Замкнутый круг

Глава 1. Ничтожность бытия

— Высадите на 339 переулке Армии Победы.

— Здесь все общественные зоны закрыли. Вам либо на 337, где мы пролетим через минуту, либо на 345.

Он колебался около полуминуты, простраивая в голове маршруты от каждой из ненужных ему остановок. Сложнейшие карты улиц разворачивались в его голове. Это было характерно для него — каждый выход из его безопасной квартирки он пытался просчитать до мельчайшей детали. Контроль и просчет — важные составляющие и залог хорошей и безопасной жизни сегодня. Если все продумать, то день пройдёт максимально спокойно, максимально предсказуемо и даже быстро. Некоторые его соотечественники проживали свою жизнь настолько насыщенно и в удовольствие, что казалось, будто смотришь художественную картину или читаешь книгу, глядя на них. Ну не может быть такого на самом деле! Наверняка это все нереально. Или в этом есть какой-то подвох.

Эти оправдания для никчемности его собственной жизни грели его хрупкую и ранимую душу.

Он же свою жизнь проглатывал не глядя, как целительную и горькую пилюлю от головной боли. С каждым заходом солнца очередная пилюля. Целая гора непрекращающихся таблеток, проглоченных не глядя.

У любого злоупотребляющего лекарствами со временем начинает барахлить что-то, что до этого было целым и невредимым. Ну или, по крайней мере, в весьма удовлетворительном состоянии. Больная печень, слабый иммунитет, слабый кишечник, высокое или низкое давление и так далее. Каждый из его соседей по грави-гондоле нарисовал бы этот список куда более полно и красочно, да еще и с энтузиазмом.

А как же — ведь со временем эти новоприобретенные боли у всех становились все больше и вытесняли собой все остальное. Поэтому не рассказать об этом при любом удобном случае обладатель своей боли считал страшным грехом, а если его не слушали, то в грешники записывался слушатель.

Вот так и у него от злоупотребления болела душа. Проглатывая день за днем со все большей жадностью, его внутренний мир страдал все сильнее. И как и у любого больного, задействовать свою больную точку было самым последним делом. Присесть или прилечь в более неестественной позе, шагать как будто пародируя нормальный размеренный шаг, сглатывать пищу как будто против своей воли — у каждого образ жизни менялся соответствующе своей боли, в угоду подстроиться под боль.

Так и у него не дай боже заглядывать в свой собственный внутренний мир было самым последним делом. Ведь там сплошные боль и страдания. Зачем тогда туда ходить? Вот пусть эта боль так и живет там, без меня.

Еще одно из коллекции оправданий, которые как костыли служили ему видимой опорой.

Целый памфлет внутренних рассуждений и сожалений лишь при таком незначительном решении — каким путем пойти!

— Пусть будет 337.

— Поздняк метаться. Уже пролетели. Надо было раньше.

Он одновременно стиснул кулаки и зубы почти до скрежета, а челюсть его сжалась и слегка подалась вперед так, что это напоминало столетнего ворчливого старика, вечно всем недовольного.

Однако ответа он никакого не выдавал до тех самых пор, пока пилот не окликнул его снова, сбавляя скорость.

— Можете выходить.

Воздушный клапан в крыше гондолы загудел, направляя сжатый воздух в металлические подшипники, заставляя пассажирскую дверь с легким скрипом и при этом недюжинным скрежетом открываться. Их бы можно было смазать и отрегулировать при должном прилежании и выделении времени и ресурсов. Однако это было не так уж необходимо, и к этим дверям обычно никто, кроме пассажиров, не прикасался, пока они исполняли свою функцию. Даже находясь уже на своем последнем издыхании, двери изо всех сил открывались и закрывались, часто не без помощи пинка от пилота или пассажиров, которые так же могли позволить себе подобную вольность, если дверь, не дай бог, открывалась медленнее, чем для них требовалось. Промедление в десять или пятнадцать секунд могло стоить им работы, а, может, и жизни!

Именно так им думалось, как и нашему незадачливому герою. Именно потому зубы его скрежетали, отдавая в челюсть и всю голову самые неприятные на свете вибрации. Потому что он выйдет не там, где хотел.

Можно себе представить, как устроена жизнь человека, которая настолько зависит от ржавой двери, до которой особо никому даже дела нет, пока она просто висит на давно высохших шарнирах.

Натянутые струны музыкального инструмента, которые издают звуки при мельчайшем касании к ним. А если ещё и силу не рассчитать, их можно было и порвать запросто. Ведь это же не молоток или кайло, а тонкий и чувствительный инструмент, с которым необходима осторожность, аккуратность и даже, с позволения сказать, нежность.

Так же и люди — каждый из них, это своего рода произведение искусства. Только вот с музыкальными инструментами не все-то привыкли быть аккуратными, а с людьми и подавно. Окружающие люди в представлении этих самых людей были молотками, гаечными ключами, мешками с плодами, мешками с мусором, просто мусором, грушами для битья — чем угодно, но только не произведениями искусства. А когда в последний раз кто-то из нас был обходителен с пустой бутылкой, оберткой или даже с картошкой? Сложно припомнить такой аттракцион невиданной щедрости. А с людьми тем более — никто из них не заслуживал такого. Даже к самому себе было расточительным относиться с подобной деликатностью. Так с какой стати тогда другие этого достойны? Нет и тысячу раз нет.

Состроив презренную, как всегда, гримасу, он аккуратно, но торопливо встал со своего места и, пригнув голову пошел к открывшемуся проходу. Едва не ударившись головой о металлические детали откидного механизма двери, он, наконец-то смог разогнуться из позы ворчливого старичка и глубоко вздохнул, отойдя на пару шагов от места высадки, с которого уже рванула гондола, скрипя сочетанием характерного гула ревущего двигателя и такой же не менее скрипящей захлопнувшейся двери.

Это было обычным делом — моментально срываться с места после каждой остановки — ведь, как уже упоминалось, дорога каждая секунда. Вдруг кто-то займет его место в потоке грави-транспорта. Это же придется обгонять, перестраиваться, подрезать. Пилоты этого импровизированного общественного транспорта ведь тоже были людьми, которым нужно было зарабатывать свой хлеб — отсюда им и приходилось балансировать между скоростью и интенсивностью эксплуатации своей техники. Однако никто обычно не платил премиальных за аккуратную, но медленную поездку. Поэтому сей баланс чаще перевешивал в сторону скорости, отсюда и появились все эти скрипы и скрежеты, вой и гудение, отсутствие комфорта и атмосфера взаимной ненависти. Каждый ненавидел каждого за что-нибудь — за испачканный ботинок или штанину, за проигранную борьбу свободных мест, за чрезмерную близость друг к другу, плюс у каждого был ещё и вдобавок целый индивидуальный набор причин — отсутствие средств для более премиального или даже своего собственного транспорта, собственная жадность, приведшая сюда вместо более приятного места, завышенное чувство собственной важности, автоматически принижавшее всех остальных. Этот список можно продолжать бесконечно. Огромные потенциалы энергии ежедневно и ежесекундно тратились вот на это всё. На разрушительные эмоции и чувства, которые каждый был в любой момент пустить в ход. Эти гондолы напоминали своеобразные пороховые бочки. Только вместо пороха были люди, которые могли взорваться не хуже величайшего артиллерийского изобретения своего времени. Достаточно было лишь искры. На задние стекла можно было бы смело выводить такие же голограммы об огнеопасности, какие вовсю мерцают на топливных кораблях.

«Тупой придурок», — вылетело из слегка обветренных губ. На несколько секунд гримаса ворчливого старика снова вернулась, дабы со всем выражением продемонстрировать всю степень ненависти и презрения и к транспорту и к пилотам, услугами которых пользовался регулярно. Брови сморщены, глаза прищурены, а в зрачках сверкала красная ненависть, едва отражавшаяся в лужах. Или же ничего нигде не отражалось, а всему виной было лишь воображение? Челюсть напряжена, кулаки в привычной манере сжаты и готовы к бою.

Демонстрация была великолепной. Да только лицезреть это всё было, как обычно, некому. И это добавляло ещё и обиду к уже довольно мерзкому коктейлю эмоций.

«Мог бы и высадить меня там, где я просил. Выдумал какую-то чушь, лишь бы не тормозить», — продолжал себя тешить герой своей псевдоосведомленностью.

Сколько грандиозного потенциала! Каких невероятных высот можно было бы достичь, но…

Вообще было не только модно, но и банально гораздо проще культивировать всю эту разрушительную энергию, чем совершать над собой усилие и взращивать творческий и созидательный потенциал. Природа человека, а вдобавок ещё и мозг человека всегда ищут кратчайший путь. Сохранение энергии всегда стояло в приоритете, и потакание своим деструктивным состояниям виделось этим самым простым путем. Хотя стоит лишь чуть-чуть углубиться в суть явления, можно сразу заметить, насколько это было ошибочно — колоссальные объемы энергии просто прожигались, не оставляя после себя ничего, кроме внутренней пустоты, внутренней выжженной земли. И в этой энергетической ловушке были миллиарды людей. Можно себе представить, насколько объемы этой деструкции были велики.

Наш герой — не исключение. Он никогда не считал себя исключением, а скорее наоборот — лишь одним из этих самых миллиардов. Вернее, этим его пичкали почти всю его жизнь. Хоть он и силился всем вокруг доказать обратное. Однако где это видано, чтобы один зеленый юнец мог противостоять наимудрейшим старшим вокруг? Как мог противопоставить свое глупое, максималистское мировоззрение провозглашенной мудрости заслуженных членов общества? Да это моветон, господа. Вот он и ходил с опущенной головой и скрюченный, словно старик под тяжестью прожитых лет.

Глава 2. Рождение справедливости

Больная шея.

Насколько же это ему надоело. И непонятно, то ли она болит от веса его постоянно опущенной вниз тяжелой головы или от тяжести внутренних сожалений, которые внутренний стержень, точно так же как и шея, не выдерживает. Какая разница, если она все равно болит? Все равно об этом можно было благополучно забыть или сделать вид, что забыл, убеждая в этом самого себя. У всех же болит, и все терпят. Отлично, с этим разобрались. Хотя нет! Можно же поступить кратно лучше — обвинить во всем пилота-идиота! Потрясающе, эта мысль моментально заглушила собой ноющую боль в одеревенелой шее. Это он во всем виноват — постоянно приходилось пригибаться, стоя под потолком. А сидя проблема не решается — ведь приходится продолжать уворачиваться от других пассажиров. Да и уснуть нельзя. Какой кошмар! Да, решено, это все его вина.

Проходя мимо остекленного здания, он невольно обратил внимание на свое отражение. И то ли от стыда, то ли от чувства собственной гордости от придуманной идеи, он выпрямил шею, подразогнул спину — теперь, конечно, это было больше похоже на молодого человека, покинувшего на какое-то время привычную форму вопросительного знака Старой Эры.

На лице даже появилась легкая ехидная улыбка, а глаза загорелись энтузиазмом и будто бы легкой красной искрой ненависти. Скорее всего, это просто сосуды в и без того уставших глазах. Мягкие кулаки потянулись к лицу протереть глаза. Ну точно показалось, хотя обычно краснота так быстро не проходит.

Ему очень повезло увидеть себя в отражении еще до достижения места назначение, его рабочего места. Гораздо чаще в зданиях рабочих кварталов никогда не бывает окон на первом этаже или вовсе до самой крыши. Так было безопаснее и дешевле. В поисках решения ослаблять влияние беспорядков и маргинальных движений на функционирование общества было принято такое решение — это сэкономило большие средства на восстановлении поврежденных оконных рам от уличных разборок, аварий и прочих преступных проявлений. И это действительно привело к желаемому результату — почти весь подобный ущерб перешел в разряд косметических, которые не влияли на структурную целостность здания и на непрерывность потока функционирования. Это повлекло за собой изменение внешнего вида улиц — монументальные стены, и без того удручающие своей безликостью, были часто покрыты следами от пуль, взрывов, аварий и даже кровью. Изменилась так же и интегральность общества. Если раньше, заходя в здание, надо было прикладывать усилия, чтобы не замечать серость, жестокость и черноту мира, специально удерживать свою голову, свой взгляд, чтобы не отвлекаться на происходящее за окном, то теперь даже этого не требовалось. Улицы лишились миллионов свидетелей происходящего, и жизнь как будто бы стала лучше. Действительно, когда перестанешь почти ежедневно лицезреть насилие, смерти и разрушение, картина мира улучшается и создаются ощущение, что жизнь стала лучше, светлее и теплее. Пока, находясь на улице, кто-нибудь сам не становился участником подобных событий, и выращенная безмятежная картина мира не разбивалась вдребезги или не тонула в луже крови. Оказалось, что стены все же не могут полностью убрать насилие из взора людей. Более того, если жертве удавалось выжить, он становился своего рода изгоем в своем обществе. Человеческое любопытство никуда ведь не делось несмотря на всю черно-белость окружающей жизни. Член общества, подвергшийся насилию в это же так интересно!

Однако любопытство сменялось безразличием, отторжением и недоумением. Поинтересовались и хватит. Никто не хочет привносить в свою картину мира преступления, о которых все с радостью забыли. А того, чьи рассказы о полученных синяках, фингалах и потерянных деньгах, а иногда и о переломах, поврежденных конечностях выливались на окружающих словно природный фонтан, постепенно отгораживали от себя. Все его истории с общего молчаливого согласия постепенно переходили из разряда жизненных и документальных в сказочно-легендарные.

Иными словами, всем было проще считать это выдумками, чем принять суровую правду о том, что ни бетонные стены, ни генераторные щиты никуда не дели суровый животный мир людей.

В результате небольшие синяки, небольшие переломы, потерянные кошельки перерастали в поломанную жизнь — потерпевший становился изгоем, как будто он сам этого захотел. Окружающим было проще так думать. И, находясь среди людей все еще относительно цивилизованных и мирных, человек больше не мог себя с ними ассоциировать. Его отделяли и забывали, как предпочитали забывать и о существовании того самого животного мира людей. В результате человек либо сходил с ума от одиночества и терял рассудок, либо сохраняя ещё какие-то остатки разума, сам лишал себя жизни. Однако же если в нем находились какие-то качества, вроде силы духа, решимости, жестокости, твердости и уверенности, он не умирал и даже часто сохранял ясность рассудка, но вступая уже в новое сообщество — преступное. Раз уж его больше не принимали в его родном мире, он пойдет туда, где, как ему казалось, теперь его новое место.

Поэтому так до конца и непонятно, насколько эффективны были оградительные меры — статистика по сумасшедшим, умершим и ушедшим в преступники сколь тщательно собиралась, столь же тщательно и скрывалась. Вероятно для того, чтобы не полетели головы тех, кто отвечал за разработку и освоение государственных кредитов на решение данной проблемы — закрытие глаз на проблему не чуждо было никому.

Ах, как же хотелось бы ему вмешаться, изменить ситуацию. Где же справедливость? С детства это слово он только слышал от родителей и друзей, во взрослые годы тоже слышал- по скринофону, но так и не видывал его реального воплощения. Словно бы это существо из мира мифов и легенд, о котором многие знают, некоторые даже читали о нем, но никто никогда не видел воочию. Однако с чего вдруг такое ярое желание встретить эту самую справедливость? Ведь миллиарды живут целую жизнь, так и не встретив ее, и, кажется, их все устраивает.

--

В 10 лет мир все еще сиял всеми цветами радуги, даже несмотря на гнет родителей, воспитывавших сына так не со зла, а лишь в силу такого имеющегося у них умения.

Каждый день, просыпаясь, он с удовольствием и наивным любопытством разглядывал пейзаж из окна. Город свысока охватить взглядом было легко. Каждое облачко, домик, машинку (именно таким маленьким все и казалось) расценивались как детали огромного конструктора, до каждой из которых хотелось добраться, поближе рассмотреть и потрогать.

И даже выход на улицу ощущался как нечто интересное и интригующее, как порыв к свободе, к неизвестному и манящему миру вокруг.

Вот и в тот день жаркого солнцестояния он рвался исследовать ещё один кусочек мира.

Солнце, казалось, светило ещё ярче и красочнее, чем обычно. Краски окружающего мира манили и вселяли чувство наивности и беззаботности. Запрыгнув на грави-ваген, он жадно разглядывал проходящие мимо него пейзажи. Да настолько жадно, что и дальше продолжал бы ехать, лишь бы продолжать разглядывать что-то новенькое и интересное. Однако в этот раз сойти все же нужно было. Его ждало ещё более сильное удовольствие. Электронейроклуб. Молодой и неокрепший разум жадно отдавался во власть сладострастных видений, которые стабильно поставлялись в мозг энергонейроимпульсами через электроды от весьма незамысловатого устройства. Почувствовать себя героем-любовником или пилотом-асом, особенно в столь юном возрасте, стоило тех немногих карманных денег, которые иногда ему перепадали, и которые он ревностно хранил.

Сойдя на нужной станции остановки, он ринулся на другую сторону дороги, вроде бы убедившись в разрешительном сигнале светорегула.

Вспышка света столь же безмерно яркая, сколь и скоротечная. И темнота. Пустота. Когда глаза снова увидели мир, свет расплывался в мутных пятнах. И безумная боль. Неясно откуда, но боль.

Грави-катер влетел прямо в него.

Ничего не было понятно сквозь пронзающую и всепоглощающую боль. Вот его погрузили куда-то и снова тьма и беспамятство.

Глаза вновь увидели свет лишь в странном помещении голубо-телесного оттенка. Это была медицинская реанимация.

Выходит, его жизнь была в опасности. И действительно. Перелом правой ноги, многочисленные ушибы тела, повреждения лица, и самое серьезное — повреждение головного мозга средне-сильной степени тяжести, как гласил краймбух. И все сопровождалось реками нестерпимой боли.

Маленький мальчик, ещё лишь познающий мир, пропускал через себя непростительное количество физической боли. Невозможно было даже близко сосчитать количество пролитых им слёз.

Самый важный орган, сердце, не пострадал. Однако именно сердце с тех самых пор изменилось навсегда.

По прошествии долгого времени мальчик снова стал ходить, все его травмы успешно были вылечены. Двухтонный грави-катер не смог прервать или необратимо испортить его жизнь.

Справедливость — вот что теперь должно было быть восстановлено. Огромный ущерб здоровью ребёнка, не говоря о колоссальных суммах, затраченной родителями на лечение, должны были быть возмещены виновником. Так бы мог подумать любой. Патрульные инспекторы зафиксировали факт нарушения правил пилотом грави-катера, однако вместе с тем нашлись и свидетели, показывающие, что мальчик сам виноват, ринувшись через дорогу на запретительный сигнал. Это все звучало абсурдно. Однако абсурд же лег в основу судебного решения, постановившего вину именно мальчика, освободив от криминальной ответственности пилота.

Вот она — справедливость. Вот он — первый изгой. Вот он — замкнутый круг несправедливости, положивший начало вседозволенности сильных и тотальной беззащитности всех остальных.

Никто не знал, какую бездну в итоге откроет бескрайняя боль одного мальчика.

Справедливость будет восстановлена!

Нет зря же весь подростковый юношеский период яро изучались всевозможные правовые догмы во всех их толкованиях и применении. Грин вознамерился защищать всех тех, кто пострадал так же, как и он. Он с такой же детской степени наивностью полагал, что именно ему удастся найти эту самую мифическую справедливость.

Глава 3. Рукопожатие

Недаром его наполняли мысли о справедливости – ведь он направлялся во дворец правосудия.

Монументальное, красивое и величественное здание. Свежевыкрашенное, чистое, оно стояло посреди весьма мрачных и удручающих жилых строений, которые даже при самом ярком солнечном свете внушали уныние и печаль. На этажах часто не было окон, входные двери отсутствовали, фасад обсыпался. В имеющихся окнах нередкими были трещины или и вовсе часть стекла отсутствовала. На первых этажах перед окнами кто-то даже развешивал свои мягкие игрушки, если там имелся хоть сколь-нибудь огороженный дворик в метр или два. В другой обстановке эти игрушки внушали бы теплоту и уют, но здесь это придавало ещё больший оттенок отчаяния и даже лёгкого ужаса. Было видно, что квартал этот весьма неблагополучен. Впрочем, как и тысячи других. Лишь присутствие такого государственного строения придавало обстановке вокруг ещё больше гротеска и противоречивости.

Внутри стояли два привратника с лазерными винтовками и в бронированных костюмах. Проход был закрыт синим силовым полем. Грин полез во внутренний карман пальто, достал что-то круглое, напоминающее монетку и ткнул в него пальцем перед камерами внутреннего кпп.

“Старший помощник судьи, архивный канцеляр” – гласила вдруг появившаяся голографическая надпись, сменившаяся затем его фотографией, именем и прочими бюрократическими данными.

- Проходите, - произнёс суровый мужской голос в громкоговорителе.

Силовое поле стало белым и Грин прошёл внутрь. Даже дослужившись до своего титула, он каждый раз переживал, что проходя через контроль, с ним обязательно что-то случится – или удостоверение аннулируют или аппарат сломается или ещё что-нибудь. Он всегда ждал ото всюду какого-либо подвоха.

Ассистентская судейская должность ему очень льстила. Он явно чувствовал себя причастным к чему-то неуловимому, возвышенному и опьяняюще привлекательным. Годы изучения кодексов и манускриптов, посещений лекций и провокационных вопросов самым именитым специалистом в области права сделали свое дело. Он заслушивал множество судебных тяжб, как денежно-имущественных, так и личностно-преступных. Заслушивал и принимал участие в вынесении приговора. Хотя даже тут решающий голос был не у него, а у председательствующего государственного судьи, и решения почти во всех случаях принимались лишь на основе мыслей этого судьи, Грину нравилось думать, что он все же принимает какое-никакое участие в отправлении правосудия и восстановлении справедливости. Так он думал.

Как минимум его заинтересованное, внимательное и часто обеспокоенное лицо давало сторонам процесса ощущение, что все действительно будет по справедливости, а не как всегда.

А как всегда? Едва различимые эмоции чиновников, в том числе судебных, никого уже не удивляли. Да, это вселяло уныние и желание опустить руки. Однако людям было необходимо получить окончательное подтверждение безысходности из ситуации. Своего рода ритуал, заученный уже многими поколениями.

«Последняя линия справедливости и защиты для всех граждан - это судья»

Так проповедовалось среди основ легальных догмат. Так пропагандировалось правящей группировкой. Так было выгодно. Ведь недовольные будут всегда, и если не дать им возможность и место вывалить свое наболевшее, они эту возможность сами найдут, и власть предержащим это бы мало понравилось. Потому одним из редких весьма мудрых шагов было не просто не распускать, а поддерживать судебную систему. Давать массам возможность поспорить со своей судьбой, да ещё и в рамках закона.

Оттого присутствие Грина на заседаниях оживляло процесс хотя бы потому, что в его лице просящие видели жизнь, а не бездушие и ничего не выражающий холод. Тень надежды, до которой так был голоден простой житель.

Однако никто из них при этом не видел дальше собственного носа, не обладал пониманием общей картины, а именно, что из старший помощник судьи такой один на всю монументальную и многочисленную бюрократическую машину, в тисках которой находилось население, каждый представитель которого не был способен покинуть свой бесконечно повторяющийся бессмысленный жизненный цикл, свой замкнутый круг.

Казалось, он и сам не понимал монументальность своей ничтожности в системе. Молодая горячая кровь и максимализм придавали целую гору уверенности и одновременно слепое рвение, что судей чаще забавляло, хоть иногда и настораживало.

Мастодонты правосудия уже настолько обкатали весь процесс в ход ежедневных автоматизмов своей жизни, что трудно представить, как здесь мог родится судебный прецедент, не говоря уже о сияющей справедливости, которую так ждёт от них простой люд.

Любой человек, а точнее его мозг, стремится к автоматизмам, заученным ритуалам, безопасным тропам, которыми можно ходить ежедневно и ежегодно без необходимости подвергать себя стрессу и опасности. Это инстинктивное стремление - создать для себя безопасность и следовать ей. Ведь в любой новой пещере мог оказаться медведь, в новом замке не жалкий гарнизон, а хорошо натренированная гвардия, а в новом судебном решении совершенно новые реакции общественности и вышестоящих виновников.

Вот и достопочтенные судьи почти никогда не отклонялись от уже принятых традиций вынесения решений и приговоров и глупо было ожидать, что даже при совершенно новом ходе, казалось бы, похожего дела, может появиться нетрадиционный вердикт. Своеобразная предсказуемость сформировалась во всех сферах гражданских споров и преступлений. Каждый наследник знал, на что может рассчитывать, оспаривая доли других наследников. Каждый супруг, стремящийся к разводу, знал, что ему останется после судебного разбирательства. Каждый бандит знал, сколько лет или денежных средств будет стоить ему то или иное деяние. Это некоторым образом легло в основу услуг подобного контингента. В вознаграждение за заказ закладывались все расходы маргинала-исполнителя, которые он может понести при самом наихудшем исходе судебного процесса. Подобная стабильность в свою очередь привнесла стабильность в деятельность наемников. Не снижение их активности, а именно стабильность и даже системность. Каждый сколь-нибудь сведущий человек без труда мог узнать, во сколько ему обойдется то или иное дельце.

Вот и в этот раз мелкое, казалось бы, уголовное дело уже ждало своего заготовленного решения в голове судьи Бёрда, который как всегда изо всех сил старался не зевать и имитировал заинтересованность в заявлениях сторон обвинения и защиты.

Присутствие Грина облегчало ему задачу, поскольку тот и правда всегда с неподдельным интересом заслушивал процессы и часто оттягивал на себя внимание, позволяя Бёрду аккуратно зевнуть и зажмурить ненадолго глаза от скуки и остаться незамеченным. К слову, ни разу никто и не заметил его глубоких зевков, сопровождавшихся иногда даже еле слышным голосом - ещё чуть-чуть и одернется своей черной фиолетовой мантией словно в одеяло и захрапит. Или просто никто не решался ему об этом сказать. Какой дурак станет упрекать в невнимательности судью, от которого зависит, получишь ты свой домик или нет, ждёт ли тебя каторга. Прислуживание и пресмыкание с ростом технологий не просто не исчезало, а лишь сильнее укоренилось среди людей. Снова ритуалы, снова безопасные тропки вместо первооткрывания своей жизни со смелостью и энтузиазмом в сердце. Судьям чуть ли ни кланяются, как только они появляются в зале правосудия. Хоть файлеты - так в жаргоне называли судей из-за цвета из мантии - и почти сразу покровительственно прерывали процесс поклона, но ни один из них не стал бы отрицать, что это им только льстит и греет самолюбие уже с первых же секунд нудного процесса.

