, который затих в тишине.

— Оставим пока, — решила я, отступая на шаг от двери. — Сейчас меня интересуют книги. Пришлите кого-нибудь, кто поможет аккуратно перебрать все, что здесь осталось. Книги нужно очистить от пыли, но без воды — только сухой тряпкой, очень осторожно. Некоторые из них рассыпаются от одного прикосновения.

— Сделаю, госпожа. — Жерар кивнул, и я заметила, как его лицо стало сосредоточенным, запоминающим мои слова. — Эмили аккуратна, она справится. А Лика помоет полы, когда все вынесем.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри меня разливается спокойная уверенность в том, что дело движется, что я не одна в этом.

Я еще раз обвела взглядом библиотеку. Светлые полосы от бойниц сместились — солнце поднималось выше, и лучи уже не падали так косо, как утром, а становились более ровными, наполняя комнату мягким, золотистым светом. Пылинки танцевали в лучах, и в этом танце было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Даже запустение выглядело не безнадежным, а требующим заботы — как старый сад, который можно возродить, если приложить руки и терпение.

Я представила, как через месяц здесь будут гореть свечи в тяжелых подсвечниках, полки заполнятся книгами — если не этими, то новыми, которые я смогу найти или заказать в ближайших городах. Как в кресле у камина, которое я обязательно поставлю здесь, у стены, можно будет читать вечерами, завернувшись в плед, слушая, как потрескивают дрова и как ветер за окном поет свою древнюю песню. Как комната снова станет жилой, наполнится голосами, смехом, шорохом страниц, а не только моими шагами, отдающимися эхом в пустоте.

— Жерар, — сказала я, возвращаясь к двери и поворачиваясь к нему. — Как там конюх? Остин, кажется?

— Да, госпожа, Остин. — В голосе дворецкого послышалась легкая теплота, когда он произнес это имя. — Он с рассвета в конюшне. Осматривает стойла и упряжь. Две лошади у нас остались от прежних времен — старые, но крепкие. Остин говорит, что они еще послужат, если за ними хорошо ухаживать.

— Передайте ему, что я зайду посмотреть конюшни после обеда. — Я чувствовала, как усталость отступает перед ощущением того, что я начинаю управлять этим местом, что каждый мой шаг здесь имеет значение. — И скажите, чтобы не надрывался — я не собираюсь никуда ехать в ближайшие дни, пусть приводит все в порядок без спешки. Лошади подождут, а он — человек, и ему нужен отдых.

— Передам, госпожа, — ответил Жерар, и в его голосе я уловила ту же тихую удовлетворенность, которую чувствовала сама.

Я вышла из библиотеки, и Жерар плотно притворил за мной дверь. Я слышала, как ключ повернулся в замке — короткий, сухой щелчок, — и я на мгновение остановилась в коридоре, чувствуя, как солнечный свет падает на мои плечи через узкое окно, как где-то внизу, на кухне, слышится звон посуды и голоса слуг.

В коридоре воздух уже звенел от дел. Эмили несла охапку сухих тряпок, Лика тащила ведро с водой — тяжелое, она перехватывала ручку обеими руками, но не жаловалась. Из холла доносился стук — кто-то выбивал половики. На кухне Эста завела песню — негромкую, монотонную, без слов.

Замок оживал.

Я постояла у окна в конце коридора. За ним расстилался внутренний двор, залитый утренним солнцем. Мостовая была мокрой от росы, на колодце суетился Остин — я узнала его по широкой спине и грубой холщовой рубахе. Он поправлял веревку, и даже отсюда было видно, как уверенно двигаются его руки.

Значит, не зря я пришла. У замка были стены, слуги, память. И теперь у него была хозяйка, которой не все равно.

Я вздохнула полной грудью и направилась в свою спальню — записать на бумаге все, что увидела в библиотеке, пока не забылось. Бумага и карандаши у меня были с собой, земные. Еще один маленький мостик между прошлым и настоящим.

Вечером нужно будет составить план. А пока — час за часом, комната за комнатой.

Я справлюсь.

Глава 5

После библиотеки я ненадолго вернулась в спальню, чтобы переписать свои заметки на чистый лист бумаги. Карандаш слушался пальцев, выводя неровные, но разборчивые строки: «Книги — 12 томов, нуждаются в сухой чистке. Запертая дверь в библиотеке. Стеллажи крепкие, но пыльные». Потом положила лист на туалетный столик, прижав гребнем, чтобы не сдуло сквозняком, и вышла в коридор.

Солнце поднялось выше, и в узкие окна второго этажа заглядывали теплые лучи. В замке стало светлее, хотя сырость никуда не делась — она пряталась в углах, за шкафами, под лестницами, напоминая о себе запахом старого камня и земли. Я спустилась в холл. Здесь кипела работа: Лика мыла полы у входа, отжимая тряпку в ведро с такой силой, что ее руки покраснели. Эмили сметала пыль с гобелена — осторожно, почти не касаясь, чтобы не повредить истлевшую ткань. Жерар, увидев меня, кивнул и указал в сторону двери:

— Остин во дворе, госпожа. Если хотите посмотреть конюшню, я провожу.

— Не нужно, я сама найду, — ответила я.

Дверь в дальнем конце холла вела во внутренний двор. Я толкнула ее — тяжелую, окованную железом, — и вышла наружу.

Воздух обдал меня свежестью. После полумрака и застоявшихся запахов замка двор казался просторным и почти праздничным. Небо было чистым, бледно-голубым, с редкими облачками, которые тянулись к горизонту тонкими нитями. Под ногами — все та же выщербленная мостовая, но сейчас, при солнечном свете, она выглядела не такой унылой: между камней пробивалась мелкая зеленая трава, а в углах двора росли кусты какого-то низкого растения с мелкими желтыми цветами.

Я медленно обошла двор, разглядывая строения. Слева — длинное низкое здание с широкими воротами. Конюшня. Справа — что-то вроде каретного сарая: двери были распахнуты, и внутри я увидела пустоту. Ни повозки, ни телеги, ни кареты. Только старые стойла для лошадей с прогнившими перегородками да ржавые крюки на стенах. Я подошла ближе, заглянула внутрь. Пахло сеном, старым деревом и мышами. Пусто.

Каретный сарай был таким же пустым, как и библиотека.

Я вздохнула и направилась к конюшне.

Внутри царил полумрак, но глаза быстро привыкли. Высокие стойла по обе стороны узкого прохода, кормушки из грубо отесанных досок, на полу — прелая солома, которую давно не меняли. Свет проникал сквозь щели в стенах и через небольшое окошко под крышей. В дальнем стойле кто-то возился и тихо пофыркивал.

Я пошла на звук.

Остин стоял в третьем стойле слева, спиной ко мне, и что-то поправлял у лошадиной морды. Рубаха на нем взмокла от пота, руки были по локоть в соломе. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Госпожа, — он выпрямился и слегка поклонился. Лицо у него было обветренное, скуластое, с мелкими морщинками вокруг глаз — от постоянной работы на солнце или ветру. Лет ему было, наверное, под сорок, но выглядел он крепким и жилистым.

— Доброе утро, Остин, — сказала я, подходя ближе. — Жерар сказал, что вы с утра здесь. Покажите, что у вас.

Он кивнул и отошел в сторону, открывая вид на двух лошадей.

Они стояли в соседних стойлах — коренастые, невысокие, с густыми гривами и широкими копытами. Одна — гнедая, с темной полосой вдоль спины, смотрела на меня внимательным темным глазом и жевала что-то, лениво двигая челюстями. Вторая — серая, в яблоках, стояла спокойно, опустив голову к кормушке, в которой виднелись остатки прошлогоднего сена.

— Это Гром и Туман, — Остин указал сначала на гнедую, потом на серую. — Грому лет двенадцать, Туману — пятнадцать. Оба мерины, спокойные. Справятся с любой работой, если их не гнать.

Я подошла к Грому и протянула руку ладонью вверх — отец когда-то учил меня, что лошади сначала нюхают. Конь шумно выдохнул, коснулся моей кожи теплыми мягкими губами и тут же отвернулся — не заинтересовался. Я погладила его по шее. Шерсть была жесткой и густой, под ней чувствовались крепкие мышцы.

— Хорошие лошади, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А телега? Карета? Я заглянула в сарай — там пусто.

Остин вытер руки о тряпку, висевшую у него на поясе, и покачал головой.

— Ничего нет, госпожа. Прежние хозяева, говорят, увезли все, что можно было увезти. Повозку, карету, даже сани. Оставили только лошадей — старых, никому не нужных. Я их с тех пор и кормлю.

— А на чем вы возили сено? Корм?

— На себе, госпожа, — просто ответил Остин. — Я и Жерар. Ходили пешком в ближний луг, нарезали, вязали в охапки и тащили на спине. Тяжело, но хоть что-то.

Я посмотрела на его руки — мозолистые, с потрескавшейся кожей. На плечи, которые, наверное, не раз болели от непосильной ноши. Мне стало не по себе оттого, что я не знала этого раньше.

— Так больше не будет, — сказала я твердо. — Нам нужна телега. И много сена — на всю зиму. Два месяца до холодов, мы должны успеть.

— Денег бы, госпожа, — Остин произнес это не с упреком, а с усталой констатацией факта. — Телегу можно сбить из досок, у меня руки есть. Но доски нужны. А сено косить — нужны косы, и люди, и лошади, чтобы возить. Гром и Туман потянут, если телегу сделать легкой.

Я задумалась. Вчера, когда я только прибыла, я не думала о таких прозаических вещах, как доски и сено. Мне казалось, что раз замок мой, то все необходимое уже есть. Но реальность оказалась жестче.

— Сколько потребуется досок? — спросила я.

— Две хороших осины или сосны, госпожа, — Остин прикинул в уме. — На раму и на пол. Колеса — вот с ними хуже. Колеса старые от чего-нибудь найти надо, или новое делать, а это плотницкая работа. Я не плотник.

Я сжала губы. Плотник — еще один человек, которого нужно найти и нанять.

— Я подумаю, — сказала я. — А пока… пока косите вручную, сколько можете. Луг далеко?

— Не очень, госпожа. В полумиле к югу, за рощей. Там трава высокая, сочная. Места общинные, но никто не мешает — замок давно стоит пустой, соседи свои участки пасут, а до нашего никому дела нет.

