Замкнутый контур

Глава 1

Глава 1

Первый болт я даже не услышал.

Просто Кир, шедший впереди, вдруг коротко охнул и дернулся. Его развернуло на пол оборота, будто кто-то невидимый и быстрый жестко толкнул его плечом. Я моргнул и увидел, что теперь из плеча у него торчит древко с оперением. Еще мгновение я тупо смотрел на него, когда другой болт рассек воздух рядом. Я успел только дернуть головой в сторону звука. Болт ударил Таню в правый бок, чуть ниже ребер. Она резко вскрикнула и повалилась на колени.

Третий достался мне. Прошел через рюкзак, что-то вспорол внутри, ткнулся в спину и застрял. Неглубоко. Но спину обожгло так, что я на секунду перестал дышать.

Мы попадали кто куда.

В голове холодно щелкнуло. Засада. Нас положили в три касания, чисто, грамотно, и сейчас пойдут добивать. До Депо еще километр. Сука… Как же так?!

Но думать было некогда. Останусь лежать, эти черти встанут над нашими телами через минуту.

Из кустов у соседних дворов донеслись глумливые радостные крики. Еще бы. Три гуся с полными рюкзаками сами пришли на убой.

Я пополз к Тане.

Она сидела, зажимая бок обеими ладонями, и кровь уже проступала между пальцев. Не алая, а темная.

«Но как же мы до дому-то теперь доберемся, Тань?»

Когда-то, где-то в другой жизни километр не значил ничего. Сел, доехал, забыл. Но этот город был чем-то другим. Западней, клеткой без выхода. Один километр — это целая жизнь. Асфальт намертво забит машинами, замершими в пробке, где застал их первый день. Двери нараспашку, стекла в жирной копоти. Ходить теперь только пешком, дворами и проломами, по кромке старых трамвайных линий, если их еще не затянуло смолой.

Кир рядом на секунду поплыл, глаза остекленели. Мотнул головой, рванулся за арбалетом, но раненая рука не послушалась. Он выругался, здоровой выдернул из кобуры ПМ, зажал затвор под мышкой и с трудом передернул, досылая патрон.

— Тань, — позвал я. — Таня, слышишь? Держись.

Она посмотрела на меня, будто не сразу узнала, потом схватила за грудки и притянула к себе. Дышала мелко, часто.

За спиной дважды гулко и зло бахнул пистолет Кира. Пули ударили куда-то в штакетник и в железо.

Из сирени впереди вылетел человек с топором. Рваная куртка, борода, лицо в темной мазне. Слишком близко, а мои руки не на оружии.

Таня успела сама. Выдрала из-под себя дробовик и выстрелила от бедра. Мимо. Дробь ушла в калитку и выбила щепу. Но человек шарахнулся, сбавил темп. Мне хватило этой секунды. Я вскинул арбалет и почти не целясь вогнал болт бегущему в грудь. Он споткнулся, сделал два кривых шага и рухнул лицом вниз.

— Уходим! — заорал Кир. — Серый, уходим, мать твою!

Вот тут я и должен был бросить ее.

Так делают. Потому что тактически так вернее. Этому учил Грачев, спец из тех, кого привел Михалыч. Двое ходячих важнее одного тяжелого. Залипнешь над «трехсотым», ляжешь рядом сам. Простая арифметика, за которую он гонял нас до белых мух в глазах.

Я даже руку от Тани убрал.

А потом посмотрел ей в лицо и не смог.

— Прикрой! — рявкнул я Киру.

Я подумал о жене. О своей женщине, которую потерял в этом городе со сбрендившим временем. Представил, как найду ее и она спросит: «Чем ты занимался, Кобрин, без меня?» Вот что я ей отвечу? «Бросал умирать молодых подстреленных девчонок…» Это? Да ну на хер. Ира мне такого не простит…

Как там учил Грачев? Грамотная эвакуация!

Я перевернул Таню на здоровый бок, сдернул у нее с плеча ремень дробовика и сунул оружие ей на живот. Потом на четвереньках рванул к Киру. Он сидел спиной к забору и палил двойными в кусты, откуда работали стрелки.

— Рюкзак! — крикнул я. — Не снимай, повернись!

Он понял сразу, развернулся боком. Я рванул стропу и выдрал скатанный в тугой рулон кусок армированной пленки. Мы таскали ее не просто так. Грачев вбил нам в головы: раненого волочь, а не нести. Пленка, две стропы, карабин, вот и носилки-волокуши. Разворачиваются за пару секунд.

У меня ушло больше. Руки тряслись.

От кучи битого кирпича на углу прилетел еще один болт. Цокнул по асфальту совсем рядом с моим коленом.

Я бросил пленку рядом с Таней, перевалил ее на полотно. Она застонала, когда бок коснулся жесткого. Стропы захлестнул вокруг плеч и бедер, свел в узел, а карабин пристегнул к поясной петле разгрузки. Теперь она держалась на мне.

Таня опять начала уплывать. Глаза закатывались.

«Ничего, поспи, я дотащу…»

Я впрягся в стропу и рванул вперед. Сделал два шага и...

Что-то сильно и тупо ударило меня в шею сбоку. Точно не кулак. Хуже. Как холодным ломом насквозь, с проворотом. Воздух вышибло весь, одним хрипом. Ноги еще шли, но тело уже не слушалось. Я дернулся, пытаясь понять, что произошло, хотел повернуть голову — и не смог. Шея будто пропала. Вместо нее была только боль. Жгучая, отупляющая, такая плотная, что в ней утонули все остальные звуки. Я скосил глаза вниз. Из шеи, чуть над ключицей, торчало грязное древко с широким наконечником.

«Срезень! Сука. Разорвал все на хер...»

Я машинально схватился за него рукой. И сразу понял, какую сделал херню. Из раны плеснуло горячим. Струя тугая, алая. Залила рукав, разгрузку, стропу, которой была пристегнута Таня.

«Бля-я-я…»

Я даже сквозь панику успел понять: сонная. Разворотило артерию, и это всё. Мне хана. Мир качнулся. Кир что-то орал, но я уже не слышал слов. Только далекий гул, будто меня засунули под воду. Ноги подломились. Я упал на колено, потом боком, чувствуя, как волокуша тянет меня назад. Пальцы еще стискивали древко, как последний идиотский шанс что-то удержать, заткнуть, отменить. Не отменить. Перед глазами быстро серело. В этом сером, как назло, всплыло лицо Иры. Не целиком даже, а кусками. Губы. Смешок. И ее вечное: «Ванильный каппучино с трубочкой».

«Да уж. Быстро ты вернулся, Кобрин. Просто охереть как быстро...»

Я хотел еще о чем-то подумать — зло, досадно, по делу — но не успел. Тьма захлопнулась.

Мир распахнулся внезапно. Яркий, оглушительный от звуков запахов и боли.

Я стоял над Таней, держал стропу и жадно глотал воздух, а в башке методично тикал таймер.

«Выходит я не сдох. Не в этот раз. Значит опять — «дэмка»! Местный прикол этого гребаного города. Он уже не раз делал это. Правда, так четко и жестко — впервые. Не обрывки и намеки, как раньше, а полный тестовый прогон моей смерти. И это кино мне не понравилось. Значит меняем сценарий!»

Вместо рывка вперед, я упал на колено.

— Ш-ших… — разрезало воздух над головой.

«Тот самый срезень… Мой…»

Я сорвал с разгрузки шприц-тюбик. Их выдавали на вылазку по одному, и трогать без крайней нужды было нельзя. Крайняя как раз наступила. Я ткнул иглой ей в бедро прямо через штанину и продавил.

Секунды через три она дернулась, вдохнула глубоко и зло, глаза прояснились.

— Стреляй, — сказал я ей в лицо. — Слышишь? Я тащу, ты стреляешь. Больше ничего.

— Серый, ты…

— Стреляй!