Бракоразводные процессы пользовались популярностью среди служителей закона и справедливости. Пикантные подробности, грязное бельё, насильно вытаскиваемое то одним, то другим участником процесса на всеобщий показ, слезы богатой или привлекательной жены, звенящий кошелёк мужа и прочие элементы так горячо любимой судьями семейной богемы.

Так было и в этот раз – молодая и красивая девушка с длинными ухоженными волосами в чёрном полуделовом костюме еле сдерживала слёзы от того, что её без пяти минут бывший муж вываливал на неё в публичном слушании.

- Эта грязная девка никогда не ценила, как я работал ради неё и детей! Я создал целый бизнес, купил ей транспорт, просторную квартиру, а она меня всё время пилила…И за моей спиной гуляла с другими мужиками! А, может, и дети эти не мои, а? – почти что со слюной на губах изрыгал из себя разгневанный молодой мужчина в брюках, лёгкой кожаной куртке времён начала 21 столетия и в тёмных очках, несмотря на то, что он в помещении.

- Снизьте свой тон, я хорошо вас слышу, - покровительственно выдал судья, спокойно и невозмутимо заслушивая всю эту грязь, которая называлась позицией стороны в процессе.

- Да как же тут не кричать, господин судья? Как можно сохранять спокойствие, когда эта шлюха наставила мне рога, родила не от меня, а теперь хочет оттяпать львиную долю всего моего состояния?

- Вы проводили экспертизу? – вмешался помощник судьи.

- Да какая к чёрту экспертиза? Вы что, не слышите, она же грязная распутная девка!

- На вопросы старшего помощника вы обязаны отвечать с той же точностью, что и на мои, господин Мольтер.

Лёгкие мурашки пробежали по коже Грина под одеждой. Он прекрасно понимал, что обладает лишь крошечной толикой той власти, которой облачён его руководящий судья. Однако в каждый момент, когда этой властью с ним делились, подчёркивали его значимость, он мог начать буквально таять, как сливочное масло и в то же время наполниться невиданной для себя отвагой и решимостью, которые могли его распирать настолько, что это могло провоцировать его на поступки слегка более дерзкие, чем привычные ему и характерные его образу жизни.

- Ннет…, - скомкано промямлил мужчина. – Но..она и не нужна! Вы же только посмотрите на неё, и сразу поймёте, что верить ей нельзя!

- А другие свидетельства неверности вашей достопочтенной супруги у вас имеются? - с завидной уверенностью в голосе продолжил Грин. Взгляд его ожесточился при произнесении данного вопроса. Вот он, маленький момент справедливости! Вот она минута его славы, когда он может хотя бы на несколько мгновений ощутить себя рыцарем в сияющих доспехах, поборником честности и вселенской справедливости, о которой он так мечтал с самых юных лет.

Однако даже здесь чистота помыслов могла быть подвергнута сомнениям. Как бы он ни старался, он не мог подавить в себе мысль, что делая то, что он делает сейчас, защищает красивую женщину. И это ему льстило, это грело его с детства ущемлённое и сломленное самолюбие.

- Я…я чувствую, что она мне неверна! Я знаю, что вчера она была с мужчиной, но…

- В таком случае прошу воздержаться от необоснованных обвинений в адрес вашей достопочтенной супруги. Насколько я понимаю, на момент времени “вчера” вы уже находились в процессе развода и прекрасно понимали, что семья ваша не сохранится. Поскольку вы не предоставили никаких свидетельств в пользу того, что госпожа Энн Мольтер опорочила свою и вашу честь прелюбодеянием, а также другими схожими по родовым признакам действиями, такими как намерение, общение, времяпровождение с другими мужчинами или женщинами с целью проявления романтического и сексуального интереса ДО момента начала бракоразводного процесса, то прошу прекратить судопроизводство в данной части процесса.

- Господин старший помощник, не преждевременная ли у вас реплика? Мы ведь ещё не завершили слушание даже одной из сторон, - с неподдельным изумлением и интересом судья обратился к своему служащему.

- Вы правы, ваша честь, время подведения черты под позициями сторон ещё не настало, однако мне уже ясно видится, что сторона обвинения, он же муж, намерен растянуть процесс, выдвигая всё новые обвинения против своей жены без предоставления доказательств. Это лишь просто трата времени. В связи с этим рекомендую не начинать судебное производство в данной части дела. – Эйфория Грина вышла на своё плато, и он отдельными частичками своего внутреннего я стал чувствовать, что это предел. Если судья отклонит его рекомендацию, дальше свой обвинительный тон Грину придётся умерить.

- Хм…у вас есть какие-либо свидетельства, подтверждающие порочащее поведение вашей жены, которые вы можете предоставить суду на рассмотрение прямо сейчас? - Ну…какие тут могут быть доказательства…достаточно посмотреть в её бесстыжие глаза!

Глаза девушки в этот момент было видно довольно плохо – она прикрывала их рукой, чтобы не видно было слёз от горечи и страданий, испытываемых ею от всего происходящего.

- В связи с отсутствием запрошенных свидетельств рекомендация старшего помощника одобрена. Переходите к сути вашего иска.

- Нно…, слегка опешив мужчина начал заикаться, - как же…

- Если у вас нет никаких требований, процесс закрывается, - выпалил Грин, сильнее нахмурив брови, встретив озлобленный взгляд почти потерявшего дар речи Мольтера.

- Я прошу оставить за мной право на весь мой бизнес и половину квартиры. Машину пусть оставляет себе. Ну и…обещаю помогать ей по возможности.

- Ваши требования зафиксированы. Садитесь на своё место. Вызывается госпожа Энн Мольтер для дачи ответных объяснений по сути предъявленных требований.

Девушка впервые за долгое время подняла взгляд, шелковым платочком промочила слёзы на своих глазах, поднялась со своего места и встала за трибуну.

Грин не переставая разглядывал девушку – невероятно красивые волосы, аккуратные черты лица, утончённая фигура. “Чего ему не хватало с такой шикарной особой? Неужели она способна довести мужчину до такого состояния?” – этот и другие вопросы звенели в его голове, пока он, стараясь не подавать вида, любовался этой заплаканной девушкой, слёзы и печаль которой делали её по-своему прекрасной. Так он её видел.

- Вы не хотите ничего добавить? В первой половине дела вы были столь активны, а сейчас что же?

Этот вопрос словно вырвал Грина из философских размышлений об этой девушка.

- Эм…я лишь поддержу ответные требования обвинённой стороны. Мы ведь уже ясно с вами увидели, кто здесь агрессор, а кто жертва. Увидели, кто заслуживает справедливости, а кто – наказания. Не вижу никаких оснований, чтобы отклониться от судебной традиции и встать на сторону жены, матери детей.

- Благодарю, ваша рекомендация принята к рассмотрению. Заседание окончено, сторонам надлежит явиться завтра для заслушивания решения суда. О времени вынесения решения вы будете уведомлены до конца сегодняшнего дня.

Носитель фиолетовой мантии величественно направился к выходу, встав со своего председательствующего места.

- Спасибо, я не сомневался в вашем высочайшем профессионализме, - уверенным с долькой лести сказал Грин судье вдогонку.

- Не за что, Грин. Не за что, - почти равнодушно было сказано в ответ.

Выйдя в коридор вслед за всеми, Грин хотел было подойти к наполненной печалью девушке и утешить её, однако ему на глаза в дальнем конце коридора попалось что-то фиолетовое. Это мог быть лишь судья, кто же ещё. Он с кем-то разговаривал. Широта его мантии не позволяла разглядеть собеседника судьи, однако отблеск света от очков на лице этой таинственной фигуры отбросил всякие сомнения.

“О чём Викс Мольтер говорит с судьёй? Неужто пытается подкупить? Скорее всего”.

Грин спокойно выдохнул после минутной тревоги. Его непоколебимая вера в высшую справедливость взяла верх и отогнала дурные мысли о взяточническом исходе дела. Он верил, что его руководящий судья, несмотря на кажущуюся его невозмутимость и абсолютную безразличность, ни за что не пойдёт на такую подлость.

После десятка подобных заседаний день пролетал незаметно, и теперь Грина ждал тот же самый ритуал – сомнения, грязная лужа, случайно оказавшаяся под его ногами, больная шея, регулярно напоминающая о себе нестерпимой, хоть и короткой болью и ненависть ко всем окружающий в грави гондоле, которая уже с привычным грохотом, скрежетом, потом и ворчанием переполняющей её толпы, довезёт его до дома.

Однако в этот раз мысли его настолько были заняты той девушкой, что всей этой привычной мерзости и страданий он словно не замечал. Ещё бы! Ему удалось урвать сидячее место, да ещё и у окна! Конечно, виды были далеки от привлекательных – клубы дыма от заводов, безликие бетонные стены, иногда разукрашенные следами взрывов или чей-то кровью, грязь и полуразрушенные частные дома, соседствующие с монументальными корпоративными зданиями или сияющими жилыми комплексами. Однако грех было жаловаться – ведь другие не имели и этого и терпели стоячую поездку на виражах, и были вынуждены лишь лицезреть других пассажиров и протекающую ржавую крышу.

Грин смотрел в окно, а словно вглядывался то ли в самого себя, то ли куда-то ещё, чего было не видно всем остальным. Обычная комбинация защитной реакции мозга и саморефлексией, позволявшая без потери адекватности каждый день усваивать полученную за день информацию и игнорировать раздражители, лишь дополнительно высасывавших жизненные силы.

Он пытался поспать сидя – в большом количестве каждодневного стресса он изыскивал любую лишнюю возможность восстановить свои силы. Его не смущало, что во время сна он запросто мог проехать свою улицу, или что его могли обворовать, или ещё что-нибудь, к чему он не будет готов. Да и карманники уже почти перестали посещать данный вид транспорта, прекрасно понимая, что его наполняют лишь самые отчаявшиеся и нищие представители общества. И лишь редкие экземпляры, как Грин, пользовались им с целью накопить хоть сколь-нибудь ощутимую сумму, чтобы сделать свою жизнь чуть-чуть более значимой. Или спокойной. Кому чего не хватало.

Поспать ему редко удавалось из-за сочетания внешней тряски гондолы и внутренней тревоги. Однако погрузиться в некое подобие дрёмы или транса ему удавалось. Глаза почти полностью закрывались и мозг словно отключался на пару секунд с некоторыми промежутками – и вот, Грин словно незаметно проскочил ещё несколько минут своего пути. Потом ещё и ещё. И такими скачками он почти всегда добирался до дома, почти не замечая длительность и проблемность обратной дороги.

По привычке прикрыв глаза, Грин почти перестал вслушиваться в звуки вокруг него – ворчание, шепот, недовольные бормотания пассажиров и различные скрипы и скрежеты гондолы вскоре слились в один поток шума, от которого ему уже довольно легко отключиться. Немое кино в окне подхватывало эту новоявленную тишину и дополнительно расслабляло, и погружало если не в сон, то в свои собственные глубокие размышления.

“Надеюсь, с ней все хорошо. Она выглядела такой расстроенной и подавленной. Надо было догнать её! Подбодрить её…Интересно, как она там, справляется?”

Однообразные и мрачные пейзажи сменялись один за другим, а трещина на стекле придавала этому зрелищу ещё больше драматизма и жизнеотторгающего впечатления.

Сквозь транс он видел всё это, но не вглядывался. Вглядывался лишь в узоры царапин и трещины стекла, которые в какой-то момент стали еле заметно поблёскивать зелёным светом все чаще. В какой-то момент он впервые увидел в стекле еле различимое собственное отражение. Черты лица едва ли можно было видеть, но глаза…сверкнули ярко зелёным светом, в следующие секунды ослепившие Грина.

Весь окружающий мир словно исчез. Была лишь чёрная пелена и зелёная дымка, клубившаяся по кругу и открывавшая словно какое-то окно.

…“Я очень боюсь его! Он преследует меня. Всю ночь сегодня стоял у меня под окнами! Мне даже страшно было добираться до суда. А сколько грязи я выслушала сегодня!” …

“Что? Это она? Почему я её слышу? Неет, опять я влюбляюсь в свою подопечную…”

…” Стой, подожди, кто-то пришёл…Ты? Нет, стой! Пожалуйста!” …

Звук громкой пощёчины и последовавшие истошные крики девушки вселяли такой животный страх и ужас, что Грин немедленно проснулся.

Он слегка потряс головой, широко раскрыл глаза, всмотрелся в окно – сплошные старые дома, окруженные грязью. Он почти приехал.

Грин едва запомнил, как вышел из гондолы и добрался до кровати в своей квартире. Это было довольно большое помещение, в котором, однако, почти отсутствовал ремонт. На стенах ещё были привычные 21 столетию странные бумажки, которые когда-то называли обоями. Пол в некоторых частях был деревянный, а дверь приходилось закрывать с усилием, поскольку она уже давно сходила с петель и висела довольно криво.

Сердце его наполнялось болью. Неужели он успел настолько привязаться к незнакомой девушке, что позволил в собственной голове проявиться подобным переживаниям?

Кровать, сон…его любимая часть суток! Он всегда любил поспать – во сне все его проблемы улетучивались, а им на смену приходили самые смелые грезы, которые он грел глубине своего сердца.

- Сон меня успокоит. И я забуду о ней, как и о многих других…да, - с лёгкой ноткой сожаления сказал он сам себе. Ещё бы, он уже успел восхититься этой девушкой, как снова в очередной раз обрубает себе эту возможность, не считая себя достойным её внимания.

Укутавшись в любимое одеяло, он погрузился в сон с лёгкой улыбкой на лице.

Привычная чернота сновидений окутывала его раскрывшееся сознание. Пережитые за день события пролетали перед ним с невероятной скоростью, пока снова не осталась сплошная чернота. Подозрительно знакомый зелёный дым стал наполнять эту черноту, вскоре открывший Грину совсем не то, что он привык видеть в своих собственных сновидениях.

Богато обставленная светлая и роскошная квартира поражала воображение. Кем же нужно быть, чтобы иметь такое жильё? Вряд ли даже при своём аскетичном образе жизни Грину удалось бы накопить на такое. Восхищение вызывала каждая деталь – светлые каменные стены, украшенные картинами, белая ваза с фруктами на стеклянном столе. Небольшие колонны отделяли зону готовки от основной жилой комнаты, размерами напоминавшей школьный зал. Взгляд привлёк стеклянная полупрозрачная дверь, к которой непременно возникло желание приблизиться. Ведь любопытство никто не отменял? Даже во сне. А сон ли это? Какая разница. Всё равно поутру это не будет иметь никакого значения, как обычно. Однако не каждую дверь стоит открывать, ибо не каждый готов к тому, что за ней увидит.

Как и Грин не был готов – ведь за этой дверью продолжился его дневной кошмар. Он невероятно чётко видел и слышал, как Викс Мольтер избивал, насиловал и оскорблял свою жену Энн. Волосы молодой девушки были растрёпаны, все щёки в слезах, а всё её тело было в покраснениях. Чуть выше одной из её бархатных щёк виднелся приличный синяк.

- Проклятая шлюха! Так ты любишь? Да? По-хорошему не хочешь, значит получай…

Сложно было разобрать речь его жены, которая в основном состояла из воплей, слёзных всхлипываний и редких ответных оскорблений, за что она тут же получала новые порции унижений и избиений.

Ярость переполняла Грина. Он в очередной раз пожалел, что не подошёл к ней, не утешил её и не предложил помощь. Ярость и ощущение бессилия перемещались в нём в бурный коктейль, пробуждавший в нём самые разные желания – от одаривания этой девушки щедрой любовью до кровавой расправы над её супругом. Однако ничего из этого сделать он не мог. Редко кто из нас может контролировать сны.

В какой-то момент насильник наконец сбавил обороты, закурил сигарету.

- Раз сама не отдаёшь мне всё, то ты сдохнешь, а я и так всё получу.

- Ты сам…сдохнешь…от своей же черни внутри…

Мужчина будто вновь наполнился силами, схватил обессиленную девушку за волосы и притянул к себе.

- Ты сдохнешь, поняла, шлюха??? – не дождавшись ответа, он кинул её обратно на кровать. – Одевайся, тебя должны видеть в суде.

В страшном гневе и ужасе Грин проснулся, закричав так, как не кричал уже много лет. Он сам не заметил, как стакан с водой, обычно стоявшей у кровати, улетел в самый дальний конец комнаты, разбившись на мелкие кусочки.

- Блядь…, - оправляясь от шокирующего сна, он постепенно осознал, что ему теперь ещё придётся собирать сотни осколков стекла. А взглянув на свою руку ещё сонным и мутным взглядом, окутанную чем-то красным, подумал, что ему ещё придётся и свою собственную рану обрабатывать.

Лениво поднявшись с кровати, он направился в ванную комнату, где у него хранилась домашняя аптечка. Он намеренно держал правую руку в стороне, и все делал левой рукой, чтобы не испачкать все в собственной крови. Не без усилий достав бинты и медицинскую жидкость, он поднёс свою руку к раковине. Никаких следов крови, рука такая же целая, какой и была перед сном.

Грин потряс головой, ещё раз посмотрел на свою руку и воодушевился тем, что ему не нужно перевязывать себя самого. Воодушевление через минуту сменилось разочарованием – а кто же будет осколки собирать? Вооружившись тряпками и уборочным ваакуматором, он направился в комнату, пристально вглядываясь в пол в поисках осколков. Как бы он ни старался, ни одного осколка найти он не мог. Даже включив освещение на максимум, ничего не полу не заблестело. Всё ещё опасаясь осколков на полу, он аккуратно подобрался к стакану, который целый и невредимый стоял на полу. На нём были лёгкие трещины, которые исчезали за зелёным сиянием в этих самых трещинах. В очередной раз сильно протерев глаза, Грин посмотрел на стакан – он был абсолютно целым.

- Что за хрень мне вчера снилась? Ну и торкнуло меня с этой бабы. – с лёгким пренебрежением в голосе успокоил он самого себя, как бы обесценивая все увиденное, услышанное и почувствованное, чтобы восстановить в голове привычную картину мира.

Натянув на себя чёрные брюки, рубашку, пиджак и туфли, он со всей уверенностью двинулся вперёд ловить грави гондолу. Он не мог пропустить оглашения решения по делу, которое волновало его гораздо сильнее, чем должно бы. С непривычно быстрой скоростью он вышел из дома по направлению к дороге через дворы.

“Почему я так за неё переживаю? Да, она красивая молодая девушка…но почему именно она? Почему именно о ней мне постоянно видится подобная чепуха? А вдруг и правда её муж делает с ней подобное…Нет, это же мое собственное воображение! Как оно может отражать суть действительности? Нужно быстрее добираться до суда и…”

Бесконечный поток его мыслей сопровождался словно бы таким внутренним сиянием, которое разжигалось в его глазах, в его душе и окрылявшим его как будто ангела.

Не успев довершить свою собственную мысль, он уже стоял перед зданием суда.

“Как быстро я в этот раз добрался! И никто мне на ноги не наступил. Я даже не вспотел от духоты в гондоле! Вот это да…”.

И правда, всю свою дорогу до суда он не помнил. Не помнил, как садился в гондолу и ехал, как сходил с нее. Не помнил даже ни одного пассажира, ехавших вместе с ним. Должно быть, он настолько был поглощён своими внутренними переживаниями, что совсем не обращал внимание на внешний мир…

Его собственные рассуждения и переговоры с самим собой прервал громкий, но весьма благородный звук электроники движущегося кара.

“Несомненно, Мольтеры”. В следующую же минуту его предположение подтвердилось, когда он увидел выходящего Викса с левой стороны и затем открывшего правую дверь и словно вытаскивавшего из машины, хоть и аккуратно, свою жену. Он что-то шепнул ей на ухо, а затем толкнул её вперёд. Она сбивчивым шагом стала подниматься ко входной двери и почти что упала на ступеньках.

Грин успел поймать её и помог её обратно подняться. Он попытался взглянуть ей в глаза – они были на удивление сухими, но не от спокойствия и гармонии. Сухими они были, словно все возможные слёзы уже покинули её глаза и плакать она была просто не в состоянии. На бархатной щеке был виден уже удивительно знакомый синяк.

“Не может быть!” – прокричал он в своей голове.

- Спасибо, мистер…

- Грин. Старший помощник судьи, Грин.

- Так это вы вчера выдвигали свои смелые предположения. Удивительная заинтересованность для судебного чиновника.

Парень слегка оскорбился данным суждением, но в следующую секунду его внутренний зарождавшийся гнев сменился милостью.

- Зря вы так. Суды стоят на страже…

- Ты кто? С какой стати трогаешь мою жену? - ворвался в почти что интимный разговор мужчины, впервые снявший свои очки и словно готовившийся пойти в атаку.

-Это…старший помощник судьи…я правильно сказала? – доля бодрости в её голосе разозлила её мужа и воодушевила Грина.

- Всё верно. Вам надлежит через 15 минут быть в зале суда для заслушивания решения по вашему делу.

- Будем, не переживай, господин помощник…, - с едва скрываемой злобой ответил Викс и снова подтолкнул свою жену вперёд.

Знакомая ярость снова обуяла Грина. Точно так же зол он был у себя во сне, но только теперь эта была реальность, и он мог тут же ответить обидчику. Кулаки и челюсть его сжались почти до скрежета, брови нахмурились. С непримиримой яростью смотрел он вслед открывающему двери суда Виксу. Как только двери закрылись, стекло в них блеснуло чем-то красным и в следующую секунду треснуло.

Навстречу поднимающемуся Грину выбежал судебный страж в чёрной униформе.

- А, мистер Грин? Доброе утро! Не видели, кто разбил это стекло?

- Доброе утро…что? Какое стекло? – слегка не понимая вопроса, отвечал парень, выбираясь из волны собственного гнева.

- Стекло. Вот же! Его только что кто-то разбил.

- Действительно…, - Грин оценивающе посмотрел на стекло в двери, которую секунду назад сверлил взглядом. Впервые за всё время работы здесь он увидел, как эта дверь получает какой-либо урон.

- Вы видели кого-нибудь?

- Нет, здесь был только я и граждане Мольтеры...посмотрите камеры наблюдения. Мне нужно идти…, - задумчиво пробормотал Грин, всё ещё разглядывая треснувшее стекло.

- Конечно. Я лишь надеялся, вы тоже кого-то видели. Проходите.

Звенящая тишина стояла в зале суда. Грин, сидя на своём месте рядом с судейским, невозмутимо разглядывал супругов, стоявших далеко друг от друга, как всегда и символизируется конфликт между сторонами в суде.

Викс был спокоен, даже словно чего-то ждал. Очки снова мешали видеть его глаза, но хитрая улыбка выдавала его наглость и ощущение безнаказанности, с которым тот будто бы уже привык жить.

Энн стояла, почти не двигаясь. Она опустила голову, то ли смотря в пол, то ли закрыв глаза вовсе. Она скрестила руки перед собой, а её длинные волосы почти полностью прятали синяк на щеке. Она уже не плакала. И от этого Грина охватывал ещё больший ужас.

“Что же с ней такое? Неужели она смирилась со всем происходящим? Или он как-то заставил её помириться с ним…”

Распахнулась дверь и в зал величественно вошёл файлет. Он забрался на самую высокую точку зала, на своё место, раскрыл бумаги, которые нёс перед собой.

- Именем правительства планеты Земля, я, судья государственной власти при старшем помощнике и архивном канцеляре приговариваю – Викса Мольтера отказаться от семидесяти пяти процентов своего имущества, в которое входит его бизнес, квартира, транспорт и кредитные средства в пользу Энн Мольтер и её детей после их развода. Запретить Виксу Мольтеру обвинять свою супругу в неверности до предоставления им соответствующих доказательств председательствующему или иному государственному суду. Оформить развод супругов Мольтеров через четыре месяца после завершения данного процесса.

Снова эйфория Грина была прервана самым неожиданным образом. Какие ещё четыре месяца? Она же не выдержит столько…

Догнав спешно покидающего своё место судью, Грин даже позволил себе коснуться его.

- Почему такой долгий срок? Вы же сами видели, как он к ней относится! Он изведёт её за эти четыре месяца.

- Вы переоцениваете угрозу с его стороны. К тому же мы, как последняя инстанция служителей закона, должны делать всё возможное, чтобы сохранить семью. Для этого я и дал им время, чтобы они примирились.

- Ноо…

- Дело закрыто, Грин.

Судья не стал дожидаться ответа и вышел в коридор. Вслед за ним поспешил Викс, вскоре нагнавший его.

Грину снова не суждено было слышать их разговор, однако их крепкое рукопожатие красноречиво сказало ему всё.

- Действительно, не за что…, - вполголоса проговорил парень разочарованным голосом, глядя на улыбающихся друг другу судью и Викса.

Правосудие. Последняя инстанция справедливости.

Глава 4. Вспышка справедливости

Ночные кошмары. В них он вечно от кого-то прятался или убегал. Это был или какой-то монстр или просто незримая угроза, создававшее непримиримое ощущение опасности и страха. Отсутствие спокойствия, вечное напряжение. Казалось, что во сне он постоянно боролся с какими-то демонами, отчего и стал юристом, поборником права, защитником справедливости.

У множества людей мог бы возникнуть вопрос - а почему не полиция или вообще спецназ? Эти ребята прямо во плоти борются с несправедливостью и всеми плохими ребятами. Ответ был прост - Грин почитал, прежде всего, силу ума, но не силу тела. Поэтому телосложение его было вполне обычным, его быстро могла утомить долгая прогулка, а пробежка или долгий подъем по ступенькам и вовсе мог заставить колотиться его сердце с такой бешеной силой, как будто оно вот-вот выпрыгнет.

С самого детства его в школе окружали хулиганы, которые то и дело подшучивали над Грином. И все они были хорошо сложены, занимались самыми разными видами спорта. Например, был такой футбол - когда-то люди устраивали целые планетарные чемпионаты по искусству пинать мячик по полю.

И Грин непременно противопоставлял силу своего ума физической силе своих обидчиков. Он был и есть неколебимо убеждён, что их хулиганское поведение обусловлено как раз недостатком или, как ему самому нравилось выражаться, слабостью ума. Только тогда он не знал, как использовать свой ум, чтобы противостоять постоянным нападкам. Но уже тогда он без лишней тени сомнения ставил себя выше них и словно чувствовал превосходство своего ума, своей интеллигентной натуры над этими неандертальцами.

И на всех финальных экзаменах он это превосходство доказывал. Насколько же сложно ему было сдерживать самодовольную улыбку, когда объявляли результаты этих самых экзаменов, и его имя звучало на самом верху рейтингов. Каким же могучим он себя ощущал в те мгновения. Он был буквально окрылён и будто вот-вот был готов взлететь на крыльях своего самодовольства и превосходства.

