Заметки и один исследователь (Часть Вторая. Исследователь)

Глава девятая. Поваренная книга для пожирателя душ

Риль – поистине прекрасный город Предела и особенное украшение в наборе придворных драгоценностей Мирсварина. Белокаменный, высотный, высеченный в скалах посреди Белого Моря и омываемый его спокойными, светлыми волнами, он будто соперничает с Эль’Тариотом за право зваться самым изысканным, утончённым и пышным шедевром зодческого мастерства.

Узорчатые здания, воплощённые в алебастровом и светло-палевом камне, разбавляли своё цветовое однообразие при помощи вставных витражных окон, преимущественно пунцово-фиолетовых и ярко-розовых тонов, тут и там отбрасывающих искрящиеся, продолговатые тени. Изумрудно-синие и зелёные купола самых важных общественных строений и домов вельмож блистали на солнце, словно гладь безмятежного Моря Снов, а по ночам на их глазурованной поверхности отражались звёзды, пояс Дион и обе луны – две главнейшие (и древнейшие) странницы Ассалгота. Высаженные на завезённой почве деревья и цветущие растения тоже добавляли вычурных деталей для этого сказочного убранства переливающимися листьями, что под натиском ветра сверкали чем-то белым, стеклянным, как негранёные обломки кристаллов.

Но, как и полагается, городские красоты не казались местным жителям ни выдающимися, ни особенными, обыватели привыкали к ним и переставали замечать. В Риле по большей части свой век коротали белые драконы, знающие надлежащие слова и знаки майна, способные навлечь на чтецов человекоподобный облик – их общий для всего происхождения совершенный конструкт заклятья. Но… лунги никогда не считали белых драконов истинными ниедами, скорее животными, по какой-то нелепой и смешной случайности обладающими разумом и повадками, схожими с другими здравомыслящими существами. Тела гигантских рептилий переполнял майн, точно так же, как и их менее удачливых собратьев – зелёных и красных драконов, гнездящихся на скалах Кренкер Дрейк, что растянулись вдоль почти всего южного побережья Белого Моря. И точно так же, как и у мелких крылатых ящериц, в пастях белых чудовищ скрывались острые и смертоносные клыки, а в грудинах их таился загадочный источник колдовского пламени – в случае поселенцев Риля – ледяного, обжигающего не менее вредоносно, нежели привычный, золотистый огонь.

Возможно, именно этот исток и сводил с ума любого дракона. Белокрылые обитатели города крепостей обжились на необъятной скале, облагородив её и благоустроив, придав постройкам узнаваемый вид, но общая картина не слишком поменялась, пропуская под густыми мазками притворной культурности узор первородного быта – перед зрителями представали всё те же драконы, хозяева гнёзд, огнедышащие охотники-летуны. Посему, большинство выходцев из высоких происхождений никогда не считали этих ящериц настоящими ниедами. Как всё было в действительности? Неизвестно, да и мало кого интересовал подобный вопрос, покуда белые драконы нашли своё прочное место в ходе жизни Мирсварина, свой собственный Предел.

Те, кто имел честь хоть раз разговаривать с самым именитым и внушающим ужас драконом Хеймана – Рокатором, покуда он находился в людской форме, могли приметить жуткие, чёрные и лоснящиеся когти, венчающие каждый перст на его руках. Ситуация с когтями белых драконов обстояла немногим лучше, ведь они никогда поистине не принимали человечий облик, но орудовали тем, что преподнесла им природа – проворными и юркими пальцами, чем-то напоминающими крысиные лапки, довольно неплохим инструментом, но, всё-таки не таким, какой требуется для точных действий и тонкой работы. Хотя бы для ремёсел – схожими кистями не изготовить ни чудных украшений, ни пёстрых амулетов, столь любимых местными. И, разумеется, такие руки совсем не подходят для письма. Нет, белые драконы умели писать, и делали это постоянно, правда, используя буквы родного наречия, звуки которого было удобно наносить на бумагу в виде символов длинным когтем, обмакнутым в чернила. Однако, для начертания слов на хатре или часлнате этот метод не годился.

Поэтому большую часть повседневных дел, приспособленную только для владельцев нормальных, человекоподобных пальцев, белые драконы исполнять не могли, и нанимали для рутинных занятий более подходящих соискателей. Да, в Риле проживали ещё и смертные люди, но мало кто из них шёл в услужение господам-ящерицам, отдавая предпочтение торговле или содержа харчевни и постоялые дворы. Но в городе испокон веков (а, вернее, всего-то с середины третьего покрова лета) селились иные существа, малозаметные и непримечательные.

Счастливые и гордые обладатели высокого происхождения по обыкновению могли похвастаться и недюжинным ростом, посему на многие вещи взирали сверху вниз и редко замечали того, чья макушка заканчивалась там, где не успевало начаться бедро какого-нибудь знатного эльфа. Что уж говорить о тех случаях, когда подобное приземистое создание предпочитает большую часть времени ютиться под поверхностью, прячась в многочисленных туннелях, проложенных волнами на нижнем уровне Риля. В общем, мало кто из сильных мира сего хоть раз в своей жизни примечал существование хотя бы одного из представителей малочисленного происхождения нифатори́йцев, в простонародье известного под заглавием "нифа́т".

Но и сами нифаты точно также не замечали тех, кто выше их – потому, что никогда не задирали головы и вообще не имели дурной привычки пялиться на солнце, луны или же иной небесный свет. У проживающих под землёй нифаторийцев были очень маленькие, крошечные зенки, словно семечки, которые крайне плохо различали даже то, что располагалось прямо впереди. Вполне понятно, с таким зрением никто из низкорослых уроженцев поселения Асм-Мъялн, расположенного в пещерах близ гавани Риля, не смог бы достоверно разглядеть физиономию или фигуру наземного жителя.

Недостаток видения нифаты возмещали острым обонянием и для того судьба наделила их удивительным, удлинённым носом, напоминающим сплюснутый хобот землеройки, усыпанный мелкими и неокрашенными усиками. В дополнение туннельные малютки ловко управлялись с огромными ушами, сложно устроенными, складчатыми органами, которые двигались чуть ли не во всех направлениях. Совершенно не приспособленные к дневному освещению нифаторийцы выделялись и болезненным, каким-то бело-серым оттенком кожи с лёгким налётом зелени и желтизны. Даже более того, на кожном покрове этих крох произрастал редкий сорт грибков, или полипов, но он не мешал жить своим хозяевам, наоборот, предохранял их от некоторых заболеваний. И если нифаториец сталкивался с солнечным светом один на один без защиты, лицом к лицу, так сказать, грибы эти могли легко погибнуть, предоставляя свободный доступ для любых хворей к организму носителя. Оттого, никакой гражданин Асм-Мъялна не покидал дома, не закутавшись по полной в три-четыре слоя одежд, невзирая на погодные условия. Чем-то напоминает лунгов… да?

Да… не трудно догадаться, что нифаторийцы, несмотря на всю поверхностную непригодность, шли в услужение к белым драконам. Они не могли распоряжаться множеством благ и даров, коими щедро осыпала природа других ниедов, но главное у них имелось – подвижные и ловкие пальцы. По пять на каждой ручке. Полный набор.

Нифаты, стоило им только выбраться наружу, нацепляли толстые очки с затемнёнными стёклами на крошечные глазки, ибо избыток света мог повредить и их зрению, а неповторимый нос завешивали плотной маской, набитой песком, углём и размельчённой горной породой, дабы предохранить его от излишних запахов, которых витало по улицам Риля несметное множество. И в таком вот виде отправлялись вверх, по специально вырезанным ступенькам, занимать рабочие места. Незаметные, не принятые в расчёт. Многие верующие жители Мирсварина запросто признали бы нифатов не существующими вовсе – ведь их не видело ни небо, ни солнце, за ними не следили звёзды, или любой небесный огонь. И, наверняка, приличные боги не обратили бы своего взора на кого-нибудь из Асм-Мъялна, на кого угодно.

Изначально, нифаторийцы селились вдоль хребта Кренкер Дрейк и вели подземный образ жизни в разветвлённых пещерных сетях. Их разрозненные племена не интересовались ничем, ни наукой, ни знаниями, ни исследованиями и освоениями новых наделов, ни (особенно) искусствами и ремёслами. Поэтому, легко предположить, что лунги, имеющие разрушительную тягу заглядывать под каждый камушек, давно заметили этот низкорослый народ, но обошли его стороной, не найдя общих точек соприкосновения. Так времена шли и ничего для нифаторийцев не менялось, да они и не хотели перемен, озадаченные лишь одной назойливой проблемой – зелёными и красными драконами, что порой разоряли их туннели в поисках свежей плоти.

Затем, в третьем покрове лета, когда Риль уже заняли разумные белые драконы, однако, не успевшие ещё обзавестись собственной утончённой культурой, вождь нифатов по прозвищу Ус Дабди́р’Ва, великий ваятель и первый строитель подземных ходов, решил разобраться с одной драконьей проблемой при помощи другой. И выбрался на поверхность. Так и заключился союз сего носатого бледного народца с белыми ящерами, хозяевами ледяного дыхания. Племя великого вождя переселилось в Риль и все его члены стали работать на своих могучих защитников, а студёное пламя драконов охраняло малюток от любых посягательств извне. Нифаторийцы, ныне населяющие город крепостей – прямые потомки великого вождя Уса, и его обширной семьи.

Бытует мнение, будто племя Дабдир’Ва отличалось чем-то от прочих по знаку рода, тем, что и вывело лишь эту общину на новую ступень существа. Чем-то невидимым для глаза, даже для провидческого взора лунга, неуловимым, но крайне весомым, залегающим на глубине, словно тонкая жилка драгоценного золота, на которые порой наталкивались нифаторийцы при копке. И которые они всякий раз в упор не замечали, не знающие как применений подобным находкам, так и толка от блеска мягкого металла.

Что ни говори, теперь Ус Дабдир’Ва – великий герой для нифаторийцев Риля, прямой предок, и непререкаемый держатель слова даже после смерти. Вот и у образованного, благовоспитанного Глаза Хне́ба Игамо́на, работающего главным просеивателем на семейство правителя Онгуана, неоднозначная фигура вождя вызывала в душе лишь трепет и благоговение.

Впрочем, у Глаза Хнеба сродные чувства появлялись и тогда, когда он просто прохаживался по центральным улицам Риля, белоснежным, залитым чистым искрящимся светом с отблесками изумрудного, фиолетового и розового, в противовес лазурным небесам, в то время, как большинство его неразвитых сородичей сидело в грязных, тёмных и сырых катакомбах. И не видело в своей жизни ничего вдохновенней Могучей Грибницы – возделываемых нифаторийцами полей.

Но ныне всё изменилось. Во всяком случае, изменения запустились вперёд, словно колесо, соскользнувшее с оси и побежавшее по влажным ступенькам, ведущим к пристани в гавань Риля – их не остановить теперь. Всюду виднелись кучи грязи, неразобранный мусор, опавшая листва, никем не прибранная. Первым делом нехватка продовольствия в городе ударила по беднейшим слоям населения, что занимались самым скверным трудом, и, не в силах найти верного заработка на кров и пищу, нищие нифаты двинулись прочь из Риля, по туннелям, к порту. На худых лодочках и плотах они планировали бежать дальше, на юг, к скалам Когти Дракона, к очагам менее окультуренных сородичей, «погостить».

Бесспорно, в тёмных пещерах Асм-Мъялна тоже произрастала и плодилась Могучая Грибница, способная прокормить добрую часть низкорослого населения Риля, но общество нифатов так усложнилось, что вряд ли дворники, золотари и чернорабочие смогли бы себе позволить подобные харчи, вдруг превратившиеся в роскошь. Потому-то мусорные кучи убирать было некому, и их знаковый «аромат» отравлял любую прогулку Хнебу, даже когда тот и не гулял вовсе, а только спешил занять собственное рабочее место, всё ещё обеспечивающее доходами его семью. Но Глаз не переживал об этом, простодушно полагая, что на пост прежних трудяг помела и лопаты встанут другие, менее притязательные. Нужда заставит. Не знал ещё, что назревает в кругу белых драконов, несмотря на то, что сам был вхож во дворец верховного вождя.

Зато Хнеб весьма явственно знал, что письма, которыми заваливали его работодателей господа-великочтимые лунги, так просто приходить не перестанут. И даже когда последнее зёрнышко в Риле упадёт в пустующий котёл какого-то счастливого избранника судьбы, послания от древних будут наступать с неизменной регулярностью. Видели бы лунги, что именно Владыка Онгуан делает с их письменами, вероятно, перестали бы изводить понапрасну бумагу. Конечно, Хнеб сам мог бы собрать бесхозные листы, отнести их какому-нибудь пронырливому мельнику, что растёр бы приобретение в труху и подмешал к муке для выпечки хлеба, и таким образом подзаработать ри, блестящих на солнце Риля. Солнцу нет дела до злоключений местных жителей, оно продолжает светить всё так же ярко и усердно, будто вторя своим поведением манере древних никогда не сдаваться. Как и не обращать внимания на то, когда с тобой неучтиво обращается кто-то менее знатный и лучезарный, когда он пренебрегает тобой. Ведь ничто не сияет так в лучах лета, как новенькая, отполированная монета?

Нет, столь отвратительные и недостойные источники дополнительной прибыли не будоражили кровь Хнеба Игамона, хоть он и был ничтожно мал и незаметен для стражей Мирсварина. Небо и боги могли не уследить за ним, будто за юрким тараканом, но для Хнеба это не играло большой роли – он сам за собой прекрасно следил. И, не всё так уж плохо в Риле, по крайней мере, пока. Белые драконы не расположены к злакам, растениям, хлебу. Они предпочитают мясо. И Владыка Онгуан чётко знал, где следует искать источник свежего продовольствия – на склонах соседствующих скал, на выступах Когти Дракона…

Похоже на нечто запретное? Люди не едят людей, а лунги – лунгов. Но распространяется ли этот строжайший гирс на драконов? Они не были расценены высшими происхождениями как полноценные ниеды, и именно отсутствие такого звания снимало любую ответственность с чешуйчатых плеч крылатых ящеров. Что дозволено зверям, не приличествует тварям разумным. Почему бы драконам не охотиться на других драконов, более мелких, совершенно безмозглых? Змеи охотятся на змей, а птицы на птиц. Всё последовательно, рассудительно и подкреплено самой природой. Глаз Хнеб знал о планах вождей Риля касательно новых источников пропитания, и ничего особенного по их поводу не мнил. У него имелись иные заботы, более насущные.

Добравшись до центрального дворца правителей и преодолев широкую лестницу с вырезанными в ней мелкими ступеньками с левого бока, Хнеб прошёлся по длинному залу, пересёк приёмные покои, свернул в нужный коридор, поднялся ещё по двум лестницам и наконец достиг собственных владений – рабочего кабинета писаря и главного просеивателя при дворе. Владения были вверены ему, но не принадлежали всецело, однако Хнеб очень любил свою работу и потому разницы так и не ощутил.

Сперва он открыл крупное двустворчатое окно и выбрался на террасу. По сути – на посадочную площадку для прилетающих всполохов, своими размерами сравнимых с взрослым мужчиной-нифаторийцем. Птицы рассаживались на длинных жердях и мирно выжидали, когда же послания отвяжут от их лапок, и предложат заработанное угощение, «украшая» мозаичный пол свежими кляксами белёсого помёта.

Сегодня, как ни странно, среди писем Глаз Хнеб не обнаружил ни одного от лунгов Круга, даже предназначающегося для Рокатора, почтой которого нифат стал заниматься не так давно. Разобрав послания по алфавиту и разложив по специальным полкам, он пропустил на террасу вовремя подоспевшую прислугу – кормить животных и чистить за ними плитку.

Пока Хнеб корпел над бумагами, со средоточием и самоотдачей отвечая на избранные жалобы и требования, в кабинет проскользнула Самирна, дочь и наследница Властителя холода, Покровителя снежных бурь. Не обратив на просеивателя внимания, она прошла в следующую комнату, мотнув копной колдовских, белоснежных волос, среди подвижных прядей которых проглядывались блистающие в свете солнца льдинки.