Я встал, перекинул стропу через плечо и пошел. Сначала грузно, потом быстрее. Пленка с Таней потащилась за мной по земле, подскакивая на кочках и корнях. Перед глазами поплыли пятна уже через десяток шагов.

Кир пятился рядом, прикрывая спину.

Из-за угла высунулся один из преследователей. Таня, полулежа на волокушах, вскинула дробовик и влепила заряд туда. Не попала, с такого-то положения. Но человек нырнул обратно, а следом залегли еще двое. Она подарила нам несколько секунд, и этого хватило, чтобы свернуть за гаражи и сбить им прицел.

Так и шли. Я тащил, задыхаясь. Она стреляла, как только кто-то мелькал между домов. Кир кое-как, с матами, сменил магазин и тоже сдерживал прыть погони редкими выстрелами.

А потом Таня замолчала.

Я оглянулся на ходу. Она лежала, свесив руку, дробовик выпал из ослабевших пальцев. Отрубилась. То ли стимулятор отпустил, то ли кровопотеря.

Мои силы, похоже, тоже кончались. Плечо, через которое шла стропа, я уже не чувствовал. Спина в том месте, где сидел болт, горела при каждом рывке. Ноги наливались тяжестью.

Волокуши цеплялись за каждый бордюр. По ровному их еще было можно тащить, а тут пошли завалы, вывернутая плитка, куски рухнувшего забора. Пленка застревала, дергала меня назад, и один такой рывок едва не свалил на задницу.

Дальше так было нельзя.

— Кир! — выдохнул я. — Держи их! Я перекладываюсь!

Он развернулся, встал на одно колено, поднял пистолет. Пустой или нет, я не знал, но врагам показывать это не собирался.

Я отстегнул карабин от пояса. Присел над Таней, продел одну руку под колени, другую под лопатки. Поднял.

Вот тут я и понял, что значит нести человека.

Она была, наверное, не очень тяжелой. Просто я был уже на исходе. Все, что оставалось, ушло на волокуши. А теперь надо было идти с этим весом на руках, и каждый шаг отдавал в поясницу, в колени, в закушенную губу.

— Пошел! — гаркнул Кир и выстрелил куда-то назад.

Я пошел.

***

Из Восточного Депо мы вышли еще утром.

Кир держал безопасность. Мощный, злой, с арбалетом и ПМ, он смотрел на окна, на калитки, на мертвые машины, а не под ноги. Маршрут его не касался, это была не его забота.

Нас вела Таня. Она называла себя просто, рисовальщицей, и злилась, когда кто-то говорил «картограф». Но именно она держала в голове весь район. Где смолы больше, где меньше, куда можно сунуться, куда нельзя, и каким двором идти. Все наши дальние ходки стояли на ее каракулях, кружках и коротких пометках: «сухо», «липко», «тихо», «гнездо».

А я снимал технику. Электроавтоматику из подъездных щитов, живые аккумуляторы из машин, камеры, датчики, все, что можно заставить работать на наше Депо. Такие вещи я замечал сразу, даже издалека.

Поэтому, когда я увидел на заборе одного из домов две купольные камеры, пройти мимо не смог.

— Я, по-быстрому. — сказал я негромко, и полез внутрь через приоткрытую створку ворот.

Это была ошибка. Двор только с улицы казался чистым. Изнутри смола лежала везде. Она натекла по стенам блестящими слоями, спускалась с карниза черными языками, затягивала колеса внедорожника под навесом. А на стене дома висели наросты. Несколько крупных, с серыми влажными прожилками под черной коркой.

«Херово…»

Наросты просто так не вылазят. Им нужна подкормка, что-то живое или бывшее живым. Нужно чтобы смола наросла, накопилась, подготовила для них место. А потом на подготовленном, они и всходят. Раз двор так залит, значит, он зрел не одну неделю. И значит рядом могут быть твари, которые его «пасут». А мы стоим тут как три идиота.

И в этот момент один из наростов дрогнул.

Сначала показалось, что с него просто сползает кусок смолы. Потом корка лопнула.

На плитку шлепнулось что-то серое, мокрое, все в черной слизи. Секунду оно лежало кучей тряпья. Потом внутри один за другим влажно щелкнули суставы. Из кома выстрелили длинные ноги. Не просто распрямились, а выщелкнулись, как у складного механизма. Существо дернулось всем телом, подняло маленькую слепую голову и резко встало. Оно подрагивало как-то нетерпеливо, словно уже торопилось кого-то догнать. Задние ноги слишком длинные, ломались под неправильным углом. Передние короткие и сильные, как крючья. Там, где полагались глаза, темнели только влажные впадины. Но мордой оно повело быстро и точно, словно видело нас лучше, чем мы его.

Я попятился, зацепил подошвой шланг и едва не растянулся.

Тварь мгновенно развернулась на звук.

— Серый! — прошипел Кир.

Я вывалился из ворот, ободрал плечо о железо.

— Уходим. Срочно.

Таня стояла бледная. Она видела все от начала до конца, как из черной корки выпало, собралось и встало на ноги ЭТО. Я заметил ее шок, но думать было некогда.

— Чего это за хрень? — спросила она севшим голосом.

— Новая какая-то…

Мы сорвались назад слишком быстро и слишком испуганно. И пошли той же дорогой, какой пришли. Потому и влипли в чертову засаду арбалетчиков.

***

— Думай, Кобрин, думай! Нужен курс! — прорычал Кир, озираясь по сторонам. Мы заскочили за угол и дали себе несколько секунд на передохнуть.

Легкие горели, в ушах стучал набат захлебывающегося сердца, руки, держащие Татьяну, готовы были оторваться.

Кир выглянул за угол.

— Вот же суки! Не отрываются! — он выстрелил и злобно покосился на болт, торчащий из плеча, — Серега, думай! У меня по топографии «двойка». Только ты выведешь!

Он выстрелил снова.

Я прижался плечом к горячей кирпичной стене. Думать не получалось. Наваливалось такое скотское усталое отупение, которое, казалось, не мог разогнать даже адреналин.

И тут мутнеющий взгляд выхватил на другой стороне улицы вывеску небольшой шашлычной. Приметная… Значит совсем рядом…

«Вспомнил!»

Двор с автомастерской на Ковтюха! Я помнил его еще с прошлой жизни. Когда этот город был просто городом. Возил мимо него Иру к куме, и ее дом на Воронежской, и большая мастерская по пути примелькалась. Бетонная площадка, железные боксы, масляные лужи, горы старых дисков, ржавые остовы машин.

Смола такие места любит меньше. Ей нужна органика, живое, растущее, на крайняк: бетон или кирпич, а тут одно железо, мазут и прочая химозная дрянь. Можно проскочить через сухой двор и оторваться. Другого пути к Депо, где не воняло бы смолой на каждом шагу, у меня не было.

— За мной! Есть курс! — слова вылетели вместе с хрипом.

Ворота были прикрыты, но не заперты. Я толкнул створку боком, чтобы не приложить Таню, и мы ввалились внутрь.

На третьем же шаге из-под навеса, из кучи старой резины, на меня метнулось что-то черное.

С Таней на руках я даже уклониться толком не смог. Только развернулся спиной, прикрывая ее, и удар пришелся между лопаток. Когти скрежетнули по обвесу жилета, я не удержался и рухнул на колени. Таня выпала у меня из рук на бетон.

Тварь была размером с питбуля. Она пролетела мимо, шлепнулась на щебень, тут же собралась в комок и развернулась для нового прыжка.

Это был Дергун.

Короткий корпус, слишком длинные задние лапы, пасть раскрылась широко, почти до тех мокрых впадин, где у зверя были бы глаза. Их не было. Кожа на морде была затянута чем-то влажным и гладким, как рубец. Из горла донесся сухой треск, как будто кто-то рвал картон в тишине. Слепая морда повернулась ко мне.

Мля…

Дробовик остался у Кира.

Тварь прыгнула. Не оттолкнулась, а выбросила себя вперед вся разом.