— Тогда сегодня же начинайте косить, — распорядилась я. — Я поговорю с Жераром, чтобы выделил вам в помощь кого-нибудь. Эмили или Лику — они не такие сильные, но вязать снопы смогут. А вы будете косить. Траву оставим сохнуть на лугу, потом перенесем в сарай.

Остин кивнул — спокойно, без лишних слов.

— Слушаюсь, госпожа. Коса у меня своя есть, наточена. До полудня управлюсь с ближним участком.

Он повернулся к лошадям и похлопал Грома по крупу. Конь довольно всхрапнул.

Я задержалась в конюшне еще на несколько минут, осматривая стойла. Кое-где доски прогнили — Остин показал, что нужно заменить. Водопойные корыта были целыми, но ржавыми — их стоило вычистить. Сена в запасе оставалось дня на три, не больше. Я представила, что будет, если не успеть заготовить корм до снега, и по спине пробежал холодок.

Выходя из конюшни, я встретила Жерара. Он нес из погреба мешок с овощами — для кухни, наверное.

— Жерар, — окликнула я. — Вы знаете соседей? У кого можно попросить или купить доски для телеги?

Он поставил мешок на землю и выпрямился.

— На западе, в двух милях, живет столяр, госпожа. Мастер Гильом. Если у него есть лишнее дерево — продаст. Но… — он помедлил. — У нас нет денег. Совсем.

Я знала. Отец оставил мне замок и имущество, но не местную валюту. Были какие-то сбережения на Земле, но там они были бесполезны. Здесь я начинала с нуля.

— Значит, будем договариваться иначе, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Работа в счет долга, или… не знаю пока. Но телега нужна.

— Может, обойдемся без телеги, госпожа? — осторожно предложил Жерар. — Вязать сено в большие охапки и нести на себе. Две мили до луга — не так далеко.

— Попробуйте сегодня — и скажете, — ответила я. — Если три человека за день принесут столько, сколько съедят две лошади за неделю — тогда да. Если нет — будем думать о телеге.

Жерар кивнул, подхватил мешок и ушел на кухню.

Я осталась во дворе одна. Солнце уже поднялось довольно высоко, и мостовая начала прогреваться — первый раз за время моего пребывания в замке я почувствовала настоящее тепло, не от камина, а от живых лучей. Я запрокинула голову и прикрыла глаза.

Столько дел. И так мало времени.

Но я была здесь, и эти дела были моими. Не чужими, не навязанными. И я сама решала, как их делать.

Из конюшни донесся звонкий удар металла о камень — Остин точил косу. Короткий, ритмичный звук наполнил двор, и в нем слышалась неспешная уверенность человека, который знает свое дело.

Я улыбнулась и пошла обратно в замок — писать новый список. Сено, телега, доски. И, возможно, визит к столяру Гильому.

Глава 6

Я вернулась в спальню, и первым делом подошла к окну — отодвинула портьеру, впуская больше света. Солнце уже перевалило за полдень, и его лучи лежали на каменном полу золотистыми прямоугольниками. В комнате было тихо, только из коридора доносились приглушенные голоса слуг да где-то внизу стучала посуда — Эста готовила обед.

Чемоданы стояли там же, у стены, где их оставил Жерар вчера вечером. Два тяжелых, потертых, с земными бирками, на которых ещё виднелись названия городов. Я опустилась на колени перед большим из них и откинула пряжки.

Внутри всё лежало так, как я уложила в спешке, собираясь на Земле: свитера, джинсы, несколько платьев попроще, тёплые носки, нижнее бельё. Пахло домом — стиральным порошком, которым я пользовалась в своей квартире, и чуть-чуть духами, которые мама подарила на восемнадцатилетие. Я взяла в руки шерстяной свитер — мягкий, тёмно-зелёный, с высоким воротом. Папа любил этот цвет, говорил, что он мне идёт. Я прижала свитер к лицу на мгновение, вдыхая знакомый запах, и аккуратно сложила на кресло.

Второй чемодан оказался меньше, но для меня — ценнее. В нём лежали писчие принадлежности: несколько толстых тетрадей в кожаных обложках, пачка простых карандашей, точилка, вечное перо с чернильницей — земное, но удобное. Маленький диктофон на батарейках — хотя здесь он был бесполезен, я всё равно взяла, на память. И стопка книг, которые я читала в последние месяцы: детективы, старые романы, сборник стихов. Они тоже пахли по-другому, не как здешние фолианты — типографской краской и чуть-чуть кофе, который я пролила на одну из страниц.

Я перебирала книги, раскладывая их на туалетном столике. Потом будут стоять на полке — если в спальне сделают полку. Или можно поставить на каминную доску.

В самом низу чемодана, завёрнутые в полотенце, лежали безделушки. Я вынула их бережно, одну за другой. Вот фарфоровая фигурка кошки — её подарила мама, когда мне было семь. Кошка была белой, с золотым бантом на шее, и одно ухо отбилось ещё в детстве, но я не могла её выбросить. Вот старый компас, отцовский. Стрелка дрожала, указывая на север — сейчас, в этом мире, она работала так же исправно, как на Земле. Я повертела его в руках, потом положила рядом с книгами.

Дальше — фотографии. Я достала их из конверта, и на мгновение сердце сжалось. Мама и папа на фоне моря, лет десять назад. Я в школьной форме, с огромным букетом на выпускном. Я провела пальцем по гладкой поверхности снимков. Здесь, на Эскароне, не было фотографий. Только портреты маслом или рисунки углём. Мои карточки были кусочком другого мира, и я берегла их.

Последнее, что я достала, была шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром. Её подарил отец, когда я закончила школу. Внутри лежали украшения, дорогие именно мне: серебряные серёжки-колечки, тонкая цепочка с кулоном в виде звезды, браслет из синих бусин, который я сплела сама в лагере. Я открыла крышку, и запах отцовского табака — нет, не табака, а трубочного дыма, которым он иногда баловался — показался мне на миг таким отчётливым, что я оглянулась, будто он мог стоять за спиной.

Никого не было.

Я перевела дыхание и закрыла шкатулку. Поставила её на туалетный столик, рядом с фотографиями.

В комнату тихо постучали.

— Госпожа, обед через час, — сказала из-за двери Эмили. — Что-то нужно?

— Нет, спасибо, — ответила я. — Зайдите через час.

Шаги удалились.

Я села за туалетный столик, подвинув в сторону шкатулку и фотографии, и взяла чистый лист бумаги — из земной пачки, тонкой и гладкой, непохожей на местную грубую. Карандаш привычно лёг в пальцы.

Список дел я решила писать сразу на двух языках — на русском, для себя, и короткими пометками — на эскаронском, чтобы показать слугам, если понадобится. Начала с самого насущного:

1. Сено — начать косить сегодня же. Остин — коса. Помощники — Эмили и Лика вязать снопы. Сушить на лугу, перенести в сарай до дождей.

2. Телега — осмотреть старые колёса в каретном сарае (может, что-то осталось?). Переговорить с Жераром о столяре Гильоме. Доски — осина или сосна. Оплата — договорная (работа? услуги?).

3. Библиотека — продолжить разбор книг. Сухая чистка. Переписать названия уцелевших томов. Запертая дверь — попробовать открыть позже.

4. Комнаты прислуги — проверить, в каком состоянии. Нужны чистые постели, тёплые одеяла. Спросить у Эмили.

5. Кухня — запасы: что есть, чего нет. Съездить (когда будет телега) на рынок за крупами, солью, специями. Поговорить с Эстой.

6. Хозяйские комнаты — гардеробную очистить, проветрить. В спальне починить дверной засов (шатается).

7. Башни — пока не трогать. Нет ключей. Позже разобраться с магией замка.

8. Оранжерея — осмотреть стеклянную крышу: где течёт? Починить до осени. Землю в желобах перекопать, если успеем.

9. Соседи — кто живёт вокруг? Узнать у Жерара. Нанести визиты? Или подождать?

10. Деньги — разобраться с финансами. Есть ли у замка доходы? Земли? Права? Спросить у Жерара.

Я перечитала список. Десять пунктов, а за каждым — ещё десять подпунктов. Голова шла кругом, но вместе с тем я чувствовала странное облегчение. Когда всё записано, оно перестаёт быть необозримой стеной проблем и превращается в дорогу, по которой нужно просто идти шаг за шагом.

Я отложила карандаш и вернулась к чемоданам. Нужно было разобрать вещи до конца, чтобы не валялись по полу. Одежду я аккуратно сложила на дно большого сундука у стены — он пустовал, и Жерар обещал принести для него ароматные травы, чтобы моль не завелась. Джинсы и свитера здесь, наверное, никому не пригодятся, но я не хотела от них отказываться. Слишком много воспоминаний.

Бельё — несколько пар хлопковых носков, простые трусы, две удобные ночные рубашки (ту, что я надела вчера, и вторую, такую же) — я положила в маленький комод, который Эмили притащила из гардеробной и протёрла. Комод был старым, с выдвижными ящиками, которые скрипели, но служили исправно.

Писчие принадлежности отправились на стол — туда, где я только что писала список. Тетради встали ровной стопкой. Карандаши — в жестяную кружку, которую я нашла на подоконнике (кто-то из слуг оставил, наверное). Вечное перо я протёрла и наполнила чернилами из припасённого пузырька. Чернила были земными, синими. Я макнула перо и чиркнула по краю листа — писало хорошо.

Безделушки я расставила на каминной доске. Фарфоровую кошку — слева, компас — справа, рядом с ним — шкатулку с украшениями. Фотографии поставила в ряд, оперев о стенку камина. Мама и папа смотрели на меня с того самого снимка, и мне показалось, что мама улыбается чуть одобрительнее, чем обычно.

— Я здесь, — сказала я тихо, как вчера. — Я делаю, что могу.

В дверь снова постучали. На этот раз — Эмили и Лика вместе.

— Обед готов, госпожа. Эста велела передать, что подала в малой гостиной на первом этаже — там теплее.

— Спасибо, я сейчас спущусь.

Я ещё раз окинула взглядом комнату. Чемоданы опустели и теперь стояли у стены, сложенные друг в друга. Вещи обрели свои места. Список лежал на туалетном столике, прижатый гребнем.

Я поправила платье и вышла в коридор. Внизу пахло горячим супом и свежим хлебом. Замок понемногу становился домом.