Однако здесь его поджидали лишь новые разочарования. Вместе с ним учились как и просвещённые, трудолюбивые ребята, так и самые настоящие разгильдяи, а иногда даже и те же самые негодяи и хулиганы, от которых он так хотел сбежать во время школы. Его прямолинейная и, разделённая на чёрное и белое, картина мира начинала рушиться. Однако надежда всё ещё тешила его хрупкую душу. Надежда, что он снова выучится, снова докажет превосходство ума над грубой физической силой. Правда, на деле это часто приводило к тому, что он снова прогуливал занятия. Начав это соблазнительное дело в школе, он продолжал его в высшем учебном заведении. Пропускать занятия было так легко и так опьяняло. Отсюда он и прогуливал занятия по базовой физической подготовке, которые он всячески презирал и искренне не понимал, с какой стати, ему, будущему светилу юриспруденции, нужно подвергать себя этим унижениям, бегать круг за кругом на стадионе, сдавать какие-то нормативы. Фу, от одной мысли об этом ему становилось противно. И какие-либо доводы о полезности физической активности он начисто слышать не хотел. Он яростно презирал всё, что связано с физическими нагрузками. Даже гулять пешком ему нравилось далеко не всегда, ибо искренне не понимал, зачем напрягать свои ноги и лёгкие, когда уже давно придумали транспорт для этих дел. Физические нагрузки он считал крайним примитивизмом, а всех, у кого в жизни эти примитивизмы были - пещерными людьми, дикими, неандертальцами. Потому они все не были способны понять широту его души, бесконечную глубину его ума, деликатность его сердца. Так он считал. Ему гораздо проще было решить за всех, выстроить в своей голове такую, понятную ему картину реальности, чем пытаться прорубаться через собственные страхи и предрассудки и ощущать реальный мир.

Так вот, его питала надежда, что когда он наконец-то уже выучиться, то сможет быть защитником закона и угнетённых, и он продемонстрирует, как сила его ума, его осмотрительность и чувство справедливости превалирует над грубой физической силой, над теми самыми негодяями. Что наконец он сможет наказать всех негодяев. А в их ряды он уже успел записать великое множество людей…

Знакомое чувство ужаса и страха, как во сне, когда он боролся за свою жизнь с неким монстром, наполнило Грина. Только он не спал. Он смотрел на судью и Викса, улыбающихся друг другу, словно давние приятели.

Прямолинейная картина мира продолжала рушиться. Мир из чёрного и белого всё больше становился чёрным. Вот они - те самые негодяи, от которых он бежал уже не один десяток лет, и которых мечтал покарать не один десяток лет.

Что же это, все долгие годы обучения и наполнения своей светлой головы бесчисленными знаниями, взращивания человечности в своей душе коту под хвост? Неужели всё было зря? Ведь он искренне верил, что пройдя все эти долгие этапы сможет. Что он наконец-то сможет…Сможет противостоять обидчикам.

Невероятное чувство пустоты заполняло его. Он чувствовал себя бесполезным. А все прошедшие слушания - это что, просто спектакль? Игра на публику? Которой на смену придёт жестокая реальность договорных решений суда, подосланных наёмников и очередного оплаченного приговора для наёмника, который этим заказом обеспечил безбедную жизнь?

Что делать? Говорить с судьёй? Он уже говорил с ним во время слушаний. Обращаться в правоохранительные органы? Они ничем не помогут, пока злодеяние не будет совершено. Самому взяться за кулаки и оружие? Но это бы значило признание Грином неверности своего миропонимания и всего жизненного курса. Да и поздно было об этом думать. Какие были шансы у заштатного государственного клерка, никогда не державшего в руках оружие и едва ли когда-то вступавшего в схватку против головорезов и бандитов, буквально каждый день живущих своим криминальным промыслом?

Однако то ли глупость, то ли последние частички убеждённости в своей правоте, то ли ещё какая неведомая волшебная сила толкнула его подойти и заговорить с заплаканной и избитой девушкой.

- Я сделал всё, что мог. Простите меня.

- Многого ли стоят судейские извинения, оставившего меня на произвол случая?

- Я ещё не судья, поэтому…

- Что вам нужно?

- Я…за вас беспокоюсь, - застенчиво выдал Грин.

- Ха! Вот так неожиданность…но ведь процесс уже закончен? Что вы на самом деле хотите? - недоверчиво и слегка высокомерно вопрошала Энн.

- Но я ведь уже сказал, что…пожалуйста поверьте мне! - почти жалобным тоном продолжал Грин.

- Допустим. Вам, государственному чиновнику, не всё равно. Кому скажи - не поверят! И ведь странно, почему же? Чего ещё можно ждать от вас, кроме таких бессердечных и бездушных приговоров. Мне даже негде прятаться от него и его дружков-головорезов…

- Хотите…я вас сегодня домой довезу?

- Как можно быть таким бессердечным и наглым одновременно?? - вспылила девушка.

- Вы ничего такого не подумайте…я просто провожу вас, - не без дрожи в голосе отвечал Грин. Общение с красивыми девушками всегда вызывало в нём излишнее волнение.

Девушка молчала некоторое время, словно задумавшись о чём-то. Грин смотрел на неё с надеждой, не проронив ни слова. Он разглядывал черты её лица, вглядывался в глаза, пытался понять, о чём она думает и что же ответит ему.

- Извините…до свидания, - скомкано выдавил из себя Грин, отходя от девушки и выходя из зала суда.

“Как можно быть таким глупцом! Какая девушка согласится пойти с тобой куда-либо?”. Подобные мысли наполняли его голову, а сердце наполнялось сожалением. Даже и пытаться заговаривать не стоило. Лишь в очередной раз выставил себя в глупом свете. А так она хотя бы думала о тебе с уважением, как о приближённом к судье человеке, от которого зависит её судьба. Может так, что она сама бы к нему подошла с просьбами и мольбами о помощи. Но нет. Надо было ему подойти к ней первым и заговорить с ней. Вообще заговаривать с девушкой - всегда плохая идея.

Находясь поглощённым потоком сожаления, он и сам не заметил, как забрал свою куртку и вышел на улицу из здания суда. Шёл дождь, и Грин сильнее надвинул воротник куртки на шею. Он спускался по ступенькам к улице, шлёпая по маленьким лужам. Ему нравились эти ступеньки, ходить по ним. Они давали ему ощущение приподнятости, возвышенности над проблемами мира, словно приближали его к мировому обществу справедливости. Ему нравилось ощущение, что он выходит каждый раз из такого величественного здания - на вид оно всегда выглядело чистым, без каких-либо повреждений, да ещё и с вооруженными привратниками. Окружающие дома отнюдь, часто выглядели весьма плачевно - разбитые или отсутствующие окна, покосившийся забор, хлипкие двери, обваливающийся кирпич или бетон, а в паре зданий даже могло не быть часть крыши. При всём при этом дома не были заброшены - в них жили обычные люди. Сие сочетание - обычные нормальные горожане, живущие в таких полуразрушенных домах - могло буквально застопорить сознание. Такое тесное сосуществование буквально двух противоположных категорий удивляло, поражало и часто угнетало. Хотя с другой стороны, вся эта комбинация могла подарить и даже облегчение. Потому что вся эта история была не про вас. Вы просто мимо проходите, пройдёт несколько минут, и вы забудете это гнетущее душу зрелище и погрузитесь в свои собственные дела или размышления.

Вот и Грин, как обычно, остановился, дойдя до конца ступенек. Он вглядывался в эти дома словно заворожённый. И действительно, подобное зрелище, порой, буквально гипнотизирует. Вы становитесь захваченным этими гротескного вида домами, которые уже, по-хорошему, уже нужно сносить, и живущими в них вполне обычными людьми, а не бандитами или какими-нибудь монстрами. Глядя на эти виды, Грин каждый раз прокручивал в голове смоделированный образ жизни - как можно было бы жить в таких домах. Как приходилось бы беспокоиться о непрочной двери, о пробитых окнах, постоянных сквозняках. А как бы должна была сложиться жизнь, чтобы оказаться в подобном жилье? Может, это люди из неблагополучных семей? А, может, потерявшие свои деньги? Или же они просто не могут добиться более достойного дохода, и поэтому им приходится жить в таких полуразрушенных домах?

Как и всегда, в голове Грина одна мысль цеплялась за другую, другая за третью и так далее бесконечно по цепочке, которая ещё и начинала разветвляться во все стороны. И так происходит до бесконечности, пока его что-то не потревожит или он сам не вспомнит о более необходимой реальности в данный момент. Ему нравилось простраивать в голове целые микро-вселенные за считанные секунды, напитавшись лишь какой-то определённой картинкой из реального мира. С одной стороны - он так уходил от каких-то неприятных ощущений от реальности, а с другой - словно бы сам выступал творцом потенциальной реальности, когда брал на себя эту роль и в своей собственной голове выстраивал то, что, по его мнению, могло бы быть. Если окружающие, чаще всего, находили это в нём достаточно инфантильной чертой, то сам он гордился такой своей способностью, считал это своим большим достоинством и свидетельством неординарного ума.

В этот раз неординарный ум был возвращён в реальность голосом той самой девушки, что несколько минут назад отвергла его помощь.

- Господин Грин! Подождите! Стойте! - девушка кричала на ходу, спускаясь по тем самым ступенькам на своих каблуках. Удивительно, как даже при таких трагических обстоятельствах, девушка может невероятно подавать себя.

- Да? Что случилось? Я вас слушаю, - воодушевлённый и окрылённый Грин повернулся к девушке и устремил всё своё внимание на неё. Воистину редко какая-либо представительница прекрасного пола обращалась к нему первой, да ещё и довольно учтиво.

- Погодите! Я зря с вами так говорила. Вы и правда хотите помочь?

- Ну…не то, что бы я всемогущ, но проводить вас я могу, - тут же засмущался парень, преуменьшая благородство и искренность своих намерений.

- Если вам не трудно, я была бы вам обязана. Я всё обдумала, и решила, что всё же не сдамся так просто. И для начала мне нужно пожить в другом месте. Но для этого я должна забрать свои вещи, поэтому мне придётся появиться в нашей с ним квартире ещё раз.

- Конечно! Конечно! Можем поехать прямо сейчас, - в подобной ситуации Грин запросто мог забыть, что ему самому ещё предстоит непростая дорога домой в тесной грави-гондоле, предстоит попытаться выспаться, чтобы продолжать своё дело и иметь шанс выбиться в свет. Абсолютно неизвестно, сколько займёт вся эта затея, но юношеский максимализм в сочетании с благородством и гормонами затмили все разумные мысли об отказе от этой затеи.

Он уже собирался вызывать такси, готовясь пожертвовать значительную часть своих денег, как вдруг услышал звук приближающегося кара. Это был большой и красивый транспорт - фары светили ярким, приятным светом, лобовое стекло идеально отполировано, а двери открылись со звуком столь приятным, что хотелось их открыть ещё несколько раз, лишь бы снова насладиться этим звуком. Совсем не то же самое, что скрипящая и гудящая дверь грави-гондолы.

- Пожалуйста, садитесь, - говорила девушка, выглядывая из-за штурвала.

Грин, опешив, выпучил глаза и сел на соседнее сиденье. Его дверь мягко и деликатно закрылась, и они двинулись в путь.

Какой красивый салон, большие сиденья, множество переключателей, а в крыше панорамный люк. Он был очарован, как самый настоящий маленький мальчик, с самого детства мечтающий о красивом самолётике или кораблике. И в следующую секунду его омрачило что-то.

“У неё восхитительный кар, потрясающая квартира. А у меня, от кого сегодня зависела её судьба, и близко этого нет. Стоп. Какая квартира? Откуда я знаю про квартиру? Мы же туда только едем”.

Как всегда, Грин умудрялся задуматься на любом месте, и сейчас сидел, смотря куда-то сквозь лобовое стекло, внутрь собственного сознания и мыслей.

Энн, видимо, тоже была поглощена своими мыслями. Неудивительно, ей было, о чём подумать.

Остановка полёта выбросила Грина из потока собственных мыслей - он легонько потряс головой и потёр глаза, словно дремал всю дорогу. И действительно - такие провалы в размышления действовали на него как сон или транс - он чувствовал себя чуть более отдохнувшим и спокойным после них. На улице была уже ночь. Всё так же лил дождь - он ощутил это сразу, как вышел из транспорта. Тёплый и довольно тихий кар почти что убаюкали его. А тепло, ощущение тепла для него очень важно с самого детства.

Глядя на дом, он словно выделил его мысленно среди всех других. Он узнал его. Но как это возможно? Совпадение? Смесь усталого организма и мечтательного ума дали во сне какую-то схожую картинку, которую его мозг хотел видеть той же самой, что и сейчас перед его глазами?

Нет, внутри всё будет выглядеть иначе. Они зашли в лифт, стали стремительно подниматься вверх. Пока всё это впервые. Но ведь и во сне не было лифтов. Мечтательный ум отчаянно цеплялся за эту идею, пытаясь заставить поверить Грина в то, что его сон не был простой смесью переживаний. Что его сон что-то значил, и значил вполне конкретное.

Они прошли в коридор. Энн открыла входную дверь и Грин стал неспешно осматривать квартиру, пока девушка доставала сумки и складывала в них вещи.

Казалось бы, ничего знакомого он не видел, пока взгляд не упал на дверь.

- Это спальня?

- Да…хотите, посмотрите, пока я собираюсь.

Грин был рад услышать это приглашение, потому что любопытство в нём вновь заиграло. Он неторопливо подошёл к двери, толкнул её и словно провалился в свой сон. Вокруг всё отдавало зелёным сиянием, а на кровати была та самая девушка, с которой он вошёл в квартиру минуту назад.

- Энн? - позвал парень, глядя прямо на неё.

Она же в ответ будто смотрела сквозь него. Смотрела со страхом и ужасом. Грин не понимал, чем он заслужил такой взгляд на себе. Через пару секунд через него проплыла фигура мужчины, на которую и смотрела девушку, а Грина будто и не замечала. И снова он видит, как девушку избивают, она кричит. Он повернул голову назад в зал, где ожидал увидеть Энн в окружении раскрытых сумок. Ничего этого не было. Он моргнул, и вот уже оказался на улице. Как? Энн уже собрала вещи? Но почему нет воспоминаний о том, как мы вышли, закрывали дверь, спускались?

Едва ли начавшиеся размышления были прерваны громким свистом - в тёмной аллее через дорогу стояли три фигуры в тёмных плащах. В руках у них были дубины, а лица их закрыты тёмными масками. Издавая надменные смешки, они шли в вразвалочку, и приближались прямо к нему. Непременное чувство опасности одолевало Грина, но он не мог отойти назад, пуститься наутёк. Он не мог пошевелиться до тех самых пор, пока они не подошли к нему. Удар дубиной, вспышка.

- Господин Грин? Вы где? -Энн? Я здесь. Вы уже готовы?

- Да, я уже минуту зову вас. Подумала, вы решили уйти.

- Нет, что вы. Я же обещал.

- Вы слишком добры, а я этим злоупотребляю, - виновато говорила девушка.

- Я ведь сам предложил. Куда мы направимся?

- У меня есть подруга в соседнем городе, переночую у неё, а потом попытаюсь улететь подальше из города, пока приговор не вступит в силу.

Удивительно продуманная девушка. Как же она тогда допустила, чтобы её избивал и изводил собственный муж?

Времени продолжать додумывать не было, поскольку они уже снова были в коридоре. Входная дверь закрывается и защёлкивается. Лёгкий звон возвещает о прибывшем лифте, на котором они спускаются так же быстро, как и поднимались.

Глухая и непроглядная ночь стояла на улице. Лишь огни фонарей и свет из редких окон давали лёгкий просвет на определённые части улицы. Казалось, под покровом ночи чувствуешь себя в абсолютной безопасности или же под неизбежной угрозой. Довольно максималистская характеристика ночи, однако обстоятельства их нахождения здесь сами собой наводят на эти мысли. А также разбитые стёкла и дверь кара, на котором прилетели Энн и Грин.

И вот тут из переулка показались трое. В тёмных плащах, с дубинами.

- Бежим! - прокричала девушка Грину, ожидая, когда он направится к ней, и они побегут в противоположную сторону.

Однако парень стоял неподвижно. Сочетание ужаса и страха за свою жизнь и поразительного сходства с неким видением, посетившим его несколько минут назад, буквально парализовало его. Он не мог поверить своим глазам, не мог поверить, что уже видел это. И ему было безумно страшно за свою жизнь. Он никогда не дрался, никогда не учился боевым искусствам. Даже потенциально проблемные ситуации всегда старался максимально обходить стороной. А тут целых три таких проблемы надвигались прямо на него.

Злые и хитрые глаза смотрели на него из под маски. Грин попытался выставить руки перед собой, как тут же получил первый удар. Сильная боль в нетренированных руках заставила его громко закричать и скрючиться. Ещё несколько ударов, и Грин уже лежал на земле, сжавшись в комок. Паника и ужас наполняли его в сочетании с болью от множества ударов.

Началось классическое избивание лежачего. Вот-вот в этом бездушном и холодном городе должно было стать одним трупом больше.

Грин крепко закрывал своё лицо руками, буквально зажимал своё лицо в руках. Ноги были прижаты к животу, а от ударов он то и дело дёргался. Наверное, он даже начал плакать.

Красная искра промелькнула перед глазами. Что это - его сильно ударили по голове? Болевой шок даёт о себе знать? Наверное, он скоро потеряет сознание.

Ещё одна красная искра. Потом ещё одна. Совсем, видимо, недолго осталось. Потом ещё несколько красных искр вокруг его рук. Искры начали издавать сначала едва слышный, затем всё более громкий вплоть до угрожающе невыносимого. Река красных искр текла по рукам.

Яркая вспышка.

Глава 5. Звёзды и огонь

Звёздочки. С поверхности планеты именно такими они и кажутся - маленькими и милыми. С самого детства Грин устремлял свой взгляд в ночное небо. Он вообще ночью словно открывался, как будто по ночам можно было дать выход себе настоящему. Как будто по ночам мы словно под незримым покровом защиты, и наш мир уже не наш мир, а какой-то другой. Другой мир, который ждёт от нас искренности, стремлений и веры в волшебство. Такое волшебство, которое преображает жизнь каждого. Веры в то, что тихие ночи под звёздами никогда не закончатся. Веры в то, что однажды из ночи можно будет выйти в день, а чудеса продолжатся. Веры в то, что благодаря широте и глубине наших сердце мы сможем приблизиться к этим звёздочкам.

У него почти не было друзей, однако с теми немногими, с кем ему посчастливилось быть знакомым, он был счастлив разделять мгновений своей радости. Радости и счастья, которые в те года ещё жили в его сердце припеваючи, и Грин источал их словно неиссякаемый источник. А как люди обычно относятся к неиссякаемым источникам? Жадно пьют и выкачивают из него воду до бесконечности, не забывая ещё при этом осквернять его, гадить в него, портить его. Или пока источник не перестанет быть неиссякаемым.

Так же и с Грином. Источая поистине невинные радость и счастье, щедрость и доброту, Грин невольно навлекал на себя голод окружающих людей, давно позабывших, как в себе взращивать все эти качества, но жадно пожирающих их извне.

Вся эта цепочка рассуждений ассоциативно пролетала перед Грином, стоило ему начать видеть бесконечный поток звезд, проносящихся перед ним. Возможно, это было частью предсмертного бреда, порождённого мозгом в последние минуты. Считают ведь, что перед самой смертью мы видим перед собой всю свою жизнь как на ладони. Или хотя бы самые яркие её мгновения. А, может, это просто очередной бесконечный поток разветвлённых мыслей, постоянно уводящих его сознание из реальности куда-то ещё. Куда-то подальше. И сейчас он словно улетал всё дальше и дальше от реальности. И, как обычно, он двигался только в одну сторону - подальше от реальности. О, как же это было сладко - углубляться всё дальше в этот бесконечный мир фантазий, который буквально ежесекундно разворачивался перед ним, сколько бы далеко он в него не проникал.

Однако что-то было не так в этот раз. Ему захотелось посмотреть назад, хотя до этого всегда смотрел лишь вперёд. Зрелище он увидел не из приятных - клубы дыма, очаги огня, лужи крови. Он прищурил взгляд, и увидел самого себя посреди этого хаоса.

“Нужно вернуться”

“Зачем? Мне и здесь хорошо”

“Тебе нужна помощь. Вернись. Вернись!”

То ли он столь выразительно разговаривал сам с собой, то ли это некое проявление его совести, что опять же означает разговоры с самим собой, то ли что-то ещё. Указания звучали предельно чётко. Никогда до этого он никого не слышал здесь, кроме эха своего собственного дыхания. Кто это? Почему бы не последовать за этим? Всё стало куда интереснее.

Так же, как он гордился своим умом и моральными качествами, так же он и гордился своими “способностями” в своих снах и фантазиях. В частности, одно он любил больше всего - летать. И хоть в реальной жизни он бы никогда не решился на прыжки с парашютом или полёты с какими-либо персональными средствами полёта, в своих фантазиях он летал охотно.

Он и сейчас летел вперёд, но как будто на автопилоте. Он всегда летел вперёд будто бы подхваченный незримым потоком ветра. Но сейчас нужно было повернуть. Грин сконцентрировался, пролетающие мимо него звёзды стали замедляться пока полностью не остановились. Он смотрел на каждую из них, словно видел это зрелище впервые, хотя ему это уже было хорошо знакомо.

В детстве он с жадностью разглядывал это небо, сидя на простом, но уютном стульчике на траве рядом с загородным домом, принадлежавших одному из его друзей. Грин протянул руку в сторону и словно увидел силуэты своих друзей, которые в это время, чаще всего сидели рядом на таких же стульях, и так же молча разглядывали то же самое небо, изредка прерывая тишину загадочными вопросами о тайнах вселенной, о других обитателях.

Вот оно! Друзья. Моменты, в которых он был безгранично счастлив. Вот куда стоит вернуться.

“Молодец” - снова этот т.н. закадровый голос вмешивался в фантазийную идиллию Грина.

Грин почти не обратил на это внимания, поскольку сам сейчас прекрасно чувствовал, что ему делать. Протянутая рука к фантомам друзей словно бы засияла, и звёзды начали двигаться в противоположном направлении. Он летит назад. А назад - это куда? Он никогда не мог запомнить начальной точки, откуда с такой скоростью улетал в своих невероятно реалистичных фантазиях. Постепенно удаляющиеся звёзды и светлеющий горизонт дали ему первое понимание. Его собственная планета. Так вот откуда каждый раз он улетает. Сложно чему-то удивиться, поскольку всю жизнь он стремился убежать как можно дальше. Из школы - на другой конец улицы, из университета - в другой город. Из своего города - в другую страну. Из своей страны - на другую планету. И при этом всегда хотел быть дома, хотел чувствовать себя как дома, в безопасности. Он всюду искал дом, но так и не мог его найти надолго.

Он летел так быстро, что детали были едва различимы, кроме последней сцены - дым, кровь, огонь. И он сам.

Мигающие огоньки полицейских катеров освещали улицу наряду с пылающим огнём. Пожарные бригады пытаются потушить огонь, применяя то классические шланги с водой и специальными растворами, то различные бомбы, забрасываемые в огонь, призванные взрывом отобрать кислород у горящего огня и одновременно распространить нужный реагент.

Полицейские солдаты стояли вокруг огороженного их же катерами периметра, а спасательные подразделения пытались пройти через огонь и чёрный и спасти возможных выживших. С трудом им удавалось пробираться и увидеть хотя бы что-то. Постепенно они вынесли одно за другим три обугленных тела.

- Это все? Мы хотим накрыть пожар вакуумирующим куполом.

- Нет, там ещё один, но вокруг него много огня, мы пытаемся его забрать.

- Давайте быстрее, у нас мало времени. Пожар требуют потушить как можно скорее. Это престижный район.

Окружённые защитными экранами спасатели в чёрно-жёлтой форме снова ринулись в огонь и дым.

- Вот он! Поднимайте его.

Из непроглядного и адского клуба дыма и пламени послышались пронзительные крики. Ещё через минуту двое спасателей несли ещё одно тело, но, в отличие от трёх предыдущих, без единого ожога. За ними шли ещё двое спасателей, держащих третьего - тот постоянно кряхтел и стонал, а защитные перчатки на руках были сожжены до самой кожи рук, которая тоже успела изрядно пострадать.

- Этот ещё жив! Везите его в клинику. Не берите его за руки! Они подверглись какому-то губительному излучению.

Не успел спасатель это договорить, как затрещала кушетка, на которую положили выжившего - металлические и полимерные стойки расправились, и кушетка начала складываться под весом лежащего на ней парня, пока он не свалился с неё обратно на бетон. Кушетка загорелась, а бетон под ним начал дымиться и вонять. Вернее, под его руками, вокруг которых было как раз то самое таинственное излучение.

- Вызвать сюда команду из центра радиационных и энергетических заражений, - прозвучало откуда-то из кучки спасателей.

- Попробуйте потушить его руки. Мы не довезём его в таком состоянии - наш катер расплавится,- говорил один из докторов, с досадой разглядывая горящую кушетку.

К нему поднесли шланг и стали поливать руки - это тут же вызвало большое облако дыма и пара, сопровождающегося звонким звуком шипения. Раствор и жидкость испарялись почти мгновенно.

Пока внимание было сосредоточенно на попытках спасти единственного выжившего, полицейские и спасатели не сразу заметили, что огонь стал сам по себе угасать. Угасать в изначальном месте, но появляться в других. Он словно медленно приближался к спасателям и пытался окружить место, где лежал парень. Подступающий огонь заметили, когда он слегка подпалил обувь одному из борцов за жизнь таких бедолаг, как этот загадочный парень. Остальные парни в форме повернулись к огню и принялись отгонять его, не давая подступиться к ним.

Один из докторов подошёл к парню и прикоснулся ко лбу, моментально отдёрнув руку.

- Ай! У него дикий жар, - сказал то ли всем вокруг, то ли самому себе бедолага, обжёгший себе руку. Хотя как можно обжечься, прикасаясь к кому-либо.

Он достал из нагрудной сумки прибор, который направил на парня. Видно, сам доктор был ещё не опытен, иначе бы сразу применил дистанционный инфракрасный измеритель.

Однако в данном случае это бы так же не помогло, поскольку тот взорвался у него в руках, стоило ему направить измерительный луч на парня. С непродолжительными воплями он выбросил в сторону загоревшийся прибор, он достал из сумки инъектор с экстренным набором жаропонижающих веществ.