Два выстрела за спиной слились почти в один. Существо развернуло в воздухе и швырнуло на колесный диск. Оно еще дергалось, но Кир, ввалившийся следом, уже орал:

— Туда смотри! Я пустой!

Из-за низкого забора, залитого черной коркой, в соседнем дворе поднимались еще трое. Тоже дергуны, но крупнее первого. Черные спины с серыми мокрыми прожилками, морды к самой земле. Они переставляли себя короткими рывками, будто каждый шаг был отдельным трудным решением. И шли на шум. На нас.

Я нащупал в разгрузке бутылку с горючкой, освободил тряпку-фитиль, чиркнул зажигалкой. Пальцы не слушались, кремень сработал только с третьего раза. Бросил.

Бутылка ушла мимо, ударилась не в проход, а в старую бочку у стены. Но масла на площадке хватало. Пламя взвилось, лизнуло лужу, побежало по тряпью вдоль забора. Твари шарахнулись, сбились в кучу, заметались. Огонь они совсем не любили.

Я подхватил Таню с бетона.

Поднял и едва не завалился обратно. Ноги держали кое-как. Шаг, другой, и на третьем колено подкосилось. Таня начала соскальзывать. Я перехватил ее, прижал крепче.

«Держись.»

— Серый, не спи! — рычал Кир рядом. — За забор давай!

Мы вывалились через боковую калитку. Огонь остался позади, и оттуда послышался знакомый шум. Крики, ругань, а потом выстрелы и дикий тонкий визг тварей. Наши преследователи влетели прямо на этот «огонек».

— Пусть теперь друг другу кишки мотают, — прохрипел Кир и коротко, зло рассмеялся.

Мне было не до смеха.

Я нес Таню и раз за разом проваливался куда-то внутрь себя. Двор, забор, снова двор. Один раз уронил ее совсем, не удержал, и сам сел рядом, потому что стоять не мог. Кир прикрикнул так, что я поднялся сам.

— Дошли почти. Слышишь? Почти.

Показались крыши нашего сектора. Дальний столб с прожектором. Кусок бетонного забора Депо. До ворот метров двести.

Этот забор я знал наизусть, потому что собирал его сам, метр за метром. Колючка сверху, жестяные экраны, провода на изоляторах. Не крепость, но и не голая стена, как было в самом начале.

На вышке нас наконец заметили.

— Свои! — заорал я, и голос сорвался. — Раненые! Открывай!

Створка ворот дрогнула и поползла в сторону. Оттуда выбежали несколько человек, группа прикрытия, с оружием наготове. Двое подхватили Таню у меня из рук, и я только тогда позволил себе ее выпустить. Ноги сложились сами. Кто-то поймал меня под локти, не дал упасть лицом в землю.

— Живая, — сказал кто-то над Таней. — Дышит. В лазарет ее, живо!

Живая. Донес.

Только вот в шее до сих пор жило то больное и рваное. От железа, которого уже не было. И эта боль кувыркалась в голове с еще двумя мыслями.

«Новая тварь.»

«И по-новому, очень четкая «демка».»

Значит город снова менял правила.

Глава 2

За воротами меня наконец отпустило. Я сполз на бетон, привалился к тёплому железу вагона и просто дышал.

Выхлоп дизеля, нагретый металл, потная хэбэшка и дымок с общей кухни. Я тянул всё это в себя жадно, как воду. Лучший запах в мире. Запах дома.

Кира уволокли в лазарет следом за Таней. С меня начали стягивать рюкзак, и кто-то присвистнул: жало болта торчало из него всего на пару сантимов. Основной удар вместо моего хребта приняла какая-то полезная железяка внутри.

Оборону во дворе ставил Михалыч, и ставил её с умом. В голом железе и бетоне он видел то, чего не видели такие как я. Где враг встанет, где ляжет, где сдохнет.

Забор был первым рубежом. За ним шла чистая простреливаемая полоса без единого укрытия, дальше ряд вагонов с проходами — заманить и запереть. За вагонами — мешки с песком, сварные щиты из листа, шпалы на брустверах, гнёзда для стрелков.

На мне было всё, что дышит током: свет, тревога, камеры, приводы ворот. И чтобы старые аккумуляторы не сдохли в самый паршивый момент. Михалыч строил из этого крепость, а я делал так, чтобы крепость видела в темноте и била током.

Ощущение безопасности разлилось по мышцам приятной тяжестью. Видимо я отключился и уплыл. Память потащила меня в любимый сон, в котором я видел Иру. В тот день, четвертого сентября. В последний раз.

***

Мы выехал в ночь, чтобы к утру быть в Краснодаре. Ночная трасса мне всегда нравилась, а с женой любое дело часто превращалось в небольшой праздник. А в тот день мы ехали не просто так, а на новую работу. Менялось в нашей жизни практически все, и этот виток будоражил и страшил одновременно. Но мы были вместе.

— Прорвемся, милый?

— А то!

В родном Пятигорске стало совсем туго с работой, а Ире внезапно предложили позицию младшего научного сотрудника в институте ИнжГео.

Решение мы приняли неожиданно легко. Тем более, что и для меня нашлась работа в Восточном трамвайном Депо Краснодара. Тем же наладчиком КИПиА что и в пятигорском парке.

Прохладный воздух приятно задувал в окно, редкие огни фар проносились навстречу.

Ира раскрыла контейнер, быстро собрала бутерброд и ткнула мне в рот, не дожидаясь согласия.

— Жуй давай, водитель. А то героически довезешь меня до новой жизни и сдохнешь от голода прямо у проходной.

— Нормальная смерть, — сказал я с набитым ртом. — Почетная.

— Нет уж. — Она отвинтила термос и налила кофе в крышку. — Ты мне еще вечером понадобишься.

Она сказала это с таким видом, что я чуть не пропустил поворот. Я покосился на нее, а она уже улыбалась в окно, будто ничего такого и не было. В этом была вся Ира. Могла одной фразой нагнать уюта, смеха и интриги. Она коснулась моей руки, когда передавала кофе, и я, как всегда, успокоился. Вот только что в голове вертелся всякий нервяк — новая работа, чужой город, не облажаемся ли, потянем ли, — а потом ее пальцы на секунду легли на мои, и стало ясно: потянем.

Шесть часов пролетели незаметно. Небо впереди уже светлело, чернота сходила с трассы, и на обочине впереди появился знак: «КРАСНОДАР».

— Ух ты! Домчались, как на ракете, милый! — радостно воскликнула Ира и тут же понизив голос придвинулась ко мне ближе, — это было очень приятное путешествие капитан. Надеюсь, вечером…

Слушая, я улыбался, готовя ответ о предвкушении, и тут произошло что-то странное. Пролетая мимо указателя начала городской черты машина вдруг сильно качнулась.

Раз. Влево. Как будто кто-то невидимый толкнул в бок и тут же отпустил.

Ира охнула, схватилась за панель. Термос выпал под ноги.

Я вцепился в руль выравнивая машину. Костяшки пальцев побелели.

— Ты чего?

— Не я.

Машина снова шла ровно.

Так бывает, когда встречным курсом, на приличной скорости мимо проходит двадцати тонная фура. Авто поменьше всегда дергает в ее турбулентный след.

Я бросил взгляд в зеркало. Но… Дорога позади была пустая. Ни фур, ни грузовиков, ни даже легковушки. Только серое предрассветное полотно и редкие столбы.

— Ветер что ли? — спросила Ира тревожно. — Или перехвалила вас, господин капитан?

— Может.

«Какой к черту ветер…?»

Ветер не бьёт в бок одним толчком, тут же исчезая. Ветер давит, тянет, борется с рулём. А тут — рывок. Ровно один. Как будто мы проехали через стену, которую не видно.

Я снова посмотрел в зеркало заднего вида. Пусто. Только небо стало странно темным, как перед грозой.

— Дождь что ли собирается? — кивнул я через плечо.

— Не оглядывайся на прошлое милый, — Ира уже поднимала термос, но я видел, что она тоже напряглась. Просто не показывала. — Гляди вперед, там солнышко и новая жизнь.