По соседству с кабинетом Хнеба разместилась крупная библиотека, где дочь вождя и нашла своего попутчика и возлюбленного – Рокатора. Триждывеликого. Всестарейшего. Вызывающего страх. В Самирне упомянутый ничего похожего не вызывал, да и вообще в драконьей среде его принимали охотней и радушней, чем в кругу лунгов. Но… нельзя сказать с уверенностью, что Рокатор чувствовал родственную связь с владыками Риля, и, безусловно, они не подчинялись его воле.

— Валамм’алл, – прошипела женщина приветствие для любезного друга на местном наречии.

Он стоял у окна и внимательно всматривался в происходящее за стёклами, а, вернее, в не происходящее там, на улицах, за стенами дворца. Тишина, спокойствие. Благодать. В людском обличие, наделённом крыльями, хвостом и мелкими рожками, Рокатор неплохо смотрелся рядом с Самирной, когда та наводила на собственное тело иллюзию женской плоти. Лучше эти двое выглядели подле друг друга лишь в форме жутких чудовищ, драконов. Красного и белого.

Наследница престола прильнула к возлюбленному, обвив его предплечье ледяными руками и бурно выдохнула, отчего воздух наполнился тугим, полупрозрачным туманом, студёным и мерцающим снежными искрами. Этот снежный блеск всегда напоминал Рокатору сияние далёких звёзд, и древние времена, когда он сам жил, словно дикое животное, занимая одну рассыпающуюся скалу, и, мечтая о лучших днях, созерцал горные пики, скованные льдом. Грезил о чём-то схожем с тем, что всегда звало и привлекало Элезгора, Повелителя снов, чар, музыки. Куда теперь завели эти мечты? Чем всё обернулось?

— Я принесла тебе кое-что, – напевом прошептала женщина, так и не дождавшись ответа от того, кому отдала своё сердце. – Как напоминание. Или же воспоминание. Не важно, просто прощальные дары.

Из поясного кошеля Самирна извлекла три огромные жемчужины, не идеально сферические, зато восполняющие недостаток формы почти невероятными размерами. Каждая из них гордо представляла свету свой неповторимый оттенок – белый с розовым перламутровым отливом, желтовато-кремовый и серебристо-серый, с более тёмными наплавами и шероховатостями на поверхности.

— Я начертала на них знаки, как слова могущества. Из-за повреждений жемчужины быстрее испортятся, истлеют, раскрошатся, но в этом и заключается их сила. Это – средоточие и олицетворение всего Риля, Дневной Луны, наших надежд. Они защитят тебя в пути.

Дочь вождя аккуратно перекатила дар из своих ладоней в руки Рокатора и сжала его пальцы. Он только усмехнулся, но следом вопросил:

— Это ведь часть твоего приданого, зачем ты его испортила? И вообще, что значит, «прощальные дары»? Разве время для прощаний уже настигло нас?

— Не благодари, – хмыкнула женщина.

— Благодарю… Дарю, но не раздариваю попусту, – ответил ей насмешкой Рокатор, но желанного отклика от собеседницы так и не получил.

Несмотря на чешую и крылья, они слишком разные, всё-таки… Белые драконы не играют в игры, будь те в стиле лунгов, или Риля. Или даже когда забавы протекают по правилам иным, хозяева морозного пламени остаются предельно равнодушны к ним.

Три гигантские, почти бесценные жемчужины, приданое наследницы верховного вождя белых драконов, и одно-единственное слово другого дракона, не столь очевидного. Что теперь дороже? Что ценнее ныне?

Рокатор самодовольно фыркнул, подумав, что Металлия бы точно желала обменяться с ним местами, и удерживать в кармане его нерушимый обет, как смертельное оружие. Но всё сложилось иначе, судьба решила по-другому, вне зависимости от того, веруют в её проделки лунги или нет. У Рокатора имелось слово Дрейк, по-прежнему, у неё же ничего не было.

— Лучше бы твой отец изъявил желание помочь моим друзьям, – с укором возвестил полудракон. – Или хотя бы изволил сделать это, без желания, но в угоду долгу.

Вот он – первый кирпич-сырец в кладке стены между двумя. Или же это первый блок совместного дома? Не гнезда и не логова, но уютного очага.

— Ты же знаешь, у него своих забот хватает. Караваны м’тринов очень задерживаются в пути, наряду с кораблями. Многих мы вовсе не дождались. Запасы провизии тают. Поголовье скота редеет. Чем отец будет кормить племя, когда мясо кончится?..

Самирна замялась на последнем слове, так и не обмолвилась о планах руководства совершать набеги на зелёных и красных драконов, ещё весной прилетевших для брачных игрищ и выведения потомства. Выходит, что малютка Глаз Хнеб знал даже больше о будущности города, чем великий Рокатор, самый ужасный и старый дракон Предела.

Мало того, что караваны митриникийцев больше не выполняли обязанностей и проваливали все сроки, да ещё и гильдия горнодобытчиков, когда-то крепкая и доходная в Риле, принялась расползаться в разных направлениях и бежала прочь, будто крысы с обречённого, тонущего корабля. Да, Риль очень напоминает небесный корабль, сотканный из облаков, но, в отличие от тучного, невесомого собрата может пойти к настоящему дну Белого Моря.

Митриникийцы покидали город потому, что не видели сейчас здесь главного – прибыли. Народ перестал раскупать золото и аметисты с былым рвением, ровно, как и соседские Дэли не интересовались драгоценными металлами и каменьями с прежним удовольствием. Никто не хотел возводить новых построек, свободные деньги словно иссякли, закончились, каменоломни затихли, не стучали больше денно и нощно кирки, а шахты стояли пусты.

— Да будет так, – сурово прошептал Рокатор, чем пробудил сам себя, вывел из задумчивого оцепенения, но Самирна лишь повела бровью, не понимая, о чём толкует её попутчик.

Перед отбытием Рокатор всё же позволил подруге вплести в свою гриву три исполинские жемчужины, будто защитные амулеты, в центре которых мастера просверлили отверстия.

Он поднялся в воздух с крупнейшей площадки дворца, но прощалась с красным драконом только Самирна на пару с Глазом Хнебом Игамоном. Онгуан не явился. Никто из должностных лиц не явился, и демонстративное отсутствие превратилось в их негласный ответ.

Рокатор давно не радовал себя полётами и не разминал косточки в потоках ветра. Настало время изменить это, выбраться из логова, что он неправомерно залежал, и взмыть вверх. Позади мелькали и плоские крыши Риля, поддерживаемые широкими колоннами, и подражатели Эль’Тариота с синими и изумрудно-глянцевыми изразцами и куполами. Бело-жёлтый камень зданий и дорог разъедали пятна ярко-зелёной растительности, но Рокатор всего этого не видел, ведь вдоволь насмотрелся на местные достопримечательности. За ним гнались беззаботные всполохи, которые взметнулись следом, жаждущие хоть кого-то проводить. Птицы протяжно кричали, и эти звуки потревожили всех прочих пернатых, спокойно разместившихся на скалах. Они тоже поднялись в небеса, и со стороны казалось, будто Рокатор предводительствует огромным войском белых драконов, но стоило прищуриться, чтобы отделить излишки яркого солнечного света от молочных спин летунов, и становилось ясно, что за ящером вереницей тянется отнюдь не воинство, а просто стая горланящих птиц. Иллюзия, обман тысячелетия.

Летние ночи нравились Бриллу по многим причинам, и по ровно такому же количеству причин он никогда не торопился ложиться спать. Тенерукий ловчий любил стоять в дозоре в тёмное время суток и всегда с радостью принимал пост. Многие десятилетия обучаясь искусству вести себя тихо и незаметно, эльф постиг все тайны скрытности и теперь обыграл бы даже нифата в прятки с богами Мирсварина. Легко догадаться, что Брилиан не испытывал сложностей в работе часовым, он, напротив наслаждался моментом.

Следил за круговоротом звёзд и всматривался в их пересечения на небесах, зачастую опираясь взором на неподвижную Арамаль-Ум. Кому-то могло показаться, что, уделяя столь пристальное внимание положению светил над головой можно «проворонить» нечто поистине важное внизу, в бренном мире под ногами, но Бриллу подобный неудачный расклад просто не мог выпасть. Он всё обозревал и всё замечал, ничего не упуская из виду, даже без усилий. Наблюдательность и настороженность вросли в характер остроухого, начали его предопределять, вели вперёд по жизни за обе руки.

Когда иссиня-чёрное небо прокрасилось фиолетовыми, а затем сиреневыми полосами на востоке, стало очевидно, что рассвет не за горами. Всё ещё можно было различить блеск блёклых звёзд на светлеющем небосклоне, натягивающем поверх ночных одежд золочёное одеяло, когда Брилл услышал шаги в высокой траве, за густыми кустарниками. Расслабленно улыбнувшись, эльф продолжил безмятежно ждать и позволил случиться тому, что произошло дальше.

— Я слышу тебя, Аман-Тар, – прошептал он приближающемуся страннику.

— Я позволила тебе услышать, Эмин-Тар, – отвечал ему мелодичный женский голос, которого так не хватало одинокому стражу.

Серкудна. Она возвышалась в зарослях камыша и голову её прикрывал капюшон от рыжей, удлинённой куртки, украшенный мелкими металлическими пластинками. Гостья молча направилась к Бриллу и, подойдя вплотную, нахально произнесла:

— Ты слишком нерасторопен для нового главы Разора.

— Не надейся даже, тебе не удастся застать меня врасплох, – хмыкнул эльф.

— Как тогда? На дорогах из Отмарны? – ответила дама насмешкой на насмешку.

— Не удастся более, – заключил мир Брилл, ухмыляясь.

Хозяйка меча Дирван, что пряталась под именем Серкудна, когда-то тоже принадлежала к числу тенеруких Мирн Разора и неплохо разбиралась в том, как обстояли там дела. Она умела двигаться бесшумно, умела не привлекать взглядов, и знала, что на уме у Брилла Эйана. Впрочем, выяснить такие подробности для древней не составило большого труда – он сам ей всё рассказал.

В любой свободный миг эльф представлял, как он раскинет длань над обновлённым Разором и возьмётся править им, вместе с Серкудной, плечом к плечу с возлюбленной. Серкудна давно покинула Предел, прошла много дорог, проложенных по Митсилану лунгидзурами, не лунгами, но расстояния эти не позволили забыть ей всё то, чем она занималась в Разоре прежде. Когда-то, в прошлом. Забвение путешественника не настигло её. Брилиан мечтал, что сумеет получить всё сразу: и женщину, и её руку, и воскрешённый, драгоценный Разор.

Серкудна явилась к Бриллу без перчаток, и стоило только их глазам столкнуться, лунг сразу притянула эльфа в свои объятья. Их носы едва не соприкоснулись, и она прерывисто вздохнула, впитывая горячими ноздрями его запах, пропуская через себя его манящий аромат.

— Ты хочешь, чтобы я всё провалил, да? Отвлекаешь меня?

— У меня плохие вести, Брилл, – серьёзным тоном прошептала древняя, и тут же выбила всякие отголоски вожделения из настроя остроухого. – Знаю, ты желаешь отомстить тем, кто разорвал Разор, но… тебе бы лучше поспешить на помощь Металлии.

Разорвал Разор. Разор – вот истинный предмет раздора для Брилиана, вовсе не заклятье врат.

— Что? О чём ты толкуешь?

— Всё скверно. Дан всё изменил, – молвила она, всё ещё оплетённая путами из эльфийских трепетных рук. – Он не возьмёт Дрейк на встречу с Ткачом, и вообще, непонятно, что теперь занимает его мысли… Мы выдвигаемся сегодня. Сейчас, но без неё. Ясно, что отчаливания в Редел после сделки не предвидится, ведь он не берёт её, но… я последую за Лассой.

Подельница Брилиана вынула из кармана ключ от форта и предложила его эльфу.

— В Рнамнет можно проникнуть лишь через одну малоприметную дверь, о которой я уже сполна тебе сообщила, но отворить запор не так-то просто. На нём чары, они начертаны на ключе. С вами Элезгор, так что, думаю, он разберётся, как этим пользоваться. Всё. Мне пора.

Серкудна дёрнулась, но Брилиан не собирался отпускать её, как и всегда. Что это значит? Это что, дурная шутка? Ловушка? Может, западня Ткача?

Он смотрел на возлюбленную и непонимающе хлопал глазами. Но древняя и так слишком сильно рисковала, встречаясь с тенеруким, вместо того, чтобы заниматься прямыми обязанностями, потому выскользнула и направилась туда, откуда пришла. Правда, вскоре вернулась и молча поцеловала друга, как тогда он поцеловал её, в таверне Отмарны. Поцелуи ничего не говорят, верно? Затем она ушла.

Брилиан помчался к стоянке малого круга, будить лунгов и снаряжаться в путь.

— Бридуи́ник… это что ещё такое?! – раздражённо прошептала Дрейк.

Древняя внимательно изучала список ингредиентов, что вручил ей погонщик рабов, и недоумевала, ведь две трети позиций ни о чём не говорили ей, совершенно неизвестные. Какой прок от подобного рецепта? Вряд ли сам Владыка Элезгор знаком с каждым загадочным наименованием из перечня, и вряд ли он сумел бы ловко сориентироваться среди всех этих "зубодёров", "старых топников" и "бурых слизнявиков".

— Ты меня достала, захлопнись! – злобно, но тихо пошипела Металлия.

Она целый день просидела взаперти опочивален пленницы, сосредоточенно прислушиваясь к тому, что творилось за плотными деревянными дверями. Джнев жаловал ей ключ, да, но выбираться наружу без подготовки – дурная затея. Возникла и ещё одна проблема, свежая, однако вполне предсказуемая.

— Сама захлопнись, чёрная ведьма, – отвечала Великая Госпожа себе же изменённым, жутким голосом.

Неужели пары́ меттерна смогли так стремительно проникнуть ей в голову и затуманить разум? Она ведь майндзур. Майндзур… но причём здесь магия? Меттерн – это не колдовская отрава. Или госпожа пятый аркан слишком углубилась в слои воспоминаний и затерялась среди их листвы? Благо, и тут меттерновый туман выручил, ведь всегда рад был помочь любому страждущему как сойти с ума, так и всего лишь сбиться с пути.

Теперь в её мыслях чётче всего просматривалось одно. А, вернее, два. Два слова. «Возвращайся домой». Разве Стальной Упрямец Мен-Нареб не упоминал, что как раз эта фраза начертана на конструкте заклятья о вратах? Именно! Он точно называл эти два слова, преследующие Металлию на протяжении жизни.

Как она могла знать их, будучи майндзуром? Только совпадение? Разве судьбоносные совпадения вообще существуют? Металлия считала, что совпадения, якобы за руку провожающие судьбу – не более, чем иллюзия закономерности там, где её нет, зато имеется простая случайность. И, если эти два слова, неизменно всплывающие на поверхность пучин памяти – всего-то случайность, то как тогда можно наречь совместное притяжение Металлии и Мизраэля? Нынешняя хозяйка ясного близнеца явилась сама в дом первого владельца меча, творца заклятья врат, она избрала его сама. Это тоже случай?

Слишком всё подозрительно, но природа подобных подозрений способна укрыться в пристрастности, жажде отыскать ответ, разобраться с забытым и покинутым прошлым. Постойте… а разве Металлию до сих пор волнует прошлое? Разве она не перешагнула через него с закрытыми глазами? И почему тогда всё ещё никому из друзей не поведала о том, что именно за слова слышит в Тчелане? «Путник, возвращайся домой».

Что, если Эоле всё-таки была права? И Металлия действительно связана с конструктом врат непонятными, незримыми узами? Древняя хорошо помнила рассказы, как создавался проклятый чертёж. Мизраэль тогда завершил несчастливые отношения с Эволой, Первой, среди странников, и вместе с Норвагорном проживал в доме Элезгора, ввиду отсутствия иного пристанища. Однажды ночью белый волк проснулся, преисполненный колдовским воодушевлением, подскочил, отыскал первый доступный и чистый свёрток (оказавшийся ценнейшим пергаментом Великого Проводника) и нанёс на кожу различные метки, реплики, символы и знаки. Так и родился конструкт врат. Совершенно случайно. И в этой истории нет места для Металлии.

Тем не менее, правду не изменишь – два слова что-то означают, нечто весомое, ценное, и связывают двоих крепче оков из тайлина. Возвращайся домой… возможно, Металлия знала когда-то этот конструкт, потому и явилась обратно в Мирсварин? Только зачем? А все подробности, детальки чертежа растеряла по дороге, запамятовала их… Забвение путешественника.