- Забирайте его скорее! Огонь все сильнее подбирается сюда! - кричали бравые борцы с огнём, постепенно отходя назад ближе к лежащему парню.

Инъектор был быстро вставлен в бедро парня, который за все это время так и не пришёл в сознание. Прибор не расплавился, хотя и сильно нагрелся, что чувствовалось по запаху нагревшихся полимеров. На лбу и шее парня с горящими руками постепенно выступили капли пота. Доктор с довольными глазами едва кивнул, как бы радуясь своей собственной идее, снова подошёл к парню, опустился на колени перед ним и заметил, что глаза хоть и закрыты, но находятся в постоянном движении.

Продолжая осматривать своего потенциального пациента, доктор приоткрыл ему глаза.

- Да он же сейчас в бреду, - с досадой сказал он самому себе, доставай новый инъектор уже синего цвета.

Глаза, в которых бесконечно движущиеся в разные стороны зрачки, отражали свет, казалось, всех возможных источников света вокруг - огня, полицейских мигалок, света фар катеров. И как будто было на фоне всего этого что-то ещё. Что-то сияющее невероятно быстро пролетало будто на фоне всех отражений в зрачках.

Сияние глаз потенциального погорельца в инциденте никогда никого не интересует. Да и вряд ли это бы помогло спасти ему жизнь - хоть его вытащили из огня, неясно, выкарабкается ли он окончательно.

Горение вокруг рук начало пропадать, пока не угасло совсем. Доктора вытащили новую кушетку-каталку, также держа в руках наборы по купированию и нейтрализации последствий ожогов, которые они уже применили на том бедолаге спасателе, умудрившемся так сильно прожечь свои руки даже через защитный костюм.

Каково же было их удивление, когда руки этого паренька, прожигавшие ещё минуту назад всё, к чему прикасались, были удивительно здоровыми - ни ран, ни, тем более, ожогов.

- Вы что, издеваетесь? Вы кого-то ещё оттуда выволокли? - проорал недовольно, видимо, главный из докторов дежурной бригады.

- Никого больше не спасали из огня. Это тот же самый единственный выживший.

Закатив глаза, главный доктор молча махнул рукой, указывая жестом на открытый медицинский катер.

Парня наконец подняли с дымящегося под ним бетона и погрузили на кушетку, которую через несколько секунд затолкали в катер. Двери медицинского отсека закрылись, двигатели завелись, катер поднялся в воздух и устремился куда-то вверх со взвывшими сиренами.

Парня надёжно пристегнули к кушетке и стали подключать к нему различные датчики, втыкать иглы капельниц, измерять температуру.

- Зачем вам катерный термометр? Достаточно вашего полевого экземпляра.

- Он…расплавился.

- Что за ерунду вы несёте? -Как только я собирался измерить его температуру, он начал плавиться и взорвался у меня в руках.

-Более неубедительной чуши я давно не слышал, а я повидал множество новичков, ворующих или просто разбазаривающих оборудование. Ладно, заполните протокол и напишите заявку на получение нового оборудования по прибытии.

Новичок молча кивнул и продолжил штатные процедуры.

В какой-то момент начал издавать мычание и обрывки слов, дёргать руками.

- У него бред.

-Конечно у него бред! Он как минимум надышался угарными газами. Да ещё и жар у него! Почему вы не вкололи экстренную дозу? Потому что она тоже расплавилась или, позвольте сказать, взорвалась?

- Нет, я её применил. Вот здесь, - новичок отвечал оправдательным тоном и было хотел указать на место укола на бедре, но не смог его найти. - Но, как же, вот где-то здесь должен быть след укола…

- Вот именно! Советую вам перестать пытаться меня обмануть и признать, что вы потеряли часть своего оборудования. Боже, так у вас ещё нету и второго, сидирующего инъектора. Вы сегодня король потерянных вещей.

Пока опытный доктор распекал своего молодого коллегу, никто не обратил внимание, что фиксирующие ремни расплавились, и парень начал руками двигать во все стороны. Доктора наконец это заметили, когда он попал по одному из них своими размахивающими движениями. В ответ они начали держать его руки, параллельно пытаясь найти новые ремни.

- Его руки снова начинают гореть! Я не смогу их держать дольше! - прокричал один из членов бригады, пытаясь держать руки парня через один из халатов, сложенный в несколько раз.

В этот момент катер начало сильно трясти, снаружи послышался гром и вспышки.

-На помощь! На помощь! Мы - медицинский корабль 42N, нас атакует неизвестный противник, просим помощи! - ясно послышалось из кабины пилотов.

Грохот снаружи корабля был всё сильнее. Вскоре послышались звуки сирен помимо тех, что издавал сам мед катер.

- Мы видим огонь вокруг вас. Если будете падать, мы вас посадим.

- Вас понял.

Звуки грохота стали сопровождаться чем-то похожим на дождь. Катера спасателей, которые только что приняли сигнал, летели рядом и поливали корабль растворами, предотвращая возможное возгорание. А тем временем вспышки огня вокруг медицинского катера, возникали всё ближе к нему.

- А вдруг их собьют?

-Сосредоточьтесь, в космических полётах мы с вами уж точно бесполезно. А вот в чём от нас будет польза, так это если мы спасём этого бедолагу.

- Да…хорошо. Подайте пожалуйста синий инъектор! - робкий ответ новичка резко перерос в уверенный тон.

- Если вы его выключите сейчас, он может уже не очнуться.

Ничего не ответив, молодой доктор быстро оглядел окружающее его пространство и выхватил нужный инъектор из сумки рядом сидящего коллеги, быстро вколов его пациенту.

Парень постепенно начал замедлять свои движения, руки его расслабились, а жар в руках начал исчезать. Доктора снова смогли его зафиксировать. Через секунду стих и грохот снаружи.

- Вы в безопасности. Мы сопроводим вас до посадки на всякий случай.

- Понял вас. Спасибо, что вы с нами.

Доктора в кабине выдохнули.

- Что это было?

- Это дело полиции. Они разберутся. Откуда вы знали, что инъектор поможет и не убьёт его? Если только…вы уже не видели последствия.

Молодой доктор довольно улыбнулся и кивнул в ответ.

Уже рассвело, место пожара не выглядело уже таким таинственным, но вместе с тем, как будто открылось ещё больше ужаса этого пепелища.

Фигура в чёрном плаще медленно обходила место происшествие. Это была девушка, из-за плаща были немного видны её слегка рыжеватые волосы, а внизу - высокие чёрные сапоги. Она села на корточки, подобрала расплавленный пирометр и положила в некий контейнер. Затем проследовала к месту, где поразительно точно на одном уровне было два небольших, но очень глубоких оплавленных участков бетона. Девушка чем-то просканировала это место, затем прошла в центру предполагаемого возгорания. Бетон всё ещё дымился, но огня уже не было. Видно, что в самом центре бетон нагревался и деформировался, а вокруг него отметины на дороге будто от источника взрыва. Девушка вскинула руку вверх, в которой лежал маленький дрон, тут же влетевший ещё выше, засиявший огоньками и окружающий всё лучами сканирования.

Она поднесла руку к уху, какой-то прибор замигал на её запястье.

- Ваши данные подтвердились. Я собираю множество данных - всё говорит о применении неизвестного и чрезвычайно мощного оружия. Источник возгорания установить сейчас невозможно, - удивительно бархатистый и холодный женский голос выдавал отчёт словно компьютер. - Вас поняла, я найду выжившего и доставлю.

Глава 6. Нет дыма без огня

Яркий свет бил в глаза. Где-то слева находилось большое окно, через которое было видно солнце, что удивительно для столь мрачного мира. Довольно аскетичное помещение окружало молодого парня. Он лежал на широкой кушетке, сознание всё ещё никак не могло сконцентрироваться и вернуться в его голову, в его тело. Глаза рефлекторно оглядывали каждую часть комнаты, до которой могли добраться. Он выражал осведомлённость о происходящем вокруг него. Это была больничная палата. Где-то слышались голоса людей, где-то за стеной. Наконец, в самую последнюю очередь он начал смотреть на себя. Он был одет в какую-то серую широкую робу, а руки были плотно обмотаны бинтами. Парень слегка поднял обе перебинтованные руки вверх, как вдруг яркая белая вспышка.

Темная улица, блики одиноких фонарей и звенящая тишина. Неизвестные в переулке. ”Кто это? Они меня избили?” Лиц было не разглядеть, и их обладатели стремительно приближались, чтобы нанести несколько ударов, повалив Джениуса на землю. ”Мне так страшно. Я никогда ни с кем не дрался. Я сейчас умру?”

Боль захлестнула его тело. Боль и страх. Руки, руки которыми он прикрылся, как щитом, уже были разодраны до крови и невыносимо ныли от боли. Боль была такой сильной, что руки будто горели. И тут на самом деле обе руки захлестнула нестерпимо жалкая волна. Его глаза, которые прежде почти ничего не видели от ночной тьмы и закрывающих их руках, невольно зажмурились от безумно яркого света. И очень сильного жара, взявшегося буквально из ниоткуда посреди холодной ночи. Мощный звук горения и дым, запах гари начали одолевать остальные чувства избитого парня. Едва глаза привыкли к ярчайшим вспышкам света, они слегка приоткрылись.

Жаркий огонь вокруг. Обидчики лежали где-то рядом, уже обгорелые и лишь едва двигались. Языки пламени то и дело взмывали вверх ото всюду буквально из голого дорожного покрытия, которое само по себе гореть не может. И тем не менее горело. Фонарный столб, некоторое время назад освещавший улицу лёгким электрическим светом, словно маяк во тьме, теперь был лишь частью сгоревшей улицы, освещённой невероятно ярким и обширным пожаром.

Наверное, он пожалел, что открыл глаза. И боль от избиения, от которой он вот-вот боялся погибнуть, теперь казалась ему гораздо менее страшной угрозой чем то, что он видел вокруг. Видел, но не чувствовал. Болевой шок? Вполне вероятно. Он снова поднял руки перед собой.

“Боль. Опять больно. Мне это уже знакомо. У меня что-то сломано? Что вообще происходит…почему я чувствую такую дикую боль и одновременно не чувствую ничего?” Парень начал снова постепенно просыпаться. Взгляд у него был мутный и потерянный. Глаза были напуганы. Он разглядывал все вокруг. А затем начал плакать. Просто реветь навзрыд. Он буквально весь горел. Если приглядываться к воздуху, можно было подумать, что в нем стал появляться дым. Таинственная фигура зашла в реанимационную палату. Чёрный плотный плащ ярко выделялся в светлой комнате даже в совсем затуманенном взгляде Джениуса. Чёрный плащ очень сильно контрастировал с белоснежной кожей девушки, что его носила. Рыжие длинные волосы спускались от её ушей до самой груди. И блеск в её глазах. Всё это привлекло изнывающего от боли, ничего не понимающего парня. На некоторое время он утих, словно забыл о своей боли.

Она подошла к нему поближе, молча разглядывая, слегка наклонив голову, а её длинные рыжие волосы кончиками слегка касались больничной робы, в которую был одет парень. Длинные рукава её чёрного плаща закрывали её до самой шеи и почти всю длину рук, на которых также были надеты перчатки. Про них парень бы и не узнал, если бы девушка не подняла свою правую руку, чтобы коснуться его лба.

Зазвучало что-то шипящее, словно кто-то растворяет витаминку в стакане воды. Затем едва слышный и очень короткий звук, словно лопнул беззвучный шарик. Девушка вздрогнула, отдёрнула свою руку назад и начала ей судорожно трясти. Она снимала с руки перчатку, бросила её на пол и несколько раз притоптала сапогами. Чувствовался запах дыма. Но откуда? Вся комната была словно наполнена лёгким слоем дыма. Или же это солнечные лучи были такими яркими, что подсвечивали столбы дыма в воздухе?

Девушка нервно обернулась, посмотрела парню в глаза и стремительно покинула палату. Джениус провожал её грустным взглядом не то от её таинственной красоты, не то от того, что её присутствие отвлекало его от нестерпимой боли, о которой он вот-вот должен был вспомнить.

Он снова невероятно громко зарыдал, дергая забинтованными руками. В палату зашёл человек в белом халате и тёмно-зелёном комбинезоне.

-Что это за дым здесь? И где медбрат? - раздражённо и при этом весьма сосредоточенно произнёс он, быстрым шагом подойдя к панели управления, что-то там набрав, а затем подбежав к пациенту.

В комнате набрало силу монотонное гудение - заработала система усиленной вентиляции. Хаотичные облака в комнате выстроились в очень изящный и обтекаемый поток, устремлённый во вполне конкретную точку, откуда вытягивался воздух.

Доктор зашёл лампу у себя на лбу, натянул на лицо специальную механическую маску, закрывавшую его рот набором каких-то замысловатых фиолетовых трубок, а глаза были прикрытым линзами такого же цвета, через которые он смотрел на пациента. Наспех достав из кармана халата прибор для дистанционного измерения температуры, он направил его на ноющего от боли парня. Прибор тут же вспыхнул у доктора в руках и тот выронил его. Рефлекторно провожая взглядом падающий взорвавшийся прибор, он видит на полу перчатку.

-Это ваше? Зачем вы подожгли её? Но в ответ были только неразборчивые всхлипывания и непрерывный плач.

Он растерянно выбежал из палаты, а дверь за ним ещё несколько раз дёрнулась из стороны в стороны, пока наконец не остановилась.

Нестерпимая боль продолжала наполнять парня, отчего он рыдал невероятно громко, будто бы его режут ножом.

В палату вошли несколько врачей в таких же палатах и масках, держа в руках несколько различных приборов. Один из них был похож настоящий компьютер, только маленький.

Высокий и худощавый доктор осторожно подошёл с этим прибором к плачущему парню и поднёс поближе. Взрыва в этот раз не было, однако из прибора послышались какие-то не очень приятные и цикличные звуковые сигналы.

-Вы говорили, что военный термометр сработает! Но он показывает какую-то абсолютную ерунду…

-Этот хотя бы не взрывается у вас в руках.

-Что же прикажете делать? У нас не императорская клиника, а у него, судя по данным, нет расширенной страховки. За чей счёт будете его лечить?

-Надо хотя бы унять его боль…снимите с него бинты.

Вооружившись длинными необычными ножницами, они обступили кушетку парня с обеих сторон и аккуратно разрезали бинты на обеих руках.

-Вы что, издеваетесь надо мной? Кто его принимал сюда? Вы забинтовали абсолютно здоровые руки! - рычал самый главный среди присутствующих.

-В карте было указано…что на руках были множественные ожоги! И его привезли после пожара…, - оправдывался доктор помоложе с лёгкой растерянностью в голосе.

-Вы видите ожоги на его руках? Нет? Вот и я нет! Вы потратили время реаниматологов и заняли реанимационную палату зря. Это должно вычесть из вашей оплаты.

-Но у него были ожоги и он был без сознания…и посмотрите, какой он горячий!

-Вы уже угольную пыль отличить от ожогов не можете? А у него наверняка просто какая-нибудь лихорадка, с которой ему не повезло оказаться в пожаре.

-Мы же не можем его просто взять и выбросить из палаты?

-Ещё как можем. Мне не нужно обвинение в растрате государственных ресурсов. Впрочем…Сбейте ему температуру, добейтесь для него хотя бы минимально адекватного состояния и выписывайте. Завтра его здесь быть не должно.

Пылкие разговоры докторов над ревущим парнем продолжились ещё несколько минут, а затем врачи удалились. Несколько раз некоторые из них возвращались и пытались ввести ему какие-то препараты - иногда дозаторы заклинивало, иногда они просто плавились. Под конец дня он уже не ревел, а просто немного хныкал - то ли не осталось сил реветь, то ли боль действительно удавалось унять.

Парень снова открыл глаза. Вокруг была белая, аккуратная и приятная глазу палата. Каждая деталь - оконная рама, ручка двери, лампочки, всё выглядело таким новым, таким красивым. На лбу и по всему телу у парня выступал обильный пот. В палату зашёл очередной врач, на этот раз с гораздо более приветливым выражением лица и покровительственной походкой.

-О! Вижу, вы наконец проснулись! Какая радость. - проговорил он с искренней улыбкой, подошёл он к пациенту, включив какой-то планшет у себя в руках.

-Что? Я ничего не понимаю…у меня же нет столько денег… - постепенно выговаривал парень, осматривая всё вокруг не то с восхищением, не то с опаской, насколько большой долг на нём теперь висит.

-Не волнуйтесь! За вас внесли всю необходимую сумму. А самое главное - вы идёте на поправку!

-Кто? У меня нет таких друзей…

-Что ж…видимо, есть, но вы о них не знаете. Вы можете здесь оставаться ещё долго под нашей опекой и вашим конечностям…нужно восстановиться…, - бравая речь доктора слегка запнулась в самом конце, когда парень поднял обе свои руки перед собой, крутил ими перед собой, сжимал и разжимал пальцы, словно не обращая должного внимания на слова доктора.

-А что с моими руками…у меня что-то сломано? - с опаской в глазах спросил Джениус.

-Ммм…в карточке указано, что они…горели. Долго. А ещё что всё ваше тело было минимум в пять раз выше нормы...Но, видимо, тут была какая-то ошибка. Очевидно, пациенты с такими показателями не выживают, даже у нас в императорском крыле.

-Я помню дым…и ужасный жар. И боль. Мне было так больно…

-Всё верно, у вас была лихорадка, как это верно диагностировал старший дежурный врач. Вам просто нужно было обширное лечение инфекции в сочетании с жаропонижающими.

-Да…наверное…спасибо вам…это было ужасно больно.

-Ну что вы! Посмотрите на себя, вы ещё нас всех переживёте, такой счастливчик. Пережили взрыв, пожар, ещё и лихорадку, и ни царапины! Вам очень везёт в этой жизни, вы знаете? -Пожалуй…ещё раз спасибо вам.

-Отдыхайте! Если что, справа у кровати есть пульт, нажмите вон ту синюю кнопочку, если я вам понадоблюсь.

-Кнопку? А так…правда можно?

-Здесь, у нас, можно, - с покровительственной улыбкой отвечал доктор, уже открывший дверь палаты и покинувший её после данного ответа.

Джениус лежал на весьма удобной широкой кушетке, которая была намного удобнее его кровати дома. Широкая и мягкая, множество подушек, приятная простыня, ему, любителю поспать, это доставляло невероятную радость и удовольствие.

Былая боль уже покинула его тело, но вдруг его голову начала наполнять мигрень. Вполне обычное явление, когда организм пережил столько всего. Мигрень стала переходить в противный звон в ушах. Как будто его тело заново запускалось и заново училось функционировать, особенно после того, как эти самые уши долгое время не слышали ничего, кроме его собственных криков и плача.

Звон в ушах стал утихать, а на его место пришли какие-то обрывки слов. Безусловно, Джениус был очень утомлён, и его снова тянуло в сон. И он закрыл глаза, погружаясь в приятный сон - безусловно на этой стадии, ещё находясь одной ногой наяву, начинают видеться первые образы будущих снов.

“Я понятия не имею…он должен был умереть…Те трое? Умерли на месте…и он должен был…но на нём ни царапины. Я такого никогда не видел…бесконечно регенерирует…вокруг него постоянно что-то горит…взрывается…уникальный феномен...Приборы…обычно хорошие…никуда не годятся…Он ничего не знает….боится…не понимает…”

“Отличная работа…мисс Фокс…передайте ей…позаботится о нём. Ничего…не говорить…не должен знать. Все анализы…как запланировано…Ваш гонорар…по плану…”

Глава 7. Солнце на ступеньках

Императорский комплекс выглядел поистине величественно я красивый белый и красные цвета, новые чистые окна и двери внушали доверие и словно бы приглашали внутрь, пробуждая желание туда попасть независимо от того, нужна ли тебе медицинская помощь. А живописные и грозные шпили антенн на крыше издалека создавали впечатление не светской больницы, а религиозной церкви. На самом деле, происходящее внутри больницы действительно можно было назвать божественным чудом - технологии самого высокого класса и наиболее опытные доктора вылечивали самые сложные, самые запущенные и самые непонятные заболевания. Они могли достать с того света почти любого, починить почти любые повреждения. Уж не чудо ли это?

Конечно, все это было доступно лишь весьма ограниченному кругу лиц, и это было понятно уже хотя бы оттуда, что комплекс находился в престижном районе столичного города, окруженный другими зданиями, так же представлявшими из себя чуть ли ни произведения искусства и всем своим видом показывали, какие влиятельные и богатые люди имеют отношение к этим зданиям.

И все это ещё больше контрастировало в местах соприкосновения этих элитных зданий с остальное частью города - прежде всего, их отделяла мощная бетонная стена, высокая стена, чтобы чернь, недостойные поменьше глазели на «свет общества».

Как уже ранее это можно было подметить, прятать проблему было гораздо проще, чем копаться в ее сути и наконец решать. Пока высший свет это сильно не волновало, больше делать и не требовалось.

Основная масса людей уже давно привыкла к такому порядку вещей. Каждый находился в своем кругу общества и не имел шанса разомкнуть этот круг. Люди, как лягушки, привыкли к медленно закипающей воде вокруг них, только погибали гораздо дольше. Каждый жил свою привычную рутину и не видел смысла в прикладывании усилий, чтобы выбраться из замкнутого круга. К тому же, никто не знал, сколько именно усилий в итоге надо было бы приложить, поэтому никому не было интересно даже начинать.

Хотя высокие стены, скрывающие множество всего, все же пробуждали любопытство и желание узнать, а что же там все-таки скрывается. Сочетание пассивности и любопытства породили множество городских легенд о том, что за стеной якобы скрывались самые настоящие чудеса, подобные Рогу Изобилия или секрету вечной жизни. Люди не хотели даже попробовать узнать, а какие же все-таки достижения науки и техники могли скрываться за этими стенами. Гораздо проще было жить «несбыточной мечтой», воображая себе самые невероятные небылицы. Гораздо проще было жить, цепляясь за эту мечту, построенную лишь на собственных инфантильных иллюзиях.

Однако стены все-таки больше служили орудием приватности, нежели защиты. На защите элиты стоял целый батальон боевых дронов, патрулирующих границы района. Каждый дрон был оснащен базовым комплектом видеонаблюдения, опознавания лиц и оружием пулеметного калибра. В свою очередь, у наблюдательных дронов был более маневренных и мощный двигатель, более совершенный черный ящик, а так же продвинутая система навигации, их размеры были весьма небольшими - из основная цель была не воевать, а находить, собирать и передавать информацию, а также умение скрыться и сохранить данные, если по какой-то причине связь с центром была нарушена. Таких было большинство в мирные дни. Однако в особо важные для страны дни наблюдательные дроны дополнялись боевыми экземплярами. Мощные боевые единицы, вооруженные несколькими пулеметными установками, несущие на себе парочку ракет и бомб - они были готовы вести бой ради поддержания порядка.

Джениус неторопливо выходил через парадный вход, с искренним любопытством разглядывая каждое окно и стену, каждый карниз и потолок, каждую деталь. Любознательность все ещё жила в нем, и если ко всему старому он привыкал довольно быстро, любые новые детали он подмечал быстро, подмечал с жадностью и голодом. Он безумно любил новые пейзажи, новые улицы, новые здания. Даже если здания стояли уже десятки лет, а пейзажи существовали уже тысячи лет, для него они были совершенно новыми, частью неизведанного мира. В нем просыпался настоящий детский восторг и энтузиазм.

Это напоминало ему о редких встречах и путешествиях с отцом, которого он так горячо любил. Которого любит до сих пор, и которого ему не хватает до сих пор. Неужели даже такие невинные, светлые и поистине вдохновляющие чувства могут быть омрачены столь тягостными явлениями - тоской, утратой и отчаянием? Или всем светлым чувствам всегда суждено рождаться из страданий? Он прошел лишь несколько ступенек, а какое великое множество мыслей успело пронестись в его голове, какое количество отражений этого мира пронеслось в его глазах? Его взгляд и правда будто сиял от тысяч и тысяч мыслей и отражений. Или это всего лишь блики солнца на стеклянных дверях и мраморных плитах перед входом? Воспоминания об отце переплелись с восхищением всего нового вокруг и радостью от спасения его жизни, за которое ещё и платить не придется. Он словно поймал какую-то трансцендентную точку во времени и пространстве, когда начинаешь видеть невидимое. Вернее видимое лишь для смотрящего. Или же он просто залип и вот-вот споткнется на одной из ступенек. Однако он все же смог удержаться, да и даже если бы упал - лететь осталось бы всего одну ступеньку. И как же он гордился собой - ведь он виртуозно удержался, когда его тело уже начало терять равновесие. Вероятно, со стороны это выглядело как раз наоборот - весьма нелепо и глупо. Но он так не считал. На его лице была радость маленького ребёнка, в первый раз нарочно наступившего в лужу. Он так искренне улыбался, что на него смотрели прохожие, выражая неподдельное удивление. Что же это с ним? Быть может, сошел с ума? Или он болен? Проходящие мимо серьезные и сосредоточенные на рутине дяди и тети не могли понять, чему так улыбается этот молодой человек. Да, он явно выделялся среди серой массы, словно звезда посреди темного космоса.

Глава 8. Справедливость через боль

Поспать для него было самым великим счастьем. Мягкая и холодная подушка, одеяло и покрывало - он любил их самой теплой любовью и чувствовал себя лучше всего на свете, находясь на них и под ними. Под одеялом он чувствовал так близкое его сердцу тепло, что он бы целыми днями предавался сну. Это было и не так удивительно, учитывая, сколько невероятного холода он чувствует в себе с самого детства и как отчаянно он пытается согреться. Дать ему волю, так он был везде ходил в одеяле да с подушкой под боком. В постели он чувствовал безопасность и тепло. А как только эти два чувства наполняли его, он мог погружаться в сон, который для него был словно ещё одним уровнем внутренней любви и внутреннего тепла. Если он где-либо мог заснуть, это означало большое доверие его окружению в данный момент. И хотя друзья его могли воспринять сей акт с непониманием и даже оскорбиться, он сам наоборот, считал, что таким образом словно бы оказывает честь.