Машина шла дальше. Сперва потянулись промзоны, затем обычные для больших городов автосалоны и лишь затем начались жилые кварталы.

— Странно, — сказал я вслух.

— Что?

— Вроде понедельник. А город почти пустой.

Для миллионника в первый рабочий день недели было слишком безлюдно. Нет, были и люди на тротуарах и машины на дорогах, но словно в пять утра после новогодней ночи. Город впереди проступал сонный и молчаливый.

У меня что-то заскребло на душе. Не самая теплая встреча.

Через минут пятнадцать я припарковался возле высокой серой коробки института ИнжГео.

— Мы ничего с тобой не попутали, жена? — я указал на пустую парковку перед зданием. Там стояло едва ли штук пять машин.

Ира, шутливо кривляясь, открыла календарь на смартфоне:

— Мы прибыли вовремя, мой капитан. Просто люди здесь умеют отдыхать. Не то что мы с тобой: воскресную ночь провели по пути на работу.

Я притянул жену к себе и поцеловал.

— Хорошего дня, милая. Покажи им, кого они к себе взяли.

— А ты не опоздай вечером.

— Ни в коем случае.

Я уже собирался отпустить ее, когда она вдруг сделала свои губы бантиком и посмотрела на меня так, как смотрела только в такие моменты.

У нас была игра. Глупая, детская. Но наша. Когда я куда-то уходил, она всегда ждала одной и той же фразы.

— Вернусь так быстро, что ты не успеешь сказать: «Ванильный каппучино».

Она тут же, как по команде, улыбнулась:

— Ванильный каппучино с трубочкой!

— Ну-у, не так быстро, любимая...

Я сказал это автоматически, как сотню раз до этого. Сказал и даже не подумал, что однажды эта дурацкая игра встанет мне поперек горла на целый год.

Ира вышла, захлопнула дверь и, не оборачиваясь, побежала к крыльцу, придерживая сумку на плече. На ступеньках все-таки повернулась, махнула мне рукой — быстро, легко, будто вечером мы увидимся как обычно. Я смотрел ей вслед еще секунду, потом тронулся к Депо.

***

На служебной парковке трамвайного Депо тоже было полно свободного места.

Проходная была пустой. Ни проверки, ни охраны.

«Что за фигня?»

Возле здания конторы, где мне надлежало оформиться, как новому сотруднику, курил одинокий человек.

Я поздоровался и открыл дверь, собираясь пройти.

— Там нет никого, — заметил курильщик.

— Ого, — удивился я, — уже без пяти восемь… У вас, я смотрю, никто на работе «сгореть» не планирует?

— Да это не у меня. — Усмехнулся мужчина, — я сегодня первый день на работу из Ростова приехал.

Мы обменялись приветствиями и принялись обсуждать странности южной столицы, когда утренний свет вдруг резко потемнел. Словно, не весть откуда приплывшая туча, полностью перекрыла солнце. Только резче.

Гена, приехавший устраиваться воителем трамвая, изумленно поднял лицо к небу. А я… Я почему-то не хотел поднимать глаза вверх. Все странности этого утра сами собой сложились для меня в одну картину. Довольно хреновую. И то что было там, наверху, я чувствовал, было главной неприятностью.

На лицо Гены упала черная жирная капля. Он вздрогнул, провел по лицу ладонью размазывая черноту по лицу.

— Че за нафиг? — изумленно посмотрел он на руку.

Я потянул его за рукав под козырек крыльца.

Минуту мы молча смотрели, как территорию Депо поливает густой черный дождь . На бетонной площадке расползались глянцевые лущи, по бортам трамвайных вагонов текли маслянистые потоки.

А тогда это случилось со мной первый раз.

Мир перед глазами на секунду побледнел, выцвел, будто его накрыли мутным стеклом. А поверх этой блеклой картинки промелькнули другие — быстрые, рваные, непонятные. Люди. Бегущие фигуры. Искаженные лица. Что-то черное, низкое, стремительное, мечется между ними.

Я моргнул — и все исчезло.

— Надо машину переставить! — услышал я отрезвляющее восклицание Гены. — Быстро! Чтобы не залило! Туда под навес! — махнул он на широкий навес внутри территории.

Затем натянул заднюю часть майки на голову и побежал к проходной.

Я замешкался на полшага. Черный дождь уже лупил по асфальту так, будто хотел продавить его насквозь. Внутри у меня поднималось чувство, знакомое по плохим снам: сейчас случится что-то такое, после чего мир уже не собрать.

— Да по хер! — крикнул я сам себе и бросился за Геной.

Мы проскочили через турникет мимо пустой сторожки и толкнув металлическую дверь, выскочили на улицу.

Я замер. Сознание с отвращением съежилось, не желая объяснять мне происходящее. Тротуары были черными. Дома и деревья тоже. Потоки антрацитного дождя текли по дороге и стенам. По лобовому стеклу роскошной «Ауди», врезавшейся в дерево. Дверца машины распахнулась и из-за руля выпала на асфальт женщина в белом платье.

Обеими руками она зажимала лицо, разбитое подушкой безопасности. Белая ткань на ней стремительно темнела, впитывая черный дождь. Она ничего не видела. А я видел.

Лужа перед ней дрогнула. Потом приподнялась. Сначала мне показалось, что это просто поток воды собирается бугром. Но бугор вытянулся вверх, слипся, сжался, будто из самой лужи кто-то медленно поднимался на ноги. С черной блестящей фигуры стекала смола. Она была маленькая, горбатая, с длинными передними лапами и узкой мордой, как у больного, недокормленного звереныша. Тварь мелко дрожала. Стояла перед женщиной и медленно поводила головой из стороны в сторону, принюхиваясь или прислушиваясь. У меня в голове было только одно:

«Я что, сплю?»

Женщина убрала руки от лица и уставилась на то, что выросло прямо перед ней из масляной лужи. Черная фигура коротко всхрапнула и бросилась на нее. Я не услышал ни звука. Ни рева твари, ни вскрика человека. Может из-за дождя, может из-за стука крови в висках. Женщина просто дергалась под нависшей над ней черной спиной, постепенно исчезая, словно сама, вся целиком, становясь черной.

Я, как в бреду, повернул голову вправо. Гена стоял, выронив ключи, перед машиной и смотрел, как на другой стороне улицы над каким-то другим человеком так же молча орудуют две других твари с лоснящимися черным блеском спинами.

Сознание дало сбой, земля качнулась под ногами и меня повело в сторону. Падая, я уткнулся спиной в стену забора Депо, потому лишь не грохнулся наземь.

Гена повернулся ко мне. Глаза затравленные, совсем детские. Хотел что-то сказать, но из-за багажника его машины дергано, боком, почти вприпрыжку вышла еще одна тварь. Рывок. Гена рухнул, нелепо пытаясь оторвать от себя цепкое существо.

Кровь из его горла хлынула густо и широко. Смешалась с черной водой под ногами и тоже стала черной.

«Беги!» провернулась внутри оцепеневшего сознания.

Я начал медленно пятиться вдоль стены. Туда, где была дверь проходной.

«Где-то… здесь… дверь…»

Гена замер. Тварь подняла морду и повела в сторону. Сейчас увидит. Моя рука лихорадочно шарила по стене за спиной.

«Вот! Дверь!»

Она смотрела на меня.

Я надавил ручку и шагнул назад. Споткнулся о порог. Рухнул спиной вперед в коридорчик проходной. Треснулся затылком. Полыхнуло белым. В угасающем сознании увидел железную дверь, которую упрямый доводчик тянул на закрытие.

Щелк!

«Спасен...»

****

Я снова открыл глаза.

Реальность вернулась знакомыми запахами, звуками и болью в спине. Депо снова было вокруг меня. Живое, железное и родное.