— Броня равновесия… меч баланса, – прошептала женщина. – Заткнись, не мешай мне думать!

Дрейк сидела у двери, держа клинок ясного близнеца наготове и вслушивалась в происходящее. Искала что-то за пеленой её же голоса, за занавесом из собственных мыслей. Но ничего не улавливала, потому, что в форте Рнамнет сегодня ничего не происходило. И она поднялась на ноги. Пора, вперёд. Первым делом лучше отправиться на кухню, где и варилось красное зелье (да, да, именно на кухне, в здоровенном котле, рядом с чаном для похлёбки; никаких лабораторий, кабинетов, изысков). Вдруг, её дневное помешательство вызвал меттерн?

Отворив дверь с помощью ключа, предоставленного неказистой выходкой Рубинового Джнева, Металлия шагнула во тьму. И как бы далеко она не проходила, как бы глубоко не спускалась в недра форта, так и не столкнулась хоть с кем-то живым и разумным. Никаких стерегущих заложницу лунгов, ицолей с мечами и кинжалами наперевес. Только видоизменённые крысы, жуки, грибы и вездесущая плесень. Госпожа пятый аркан даже задумалась, уж не обыграл ли её зененокожий эльф в иноземную забаву, никому не известную здесь, в Мирсварине?

— Не играй со мной, ты потерпишь поражение, – вышептала Металлия то, что подчерпнула как-то в Тчелане и коварно улыбнулась.

Она изрекла своё заклятье очень тихо, едва ощутимо, но так, чтобы сказанное усвоил н’тал, равный ей. Пыталась выманить стражников Лассы или хотела силой несуществующих чар отогнать безумие, которое подбиралось к ней на тоненьких, членистых лапках местных ползучих гадов? Безумие, что отражалось в переливающихся глазках уродливых насекомых, кажется, привлечённое знаменитым ароматом Металлии, теперь само дышало ей в затылок. Но это её не тревожило, она ждала схватки, готовая к любому бою, с иллюзорными вещами, либо нет.

Её шаги, шлёпанье по лужам нижнего этажа постройки, гулом разносились и отпрыгивали от стен, словно наделённые пружинистыми конечностями саранчи. И, подобно саранче, звуки должны были роем добраться до ушей хоть кого-то, кто остался бы в форте стеречь Великую Госпожу, и зудеть там, кусаясь, как заправские вши. Но никого не было рядом, никто не присматривал за ней.

Ворвавшись на кухню, залитую приятным, янтарно-медовым предзакатным светом, Металлия спрятала меч в ножны и приступила к розыскам зелья. Да, у неё имелся рецепт… но что толку? Разве госпожа пятый аркан сможет добавить в отвар «бридуиник», не зная даже, что оно такое на самом деле? Трава, гриб, минерал, смесь, порошок? Загадочная «путеводная» звезда на небосводе, которой необходимо поднести жертвы, а следом ждать благоприятного разрешения всяческих бед?

Заглядывая в каждую ёмкость, в каждый котелок и кастрюлю и подставляя их донышки последним солнечным лучикам, она чувствовала, как бесшумно возвращается прошлое. То самое, когда Металлия, едва успевшая заполучить прозвище «Дракон», переворачивала кухню Эоле в поисках некой улики, разоблачающей рыжую плутовку.

Тогда ей не повезло, но на этот раз удача не изменила древней – выдернув один из ящиков комода, Дрейк наткнулась на закупоренную склянку с зельем, приготовленную впрок. Лоснящаяся, гладкая поверхность сосуда призывно блестела, и Металлия, одурманенная вкусом успеха, не сразу заметила, что за ней уже наблюдают.

Схватив продолговатый пузырёк и заткнув его за пояс, Великая Госпожа медленно развернулась и обратила свой взор на культиста, стоящего у порога. Огромный, почти такой же огромный, как и Элезгор, но более широкоплечий, он возвышался в дверном проёме, словно одинокая, исполинская скала в долине равнин и мелких холмов. Одетый крайне непривычно и странно, он скрывал лицо под жуткой маской, испещрённой какими-то трубками, проходящими по бокам от рта по направлению к носу. За толстыми, жёлто-зелёными стёклами очков было не различить истинных глаз поклонника Лассы, и Металлия уже не могла угадать, кто глядит на неё – лунг, ицоль, либо вообще ни тот, ни другой.

— Майлун, сестра, – проговорил незнакомец искусственным голосом, но затем освободил лицо от шлема-маски, задвигая её выше, на лоб.

Он хмыкнул и надменно улыбнулся, ведь знал Металлию ещё издавна, а она знавала его. Когда-то.

— Уже очнулась? – продолжил насмехаться лунг, прищуривая яркие, голубые глаза. – Ты покинула опочивальни, воспользовавшись услугами окна?

Прекрасно, значит, Джнев не выдал, и не предал её.

Пригоршня веснушек усыпала переносицу и щёки культиста, пшеничный цвет которых весьма неплохо сочетался с золотистыми волосами, коротко остриженными, чуть выбивающимися из-под массивной маски. Древний загородил пути к отступлению, и, гордо расправив плечи, начал казаться ещё крупнее.

— Ирсарг? – протянула удивлённая Металлия. – Благодаря этому наморднику ты похож на бешеного пса. Впрочем, не важно. Отведёшь меня к Лассе.

Ирса́рг Ни ходил вместе с Металлией среди теней Мирн Разора, ещё в самую раннюю пору, когда хозяйка ясного близнеца присоединилась к тайной организации, да и в целом совершала лишь первые шаги по тропам Митсилана, без имени, без денег, даже без славного меча.

Затем рослый лунг покинул и Предел, и Мирсварин, и занимался исключительно тем, к чему был лично расположен – конструированием разнообразных приборов. Он жил среди земель, где властелины не столь сердечно пеклись о собственном народе; он брёл среди господ, прикрытый вуалью их законов, не столь рачительных до судеб смертных. Под пологом чёрных наделов его звали Великим Устроителем, Ваятелем приборов. Прославленным механиком времени. Но для Металлии Дрейк все эти неведомые прозвища ничего не значили, в её память Ирсарг вписался, как тенерукий братец Разора.

— Как остро и умно, моя госпожа! – издевательски ответил ей мужчина. – О твоём остроумии ходят легенды, но я не знал, что всё настолько «запущено»! Видимо, такую «жгучую» приправу для своих речей ты на нашей кухне отыскала… Маленькая воришка. Смотри же, как бы эти слова тебе же комом поперёк горла не встали.

Пальцы правой руки Металлии обвивали рукоять ясного близнеца, а левая плотно сжимала ножны.

— Отдай мне этот напиток, госпожа.

— Нет, господин. Боюсь, он тебе уже не поможет.

Ирсарг проворно ухватился за объёмную глиняную банку на соседней полке, одну из целой вереницы, и запустил самодельный снаряд в противницу. Металлия, снисходительно сведя брови и ехидно улыбаясь, рассекла ёмкость мечом, и тут же всё пространство наполнилось пыльной мукой, под завесой которой культист швырнул в пятого аркана ещё тарой с чем-то сыпучим, и пока Дрейк разбиралась с атакой с воздуха, соперник натянул на лицо свой намордник, оторвал сосуд с зельем с поясной связки и равнодушно разбил его об пол.

Комната вмиг пропиталась едким жёлтым дымом со светло-зелёными переливами, очень красивыми, расползающимися по клубам и тихо мерцающими, однако Металлии было уже не до восторгов. Она почувствовала нечто омерзительное, удушающее во рту и в носу, закашлялась и поднесла к губам левую ладонь. Потеряла бдительность, ослабила хватку.

Ирсарг Ни налетел на неё слева, защищённый маской от ядовитых паров, пригвоздил к стене вооружённую руку женщины и ударил её пару раз о каменную кладку в надежде выбить меч. Металлия скорчила жуткую гримасу, ничем не уступающую в неестественности и безобразности шлему Ирсарга, попыталась оттолкнуть обидчика и отбиться, но лунг возложил мощные пять пальцев в тяжёлой тканевой перчатке на шею Дрейк и начал сдавливать её, продолжая удерживать кисть древней поодаль от себя, что по-прежнему крепко сжимала черенок меча.

— Не противься, отдай мне это, иначе снова отправишься в кошмар.

Она свободным кулаком стиснула заветную баночку с зельем, привыкшая стоять до последнего даже за самую незначительную мелочь.

— Отдай, и парисарн ажар ми гатт, – прошептал механик времени «всё будет хорошо» на языке отдалённых земель, которым привык изъясняться.

И его не волновало, кто его поймёт, кто – нет, и для кого сказан весь этот вздор, весь этот бред.

— Хорошо, тогда сразимся на равных, как пожелаешь, госпожа.

Ирсарг ещё пару раз ударил Металлию о стену, пока она безуспешно пыталась оттолкнуть от себя ногами громоздкую тушу соперника, но рука её дрогнула и выронила меч. Тот зазвенел, столкнувшись с плитами пола. Едкий дым медленно рассеивался.

Ирсарг Ни вцепился в госпожу пятого аркана, которая уже и правой и левой удерживала бутыль у груди, но, так и не добившись успехов в изъятии пузырька, схватил женщину в охапку, прижал её к собственному корпусу и всем весом бросился на стол, желая то ли выбить желанную склянку, то ли спесь из противницы.

— На равных? Ты понимаешь, что это глупая шутка, госпожа? – продолжил лунг тужиться, в надежде вытянуть из Металлии хотя бы слово. – Что ты можешь без своего меча? На что ты способна? Я в два раза больше тебя, как ты совладаешь со мной? Твой учитель… – его голос, преломлённый причудливой маской, звучал пугающе, но даже так явно слышалось, что Ирсарг тоже неровно дышит. Он вспотел, – …Норвагорн, может, и зовётся владеющим силой, но не владеет ей без своего клинка. Я же – истинный мастер боя без оружия.

Перед очередным ударом о поверхность стола Металлия собралась и выставила вперёд ноги, оттолкнулась ими и повалила наземь и себя и неприятеля, попутно стараясь развинтить крышку снадобья.

— Что твоё маленькое, хрупкое тельце сможет мне противопоставить, когда ты без меча? Ты – мне не чета, я тебя сломаю пополам, малышка, любительница холодного и острого… Поборница студёной стали. У меня припасено кое-что специально для тебя.

Но у неё ничего не вышло, ведь мастер боя без оружия перекатился и придавил женщину к полу, одной рукой вцепляясь ей в загривок и впечатывая голову противницы в камень.

— Толкуют, будто я из тайлина. Лёгкий материал, но невероятно прочный, – прошипела она, обливаясь по́том, чем вызвала поток громогласного смеха из врага. – Меня не сломать.

Ирсарг когда-то сидел в круглом зале зелёных огней, Нат Комсате, рядом с Элезгором и Дэйром Саисс Орлой, и, в незапамятные времена второго Беспокойного покрова лета сражался на стороне Круга. Теперь же пал так низко, используя склянку зелья как предлог для нечестного боя с той, которую звали Великой Госпожой, Хранительницей Врат, Стражем порядка. Хотел испытать её таким странным образом, ибо тяга к открытиям велика в лунгах, как и неуёмна их страсть к опытам и экспериментам. Ирсарг отчаянно жаждал отведать кусочек этой драконятинки, определить состав, сплав и пробу Дрейк. Хотел пролить свет, настолько ли драгоценны пласты, слагающие Металлию, как распространяются в народе всяческие шуты, особо увлечённые ей. Для чего с превеликим наслаждением и вжимал голову древней в камень, желая, видимо, лицезреть на плитах выгравированный след от её разгорячённой мины. Клеймо её гнева.

И ярость Металлии полыхала, как никогда, распаляемая неудачами, использующая горечь от поражения взамен горючего. Упомянутый бывший учитель, Норвагорн, сам бы выдал патниру пару затрещин за столь отвратительный, неуклюжий бой.

— Такому ничтожеству это точно неподвластно, – прорычала Металлия

Она растянула губы в жутковатой ухмылке и обнажила зубы, от чего по спине Ирсарга промаршировали мурашки, словно стройные ряды забавных заводных устройств механика, однако, подобные воспоминания даже Ирсаргу не принесли увеселения на этот раз. По зале разнеслось нечто зловещее. Раздался какой-то треск, хруст, и под госпожой пятым арканом образовалась красноватая лужа.

— Ну вот, – разочарованно заключил мужчина. – Не достанется же она никому. Пойдём, госпожа! Покажу тебе кое-что!

Ирсарг встал и поволок за собой Металлию, крепко держа её за волосы. От озерца из разлитого зелья до другого водоёма, куда более скверного, лунгов отделял не более, чем один взмах ресницами. И пару сотен шагов. У кухонной двери механик приподнял пленницу, дабы та сама, наконец, изволила переставлять ноги в нужном направлении. Заламывая одну руку Дрейк за спину и временами легонько сотрясая её, Ирсарг начал своё повествование:

— Ты верно думаешь, что я бесчестно с тобой поступил. Но я ведь не использовал это.

Он хмыкнул, левой отнимая пузатую, плотно запечатанную колбу от пояса.

— Знаешь, что это? Наша «волшебная» водица из подземного озера Рнамнета с частицами меттерна. Ах, госпожа… Думаешь, что Чаттир планирует сотворить с Ткачом после сделки? Или простодушно полагаешь, что твои друзья одолеют его проклятое войско Первых После? Нет, Чаттир всё отменно задумал. Он растворит Ткача в водах Лассы… в водах Рнамнета. Получит конструкт, получит тебя… всё для путешествия.

Вот оно! То, ради чего Металлия позволила Ирсаргу взять верх в битве, и то, ради чего она участвовала в глупой возне на кухне, не оказывая врагу действенного сопротивления. Но, всё-таки, сила механика впечатляет. Она, бесспорно, велика, однако даже ей не по силам справиться с тайлином.

— Чем не истинный бог во плоти? Тот, кто провёл каждого н’тала до Редела? Исполнил наши заветные мечты? Попутно сокрушая врагов, попирая скверну? Сумел совершить то, чего вы, лунги Круга, никогда бы не сделали, не обладающие рвением, решимостью, свободами, необходимыми для столь ошеломляющих подвигов?

Он взглянул в негодующие и возмущённое лицо пленённой, но Металлия не узрела перед собой н’тала, лунга. Древнего. Только бешеного заморского пса в наморднике, что перегораживал путь свету к глазам, или напротив, мешал прозорливым очам видеть хоть что-то светлое.

Вот они, истинные намерения Чаттира Дана? Что ж… недурно. Чуть получше тех, о которых думали лунги Круга изначально. И меттерн, и пал-силбани могли достаться Ткачу, нечестивцу с по-настоящему мерклыми планами и с заклятьем врат за пазухой. Но Дан внезапно вспомнил, кто он есть такой? Или просто не отважился на полномасштабное кощунство и предательство н’талов?

— У тебя дурные шутки, приятель. Истинный бог? – сурово прошептала Металлия, когда Ирсарг Ни подводил её к злополучному подземному озеру Рнамнета. – Этого, по-твоему, желают лунги? Походит более на грязные грёзы какого-то зверька с мелкой душой.

Она внимательно следила за стёклами на маске прославленного ваятеля приборов, изображающими глаза, но в них мелькало лишь её собственное отражение.

— Это не важно более, моя госпожа, – расплывчато отвечал механик времени, потряхивая спутницу, будто утверждая свою безграничную власть над ней. – Скоро мы сольёмся в Ределе, так что… это не важно более, как я уже отмечал. Ты, безусловно, прогуляешься с нами сквозь врата, но, для начала, я желаю проверить ещё кое-что. Видишь ли, н’талам не нравятся мои эксперименты… Особенно на других н’талах. Не знаешь, отчего ни так несправедливы к моим исследованиям?

Культист злокозненно ухмыльнулся. Древние уже стояли на последней ступеньке лестницы, ведущей прямиком во чрево отравленного озера, и плохая вода подбиралась к подошвам их сапог. Металлия Дрейк сосредоточенно взирала на лицо соперника, а, вернее, на его шлем, и никак не могла опознать, шутит ли с ней старый знакомый, почти что приятель, или он полностью серьёзен.

— Я уже видела это. Ничего нового ты мне не покажешь, Ирсарг.