Порой казалось, он готов был возвести целую крепость вокруг своей кровати. И ведь действительно, кровать в его комнате напоминала центр его мира - она стояла почти посередине одной из стен, вокруг неё были шкафы, а над ней - множество длинных полок. В этих шкафах часто была не только совсем не интересующая его одежда, а какие-нибудь инструменты, запчасти от чего-то там, и даже игрушки. Причём они были у него по всей комнате - в шкафу, на большом подоконнике и на тех самых полках над кроватью. Он их очень любил и периодически брал что-то с полки или с подоконника, чтобы подержать в руках, покрутить, разглядывать и воображать себе что-нибудь воодушевляющее и невероятное. В любой игрушке он мог увидеть целый сюжет неплохой книги. И чем дольше он играл и смотрел на игрушку, тем сложнее и глубже становился этот мир. И намного интереснее, чем эта ваша серая реальность с вашими обязанностями, уроками, уборками, учёбой и работой. Пф. Существовать столько лет и не придумать ничего более интересного, воодушевляющего и поистине достойного такого создания, как человек? Эти вонючие крысиные бега навязываются с самого детства, ещё когда сознание не обрамлено социальными установками, не зашорено пыльными и ржавыми убеждениями о правильности жизни, которыми так и несёт ото всего взрослого мира, каким этот мир себя величает с своего собственного позволения. Почему надо было придумать такой скучный миропорядок - с утра до полудня сидеть в каком-то здании с незнакомыми людьми, втискивать в свою голову то, чему там не место. И это 6 дней в неделю! На протяжении целых 15 лет…А потом ещё и заниматься полнейшим абсурдом в таком же непонятном здании в окружении неизвестных людей, выполнять требования каких-то людей, не обеспечивающих тебя чем-то таким же ценным и уникальным, как то, что ты отдаёшь от себя им. В итоге все друг друга ненавидят, включая самих себя. Неужели такую непостижимую серость и мерзость придумать смогли, а способ летать, лечить любую болезнь и жить счастливой жизнью так и не смогли? Насколько же деградирует самый совершенный вид на планете. И как же ему хотелось положить этому конец. Он очень яростно боролся с этим в своей жизни - мальчик с невероятно светлой головой с удивительной лёгкостью пропускал огромное количество занятий, чуть ли не доходило до отсутствия аттестаций. Его заставляли учиться, он не хотел. Его заставляли ходить на занятия, он не хотел. Чем больше на него наседали, тем больше он сопротивлялся. Напряжение то нарастало, то временно спадало, то нарастало с новой, ещё большей силой, ещё большей разрушительностью. Пока наконец этот сгусток напряжения не набрал неизбежно критическую массу.

В своём неповиновении и утайке всех своих мотивов, чувств и желаний, маленький Джениус отправился в очередную ночную прогулку, ни о чём никому не сообщив. Да и с какой стати? Он свободный человек, и хватит уже кому-то отчитываться. Радостный, окрылённый мыслями о предстоящем приятном времяпровождении с близкими друзьями, он ещё не знал, что его судьба уже буквально неслась на него.

Трёхтонный грави-кар налетел на мальчика, когда тот переходил дорогу. Лишь мельчайшая доля секунды, когда он видит его буквально перед собой. А затем - темнота. Темнота и пустота. Пока наконец глаза не открылись. Множество непонятных фигур вокруг. Всё расплывается, как в мультике. И невероятная боль. На самом деле, он ничего не чувствовал. Но слишком сильно ничего не чувствовал. И оттого плакал. Плакал так сильно, как только мог ребёнок 12 лет.

Он сам не любил вспоминать это более подробно. Вернее, если кто-то искренне интересовался, он охотно делился этим тёмным эпизодом из своего прошлого, но вот дальше всё обрывалось. По какой-то даже ему не до конца понятной причине, он не хотел ничего рассказывать дальше. Может, даже и вспоминать не хотел. И хоть это было уже довольно давно, вся боль давно утихла, а здоровье его восстановилось. Но те, кто искренне смотрел в его глаза, мог разглядеть, что он помнит всё - каждую капельку боли, что ему пришлось испытать. Так, в душе ребёнка появилось понимание невероятно сильно физической боли. Такой боли, которую даже взрослым не желаешь испытать, не говоря уже о столь малом возрасте.

Но он запомнил не только океан физической боли тогда. Что-то в нём изменилось. Что-то надломилось, но что-то и родилось. Эти 3 тонны металла не только не убили его, но и укоренили в нём зачаточные представления о справедливости. До того дня маленький Джениус грезил пойти по стопам своего деда - великого конструктора, способного своими собственными руками сделать всё - от ручного инструмента до роскошного жилого дома и настоящего боевого самолёта. Вот и Джениус хотел мастерить что-нибудь удивительное и невероятное. Однако удар. Боль. Долгая потеря сознания. И он возжелал связать свою жизнь совсем с другим. Он захотел помогать людям, защищать справедливость, защищать тех, с кем обошлись плохо. Ничего удивительного - пилота, управлявшего тем грави-каром, в итоге так и не наказали, а виноватым в этом происшествии следствие признало мальчика. Маленького мальчика! Где-то нашёлся свидетель, показавший, будто бы мальчик сам выбежал на путь следования грави-кара. А кто-то до сих пор считает, что дети ничего не понимают. Совсем наоборот - понимают, и намного лучше взрослых. Маленькому мальчику хватило ума сообразить, что так называемое общество со всеми его правилами обошлось с ним весьма и весьма несправедливо. Разве он чем-то заслужил в столь юном возрасте испытать столько боли? А даже если бы и не в юном - чем он заслужил? Его корни неприятия всех устоев и порядков получили очень плодородную почву, на которой, однако, рядом проросли и семена справедливости, быстро взявшие верх. Ведь мальчик верил в высшую справедливость, которой всё-таки можно добиться. Сколько наивности было ещё в столь юной голове. Он всё ещё верил в добро.

И ото всей несправедливости этого мира он очень умело научился скрываться в собственной кровати. Никто не мог его по-настоящему понять, лишь только он сам. И самому себе он давал утонуть в своих же грёзах и вымышленных мирах, где он был всесилен, а справедливость торжествовала, никто не обижал слабых. Наивная идиллия. А почему нет? Он был бы счастлив участвовать в строительстве общества будущего, в строительстве всеобщего благополучия, а не толкаться в грави-гондоле среди других таких же озлобленных на жизнь людей, жаждущих не дальше собственной тарелки. Может, они бы тоже хотели? А почему тогда ничего не меняют? Погодите. А что же тогда сам Джениус ничего не меняет? Раз ему так претит вся эта серость и зашореность. Что же мешает ему самому? Может быть, как раз теперь уже ничего…?

Глава 9. Рыжие косы и вскипающий огонь

Сон, как и обычно, вселял в него ощущение невероятной радости, а по окончании он ощущал себя максимально хорошо, тепло и радостно. Так было и в этот раз. Однако его не покидало чувство, что во время нахождения на лечении его каким-то образом сделали ещё лучше, чем он был до инцидента с пожаром. Он странным образом ощущал себя бодрее, лучше, даже веселее. Странные волны приятных мурашек периодически пробегали по его рукам - по тем самым рукам, которые, казалось бы, не один раз горели. Может, это такой остаточный эффект от подобных травм? Если так, он оказался очень везучим. Или доктора императорского корпуса оказались очень умелыми. И мир как будто выглядел не таким уж серым, а скорее наоборот - он словно заиграл красками жизни. Не зря люди тратят огромные деньги на отпуск. Для Джениуса пребывание в столь элитном подразделении столичной медицины действительно было сродни отпуску уровня весьма зажиточных людей. Он сам никогда бы не потратил столько денег на отпуск, который пройдёт, а деньги уже не вернуть. Он вечно откладывал и копил на какие-нибудь предметы, которые ему не хватало с детства, и считал глупостью тратить деньги на что-то настолько мимолётное.

Однако сейчас он ощущал себя настолько хорошо, что будто бы уже начинал менять свои убеждения. На экране его компьютера, который он почти никогда не выключал, замигало сообщение со странички социальной сети. Он любил там проводить время одинокими вечерами, лелея себя надеждой, что кто-то из его знакомых оттуда когда-нибудь заинтересуется им и его жизнью, напишет ему, пригласит в бар на дружескую встречу, до которых Джениус был так голоден. И обычно всё было тихо целыми неделями. Однако в этот раз его ожидало целое письмо. Письмо от девушки. Сердце в груди у парня заколотилось.

“Джениус, вы меня помните?” - столь учтиво начиналось длинное письмо от некой рыжеволосой девушки.

“Это Мэри, вы сожгли мою перчатку в реанимации”

Парень читал каждую строчку неспеша, с упоением, смакуя буквально каждый момент прочтения и каждый приятный импульс от этого прочтения. Отношения с женщинами не были его сильной стороной, потому любое внимание со стороны прекрасного пола ему невероятно льстило, даже если оно не сулило ему ничего глубже беглой дружбы, не говоря уж о романтике.

“Как вы себя чувствуете? Давайте увидимся с вами? Например, сегодня вечером. Адрес я вам написала ниже.”

Самые приятные строки письма он перечитывал несколько раз, раз за разом согревая себя приятными ощущениями от прочтения. Каждый раз это порождало тепло внутри него, такого голодного до тепла. Только в этот раз тепла было невероятно много. Его переполняло волнение, как будто Мэри уже находятся непосредственно рядом с ним. С таким же волнением он начал воображать вечернюю встречу. Ему трудно было вспомнить, когда в последний раз он проводил время в компании женщины. У него и друзей-то было немного, а уж тем более такая роскошь, как свидания, была для него бесконечно далека. Даже обычное дружеское общение с женщинами было для него такой же роскошью.

То один из редких моментов, когда его начинала интересовать его собственная одежда. Он открывал шкафы в поисках самого адекватного образа. Очень много старых футболок, толстовок и лишь пара рубашек. А пиджак и вовсе только один - бежевый. Выбор был невелик, но что делать - он выбрал самые опрятные синие джинсовые штаны, нашёл единственный не потрескавшийся ремень, белую полу-официальную рубашку и приготовил их прямо на не заправленной кровати. Дальше он ринулся к пуфику с обувью и стал искать что-нибудь приличное. И нашёл - пара чёрных остроносых туфель, которые, однако, нужно было почистить. Для этого у него было всё необходимое. В соседнем ящике он достал маленькую коробочку гуталина и мягкую обувную губку. Он открыл баночку с гуталином, чуть обмакнул в него губку и стал натирать свои туфли. За несколько минут они буквально преобразились - в них стало намного больше блеска и элегантности. Довольный своей работой, Джениус отставил туфли в сторону, оставляя гуталин на них высыхать. Ему словно бы снова было 18 лет, и он будто бы волновался перед встречей с девушкой, как в первый раз. Он лихорадочно забежал в душ и принялся намывать себя, причёсывать себя, доводить до идеала настолько, насколько это было возможно с помощью воды из под крана и мыла. Расхаживая по комнате в рубашке, трусах и носках он много раз воображал, что будет говорить Мэри при встрече, при прогулке - в общем при самых разных ситуациях. Он всё любил заранее моделировать в своей голове, и общение с девушками - не исключение. С невероятным волнением он старался просчитать каждый возможный сценарий общения этой девушки с ним. Джениус настолько глубоко погрузился в эти репетиции, что не заметил, как настал вечер, и настала пора выдвигаться. Он аккуратно натянул джинсы, надел отполированные туфли, надел пиджак, подошёл к зеркалу и гордо оглядел себя. Его глаза сверкали интригой и предвкушением. А также волнением, которое он изо всех сил пытался скрыть.

Ему даже удалось присесть в грави-гондоле. Правда, кто-то всё же наступил на его сияющие туфли несколько раз. К нервозности добавилась ещё нотка злости и агрессии, но ему было жалко портить свой образ потенциальной потасовкой, поэтому он сдерживался всю дорогу, а как только вышел, тут же принялся протирать свои туфли, присев прямо на улице. Он хотел выглядеть максимально хорошо.

-Джениус?

-А? Да! Мэри, это вы? - слегка растерянно отвечал парень, завидя силуэт девушки, окликнувшей его.

-Ну что вы там стоите? Пойдёмте.

Девушка подошла к нему, улыбнулась тёплой улыбкой и повела внутрь какого-то одновременно гротескного и величественного здания с колоннами, величие которых слегка омрачала изредка обваливающаяся краска.

-Куда мы идём?

-Я здесь работаю. Это театр. Вы извините, я ещё не знаю ваших вкусов, но посмела предположить, что подобное времяпровождение может быть не чуждо служащему городской судебной канцелярии.

-Вы знаете…что? - он запнулся на полуслове.

-Пойдёмте скорее, это одна из классических постановок, хоть и очень старых.

Джениус немного растерялся, поняв, что разговор поддерживать у него пока не получается и решил молча следовать за девушкой. Он с невероятным очарованием смотрел на её сказочно длинные рыжие косы. А ненавязчивый и мягкий запах духов девушки растапливал в нём ещё больше тепла. Её приятный бархатистый голос ласкал его неискушённый слух. Неудивительно, что его речь развалилась на отдельные слова, когда он открыл рот.

Это была постановка по какому-то уже давно умершему писателю. Про какие-то две семьи, чьи дети были влюблены друг в друга, но вместе быть они не могли. Удивительно, но при его невероятно сильном волнении от нахождении в компании девушки, он так же уделил внимание и постановке. При всём своём бунтарстве, он не был далёк от просвещения и его ум ликовал от такого культурного досуга. Словно бы он оказался в одном из классических романов, по которым неоднократно строил в своей голове потенциальные отношения со своей несуществующей спутницей. И всё же он не мог отказать себе и не смотреть на сидящую рядом с ним девушку хотя бы краем глаза. Её аккуратное лицо и множество веснушек на белоснежных щеках очаровали парня. Волнение в нём усиливалось, хотя он по-прежнему старался его скрывать.

Время пролетело незаметно, ибо редко ему удаётся одновременно и удовлетворить свой просвещённый ум и насытить своё сердце теплом от нахождения в обществе девушки, да ещё и столь красивой.

Сидя с ней в буфете, парень испытывал ещё больше трудностей - ему очень трудно было не смотреть на неё, не разглядывать. И всё же он запомнил её зелёные, невероятно умные глаза. Он в жизни ничего такого не видел.

-И всё же, как вы себя чувствуете? Вас доставили после такого жуткого пожара, однако вы…бодры и веселы, - с лёгкой улыбкой проговорила девушка своим бархатистым голосом

-Я…сам не знаю. Я вообще ничего не знаю ни о том, что тогда случилось, ни о том, что со мной было. Помню только…что было больно, - парень смущённо улыбнулся и опустил взгляд. - Но я удивлён не меньше. Мне казалось, мои руки очень сильно пострадали, будто бы горели! Представляете?

-О, ваши руки и правда горели.

-Да ладно? - с округлившимися глазами переспросил парень

-У вас был сильнейший жар, и в руках он ощущался отчётливее всего.

-Да уж…я почти ничего не помню из того, что случилось. Но…я помню вас! Это же вы были там? Почему вы ко мне пришли?

-Я там живу неподалёку, и видела, как вы помогали какой-то девушке. Видела, как вы собирались защищать её от тех негодяев.

-Ну я…это была работа, - новый смущённый ответ последовал от парня.

-Зачем вы скромничаете? Немногие относятся к своему долгу с такой самоотдачей.

-Наверное…да и я не мог поступить по-другому. С ней поступили…несправедливо.

Далее Джениус живописно рассказывал о судебном процессе, о том, как он старался уговорить судью защитить девушку от своего мужа-душегуба, и как у него был целый план, чтобы защитить её вне зала суда. Он чувствовал себя невероятно воодушевленно. Ещё бы - он рассказывал о правосудии и о своей роли в нём. Он чувствовал себя настоящим рыцарем, сражающимся с драконом.

-Это всё невероятно занимательно! Очевидно, вы - человек высокой морали. Не думала, что в нашем государстве такие ещё есть.

-Больше, чем вы думаете, хех, - парень попытался явно отвести внимание от себя, хотя оценка девушки ему невероятно льстила.

-Не проводите меня? -Да...конечно! Без проблем, - парень просто засиял как звезда в космосе. И неважно, что уже было далеко за полночь, а завтра ему нужно было снова выходить на работу, и он явно уже не выспится. Плевать. Ведь у него был шанс провести с этой девушкой ещё несколько минут.

Он изо всех сил пытался за ней ухаживать - помогал ей встать из-за стола, подавал её серое пальто, которое она надела поверх её голубой шерстяной толстовки и синих джинс. Её одежда была самой обычно, однако её голос и её глаза выделялись на этом фоне. Такими роскошными он их считал, что в своей голове представлял её девушкой с весьма изысканным вкусом, у которой наверняка найдётся не одно умопомрачительное вечернее платье или несколько стильных деловых костюмов. Грави-гондола, как всегда, не отличалась комфортом, однако это было неважно. Весь путь до её дома он не отрывал от неё глаз, разглядывал черты её аккуратного лица, засматривался на узоры её волос и пытался лишний раз заглянуть в глаза, которые так манили его.

Они чуть прошли пешком от остановки до её дома. И действительно - она проживала на той самой улице, где и произошёл этот мистический пожар. Он на несколько секунд остановился и уставился на следы пожара на бетоне. Картинка словно ожила в его голове.

-Всё в порядке? - обратилась к нему Мэри, глядя на него и держа его под руку.

-А? Да…воспоминания нахлынули.

-Это ведь было прямо здесь. Неудивительно. Хотите зайти на чай? На улице холодно, чуть согреетесь, вам же ещё предстоит путь домой.

-Что вы, Мэри…я бы с удовольствием…но я не…- парень безнадёжно растерялся, явно не ожидая такого хода конём от столь очаровательной девушки.

-Как хотите, Джениус. Благодарю вас, что проводили меня, вы настоящий джентльмен.

Девушка повернулась к нему и легонько улыбнулась.

-Я рада, что с вами всё хорошо, - продолжила она. - Буду рада однажды увидеться с вами снова.

-Что вы, это вам спасибо! Вы слишком добры ко мне. Спокойной ночи!

Мэри ничего не ответила, а лишь молча открыла дверь, зашла внутрь и зажгла свет внутри.

Парень развернулся и, предаваясь приятным ощущениям побрёл в обратном направлении. В такое время ожидать проходящую мимо грави-гондолу пришлось бы довольно долго, да ещё и прохладно по ночам. Однако его согревали мысли о столь приятно проведённом вечере. Тёплый взгляд девушки был у него перед глазами, а её нежный бархатистый голос звучал у него в голове. Он шёл и улыбался как влюблённый мальчишка.

Проходя по той же улице в обратном направлении, он снова остановился и снова запустил в себе череду воспоминаний. То была невероятно тёмная ночь, свет пары фонарей, и те негодяи, что избивали его. Затем он лежит на земле и защищается руками. Затем взрыв, огонь. Картинки проносились перед его глазами невероятно быстро. По его лбу побежал пот. Ему стало жарко, он быстро снял свой пиджак, расстегнул пару пуговиц на рубашке, но холоднее ему не становилось. Пот бежал его его лицу, он тщетно пытался его вытереть руками, но руки были ещё горячее лба - капли пота словно испарялись на них!

-Что за ерунда? Неужели простыл? О, блин…

Парня одолела досада от осознания, что его невероятное здоровье после лечения куда-то улетучилось, и он снова стал периодически болеющим заурядным парнем. Тем временем, он продолжал заворожённо смотреть на парковку - картинки произошедшего проносились перед ним снова и снова с невероятной скоростью.

-Да почему мне так жаааркоооо! - буквально прорычал он. В его голосе была уже не только досада, но и злость. Он терпеть не мог чувствовать себя дискомфортно вне дома, где он мог всегда привести себя в порядок - охладиться, согреться, напоить или накормить себя. От злости от отчаянно дёргал разгорячёнными руками, особенно правой, как вдруг она раскалилась и цветом стала похожа на расплавленный металл. Из неё последовала яркая линия, обрамлённая языками пламени, прожигающая бетон и траву. Горячая рука прожгла метра вперёд три прежде, чем огонь прекратился. Джениус поверхностно и взволнованно дышал через рот, смотрел выпученными глазами на дело рук своих. Точнее руки. Картинки перед его глазами стали проноситься ещё быстрее, лоб его окончательно вскипел, и парень свалился на землю без чувств.

Глава 10. В гостях у грёз

Зелёные глаза открылись с трудом. Взгляд был мутным. Он лежал на кровати, но явно не в своём доме. У кровати стояла аккуратная тумба, на которой горел вечерний светильник. В остальной комнате было довольно темно, из-за чего было трудно сложить хоть какое-то представление о том, где же именно он находится.

-Вы же сказали, что с вами всё хорошо! - послышался знакомый бархатистый голос.

-Что…что случилось? - то ли смущение, то ли боль в голове от падения всё ещё не давали ему связно участвовать в разговоре с девушкой.

-На улице начался небольшой пожар, а рядом лежали вы. Это я вас должна спросить, что случилось.

-Я…собирался ехать обратно домой. Засмотрелся на парковку, где подрался с теми парнями. Потом…у меня заболела голова, мне стало очень жарко.

-Жарко? Вы уверены? На улице довольно прохладно. Может, ваша загадочная лихорадка вернулась?

-Я даже снял пиджак. Должно быть, он остался там.

-Верно, он сгорел. Когда я к вам вышла, он лежал рядом, и передо мной стоял выбор - спасать вас или ваш пиджак. Уж простите, что выбрала вас.

Парень невинно улыбнулся.

-Вот, возьмите. Вам полегчает.

-Что это? - парень понюхал и попытался определить нечто тёмного цвета в в фольге.

-Шоколад. Молочный.

“Откуда она знает?” - пронеслось в мутном сознании парня. Сколько раз уж ему досталось за последнее время.

Помимо хорошего сна в тёплой постели, с самого детства Джениус очень любил сладости, а особенно молочный шоколад и всё с ним связанное - шоколадные торты, конфеты, вафли, батончики. Всё, где был молочный шоколад, сразу становилось для него любимым лакомством. Через шоколад он чувствовал счастье и радость. Наверное, как и абсолютное большинство любителей шоколада из-за его свойств быстро поднимать настроение. Тем не менее, для него шоколад всё равно ассоциировался с чем-то близким его душе и всегда был безумно рад любой, даже самой маленькой, подаренной ему шоколадке. Многого было не нужно, чтобы доставить радость маленькому Джениусу. Да и не маленькому тоже.

-Как созреете, возьмите, а то он у меня в руке растает. - проговорила девушка с улыбкой, положив шоколадный батончик на прикроватную тумбу, привстав с кровати и подойдя к окну. На ней был красивый белый длинный платок и домашнее голубое платье. Её невероятно длинные косы очаровательно смотрелись на платке. Будто бы создавался образ из литературы, из сказок, или из идеализированного воображения Джениуса, в котором собирательный образ достойной девушки выглядел как раз примерно таким образом.

-Пожар…? - неожиданно задал вопрос парень. - Что ещё я сжёг, кроме своего пиджака?

-Вы? Боже правый, не вините себя…

-Нет, я помню, как из моей руки был…как это назвать…луч огня?

-Луч огня? Начали сжигать? Видимо, у вас и правда снова обострился жар.

-Но как же…я ведь отчётливо помню! - парень в недоумении поднял правую руку перед собой и стал её разглядывать.

Мэри развернулась, подошла к кровати и снова присела рядом с парнем.

-А сейчас я спокойно держу вас за неё. Видите? - она деликатно коснулась сначала ладони, потом дошла до локтя его руки.

Парень тут же забыл о том, что хотел яро настаивать на своей собственной вине в пожаре таким невероятным путём. Прикосновения девушки отринули все другие мысли в его голове максимально далеко. По руке бежали волны приятных мурашек, парень забыл на несколько мгновений обо всём.

-Простите, Мэри. Вы живёте…одна? -Вот уж неожиданный вопрос! - девушка посмотрела на него, повернув голову слегка вбок, подняв одну из бровей, а её губы сложились в некое подобие улыбки.

-Ещё раз простите…Просто я подумал, что вам кто-то помогал, раз вам удалось перетащить меня сюда да ещё и…положить на кровать…, - мигрень явно отступала, а вот смущение снова брало верх, когда парень запнулся в конце своей словесной объяснительной.

-Нет, живу я одна. Это стоило больших усилий, вы правы. Будете мне должны.

-Да, конечно! Я…

Девушка, не дожидаясь ответа, отвернула от него голову в сторону. Она была очень худой и её шея в профиле была невероятно изящной. Не менее изящны были её ключицы, переходящие в закрытые платком и платьем плечи. Он любовался ею как произведением искусства. Во всяком случае, ему так казалось. Вполне возможно, со стороны это выглядело, как будто он банально пялится.

Прошёл лишь миг, а парень успел уже столько всего подумать. Этой своей способностью он гордился без лишней скромности. Мэри встала с кровати и вышла куда-то из комнаты.

Джениус сначала долго приходил в себя от загадочного обморока, а затем от осознания своего положения - он находился в постели дома у малознакомой, но так ему симпатичной девушки. Дураку понятно, что он здесь совсем не по той причине, по которой можно подумать. Но отрицать, что ему всё равно было приятно, просто глупо. И он решил насладиться этим чувством, хоть никаких надежд насчёт Мэри не питал.

В своих размышлениях он продолжал разглядывать правую руку то ли от удивления тем, что он сделал ею на улице. Или не сделал? Непонятно. То ли он просто силился продлить приятные ощущения от прикосновений девушки. Для кого-то это выглядит абсурдным, однако ему, весьма голодному до подобных тёплых и светлых эпизодов в своей жизни, это было чуть ли ни великим счастьем. А ощущать счастье он любил, и потому старался его продлять. И не просто продлять - такие счастливые моменты он буквально хранил в своей голове, где был целый набор таких до глубины души приятных мгновений. Обычно, он доставал их из своего “чердака” перед сном, прокручивал перед глазами, как любимый фильм, и наполнялся теплом.

Вот и в этот раз он незаметно для себя растворился в приятных ощущениях и ассоциациях, погрузившись в сон. Это он понял только открыв глаза, когда из окна уже пробивался первый свет. Новая волна смущения одолела парня. Неужели он провёл здесь целую ночь? Это всё было похоже на несбыточный сон. И тем не менее, нужно было возвращаться в реальность. А реальность такова, что нужно было собираться и ехать на работу в судебную канцелярию.

Опять эта серая реальность! Почему нельзя остаться в своих грёзах и предаваться наслаждению вместо того, чтобы снова начинать воспроизводить все те же самые бессмысленные, унизительные и мерзкие ритуалы? Волна злости начала накрывать парня. В детстве школа обрывали бесконечное веселье и радость, сейчас работа. Когда уже это закончится? Парень стиснул зубы, наморщил лоб и его лицо выражало искреннюю злобу. Кулаки были сжаты, а сам он ещё лежал на кровати. Странное зрелище. Насколько быстро он всё решил в своей собственной голове.