«Фу-у-у-ххх…»

Я помнил Депо первых месяцев. Грязь, голод и озверяющий страх. Кто-то тащил еду под себя, кто-то резал горло за бутылку воды. Я тогда выжил чудом и тем, что вспоминать не хотелось. Я ощетинился, чинил все что мог, и знал зачем жить.

Потом к воротам пришел Михалыч с двенадцатью спасателями с базы МЧС, что на Новороссийской. У ворот заспорили, пускать или нет. Я посмотрел на него сверху и почему-то сразу понял, что этот не начнет грызню за власть. Просто возьмет все в руки, и станет ясно, кто куда бежит и за что отвечает. Я влез в спор и настоял, чтобы открыли.

Не ошибся.

Михалыч с парнями приехали на базу Главного Управления МЧС, чтобы тоже начать службу на новом месте. Но, не судьба… Зато его группа пришла к нам. Кто знает, продержалось бы Депо без них так долго.

Из его двенадцати бойцов за год осталось четверо. Остальные легли в вылазках и в обороне. Но Депо стало местом, где можно жить. Тяжело, тесно, зло, но жить. И надеяться найти жену. Забрать из ИнжГео.

Я верил, что она там. Ведь если мы, разномастная толпа случайных людей, смогли закрепиться в Депо, значит и Ира, и те, кто с ней, смогут сделать из своего здания крепость.

— Ванильный каппучино с трубочкой!

— Ну-у, не так быстро, любимая…

С того дня это стало моей мантрой, дающей цель и силы держаться. С того самого дня…

Увидеть жену мне больше не удалось. А Депо стало не работой, а новым домом и стенами, за которыми можно было укрыться от всей хрени, что творилась снаружи.

И я колдовал над каждым метром этого забора, усиливая его датчиками и камерами. Но не только ради общего блага. Просто мне нельзя было сдохнуть здесь глупо и бессмысленно. Мне нужно было измениться, как этот забор. Стать сильным и колючим. Пройти тот путь до жены, который я не смог преодолеть в первый день, в то четвертое сентября.

***

Меня перевязали прямо на проходной. Дали новую куртку взамен распоротой и отправили к Михалычу. По дороге я снова думал про «дэмку», где болт пристроился мне в шею. Картинка впервые стала такой четкой и ясной. Место, откуда вышел срезень, до сих пор конкретно ныло. Радоваться этому или нет? Что если это означает, что «дэмки» скоро кончатся и тогда…

«… И не обсудить же такое ни с кем. Решат, что фляга засвистела…»

Михалыч ждал в диспетчерской. Карта на столе, рация, кружка с холодным чаем. Сам стоял у окна, смотрел во двор. Крупный, седой по вискам, руки как у грузчика. Когда нервничал, у него дергалась щека.

— Как Таня? — спросил я с порога.

— Зашивают, — сказал он, не оборачиваясь. — Болт вошел неудачно, но кишки, похоже, не задел. Наташа сказала: шансы хорошие. — Он повернулся. — Кир говорит, ты там это... На волокуше, потом на руках... Молодец, короче…

— Грачев научил, — сказал я и сел, потому что стоять больше не мог.

— Грачев всякому учил, — Михалыч смотрел тяжело. — И в говно не встревать, в том числе. А вы… — Он помолчал. — Ладно. Главное живы.

Я кивнул. Спорить не было сил.

— Теперь по делу, — сказал он и сел напротив. — Что взяли и что видели? Коротко.

Я начал рассказывать. На камерах он чуть кивнул.

— На Западный сектор поставишь?

— Ага. Там дыра серьезная в обзоре. Теперь, если люди Вадима придут нас резать, мы их раньше увидим. — Я потер лицо. — За тем и лез.

— Правильно лез, — сказал Михалыч. — Камеры важнее двух ходок за жратвой. Дальше.

— Дальше плохо. — Я собрался. — Двор того особняка снаружи был чистый. А внутри оказался залит смолой по самый цоколь. И наросты на стене. При мне один вскрылся, и из него вылезла новая какая-то дрянь. Крупнее чем та, что потом Сторожем становится.

Щека у него дернулась.

— Шустрая или так?

— Очень. Встала сразу.

Михалыч снова отвернулся к окну. Посопел, разминая лоб.

— Значит, зреет, — сказал он наконец. — Прошлый раз после таких всходов начали Сторожа появляться. Только мы к этой мелкой мразоте, типа дергачей, привыкли, а тут — они… А теперь, смотри-ка… Вроде ж лето… Смоле бы подсыхать на солнце, да осени ждать… Мелочи дохнуть… А теперь, говоришь, у тебя из нароста выпадает дрянь крупнее Сторожа. Да еще и на ноги встает за секунды. — Он обернулся. — Она зреет, Серый. Это следующий шаг.

— Похоже, новый Всход, — сказал я тихо.

Слово это у нас знали все. Такое уже было. Город словно выдыхал. Смола вспухала разом на всех пятнах, наросты вскрывались пачками, и наружу выходило то, что в них дозрело. После каждого всхода тварей становилось больше, и были они злее и умнее прошлых. Мы пережили таких два. Каждый раз теряли людей.

— Всход, — кивнул Михалыч. — И судя по тому, что ты видел, следующий будет не как прошлые. Если из обычного двора уже лезет такое, представь, что вылезет со всех разом.

Он сел, тяжело опустив руки на стол.

— Западный сектор с дырой. Камеры еще не стоят. Аккумуляторы старые. Людей мало. — Он загибал пальцы, будто считал не вслух, а для себя. — Плохо стоим, Серый. К следующему всходу мы не готовы.

Я хотел сказать, что успею поставить камеры. Что вытяну западный контур. Что аккумуляторы перетасую и хоть что-то соберу. Но врать Михалычу в глаза было последним делом. Он сам знал арифметику не хуже меня.

— Ты мне, главное, Кира собери назад, Михалыч, — сказал я вместо этого. — мы тогда тебе чего только не принесем.

Он посмотрел на меня.

— Если с такими потерями всякий раз выходить, то на хрен бы мне сдалось вот эта вот вся твоя электрика? Мне люди дороже! Вас где хлопнули? В километре? Это ж сколько у нас тут чертей развелось, раз к ним в лапы наши лучшие группы приплывают… А?

— Ну, не все так плохо, командир, — решил я успокоить Михалыча, — Нас просто ждали. Мы же по той же ветке возвращались…

Михалыч прищурился и я понял, что сглупил.

— Это как так? Татьяна по той же ветке повела?

Я попытался вырулить.

— Ну-у... Я ей там всякие байки начал травить… Отвлекал, короче…

Глава общины шагнул ко мне:

— Кобрин, ты чего? Решил пошутить со мной?

Лицо его потемнело. Когда у Михалыча делалось такое лицо, плохо часто становилось всем. Обычно я заранее покидал места, в которых он оставался с кем-то в таком настроении.

Меня спас голос Толика, дежурного на смотровой у главных ворот. Он осторожно заглянул в диспетчерскую, рыжий, нескладный, и вежливо произнес:

— Михалыч. Там человек.

— Какой еще человек?

— С белой тряпкой на палке. Просится внутрь.

Михалыч сразу подобрался. После сегодняшнего любой одиночка у ворот мог оказаться приманкой, дураком или смертником.

— Вооружен?

— Ствола не видать. Рюкзак, палка, куртка. Говорит, что пришел по делу.

Михалыч снова перевел тяжелый взгляд на меня.

— Пошли со мной. Мы с тобой не закончили.

Я встал. Спину рвануло болью, ноги подрагивали.

На вышку поднялись вдвоем. За забором солнце уже катилось к вечеру. У ворот, шагах в двадцати, стоял человек. Худой, высокий, в грязной светлой ветровке поверх темного свитера. Седая борода, очки перемотаны изолентой. В одной руке палка с белой тряпкой, в другой ничего.

С виду обычный человек. Только обычные давно или сидят за стенами, или сгнили.

Михалыч уперся ладонями в кромку забора.

— Кто такой?

Тот задрал голову. Голос у него был сорванный, но твердый.