— Удивлю тебя. Говорят, что демоническая, тлетворная скверна не влияет на тебя, не разъедает ни твою плоть, ни твой рассудок. Ты сама когда-нибудь задумывалась, почему это так? И как далеко простираются твои возможности в противостоянии скверне? Эта вода… ты думала, спрашивала себя, что будет, если искупаться в ней? С самого первого мгновения, как ты вступила в наш форт, я не могу избавиться от одной настойчивой мысли. Она захватила всё моё сознание. Всё существо. И если я не проверю, не испытаю тебя, то незнание изведёт мой дух, тэсе’ра и кси, и я никогда не достигну Редела, обречённый скитаться бесцельно по Тчелану в виде бестелесной тени. Так что, милости прошу, Аман-Тар, в купель.

Да… пожалуй, и в больную голову Металлии приходили подобные идеи, но они весьма решительно отступали под натиском здравомыслия. Дрейк не горела желанием запрыгивать в озерцо из меттерновой гнили, особенно после того, как на личной шкуре ощутила мощный удар приливных волн испарений металла, распробовала губительный вкус его ржавчины во рту. Ирсарг Ни подтолкнул госпожу пятого аркана к кромке воды, та шагнула вперёд и сапог её стал первой жертвой злых намерений н’тала, намокнув.

— Ты нужна нам, спору нет, – прошептал надзиратель на ухо Дрейк. – Но вся ли, и целиком ли? Пришло время и тебе сделать что-то для н’талов, для общности. Пожертвовать чем-то. Что, если твоя кровь – ключ к пониманию, почему демоническая скверна и меттерн так пагубно влияют на лунгов? Или же ключ в твоей плоти? Не знаю, – он воодушевлённо усмехнулся. – Разве не веруют смертные в нечто похожее? Первобытное пожирание плоти и крови богов? Может, и нам взять с них в чём-то пример? Что скажешь, госпожа?

Но Металлия не собиралась поддаваться, и раз уж предыдущий бой проходил совсем не по правилам лунгов, она сделала то, на что вряд ли бы отважилась, вернее то, до чего вряд бы опустилась при иных обстоятельствах – со всей злобы зарядила мокрым сапогом промеж ног Ирсарга. Но он не дрогнул, не шелохнулся, даже не издал ни единого писка, только коварно улыбался под маской. Подача Дрейк натолкнулась вовсе не на сопротивление мягких тканей, но налетела на что-то крепкое и звонкое. Металлическое? Стальное? Левая бровь хозяйки ясного близнеца поползла вверх, ведомая удивлением. Так вот что имел в виду механик пару мгновений назад под словами «специальное, припасённое для тебя».

— Какая незадача! На этом поприще уже потрудились раньше, до тебя, – насмешливо отчитался лунг.

Но, так или иначе, план Металлии сработал – противник отвлёкся, ослабил хватку, и Великая Госпожа сумела вырваться. Она развернулась, резким движением левой сорвала шлем с Ирсарга, а правой врезала ему в висок.

— Что, неплохо для «малышки»? – издевательски изрекла она, глядя на то, как нерадивого пленителя закручивает в бок от удара. – Мне стыдно за тебя и за твои речи. Обезумел вконец.

Пока Ирсарг Ни оправлялся от толчка, который он совсем не ожидал, Металлия заняла более удачную позицию на несколько ступеней выше и теперь сама нависала над соперником. Она, поддавшаяся мгновенному порыву, зашвырнула маску механика в глубины озера. Наконец мужчина выпрямился, но не заметил, как правой ногой наступил в лужу. Он потянулся к потенциальной подопытной, но мигом получил в челюсть, из-за чего опёрся на одно колено, и на него же присел, неосознанно ища положение поустойчивей.

— Это неподходящая для тебя поза, Ни. Обречённая на безответность, – усмехнулась Металлия, искря глазами и намекая на некое несуществующее предложение со стороны Ирсарга.

Культист схватил её за ремень от штанов и притянул к себе, в надежде поднять на вытянутых руках и просто-напросто перебросить через голову, но тут его кожаное облачение промокло, пропуская воду Рнамнета к телу. Ещё одно непредсказуемое для механика происшествие. Он искривился, зашипел и взвыл, упорно держась за пояс Металлии.

— Я же сказала: «нет»! Или ты не понял? Вдали от земель Предела ты полностью одичал.

Хозяйка ясного близнеца обхватила руки обидчика в попытке отстранить их, но ей никак не удавалось проделать это, и нелепое противостояние лунгов продолжалось.

— Довольно! Довольно игр и глупых представлений, ты всё равно отведёшь меня к Лассе, – возвестила она своим особым голосом, который предназначался лишь для падших преступников и пропащих душ.

И, желая отодвинуть врага на безопасное расстояние, упёрлась ногой в его кушак, но случайно угодила в ещё одну склянку, что пряталась за полами длинного камзола. Повреждённая при первой схватке на кухне, банка треснула, и очередной ядовитый пар просочился наружу. Оба древних закашлялись, прикрывая глаза и рот. Ирсарг Ни едва отдышался, позабыл о том, где находится, и возложил ладони на затопленную ступень, погружая их целиком в воду. Когда он сообразил, что натворил, было уже поздно.

— Демоны пожри мою плоть! – сокрушённо проговорил он, и тёмно-горчичные клубы густого тумана тускнели и выцветали под звуки его голоса. – Или это сделает меттерн?

Металлия, также упавшая на колени, старалась вытянуть Ирсарга из воды за одежду, но потерпевший не больно-то помогал ей в столь тяжёлом, неподъёмном деле. Он будто бы сразу сдался, как только обнажил сам для себя нечто запретное и нечто последнее, за напевами которого и погнался впопыхах. Однако эта секретная музыка разносилась только по его голове, не внятная, не засвидетельствованная кем-то.

— Мне жаль… уничтожать твой крошечный мир одинокого безумца, – шептала Металлия, заволакивая недруга на ступень выше, на сушу. – Жаль обрывать твоё никчёмное существо.

Не могла откровенно признаться, что никому из бессмертных не пожелала бы подобного завершения пути. Настолько злого, заключительного этапа.

— Со шпиля твоего высокомерия долго лететь до дна, не так ли? – усмехнулся обречённый.

Конечности переставали слушаться хозяина, по обыкновению ловко управляющегося с ними, в частности с пальцами, что мастерили когда-то поистине тонкие и занятные вещицы.

— Как думаешь, почему воды Рнамнета так ядовиты? Полагаешь, только лишь из-за меттерна? Да ты… да ты наивна, словно сама простота, – прохрипел Ирсарг, сталкиваясь взглядом с Металлией.

Лицом к лицу, с глазу на глаз? Так кто же он ей сейчас? Тенерукий брат, друг, приятель, н’тал? Или враг?

— Здесь её кровь. Здесь ещё её кровь. Демона. Араша. Понимаешь?

Великая Госпожа невольно скользнула взором по поверхности спокойной воды. Ведь она сама видела в недрах озера нечто подобное, какое-то движение, потусторонний блеск. Или так кажется ныне? С высоты не шпиля вовсе, но новообретённых знаний?

— Этого не может быть, – прошипела Металлия, в то время, как Ирсарг медленно погружался в воду.

Какая теперь разница? Если здесь кровь демонов – то ничто не спасёт его, Великого Устроителя, Ваятеля приборов.

— Этого не может быть! Кто эта «она»? – и язык пятого аркана начал запутываться в обилии звуков.

— Ах… эта «она»… тчеланское отродье, араш, подельница Чаттира, которая желает вернуться домой, но не знает нужных слов. Она ищет. Вернее, искала, а сейчас всего лишь ждёт. Когда он явится ей на выручку. Араш…

И речи Ирсарга принялись тускнеть и выцветать, словно дым из склянки. Будто что-то липким и вязким налётом обволакивало рот его, его нёбо, губы и зубы и даже веки, смыкая каждую створку. Запечатывая разъёмы и дверки. Но то был не майновый мёд волшебства, вдохновения, нет, больше походит на чёрную смоль, на горючий, горький дёготь скверны. Глаза Металлии тоже слипались, несмотря на предчувствие женщины, на её странное ощущение, твердящее, что ещё чуть-чуть, ещё один взмах, ещё рывок, ещё шажок и одна-единственная фраза, и впереди разверзнется первоисток современных бед и несчастий. А причина проблем сама себя обозначит.

Но члены Дрейк теряли волю, она оставила тщетные попытки выудить механика из воды и поползла вверх по ступенькам. Правда, вскоре обмякла, распластавшись по лестнице. Кровь арашей, отравляющий дым, испарения меттерна, всё смешалось в могучее марево забвения, что подносило чашу снотворного любому скитальцу, не разбирая пола и происхождения.

— Демон… оборотень… – слабо прошептала Металлия. – …Искатель мечты.

И что там притаилось на дне моря бессмертия, Лассы? Неужели это не слово «Редел», выложенное окаменевшими, искрящимися звёздами, но тело демона, скрываемое от всякого света и от небес чернильной бездной океанов? Силуэт управителя и истинного вдохновителя Культа? Или опять тень женщины, по приказу которой окружающие превращаются в нечестивцев, клятвопреступников, попирателей сказанного?

Металлия представляла, как по волнам Рнамнета скользит огромная змея с головой и торсом бессмертной женщины, или же это виделось ей? Древняя с трудном перевернулась на спину и лицезрела, как с верхнего этажа просачивается тягучая красная жижа, напиток культистов от безумия, и капает ей на нос. Просачивается напрямую из темницы, из башни, в которой Дрейк просидела почти весь день, расположенной даже не в этой части здания. Поток усиливается и в стыках между блоками проползает юркая алая лента, обернувшаяся магической змеёй. Свои глазки из золотых бусин она устремляет прямо на Металлию, так беспринципно выбросившую её совсем недавно, и жаждет отмщения. Крови, плоти, костей. Всю её разом.

В водах позади древней что-то заплескалось, и госпоже казалось, будто мелкие озёрные гребни зацвели гадкими, чёрно-алыми лотосами, Тчеланскими цветками, в тонких жилках которых перемещались не сока вовсе, но сама демоническая кровь.

Хозяйка ясного близнеца безнадёжно хмыкнула. Вот ведь досада. Чёрная ведьма и её мерклая звезда утонули в ядовитом, чудовищном водоёме, гуща которого расплавит любую, даже самую стойкую к кипячению и несмываемую уверенность в победе.

— Прощай, увидимся в Ределе, – прошептала она для затихшего Ирсарга последнее напутствие.

Увидимся в Ределе, приятель? Друг? Брат? Н’тал? Кто угодно, но только не заклятый враг. Должно быть, сердце Ирсарга не отливали боги из металла, и никто его не вырезал из кристаллов рудаса. Ирсарг сам это сердце соорудил, из шестерней, осей, цилиндров и насосов, и сам же сей искусный орган утопил. Оно погрязло вероломно быстро, обставляя в скорости легковесный тайлин.

Металлия явственно слышала вдалеке чьи-то беспорядочные шаги. Однако это могло происходить посреди воображения Дрейк, и она точно не знала, во что теперь верить дозволяется, а что лучше позабыть, как болезнетворный бред, как кошмар лихорадки. Но шаги приближались, гулкими, навязчивыми звуками заполняя всю её опустевшую вмиг голову. И вот над ней уже кто-то склонился, без передышки и устали повторяя одно и то же. Но Великая Госпожа так и не разобрала речи гостя на фразы, слова и слога. Ей померещилось, будто это она сама склоняется над поверженной собой же. В доспехах, кольчуге, шлеме с огромными, витиеватыми рогами.

— Убирайся прочь! Приведение ведьмы! Я тебя не слышу, – проворчала женщина.

— Да нет же! Слышишь. И всегда слышала. И отвечаешь что-то, жаль, что невпопад, – откликнулся незнакомец, притягивая древнюю к себе.

Пыхтя и тяжело сопя, подоспевший приподнял Металлию, и с трудом перекинул добычу через плечо.

— Какая же ты тяжёлая для таких скромных размеров! – пожаловался он, слишком радостно и чересчур одухотворённо для того, кому предстоит нести непосильный груз на своём же горбу.

— Я пойду туда. Во всяком случае, я один среди вас, смертный. На меня не влияют испарения меттерна так, как на вас, бессмертные господа, – возвестил Валентор твёрдым голосом, словно иного выхода и вовсе не дано.

Несмотря на то, что малый круг стоял на распутье, между блёклой дорогой, ведущей в форт Рнамнет и тонкой тропой, устремляющейся на северо-запад, вытоптанной и проложенной культистами Лассы, которые перевозили массивные блоки и руды на сделку с Ткачом. И, казалось бы, путей впереди простиралось немалое количество, однако все они тупиковые, помимо одного. Так кто из путешествующих определит правильный ход? Где перст судеб, или, хотя бы, перст указующий?

— Исключено, – не менее уверенно возразил Норвагорн. – Тебя там сожрут крысы. Ты в доспехах лунгов, но ты не лунг. Я пойду с тобой, не я ли зовусь владеющим силой, в конце концов? А вы бегите за Лассой, – обратился мастер меча к н’талам вокруг.

— А как же замо́к… и ключ? – встревоженно вступил Брилл. – Ты разберёшься с чарами, Владыка?

Норвагорн и Элезгор переглянулись.

— Дойду с вами лишь до дверей, далее – сами, – объявил Великий Проводник.

— Мне надоели эти пустые толки. Я поспешу! – оборвал речи друзей Рокатор, рвущийся когтями и крыльями в бой.

Дракон был уверен, что он-то уж точно поохотится сегодня на Лассу, вместо того, чтобы штурмовать меттерновый форт. И чешуйчатый взмыл в воздух, решив, что скрываться дальше нет никакого смысла, ведь если в Рнамнете и остался кто-нибудь, то этот «кто-то» уже оповещён о скором прибытии неприятеля. Ящер полетел на поиски культистов и, разумеется, Тёмного Ткача.

— Это ещё не всё, – мрачно прошептал Брилиан, и Элезгору почудилось, будто он слышит звон затаённого страха в голосе эльфа. – Я должен рассказать вам… одну пугающую весть. В подвалах Лассы плещется не только меттерн. Там... там…

— Там, что?! – нетерпеливо выкрикнул Норвагорн с шлемом в руках, мотнув в сторону чуток отросшей чёрной гривой.

Теперь волосы его занимали промежуточную позицию в первенстве самых длинных среди самых коротких между Элезгором и Валентором.

— Там… притаился… как бы… демон.

Последнее слово эльф произнёс настолько тихо и трепетно, что окружающие едва смогли расслышать его. Будто тенерукий боялся, что различные звуки, сложенные судьбой и проделками бесовских сил в понятие «демон», сумеют лишь одним присутствием в воздухе осквернить и слушателей, и поймы близлежащие, и даже само небо, ставшее невольным свидетелем проговорённого.

Элезгор и Норвагорн опять недоверчиво переглянулись, посчитав, что эльф избрал наихудшее время для шуток. Валентор насмешливо искривился, а Мизраэль только хихикнул разок.

— Не такой, на коих охотитесь вы, многочтимые господа-лунги, стражи врат, попиратели Тчеланской скверны, – продолжил объяснения Брилл. – Не безмозглая и кровожадная тварь, жаждущая отнять и поглотить чужое тэсе’ра, но существо разумное, наподобие мифического Телль’Араша из аранских легенд. Демон-оборотень.

Голос остроухого к концу речи всё-таки обрёл уверенность, столь необходимую в делах увещевания, и Брилл Эйан застыл в благородной позе, водрузив руки на ремень и широко расправив плечи. Он полагал, что теперь «господа-лунги» просто прибьют гонца дурных вестей на месте, и даже не потрудятся сокрыть следы преступления и закопать бренные останки, давая возможность птицам и червям вдоволь полакомиться его плотью, когда-то бессмертной, ныне обращённой в прах. Но, лучше принимать удары судьбы в надлежащем, достойном положении. И преимущественно те, что подстрекнул самостоятельно, посредством умалчивания, недомолвок, тайн и игр в Мирн Разор.

— Это долгая и мутная история, словно воды Рнамнета. Сдаётся мне, Чаттир давненько «познакомился» с демоном, и за Пределом, за землями Мирсварина. Это чудовище, оно почти не может передвигаться по суше и вынуждено постоянно искать спасения в воде, которую отравляет скверной тления, но вовсе не так сильно, как бездушные твари из врат. Говорят, араш заключил сделку с Даном.