Слегка остудив свой гнев, он всё же вылез из под одеяла, под которым спал прямо в своих брюках и рубашке.

-О, вы проснулись? Как себя чувствуете сегодня?

-Вы знаете, я спал, как убитый! Ха-ха. Ваша постель сотворила со мной чудо. - парень резко покраснел посреди своей пламенной речи. - Я не это хотел сказать…я не это имел ввиду…

-Отлично, значит следующей ночью буду спать уже у себя, ибо я тоже соскучилась по своей постели, - покровительственно улыбнулась Мэри в ответ.

-А где…у вас можно умыться?

Девушка молча показала рукой на дверь, видневшуюся в конце коридора по выходу из комнаты.

Парень улыбнулся ей и быстрым шагом пошёл в ванную комнату, опять краснея уже с утра. Он включил кран с водой и опёрся на раковину, глядя то ли на неё, то ли сквозь неё. Спустя несколько секунд он обильно намочил свои руки водой и стал умывать лицо, стараясь окончательно пробудиться и привести себя в готовность к рабочему дню. Наконец он начал смотреться в зеркало, ожидая увидеть мокрые рукава и воротник своей рубашки. Однако всё было идеально сухо. Видимо, впервые в жизни он умылся просто идеально, не облив себя водой. Он ещё несколько раз протёр глаза ото сна и в них как будто на пару мгновений показался ярко-оранжевый огненный блеск. Он протёр глаза ещё раз - ничего, снова те же полные печали зелёные глаза. Видимо, снова игра света, да ещё и в сочетании с недавним пробуждением.

Ну ладно, пора было уже наконец выдвигаться. Предстояло добраться на работу по новому маршруту - стресс, этого ведь не было в плане. Видимо, от этого стресса у парня на лбу выступил лёгкий пот. Или не выступил? Он протирал руками свой лоб и точно чувствовал влагу на руке. Однако уже через пару секунд её уже не было. Неужели с утра уже так жарко? Или он всё ещё не до конца пробудился?

-Вы уже закончили? Я скоро должна быть в театре.

Парень замешкался и через пару секунд, покинув свои очередные драматизирующие размышления, вышел из ванны и оказался прямо перед девушкой.

-Простите, я уже всё. Сказал бы, что мне нужно надеть пиджак, но вы сами сказали, что он больше не подойдёт.

-Как интересно вы описали сгоревший пиджак, - девушка мельком улыбнулась и прошла мимо него в ванную комнату. - Вы можете уже выходить, я присоединюсь к вам через несколько минут.

Парень не нашёл, что ответить и быстрым шагом пошёл ко входной двери, надел свои всё ещё сияющие туфли и вышел на улицу.

Уже светило яркое солнце, даже слегка было видно небо - отличительная черта погоды за основной чертой города. Сильно зажмурив глаза, он засмотрелся на небо и снова о чём-то задумался. Реальный мир, скажем так, держал его очень слабо, потому Джениусу ничего не стоило провалиться в очередную “яму фантазий, грёз и размышлений”, ведь там ему было гораздо интереснее. Не дожидаясь девушки, он отошёл от её дома и увидел чёрную полосу на асфальте, переходящую в траву. Пожар и правда был. Но какова была реальная причина? Он никак не мог отделаться от мысли, что являлся причиной этого самого пожара. Затем он поднял взгляд и снова ему на глаза попалась та самая злополучная парковка. Какой-то порочный замкнутый круг!

Картинки снова стали проноситься перед его глазами. На этот раз они стали складываться в коротенькие живые фрагменты. Неудивительно - моменты сильнейшего потрясения могут буквально опечататься в память. В этот раз он видел всё гораздо чётче, словно бы осознанно понимал, словно бы осознанно прокручивал их в своей памяти, будто бы видео на проигрывателе. Он вспомнил тех негодяев, вспомнил свои ощущения. Его кулаки сжались точно так же, как они сжались тогда. Парень словно погрузился всем телом в эти воспоминания и снова был готов защищаться. Затем картинка прошлой ночи. Он собирался ехать домой и впервые снова увидел это место, когда у него начался сильнейший жар. Он снимает пиджак, чувствует рост температуры своего тела, ему очень жарко, особенно его рукам. Жар становится такой невыносимый, что он начинает ими трясти, пытаясь то ли сбить жар, то ли просто охладить их на воздухе. И вот его правая рука наливается ярчайшим оранжевым светом и из неё начинает исходить испепеляющий луч, окружённый языками пламени. Луч огня прожигает линию на асфальте и на траве. Почему он так ярко видит это странное воспоминание? Да ещё и нереальное. Может, ему просто хочется так думать - ведь в таком случае это значит, что он обладает силой. Он, который никакой силой в жизни не обладал никогда, а всегда был аутсайдером и отщепенцем, затворником, которого мог сдуть даже лёгкий ветерок.

-Джениус? - Мэри окликнула парня, слегка коснувшись его правой руки.

Парень обернулся к ней и его лицо обуял невероятный ужас - испепеляющий и нестерпимо яркий луч огня из его руки самовольно выпалил прямо в девушку, отбросив её прямо до двери её собственного дома с сокрушительным грохотом, почти проломив эту самую дверь.

Глава 11. Побег от ответственности

Ответственность. Ему с самого детства было чуждо это понятие. Все, чего ему хотелось - это развлечения и отдых. Как будто он пришел в тот мир уже усталым за свои гипотетические прошлые жизни. А ведь кто знает? Его никогда не прельщала идея браться за какие-то общественные проекты, принимать на себя дополнительные задания и обязанности, в чем-то участвовать, быть частью чего-то большего, чем он сам. Ему нравилось обитать в своем собственном маленьком мирке, который для него самого выглядел беспредельно огромным. Зачем ему ещё вовлекаться куда-то в окружающий мир, когда внутри него самого мир уже отчаянно нуждался в его внимании. Каждый раз он задавался себе этим вопросом и никогда не находил ответа, удовлетворившего его. Так же как и никто из его окружения так и не смог дать ему объяснения, которое бы он принял искренне, к сердцу, а не просто кивнул для галочки, чтобы не наказывали. Ему гораздо было проще согласиться без выяснения отношений и надеяться, что принятая ответственность просто никогда не наступит. А если наступит? Да нет же, всегда проносило, и сейчас, авось, пронесет. В скучной реальности, конечно же, т.н. ответственность рано или поздно наступала. Фе, какая мерзость и банальность.

Мелкие проделки детства перерастали во все более крупные по мере взросления. Например, он самым первым стал прогуливать школу. Он! О котором такого даже бы никто и не подумал. Однако именно он открыл эту тенденцию и весьма искусно прогуливал огромное количество занятий, придумывая самые разные оправдания. К сожалению, здесь его безграничная фантазия нашла не самое лучшее применение. Подобно закоренелому наркоману, он невероятно виртуозно обманывал своих родителей и учителей на протяжении нескольких лет. Он буквально гордился тем, насколько легко и первоклассно ему это удается. Его охватывала настоящая эйфория оттого, как ему удавалось день за днем освобождать от скучной и неинтересной рутины, предаваясь при этом так же весьма сомнительным удовольствиям. Его безграничная фантазия так же привела его к безграничной зависимости от виртуальной реальности. Игромания была очень распространена в сером и полном обязательств мире - легкий путь ухода от проблем, а для него - еще и для ухода от скучного и недостойного его внешнего мира. Конечно, даже самые искусные обманы со временем раскрываются. Разница лишь в том, когда. Чем более умело и продумано соткан обман, тем позже он будет раскрыт, и тем большим числом слоев обман обрастет до той поры.

Доходило до того, что он пытался убежать из дома. И действительно убегал, правда, не надолго. На день или максимум до утра. Он абсолютно не был приспособлен к жизни вне родительского дома. Рано или поздно его настигал голод или холод, а спастись от этого он мог лишь дома. К тому же, его побеги были максимально импульсивными и непродуманными. Он никогда не продумывал, куда он будет убегать, главное было - откуда убегать.

Именно в этот период он начал максимально отдаляться от своей семьи, которая также в свою очередь смотрела на него как на маргинала, неудачника, неспособного к взрослым и здравым решениям, который и не имел права на эти решения, за которого эти решения нужно было принимать извне. Ведь он сам не знает, что лучше для него - весьма легитимное оправдание для психологического насилия над испуганным и потерявшимся ребёнком. И вся эта семейная напряжённость лишь усиливала в нём веру в то, что единственный способ справляться с ответственностью - поскорее убежать от неё. Год за годом при возникновении любой критической или опасной (как ему казалось) ситуации, невероятно сладка была мысль о побеге, сбежать подальше и побыстрее, бросить всё. Даже если это означало бросить годы кропотливого обучения. Для него всё это было неважно. Если побег казался ему единственно правильным решением, он без лишний сомнений сбегал. И именно в минуты исполнения побега он наполнялся таким невероятным воодушевлением, что он словно становился под кайфом. Чувство освобождения наполняло его тело и душу и Джениус радовался настолько сильно, что это лишь укрепляло его подобный жизненный паттерн с каждым разом все сильнее и сильнее. И каждый раз всё меньше возможных альтернатив побегу оставалось у него в голове.

Глава 12. Прорыв огня

-Что я наделал? Парень в ужасе схватился за голову обеими руками, глядя на дымящуюся впечатанную в дверь рыжеволосую девушку. На его лице была невероятная комбинация страха, ужаса, смятения и даже паники. Он искренне не понимал, что произошло. Как из его руки появился этот луч огня? А кого еще он может случайно покалечить? И что же ему за это будет? Множество подобных вопросов наполняли его и без того меланхоличный, хоть и весьма интеллигентный мозг. Он попятился назад, нервно озираясь и вскоре побежал прочь. Как и обычно, действует детский сценарий в случае опасности. И он снова решил сбежать от ответственности.

Грин судорожно побежал к ближайшей станции транспорта. К сожалению здесь, почти что в пригороде, были лишь небольшие остановки, на которых даже негде было укрыться. Тем не менее, он вбежал в полуоткрытую будку, судорожно сел на лавку и вжался в угол между двумя стенками, буквально парализованный страхом. Сердце бешено колотилось в груди, а в конечностях ощущался холод - типичная реакция его тела на панику, страх и другие подобные чувства. На несколько секунд он буквально отключился от окружающего мира, погружаясь куда-то в свои собственные бездонные мысли, где он уже нарисовал самый страшный сценарий исхода этой ситуации для себя. А это уже типичная реакция его мозга на подобные ситуации - драматизировать. И преувеличивать в ужасающих масштабах. Казнить себя он с самого детства умел виртуозно. Когда привыкаешь к угрозе от родителей, затем от преподавателей, снова от родителей, учишься прогнозировать самые ужасные вещи, которые они могут с тобой сделать. И ты смиряешься, потому что уже знаешь, что будет. Потому что уже примерил на себя весь этот ужас, который, может, даже и не произойдёт.

С лёгким гулом к остановке приблизился транспорт, и парень дёрнулся с лавки, быстро вбежав внутрь и устроившись на одном из сидений у окна. Он буквально вжался в сидячее место и здесь. Холодные руки старался согреть в карманах и буквально вздрогнул, когда в окне показался тот самый дом, где он подпалил гостеприимную девушку. Только на месте уже были силы правопорядка, и улицы вовсю сияли их проблесковыми огнями и маячками. Он не смог разглядеть жива ли была Мэри, поскольку вокруг того самого места было множество людей - эксперты и детективы буквально обступили обуглившуюся дверь и бетон.

“Неужели…насквозь?”

Стоило ему подумать об этом, он невольно задёргал головой, отгоняя мысля об ужасном. Далее он заставил себя отвернуться в другую сторону, прикрыв лицо одной рукой. Паранойя начинала одолевать парня. Теперь наконец придут и за ним.

Весь остаток дня он провёл, катаясь кругами по маршруту этого корабля - он в жизни столько не путешествовал по городу! Он благополучно забыл о своей работе, о которой ещё утром так переживал. Он просто сидел на одном месте, смотрел в окно и разглядывал новые для него улочки, проспекты, здания, районы. Он словно пытался затеряться в них. Вернее, в мыслях о них. И на некоторые секунды ему это удавалось, хотя потом страх снова возвращался. Наконец уже наступила глубокая ночь и нужно было выходить, хотя бы где-нибудь. А стало на улице очень холодно. Всё его тело дрожало - ещё бы, он был одет совсем не по погоде. Кое-как сориентировавшись на почти безлюдных улицах, он побрёл в сторону, как он думал, своего дома. Холод одолевал, и Грин ускорил шаг, стараясь и согреться и побыстрее добраться до тепла, хотя всю жизни искренне презирал ходьбу, бег и любые другие физические нагрузки. Всю дорогу он отчаянно воображал, как заходит к себе домой, включает любимый ручной обогреватель и направляет его на всё своё замёрзшее тело. Это было одним из его любимых ритуалов - согреваться ручным обогревателем, феном. Для него это было особенно актуально с его то и дело леденеющими конечностями. К тому же, с самого детства тепло его не просто согревало. Это была самая настоящая и мощная ассоциация с любовью к родителям, по которым он постоянно скучал, хотя и редко давал выход таким чувствам.

Время шло, а он был всё ещё в пути. Холод в теле ощущался всё сильнее, и, казалось, его воля осталась висеть именно об этих фантазиях о доме, висеть на этой чёткой картинке в голове, как он укладывается в кровать и согревает себя.

В глазах уже мутнело, а наравне с этим и что-то блестело. Блеск нарастал всё больше, пока не заполонил всё в его взгляде, и парень отключился.

Спустя неизвестное количество времени Грин открывает глаза и видит знакомую картину - его комната со знакомыми шкафами, знакомое окно, а сам он лежит на своей собственной кровати. Несколько секунд он приходил в себя, а затем вскочил с кровати. Ведь если он дома, значит его кто-то сюда привел. Но кто? Он аккуратно вышел из комнаты и прошёл по коридору, кухне и ванной комнате. Никого. Подошёл ко входной двери, аккуратно проверил допотопный в двери глазок. Он на всё экономил, и даже на системе электронного наблюдения, которая уже была так распространена даже среди обычных горожан. Но и за дверью тоже никого. Так как же он сюда попал? Он ничего не мог понять. Слегка успокоившись, он подошёл к окну - был солнечный день. Он пробыл у себя дома всю ночь? Или больше, чем одну ночь? Подойдя к столу, он посмотрел на экран своего портативного инструментона - прошло три дня с того самого происшествия. Как такое возможно? И почему никто не пытался ему позвонить с работы все это время? Неужели они там уже всё знают? Стоило ему об этом подумать, как тут же прилетело сообщение от секретаря его судьи с вопросами, почему Грина нет на рабочем месте. Парень разнервничался. Механизм драматизации снова пошёл в ход на полную катушку. Он судорожно начал собираться, переоделся в чистую одежду и с большим волнением направился на работу, в здание суда. На проходной его встретили так же, как и обычно - приветливо, с пожиманием руки. Ну а ещё бы, с чего бы судебным приставам иметь к нему претензии? В кабинете судьи, на его рабочем месте, его уже ждали стражи порядка.

-Мистер Грин? Я детектив Жастис. Мы здесь по поводу мисс Мэри Фокс. Вы её знаете? -Да…она заходила ко мне в больницу…, - судорожно ответил парень и буквально побелел

-Когда вы последний раз с ней встречались? -Эм…пару дней назад точно…

-Вы с ней поссорились? -С чего…вы так думаете? Она очень мила и…

-Её обнаружили со множеством обильных ожогов у двери собственного дома

Парень оцепенел от ужаса.

-Вижу, вас это не сильно удивляет, - продолжал Жастис.

-Нет, вы что! Я поражён услышанным…как такое возможно…? -Быть может, это вы нам сможете рассказать? -Вы про что?

-Сначала вы чудом выживаете в чудовищном пожаре почти на той же самой улице, а затем там же находят мисс Мэри при удивительно схожих обстоятельства.

-Я…тут не причём…зачем мне её поджигать…

-Вот это мы и хотим выяснить. Вынужден пригласить вас отправиться с нами в полицейское управление, где вы подробно дадите показания, и мы всё зафиксируем.

Грин ничего не ответил, а просто прошёл на выход вслед за полисменами. Сидя в их катере, окружённый детективами, он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться, настолько ему было страшно.

Полицейское управление выглядело весьма угрюмо - прямоугольное здание с максимально невыразительными закрытыми окнами, общий цвет стен был серым и коричневым. Внутри было множество полисменов и дверей, на которых были решётки. Атмосфера поистине угрожающая.

-Видите ли, мистер Грин. Ваши коллеги из судебного управления вовсю утверждают, что последние три дня вы исправно приходили на службу, как ни в чём ни бывало. А сегодня опоздали. В чём же дело? Совесть замучила?

-Почему совесть? Раз говорят, почему вы не верите…

-Потому что я вижу, что они вас выгораживают. Я уверен, вы тестировали какое-то новое террористическое оружие и думали, что в таком тихом райончике сможете провернуть всё без лишнего шума и внимания.

-Я никого не взрывал…

-Скоро здесь будет ваш адвокат. Мы заранее назначили вам из государственных служащих.

Вскоре и правда в кабинет вошёл солидный мужчина в пальто и шляпе. Грин глядел на него как на своего спасителя, но тот сначала даже и не посмотрел на него, а напротив - подошёл к столу и пожал руку детективу. Вспышка.

Как будто ничего не изменилось - он так же сидит в полицейском управлении перед детективом, в дверь входит адвокат и жмёт руку следователю. Только лица у них другие. Моложе. Наконец, Грин всё понял. Это его воспоминание из подростковой жизни. Стремясь подзаработать, он занимался починкой компьютерных устройств за небольшую плату, и также устанавливал различные нужные клиентам программы.

Одним холодным зимним вечером он направился к очередному клиенту на выезд. Это оказался ресторан. Парень представился и объяснил персоналу, для чего он пришёл, и те проводили его в одну из глубоких комнат в ресторане. Там было два стола, за одним из которых сидела молодая девушка, а за другим стоял компьютер. Грин без малейшего подозрения уточнил, на этом ли компьютере требуется установить довольно известную бухгалтерскую программу 11S. Он с упоением принялся за дело, ведь ему нравилось помогать людям, занимаясь при этом любимым делом. В процессе девушка за столом то и дело задавала разные вопросы, а парень покровительственно на них отвечал, чувствуя, что интересуются его экспертным мнением. Установка была закончена, о чём девушка уточняла у Грина и что-то делала в своём инструментоне. Через некоторое время в комнату резко вошли двое людей в гражданском, один из которых раскрыл свою полицейскую инсигнию.

-Детектив Дэннис Жастис. Что здесь происходит?

-Эм…устанавливаю программу…

Далее полицейские изъяли компьютер, носитель данных Грина и забрали самого парня в полицейское управление, где он в итоге и сидел в кабинете детектива.

Его семье потом приходилось собирать непомерную сумму денег, чтобы избавить парня от тюрьмы. Конечно, тогда в итоге всё обошлось - на заседание суда парень пришёл с деньгами и дело закрыли за примирением сторон. И что в полицейском управлении, что в зале суда постоянно присутствовал один и тот же человек, который потом в итоге выступал от имени разработчиков этой программы как потерпевшая сторона. А вдруг эта была подстава? Грин в этом не сомневался. Во всяком случае, ему хотелось так думать, чтобы хоть как-то полегче забыть пережитое. И на самом деле всё это выглядела как поставленная на поток подстава для закрытия полицейской статистики. Гораздо проще было поймать молодого зелёного пацана, чем матёрых бандитов с оружием в руках.

“Это тот же самый детектив” - с ужасом пронеслось в голове у Грина, пока детектив с адвокатом о чём-то говорили.

-У нас есть записи, что несколько лет назад вы уже привлекались за незаконный взлом коммерческой программы.

-Это был не взлом, а…

-Хотя бы здесь вы не отпираетесь. Вот, возьмите. Вам нужно подписать здесь и здесь.

Парень безвольно подписал просунутую ему бумажку, стараясь даже лишний раз не двигаться на своём стуле, когда сзади к нему подошли двое полисменов.

-Всё, забирайте его. Ваши вещи вам потом привезут.

-Что? Какие вещи…мои вещи дома, я же сейчас и сам туда поеду…

-Вы останетесь здесь, поскольку являетесь подозреваемым в особо тяжких преступлениях против жизни и здоровья и государства.

-Почему? Что вы такое говорите?

-Всё, уводите его.

Детектив махнул на парня рукой и того под руки подхватили полисмены, выводя в коридор. У Грина на лбу выступил пот, он чуть ли ни спотыкался, пока его вели по коридору. Потом несколько лестничных пролётов и наконец его швырнули в одну из камер. Парень чуть не ударился о стену и тут же подбежал к захлопнувшейся решётке камеры, в панике наблюдая за уходящими полисменами и оглядывая новые четыре стены. Он буквально стоял в ступоре так, что лишь глаза его изредка смотрели по сторонам. Грин так стоял буквально до ночи, пока наконец ноги не начало сводить от судороги, а погасший свет смог всё-таки отвлечь его от бесконечного провала вглубь своих собственных мыслей. С наступлением он словно почувствовал себя в безопасности и даже смог прилечь и уснуть на максимально неудобной и грязной кушетке.

Во сне он заново ощущал всю ту тревогу, страх и ужас, которые он испытывал, когда его несколько лет назад поймали, и он впервые ощущал на себе действие государственной машины. Вокруг было множество взрослых полицейских, которым было плевать на судьбу и переживания молодого ни в чем не повинного парня. Это один из редких случаев, когда он чувствовал себя максимально холодно - и физически и душевно. Ему было стыдно перед самим собой, перед родителями и перед всем миром. Он и так считал себя недостойным существования, а после этого случая это ощущение лишь усилилось. Чувство собственной ничтожности выросло в нём до невероятных масштабов. Лишь со временем он смог перестать его не замечать, реализовавшись в лице судебного служащего в надежде нести справедливость другим людям, как когда-то справедливость была нужна ему.

И сейчас, оказавшись в точно такой же ситуации, он снова вернулся во времени. Во всяком случае, чувствовал он себя абсолютно точно так же - раздавленным и уничтоженным.

Проснувшись посреди ночи в холодном поту, он на несколько секунд понадеялся, что всё произошедшее было страшным сном, который он сейчас сможет забыть, прикрывшись любимым одеялом и снова уснув на своей кровати. Однако нет. Проснувшиеся глаза сказали иное. Силуэт решётки вернул парня в реальность и внутри ему стало очень тяжело. Он понял, в какой плохой ситуации оказался, понял, что это не сон, и что вряд ли в этот раз кто-нибудь найдётся, чтобы ему помочь. Он один. Снова один. Ещё один его страх детства - оказаться совсем одному. Даже при обоих родителях он ощущал себя одиноким, а во взрослой жизни и подавно. Грин так жаждал съехать из родительского дома, где постоянно чувствовал притеснения в свою сторону. И тем не менее, начав жить самостоятельно, чувство его внутреннего одиночества лишь усиливалось.

Как ему выбраться? Что же делать? Он всегда жил правильно, прямолинейно. Не нарушал никаких правил, старался не выделяться, не создавать никому проблем, ни с кем не конфликтовать. Пожалуй, он был самым безобидным и деликатным созданием на планете. Таковым он себя считал. Да и на деле это часто оправдывалось - трудно было представить его с кем-то в драке, оскорбляющего кого-то, кричащего на кого-то во всё горло. Ну вот просто невозможно было. Все эти вещи были максимально далеки от его миролюбивой и спокойной натуры. Он никого никогда не тревожил, и не хотел, чтобы тревожили его. Каждый раз, вынужденно с кем-то взаимодействуя, он то и дело хотел извиниться. Хотя, казалось бы, за что? Это нормальное поведение людей. Но только не для него.

А сейчас его пузырь безопасности, его мирок оказались практически разрушены. Разграблены.

Грусть и паника накатывали на него. Он встал с кушетки и начал ходить по камере из стороны в сторону, чувствуя, как на него накатывает волна. Волна паники и слёз. Глаза уже были напряжены и постепенно влажнели от накатывающих слёз, но он всё же старался держаться. В дополнение к ходьбе, он ещё сильно сжал кулаки, искренне надеясь подавить чувство бессилия.

Однако…

Спустя несколько минут он всхлипнул. Первая слезинка покатилась по его щеке. А затем вторая и третья. Он начал рыдать буквально навзрыд, крича на весь подземный этаж, утирая слёзы руками.

Парочка дежурных услышали этот громкий плач и, вооружившись дубинками, вальяжно пошли на звуки. Приближаясь к камере Грина, из которой всё сильнее было слышно громкий плач, они неожиданно увидели очень яркий свет, проливающийся из камеры сквозь решётки.

Последовал сильный гул, а затем жуткий грохот. Здание затрясло и все этажи над камерой Грина обвалились прямо на него.

Глава 13. Зелёный щит

Сознание вернулось не сразу — сначала пришёл запах.

Пыль, гарь, бетон, что-то горелое и одновременно влажное, как после недавнего дождя. Потом — тяжесть. Грудина, поджавшиеся рёбра, что-то неприятно давит на плечо. И только уже потом — мысль, такая же тяжёлая и вязкая:

"Снова."

Он попробовал вдохнуть глубже — грудь свело болью, но выжить после обрушения целого здания и при этом чувствовать боль было уже… подозрительно оптимистично. Боль значит, что всё ещё работаешь, дружок.

Джениус медленно открыл глаза. Над ним — небо. Точнее, узкий ломтик неба, зажатый между нагромождением обломков: кусок потолочной панели, согнутая арматура, разбитая плита. Где-то совсем рядом мерцали красно-синие отблески — знакомые, раздражающие. Сирены, голоса… но пока всё как через воду.

Он шевельнулся — завал хлюпнул, посыпалась крошка. Внутри всё сжалось от панического ожидания: сейчас придавит, сейчас, вот сейчас… но плита только опасно скрипнула и зависла на том же месте.

"Почему я ещё жив?"

Вопрос был слишком большой, чтобы на него отвечать под полтонны бетона. Он сначала проверил конечности. Пальцы шевелились. Ноги тоже. Рука, прижатая плитой, ныли, но не ломилась от боли — скорее, будто он её просто неудобно подложил. Он осторожно высвободил плечо, лёжа какое-то время между двумя слоями руин, как начинка странного бетонного пирога.

На мгновение ему показалось, что где-то на границе зрения, между сколами бетона и провалами тени, пробежал мягкий зелёный отблеск. Но стоило моргнуть — и всё пропало.