— Мне нужен тот, кто у вас главный.

— А с чего мне тебя слушать?

— С того, что у вас мало времени.

На стене стало очень тихо. Даже часовой слева перестал сопеть.

— Назовись, — сузил глаза Михалыч.

Человек помедлил.

— Соколов. Павел Соколов, биолог. Старший Научный сотрудник исследовательского центра. — Он поднял голову выше, будто хотел разом увидеть нас всех. — Я знаю, что растет у нас в городе. И знаю, почему ваше Депо не переживет следующий всход.

Он перехватил палку с тряпкой поудобнее.

— И еще знаю, как изменить такую расстановку сил. Как сделать Депо неприступным, а людей сильнее и быстрее.

Глава 3

Соколова не повели в столовую, где обычно собиралась вся община. Михалыч разумно рассудил, что не дело всем греть уши при таком разговоре. Дурное слово разлетается по умам быстрее заразы, и наутро половина Депо уже знает, что все умрут, а вторая половина точит ножи не пойми на кого.

Собрались в диспетчерской. Кроме Михалыча был Грачев, как спец по вопросам безопасности, Наташа, наш медик и дед Панкрат, самый старый в Депо, удивительным образом знавший всякого, кто жил здесь, со всеми его болями и косяками.

И я.

— Чистый, — сказал Грачев и бросил на стол тетрадь в клеёнке, перемотанную скотчем. Больше в рюкзаке ничего путного не было. Две банки без этикеток, фляга.

Под желтым светом галогенки Соколов выглядел совсем плохо. Черт знает, сколько ему лет, но тянул на все шестьдесят. Кожа серо-жёлтая, дикая седая борода. Очки на изоленте сползали на потный нос, и он поправлял их одним и тем же коротким движением.

— Значит, биолог, — нарушил тишину Михалыч, барабаня толстыми пальцами по краю стола. — Изучал с первого дня. И пришел рассказать нам, что мы все скоро сдохнем. Я ничего не упустил?

— Вы упустили время, — ровно ответил Соколов. — Год вы сидели за этим забором и думали, что научились выживать. Но это не так. Вам просто повезло с географией.

Грачев криво усмехнулся, не разжимая губ.

— Да ты что. Повезло, значит?

— Именно, — Соколов подался вперед, не обращая внимания на иронию. — Это Чужая Экосистема, и она развивается циклами. Ей нужна влага и определенный температурный режим для быстрого роста субстрата. Наш краснодарский климат с его жарким и долгим летом сыграл роль природного тормоза. Смола сохла, спекалась под прямыми лучами солнца. Инкубационные процессы в ней замедлились втрое. Вы получили фору, но она закончилась, а вместе с ней кончится и везение.

Михалыч тяжело опустил ладони на стол.

— Ну хорошо. Раз ты у нас пророк, говори прямо: что нас убьёт?

— Новый Всход. — Соколов сказал это так, будто объявлял погоду. — Вы пережили уже два, и конечно думаете, что знаете, чего ждать. Но… Этот будет другим. Твари, которых вы бьёте под забором, станут быстрее, крупнее и перестанут сидеть у своей смолы. Они пойдут за вами, и ваши люди их не удержат, если вы не начнете их улучшать! Не тренировками, а системой, которую я знаю.

Грачев хмыкнул и отлепился от косяка.

— Слушай, умник. Твари как твари. Мы их уже год кладём. И весной клали, и осенью. Дробью в морду — и вся недолга. Ты нам сказки-то не рассказывай. Мы тут этой падали больше перевидали, чем ты в своё норе научной.

Он говорил уверенно, зло, как человек, который привык, что за его словами стоят кулаки. Но я-то помнил.

Я помнил ту ночь, две недели назад, когда мы Грача же и вытаскивали.

Ближняя вылазка. Аптечный склад на Таманской, метров шестьсот от ворот. Место, где мы ходили десятки раз и считали его своим огородом. Грачев вёл троих — Пашка Дрозд, ещё двое молодых. Я сидел на связи и на камерах, слушал их в наушнике.

Сначала было тихо. Потом Пашка сказал в эфир:

«Тут нора какая-то в подполе, свежая».

И через секунду — не крик даже, а хрип. Я слышал, как что-то тяжёлое ударилось о землю. Как заорал Грач:

«Откуда?! Откуда, мать твою?!»

Как захлопали выстрелы — часто, вразнобой, панически.

Мы знали где там грязно и где трутся Сторожа. Сторож — он тупой. Поднимается медленно, качается, идёт по прямой, и у тебя есть время вскинуть ствол и снять его с двадцати шагов. А то, что вылезло из подпола аптеки, поднялось за секунду и было уже среди них, прежде чем Пашка успел договорить.

Грачев вернулся с распоротым предплечьем до кости и с Пашкиным жетоном в кулаке. Пашку не донесли. И тех двоих молодых тоже. Твари положили троих за то время, за какое обычный Сторож прополз бы полкомнаты.

Грачев тогда двое суток не спал. Сидел в мастерской, смотрел в точку, ни с кем не общался.

А теперь стоял и говорил чужому — «дробью в морду и вся недолга.»

Я не стал напоминать. Незачем при Соколове. Но по тени, мелькнувшей на лице Грача, понял — он тоже вспомнил Пашку.

— Вы не осознаете, с чем имеете дело, — сказал Соколов, и в голосе у него прорезалось терпеливое презрение, каким объясняют что-то глупому ребёнку. — Вы всё это называете «тварями», «смолой», «заразой». Как дикари называют молнию гневом богов. А это не гнев богов. Это, как я уже сказал — экосистема. Она пришла не убивать вас — вы ей неинтересны. Она пришла переварить ваш мир и построить на нём свой. Смола — не яд, это желудок. Он растворяет бетон, железо, мясо и делает из этого свою почву. Твари — не звери, а органы. Среда отращивает их под задачу и сбрасывает, когда задача решена. Отработал — сгнил обратно в смолу, вырос новый.

Он говорил, а я слушал вполуха.

Честно — я слишком устал. Спина под свежим бинтом горела при каждом вдохе, плечи на которых тащил Таню, не чувствовалось вовсе, и голова была как ведро с песком. Слова учёного текли мимо. Экосистема, органы, желудок. Складно. За год мы тут навидались таких складных. Один божился, что за рекой чистый посёлок с электричеством. Другой рисовал на песке военный бункер, где всех ждут с распростёртыми. Третий вообще молился на вертолёты с большой земли.

«Ещё один, — подумал я лениво, глядя, как он тычет карандашом в пол. — Начитанный, слов красивых знает много. Но суть та же — человек ищет, где укрыться, и заранее набивает себе цену. Придумал теорию покрасивее, чтоб мы его за умную голову держали и кормили».

Я даже зевнул. Прикрыл рот кулаком, но зевнул.

— Откуда вы вообще всё это знаете? — спросила Наташа устало и недоверчиво, как спрашивают о цене лекарства, которого всё равно нет. — Чтобы понять, как устроен конец света, нужно время и люди… Или вы работали здесь до четвертого сентября?

— Вы правы. — Соколов посмотрел на неё, и в этом взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — Для таких масштабных исследований нужно время. И я не проводил их. А лишь изучал их результаты. Как и вы, я оказался здесь четвертого сентября. Приехал по просьбе коллег усилить рабочую группу. Институт, разумеется, оказался пуст, но данные остались на серверах. Пока работал дизель-генератор, я занимался изучением всех доступных материалов: журналов исследований, протоколов испытаний и прочего…

—Погоди-ка, биолог, — Михалыч поднял руку, — то есть ты говоришь, что до нас тут были люди, которые вели исследования по смоле? По всей этой хрени, что сейчас происходит?

— Да, конечно! Это была не только работа нашего института. Судя по записям рабочего жунала, пока работала короткая волна, они были на связи с другими НИИ. Москва. Питер. Красноярск. Каждый изучал выделенный вопрос, а по ночам они сводили данные в эфире. Москва первой описала, как среда управляет тварями. Питер — как её можно приглушить. Красноярск передал про систему усиления с помощью продукции субстрата и замолчал навсегда.