Ошеломлённые лунги взирали на Брилла Эйана с таким вниманием и ужасом, каких эльфу ещё не доводилось получать от созданий могущественнее и выше его во всех смыслах, от имущих власть. Элезгор, нервно передёрнув плечами, отвёл голову в бок, угрожающе хмыкнул, а затем без лишних слов вцепился в одеяния Брилиана и подтянул его к себе, отрывая беднягу от земли.

— Ты когда нам собирался эту чернь поведать, друг? – злобно прошипел Великий Проводник, корча такую жуткую гримасу, что Валентор рассмеялся бы, не будь его возлюбленная заперта в конуре Лассы, запруженной испарениями меттерна и, как выясняется, кишащей демонами. – Говорят… так говорит кто? Твоя теневая подружка? Может, изволишь назвать её имя, пока тебе ещё есть, чем провернуть это?

— Успокойся, – вмешался поразительно безмятежный Норвагорн, кладя руки между Бриллом и Элезгором. – Ты успеешь сожрать эльфа позже, когда у нас будет на то время!

— Её имя Серкудна! Она непричастна к сделкам Дана. Она на нашей стороне. Поверь, Владыка, – суровым голосом прорычал Брилл.

— Поверить? Как я теперь могу тебе верить, ты заманил Металлию в проклятое логово Лассы, но запамятовал упомянуть, что в центре культистов гнездится демон! – Серебряный Бык и не думал успокаиваться, напрочь позабывший о том, зачем они собрались здесь, все в боевом облачении, впятером.

— Я тогда этого не знал, Повелитель! Аман-Тар! Тем более, это не обычный демон. Он обладает разумом, сознанием, волей… возможно, даже собственным огнём жизни, тэсе’ра. Им не руководит жажда разрушения, бесовской пламень в глазах. А загадочная сделка – страшная тайная Чаттира Дана, и мне самому её доверили и неохотно, и недавно. И после того, как Металлия оказалась в сетях Лассы!

— И что нам делать? – растерянно вопросил Норвагорн, так и не сумевший разнять двоих столкнувшихся лбами. – Нам уже не по пути с Лассой? Но… Рокатор улетел, кто поможет ему? А кто поможет Тайли?

— Она лучше вас всех справится с демоном, если понадобится, – ехидно отметил Брилиан, освободившийся наконец от стальной хватки Элезгора и поправляющий кольчугу и ремень. – Но этого не произойдёт. Вряд ли повелительница вообще что-либо узнает о демоне, ведь тот привык прятаться и не связываться с живыми. Этот араш никому не желает зла и не вредит, он только мечтает вернуться обратно в Тчелан, домой. Как и все вы, многочтимые лунги.

— Я пойду в форт вместо черноволосого, – вставил Мизраэль, верный себе и сохраняющий молчание всю беседу, но от того не менее бурлящий изнутри. – Кто может сказать наверняка, что там не пригодится ныне моё мастерство запечатывающего врата?

— А здесь? Между Лассой и Ткачом оно не пригодится вовсе, да? – насмешливо переспросил Норвагорн, устремляя пару недовольных глаз на чааруна.

— На меня не действует скверна тления, – неожиданно изрёк Валентор торжественным тоном. – Могу предъявить доказательства: шрамы, что остались от последней встречи с арашем. Я один способен спуститься в воду и поразить демона, ведь мне не страшна ни кровь его, ни меттерн, ни тчеланская скверна.

От подобных слов даже Брилл Эйан начал расслабленно улыбаться, нечего говорить об окружающих имперца лунгах, что вот-вот бы повалились наземь, в приступе хохота, держась за животы.

Норвагорн неодобрительно покачал головой.

— Чего вздумал! Один поразит демона… Да, славная история. Смотри, случайно сам себя не порази, пока будешь клинок из ножен изымать, – ядовито протянул мастер меча.

— Сегодня это не страшно, – не принимая колкости на свой счёт, ответил историк и похлопал по звонкой поверхности лат.

— Да будет так! – прищуриваясь, объявил хозяин мрачного близнеца.

Подступив ближе к Мизраэлю, он коснулся его нагрудника двумя сомкнутыми пальцами, указательным и средним, постучал пару раз по доспеху, оседлал коня и ринулся следом за Рокатором, водружая шлем на голову. Помещая на алтарь грядущей битвы не жизнь свою, не будущее, но жест, имеющий значение только для двоих.

Брилл Эйан тоже намеревался пойти за Лассой, ведь таков и был его изначальный план, но он медлил, смотря провинившимися, щенячьими зенками на Элезгора, и к лошади подходить не торопился.

Хозяин Сверкающего клинка, разящего и быстрого, стремительным шагом направился к форту, серый ломаный силуэт которого сулил неплохую жатву для заскучавшего могучего меча владыки, жадного до последних вздохов врагов, но равнодушного к тлетворной крови демонов. Что за урожай подстерегает его, окропит металл сегодня яд или живительный нектар?

— Прости меня, Владыка! – крикнул эльф уходящему Проводнику Архива. – Мне жаль тебя разочаровывать.

Но лунг ничего не ответил тенерукому и не обернулся.

Мизраэль, сравнявшийся вскоре с Элезгором, тихо спросил:

— Как возможно такое? И отчего Дан не сошёл с ума рядом с арашем? Как сумел вынести его разлагающее, демоническое влияние, переполненное майном, ведь Чаттир – не майндзур. В отличие от Атен. И от Тали. Ты вообще веруешь в слова эльфа?

Трое предполагаемых захватчиков форта привязали лошадей в безопасном укрытии близ перепутья, и Валентор, прежде восседавший на Бротизаре, диком вороном жеребце Металлии, уже меньше смахивал на свою попутчицу, будучи теперь пешим воином, не всадником.

— Зачем эльфу лгать о таких чудовищных вещах? Правда, первоисточник лжи мог разверзнуться и не в эльфийских устах. Чаттир не сошёл с ума… Однако. Разве это так? Разве он не обезумел? – усмехнулся Элезгор.

Светлый господин лишь нахмурил лоб, ведь отлично знал, что Великий Проводник когда-то тесно общался с Атен. И, вероятно, был знаком даже с Телль’Арашем, её скверным избранником, отпрыском иных миров. Но хозяин снов и музыки никогда не распространялся об отдалённых событиях первого весеннего покрова, как будто чурался прошлого, избегал чего-то. Чего?

— Элезгор, если ты знаешь что о разумных Тчеланских арашах, то обязан нам всё рассказать, – прищурившись, продолжил Мизраэль. – Они как-то связаны с Металлией? Что они вообще такое? А этот… этот арашвир? Имеет он значение?

Владыка закона, второй аркан Хатра, показательно стянул с руки перчатку и покрутил огромным перстнем с блестящим, светло-жёлтым камнем посередине перед носом друга. Но Элезгор оставался холоден и не выказывал никакой заинтересованности в беседе, и отвечать на расспросы не спешил.

— Ты что-то видел в своих странствиях по туманным полям Тчлана? Что-то знаешь, но нам не говоришь? – Мизраэль не привык сдаваться и стоял на своём.

Упорство, ровно, как и упёртость – неотъемлемая черта каждого лунга. Их непререкаемый закон.

— Ты непременно обязан нам всё рассказать! Не смей что-то утаивать, постыдись отмалчиваться перед лицом попутчика Тали, и перед тем, что сейчас это её бессмертная жизнь держится на честном слове Дана!

Проводник застыл, взирая на светловолосого приятеля и насмешливо, неодобрительно корчась. На чём же поистине держится бессмертная жизнь Металлии? На честных словах, улыбках счастливых звёзд, неизменной удаче или проведении Арамаль-Ум?

Валентор помрачнел, но так и не подключился к допросу.

— Ты меня за кого принимаешь? – негодующе проворчал Элезгор. – За малодушного смертного, желающего обмануть верных друзей и соратников ради прихоти своей?

Тут десятый аркан Мирн Хатра осёкся, встретившись глазами с имперцем.

— Я не имел в виду тебя.

— О, что ты, Владыка! – беззаботно отозвался Валентор. – Я ведь прекрасно понимаю, что лунги привыкли так изъясняться и поносить людей, которые кажутся вам чуждыми и примитивными, хуже червей. Вижу, что злого умысла в твоих словах нет.

— Я ничего не знаю об арашвире, – сурово отрезал Элезгор, обращаясь к Мизраэлю. – Понятия не имею, располагает ли такой камень важными для нас свойствами, чарами. Но в своих путешествиях по Тчелану я и правда встречался с демонами. Как иначе? Теперь вперёд, расскажу по дороге.

Они продвигались по тропе, совершенно не стесняясь того, что планировали сделать – заметные издали, в искрящихся на солнце доспехах, с обнажёнными мечами настороже. Дозорных было не видно, точно так же, как и часовых, духовных рабов, теней, маячащих в маленьких окнах форта, прорубленных на весьма внушительной высоте. Элезгор описывал великое разнообразие демонов, что он повстречал в Тчеланских путешествиях. Огромные и крошечные, летающие и водоплавающие, наземные и пещерные, непропорциональные, либо напротив, идеально соразмерные, всякой возможной формы и всех доступных цветов, покрытые шерстью, чешуей или гладкокожие – араши наполняли часть слоёв Тчелана и вели там обыденное животное существование.

Хозяин Сверкающего клинка рассказывал, как пытался выслеживать определённых особей, дабы прояснить их образ жизни, благополучно позабыв о цели собственного странствия. Однако проворные демоны бороздили родные края и стихии, и, отменно разбирающиеся в пластах Тчелана, они всегда сбегали от слежки, словно застенчивые, но юркие барышни в девичестве, что ловко скрываются от назойливых поклонников и холостяков.

Элезгор, пока говорил, не переставал вертеть в руках ключ, вкрадчиво изучая завитки на теле предмета, но не мог уяснить, что конструктор чар спрятал под всеми этими сплетениями узоров. И вот путь почти завершился, речи его подходили к концу, но сереброволосый лунг так и не внял инструкциям. Раздосадовано вздохнув уже у нужной двери, Великий Проводник всё-таки добавил:

— Но я видел там нечто занимательное, да. То, что тебе по нраву пришлось бы сейчас, второй аркан Мирн Хатра, Аман-Тар, – шептал Элезгор, внимательно ощупывая и простукивая дверь, будто проверяя её на прочность. – То, о чём ты меня на самом деле спрашивал, и то, о чём поведал нам Брилл Эйан из рода Актерн. Демона-оборотня, так сказать. Наделённого разумом, рассудком. Собственным тэсе’ра. Да, именно, будь в этом уверен …

Мизраэль посмотрел на друга поражёнными глазами, подумав, что, отсюда-то и стоило начинать, но не решился прерывать мастера-болтуна. Этот словоплёт всегда мечтал дослужиться до звания «мастера слова» (не меча), но теперь не мог своим языком даже треклятый замок взломать!

— … Это создание, оно купалось в майне. Или, нет, оно было порождением майна, сотканным из колдовства. Бесполое, а, вернее, двуполое, оно принимало обличие то мужчины, то женщины, меняя черты и признаки по желанию, в зависимости от предпочтений собеседника. Но всегда оставалось узнаваемым. Самим собой.

— Да, с тобой ему трудно было определиться, – усмехнулся Валентор, озирающийся по сторонам в поисках иной щели, через которую можно было бы просочиться в форт.

— И что оно тебе сказало? – осторожно прошептал светлый господин, так, будто боялся спугнуть редкую, тревожную птицу, но в то же время отчаянно хотел получше её рассмотреть, а затем зарисовать.

— Что? Да ничего. Ровным счётом ничего. Я находился в Тчелане как бестелесная тень, как призрак без плоти, как отражение своего образа, своей формы. Местным обитателям я был не важен, точно так же, как нам не важны длинные тени, пробуждённые багряным закатным солнцем. Но если эти явления и способны возбудить в ком-то любопытство своими узорами или искажениями, то только эфемерное. Контакт, физические соприкосновения и взаимодействия с ними невозможны. Тени проскользнут по коже, не оставляя следа.

— Но, временами, такие скольжения приносят пользу. К примеру, когда знойным летом солнце бушует, и ты ищешь убежища у тьмы. Может, тени и не оставляют следа, но они предохраняют от ожогов, – задумчиво вымолвил Валентор, словно глядящий сквозь Тчеланскую воду.

Элезгор благосклонно усмехнулся, тогда, как Мизраэль только изобразил недовольство.

— Может и так, тан чатар. Может и так… Демону-оборотню я был не интересен, и он не пожелал говорить со мной.

— А Телль’Араш? Его ты помнишь? – по-прежнему сердитым тоном спросил светловолосый.

— Да, друг мой, Аман-Тар. Я помню его. Неотчётливо, обрывисто, беспорядочно… Но, Телль’Араш стоял на нашей земле, в Мирсварине, рядом, как ты теперь стоишь подле меня. И это «приключение» мне совсем не понравилось. Отвратительно. Помнишь Ранд’юр и весь дикий майн, что расплескался по Эль’Тариоту? Вот встреча с избранником Атен – ещё сквернее. Мрак и тьма, тлеющая демоническим огнём бездна, майн, они окутывали Телль’Араша невидимым плащом. Все силы, призванные свести с ума живое в один щелчок пальцами, обволакивали его торс и вились возле, вполне ощутимые. Осязаемые. И никаких тебе три раза по двадцать пять, и никакой тысячи двойных шагов. Без отсрочек, без шанса на спасение бегством.

Пока Элезгор воодушевлённо и увлечённо рассказывал (собственно, любой лунг брался за любое дело с похожим рвением), он никак не мог совладать с дверью форта Рнамнет, и на лбу его проступали мелкие капельки пота отчаяния. Где это видано, чтобы великий и достославный Элезгор пасовал перед какой-то жалкой дверью, ничтожным колдовством неотверзений створок? Если понадобится, то древний выкорчует эту дверь с петлями, или аванпост Лассы разберёт по камешкам, только вот на этот раз ему времени не хватит. Ведь временем не запасёшься впрок. Не зря же маги накладывают чары неотверзений на различные входы и выходы – их не так-то просто миновать, не разрушив должным образом, или не выполнив надлежащих условий заклятья.

— И как нам лучше поступить, если в форте и вправду укрылся демон-оборотень? – прошептал Мизраэль, прислоняя ухо к двери, в надежде самостоятельно разведать что-то о колдовстве. – Снести его голову с плеч? Или нет, коли он разумен и наделён сознанием, волей к жизни, тс’ра?

Великий Проводник, хозяин Архива, замялся на мгновение, упираясь одной рукой на злополучную дверь и перенося весь свой вес, весьма немалый, на её массивное тело, поднял блестящие, полупрозрачные глаза цвета талой воды на допрашивающего его Мизраэля и вдумчиво заключил:

— Как поступить? Если в Рнамнете и вправду проживает демон, что, скорее всего, окажется всего-то дурно пахнущей, прогорклой сказкой для устрашения, то лучше всего вам будет держаться от него как можно дальше. Не подходить и на веху. Даже не пытайся, Светлый господин, белый волк, второй аркан Хатра, вступать с арашем в переговоры, вести беседы, и уж точно не затеивай с ним бой. Ты меня понял?

В тот самый миг, как Элезгор закончил речь, он без натуги и сопротивления провернул ключ в двери, и состроил самодовольную мину. Будто всё представление разыгрывалось исключительно для того, чтобы быть завершённым на возвышенной ноте, и Проводник знал изначально, что следовало с замком сотворить.

— Разврати меня гром! – отбил языком первый аркан Архива и десятый Хатра, надменно улыбаясь и указывая взглядом на расчищенный путь.

Друзья промолчали, однако имперец нескромно хихикнул, вообразив, что на поприще развращения Элезгора уже и так потрудились вдоволь все природные начала, и без грома здесь тесно, несмотря на то, что он и места-то не в силах занять, будучи бестелесным.

— Разве беседа с таким демоном нам не поможет? – растерянно поинтересовался Валентор, втискиваясь между двумя лунгами. – Разве это не то, что нам нужно сейчас? Что он здесь делает, этот демон? Как он явился в Митсилан, и почему не может вернуться домой? Почему не знает нужных слов, заклятья? Как по мне, так нам именно необходимо серьёзно и вдумчиво поговорить с ним.