С трудом, цепляясь за арматуру и щербатые края плит, он выкарабкался наружу. Над головой разверзалась та же самая городская ночь, только стала как будто шершавой: везде торчали искорёженные балки, клубился дым, дрожали огни спецтехники. Там, где ещё несколько часов назад был подземный этаж полицейского управления, теперь зияла рана — провал, заваленный мусором.

"Я опять… вылез. И опять — без царапины."

Он машинально опустил взгляд на ладони. Чистые. Ни ожогов, ни ран, даже грязи почти нет. Как будто не он только что лежал под обломками части здания.

— Эй! Там кто-то шевелится! — донёсся откуда-то сверху чужой голос.

Джениус вздрогнул. Инстинкт, вбитый годами побегов, дёрнул за ниточку: беги. Не выясняй, не объясняй, не оправдывайся. Беги.

Он, шатаясь, выбрался из груды мусора и пополз сначала на четвереньках, потом перешёл на неровный, но быстрый шаг. Ноги подкашивались, в голове шумело, но желание убраться отсюда было сильнее всего. В горле встал знакомый ком — тот самый, который поднимался, когда в детстве он стоял перед очередным взрослым с "разговором о поведении".

Сверху, почти бесшумно, пронёсся тяжёлый гул. Он поднял голову.

Над руинами висело несколько боевых дронов — чёрные силуэты на фоне неба, с вращающимися блоками оружия и яркими прожекторами. Лучи света шарили по завалам, по асфальту, по стенам соседних домов, ища признаки жизни. Или признаки угрозы. Что, по мнению этого города, одно и то же.

"Отлично. Теперь за мной следят не только люди."

Он попытался юркнуть в тень между двумя полуобрушенными стенами — теней было мало, всё было залито белым светом прожекторов — но всё равно сделал несколько шагов в сторону, чуть в сторону от спасателей, пожарных, медиков. И тут воздуха вокруг стало… меньше.

Как будто сам воздух напрягся.

Один из дронов щёлкнул стволами, его прожектор остановился и впился в фигуру Джениуса. Практически тут же второй, третий продублировали захват.

— Всем группам, объект обнаружен, — дрогнул в воздухе металлический голос. — Подозреваемый номер один. Координаты — сектор D-3.

"Подозреваемый номер один". Звучало почти почётно, если бы не было так страшно.

Он сделал ещё шаг, потом ещё, вяло, как в сне. Ноги уже сами знали, что делать. Просто уйти. Просто раствориться. В его фантазиях это всегда выходило намного легче, чем в реальности.

К сожалению, реальность успела подтянуться: из клубов дыма, со стороны уцелевшей части улицы, вынырнул отряд спецназа. Чёрные бронекостюмы, шлемы с непрозрачными визорами, оружие на готове. Они двигались слаженным полукругом, отрезая ему путь, как стая профессиональных хищников.

— Стоять! — проревел один из них. — Лицом к стене! На землю! Руки за голову!

Он остановился. Лицо словно застыло, тело — тоже. Внутри — один сплошной гул.

Лицом к стене. На землю. Руки за голову.

Сколько раз он уже слышал эти интонации — пусть в более мягких версиях, от родителей, от директоров, от преподавателей. "Сядь. Молчи. Подумай над своим поведением." Теперь вот — государство говорило с ним на том же языком, только в броне.

Он не шевелился. К горлу подступила тошнота. Потому что каждый раз, когда его загоняли в угол, любой выбор казался неправильным. Сделаешь шаг — плохо. Останешься стоять — тоже плохо. Скажешь — неправ. Промолчишь — виноват. Сколько лет в нём растили этот рефлекс замереть?

— Я сказал, на землю! — голос стал злым.

Ноги не слушались. Руки тоже. Вся система "Джениус Грин" зависла, как старый компьютер.

Спецназовцы восприняли это по-своему. Один сделал знак.

— Открыть огонь по ногам.

Он даже не успел удивиться тому, насколько буднично это прозвучало.

Стволы опустились. В ближайшем дроне что-то переложилось, калибруясь. Джениус сделал то единственное, что умел лучше всего, — закрылся руками. Точно так же, как тогда, на парковке, когда на него шли с дубинами. Как в детстве, когда ждал удара ремня.

Он зажал голову между предплечьями и… ждал.

Мир взорвался звуком. Очередь ударила — но не в него.

Перед его лицом вспыхнуло.

Это было не похоже на огонь. Огонь он уже видел, чувствовал его жар, слышал его рёв. Это было что-то другое — плотное, сочное, почти осязаемое сияние, вырастающее прямо из воздуха между его ладонями и солдатами. Сияние было зелёным. Не кислотным, не ядовитым, а каким-то… глубоким, густым, как лес ночью, как цвет его собственных глаз, если долго всматриваться в зеркало.

Пули — или разрывные заряды, чем бы они там ни стреляли — врезались в этот слой с глухими ударами, как дождь в толстое стекло. Что-то звенело, что-то искрило, но до него не доходило ничего. Ни ударов, ни боли. Только вибрация, прокатывающаяся по коже, будто по барабану.

— Что за… — кто-то из спецназовцев явно не был готов к подобным видам.

Сверху ожесточённо заработали дроны. Пара из них переключилась на более мощные режимы. В зелёной плёнке перед Джениусом проступили трещины — светлые, как молнии в облаке.

И тут что-то в этом щите, собранном из чистого инстинкта выживания, сорвалось.

Щёлкнуло.

Тот же самый зелёный свет, который только что был стеной перед ним, вдруг рванул во все стороны волной. С громким треском, сопровождаемым резким запахом озона, как после удара настоящей молнии. Волна, плотная и упругая, прошла по улице, будто ударная волна взрыва — только не огненная, а световая.

Спецназовцев отбросило назад, как кукол. Их тяжёлые тела стукнулись о бронестёкла машин, о бордюры, о стены ближайших зданий. Дроны дёрнулись, один завалился набок, второй, потеряв стабилизацию, врезался в стену и взорвался фонтаном искр. Третий успел уйти выше, но его система навигации явно сбилась — он закрутился волчком, отчаянно мигая всеми огнями сразу.

Джениус стоял, всё ещё зажав голову руками, и слышал только одно — тишину внутри себя. Снаружи был шум, крики, грохот падающего металла, вопли раненых, сирены, но внутри… внутри было тихо. До абсурда.

Он осторожно разжал пальцы. Зелёное сияние ещё пару секунд мерцало в воздухе, затем, словно стыдясь внимания, растаяло.

Перед ним, в нескольких метрах, валялось несколько человек в броне. Кто-то пытался пошевелиться, кто-то лежал неподвижно. На асфальте дымился расплющенный корпус дрона, от него пахло горелой электроникой.

"Это… опять я?" — мысль была настолько невозможной, что мозг отказался её принимать. "Я же… ничего не делал. Я просто… боялся."

И этого, судя по всему, было достаточно.

— Стоять! — где-то издалека ещё кто-то пытался командовать. — Не двигаться!

Ноги Джениуса, к его искреннему удивлению, выбрали альтернативный маршрут. Он развернулся и побежал.

Бежал он плохо. Всегда бегал плохо. Но адреналин умеет заштопать дырки там, где ещё вчера были железные убеждения, что бег — это примитивизм. Он мчался мимо обломков, мимо перевёрнутых машин, мимо ошарашенных пожарных, которые ещё не понимали, что только что случилось. Где-то снова включились прожектора, но они уже запоздали — он нырнул в первый попавшийся проём между домами и пропал в трещинах ночного города.

Всё это время он по-прежнему не понимал, что вокруг него происходит. Мир, который и так всегда был серым и чужим, вдруг начал светиться зелёным и падать ему на голову — и при этом почему-то оставался живым.

За десятки километров от разрушенного управления, в одном из тех зданий, у которых не бывает вывесок, а окна всегда отражают только небо, в тёмном зале мерцали экраны.

На центральном — картинка с камеры одного из дронов. Не полицейского — этот дрон не числился ни в одной базе. Его сигнатура была тщательно подделана под стандартный наблюдательный агрегат, но настоящая его принадлежность была прописана в совершенно иной системе координат: "Чёрный список".

На экране несколько секунд назад вспыхивал зелёный взрыв. Волна, расходящаяся во все стороны, срывающая с неба дроны, сбивающая с ног людей. Кадр уже прокручивали в третий раз, по кадру, по миллисекундам. Кто-то приближённо замерял плотность поля по искажению картинки. Кто-то считал, под каким углом шла волна.

Рэймонд сидел в кресле, откинувшись на спинку, и спокойно смотрел.

На нём был тёмный, безупречно сидящий костюм, светлая рубашка и тонкий галстук; по краю жакета лёгкими бликами полосился почти невидимый, но дорогой шов. На переносице — полупрозрачные очки с тонкой оправой. Стекло мягко подсвечивало отражение экрана — зелёные вспышки танцевали в линзах.

Низкий голос разрезал тишину:

— Поставь на паузу. На моменте, когда щит переходит в волну.

Техник молча щёлкнул по панели. Изображение застыло — Джениус, сжимающий голову руками, зелёная полусфера вокруг него, первые искры трещин в поле, спецназ в момент полёта назад.

Рэймонд наклонился вперёд. Сквозь очки видно было, как прищурились глаза.

— Чистое поле. Без фокусировки, без направленного вектора. — Он чуть наклонил голову. — И всё равно… посмотри на радиус.

Один из аналитиков заложил поверх картинки прозрачную сетку с измерениями. Цифры сами по себе озвучивали выводы.

— И это после контакта с объектом Фокс, — продолжил Рэймонд, больше как бы в пространство, чем кому-то конкретно. — Значит, красный канал всё ещё нестабилен, зато зелёный… интереснее, чем мы думали.

Он откинулся обратно в кресло, переплёл пальцы.

— Состояние объекта М-Фокс?

— Стабильна, сэр, — отозвался чей-то голос с бокового экрана. Там, на отдельном мониторе, отображалась медицинская диаграмма: пульс, температурные кривые, какие-то показатели регенерации. — Ожоги средней и тяжёлой степени, но динамика хорошая. Ещё пару дней в капсуле…

— У неё нет пары дней, — мягко, но очень отчётливо перебил Рэймонд.

Он повернул голову — в полумраке, у дальней стены, мерцал ещё один экран. На нём — лицо Мэри. Чуть бледнее обычного, рыжие волосы собраны иначе, часть шеи и плеча скрыта повязкой. Она сидела полулёжа в медкапсуле, но глаза у неё были по-прежнему ясными.

— Мисс Фокс, — произнёс он, и низкий тембр голоса разлился по комнате, как густой дым. — Как только ваши врачи сочтут это даже отдалённо допустимым — вы поднимаетесь.

Он сделал короткую паузу, всматриваясь в её лицо.

— Объект Джениус Грин только что показал нам зелёный компонент своей силы. И показал, что государственная машина не готова к его сдерживанию. Это делает его одновременно и угрозой, и… — угол его губ чуть заметно дёрнулся, — подарком.

Мэри молча кивнула. В её взгляде мелькнуло нечто личное — память о том, как этот “подарок” отбросил её собственной дверью. Но поверх этого уже легла профессиональная маска.

— Понимаю, сэр, — спокойно ответила она. — Я найду его.

— Не просто найдите, — Рэймонд чуть наклонился вперёд, и блики экранов снова заиграли в его очках. — Верните в поле нашего влияния. До того, как за него всерьёз возьмутся армия или Императорский совет.

Он откинулся на спинку, глядя куда-то через экраны, дальше, в то место, где в его голове уже выстраивались новые строки в закрытом досье.

— Джениус Грин, — тихо проговорил он, будто пробуя вкус имени. — Отличное пополнение для нашего Чёрного списка.

На центральном экране зелёная волна снова сорвалась с места, и всё, что могло её остановить, на несколько секунд перестало иметь значение.

Глава 14. Город после вспышки

Утро после взрыва выдалось на удивление ясным. Солнце ловко просачивалось меж серых бетонных коробок, делая вид, будто ничего особенного ночью не произошло. Только глухой гул катеров над районами и острый запах гари напоминали городу, что какие-то стены все-таки рухнули, а чьи-то жизни — тоже.

В каждом дешёвом кафе, в каждой грави-гондоле и в каждом захудалом магазине сейчас работал один и тот же канал новостей. На экране, окружённом полосой тревожной графики, снова и снова крутили мутные кадры ночной съёмки: ослепительная вспышка, столб пламени, обрушивающиеся перекрытия, чьи-то чёрные фигурки, бегущие прочь.

— …по предварительным данным, погибло семь сотрудников полиции и три гражданских, — бодрым голосом сообщала диктор. — Источником взрыва могло стать экспериментальное оружие, попавшее в руки неизвестных лиц…

В маленьком круглосуточном киоске продавщица, утирая руки о фартук, тоже краем глаза следила за экраном. На секунду картинка сменилась: крупным планом показали стоп-кадр с камеры наблюдения в коридоре участка — силуэт в больничной робе, зелёные глаза, повернувшиеся прямо в объектив, и мгновением позже — зелёный всполох, выбеливший всё поле зрения.

Продавщица поморщилась.

— Смотри-ка, — толкнула она локтем постоянного покупателя, грузного мужика в рабочем комбинезоне. — Похож… этот, тихий, с шоколадками. Как его… Грин, кажется. Или не он?

Мужик прищурился, взглянул, пожал плечами.

— Да фиг его знает. У них у всех морды одинаковые — замученные.

— А он такой вежливый был, — упрямо сказала женщина и невольно подумала о том, как он каждый раз смущённо просил ещё одну плитку молочного. — На террориста не похож.

— На то они и террористы, чтоб не быть похожими, — философски буркнул мужик и вышел, утаскивая за собой запах дешёвого табака.

В другом конце города старый сосед Грина, живущий этажом ниже, сидел у тусклого окна и слушал радио. Голос диктора был тот же, новости — тоже.

— …подозреваемый в террористической атаке, мужчина тридцати лет, предположительно сотрудник судебной канцелярии, мог использовать устройство неизвестной природы…

Старик помотал головой.

— Чушь, — пробормотал он, хотя его всё равно никто не слышал. — Этот мальчик? Он же руку поднять боится, не то что взорвать участок…

Но сердце всё равно тревожно ёкнуло. Не потому, что он поверил, а потому что знал: если уж город выбрал кого-то виноватым, правду потом никто не будет слушать.

В канцелярии суда кольцевой гравитационный лифт поднимал и опускал людей, как пузырьки воздуха в мутной воде. В одном из кабинетов над кипами дел сидели клерки и делали вид, что работают. На самом деле все смотрели на подвешенный под потолком экран.

— Тише, громче сделай, — просила секретарь судьи, поправляя строгий воротничок. — Про наш участок говорят.

— Не про участок, а про Грина, — поправил её молодой помощник, указывая на бегущую строку внизу: "По неподтверждённым данным, к инциденту причастен государственный служащий…"

Кто-то нервно хихикнул, кто-то закатил глаза.

— Да ладно вам, — вмешалась пожилая архивистка. — Джениус? Он же на лифте ошибается, если кнопку не ту нажал. Какое из него оружие?

— Вот именно, — заметил другой. — Идеальный кандидат. На него всё можно повесить, он и спорить не будет.

Смех вышел нервным. Каждый в глубине души знал: сегодня в повестке дня — не судебная рутина, а поиски козла отпущения.

Секретарь, отвлёкшись от экрана, невольно взглянула на пустой стол Грина. Чистый, как будто его хозяин просто вышел за очередной пачкой бумаг. Но на стуле уже лежала аккуратно сложенная папка с надписью "по делу". Слишком аккуратно.

Сами новости до Грина долетали обрывками — с экранов гондол, из окон кафе, из дверей магазинов, мимо которых он проходил. Точнее, пробирался. Он целый день был в движении, как будто это помогало спрятаться от себя самого.

Грави-гондола, в которую он забрался с утра, была битком набита людьми. Все притворялись, что смотрят в свои инструментлоны, но у каждого уха висела одна и та же трансляция. Когда на экране снова показали зелёную вспышку, кто-то присвистнул.

— Говорят, его кожа вообще не пострадала, — шептал один пассажир другому. — Будто сам огонь его любит.

— Да ну, сказки, — отмахнулся другой. — Там всё сгорело. Видел, что от участка осталось?

Грин уткнулся взглядом в пол. Ему чудилось, что каждый шёпот — о нём. Каждая косая улыбка — тоже. А когда на секунду поднял глаза и увидел на экране знакомый коридор и свой собственный силуэт в робе, дыхание перехватило.

Он помнил этот момент. Помнил, как всё внутри сжималось от страха и унижения. Но на записи это выглядело иначе

— как будто он, наоборот, смотрел на камеру с вызовом. Как будто знал, что сейчас сделает.

Я не знал, хотел крикнуть он в экран. Я просто боялся.

Гондола качнулась, кто-то наступил ему на ногу, кто-то выругался. Мир продолжал жить, не особенно интересуясь тем, что у него внутри всё рушилось.

Он менял гондолы, катера и направления, пока сам уже перестал понимать, где находится. Ноги ныли, в голове гудело, в горле стоял кислый привкус паники. Под каждые шаги придумывался новый кошмарный сценарий: вот сейчас на него ткнут пальцем, вот его имя прозвучит из динамиков, вот чья-то рука ляжет на плечо.

Иногда ему даже казалось, что кто-то идёт следом — шаг в шаг. Но каждый раз, резко оборачиваясь, он видел только таких же усталых людей, спешащих по своим делам.

Может, так и должно быть, подумал он. Может, они уже везде, а я этого просто не вижу. Как огонь. Как эта сила.

Слухи он слышал и вживую. На одном из перекрёстков продавец горячего кофе рассказывал покупателю:

— Я тебе говорю, это не человек был. Там дроны чёрные видели, как он руками стену прожёг.

— Да сказки это…

— Сказки? А кто тогда здание развалил? Я мимо ехал ночью — как солнце вспыхнуло.

Грин втянул голову в плечи и прошёл мимо, чувствуя, как с каждым словом тяжелеют шаги. Солнце вспыхнуло. Да. Солнце, заключённое в груди и не умеющее отличать виноватых от невиновных.

Когда небо стало темнеть, а между домами потянулись рассечённые рекламой полосы искусственного света, он вдруг понял, что идёт знакомым маршрутом. Асфальт с подплавленным краем, облупленная стена с косым граффити, старый трансформаторный блок за углом — всё это было частью его ежедневного пути домой.

Дом. Мысль об этом слове ударила сильнее, чем утренние новости. Там — его кровать, его подушка, его одеяло. Там — его любимый ручной обогреватель, старый, шумный, но такой родной. Там — тишина, которую можно заполнить только своим дыханием.

А вдруг за мной уже идут?, тут же отозвался привычный голос паники.

И что? — впервые в жизни другая часть его честно ответила. — Если уж найдут, всё равно. Сейчас главное — добраться до дома..

Подъезд выглядел, как всегда, уныло: тусклый свет под потолком, облезлая краска, старые почтовые ящики, закрытые так, будто им давно нечего выдавать. Никаких полицейских, никаких камер, никаких жёлтых лент. Просто дом.

Каждая ступенька наверх отзывалась болью в мышцах, будто в ногах залили свинец. Он останавливался, прислушивался — тишина. Ни команд, ни шагов в тяжёлых ботинках. Только далёкий шум города за стенами.

У своей двери он замер, ожидая увидеть хотя бы одну вмятину, хотя бы царапину — знак того, что здесь уже пытались войти. Но замок был нетронут. Металл чуть холодил руку, когда он вставлял ключ.

На долю секунды ему показалось, что от соприкосновения с замком по ладони побежала тёплая волна, а в глубине металла что-то мягко вспыхнуло зелёным. Но он решил, что это усталость и игра света.

Дверь закрылась за ним с привычным щелчком, и мир снаружи будто отрезало. Грин прошёл по крошечному коридору, даже не включая свет, машинально разуваясь на ходу. Кровать встретила его так, как всегда встречала: немного проваленным матрасом, шершавой наволочкой и тем самым одеялом, под которым он чувствовал себя безопаснее всего.

Он не стал раздеваться. Просто упал на спину, потом перевернулся на бок и с жадностью завернулся в одеяло, как в кокон. Глаза сами собой наполнились слезами — от облегчения, от усталости, от накопившегося ужаса.

Я никого не хотел убивать, повторял он в голове. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Чтобы было тепло. Чтобы… чтобы всё прекратилось.

Он нащупал рукой кнопку старого обогревателя, но потом убрал руку — не включил. Стало странно жарко и без того. Будто само одеяло нагревалось изнутри, будто воздух вокруг сгущался и вибрировал на едва уловимой частоте.

— Пожалуйста, — прошептал он в темноту, не совсем понимая, к кому обращается. — Пусть никто ко мне не придёт. Никто. Никогда.

Где-то глубоко, на самом дне его сознания, что-то ответило. Не голосом — ощущением. Согласием. Обещанием.

От его груди, от сжимавшихся в одеяле рук по стенам квартиры тихо поползла зелёная рябь. Сначала едва заметная, как отражение света от рекламного щита, она проходила по углам, по стыкам плит, по оконной раме, по дверному косяку, оставляя после себя плотную полупрозрачную плёнку, которая мгновенно густела, становилась матовой, насыщенно-зелёной.

Через несколько секунд вся квартира оказалась заключена в сферу зелёного света — плотного, но тихого, как лесная тень. Снаружи изменений почти не было видно: лишь еле заметное мерцание по контуру окна и светящаяся полоска по периметру двери.

Внутри же звуки города стали глуше, мягче. Словно кто-то убавил громкость мира. Грин, не понимая, что именно случилось, лишь вздохнул чуть свободнее. Ему казалось, что дом впервые за многие годы действительно обнял его.

Никто не придёт, повторил он мысленно — уже с благодарностью, а не с ужасом. И впервые за этот безумный день позволил себе провалиться в сон.

На лестничной площадке этажом ниже была по-прежнему пустота. Она длилась ровно до тех пор, пока в одном из углов не вспыхнул короткий красный луч сканера. Из темноты "распаковались" фигуры в чёрной броне, одна за другой. Шлемы с оптическими визорами, глухие маски, на плечах — эмблемы спецподразделения городской полиции.

— Объект на месте, — сообщил один, глядя на планшет с тепловой картой. — Теплоподпись стабильная. Но вокруг… помехи.

Командир перевёл взгляд на дверь с номером квартиры Грина. С виду самая обычная. Только приборы показывали странный, плотный контур, как будто кто-то втиснул внутрь стен ещё один слой реальности.

— Барьер? — насторожился второй.

— Энергетические колебания, — отозвался третий, проверяя показатели. — По спектру — не похоже ни на одно из зарегистрированных полей. Сканер упирается, данные рвутся.

Командир кивнул.

— План "А". Без шума.

Двое бойцов выдвинулись вперёд с тяжёлым механическим тараном на магнитных замках. Установили его аккуратно напротив замка, синхронизировали счётчики, подали импульс.

Таран ударил в дверь с сухим звуком — и отскочил, как мячик от стены. Двоих бойцов отбросило назад, они с трудом удержались на ногах.

— Что за… — ругнулся один, потирая кисть. — Там как будто бетон в два метра.

— Повторить, — приказал командир, но уже менее уверенно.

Второй удар закончился так же. Третий сопровождался зелёной вспышкой по контуру двери и коротким, неприятным звуком, словно воздух пискнул.

— Барьер реагирует, — тихо сказал техник. — Сила отражения растёт.

— Ладно, играем жёстче. Готовьте заряд.

Маленькая аккуратная шашка, плотно прилепленная к косяку, казалась игрушечной рядом с грубой бетонной стеной. Бойцы быстро отошли к лестнице, спрятались за щиты. Взрыв прогремел глухо, но ощутимо — воздух на площадке дрогнул.

Испуганный сосед снизу выронил кружку у себя в квартире и вскочил, но выглянуть не решился.

Когда дым осел, на дверях не было ни царапины. Зато по полу у порога шёл зелёный треснувший рисунок, как если бы невидимый лёд принял на себя удар и затянул трещины.

— Это уже не смешно, — процедил командир. — Что наверху?

Снаружи дома, вокруг окна комнаты Грина, кружили несколько дронов. Одни — обычные полицейские с камеры и тепловизорами. Другие — в более матовых корпусах, без опознавательных знаков.

— Линза "альфа", наведение, — приказал оператор.

Тонкие концентрированные лучи резки ткнулись в стекло — и тут же разошлись, искривившись, словно попали в густую жидкость. На мониторе оператора окно светилось плотным кругом зелёного.

— Лучи гаснут, — удивлённо пробормотал он. — Энергия уходит… куда-то внутрь поля. Никакого отражения, никакого пробоя.

— Центру доклад: объект окружён неизвестным энергетическим барьером, проникновение невозможно. Запрашиваю инструкции, — спокойно произнёс командир в микрофон, хотя на виске его выступил пот.

Ответ пришёл не сразу. В эфире треснуло, послышались какие-то голоса — будто кто-то спорил.

— Поддерживать периметр. Внутрь не лезть. Аналитическая группа уже в пути, — наконец сказал безликий голос с того конца. — Объект опасен, но… вероятно, не осознаёт масштаб своей силы. Не провоцировать.

Командир недовольно скривился, но приказ принял.

— Слышали? — бросил он своим. — Сидим тихо, ждём умных.

Внутри квартиры было так тихо, что казалось, время остановилось. Джениус, свернувшийся под одеялом, дышал ровно и глубоко. Зелёное сияние мягко пульсировало по стенам, дыхание — в такт.

Ему снился странный сон: он идёт по бесконечному коридору, а двери по обе стороны мягко закрываются сами собой, не давая никому выйти к нему. В конце коридора — его кровать. Он ложится на неё, и двери растворяются в зелёном свете.

За пределами сна, за пределами его сознания, город шумел, спецназ шептался в шлемы, дроны делали круг за кругом вокруг невидимого купола. Но до джениусовой крепости из одеяла и света всё это не доходило.

Снаружи барьер казался чуждой аномалией. Внутри — он был просто теплом.

Глава 15. Телепорт беглеца

Он проснулся от того, что было слишком тепло.

Не уютно-домашнее тепло, а какое-то густое, вязкое. Будто его завернули не в одеяло, а в тёплый туман. Несколько секунд Джениус лежал с закрытыми глазами, цепляясь за остатки сна. Там всё ещё были крики, тяжесть камня на груди, зелёная вспышка под веками. Потом всё оборвалось.

Он судорожно вдохнул и распахнул глаза.

Потолок. Его потолок — с кривой трещинкой, с засохшим следом от давнего потопа. Стены. Шкаф. Стол. Скрипучая кровать под ним. Запах собственной квартиры — пыль, старое дерево, немного стирального порошка от стопки белья в углу.