— Опять бред какой-то, — вставил Грачев, — какая короткая волна? Из города не связаться с миром ни по радио, ни по проводам. Вон, в общине ТЭЦ, пробовали все варианты уже давно. Голяк полный. А ты тут про волны…

Соколов положил ладонь на клеёнчатую тетрадь. Похоже его начало распирать раздражение.

— Я не знаю ответы на все вопросы. Пространственно-временные аномалии не мой профиль. Но я биолог, и могу оценить колоссальный объем работы, проделанный коллегами по вопросам агрессивного субстрата. Да, теперь, связи нет! Но она была! И были люди, которые вместе работали на результат! Я не знаю куда они подевались,

Но результат есть! И я не намерен махнуть на него рукой! Не намерен уносить в могилу результат работы десятков умнейших голов только потому, что тут сидят люди, которые привыкли думать дробовиком и отвергают знания об враге и об усилении человеческих возможностей.

— Ну допустим, — Михалыч поднял руку, обрывая назревающую грызню. — Допустим, ты умный, а мы дураки. Пусть. Мне плевать, кто из нас умнее, если осенью всем конец. Ты пришёл пугать или дело говорить? Что делать-то?

— Корневая Сердцевина. — Соколов перевел дух, — Ну, такое… растение. Оно прорастает из зрелой смолы, но только в сырых лесистых местах — старые поймы, рощи у воды. Редкое. Одно на крупный район. И это не мозг, не командир, оно ничего не приказывает и никого не гонит. Оно — межевой столб.

— Чего? — не понял Грач.

— Метка. Пограничный знак. — Соколов подобрал слова попроще. — Эта среда прожорлива, но не глупа. Она не лезет туда, где, по её меркам, уже нечего есть. Когда она дожёвывает район до конца, переваривает всё, что можно, — она выращивает в самой сердцевине зоны вот эту штуку. И та начинает… как бы вам сказать. Пахнуть. Ну то есть излучать сигнал: «здесь всё сделано, зона освоена, чужого тут нет, ступайте дальше». И всё. Субстрат вокруг замирает — незачем ползти по своему же. Новые твари не родятся — материя уже съедена. А те, что бродят, обходят это место стороной. Для них оно пустое. Отработанное. Мёртвое.

Он поправил очки и посмотрел на нас так, будто выкладывал козырь.

— А теперь думайте. Ваше Депо для среды — что? Непереваренный кусок. Этот год она вас обтекала, потому что есть пища мягче. Но с этим Всходом она возьмётся и за вас — начнёт стелить смолу под забор и гнать тварей вскрывать вас, как консерву. Потому что вы для неё — сырьё, до которого просто ещё не дошли руки. А теперь представьте, что у вас внутри стоит эта метка. Столб с надписью «здесь пусто, идите мимо». Среда посмотрит на ваше Депо — и не увидит добычи. И обойдёт. Потому что вы для неё исчезнете с карты.

Я слушал уже с некоторым интересом. Версия престарелого очкарика была хотя бы свежей. Спаситель-посёлок и бункер с генералами мне за год оскомину набили. А тут — волшебная травка, которая сделает нас невидимками.

«Оригинальный псих, — подумал я почти с одобрением. — За такое хоть слушать не скучно».

— И где растёт эта твоя чудо-репка? — спросил Панкрат. Дед сидел, сложив руки на клюке, и смотрел на Соколова с той хитрой стариковской ленцой, за которой не разберёшь — верит или насмехается.

— По моим расчётам — на прибрежной полосе Кубани. Там, где сырость и зрелый субстрат сошлись вместе. — Соколов чуть оживился, задел любимое. — Идеальное место — остров Масленицы, у Яблоновского моста. Пойма, старый лес, вода с трёх сторон. Солнечный Остров значительно ближе, но моста туда больше нет, дамбу подорвали на третий месяц, когда поняли, что зараза прёт оттуда сильнее, чем изо всех прочих мест города разом. А вот Масленица — доступна.

— Ты идиот, — сказал Грач просто, без злобы, как факт. — Ты хоть представляешь, где этот твой остров? Это ж через полгорода. Километров десять мимо всей центральной застройки! Туда дойти вообще не вариант!

— Кто говорит «дойти»? — Соколов посмотрел на него как на несмышлёныша. — Пешком, конечно, никто не дойдёт. Я и не предлагаю идти пешком. У вас же Депо. Трамвайное. У вас рельсы и трамваи. Ветка от вас идёт почти до самой поймы — не доходит до острова каких-то пятьсот метров. Нужно просто оживить вагон и доехать. Вы тут крутые выживальщики, или кто? Или только за забором сидеть умеете?

Я всё-таки улыбнулся, не сдержавшись. Уголком рта, глядя в пол.

«А псих-то с огоньком. Трамвай ему заведи и прокати до зеленого острова за травкой. Красавец».

— Ты не просто псих, — медленно сказал Грач, и рука его сжалась в кулак. — Ты псих опасный. Мало того что не отдупляешь, что без напруги трамваи не катаются, так еще и думаешь, что сегодня можно проехать с десяток километров просто так и не вспотеть даже… Мы крайние полгода дальше двух кэмэ от ворот не забирались. И то — с кровью.

И снова я вспомнил. Прошлой зимой Михалыч решил разведать автобазу на улице академика Павлова. Ходили слухи о брошенном складе с горючкой. Собрали крепких, шестерых. Дошли до отметки в полтора километра. Дальше начинались кварталы, залитые смолой по высоту цоколя. Наши сунулись во двор — и оттуда попёрло. И сторожа и дергуны. Быстрые и много Отбились огнём и гранатой, единственной, что была. Назад пришли четверо. Пятого, Володю-сварщика, тащили как я сегодня Таню, только он до ворот не дотянул — умер на волокушах. Шестого не нашли вообще.

Полтора километра. А тут — десять. Через самое сердце города.

— Он про такое даже не слышал, — тихо сказал Панкрат, будто прочитав мои мысли. — Володьку помнишь, Серый?

— Помню, — сказал я.

— Так это полтора кэмэ было. А он нам десять сулит. По центру.

Соколов слушал это с плохо скрытым раздражением, поправляя очки.

— Вы рассуждаете как люди, которые привыкли проигрывать, — процедил он. — «Мы не дошли, значит, никто не дойдёт». А может, вы просто шли не так и не тем?

Грач подался вперёд, но Михалыч осадил его взглядом.

— Ладно, — командир повернулся к Соколову, и в голосе прибавилось стали. — Раз ты такой смелый, что зовёшь чужих людей на верную смерть за десять километров, ответь мне сперва на простое. Сам-то ты откуда взялся? Ходишь тут, «НИИ» да «НИИ», институт да институт. Что за институт? Сколько тебе от него пришлось до нас протопать?

Соколов помолчал. Поправил очки.

— Исследовательский центр. При институте ИнжГео.

Меня будто окунули в ледяную воду.

«ИнжГео...»

Я не поднял головы. Не пошевелился. Только внутри всё разом стянулось в тугой злой узел, и усталость слетела, как не бывало. ИнжГео. Та самая запертая дверь, к которой я ломился на второй день и от которой меня отшвырнули прикладами. Где, если Ира жива, она и должна была остаться.

Год я думал об этом месте как о наглухо закрытом ящике: и вот из этого ящика вышел человек. Сидит в трёх шагах, поправляет очки на изоленте и рассказывает про волшебную траву.

Я заставил лицо остаться пустым. Медленно выдохнул через нос. Потому что стоило мне сейчас дёрнуться — и всё, что я скажу дальше, спишут на больное. На то, что у меня там жена. А мне нужно было, чтобы меня слушали как трезвого.

— Ни хрена себе, — присвистнул Грачев. — До ИнжГео отсюда километра три, если не все четыре. Через центр. Ты и это прошёл?