Глава 7

Ужин в малой гостиной оказался недолгим. Эста подала густой суп с кореньями, кусок запечённой рыбы с зеленью и травяной отвар. Я ела почти машинально, чувствуя, как усталость после двух дней, полных впечатлений и дел, наваливается тяжестью на плечи. Жерар принёс свечи, и их мягкий свет разогнал сумрак по углам. Слуги уже закончили вечернюю уборку, и в замке стало тихо — только ветер за окнами шевелил старые ставни, да где-то в башне глухо ухала сова.

Я поднялась к себе, поблагодарив Эмили, которая ждала в коридоре, чтобы помочь раздеться. Сегодня я не стала задерживаться у зеркала и не стала перечитывать список. Сняла платье, надела чистую ночную рубашку — вторую, такую же длинную и закрытую, как вчерашнюю, — и забралась под шерстяное одеяло. Эмили пожелала спокойной ночи, задула лишние свечи, оставив только одну, и вышла, притворив дверь.

Огонёк дрожал на сквозняке, отбрасывая пляшущие тени на стены. Я смотрела на него, пока веки не стали тяжёлыми, и провалилась в сон — глубокий, без предчувствий.

Я стояла в холле. Но не в том, который знала по дневному свету и факелам. Здесь было темно, но не пугающе, скорее, таинственно. Своды потолка терялись в вышине, а стены светились слабым голубоватым свечением, будто камень сам источал лунный свет. Я опустила глаза — под ногами была не каменная плитка, а гладкий, как стекло, пол, в котором отражалась моя фигура.

Я не удивилась. Во сне всё кажется естественным.

Я пошла вперёд, туда, где в настоящем замке находилась лестница на второй этаж. Но здесь лестницы не было. Вместо неё из стены выступал узкий проход, настолько низкий, что мне пришлось чуть пригнуться. Я шагнула внутрь, и стены сомкнулись за спиной, но тесноты я не почувствовала — во сне не бывает клаустрофобии.

Проход вился, как змея, то поднимаясь, то опускаясь. Я вела рукой по левой стене — камень был тёплым, чуть вибрировал, как живой. Где-то впереди слышалось тихое пение — без слов, просто мелодия, похожая на колыбельную. Я шла на звук.

Внезапно проход расширился, и я оказалась в небольшом круглом зале. В центре стоял каменный столб, весь испещрённый письменами, похожими на те, что были на запертых дверях башен. Я коснулась их пальцами — символы засветились мягким золотым светом, и в стене напротив открылась дверь. Она не скрипнула, не застонала, просто бесшумно отъехала в сторону, открывая ещё один коридор.

Я пошла дальше. Теперь стены были не голыми, а покрыты фресками — изображения охоты, пиров, битв. Лица на фресках смотрели на меня, и мне показалось, что одно из них — папино. Я остановилась, вгляделась — нет, просто похожий мужчина с тёмными волосами и усталыми глазами. Он держал в руках свиток и указывал куда-то вглубь коридора.

Я послушалась.

Коридор привёл меня к винтовой лестнице, уходящей вниз. Ступени были каменными, стёртыми, как те, что вели в погреба настоящего замка, но здесь они светились тем же голубоватым светом. Я спускалась осторожно, держась за перила — холодный металл, но не ржавый, а блестящий, словно его только что выковали.

Внизу оказалась дверь. Не дубовая, не окованная железом — просто деревянная, некрашеная, с простой ручкой-скобой. Я толкнула её, и она открылась

Комната была небольшой, с низким сводчатым потолком. В воздухе пахло металлом и старой пылью. Вдоль стен стояли сундуки — тяжёлые, окованные медью, с массивными замками. Но замки были открыты. Я подошла к первому и откинула крышку.

Золото.

Монеты лежали плотными рядами — крупные, с неровными краями, с изображениями корон и драконов, звёзд и мечей. Они тускло поблескивали в голубоватом свете, и когда я протянула руку, чтобы коснуться их, пальцы ощутили холод и гладкость металла. Монеты звенели, перекатываясь под моими пальцами, как живые.

Я перешла ко второму сундуку. Внутри — серебро. Мелкие монеты и крупные слитки, похожие на бруски, уложенные аккуратно один к одному. Третий сундук оказался полон драгоценностей. Я замерла, глядя на россыпь камней — рубины, сапфиры, изумруды, маленькие, но яркие, как капли крови или кусочки неба. Рядом лежали украшения: кольца с крупными камнями, цепи из тусклого золота, броши в форме листьев и цветов, серьги-капли. Всё это было старым — я чувствовала по окиси на металле, по царапинам на камнях. Но от вещей исходило тепло, будто их часто брали в руки.

Я взяла одно кольцо — с синим сапфиром, в простой гладкой оправе — и надела на палец. Оно пришлось впору. Кольцо чуть сжало кожу, и на мгновение я услышала голос — неразборчивый, далёкий, но знакомый. Папин? Мамин? Я не поняла.

В дальнем углу комнаты стоял ещё один сундук, поменьше. Я подошла к нему. Крышка не поддавалась — в отличие от других, этот был заперт. Замок имел форму львиной головы, как та ручка на входных воротах. Я машинально коснулась его, и пасть дрогнула — как тогда, у входа. Замок щёлкнул, и крышка приподнялась сама.

Внутри не было золота. Там лежала книга — толстая, в кожаном переплёте, с медными уголками. На обложке не было названия, только знак — дуб и летящая птица, такой же, как над камином в холле. Я взяла книгу в руки. Она была тяжёлой, и от неё пахло старыми страницами и почему-то мёдом.

Я открыла первую страницу. Текст был написан от руки, знакомым почерком. Папиным.

«Мэри, если ты читаешь это, значит, ты нашла тайник. Ты — истинная наследница. Замок признал тебя. В этих сундуках — сбережения нашего рода. Не трать их зря. Книга расскажет тебе о магии этого места и о том, как открыть башни. Береги себя, дочка. Мы с мамой всегда с тобой».

Я перечитала эти строки трижды. Сердце билось где-то в горле, и даже во сне я чувствовала, как по щекам текут слёзы — тёплые, солёные, такие живые.

Я хотела перевернуть страницу, но в этот момент свет в комнате начал меркнуть. Сундуки, стены, книга — всё расплывалось, теряло чёткость. Голос, который я слышала раньше, стал громче:

— Просыпайся, дочка. Время пришло.

Я открыла глаза.

Над моим лицом нависал каменный потолок спальни. Рядом догорала свеча — от неё остался маленький огарок, плавающий в лужице воска. За окном было ещё темно — не рассвело. Где-то вдали кричал петух, но очень далеко, будто на соседней ферме.

Я лежала, глядя в темноту, и чувствовала на пальце кольцо. То самое — с синим сапфиром.

Я поднесла руку к глазам. В слабом свете огарка кольцо поблескивало — твёрдое, настоящее. Не сон.

Я села на кровати, прижимая правую руку к груди. На левой — на безымянном пальце — тускло синел сапфир. Я не надевала его вчера. Я вообще не видела его раньше.

Сердце колотилось быстро и гулко. Сон был не сном — или не совсем сном. Магия замка, магия отца, что-то древнее и живое показало мне тайники. И теперь у меня было доказательство.

Я осторожно сняла кольцо, покрутила в пальцах. Внутри оправы, на внутренней стороне, была выгравирована крошечная надпись: «Витор — Анне. Навеки».

Кольцо отца, сделанное для моей матери.

Я сжала его в кулаке, ощущая холодок металла. Значит, всё правда. Тайники существуют. Книга существует. И я должна её найти, наяву.

За окном начало сереть. Замок ещё спал, но я уже не могла сомкнуть глаз. Я сидела в кровати, сжимая в ладони кольцо, и ждала рассвета.

Глава 8

После завтрака я не стала ничего никому рассказывать. Кольцо с сапфиром я надела обратно на палец — оно грело кожу, напоминая, что ночной сон был не просто игрой воображения. Эмили убрала посуду, Лика принесла свежие простыни, Жерар доложил, что Остин уже ушёл косить сено, а девушки помогут ему после обеда. Я кивнула, отпустила их и осталась одна.

Пора было искать.

Я начала с холла. Именно там, во сне, я шагнула в узкий проход вместо лестницы. Наяву лестница была на месте — широкая, каменная, с коваными перилами. Я подошла к стене рядом с ней и провела ладонью по кладке. Камень был холодным, шершавым, кое-где покрытым известковым налётом. Никакого голубого свечения, никакого прохода. Я надавила на несколько плит — ничего не дрогнуло. Постучала костяшками — глухо, везде одинаково. За стеной была только толща гранита.

Я перешла к противоположной стене. Потом к камину. Обошла весь холл по периметру, ощупывая каждый выступ и каждую трещину. Ничего.

Сердце ёкнуло — а вдруг сон был просто сном? Я посмотрела на кольцо. Нет, оно было настоящим. Значит, и тайник настоящий. Я просто не там ищу.

Я поднялась на второй этаж. Во сне я шла по коридору, сворачивала, спускалась по винтовой лестнице. В реальности коридор второго этажа был прямым, без ответвлений. Я проверила все двери — библиотека, гостевые спальни, хозяйские комнаты. Нигде не было ни потайных ходов, ни лестниц, которые вели бы вниз.

Тогда я спустилась в подвал. В погребах, где пахло сырой землёй и плесенью, я обошла стеллажи и заглянула за каждый угол. Там тоже были только стены — старые, сложенные насухо, без намёка на скрытые двери.

Я вернулась в холл уставшая и расстроенная. Пальцы стёрла о камень, платье испачкала известкой. Присела на нижнюю ступеньку лестницы и обхватила голову руками.

— Где же ты? — прошептала я.

В голову пришла мысль: во сне я коснулась столба с письменами, и дверь открылась. Может, в реальности тоже есть такой столб? Я поднялась и принялась осматривать все вертикальные опоры в замке. В холле их было четыре — массивные каменные колонны, поддерживающие свод. Я обошла каждую, водя ладонями по поверхности, заглядывая в каждую щель. Никаких письмен. Только холодный, молчаливый камень.

Я уже почти отчаялась, когда вспомнила, что во сне проход открылся не сразу, а после того, как я коснулась символов на столбе. Может, символы нужно сначала увидеть? Или почувствовать?

Я закрыла глаза и медленно пошла вдоль стены холла, ведя пальцами по камню. Не глядя, просто чувствуя. Шаг за шагом. Вот шов между плитами, вот выбоина, вот холодное пятно от сквозняка. И вдруг — под пальцами что-то изменилось. Не температура, не фактура, а будто слабый импульс — как если бы камень чуть-чуть завибрировал.