— Даже не приближайся к нему. Сторонись всего, что вызывает подозрения, – объявил хозяин Сверкающего клинка таким зловещим голосом, что имперец невольно подивился перемене в древнем, едва не поперхнувшись.

— А Телль’Араш? Он помнил заветные слова? Почему не поделился чертежом с тобой? – всё любопытствовал историк. – И зачем вернулся в Тчелан? Почему Атен пошла за ним?

— Телль’Араш ни с кем не поделился бы заветным… – как-то измученно протянул Проводник в ответ. – Даже с возлюбленной. Атен ушла с ним, ибо они оба сочли наш мир малозначительным, ненужным, сковывающим и неудобным. Мелочным и мелким. Да и вообще, не задавай глупых вопросов, Шиэндин. Сколько раз я тебе втолковывал, что для того, чтобы понять и запомнить заклятье, оно должно волной пробежаться по твоей душе и отразиться от неё словами, символами, знаками. Конструктом. С упомянутым заклятьем такого не произошло. Не произошло бы.

Он опять поправил сам себя в конце речи, и Валентор начал сомневаться, а выкладывает ли Элезгор все карты для игры в кадрон на стол перед соратниками, из той колоды, что скопил за долгую жизнь. Нет, повелитель что-то затеняет, что-то утаивает. Имперец взирал на друга исподлобья, грозно хмурясь, но дверь форта Рнамнет стояла открытой, Проводник совершал рукой подгоняющие движения, и время таяло, ведь ясный, безоблачный летний день принялся выцветать и готовиться ко сну.

Ничего не сказав Элезгору, Валентор шагнул внутрь форта первым, поступая так, как научила его Металлия (пусть и совершенно неосознанно) – занырнул в омут с головой. Он был бы рад нырнуть и в воды Тамры, лишь бы выведать дражайшее для каждого лунга в четвёртом покрове осени – карту и путь домой.

Следом во чрево Рнамнета потянулся Мизраэль, которому Элезгор предварительно передал ключ, но хозяин Сверкающего клинка уходить не торопился. Он ухватился за предплечье друга, что сидел рядом с ним в Нат Комсате почти два покрова, и напутственно проговорил:

— Присматривай за парнишкой. Он безрассуден и сиганёт в пасть любой опасности, даже заведомо смертельной. Он не способен трезво оценивать риск. И не подпускай его к водам Рнамнета, незачем праздно бултыхаться в отраве. И сам не подходи к озеру. И не ищи встречи с арашем. Конечно, если ты хальт свой не раскрыл.

Проводник сверкнул глазами, улыбнулся и помаршировал прочь, к тому месту, где его дожидался верный конь. Мизраэль глянул вслед удаляющемуся приятелю и тоже погрузился во тьму Рнамнета.

Что же это получается? Хальт – самое ценное заклятье, предохраняющее лунга от опасностей не только в путешествиях между различными кастрами[1], но и защищающее от тлетворного влияния демонов? Неужели… Элезгору что-то доподлинно известно об этом? Ведь он здесь, среди н’талов, а значит хальта не раскрыл. Ему Атен поведала? Атен знала свой хальт, потому и сбежала в Тчелан вместе с возлюбленным? Почему Серебряный Бык так странно изъясняется?

[1] Кастр – слой (хатр); один из планов: Тчелан, Редел или Митсилан.

Мизраэль провёл пару раз пальцами по отполированному браслету из тайлина с чертежом о закрытии врат, затем покрутил украшение на руке. Даже и не заметил, как совершил привычные действия, личный малый ритуал.

Все эти мысли не добавляли уверенности или спокойствия светлому господину, и, с каждой новой промелькнувшей, лунг хмурился всё страшнее. Тяжкие думы звонким эхом отзывались в опустошённой голове, что было весьма нежелательно здесь, в бессодержательных коридорах Рнамнета, увеличивающих громкость любого звука, случайного или нет. Валентор тем делом продолжал разоряться и ворчать, недовольный Великим Проводником, который вновь взглянул на имперца покровительственно, как на маленького мальчишку. Иноземец не мог смириться с «ничтожной» ролью в походе древних против злопыхателей Предела, ролью, что он сам навязал себе.

— …а что, если араш прольёт свет не только на суть заклятья врат, но и на прошлое Тайли? То, которое она запамятовала? Разве… Разве же она не боялась в одно время, что является Тчеланским демоном, отродьем скверны? – из Валентора изливался непрерывный поток тихих нашёптываний, но и они казались Мизраэлю чрезмерно оглушительными в такой благоприятной для шума среде. – Почему Элезгор не желает подпускать нас к демону?

— Нет там никакого демона, – откликнулся Мизраэль, высматривающий на стенах тени противников и видящий лишь отсветы беготни крыс и жуков.

Он пытался прислушиваться к всякому малозначительному шороху, дабы определить, есть ещё культисты среди этих стен, или форт заброшен полностью, и если да, то как давно, но, должно быть, имперец вообще не понимал смысла вылазок и молчать никак не хотел.

— Но…

Мизраэль не выдержал, обхватил историка и зажал ему рот. Валентор поднял чуть испуганные глаза на спутника, и лунг поднёс указательный палец к губам, требующий таким общепринятым образом тишины для обоих.

Чужестранец осознал, что ведёт себя неуместно и глупо, и теперь тужился дышать как можно незаметней, бесшумней. Но и это не помогло – Мизраэль, блуждающий по недрам Рнамнета, так ничего не сумел распознать. Словно форт был покинут, и словно эльф их обманул. Не только относительно араша в водах, но всего: и Лассы, и сделки, и Ткача, и пленённой Металлии Дрейк, запертой где-то среди тёмно-серых камней, поросших подозрительной плесенью. Сердце Мизраэля с каждым шагом стучало всё неистовей и быстрее, не согласное со столь скорбным предположением, но даже за его гулом второй аркан Хатра, наконец, услышал что-то важное, в восточной части крепости. Какую-то возню. Или не возню вовсе, но робкий шёпот? Чей-то голос? Тонкой, блестящей нитью из стали пронизывающий тьму?

Он замер и долго впитывал звуки, но звуки растворились во мраке, будто никогда не существующие, словно призрачные огоньки потустороннего мира, что норовят увести зевак с проторенной тропы. Возможно, после таких буйств и предупреждений фантазии лучше было бы не идти на зов шёпота, а двинуться в ином направлении, более целесообразном, и руководствоваться разумом, но Мизраэль последовал за собственным чутьём. В конце концов, кто посмеет сказать, что бывший хозяин ясного близнеца не – именитый маг? В один взмах ресницами он из себя же сотворил самого прославленного мага, не имея к колдовству почти никакого отношения, начертав два важнейших для древних конструкта. А маги, они всегда гонятся за чутьём по следам… да…

Так Мизраэль с Валентором и перемещались по глубинам форта Рнамнет – безмолвно и осторожно, задумчиво, и владыка делал частые остановки, желая вновь прислушаться к первозданной тишине. Но Валентор ничего не видел и вынужден был идти прямо за лунгом, чуть ли не ухватившись за край поддоспешника своего провожатого.

Вскоре ситуация изменилась, потому как настойчивый Мизраэль засёк ещё кого-то в форте кроме множества мелких зверушек и гадких жуков. Он едва не раскрыл от удивления рот, ведь уловил чёткие отзвуки… схватки? Погром, что-то падало с полок, разбивалось в дребезге, и древний кинулся в том направлении, откуда доносился шум. Валентор, не обладающий столь чувствительными ушами, не слышал ровным счётом ничего, и только по лицу спутника догадался о произошедшем, благо в тот миг они стояли в просторном зале, будто присыпанном пыльными полосками света, что пробивался сквозь узкие решётчатые окна над потолком.

Но когда двое вбежали на кухню Рнамнета, шум давно заглох, и в помещении никого не наблюдалось, помимо страшного беспорядка. Воздух, всё ещё наполненный остатками и муки, и ядовитого пара, казался плотным, обладающим телесностью. Он отражал последние пунцовые лучи закатного солнца, которые раскалёнными лентами тянулись к каждому предмету на кухне через череду прямоугольных, продолговатых окон на западной стороне. Уже на подступах к залу Валентор сильно закашлялся и никак не мог совладать с горлом, поэтому даже не шагнул за порог.

Мизраэль, изящно лавируя между разрушенной утварью и перевёрнутой мебелью, словно невесомый белый парусник, задержал взор на чём-то блестящем, покоящемся слева от входа, у стены. Подошёл ближе и обомлел – припорошенный мукой, как будто нетленным снегом, посреди всякого хлама лежал ясный близнец Тельмасс – его прежний верный друг, его соратник, его спутник по жизни и немножко наставник, которого Владыка закона, всегда держащий слово, однажды покинул, преисполненный обидой, разочарованием. Болью.

И вот, миновало столь многое, рана будто бы затянулась, и Мизраэль, впервые за долгое время согласившейся откликнуться на зов магического чутья, пришёл к своему выброшенному зеркальному мечу. Это знак? И если да, он пуст или же что-то значит? Присев на колени, безупречный хранитель врат скользнул рукой по оружию, привычному, почти необходимому, но тому, от которого отказался в пользу более достойной владелицы. И более подходящей, уместной. Почему она позабыла меч, который так высоко ценила, почему пальцы её разомкнулись?

И сотни отвратительных мыслей в тот же миг просвистели над ушами второго аркана. Мизраэль, исказивший прекрасное и суровое лицо в гримасе ужаса, приподнял артефакт, провёл по оружию пару раз перчаткой, дабы очистить его от муки. От такого налёта легко избавиться, но не от мук, лишь для него одного незримо покрывающих идеальный, неповреждённый клинок, как будто густой ржавчиной въевшихся в глянцевый металл. Прядь волос, что выбилась из заплетённых у висков кос, упала древнему на глаза и он нервно одёрнул смутьянку. Поднявшись на ноги, Мизраэль обернулся и обнаружил, что имперца рядом нет. Слишком долго светлый господин разглядывал меч, и слишком глубоко погрузился в собственные мысли. Он слышал какой-то плеск вдалеке, обрамлённый невнятным разговором, и побоялся, как бы человек не пошёл ко дну из-за личного смятения лунга.

Валентор, отдышавшийся от ядовитых паров и следивший за замедленными движениями Мизраэля на кухне, сразу посчитал, что приключилось нечто дурное. Он побежал туда, куда вело его сердце, к лестнице, углубляющейся в почву до подземного озера. Он слышал какие-то голоса, разлетающиеся по коридорам, но вскоре всё затихло, и историку стало трудней ориентироваться в пространстве. Наверное, он бы ничего так и не рассмотрел и никогда бы не достиг берега Тамры, но стены и пол форта устилала плотным ковром странная плесень, иссиня-изумрудная, на кончиках ветвистых побегов которой сгущались какие-то липкие капельки, светящиеся в темноте обворожительным, бледно-голубым сиянием. Словно россыпь самых редких, небывалых драгоценных камней на чёрном бархате.

Подобное зрелище кого угодно бы завлекло и заколдовало, но сегодня Валентора не волновали необычайные природные красоты. Он мчался мимо всего. Проходил мимо причудливых, видоизменённых насекомых, и те провожали пришельца взмахами тонких, искрящихся усиков, направляя их вслед ходоку.

Выйдя к подножью длинной лестницы, врезающейся в подземное озеро, Валентор невольно вздохнул, испугавшись и, в то же время, восхитившись всеми предстоящими событиями, что поджидают его там, внизу. Он приметил у кромки воды два тела, и с ужасом обнаружил, что с одним из них близко знаком. Неприятный, зеленоватый туман таял, растворялся, и часть отравленных паров уносилась высоко к своду, к крошечному круглому отверстию в куполе, через которое к водоёму проникал свет снаружи.

— Металлия! – прокричал человек.

Но возлюбленная его, разлёгшаяся на ступеньках у края ядовитого озера, ничего не ответила, и не пошевелила губами, всматриваясь пустыми глазами в потолок. Её бледное лицо ярко сияло на фоне мглистых серых и обсидиановых цветов, размытых индиговой краской, и Валентор подумал, что с таким маяком он точно теперь не заплутает.

— Металлия! Очнись! – продолжал кричать имперец, подскочив к женщине.

Он склонился над ней, но она выглядела нездоровой, потерянной, и взор её блуждал, проникая сквозь объекты, ни на чём не останавливаясь.

— Очнись!

— Убирайся прочь! Приведение ведьмы! Я тебя не слышу, – прошептала древняя сдавленным голосом.

Валентор улыбнулся и притянул её к себе со словами:

— Да нет же! Слышишь. И всегда слышала. И отвечаешь что-то, жаль, что невпопад.

Имперец хмыкнул и перекинул Великую Госпожу через плечо. Только сейчас он опомнился и оценил того второго, кто ещё бултыхался в Тамре, за спиной Дрейк. Рослый, широкоплечий, и здоровенный во всех смыслах лунг, чётко очерченная мускулатура которого угадывалась даже в столь неказистом положении, даже в темноте, не выказывал признаков жизни. В щёки и скулы поверженного уже вгрызлись красные, надутые пузыри и пятна, нечто усреднённое между сыпью из-за соприкосновений с меттерном и чудовищным поражением плоти. Ривер-Неммский гость беспомощно наблюдал за проявлением всех тех устрашающих заболеваний, о которых знал лишь понаслышке, и с которыми предпочёл бы никогда не сходиться в поединке за собственную жизнь.

Неужели там, под толщей чернильных вод, слегка подёрнутых голубоватым свечением, припрятался настоящий демон-оборотень? Араш, обладающий и разумом, и рассудком, и волей, и огнём жизни? Кси и тэсе’ра? Почему тогда… Почему тогда имперец ничего не чувствует? Никакого тлетворного влияния в воздухе, никакой скверны… майна?

Сделав только один шаг по направлению к воде с Металлией на руках, Валентор передумал, развернулся, и посеменил прочь от озера, на поиски Мизраэля.

— Какая же ты тяжёлая для таких скромных размеров! – громко воскликнул он, радостно усмехаясь.

Историк наивно полагал, что пытливый белобрысый всё услышит и прибежит на выручку, поможет человеку, пусть и не с увесистой Металлией, но хотя бы с обретением уверенности в таких жутких обстоятельствах, поддержит шаткую, людскую позицию в столь зыбких, неустойчивых местах.

И если зачастую большинство надежд рождаются в умах именно затем, чтобы року было что рушить – имперцу на этот раз повезло, и навстречу ему вышел второй аркан Хатра, сжимающий по мечу в руке. Запустив клинок обратно в ножны, на покой, он протянул Валентору длань, предлагая подсобить с непосильной ношей – Металлией, но историк дёрнулся и отстранился, давая понять, что здесь обойдётся сам, без посторонних, и не для того он лунга призывал. С людского носа скатилась капелька пота, вызвавшая в древнем снисходительный смешок, но Мизраэль ничего не сказал, и не стал насильно отнимать полубессознательную подругу.

— Вроде бы, с ней всё в порядке. Только правый рукав пальто намок. Там ещё кто-то… один незнакомец, – растерянно прошептал Валентор, пока белый волк пытался спрятать меч Дрейк в её собственные ножны, отчего-то лишившиеся привычной метки – красной ленты, и будто из алого вылинявшие в обыденный тёмный цвет.

— Я проверю.

— Ты уверен, что здесь никого больше нет? Помимо нас?

Но Мизраэль уже скрылся за поворотом коридора, ведомый к водам Рнамнета всё тем же чутьём. На кухне культистов он зачем-то захватил одну из пустеющих склянок. Вернее, Владыка закона знал, зачем прибрал к рукам пузырёк – желал наполнить его тулово жижей из подземного озера, соком, что плещется здесь, и взять тот с собой. Для изучения, обследований, экспериментов.

И хоть Элезгор настаивал, чтобы Мизраэль даже не думал ввязываться в беседы с арашем, именно это и собирался сделать светлый господин. А как же иначе? Это же имкас! Пожалуй, им действительно будет, что обсудить наедине.

Вначале изучив состояние Ирсарга и заключив, что оно безнадёжное, Мизраэль вытянул н’тала на сушу без особого сочувствия, стараясь проделать всё как можно аккуратней и не замочиться самому. Затем, затаив дыхание, хранитель врат подполз к кромке воды, осторожно наполнил сосуд, плотно закупорил его, и только потом произнёс:

— Я вторгся в твои владения и краду твою собственность, араш. Желаешь ли показаться, назвать своё имя, как и полагается благоразумному созданию?