— Нет, — сказал Соколов. — Я шёл не с самого ИнжГео. Напрямую оттуда я бы не дошёл, вы правы. Я пришёл с базы Вадима, от БауЦентра. А до вас оттуда — меньше километра.

— От Вадима, — Грач переглянулся с Михалычем. — Час от часу не легче.

— Расскажи по порядку, — лукаво спросил деде Панкрат, решив, видимо испытать яйцеголового. — Раз уж решаем, верить тебе или в канаву. Как ты жил этот год. Всё. С института.

Я мысленно обнял пытливого старика.

Соколов пожал плечами.

— Первые месяцы держались в институте. В здание набежало в первый день много разных приезжих. Ядро составила группа мужчин из какого-то ЧОПа, приехавших по работе из Крымска, с оружием, человек десять. Запасы, генератор, скважина. Думали, пересидим. — Он усмехнулся сухо. — Не вышло. Еда кончилась быстрее, чем страх и люди перестали быть коллективом. Начались склоки. Кто-то решил, что учёные и женщины жрут чужой хлеб зря — мол, толку от нас в мясорубке ноль. Охрана раскололась. К зиме мы были уже не институт, а стая крыс в подвале, которая грызётся за консервы.

— Знакомо, — тихо сказала Наташа. Она-то помнила первые месяцы Депо. Мы все помнили.

— А потом пришёл Вадим.

Я не выдал себя. Только пальцы на колене сжались сильнее.

— Он предложил слияние. По-хорошему, представьте себе. Сказал: у вас головы и руки, у меня еда и сила, идёмте под мое крыло. Наши согласились почти без спора — выбор-то был между Вадимом и голодной смертью среди своих же. Он перевёл нас всех к себе. В БауЦентр, бывший строительный гипермаркет. Он там сидит князем.

— Всех перевёл? — спросил я. Ровно, как о пустяке. — Весь институт? Всех, кто был жив?

— Всех, кто дожил до той зимы, — сказал Соколов. — Да.

Вот оно.

Значит, если Ира жива — её нет за запертой дверью ИнжГео. Она у Вадима. В БауЦентре. За стенами человека, который постепенно обкладывает Депо осадой, вылавливая наши группы на вылазках. Наверняка это его ребята чуть не положили нас на обратном пути.

Год я думал, что знаю, до какой планки мне нужно вырасти, а теперь оказалось, что она подскочила до небес.

В груди похолодело. Но лицо я держал.

— И чего ж ты сбежал от Вадима, — прищурился Михалыч, — раз у него и еда, и сила, и стены толстые? С жиру?

— Потому что у Вадима нет будущего, — сказал Соколов просто. — Он силён сегодня. Но он не понимает, с чем воюет. Думает, мир — это люди, которых надо подмять, и твари, от которых надо отстреливаться. Копит оружие и данников. А среда зреет, и однажды она вскроет его БауЦентр так же, как вскроет ваше Депо, только на месяц позже. Стены у него потолще и людей побольше, но… Я пытался ему втолковать про Сердцевину. Он посмеялся мне в лицо. Сказал: трава подождёт, а власть — нет. — Соколов поправил очки. — Я понял, что сгнию там умным среди дураков, и как только узнал, что есть община в Восточном Депо, сразу ушел.

— Один? — изумилась Наташа.

— Нас было трое: я, еще один специалист, приехавший в институт в то утро и охранник, который поверил мне больше, чем Вадиму.

— И где они? — спросил Панкрат.

— Погибли по дороге сюда. Дениса схватила тварь через пять минут после выхода. А охранник Володя, уже недалеко от вас. Защитил меня, спасибо ему.

Он сказал это без слезы, ровным голосом счетовода. И от этого поверилось больше, чем если бы он рыдал.

— Не верю, — вдруг сказал Михалыч. Хлопнул ладонью по столу и встал. — Вот что. Складно у тебя, учёный. Про желудок, про органы, про травку, про князя Вадима. Заслушаешься. Только всё это — слова. А слов мы за год уже наелись. Ты либо шпион его, либо блаженный, либо просто нашёл, где перезимовать, и нам мозги пудришь красиво. Трамвай ему заведи, за десять кэмэ свози. Не будет такого. Спасибо, что зашёл. Утром выведем за периметр — и иди на все четыре.

Соколов не встал и даже не дрогнул.

— Я всё рассчитал, — сказал он спокойно. — И ваш трамвай — не главное. Главное то, что передали из Питера. Из зрелой смолы, из особых наростов, вызревают семена. Если такое семя правильно обработать и принять — человек меняется. Становится сильнее, быстрее и выносливее. Можно также усиливать когнитивные способности. Я знаю принцип и схему приема. Без меня семя убьёт или изуродует. Со мной — сделает из любого статиста — бойца, которой будет эффективнее любого человека и сильнее многих тварей.

В комнате что-то переменилось. Грачев хмыкнул недоверчиво, но промолчал. Панкрат подался вперёд на своей клюке. А Наташа, я увидел, впервые посмотрела на учёного не как на брехуна, а как на человека, у которого, может, и вправду есть что-то в клеёнчатой тетради. Медик. Ей ли не мечтать о людях, которых не так просто убить.

И во мне тоже что-то встало на место.

— Как это работает? — спросила Наташа быстро. — Что значит «меняется»? Насколько?

— По-разному. Зависит от человека и от протокола. — Соколов оживился, снова оседлав «любимого конька». — Но вы должны решить быстро. И пообещать мне…

— Ничего мы тебе не должны, — отрезал Михалыч. Но уже иначе — не выгоняя, а прикидывая. — Бредишь ты интересно, спору нет. Интересно и опасно. Трамвай — забудь, этого не будет. А вот про семечки твои… — он помолчал, — про семечки мы ещё поговорим. Отдельно. Без спешки.

И я понял: вот сейчас всё и решится. Не в мою пользу.

Михалыч поступит как всегда — осторожно. Возьмёт от Соколова то, что можно потрогать руками и что не требует лезть в пекло. Семена — да, интересно, давай разберём тихонько. А трамвай, остров, Сердцевина — блажь, спишем, забудем. И мы будем жить дальше, как жили. Тупо и осторожно выживать от Всхода до Всхода, теряя людей на ближних вылазках, пока однажды новый Всход не сделает то, что обещал этот псих в очках на изоленте.

Осторожно — это, может, и дольше. Но осторожно — это, сука, никогда. Это значит, что я до конца дней буду винтить датчики на заборе, а Ира так и останется за стенами БауЦентра. Год назад мне нужна была сила, чтобы прийти в институт, где сидел десяток бойцов. Теперь между мной и Ирой встал Вадим и сила здесь нужна совсем другая.

И вот сидит человек, который знает, где эту силу взять.

Да, его План — безумие. Один шанс из сотни. Но осторожность Михалыча — это гребаный «ноль» из той же сотни. А один всё-таки больше нуля.

Я решил. Мне нужно было две вещи: осторожно вытянуть из Соколова всё, что он знает про Иру и про БауЦентр, и потом начать разворачивать Михалыча. Не в лоб, а издалека. Так, чтобы командир сам пришёл к мысли, что за семенами и травой стоит поехать. Я уже открыл рот, прикидывая, с чего зайти, чтобы не выдать, как сильно мне это надо.

И не успел.

Дверь диспетчерской распахнулась без стука. Толик, рыжий, с башни, стоял на пороге белый, как извёстка.

— Михалыч. — Он сглотнул. — Там, у канавы. Люди. Пятеро. С оружием, но флаг подняли, говорить хотят.

— Чьи? — Грач уже отлепился от стены, ладонь пошла к кобуре.

— Вадима. — Толик перевёл взгляд на Соколова, и тот очень медленно снял очки. — Говорят, у нас их человек. Учёный. Пришли забрать. По-хорошему, говорят. Пока по-хорошему.

Стало так тихо, что я услышал, как за стеной ровно и тупо гудит дизель — единственная вещь во всём Депо, которой было плевать на всех нас.