Я открыла глаза. Моя рука лежала на плите рядом с камином, с левой стороны. Плита ничем не отличалась от соседних — серая, потрескавшаяся, покрытая паутиной мелких царапин. Но когда я нажала на неё сильнее, она чуть отошла внутрь — на полпальца.

Я замерла. Сердце забилось чаще.

Нажала ещё — плита подалась глубже, и где-то в стене раздался тихий щелчок. Я отдёрнула руку. В тишине холла этот звук показался оглушительным.

Справа от камина, там, где я десять раз проходила мимо, в стене обозначилась тонкая вертикальная линия — ровная, как по лекалу, хотя минуту назад её не было. Я подошла и провела по ней ногтем. Края линии чуть расступились, обнажая щель.

Я просунула в щель пальцы и потянула на себя. Каменная панель бесшумно отъехала в сторону — не внутрь, как я ожидала, а вбок, уходя в толщу стены. За ней открылся узкий проход — низкий, тёмный, в точности такой, как во сне.

Воздух из прохода пахнул древностью и сухой пылью. Никакой сырости, только время.

Я оглянулась — в холле никого не было. Слуги работали в других крыльях. Я шагнула внутрь.

Проход вился точно так же, как во сне — то поднимаясь, то опускаясь. Свет из холла быстро погас за спиной, и я оказалась в полной темноте. Я вытянула руку и нащупала стену — камень был тёплым и чуть вибрировал, как живой. Я пошла на ощупь, боясь оступиться. Пол был ровным, без ступеней, но где-то вдалеке мерцал слабый свет — не золотой, не голубой, а просто чуть более серый, чем тьма.

Я шла медленно, считая шаги. На двадцатом шаге коридор расширился. Ещё через десять я упёрлась в стену. Ощупала её — гладкая, без швов. И вдруг под ладонью проступили знаки — выпуклые, как во сне. Я не видела их, но чувствовала пальцами: дуги, прямые линии, круги.

Я провела по знакам ладонью, как тогда, во сне. Стена дрогнула, и передо мной открылась дверь.

Я шагнула в круглый зал. Свет здесь был — слабый, зеленоватый, сочился откуда-то сверху, хотя потолка я не видела. В центре стоял каменный столб, весь испещрённый теми же письменами. Я подошла к нему и положила руку на холодную поверхность.

Символы засветились золотом — неярко, но отчётливо. По столбу пробежала тёплая волна, и в стене напротив открылся ещё один коридор.

Всё повторяло сон.

Я пошла дальше. С каждым шагом уверенность росла. Коридор привёл к винтовой лестнице, уходящей вниз. Ступени были каменными, стёртыми, но не скользкими. Я спускалась, держась за холодные кованые перила, и считала ступени. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

Внизу была дверь. Простая, деревянная, некрашеная, с ручкой-скобой.

Я толкнула её, и она открылась.

Комната была точно такой, как во сне. Низкий сводчатый потолок, сухой воздух с запахом металла и старой пыли. Вдоль стен — сундуки, окованные медью, с массивными замками. Но замки были не заперты — просто накинуты на петли. Я сняла первый замок, откинула тяжёлую крышку.

Золото.

Монеты лежали плотными рядами — крупные, с неровными краями, с изображениями драконов и звёзд. Я взяла одну — тяжёлую, холодную, с острыми гранями. На ладони она засветилась тусклым желтым светом. Настоящее.

Я перешла ко второму сундуку. Серебро — слитки и монеты. Третий — драгоценности. Камни и украшения, переливающиеся в слабом свете. Я не стала их перебирать — только провела рукой по россыпи, чувствуя под пальцами гладкость сапфиров и шероховатость не огранённых рубинов.

В дальнем углу стоял четвёртый сундук — поменьше, запертый на замок в виде львиной головы. Я коснулась его — пасть дрогнула, замок щёлкнул и открылся.

Книга.

Та самая, в кожаном переплёте с медными уголками. На обложке — дуб и летящая птица. Я взяла её в руки, и она оказалась тяжёлой — не столько весом, сколько значением. От неё пахло мёдом и старыми страницами, как во сне.

Я открыла первую страницу. Папин почерк, чёткий, с лёгким наклоном:

«Мэри, если ты читаешь это, значит, ты нашла тайник. Ты — истинная наследница. Замок признал тебя. В этих сундуках — сбережения нашего рода. Не трать их зря. Книга расскажет тебе о магии этого места и о том, как открыть башни. Береги себя, дочка. Мы с мамой всегда с тобой».

Я стояла посреди тайника, прижимая к груди книгу, и слёзы текли по щекам — тихие, без всхлипов. Я не вытирала их. Впервые за долгое время я чувствовала не одиночество, а присутствие. Папа был здесь. Мама была здесь. В этом камне, в этих письменах, в этом тепле, которое шло от сундуков.

Я не знаю, сколько времени простояла так. Минуту, пять, десять.

Потом я глубоко вздохнула, вытерла щёки тыльной стороной ладони и закрыла книгу. Выходя из тайника, я проверила, плотно ли закрылась дверь. Каменная панель в холле встала на место бесшумно, и я снова нажала на плиту рядом с камином — щелчок, и стена снова стала глухой.

Я села на ступеньку лестницы, держа книгу на коленях. Нижняя губа чуть дрожала, но я улыбалась.

У меня были деньги. У меня были ответы. И у меня был отец, который даже после своего исчезновения продолжал меня оберегать.

Я погладила тиснёную обложку книги и прошептала:

— Спасибо, папа. Я не подведу.

Глава 9

Я не стала пересчитывать всё золото и драгоценности — на это ушли бы часы. Но несколько серебряных монет я взяла с собой, положив в небольшой кожаный кошель, который нашла в одном из сундуков. Кошель был старым, с потёртой шнуровкой, но крепким. Серебро приятно звенело, когда я затягивала горловину.

Выйдя из тайника, я убедилась, что потайная дверь закрылась плотно, и поднялась к себе в спальню. Книгу я спрятала под матрас — пока не найдётся более надёжное место. Кошель положила рядом. Потом позвала Эмили.

— Попроси всех прийти в холл, — сказала я. — Жерара, Лику, Эсту, Остина. Через четверть часа.

Эмили удивлённо посмотрела на меня, но кивнула и ушла выполнять распоряжение.

Я села на край кровати и высыпала монеты на покрывало. Серебро тускло поблескивало в утреннем свете. Я пересчитала: двадцать три монеты разного достоинства — крупные и помельче. Я не знала ещё местных цен, но чувствовала, что этого хватит, чтобы начать.

В холле уже собрались все, кого я звала. Жерар стоял у камина, скрестив руки на груди. Эмили и Лика — рядом, чуть позади. Эста в кухарском фартуке, вытирала руки о передник. Остин, только что вернувшийся с луга, держал в руках косу — опёр её о стену у входа. Все смотрели на меня с недоумением и лёгкой тревогой.

Я вышла к ним, сжимая кошель в руке.

— У меня есть для вас новости, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Вчера и сегодня я нашла кое-что в замке. Семейные сбережения. Не буду говорить, где и сколько — так будет спокойнее для всех. Но теперь у нас есть деньги.

Лика тихо ахнула. Жерар приподнял бровь, но промолчал.

— Я знаю, что вы работали здесь без оплаты долгое время, — продолжала я. — Что терпели холод, голод и запустение, но остались верны замку. Это неправильно. И я хочу это исправить.

Я развязала кошель и высыпала монеты на широкий подлокотник ближайшего кресла. Серебро зазвенело, раскатившись по тёмному дереву.

— Жерар, — я повернулась к дворецкому. — Вы получали что-то за последние месяцы?

Он покачал головой.

— Ничего, госпожа. Держались на том, что сами вырастили на огороде, да на доброте соседей.

Я отсчитала пять крупных монет и протянула ему.

— Это за прошлое. И за то, что остались. Впредь будем договариваться каждый месяц.

Жерар взял монеты. Его лицо оставалось спокойным, но я заметила, как дрогнули его пальцы, когда он прятал серебро в карман куртки.

— Благодарю, госпожа, — сказал он глухо.

— Эмили, Лика, — я позвала горничных. — Вы тоже не получали жалованья?

Эмили потупилась, Лика покачала головой.

— Нам не платили с тех пор, как старый хозяин уехал, госпожа, — тихо сказала Лика.

Я выдала каждой по три монеты поменьше.

— Это вам. И спасибо за то, что так быстро привели в порядок мою спальню и помогали с уборкой.

Девушки поклонились. Эмили спрятала монеты в карман передника, Лика — за пазуху.

— Эста, — я подошла к кухарке. — Вы вчера накормили меня завтраком и обедом из почти пустых кладовых. Это настоящее мастерство. Вот вам пять монет — на продукты. Купите крупы, соли, мяса, если найдёте, и всего, что нужно для сытной еды.

Эста взяла монеты грубоватыми красными руками, и на глаза её навернулись слёзы — она быстро смахнула их уголком передника.

— Спасибо, госпожа. Я уж думала, что так и буду из одной картошки варить до скончания дней.

Я улыбнулась ей.

— Больше не будете.

Последним остался Остин. Он стоял у стены, неловко переминаясь с ноги на ногу, и явно не ожидал, что его тоже позовут.

— Остин, — я подошла к нему. — Вам нужно сходить к столяру Гильому и договориться о телеге или хотя бы о колёсах. Я даю вам шесть монет — три на задаток, три на доски и гвозди, если понадобится. Договоритесь, как сможете. Если Гильом согласен на работу в счёт долга — хорошо. Если нет — заплатите. Торгуйтесь, но не скупитесь.

Остин взял серебро, и его обветренное лицо на миг стало растерянным.

— Госпожа, я… — он запнулся. — Я не привык с деньгами ходить. Жерар бы лучше…

— Жерар нужен здесь, — мягко перебила я. — Вы — конюх, вы знаете, какая телега нужна. И вы лучше других поймёте, хорошее ли дерево вам предлагают. Я вам доверяю.

Остин сжал монеты в кулаке и кивнул.

— Сделаю, госпожа. Завтра же с утра и пойду.

Я обвела взглядом всех. Слуги смотрели на меня иначе, чем утром — не с опаской и настороженностью, а с чем-то похожим на уважение. Может быть, даже с надеждой.