Он дома.

Джениус медленно сел, прижимая одеяло к груди, как щит. Несколько раз моргнул, прислушиваясь. Было слишком тихо. Никаких соседей за стеной, ни телевизора, ни хлопающих дверей. Даже холодильник будто притих.

Он осторожно спустил ноги на пол. Пол странно тёплый. Обычно он вздрагивал, когда босые ступни касались ледяных досок, а сейчас хотелось стоять так подольше. Будто тепло шло снизу вверх.

В коридоре всё тоже было на местах. Та же вешалка, то же кривое зеркало. Входная дверь, цепочка, замок. Никто не взламывал, не выносил дверь. Как будто его сюда просто… положили.

Он нашёл инструментон на столе. Экран вспыхнул, ослепив непривычные глаза цифрами.

Прошло три дня.

Пальцы сами разжались, прибор едва не выскользнул. В горле пересохло.

Три дня. Он помнил только грохот, зелёный свет и тьму. Между — пустота.

Руки сами потянулись включить новости. Хоть какое-то объяснение.

Гладкий голос диктора заполнил комнату:

«…в результате частичного обрушения административного корпуса городского управления правопорядка…»

На экране — здание полицейского управления, перекошенное, словно по нему ударили сверху. Дым, скорые, носилки. Лента снизу вспыхнула красной полосой: «рассматривается версия террористического акта».

У Джениуса похолодели пальцы. Он сидел и просто смотрел, не моргая. Слова о «теракте» почти пролетели мимо сознания — осталось только тяжёлое «это было там, где был я».

Картинка сменилась. Теперь показывали жилой квартал. Обугленная дверь, обломки бетона, следы от зарядов по периметру.

Он узнал свой дом.

«…в ходе операции по задержанию подозреваемого в причастности к нескольким инцидентам… пострадала свидетельница. Состояние стабильное, угрозы жизни нет…»

Короткий кадр: носилки, простыня, рыжие волосы на подушке, едва видимые. Сердце дернулось.

— Мэри… — прошептал он.

Ком в горле стал плотнее. Воздух вдруг показался тяжёлым, липким. Он выключил трансляцию.

Тишина вернулась сразу, слишком резко. И в этой тишине вдруг послышалось другое — глухое, далёкое «бух». Как будто кто-то ударил по стене где-то снизу или сбоку. Потом ещё.

Джениус вздрогнул и пошёл к двери.

Ещё до того, как он коснулся ручки, заметил странное: по самому краю дверной коробки шла тонкая зелёная линия. Если смотреть прямо — почти не видно, но если чуть изменить угол… Свет тоненький, мягкий, как от ночника.

Он осторожно дотронулся до двери. Мгновенно почувствовал под ладонью что-то тугое, упругое. Не металл — как будто между рукой и дверью стояла невидимая плёнка. Он нажал сильнее — и его мягко, но ощутимо оттолкнуло назад.

Он попытался дёрнуть ручку. Замок не шелохнулся. Цепочка не дрогнула. Будто вся дверь была частью цельной стены.

Снаружи грянул новый удар. Где-то посыпалась штукатурка. Зелёная полоска по краю двери вспыхнула чуть ярче и снова стала ровной.

— Что… — он даже не смог закончить фразу.

Он прошёл на кухню. Открыл кран — оттуда потекла почти горячая вода. Он рефлекторно отдёрнул руку. Дотронулся снова, осторожно. Вода обжигала, но кожа оставалась целой.

Сердце стучало так громко, что казалось — его слышно по всей квартире.

Он вернулся в комнату и сел на край кровати. Посмотрел на окно. Рама тоже едва заметно светилась зелёным по краю. Если приглядеться.

— Я… дома, — сказал он шёпотом, как будто убеждая кого-то ещё.

Глухой удар раздался вновь, ближе. Стена ощутимо дрогнула. Где-то звякнула посуда.

Он дёрнулся, как от выстрела, и в следующую секунду уже был под одеялом. Натянул его до подбородка, свернулся в привычный ещё с детства плотный клубок.

Под одеялом было жарко. Но эта жара была хоть какой-то. Понятной. Он уткнулся носом в ткань, почувствовал знакомый запах стиранного хлопка и собственного тела. Закрыл глаза.

«Никого нет. Никто не войдёт. Никто…» — повторял он про себя, как детскую мантру.

Снаружи опять что-то бухнуло. Где-то совсем рядом прокатился низкий гул. В животе всё холодело и сжималось от каждого звука. В какой-то момент показалось, будто по самой квартире прошла едва уловимая дрожь, а воздух стал ещё гуще и теплее.

Он не выдержал. Снова вылез из-под одеяла — вспотевший, с красными глазами.

Оставаться и ждать, пока что-то неизвестное ломится через стены, было страшнее, чем шагнуть в неизвестность самому. Как бы парадоксально это ни звучало для него, всю жизнь убегавшего от любого действия.

Он вернулся к двери.

На этот раз он не дёргал ручку. Просто приложил ладонь к металлу. Закрыл глаза.

— Пожалуйста… — выдохнул он. Сам не знал, к кому обращается. — Пожалуйста, пусти.

Внутри что-то шевельнулось. Не мысль и не чувство — волна тепла, поднимающаяся от центра груди к пальцам. Ладонь вдруг словно ушла куда-то дальше, чем должна была — как будто в дверь провалилось не тело, а всё, что внутри.

Зелёный свет вспыхнул у него под веками, ослепляя изнутри. На долю секунды он почувствовал, что падает.

Потом ударился о что-то твёрдое.

Он лежал на грубом бетонном полу. Пахло пылью и ветром. Холодным, живым ветром.

Джениус закашлялся, сел, облокотившись о ладони. Сердце колотилось, воздух резал горло. Несколько секунд он просто хватал ртом воздух, пока мозг пытался понять, где он.

Над головой было небо.

Настоящее — бледное, с рваными облаками, вдали мутно-желтовато-серое над городом. Вокруг — металлические конструкции, антенны, какие-то ящики и трубы. Он был на крыше.

Он поднялся, пошатываясь, и подошёл к краю. Внизу расползался знакомый район — те же серые коробки домов, узкий двор с детской площадкой, парковка. Его дом. Внизу — машины правопорядка, переливающиеся маячками. Возле подъезда — люди в броне.

Джениус судорожно отступил от края.

«Как?..» — мысль даже не успела оформиться.

Над ним что-то жужжало. Он поднял голову.

Над краем крыши плавно поднялся дрон — крупнее обычных патрульных. Матово-чёрный корпус, несколько линз-глаз, которые по очереди блеснули, настраиваясь на него. Одна линза вспыхнула зелёным.

У него по спине пробежали мурашки. Он застыл, как животное, которое увидело хищника.

Дрон повис метрах в десяти, слегка покачиваясь на ветру. Потом издал короткий трель — сухой, металлический.

Внизу кто-то закричал, показывая наверх.

Грудь сжалась так сильно, что стало больно дышать. Джениус сделал шаг назад, и ещё. Руки сами поднялись, закрывая лицо.

— Не надо… — выдохнул он.

Внутри всё опять пошло куда-то вниз. Будто кто-то схватил мир за края и потянул. Ноги на мгновение стали ватными. Зелёный свет вспыхнул ещё раз — ярко, больно — и всё исчезло.

На этот раз он ударился об асфальт.

Мокрый, скользкий, с запахом старой воды и мусора. Стены с обеих сторон поднимались вверх, почти смыкаясь, небо оттуда было видно узкой полосой. Узкий переулок, зажатый между домами.

Он шатко поднялся на колени, упёрся руками в землю. Ладони дрожали. В голове гудело, как после удара.

— Что… это было… — просипел он, но ответа не ждала даже собственная голова.

Где-то вдали завыли сирены. Звук отражался от стен и множился. Над проходом переулка пролетел маленький полицейский дрон — не заметил его или сделал вид, что не заметил.

Джениус вжал голову в плечи. Хотел спрятаться в стену, раствориться в асфальте. Ничего не получалось.

Ему вдруг всплыл перед глазами двор детства. Не такой, как сейчас, а тот — с деревом, свежей травой, старой скамейкой. Место, куда он всегда убегал ночью смотреть на звёзды.

Мысль мелькнула и тут же потонула в очередной волне зелёного тепла. Его даже не успело испугать — сил бояться почти не осталось. Мир снова повёлся, как кривое зеркало.

Хлопок.

Он стоял посреди двора.

Трава превратилась в пыль, дерево высохло, дом облез. Но это был тот самый двор. С тем же расположением подъездов, с тем же сломанным поручнем у лестницы.

Он огляделся, как ребёнок, вернувшийся в старую квартиру после долгих лет. В груди стало одновременно больно и тепло. Всё знакомое и чужое сразу.

Краем глаза он заметил женщину в окне — она посмотрела вниз, но не на него, а куда-то мимо, и тут же отвернулась. Мир жил сам по себе.

Где-то далеко, уже не сразу понятно где, снова завыли сирены.

Он обнял себя руками. Сил почти не осталось — в теле чувствовалась пустота, тяжёлая и липкая. Но стоило ему подумать о том, что полицейские могут прийти и сюда, как внутри что-то опять шевельнулось. Не послушно, не по его воле — просто отклик на страх.

Он даже не успел решить, куда хочет попасть. Лишь одно желание вспыхнуло отчётливо: подальше. Как можно дальше от всех.

Мир рванулся в последний раз.

Он вывалился на бетонную площадку и остался лежать, не пытаясь тут же встать.

Воздух был чистый и холодный. Где-то рядом гудели огромные вентиляторы. Ветер бил в лицо. Когда он, наконец, поднялся и посмотрел вниз, увидел город таким, каким никогда ещё не видел — сплетение дорог, мостов и башен. Некоторые вершины были на одном уровне с ним, некоторые ниже. Это был центр. Богатый район, куда он обычно смотрел снизу вверх.

Теперь он был наверху. А сил на то, чтобы радоваться этому, не было.

Ноги дрожали, руки тоже. Каждый вдох отдавался болью в груди. Зелёного тепла внутри словно не осталось — только лёгкое похолодание по коже, и всё.

Он опустился у какой-то огромной металлической трубы, спиной к железу, и просто сидел, уставившись перед собой. Мыслей почти не было. Только усталость и гул в ушах.

Жужжание он услышал не сразу.

Когда поднял голову, перед ним уже висел дрон. Не полицейский — тот был слишком чистым, слишком гладким. Матовый чёрный корпус, скромная белая полоска, три линзы, которые смотрели прямо на него.

Одна из линз тихо щёлкнула, меняя фокус. Внутри неё что-то вспыхнуло зелёным.

Джениус прижался спиной к трубе ещё сильнее. Сердце забилось чаще, но бежать было некуда. Да и нечем.

Он молча смотрел в эти стеклянные глаза, а они молча смотрели на него.

Где-то далеко от этой крыши, в тёмной комнате, освещённой только экранами, несколько человек тоже смотрели на Джениуса.

На центральном экране — изображение с того самого дрона. Молодой парень в измятой рубашке, бледный, с кругами под глазами, прижатый к металлической конструкции. Зеленоватый отблеск в его глазах камера тоже поймала.

— Сигнатура совпадает, — ровно произнёс оператор. — Уровень энергии низкий, почти истощение, но это он.

Рэймонд наклонился ближе к экрану. Полупрозрачные очки чуть блеснули. На нём был безупречный тёмный костюм, галстук, рубашка без единой складки. Голос — низкий и спокойный:

— Живой, — констатировал он. — После участка. После попытки штурма. И теперь — здесь.

Он на секунду задумался. — Забавный мальчик.

Он выпрямился и перевёл взгляд в сторону.

На краю комнаты, у стены, стояла Мэри. Плечо туго перетянуто повязкой, на шее — следы ожогов. Рыжие косы теперь были короче, кое-где неровно обрезаны. В её глазах тоже отражался зелёный свет экрана.

— Мисс Фокс, — мягко сказал Рэймонд. — Вы его узнаёте?

— Да, сэр, — ответила она, не отводя взгляда.

— Хорошо. — Он сложил руки перед собой. — Вы хотели поговорить с ним, когда он будет один. Пожалуйста. Сейчас самое подходящее время. Он напуган и устал. Постарайтесь… не дать ему снова взорвать что-нибудь ценное.

На этот раз в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но глаза оставались внимательными и холодными.

Мэри кивнула.

— Понимаю, — сказала она. — Я буду аккуратна.

Она повернулась и быстро, но не спеша, как человек, привыкший к боли, покинула комнату.

На экране Джениус всё ещё сидел на крыше напротив чёрного дрона — маленький силуэт на фоне огромного города. Вокруг него тихо, но отчётливо начинало мерцать слабое зелёное свечение, едва заметное для невооружённого глаза, но прекрасно видимое для тех, кто давно занёс его имя в Чёрный список.

Глава 16. Щит над бездной

Ветер на крыше был злой, цепкий. Он цеплялся за одежду, за волосы, за дыхание, превращая каждый вдох в судорожный глоток холодного воздуха. Джениус стоял ближе к краю, чем стоило бы, и какое-то время даже не понимал, как сюда попал.

Просто… миг — и он уже тут. Мерцание города под ногами, чёрные углы бетонных кварталов, редкие пятна тёплого света в окнах. Где-то очень далеко внизу завыли сирены. Ещё несколько. Писк дронов, сначала тонкий, почти неразличимый, потом всё более навязчивый.

Он сжался, втянул голову в плечи, будто это могло сделать его невидимым.

Опять…

Мысль даже не успела оформиться. Она была просто комом в горле. Колени дрожали после телепортов — если это вообще можно было так назвать. Тело ещё помнило, как реальность на секунду “вскипает” вокруг, как всё рвётся и собирается заново.

Он хотел домой. Под одеяло. В темноту, где тихо.

Вместо этого сверху над ним начинали кружить точки света.

Первый дрон показался с восточной стороны — маленький, чёрный, с тонким венчиком зелёных огоньков по контуру. За ним — ещё два, уже с синими и красными вспышками. Прожектора полоснули по крыше, выхватывая бетонированный край, вентиляционные шахты, странно одинокую фигуру молодого парня в слишком лёгкой рубашке.

Голос из громкоговорителя был металлическим, безжизненным:

— Гражданин, оставайтесь на месте. Руки за голову. Лечь на поверхность.

Джениус дёрнулся. Мгновение — и он на коленях, ладони на затылке. Пальцы скользят по собственным мокрым волосам. Всё внутри трясётся, дыхание сбивается.

Он ждал выстрела. Любого. Лишь бы уже.

— Я ненарочно, — выдохнул он в бетон, сам не понимая, кому это.

— Врать себе будешь потом, — откуда-то слева раздался знакомый бархатистый голос.

Он резко поднял голову.

Из невысокого технического люка, почти сливавшегося с тёмной поверхностью крыши, поднималась фигура в длинном чёрном плаще. Рыжие косы, белая кожа, уверенная, но не резкая походка. Мэри.

Она закрыла люк за собой так, будто выходила на сцену — плавно, без суеты. На секунду в сторону дронов, короткий оценивающий взгляд, потом — только на него.

— Вы… вы… — язык запутался. Он хотел сказать “зачем вы здесь”, “идите прочь”, “я опасен” — всё сразу.

— Плохое место для прогулок, Джениус Грин, — она словно констатировала факт. — Низко летают.

Над крылом ближайшего дрона вспыхнула новая сигнальная лампа, мимо пронёсся ещё один аппарат, уже крупнее, с явно боевыми модульными блоками по бокам. Снизу подтягивались огни тяжёлых машин.

— Уходите, — хрипло выдавил он. — Они… подумают, что мы вместе.

— А мы и так вместе, — спокойно отозвалась Мэри. — Им не надо думать.

Громкоговоритель сверху снова ожил:

— Всем присутствующим лечь на поверхность. Сопротивление будет считаться участием в террористической деятельности.

— Не двигайся резко, — тихо, только для него, сказала Мэри. — Сейчас они будут стрелять “мимо”, для видимости. Потом — уже не мимо.

Он сглотнул. Пальцы на затылке дрожали так, что казалось, они просто оторвутся.

— Я… Я никого не… Я не знаю, что со мной, — дыхание сбивалось; слова выходили обрывками.

— Знаю, — без тени сомнения ответила она. — Поэтому я и здесь.

Над крышей что-то громко щёлкнуло. Прожектор одного из дронов резко сузился, прицеливаясь.

— Не смотри, — Мэри чуть шагнула ближе, вставая боком к нему, между ним и ближайшим источником света. — Просто закройся, как тогда.

— Как… когда? — он едва успел спросить.

Ответом стал первый выстрел.

Глухой удар — не по нему, по бетону рядом, но осколки посыпались во все стороны. Джениус рефлекторно вскинул руки к лицу, закрываясь. Воздух сгущался вокруг кожи, будто под пальцами что-то рвалось.

Мир вспыхнул зелёным.

Перед ним, там, где только что был голый воздух, распухла и распрямилась гладкая, плотная пластина света. Не стекло, не дым — сплошной, живой, плотный зелёный круг, уходящий вниз, в стороны, вверх. Как пузырь, как купол.

Осколки, летевшие в лицо, не успели долететь — будто упёрлись в невидимую стену и просто повисли на долю секунды, а потом рассыпались вниз.

Звук выстрела оборвался. Сирены зашипели где-то “снаружи”. Всё стало глуше, мягче. Даже ветер — словно кто-то приглушил громкость города.

— Вот, — тихо сказала Мэри. — Видишь?

Он не видел. Он чувствовал.

Зелёный купол давил на плечи изнутри мягкой тяжестью. Как одеяло. Только наоборот — не сверху, а вокруг. Каждое дыхание отзывалось в нём лёгкой вибрацией. Он не делал ничего осознанно, просто держал руки перед собой, пальцы напряжены до боли.

— Убери, — прошептал он. — Пожалуйста. Уберите это.

— Это ты, Джениус, — она говорила так спокойно, будто объясняла ребёнку, что такое дождь. — Дыши. Вдох. Выдох. Ещё.

Он попытался. Вдох получился рваным, выдох — почти как всхлип.

Снаружи по куполу ударили ещё раз. И ещё.

На зелёной поверхности вспыхнули яркие, ослепительно-белые кружки — места попаданий. Свет разошёлся от них концентрическими кругами, как по воде. Купол дрогнул, но не рассыпался.

Каждое попадание отзывалось в груди, будто кто-то кулаком бил по солнечному сплетению. Лёгкие снова сжались.

— Они… они сейчас это пробьют, — сипло сказал он. — Они всегда пробивают.

— Это не они, — Мэри чуть наклонила голову, прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. На запястье под плащом вспыхнул крошечный огонёк связи. — Это ты выдерживаешь.

В её голосе впервые прозвучало нечто вроде восхищения.

— Вставай. Медленно. Не отпускай руки. Мы дойдём до люка, — она кивнула назад, туда, где низкая прямоугольная конструкция терялась в тени купола. — Там безопаснее, чем на самом верху.

Он пошевелился, переводя вес с колен на ступни. Тело сразу взбунтовалось: дрожь, слабость, но зелёная оболочка продолжала держаться, хотя теперь от каждого движения свет внутри неё густел, словно гель.

Снаружи голоса усилились, но до него они доходили как сквозь воду.

— Отвечайте! Немедленно прекратите…

— Купол неизвестной природы…

— Готовить тяжёлый заряд…

Новые вспышки ударили по куполу сверху, той частью, которую он даже не видел. Только почувствовал — по спине прокатилась волна жары, по коже побежали горячие мурашки.

— Ещё шаг, — Мэри оказалась рядом, не касаясь его, но почти подставляя плечо. — Видишь? Получается.

Он сделал ещё шаг. Краем глаза — люк ближе. Ещё чуть-чуть.

И тут купол затрещал.

Это был не звук стекла. Скорее — гул напряжённого металла, который начали выгибать изнутри. По зелёной поверхности побежали тонкие, темнее-зелёные линии, расходясь во все стороны, как паутина.

У Джениуса вспыхнули ладони.

Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Как будто руки заснули и теперь «отходят». Потом — жар. Настоящий. Воздух вокруг пальцев зашёл рябью.

— Стой, — Мэри резко повернулась к нему, её глаза расширились. — Замри. Слышишь меня?

Он слышал. Но тело уже не слушалось.

Ладони наливаются цветом — не зелёным. Оранжево-красным, густым, как расплавленный металл. Вены на руках тоже начали светиться, тонкими светящимися линиями, уходящими под кожу вверх, к плечам. Низ живота сжало. Сердце ударило так сильно, что он чуть не согнулся пополам.

— Не надо… не надо, не надо, — шептал он, не понимая, к кому обращается. К себе? К этому жару? К небу?

Купол отреагировал.

Зелёный свет в местах трещин начал затягиваться красноватыми всполохами, как будто кто-то вливал в него другой цвет. Пульсации стали резче, громче. Теперь каждый удар снаружи встречался внутри вспышкой красного. Граница между щитом и чем-то ещё стиралась.

На запястье Мэри вспыхнул ещё один сигнал. Она отдёрнула рукав, глянула одним глазом. Голос в ухе был резкий, мужской, низкий:

— Мисс Фокс. Фиксируем отклонение. Красная фаза. Отходите.

— Он нестабилен, — сквозь зубы ответила она, не сводя с него глаз. — Я почти довела его до люка.

— Почти — не довела, — тот же голос, только ещё холоднее. — Отойдите. Немедленно.

Мэри сжала губы. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то очень человеческое — упрямство, раздражение — но она сделала шаг назад. И ещё один.

— Джениус, — она опустила голос до шёпота. — Слушай. Сейчас всё будет очень громко. Держись за то, что есть. За зелёное. Понимаешь?

— Я… я не хочу снова… — он захлебнулся воздухом. Ладони уже полыхали открытым огнём, язык пламени поднимался над пальцами, затягиваясь в один сплошной, ослепительный столб.

Где-то снаружи, уже за границами их пузыря, тяжёлый дрон фиксировал траекторию, наводил что-то крупнее обычного снаряда. Заряд, похожий на небольшую ракету, сорвался с крепления, оставляя за собой короткий след.

Удар пришёлся не по куполу. По тому, что рождалось внутри.

В одно мгновение всё смешалось.

Снаружи — оглушительный грохот, вспышка белого света. Внутри — густой, вязкий удар в центр груди, словно его кто-то схватил изнутри голой рукой. Ноги подломились, но упасть он не успел.

Зелёный купол схлопнулся к центру, как сжатый резиновый шар, а затем рванулся наружу уже другим цветом.

Красным.

Это был не просто взрыв. Это был вихрь. Воздух вокруг Джениуса превратился в кипящий шар, во все стороны от которого разлетались струи огня, словно солнечные протуберанцы. Всё, чего касались эти языки, просто исчезало в ярости цвета — бетон, металл, тонкие рамы, антенны.

Дроны, висевшие ближе всех, взорвались почти синхронно, их корпуса плавились и капали вниз горящими кусками. Те, что были дальше, отбросило ударной волной; часть закрутила в воздухе, обрывая связь.

Мэри успела только вскинуть руку, словно инстинктивно ставя себя под воображаемый щит. Её отбросило к самой кромке крыши, к низкому бордюру, где она ударилась спиной и, кажется, потеряла сознание. Чёрный плащ загорелся по краю, но тут же был чем-то сбит — тонкий, еле заметный слой её собственного защитного поля сработал в последний момент.

Для Джениуса всё это было иначе.

Он снова увидел звёзды.

Не небо над городом — а тот самый бешеный поток светящихся точек, который однажды уже утягивал его куда-то прочь от тела. Только теперь между этими звёздами мелькали вспышки красного, как будто кто-то разбрызгал огонь в пустоту.

Где-то далеко, очень далеко, пробился чужой голос. Не такой, как обычно — более низкий, сухой:

«Вернись. Не сейчас».

Он бы, возможно, послушался. Но сознание уже уходило, подхваченное этим бурлящим светом. Тело на крыше, в центре всё ещё тлеющего круга, выглядело странно целым — вокруг выжженный диск, а он сам словно лежит в центре невидимого круга, который выпалил всё вокруг, но не коснулся его.

Глаза его были закрыты.

Где-то совсем в другом месте — далеко отсюда, глубоко под другой частью города — в просторной, но тёмной комнате мягко светились панели.

На одном из экранов шёл дрожащий, рваный видеоряд с камеры дрона-наблюдателя: крыша, силуэт парня, вспышка зелёного, купол, удары, паутина трещин. Потом — ослепительный красный, сигнал перегрузки и статический снежный шум.

Кто-то остановил запись на кадре, где зелёно-красный купол только начал схлопываться.

— Второе проявление за неделю, — негромко сказал мужчина, сидящий в кресле напротив экрана.

На нём был идеально сидящий тёмный костюм, жилет, галстук. Полупрозрачные очки отбивали свет мониторов. Возраст выдавали лишь пара морщин у уголков глаз да седающие виски. Голос — низкий, ровный, без спешки.

Рэймонд.

— Записали все спектры? — он повернул голову к стоящей чуть позади женщине в деловом платье. Та кивнула.

— Да, шеф. Датчики дронов успели снять максимум до перегрева. Потом аппараты вышли из строя.

— Аппараты — расходный материал, — спокойно заметил он. — Объект — нет.

На другом экране вспыхнуло окно с лаконичным отчётом. “Объект Фокс, Мэри. Состояние: критическое, но стабильное. Доставлена в медблок. Сознание не восстановлено.”

Рэймонд чуть приподнял уголок губ. То ли в подобии улыбки, то ли просто отметив информацию.

— Сообщите, как только мисс Фокс придёт в себя, — он снял очки, протёр их краем платка, аккуратно вернул на место. — Ей предстоит много работы.

— Цель та же? — уточнила женщина.

— Разумеется, — он снова посмотрел на застывший кадр с зелёным куполом и фигурой в центре. — Джениус Грин не умеет исчезать. Он просто… временно теряется.

Он чуть откинулся в кресле, сплетя пальцы.

— Как только наши люди найдут его след — я хочу, чтобы первым лицом, которое он увидит, снова была Мэри. Она ему верит. Точнее, он ещё не успел перестать ей верить.

Женщина кивнула, записывая.

— И ещё, — добавил Рэймонд, уже поворачиваясь к другим экранам, где крутились схемы города и пульсирующие точки активности. — Передайте “Чёрному списку”: официальным силовикам — пустую версию. Техническая авария, утечка топлива, ошибка дронов. Никаких “живых оружий” в отчётах.

Он снова бросил короткий взгляд на зелёный купол на паузе.

— Настоящие чудеса нам выгоднее держать при себе.