Но никто не откликнулся и слова лунга проскользили по поверхности озера. Проскользили и ускользнули от ушей демона… если, конечно, там вообще залегал какой-то демон. И если он являлся счастливым обладателем ушей.

Мизраэль внимательно следил за тёмной, чуть сверкающей водной гладью, но не видел в ней ничего, никаких движений, лишь своё отражение.

— Быть может, желаешь вернуться домой? – издевательски прошептал светловолосый, намекая на конструкт врат, однако и на этот раз ему никто не ответил.

Возможно, он хотел бы шагнуть в воду, погрузиться в неё, засунуть голову на самое дно и проверить, прячется ли там кто-нибудь кроме жутких, изменённых меттерном раков и сомов. Возможно, он смог бы проделать это, невзирая на все последствия, на смертельный приговор и неминуемую гибель после столь «достославного» омовения. Возможно… но стоит ли того задуманное? Даже если демон существует, даже если он что-то знает о вратах в Тчелан, как это поможет Мизраэлю? А Мирсварину? Разве это исправит конструкт? Или исправит всё то, что чертёж уже натворил? Перечеркнёт, сотрёт все смерти н’талов, что лично наблюдал светлый господин? Или заставит лунга позабыть о них?

Нет, такое забыть не удастся, сколько бы лет не прошло, сколько бы вина и нэла древний не испил, и сколько бы путей не исколесил в поисках искупления. Ответа?

Но… по-прежнему ничего не происходило, никто не отзывался, не поддавался на провокации и не атаковал, толща озера стояла непоколебимо, и лунг сдался, ушёл прочь, нахмурившись. Его шаги, твёрдые, уверенные, звонкие, гулом заполняли всё свободное пространство, будто вызывая рябь на безмятежном озере, кругами расползались по глянцевой поверхности. Кто же это мутную воду бередит?

Догнав Валентора, заблудившегося в сумеречных коридорах Рнамнета, Мизраэль быстро схватил местоположение и вывел историка на свет божий. Вернее, уже на божью тьму, ведь сумерки имеют неприятную, зловредную особенность – стремительно опускаться на землю и небеса, и так же стремительно бежать с позиции перед лицом более сильного врага – ночи.

Правда, были ли это проделки бесовские, или всё-таки божественный промысел, Валентор уже не знал. Он уже не мог сказать точно, что до сих пор верует в имперских богов. Историк не преподносил даров Всевышним или жертв, даже молитвы и скромные заклятья оставил позади, в мире былом, и мужчине начинало казаться, что ещё минует один только день, и он напрочь забудет всякое божественное имя, и превратится в истинного вероотступника.

Стараясь уравновесить дыхание, опираясь спиной на стену форта и разместив рядом бормочущую Металлию, Валентор не мог понять ныне, верует ли он в проделки тёмных сил. Но всё равно взялся за старое заклятье на сон грядущий, ведь помнил, как древняя не любила подобных речей. Её неприязнь и нетерпимость к людским суевериям в самые тяжкие мгновения играли роль истинных поводырей, способствуя выведению Дрейк из любого омертвения.

— О, звездоокий демон ночи с пламенеющим взглядом, защити нас от кошмаров и невзгод. От ужасов и бесовских проделок тьмы, и страшных снов, и прими это заклятье, как жертву и как зарок, и не тронь н…

Тут же имперец получил тычок кулаком в плечо, и хоть доспехи, надетые на нём, смягчили боль, тем не менее удар выдался куда более чувствительным, чем Валентор привык получать от Металлии. Она, всё ещё находясь в смятении, запустила пальцы себе в чёлку и стала перебирать её.

— Заткнись, умоляю. Меня это бесит! – проворчала она, наконец, что-то членораздельное.

Имперец и бывший хозяин ясного близнеца уставились на древнюю вопросительно, не понимающие, изволила ли она шутить, или до сих пор пребывает где-то по ту сторону от реальности.

Металлия, слишком часто в жизни видевшая подобную картину – озабоченные лица, с немым выражением ужаса, взирающие на неё свысока – и успевшая свыкнуться с таким спектаклем, раздражённо прошептала:

— Всё со мной в порядке. Всё. Не нужно делать таких мрачных мин или бледнеть. Сейчас лето, и не время для Бледных странников.

— Ну, раз всё в порядке, я поспешу к друзьям. Вы же отправляйтесь к нашему лагерю, – недоверчиво и немного насмешливо протянул Мизраэль, срываясь с места. – Вы оба.

— Даже не думай! – твёрдо возразила Металлия, весьма поспешно вернувшаяся трезвость ума. – Что это ещё означает? Я кто тебе, слуга, чтобы исполнять господские прихоти?

Женщина резво подпрыгнула на ноги, попутно отряхивая своё многострадальное пальто, и на земле сидел теперь один только имперец. Металлия взглянула на него со всем должным вниманием, облачённого в её доспехи, и чуть было не рассмеялась, поняв, что произошло у кромки озера на самом деле.

— Я иду с тобой, – объявила Дрейк, смотря на Мизраэля, и следом, окинув взором попутчика, добавила. – А вот ты, воистину, ты остаёшься. Демонов и врат с тебя уже довольно. Особенно твоей спине. Не правда ли?

— Не очень-то учтиво ты разговариваешь с тем, кто на собственных руках вынес тебя из отравленных вод Лассы, – усмехнулся Валентор, но послушно передал Металлии её шлем.

Она ласково улыбнулась, а имперец решил быть сегодня более сговорчивым, и поступить так, как и велел Мизраэль – шагать в лагерь. Много ли пользы будет от человека на поле брани, когда против врага выйдет и Норвагорн, великий мастер меча, и Элезгор, ловкий и умелый во всём, до чего только дотягивается, и Рокатор, ужасный, вселяющий страх ящер на огненных крыльях? И Металлия, хозяйка ясного близнеца Тельмасс, майндзур, самый достославный воин Мирсварина, усмирительница Ранд’юра, сокрушившая Нинлендилль? Разве в рядах настолько могущественных лунгов имеется место для кого-то, вроде него? Писателя, пусть и вооружённого лёгким клинком и луком, но гораздо сноровистей управляющегося с пером? Уж если стрел не водилось в музыке искусной Металлии, то откуда им взяться в словах имперца? Лучше не мешать и освободить дорогу тем, кто в силах, и кто силён.

Уже у коней, когда Металлия помогла Валентору выбраться из доспехов, а Мизраэль помог пятому аркану в них облачиться, имперец на прощание схватил возлюбленную за предплечье, притягивая ближе. Он уцепился за повреждённую руку, угодившую в воды Рнамнета, и по лицу древней проскользнула гримаса боли. Историк тут же разжал пальцы, но Дрейк натянула равнодушную маску и прошептала:

— Нет, не буду тебя целовать на прощание. Только не сегодня, ибо обещала поцелуй в твой последний день.

Она уселась в седло на Бротизара, счастливого и радостного из-за явления хозяйки, и лишь потом закончила речь:

— Не позволю этому дню стать завершающим. И своё слово я держу не менее крепко, чем ты, молодой господин.

Валентор, сжимающий рукоять лука Драбндева, уже не обладающий надлежащей защитой для подобных событий, без лат, без доспехов, остался наедине с лошадью, приведённой про запас очень предусмотрительно, и мрачно смотрел вслед уносящимся лунгам.

То, что она произнесла и то, что хотела этим сказать – немного разные вещи. Он знал, наверняка.

Если бы этот отложенный поцелуй мог обеспечить им долгую жизнь подле друг друга, Валентор предпочёл бы никогда более Металлию не целовать. Но даже в мире лунгов ты не пойдёшь против смерти с одним только словом в руках.

Почему хозяйка ясного близнеца не выговорила всё так, как есть? Не озвучила правду, известную теперь каждому в Мирсварине? Почему промолчала? Да не важно. Ведь Валентор никогда не желал, чтобы она говорила ему что-то в ответ на заветное «я люблю тебя». Звёзды, наблюдающие за двумя, они и без того всё знают. Могли бы знать, если бы среди их прилипчивого белого света очутился в тот вечер Бледный странник, присуждённый Дрейк всем Пределом, самый неприметный, но и самый пытливый и приметливый из небесных старожил.

— Прекрати дёргаться, твои потуги меня раздражают, – свирепо процедил сквозь зубы Чаттир Дан, взирающий на то, как к первым рядам его процессии медленно подступают главы армии то ли врага, то ли закадычного приятеля, исполнителя желаний, Тёмного Ткача.

Вот она, его заветная цель, растянулась длинной вереницей недурно вооружённых и снаряжённых воинов низших происхождений, под предводительством высших, как и задумано природой. Идущие дорогой из самого Справалона, а затем свернувшие на восток, к месту встречи, войска Первых После казались Чаттиру ничтожно малыми и незначительными, не способными противопоставить ему, истинному лунгу, нечто действенное. Кто бы ими не руководил, как бы не обряжал подопечных.

И посреди живописного, обрамлённого кустарником поля, где тут и там вздымались пучки жёсткой, жёлтой травы, или, напротив, проклёвывались колосья упругих, свежих цветов, должно было свершиться то, к чему Чаттир шёл остаток долгой жизни. Здесь залегала его последняя ступень в спиральной лестнице наверх. А Серкудна, некогда верная и преданная помощница Дана, зачем-то всё портила своей напряжённостью и нервными рывками в седле.

— Угомонись, – продолжал он огрызаться на хозяйку клинка Дирван, что не внимала приказам и не могла сегодня даже с конём совладать.

Женщина постоянно вспоминала тот момент, когда поведала Бриллу Эйану о втором назначении подземного озера Рнамнета. Вспоминала, как он негодовал, смотрел на неё разочарованно и раздосадовано, почти опустошённым взором жертвы предательства. Но разве хотела она вызвать подобные чувства в эльфе?

Помнится, когда сама услышала от Чаттира, кто (или что?) прячется в пучинах Тамры под сводом восточной башни форта, то не поверила сказочной истории. Владыка Лассы звал араша «грязной тайной». Иногда именовал жителя вод «просеивателем времён», «вех тысячелетий». И Просеивателем мечты. Но лично Серкудна никогда не видела демона в озере, и никаких признаков его присутствия на себе не испытывала. Была ли это лишь выдумка Дана? Так, ради красивого словца?

Трудно сказать, однако теперь и вовсе подразумевалось, что кровь араша, этого демона-оборотня, просеивателя времён, выступает в качестве пряной добавки к вареву из воды и меттерновых частиц, эдакой перчинки в смертельно пьянящем отваре. Разлитая по специально выдутым, очень хрупким сосудам, водица обернулась поистине грозным, разящим оружием в руках Дана, который планировал забросать склянками Ткача. Владыка Культа Лассы никогда не интересовался именем того, с кем когда-то сговорился против н’талов, всего Мирсварина, никогда не желал заглядывать за маску сообщника, не старался изобличить его личность, нет. Чаттир жаждал заполучить заветный конструкт, билин всякого лунга, разобраться с грязным нечестивцем, с позором уничтожить его, и, восседая на троне славы, с триумфом въехать во врата и прокатиться с ветерком по Тчелану до Редела на правах победоносного героя-сокрушителя скверны. Видно, из-за столь разгульной, тщеславной жажды Дан и запасся несметным числом бутылок с проклятой жижей из Тамры. Забродившую похлёбку, настоянную на честолюбивых «мечтах», Чаттир развёл бы настоящим достославным делом – помощью в путешествиях н’талам сквозь врата, до дома, до Редела. И, разумеется, возвращением заклятья Мизраэля прежним, полноправным хозяевам – древним.

Серкудна тем временем выискивала на горизонте след возлюбленного, какой-то знак от него, и не знала, увидит ли когда-то снова лицо того, кого встретила так недавно, но которого оценила превыше всего. И сло́ва, данного Дану, и преданности Лассе, и принципов, и убеждений, долга, частных идей, заставивших её однажды примкнуть к культу Моря Бессмертия. Клятвопреступница, предательница и Круга, и Лассы, перебежчица, хозяйка двух духовных рабов, нарушительница гирсов, на подступе к вратам в Тчелан она не задумывалась о гнусных поступках дней миновавших, но сокрушалась только об одном.

Обычно, среди лунгидзуров высшего происхождения считалось небывалой честью и милостью небес, если ясноокий лунг избирал их в попутчики. Рука древнего высоко ценилась на брачных рынках Мирсварина, несмотря на то, что лунги никогда не проявляли интереса к подобным торгам. Но Серкудна сожалела о том, что Брилл полюбил её. Ведь в их паре – именно она – та самая избранница удачи, которой страшно повезло. Она боялась, что тоже превратится в грязную тайну для благородно эльфа, его дурную привычку, недостойное утешение.

Она так близка к гибели сейчас, со смертью на равных, но может ли с уверенностью заявить, что не обернулась той, кого лунги всегда презирали? Мелкой, малодушной попутчицей, ракушками приросшей ко дну корабля в далёком плавании, совершившая всё путешествие за чужой счёт, чужими средствами? Вредителем? Или паразитом, что присосался к хозяину и выпил светлые чувства залпом, до дна? И что тогда останется на завтра для эльфа?

С правого бока к Чаттиру подъехал Миск Литой и встревоженно прошептал:

— В рядах толкуют, будто за нами следят.

— Не имеет значения. Я знаю, а ты помалкивай. Сиди тихо в своём седле, – шикнул владыка и эта хрупкая нота пренебрежения знаменовала начало сделки.

К Дану приближался всадник, главнокомандующий Ткача по прозвищу Иноходец. С щитом в руках, с опущенным забралом, верхом на массивном гнедом жеребце, он искрился на солнце, окутанный металлическим сиянием доспехов, как самая свежая статуя стража закона на площади Эль’Тариота. Лунги редко пускали в ход щиты, не особенно заботящиеся о невредимости корпуса или каких-то там ранах, зато страстно пекущиеся о грации, о красоте движений и, конечно, о полной сохранности конечностей. Единственный щит, который старался поддерживать каждый древний – мнимый, иллюзорный навес культуры, общности и порядка над Пределом, и тот был для двух главных лунгов на поле брани (для Ткача и Дана) несущественным, как бы не у дел. Сдаётся, Иноходец – эльф? Его происхождение не угадывалось под латными доспехами, а хромота – неповторимая черта – терялась вместе с другими внешними признаками, когда воевода восседал на коне в боевом облачении.

Тёмный Ткач, вероятно, расположившийся в огромном вагончике, высеченном из камня, не изволил показаться лично, отправляя на сделку подручного взамен себя. Рядом с нелепой, тяжеловесной повозкой, которая перемещалась с помощью тягловых пепельных волов, стоял старик в роскошной белоснежной робе, отделанной изысканными золочёными узорами и тесьмой. Сверху чистейшие одежды человека прикрывал тёмный и блёклый плащ приглушённо-бордового цвета, защищающий неподходящий наряд от грязи в путешествии и от пыли дорог. Если приглядеться, то можно было приметить, что ярче белотканной рясы старца сияла только цепь, скрепляющая его оковы и другим концом уходящая вглубь повозки. Лишь один материал в Ассалготе порождает настолько ослепительный блеск. Белый, но не холодный, такой, что прелестней любого светила небес. Только отважный, дерзкий и смелый осилит этот блеск обуздать, приютить. Его легко узреть на мече Элезгора, или на браслете Мизраэля различить. Тайлин, сомнений нет! Владыка Лассы нахмурился.

Чаттир Дан знал седого пленника, и знал, насколько тот был важен. Войска Первых После величали его Великим Чтецом, Подвижником Культа, Высокопреосвященством. Или просто Сотым. Точно так его и звал сам Дан – Сотым. И, пожалуй, старик стал для владыки даже более судьбоносным, чем Металлия. Ведь он один понимал, как следует читать конструкт о заклятии врат и как затем не позволить странникам погибнуть при перемещении между мирами. Имеется шанс, что Сотый своими устами создавал какие-то особенные врата, отличные от прочих, безопасные, ведь они беспрепятственно пропускали сквозь себя любого желающего. Чаттир собственными глазами это наблюдал, у берегов Эоле те Нуранун, много лун назад, поручив послушнику культа Лассы прогуляться сквозь разверзшуюся червоточину. И тот прошёл, неповреждённым, его не разорвал майн, не растёр в порошок.