— Это только начало, — сказала я. — В замке много работы, и я не смогу сделать всё одна. Но вместе мы сможем. А теперь расходитесь. Жерар, зайдите ко мне через час, обсудим план уборки на неделю.

Они поклонились и разошлись. Остин вышел на двор, неся в руке серебро, бережно, будто что-то хрупкое. Эста уже шла на кухню, что-то бормоча про кашу с мясом и пироги. Эмили с Ликой шептались, поднимаясь по лестнице.

Я осталась в холле одна. Кошель опустел, но на душе было легко. Семь монет я оставила про запас — на непредвиденные расходы. Теперь нужно было беречь то, что осталось в тайнике. Но то, что я сделала сейчас, было важнее денег. Я показала этим людям, что они не просто прислуга, а часть замка. Часть моей новой жизни.

Я подошла к окну и посмотрела во двор. Остин уже точил косу — завтрак подождал, а сено не ждёт. Я удовлетворенно улыбнулась.

Глава 10

Я сидела в своей спальне за туалетным столиком и перечитывала отцовскую книгу. Страницы были плотными, исписанными мелким, но разборчивым почерком. Отец рассказывал об истории замка, о магии, что была вплетена в каждый камень, о том, как управлять потайными ходами и как открывать башни. Я делала пометки на отдельном листе, стараясь не пропустить ни одной важной детали.

Внизу, во дворе, послышался шум. Сначала я не обратила внимания — слуги работали, Остин, наверное, вернулся с луга. Но потом звуки стали громче: скрип колес, тяжелые шаги, голоса — причем один, низкий и раскатистый, я не узнавала.

Я закрыла книгу, сунула под матрас и вышла в коридор. Жерара нигде не было, Эмили возилась с простынями в гостевой спальне.

— Кто приехал? — спросила я у неё.

— Не знаю, госпожа. Кажется, Эста вернулась.

Я спустилась в холл и вышла во двор.

Телега стояла посреди мостовой — большая, добротная, с широкими колёсами, каких у нас раньше не было. Она была доверху загружена мешками, корзинами, бочонками и тюками. Возле телеги хлопотала Эста, красная от быстрой ходьбы и возбуждения, а рядом с ней стоял невысокий широкоплечий мужчина в простой крестьянской одежде — серый льняной кафтан, кожаные штаны, сапоги, заляпанные дорожной грязью. Лицо его было обветренным, с крупными чертами и густыми светлыми бровями. На вид — лет сорок пять, не меньше.

— Госпожа! — Эста заметила меня и заулыбалась во весь рот. — А я вернулась! И не одна!

Мужчина поклонился — неглубоко, но уважительно.

— Здравствуйте, госпожа, — сказал он густым голосом. — Меня зовут Мартин, я староста здешних деревень. Точнее, того, что от них осталось.

Я подошла ближе. Телега и вправду была полна — я насчитала три больших мешка с мукой или крупой, две корзины с овощами, бочонок, от которого пахло соленьями, связку сушёной рыбы, кусок холста, свёрнутый в рулон, и даже живых кур в плетёной клетке.

— Эста, — я перевела взгляд на кухарку. — Вы купили всё это на пять монет?

Эста смущённо потопталась.

— Так не только на пять, госпожа. Мартин сказал, что если я — кухарка новой хозяйки, то он даст продукты в долг, до лучших времён. И телегу дал, и довёз сам. Хотел с вами поговорить.

Я повернулась к старосте. Он смотрел на меня внимательно, без подобострастия, но и без вызова — так смотрят на человека, от которого многое зависит.

— Проходите в замок, Мартин, — сказала я. — Эста, займитесь продуктами. Пусть Жерар поможет разгрузить телегу.

Внутри, в малой гостиной, я приказала Лике принести травяного отвара и хлеба. Мы сели друг напротив друга у камина, в котором только начали разводить огонь. Староста осмотрелся, покачал головой.

— Давно я здесь не был, госпожа, — сказал он. — При прежних хозяевах холл блестел, слуги бегали, гостей тьма. А сейчас… — он не закончил фразу.

— Сейчас замок начнёт новую жизнь, — ответила я. — Расскажите о деревнях. Эста сказала «полуопустошенных».

Мартин тяжело вздохнул, отпил из кружки.

— Три деревни в ваших землях, госпожа. Верхняя, Нижняя и Заречье. Раньше жили люди, скотину держали, поля пахали. А как хозяева уехали — налоги никто не собирал, управы не стало. Кто ушёл, кто разорился. Сейчас в Верхней — десять дворов, в Нижней — семь, в Заречье — и вовсе четыре. Люди сами по себе, без защиты, без помощи. Соседние бароны наезжают, обижают. А нам некому пожаловаться.

Он помолчал, потом добавил:

— Прослышали мы, что в замке появилась хозяйка. Дочь самого Витора Всемогущего. Решили — может, заживём по-новому. Вот я и приехал, госпожа. Посмотреть, поговорить. И если надо — помочь, чем можем.

Я слушала, и внутри нарастало тяжёлое, но не злое чувство. Ответственность. Не только за стены и слуг, но за людей, которых я никогда не видела.

— Спасибо, что приехали, Мартин, — сказала я. — И за продукты спасибо. Я верну долг, как только налажу дела. А пока… пока расскажите мне всё по порядку. Сколько земли, какие налоги раньше платили, что нужно людям. Я хочу помочь. Но я здесь всего второй день и ещё многое не знаю.

Мартин посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо, госпожа. Расскажу.

Мы проговорили больше часа. Он называл цифры, имена, названия полей и лугов. Я записывала карандашом на земной бумаге, и Мартин с любопытством косился на мои письменные принадлежности, но не спрашивал.

Когда он уходил — уже за полдень, — я вышла проводить его до телеги. Эста и Жерар почти всё разгрузили, и во дворе пахло свежим хлебом, сушёной рыбой и куриным помётом.

— Приезжайте через несколько дней, Мартин, — сказала я. — Может быть, у меня будут для вас ответы. И передайте людям: их хозяйка знает о них.

Староста поклонился, уселся на телегу, тряхнул вожжами. Лошадь — старая, но крепкая — неторопливо потянула телегу к воротам.

Я стояла во дворе и смотрела ему вслед. Ветер трепал волосы, солнце грело плечи.

Три деревни. Десятки людей. Налоги, поля, обиды соседей.

Я — хозяйка не только замка, но и этих земель. И у меня даже нет телеги, чтобы объехать свои владения.

— Будет и телега, — сказала я себе вслух. — Будет всё.

Эста уже тащила в кухню мешок с мукой, Жерар нёс бочонок. Замок жил своей новой жизнью, и я была в самом её центре.

Я вернулась в спальню, достала книгу отца и продолжила читать — теперь с ещё большей жадностью. Время не ждало.

Глава 11

На следующее утро я проснулась раньше обычного — за окном ещё было серо, и петухи только начинали перекликаться где-то вдалеке. Спальня наполнилась прохладным предрассветным воздухом, и я не стала звать Эмили. Сама умылась холодной водой из кувшина, надела простое земляное платье — серое, шерстяное, тёплое — и тихонько вышла в коридор.

В замке было тихо. Слуги ещё спали или только начинали шевелиться на кухне — я слышала, как где-то внизу звякнула посуда. Самое время спуститься в тайник.

Я прошла в холл. Камин догорел, и в воздухе стояла утренняя прохлада. Плита рядом с камином — та самая — ждала. Я нажала на неё привычным движением — камень поддался, в стене раздался тихий щелчок, и открылся узкий проход. С каждым разом я чувствовала себя увереннее: теперь это был не страшный подземный ход, а часть моего дома.

Я взяла с собой маленький фонарь, который нашла накануне в кладовой — простую жестяную плошку с длинной ручкой, где можно было зажечь масляный фитиль. Огонёк замерцал, отбрасывая тени на стены. Я двинулась вперёд, отсчитывая шаги. Двадцать шагов до поворота, ещё пятнадцать до круглого зала со столбом. Письмена привычно засветились под моей ладонью, открывая дверь в следующий коридор. Винтовая лестница, двенадцать ступеней — и вот она, дверь в тайник.

Я вошла в комнату с сундуками. Свет фонаря упал на медные оковки, и золото тускло блеснуло в щелях между крышками. Я не стала открывать сундук с драгоценностями — не время. Взяла несколько золотых и серебряных монет из второго сундука, отсчитав нужное количество. Кошелёк, оставшийся со вчерашнего дня, я наполнила туго и затянула шнурок. Потом заперла дверь и вернулась в холл — той же дорогой, плотно закрыв проход.

К завтраку я уже была одета и причесана. Эмили, удивлённая тем, что я не позвала её утром, помогла мне только с застёжками на спине.

— Сегодня будет много дел, — сказала я ей. — Попроси Эсту и Остина зайти ко мне после завтрака в малую гостиную.

Эмили кивнула и ушла.

Завтракала я в своей спальне — та же овсяная каша с мёдом, молоко, кусок хлеба, который Эста испекла вчера вечером. Хлеб был ещё тёплым, с хрустящей корочкой, и я поймала себя на мысли, что начинаю привыкать к здешней еде.

После завтрака я спустилась в малую гостиную. Там уже ждали Эста и Остин. Жерар стоял у двери — он всегда появлялся там, где был нужен.

— Садитесь, — сказала я, указывая на стулья. — Разговор будет долгим.

Они сели. Эста сложила руки на коленях, Остин держался прямо, немного скованно. Я высыпала монеты на стол — золото и серебро зазвенели, рассыпаясь по тёмному дереву. Глаза Эсты округлились.

— Госпожа, — прошептала она, — это же целое состояние.

— Это только начало, — ответила я. — Остин, вам — жалованье за этот месяц и вперёд за следующий.

Я отсчитала четыре золотые монеты и три серебряные, подвинула к нему.

— Здесь больше, чем мы договаривались, — сказал он, не беря деньги.

— За то, что вы будете не только конюхом, но и помогать с телегой, и присматривать за сенокосом. И за то, что вы с самого начала были здесь и не бросили замок.

Остин помедлил, потом взял монеты, спрятал за пазуху. Кивнул.

— Эста, — я повернулась к кухарке. — Вам — жалованье за два месяца. И отдельно — деньги, чтобы расплатиться с Мартином за продукты. И на будущие закупки.

Я отсчитала шесть золотых и пять серебряных. Эста смотрела на монеты, и губы у неё дрожали.

— Госпожа, — сказала она тихо. — Я не возьму столько. Это слишком много.

— Возьмите, — твёрдо сказала я. — Вы — единственная, кто кормит весь замок. И вы должны иметь возможность покупать хорошие продукты, не торгуясь из-за каждой медяшки. Расплатитесь со старостой, а остальное — на то, что нужно.

Эста перевела дух, взяла монеты. Спрятала их в глубокий карман фартука.

— Теперь — список, — сказала я, доставая из кармана свой блокнот и карандаш. — Я хочу, чтобы вы вместе, вы и Эста, составили полный перечень того, что нужно купить. И не только продукты.

— Что именно, госпожа? — спросил Остин.

— Продукты — крупы, мука, соль, мясо, рыба, масло, овощи, пряности. Всё, что нужно для сытной еды на много людей. Посуда: тарелки, миски, кружки, горшки для кухни. Если найдёте — медную или железную, но глина тоже подойдёт. Ткани: льняные полотенца, скатерти, возможно, новую одежду для слуг — спросите у Эмили и Лики, что им нужно. Инструменты: лопаты, грабли, вёдра, молотки, гвозди — посоветуйтесь с Жераром. Для конюшни: сбрую, верёвки, корыта, лопаты для уборки навоза. Для дома: свечи, масло для ламп, мыло, щётки, веники. Всё, что поможет навести порядок.

Я перевела дух. Они слушали внимательно, и я видела, как в их глазах загорается деловой огонёк.

— Я дам вам бумагу и карандаш, — продолжала я. — Запишите всё, что вспомните. Потом мы вместе посмотрим и решим, что купить в первую очередь. Денег пока хватит на самое необходимое. Остальное — по мере того, как замок будет вставать на ноги.

Эста кивнула:

— Я завтра же схожу к Мартину, расплачусь и спрошу, у кого в деревне что можно купить. Муку мы можем взять у мельника, он свой человек. Посуду — у гончара в Верхней. Ткани — привозят торговцы раз в месяц, но я узнаю, когда следующий раз.

— Хорошо, — я встала, давая понять, что разговор окончен. — Через два дня жду списки. А пока — работайте. И если понадобятся ещё деньги — скажите Жерару, он передаст мне.

Эста и Остин поклонились и вышли. Я осталась в гостиной одна, чувствуя приятную усталость после утренних хлопот.

Жерар всё ещё стоял у двери.

— Госпожа, — сказал он негромко. — Вы щедры. Но не слишком ли? Люди могут привыкнуть.

— Пусть привыкают к тому, что их ценят, Жерар, — ответила я. — Я не хочу быть хозяйкой, которая зажимает каждую монету и смотрит на слуг как на обузу. Мы все вместе будем поднимать этот замок.

Дворецкий чуть склонил голову.

— Как скажете, госпожа.

Я вышла в холл и на минуту задержалась у окна. Во дворе Остин уже запрягал лошадей — он решил не терять времени и сегодня же объехать луга, чтобы понять, где лучше косить сено. Эста куда-то убежала, на ходу расстёгивая кошелёк.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ещё помнили холод монет и шершавую поверхность древних письмен. Всё, что я делала, казалось правильным. И от этого на душе было светло и спокойно.

Я поднялась в спальню, чтобы снова взяться за книгу отца. Впереди было ещё много тайн, и я хотела разгадать их как можно скорее.

Глава 12

Утро выдалось хлопотным. Едва я спустилась к завтраку, Жерар доложил, что Остин уехал ещё затемно — оседлал Тумана и отправился к столяру Гильому. В конюшне остался только Гром, который лениво жевал охапку свежего сена — Остин оставил его с запасом на полдня.

— Эста тоже ушла, госпожа, — добавил Жерар. — Сказала, что хочет застать Мартина до полудня и всё уладить.

Я кивнула. День начинался с того, что слуги работали даже без моего присмотра. Это радовало.

Завтракала я в одиночестве, быстро и без аппетита — слишком много мыслей крутилось в голове. После завтрака я поднялась в библиотеку, где Эмили и Лика уже разбирали книги. Девушки действовали осторожно, протирая корешки сухими тряпками и складывая уцелевшие тома на отдельный стеллаж. Я помогала им около часа, но потом меня позвал Жерар: со стороны ворот послышался скрип колёс.

— Остин вернулся, госпожа, — сказал он.

Я вышла во двор.

Телега въезжала в ворота медленно, гружёная почти до самого верха. Тянул её Туман. Остин сидел на облучке, держа вожжи, и на его губах играла довольная, немного усталая улыбка. Рядом с ним на телеге лежали свёрнутые верёвки, несколько топоров, молотков, коробка с гвоздями, два колеса — запасные, — и большая бочка, из которой торчали черенки лопат и грабель.

Я подошла ближе. Телега была новой — доски ещё пахли деревом и стружкой, колёса блестели свежей смазкой.

— Остин, вы сделали это! — воскликнула я невольно.

Конюх спрыгнул на землю, погладил Тумана по шее.

— Сделал, госпожа. Мастер Гильом — золотой человек. Увидел серебро, услышал, от кого я, и согласился не только телегу продать, но и инструменты дать в долг до следующего сезона. Сказал, что для замка Кратовых всё сделает.

— В долг? — переспросила я.

— Так точно, госпожа. Сказал, что верит новой хозяйке. И что сам приедет на днях — посмотреть, что ещё нужно починить. Лестницы, говорят, у нас скрипят.

Я обошла телегу кругом. Она была простой, но крепкой — четыре колеса, деревянный кузов с бортами, передок высокий, оглобли под стать лошадям. На дне лежал свёрток холста — тент от дождя.

— Сколько мы должны мастеру? — спросила я.

— Телега — шесть золотых, — ответил Остин, — инструменты — ещё три. Я отдал задаток, как вы велели, два золотых. Остальное — до осени.

Я кивнула. Справедливая цена.

— Вы всё сделали правильно, Остин. Спасибо.

Он смущённо потупился и принялся распрягать лошадь, чтобы поставить ее в стойло. Эмили и Лика выбежали посмотреть на телегу — ахнули, зашептались. Жерар степенно обошёл её, потрогал колесо, покачал головой с одобрением.

— Теперь и сено возить можно, и за продуктами ездить, — сказал он.

— Телегу пока оставьте во дворе, — распорядилась я. — Пусть Эста посмотрит, может, завтра на ней в деревню соберётся.

Не успели мы разгрузить инструменты, как в воротах показалась Эста. Она шла пешком, но быстро, почти бегом, и издали было видно, что она довольна — и запыхалась, и раскраснелась, но улыбается.

— Госпожа! — крикнула она, ещё не дойдя до крыльца. — Всё сделала!

Я вышла ей навстречу.

Эста перевела дух, вытерла лоб краем фартука.

— Мартину долг отдала сполна. Он спасибо сказал, низко поклонился. А потом мы с ним по деревне прошлись. Я сказала людям, что замок оживает, что хозяйка платит серебром и золотом, что нужны продукты — мясо, молоко, яйца, овощи, сушёные травы, мёд, всё, что растёт и варится. И знаете, госпожа, они обрадовались!

— Обрадовались? — я насторожилась и обрадовалась одновременно.

— Ещё как! — Эста развела руками. — У них же никто ничего не покупал годами. Излишки гнили, куры неслись — яйца некуда девать. А тут — деньги. Мужики уже подсчитывают, кто сколько принесёт. Завтра же утром придут с тележками. Я сказала принимать всё и платить по справедливости.

— Вы сказали? — я чуть приподняла бровь, но без укора.

Эста смутилась.

— Простите, госпожа, я увлеклась. Но я обещала, что хозяйка щедрая и честная. Надеюсь, я не солгала.

Я положила руку ей на плечо.

— Не солгали. Всё правильно. Завтра я сама выйду встречать крестьян. Посмотрю, что принесут, и заплачу, сколько надо. А вы — скажите, что нужно в первую очередь: крупа, мука, соль?

— Мука, госпожа, — тотчас ответила Эста. — Своей почти нет, а хлеб печь надо каждый день. Ещё масло — постное и сливочное, сыр, если найдётся. Мясо пока можно и сушёное — до холодов, а свежее — если кто зарежет бычка, я договорилась с одним хозяином.

— Хорошо. Составьте список, что принять завтра, и пришлите ко мне вечером.

Эста поклонилась и ушла на кухню — готовить обед, теперь уже из свежих продуктов.

Я осталась во дворе, глядя на телегу и инструменты. Всё складывалось лучше, чем я могла надеяться. Столяр поверил в долг, крестьяне сами хотят продавать продукты, староста помогает, слуги работают с охотой.

Замок потихоньку оживал.

Я подошла к телеге, провела рукой по гладкому дереву борта. Надо будет завтра же отправить Остина косить сено — теперь с телегой можно навозить за день столько, сколько раньше за неделю. А потом — съездить на рынок, купить недостающее, нанять плотника, если нужно.

Мысли текли ровно, без паники. Я училась быть хозяйкой. И, кажется, у меня получалось.

Вернувшись в спальню, я снова взяла отцовскую книгу. Там была глава о том, как управлять замковой магией, чтобы открывать башни. Но сегодня я не стала её читать — слишком устала от дневных забот. Я просто сидела у окна, смотрела, как Остин ставит телегу под навес, как Эмили и Лика развешивают во дворе выстиранное бельё, как Жерар пересчитывает гвозди из коробки.

Обычная жизнь. Самая лучшая.

— Папа, — прошептала я, глядя в окно. — Ты говорил, что сила — в выборе. Я выбрала. Теперь выбираю каждый день. И не жалею.

Глава 13

Следующие несколько дней пролетели как один долгий, наполненный работой и заботами, но от этого не тяжёлый, а скорее радостный день. Я просыпалась с рассветом, завтракала в спальне и сразу спускалась во двор — посмотреть, как идут дела.

Остин вставал затемно. Каждое утро я слышала, как он выводит лошадей из конюшни, как звенит коса, точимая о камень, как телега скрипит, выезжая за ворота. Он косил сено на дальнем лугу — том самом, в полумиле к югу — и возвращался только к обеду, загорелый, пропахший травой, с телегой, доверху нагруженной душистым разнотравьем. Эмили и Лика помогали ему сгружать сено в сарай, где оно должно было досыхать под крышей.

— В этом году трава хорошая, — сказал он как-то за обедом, стоя у порога кухни с кружкой молока. — Если так пойдёт, до снега запасём и на лошадей, и на корову, если заведём.

Я кивнула, мысленно прибавив «корову» к длинному списку того, чем нам ещё предстояло обзавестись.

Крестьяне потянулись в замок на второй же день после разговора Эсты с Мартином. Первыми пришли две женщины из Верхней — несли корзины с яйцами, кувшины с молоком, узелки с сушёными травами. Я вышла к ним сама, стараясь говорить приветливо, но без лишней фамильярности. Они кланялись, робко улыбались, называли меня «госпожа» и глядели на замок с удивлением и надеждой.

Я платила честно — столько, сколько сказала Эста. Женщины прятали монеты в платки и уходили, оглядываясь. На следующий день пришли уже другие: двое мужчин принесли мешок муки и бочонок мёда, старик — вязанку лука и чеснока, девочка-подросток — кусок холста собственного ткачества.

— Передай матери, что холст хороший, — сказала я, протягивая ей серебряную монетку. — Если ещё соткёт — приноси.

Девочка покраснела, кивнула и убежала.

Эста была счастлива. Её кладовые наполнялись — на полках появились банки с соленьями, мешки с крупой, связки вяленой рыбы, глиняные горшки с топлёным маслом. Кухня теперь пахла не сыростью и дымом, а свежим хлебом, травами и мясным духом.

На четвёртый день, когда я сидела в малой гостиной и переписывала список необходимого, Жерар доложил:

— Госпожа, там пришли женщины. Трое. Из деревень. Говорят, к вам.

— Пусть войдут.

Я отложила бумагу и выпрямилась. В гостиную вошли три крестьянки. Все — средних лет, на вид от тридцати до сорока, в простых домотканых платьях, покрытых платках. Первая — высокая, худая, с острыми скулами и внимательными глазами. Вторая — ниже, круглолицая, с руками в трещинах и мозолях. Третья — совсем невысокая, почти хрупкая, с седыми прядями в тёмных волосах.

Они остановились у порога и поклонились — неловко, но старательно.

— Здравствуйте, госпожа, — сказала первая, та, что повыше. — Меня зовут Мира. Это Улья — она кивнула на круглолицую — и Ив — на седую. Мы из Заречья.

Я кивнула, приглашая их сесть. Они не решились, остались стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Мартин сказал, что вы ищете работников, — продолжила Мира. — Мы пришли попроситься. У нас никого нет, детей бог не дал, мужья померли. В деревне нам не прокормиться — поля маленькие, скотины почти не осталось.

— А в замке мы бы работали, — добавила Улья, теребя край платка. — Всё, что скажете. Убирать, готовить, стирать, скотину обихаживать. Мы не ленивые.

Ив молчала, только смотрела на меня с такой тихой, почти отчаянной надеждой, что у меня защемило сердце.

— Вы хотите жить здесь? — спросила я прямо.

Три женщины переглянулись. Мира ответила:

— Если позволите, госпожа. У нас в Заречье избы старые, крыши текут. А зима близко. Мы замёрзнем там. А здесь — и крыша над головой, и работа, и… — она запнулась. — И хозяйка, говорят, добрая.

Я помолчала, глядя на них. Три женщины, которым некуда больше идти. Такие же, как и я когда-то, — хотя у меня была квартира на Земле и наследство отца. А у них — только поля, которые их не кормят, и избы, которые вот-вот рухнут.

— Хорошо, — сказала я. — Я беру вас.

Улья всхлипнула, прижав руки к груди. Ив вытерла глаза платком. Мира только кивнула — сдержанно, но по её лицу было видно, как ей трудно сдерживать слёзы.

— Жить будете в комнатах для прислуги на первом этаже, — продолжила я. — Там пока пусто, но мы поставим кровати, дадим постели. Работать будете под началом Эмили и Лики — они покажут, что делать. И Эсте помогайте на кухне, если она скажет.

Я позвала Жерара.

— Проводите их в комнаты для прислуги, покажите, где что. Эмили пусть найдет постельное бельё и подушки. И скажите Эсте, чтобы накормила их ужином — сегодня они уже наши.

Жерар поклонился и жестом пригласил женщин следовать за ним. Они поклонились мне — низко, в пояс — и вышли. Мира обернулась у двери:

— Спасибо вам, госпожа. Вы нас спасаете.

— Спасите замок — вот и расквитаемся, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Когда они ушли, я осталась одна в гостиной. Прислуги теперь стало больше. Эмили и Лика — горничные. Эста — кухарка. Остин — конюх и косарь. Жерар — дворецкий. И плюс три женщины — Мира, Улья, Ив. Восемь слуг. Скоро их будет ещё больше — замок большой, требует много рук.

Я встала, подошла к окну. Во дворе Остин разгружал очередную телегу с сеном. Мимо него прошли новые работницы, ведомые Жераром. Остин кивнул им, что-то сказал, женщины несмело улыбнулись.

Замок наполнялся людьми. Жизнь возвращалась в эти старые камни, и я чувствовала, как стены будто вздыхают с облегчением.

Вечером, перед сном, я сидела в спальне и писала дневник — так, для себя, на русском языке, на земной бумаге.

«Сегодня приняла трёх женщин в прислуги. У них нет ни мужей, ни детей, ни дома — по сути, ничего. Теперь они будут жить здесь. Это правильно? Не знаю. Но я не могла отказать. Каждый человек заслуживает крыши над головой и честной работы. А замок заслуживает людей, которые будут о нём заботиться. Может быть, именно так всё и должно быть».

Я закрыла тетрадь, задула свечу и легла в постель. Где-то внизу, в комнатах прислуги, слышались тихие голоса — женщины устраивались на новом месте. Эста гремела посудой на кухне — готовила завтрашний завтрак. Остин скреб где-то во дворе — чистил лошадей.

Замок жил.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноте.

Глава 14

После того как три женщины поселились в комнатах для прислуги, замок загудел по-новому. Мира, Улья и Ив оказались не только работящими, но и умелыми — каждая в своём деле. Эмили, которая поначалу присматривала за ними с некоторой опаской, уже на второй день признала, что помощницы достались на славу.

Мира, высокая и жилистая, взялась за самую тяжёлую работу. Она помогала Остину во дворе — носила воду, колола дрова, чистила стойла. А когда Остин в очередной утро собрался на луг, она попросилась с ним.

— Я вязать снопы умею, госпожа, — сказала она мне за завтраком. — Ещё девчонкой в сенокос помогала. Руки помнят.

Я посмотрела на её ладони — широкие, с обломанными ногтями, покрытые старыми мозолями. Такие руки не боялись работы. Я разрешила.

С тех пор Остин и Мира уезжали вдвоём. Она сидела рядом с ним на телеге, а на лугу ловко собирала скошенную траву в плотные снопы и увязывала их верёвками. Эмили как-то сказала:

— Мира мужика за пояс заткнёт. Только мужика у неё нет.

Улья оказалась мастерицей на все руки, связанные с тканью и ниткой. Она перебрала всё постельное бельё, которое нашлось в замковых сундуках — дырявые простыни, рваные наволочки, вытертые полотенца. И принялась штопать, латать, перекраивать. Сидела в углу комнаты прислуги при свете свечи, игла мелькала в её пальцах так быстро, что я не успевала следить.

— При прежних хозяевах бельё не меняли годами, — ворчала она, расправляя очередную простыню. — А ведь лён хороший, жалко выбрасывать. Вот подверну край, подошью — ещё послужит.

Ив, самая тихая и незаметная, взяла на себя то, чего не замечали другие. Она мыла полы в дальних коридорах, вытирала пыль с карнизов, перебирала старую посуду — отмывала глиняные миски до блеска, выбраковывала треснувшие горшки. А ещё она возилась с травами — сушила те, что приносили крестьяне, раскладывала по мешочкам, подписывала углём на тряпочках. Эста сразу её полюбила:

— Ив, иди сюда, поможешь лук резать. Ив, посолишь капусту? Ты знаешь, сколько соли класть

Они работали спокойно, без суеты. Замок постепенно обретал черты обжитого дома — исчезала пыль, скрип половиц становился не раздражающим, а привычным, в углах больше не собиралась паутина.

Через неделю, когда сенокос был в самом разгаре, Эста попросила у меня разговора. Мы встретились на кухне — она обвела рукой свои владения, полные мешков, корзин и горшков.

— Госпожа, — сказала она негромко, — я посчитала. Нам нужно много чего к зиме.

Она вытащила из-за пазухи лист бумаги — смятый, исписанный крупными буквами (Эста писала с трудом, но старательно). Я взяла список и прочитала.

Продукты:

— Мука ржаная — пять мешков (хлеб на зиму)

— Крупа овсяная и ячневая — по три мешка

— Соль — большой бочонок

— Масло растительное — два бочонка

— Мясо (солонина или копчёности) — хотя бы одну бочку

— Сушёные грибы и ягоды (что крестьяне принесут)

— Мёд — для сладости и от простуды

Посуда и утварь:

— Новые чугунные горшки (один лопнул вчера)

— Большая медная сковорода

— Ножи — два кухонных, один мясницкий

— Деревянные ложки (штук двадцать, наши рассохлись)

— Глиняные кружки и миски (штук по двадцать)

Ткани и бельё:

— Льняное полотно — на новые скатерти и полотенца

— Грубая шерсть — на одеяла для слуг (зима будет холодной)

— Войлок — на подстилки под кровати и на дверные заслонки

Разное:

— Мыло (хотя бы коробку кускового)

— Свечи — много, сальные или восковые

— Дёготь для колёс и смазки петель

— Гвозди и скобы (Жерар просил)

Я перечитала список дважды. Всё было дельным, без лишнего.

— Сколько это будет стоить? — спросила я.

— Если не гнаться за лучшим, — сказала Эста, — золотых десять-двенадцать. Но в городе могут запросить больше — цены сейчас высокие, лето на исходе.

Десять-двенадцать золотых. У меня было — я прикинула про себя — около пятидесяти в тайнике, не считая драгоценностей. Сумма подъёмная. Но одного Остина посылать с такими деньгами в незнакомый город?

— Остин справится, — сказала Эста, будто прочитав мои мысли. — Он бывал в городе, знает торговцев. И он честный, госпожа. Не пропадёт.

Я кивнула.

— Когда сенокос закончится, отправлю его. А пока — косите, сушите, вяжите. Сена нужно столько, чтобы лошади и корова (если заведём) не голодали до весны.

Эста ушла хлопотать по кухне. Я осталась у окна, глядя на двор.

Остин и Мира только что вернулись с луга. Он разгружал телегу, она перекидывала снопы в сарай. Работали молча, споро. Я смотрела на них и думала, что замок — это не только стены и деньги. Это люди, которые вкладывают силы. И я не имею права подвести их.

После ужина я спустилась в тайник — в который раз. Взяла пятнадцать золотых монет, пересчитала, завернула в тряпицу и зашила в мешочек покрепче. Положила в сундук в своей спальне.

А наутро сказала Остину:

— Как только сено уберёте — поезжайте в город. Эста даст список. Деньги я приготовила. Возьмите с собой Миру — пусть помогает выбирать, носить тяжёлое. И берегите себя.

Остин кивнул спокойно, по-своему. Мира растерянно моргнула — видимо, не ожидала такого доверия.

— Сделаем, госпожа, — сказала она хрипловато.

Через два дня сенокос закончился. Сарай был полон душистого сена до самой крыши. Лошади довольно фыркали, жуя мягкую траву. Я стояла у ворот и смотрела, как Остин запрягает Грома и Тумана в телегу — теперь уже не за сеном, а за тем, что должно помочь нам пережить зиму.

Мира уселась рядом с ним на облучок, на коленях у неё лежал узелок с хлебом и сыром на дорогу.

— Будьте осторожны, — сказала я. — Жду через три дня.

Остин хлестнул вожжами, телега скрипнула и покатилась к воротам. Я смотрела, как она исчезает за поворотом дороги, и сжимала в кармане платья кольцо с сапфиром — память от отца и матери.

Теперь всё было по-настоящему.

Глава 15

Через три дня, к вечеру, я уже не находила себе места. Выходила на крыльцо, вглядывалась в дорогу, возвращалась в холл, перечитывала отцовскую книгу, снова выходила. Жерар молча ставил передо мной кружку с отваром, но я пила рассеянно, не чувствуя вкуса.

Эста то и дело выглядывала из кухни.

— Приедут, госпожа, — успокаивала она. — Остин надёжный, с ним ничего не случится.

Я кивала, но тревога не отпускала. Пятнадцать золотых — огромные деньги для здешних мест. А вдруг на них напали в лесу? Вдруг городские торговцы обманули? Вдруг что-то сломалось в дороге?

К закату я уже почти потеряла надежду увидеть их сегодня, когда Лика, выглянувшая во двор, вскрикнула:

— Едут!

Я выбежала на крыльцо. Телега показалась из-за поворота — тяжело гружённая, с высоким верхом из натянутого холста. Остин сидел на облучке, Мира — рядом. Лошади шли медленно, но ровно — устали, но не выбились из сил.

— Госпожа! — крикнул Остин, ещё не доехав до ворот. — Всё купили!

Я перевела дыхание. Тревога отпустила, и на её место пришло любопытство.

Телега въехала во двор, и я подошла ближе. Остин спрыгнул на землю, помог слезть Мире. Оба были в дорожной пыли, лица загорели ещё сильнее, у Миры платок съехал набок. Но глаза у них блестели — довольные, усталые, но счастливые.

— Заезжали к Гильому, госпожа, — сказал Остин. — Он передал вам вот это.

Он полез в телегу и вытащил свёрток — холст, перевязанный бечёвкой. Я развязала — внутри оказалась резная деревянная шкатулка. Небольшая, с замысловатым узором из дубовых листьев и желудей. На крышке — герб Кратовых. Я провела пальцем по резьбе.

— Он сказал, это подарок замку от мастера. За доверие.

Я не нашлась, что ответить. Только кивнула, прижимая шкатулку к груди.

— Давайте разгружать, — сказала я, отходя в сторону.

Остин, Мира, Жерар, Эмили и даже Улья с Ив принялись за дело. Телега была забита так плотно, что каждую вещь приходилось вытаскивать с осторожностью, чтобы не повредить. Я стояла рядом и принимала всё, как дирижёр на концерте.

Продукты

Начали с продуктов.

— Два мешка ржаной муки, — объявил Остин, и Эмили с Ликой затащили их на кухню.

— Мешок овсяной крупы.

— Мешок ячневой.

— А это, — Остин бережно достал бочонок, обвязанный верёвками, — соль. Большой бочонок, как Эста просила.

Эста тут же открыла крышку, зачерпнула щепоть, лизнула.

— Хорошая соль, чистая. Спасибо, Остин.

Дальше пошли бочонки с маслом — два, растительное, и один меньшего размера — сливочное, завёрнутое в мокрую тряпицу, чтобы не растаяло в дороге.

— Мясо, — Остин хлопнул ладонью по большой деревянной бочке. — Солонина. Торговец сказал, пролежит до весны. Мы попробовали — нормальное.

— А это от себя, — Мира сунула мне в руки узелок. — Купили на базаре копчёной рыбки. Пока ехали — съели половину, уж простите, голодны были.

Я улыбнулась.

— Остальное Эсте отдадите.

Потом пошли мешок сушёных грибов, связка лука, корзина яблок — уже слегка мятых, но душистых.

Посуда и утварь

— Два чугунных горшка, — Остин и Жерар вытащили их вдвоём. Тяжёлые, с тугими крышками, внутри чернела свежая смазка.

— Медная сковорода, — Остин протянул её мне, и я удивилась весу: даже пустая, она была тяжёлой, с длинной ручкой и толстым дном. Эста взяла её, провела пальцем по донышку, довольно крякнула.

— Ножи, — три штуки в кожаных ножнах. Остин вытащил один — лезвие блеснуло в вечернем свете, тонкое, острое, с деревянной рукоятью.

— Деревянные ложки, — целый холщовый мешок. Я заглянула внутрь — двадцать пять штук, разных размеров, гладко выструганные, пахнущие свежим деревом.

— Глиняные кружки и миски, — Мира доставала их с особой осторожностью, перекладывая соломой. Двадцать кружек, двадцать мисок — грубоватые, с простым коричневым узором, но крепкие. — В дороге две кружки треснули, — виновато сказала она. — Мы выбросили.

— Ничего, — ответила я. — Остальных хватит.

Ткани и бельё

— Льняное полотно, — рулон, тяжёлый, плотный, Эмили ахнула, потрогав. Мягкое, белое, с мелким переплетением нитей.

— Грубая шерсть, — второй рулон, серый, колючий на вид, но тёплый. Я пощупала — добротная вещь, не будет вытягиваться после стирки.

— Войлок, — свернутый в трубку, грязноватый, но толстый и плотный. Жерар сразу прикинул, куда его постелить — под двери, чтобы не дуло, и в комнаты прислуги на пол.

Разное

— Мыло, — целая коробка, серые куски, пахнущие щёлоком и травами. Эста взяла один, понюхала.

— Сойдёт. Не душистое, но чистое.

— Свечи, — три связки сальных, жёлтых, закапанных воском, и одна связка восковых — для парадных комнат. Я решила, что восковые буду жечь только в своей спальне или в малой гостиной, когда придут гости.

— Дёготь, — маленькая бочка, от которой тянуло смолой и лесом. Жерар укатил её в сарай, к инструментам.

— Гвозди и скобы, — тяжёлый мешочек, звенящий железом.

— И это, — Остин полез в самый конец телеги, за ящики. — Госпожа, вам отдельно.

Он вытащил небольшой деревянный сундучок, окованный медью, с резной крышкой.

— Торговец сказал, это из далёких земель. Для вас.

Я открыла крышку.

Внутри, на соломе, лежали две стеклянные банки с закатанными металлическими крышками — земными, знакомыми. В одной — чёрный чай, в другой — молотый кофе. Рядом — пачка сахара в бумажной обёртке, с надписью на русском языке. И маленький пузырёк с этикеткой «Ваниль». В углу — бутылка тёмного стекла с сургучной печатью, внутри плескалось красное вино.

Я онемела.

— Как? — выдохнула я, поднимая глаза на Остина. — Где он это взял

— Сказал, приходит к нему купец из-за моря, привозит диковинки, — Остин пожал плечами. — Я назвал ваше имя, госпожа, и он ответил: «Это для дочери Витора, передайте с почтением». И больше ничего не объяснил.

Я сжала в пальцах банку с кофе — стекло было тёплым от долгой дороги. Значит, отец успел договориться и об этом. Или магия замка знала, что мне нужно, и привела нужного купца. Я не знала. Но сердце забилось часто и радостно.

— Это поставьте в мою спальню, — сказала я тихо. — И никому не трогать.

Жерар сам отнёс сундучок наверх.

Последним из телеги вытащили мешок с инструментами — молоток, клещи, стамеску, несколько свёрл. Остин сказал, что Гильом добавил их в подарок, когда узнал, что в замке скоро начнутся большие работы.

К вечеру всё было разобрано. Продукты отправились в кладовую и на кухню. Посуда — на полки, где Улья тут же принялась перебирать кружки, ставя их донышками вверх. Ткани — в гардеробную, где Эмили уже прикидывала, сколько выйдет скатертей. Дёготь и инструменты — в сарай. Свечи расставили по комнатам, и замок впервые за долгое время засветился изнутри мягким жёлтым светом.

Я стояла в холле, оглядывая ряды новых мисок на буфете, связки лука под потолком, свежие полотенца на вешалках. В углу Мира разворачивала войлок — решала, куда постелить в первую очередь. Эста уже тащила на кухню мешок муки, прикидывая вслух, сколько хлеба испечь на завтра.

— Госпожа, — Остин подошёл ко мне, вытирая руки тряпкой. — Всё, как вы велели. Деньги почти все вышли. Осталось два серебряных и мелочь.

— Вы хорошо поработали, — сказала я. — Оставьте мелочь себе и Мире. За труды.

Он хотел отказаться, но я не позволила. Мира, услышав, покраснела и уткнулась в войлок.

Я поднялась к себе в спальню, села на кровать и открыла сундучок с земными вещами. Кофе пахнет домом. Чай — мамиными завтраками. Сахар — детством.

Я не стала заваривать ничего сегодня. Просто поставила банки на каминную полку, рядом с фарфоровой кошкой и фотографиями.

Внизу запела Эста — какую-то старую песню без слов. К ней присоединилась Улья. Потом Мира затянула низким голосом, и даже Ив подхватила тоненько, неуверенно.

Я вышла в коридор и спустилась к ним — ужинать, слушать, быть частью этого дома.