Воистину, Сотый был настоящим мастаком, матёрым магом и кудесником!

Но заклятье врат старикашка не исправил, оно по-прежнему оставалось несовершенным, посему вскоре за ускользнувшим ицолем в Мирсварин проник демон, охотиться на которого и отправилась Металлия, в компании Валентора.

Чаттир нуждался в старике не менее, чем в заклятии, и лунг давно придумал, как получить человечка в свою власть. Ткач должен был распахнуть врата при помощи Сотого после обмена меттерна с пал-силбани на конструкт, предоставляя Лассе возможность бежать сквозь портал. Теперь же Дан желал захватить и чертёж, и колдуна, и открыть огонь по главнокомандующим Ткача, обливая их смесью из воды, меттерна и крови демонов. Возможно, Ткач разгадал секрет истинного бессмертия, возможно он пожрал сотни или тысячи душ, но такого хода этот увечный в жизнь не разгадает, как и не оправится от удара тлетворной скверной. Ткач – всё ещё лунг по происхождению. Сколько душ не испивай, они не предохранят от смерти, от поражения плоти и гниения. Когда предводители будут повержены, остатки войска сами исчезнут.

Правда, тайлиновая привязь Сотого и его кандалы, кои ни разорвать, ни разрубить мечом, ни расплавить волшебным пламенем, совсем не воодушевляли поникшего Чаттира Дана. Однако в стеснённых условиях, под грузом трудных обстоятельств, и с такой обузой можно как-то справиться, любое бремя можно унести.

— Здравия желаю тебе, почтенный щитоносец золотой истины, хранитель хрустального горна славы, Многогривый Лев, – высокомерно и наигранно выговорил Чаттир Иноходцу, вплотную подскакавшему к культистам на боевом жеребце.

— И тебе не хворать. Впрочем, вы уже на полпути к Абсолюту в Ределе, какая теперь разница? – усмехнулся эльф, окружённый охранниками и оруженосцем, держащим его обнажённый, сверкающий меч.

Командир Ткача сразу заметил перевязанную руку Дана и посмеялся над ней. Дан рад был бы огрызнуться и рявкнуть в ответ, «а тебе не хромать», но устоял, держа рот на замке.

Лунг уже едва ли не уверовал, что перед ним рисуется очередной выскочка-эльф, как Иноходец сдвинул забрало, подставляя лицо свету и… ничего этим не прояснил.

— Что ж, время настало для того, что мы и обсуждали в пещерах Эприна, Аман-Тар, – продолжил Лев Многогривый, обладатель ничем не выдающихся черт внешности, вогнавших собеседника обратно в пучину сомнений. – Сейчас мои помощники проверят ваш товар, затем уже мы предоставим вам это, – он извлёк из-под плаща припрятанную склянку, в которой покоился какой-то клочок пергамента. – Ваш билин. Вернее сказать, не предоставим сразу, но проведём наглядную демонстрацию подлинности чертежа. Затем обменяемся, и наш чтец окажет вам услугу.

Покамест предполагаемый эльф вещал, Чаттир следил за тем, как в руках Иноходца блестит склянка с заклятьем, и блеск этот отражался в глазах Дана пылким, демоническим огнём. Склянка с заклятьем врат против склянки с ядовитой водицей, содержимое разное, но блеск, блеск совершенно единый.

— Да. Воистину, так всё и будет… Эмин-Тар? – прищуриваясь, протянул Дан, чем вызвал волну пружинистого смеха из полководца.

— Да-да. Эмин-Тар, точно так. Мой господин…

— Твой господин не изволит показаться лично? – вставил недовольный Миск, в то время, как Серкудна помалкивала, строго нахмурившись.

— Увы, прошу его простить. Он не терпит влияния солнечных лучей на истончённые кожные покровы, и не желает выбираться из укрытия, но шлёт вам своё почтение и поклон, ведь, если он готов исполнить ваш билин, то вы, несомненно, ответственны за воплощение его мечты.

Серкудна раздражённо хмыкнула, не понимающая, что это вообще за билин такой, гнилой, мерклый и истлевший, но получила в наказание обжигающий взгляд от Чаттира Дана. Приспешники Иноходца уже бойко проверяли подношения: меттерн и пал-силбани.

Разумеется, Брилл Эйан, Рокатор и Норвагорн не стали бы нападать только втроём и на Лассу и на Ткача, пусть даже им в затылок дышал Владыка Элезгор, который загнал бы коня, но друзей настигнул.

Брилиан, будучи теперь хозяином тенеруких, приказал большинству подчинённых дожидаться командования в укромном месте, в небольшом ущелье, что пересекало отложения песчаника, которые по непонятной причине носили гордое имя Анурса́тских гор. Залегающие между негустым лесом с северо-запада и восточной тропой, уводящей из Справалона, «горы» эти располагались вблизи долины для переговоров и сделки Лассы с Ткачом, "серебряного поля из меттерна", как прозвали его враги. Именно так всё и загадал Брил Эйан из рода Актерн на свою счастливую звезду, выделяющуюся Толкователями снов для каждого благородного эльфа при появлении на свет, и сделал это, вероятно, первый раз в жизни: обновлённый Разор отомстит сам за себя, собственными руками, и вновь уйдёт в тень. Члены его, тенерукие братья и сёстры, растянут тугую сеть над целым Пределом, дабы наблюдать за порядком и исполнением гирсов, как это было прежде, но более негласно. И незримо. Ведь что это за тайна, когда её суть ведома всем?

Но Норвагорн отказался следовать за эльфом к ущелью. Во-первых, Рокатор уже приземлился где-то недалеко от противников, Лассы и Ткача, а, во-вторых, мастер меча никак не мог выкинуть из головы образ Роматта Туарлатора, своего срединного ученика. Сэнмаон из Искатора (имя, кстати, Роматту так и не раскрытое), отчаянно жаждал поскорей заглянуть под маску нечестивца и обнаружить там что угодно, но только не лицо бывшего патнира. Черноволосый так страстно желал снять подозрения с того, кто должен был стать продолжением и средоточием его мастерства и умений, что готов был пожертвовать ради дела не одной лишь левой рукой. Посему, третий аркан Мирн Хатра и отправился за драконом, не мешая Бриллу Эйану управлять Разором.

Уже смеркалось, когда взбудораженный конь мастера меча добрался до поля. Но он опоздал, пропало всё. Норвагорн ничего не знал о планах Чаттира Дана, и ещё меньше – о задумке Тёмного Ткача. Однако, что может выйти хорошего, когда двое участников сделки (из двоих же вовлечённых) намереваются друг друга предать?

Воздух прорезали упругие волны, сочащиеся из разверзнутых врат, которые и не собирались закрываться. Майн слышался всюду, да что там, хозяин мрачного близнеца даже рассмотрел искрящиеся пылинки, медленно опускающиеся на округу, словно хрупкий, прохладный снег. Они нарушали все условности и законы природы, невзирая на ветер и потоки эфирных масс, и плыли ровно с такой скоростью, какую задумали для себя сами. Ноздри беспокойного коня Норвагорна раздувались, его чёрные, скудно видящие в полумраке глаза зияли, широко раскрытые. Что в них, влажных и лоснящихся, отражалось тогда? Конь хотел взбунтоваться от страха, но Норвагорн совладал с животным, усмиряя жеребца.

Когда Иноходец получил все обещанные материалы, он без промедлений отдал Чаттиру Дану конструкт. Затем Море Бессмертия отливной волной отпрянуло от войск Первых После, увлекаемое на безопасное расстояние, на этот раз, не луной. Оковы с Сотого сняли, и освобождённый равнодушно и вяло направился на сторону Лассы. Именно этого и ждал Дан – явления чтеца заклятий, для того, чтобы открыть огонь по Ткачу, но старик, должно быть, выучивший чертёж наизусть, самовольно приступил к ритуалу, чуток не достигая культистов. По крайней мере, точно так и решил глава Лассы: невероятно, но нашёлся тот самый, единственный, освоивший конструкт врат!

Правда, когда Дан опомнился и осознал, что творится – было уже поздно. Врата уже принялись раскрываться, пространство и время расползалось по швам, Сотый (очень бодренько для такого дряхлого доходяги) бежал обратно к Ткачу, и Чаттиру оставалось лишь беспомощно хлопать ртом, повторяя одно и то же: «как же так»?

Безусловно, он приказал своим воинам приступить к обстрелу главнокомандующих Ткача, и, хоть в Иноходца прилетело несколько склянок, и каждая смачно разбивалась о латы с положенным звоном и треском, судя по всему, вода так и не проникла сквозь доспехи к телу эльфа и не причинила ему вреда. Кто-то пострадал, кричал и стенал, корчась на земле в агонии, но, когда из врат просочились демоны, культистам было уже не до воинов людского и эльфийского происхождения, они обратили клинки против Тчеланских отродий.

Всё это время Тёмный Ткач сидел в каменной повозке и даже носа наружу не высунул, убеждённый в победе. Да, Ткач и не подозревал о том, что Ласса дерзнёт предать его, того, кого собственный люд именует не иначе, как господарь. Но сам он давно замыслил избавиться от поперечно текущих вод на своих путях, ровно как и от любого лунга, от ицолей, посчитав, что настолько древним созданиям нет больше места в Митсилане, и Мирсварин им уже не рад.

Ткач издавна спланировал разверзнуть врата в разгаре сделки с Даном, наводнить поле демонами, и отправить н’талов на арену смерти – последнюю битву с арашами, или вернее, на бойню. Затем, при помощи Сотого запечатать врата, попутно отсылая уцелевших демонов восвояси по старой схеме – уничтожая чудовищ в момент схлопывания створок портала. Личные войска Ткача, состоящие из ниедов низшего происхождения (по большей части людей) были безоговорочно и одержимо преданы повелителю, и неистово его почитали, словно живое божество. Они без устали повторяли, что мрачный покровитель – их господин, господь и государь.

Последователи недурно натренировались в сражениях с демонами, не такие ловкие, умелые и сильные, как члены Круга, но зато многочисленные, готовые к самопожертвованию и, главное, те, на кого почти не влияла скверна тления. Ткач не знал, сколько из его людей выживет, да он и не интересовался подобными пустяками, беззаботно полагая, что всегда сможет пополнить ряды новобранцами. Люди… они отменно плодятся, и их легко завлечь на тропу зла, насилия, тьмы, всего-то несбыточными, громкими обещаниями. И как много такого расходного материала поляжет во имя мечты Ткача – упразднения лунгов, выкорчёвывания древа жизни н’талов из почв Ассалгота (ну, пока что, Мирсварина) – не важно. Главное это дело довести до ума.

Ткач надеялся, что Чаттир Дан захватит своё новое секретное оружие против демонов Тчелана, свой немагический опорный посох в странствии домой в Редел – Металлию Дрейк, и, пожалуй, лишь её отсутствие на поле брани стало поводом для разочарований.

Из врат вначале выбрались целые своры демонов, чем-то напоминающие обыденную нежить – скучных скелетов, однако, кости их словно высекались из обсидиана лично подземными духами близ жерл вулканов. Рёбра и черепа лоснились в тусклых лучах света, отражая от идеально гладких поверхностей удивлённые лица культистов. Неожиданно, внутри демонов вспыхнул яркий, жуткий огонь, и сумрачная долина озарилась рыжим сиянием. На побледневших физиономиях лунгов и ицолей заиграли медные и медовые всполохи от каких-то бесстыдных, непристойных огней, и острия мечей бессмертных древних устремились на арашей, смещённые с эльфов и людей. Воинство Ткача отступило на почтенное расстояние, за исключением разрозненных отрядов, и бойцы ждали, что Тчеланские отродья выполнят всю недостойную работу за них.

Чаттир Дан, держащий в руках последнюю пузатую склянку с ядовитой водой, и бровью не повёл в сторону демонов. Он решил, что пора всё-таки вспомнить о том, какие важные отпечатки накладывает происхождение на существо, и уверенно направился к вагончику Ткача. Смертные солдаты армии Первых После, что ещё находились на поле, уже подёрнутом липкой чернотой тления, истошно орали, пытаясь увильнуть от арашей или уклониться от разящих клинков Лассы. Мимо Чаттира проносились его воины, рядовые противника, скрюченные, сгорбленные демоны-скелеты, опаляющие по дороге всякого живого, но лунг даже не смотрел на всё это, на хаос, что воцарился вокруг. Лишь сжимал черенок собственного меча, Хозяина Года, готового к битве с неприятелем, и бутыль-снаряд во втором кулаке.

Будто сам возомнил, наивный, что ему позволят добраться до Ткача и хотя бы пальцем задеть его мантию. Иноходец во мгле фиолетовых сумерек различил отчаянного предводителя лунгов и наклонился вперёд, желая сразиться с Даном один на один, так, как ему и велели наказы чести, долга, устав благородных предков. Но из завешенного окна повозки высунулась тощая рука чудовища, и ухватилась за парадный плащ эльфа, покрывающий его доспех. Многогривый Лев было сделал первый шаг, опираясь на хромую ногу, но тут же окаменел. Дал отмашку своим элитным воинам, всем как один – эльфам из-за границ Мирсварина – разобраться с Чаттиром за место него.

Крепко сложенный военачальник Иноходца обнажил меч и вырвался к поляне, намереваясь задержать Дана, но этого не понадобилось, ведь в Дана вцепился свеженький демон, подоспевший из врат Тчелана, в два раза крупней и выше своих предшественников. Костлявыми, обсидиановыми пальцами, разогретыми до предела и полыхающими, он уцепился за плечо Чаттира и просто отшвырнул владыку Лассы назад, к груде костей арашей.

Когда на край тлетворного поля присел Рокатор, его янтарные глаза испуганно и суматошно носились из стороны в сторону, не способные взять в толк, что именно приключилось, что пошло не так и куда всё это ведёт. Без раздумий Триждывеликий ввязался в сражение с демонами, защищая от скверны ни лунгов и ицолей Культа, и уж явно ни людей и эльфов Ткача, но целый Предел.

Но вот Норвагорн, он не собирался бездумно крушить арашей, но хотел расквитаться с Ткачом и Даном раз и навсегда, и счёл, что время выдалось удачное, подходящее. Спешиваясь, опуская заждавшиеся ноги на сырую, зелёную траву, в темноте превратившуюся в угрюмо-изумрудную, мастер меча неторопливо обнажил клинок мрачного близнеца Тельмасс, преданного друга, что выковал сам. Хозяин прославленного оружия шёл сквозь тлетворную поляну, обернувшуюся истинной ареной смерти для многих его н’талов, и искры майна, вылетающие из коптящих и чадящих тел невиданных доселе арашей, будто бы из плохо вычищенных труб, оседали на его первоклассных доспехах. Вычурных, изящных, украшенных замысловатой вязью, но не менее от того полезных и удобных в обращении, почти не сковывающих движения.

Норвагорн разрубал на неравные части всякого встречного демона так, как совсем недавно велел Валентору обращаться с врагами, но не трогал никого из коренных обитателей Хеймана, ни культистов, ни войска Ткача. Людей обуял неистовый ужас, и они проносились мимо третьего аркана, истошно вопя, а истощённая Ласса сторонилась собрата-древнего, изливая негодование на чужеродных вредителей из врат. Мрачный близнец Тельмасс всё ещё был голоден, лишённый живительной дани, ведь кровь, которой он жаждал, не текла в таких странных, костлявых демонических телах. Весьма удачно, кстати, иначе Рокатор бы не смог перекусывать арашей зубами и рвать передними лапами неприятеля, одновременно отбиваясь хвостом от нападающих со спины.

— Мой господин, – Иноходец встревоженно позвал хозяина, склоняясь к угольной бездне окна, – сюда движется лунг. Одинокий чёрный воин. Он воистину могуч. Араши не чинят ему помехи. Что прикажешь делать?

Этот самый воин давным-давно приковал взор главнокомандующего войсками Первых После, и сердце эльфа усиленно и тревожно барабанило, готовое выпрыгнуть из груди и сбежать от обречённого хозяина, но столкнувшееся с преградой из латного нагрудника, и потому поста не покинувшее.

— О, славно! Чёрный, одинокий воин, – старый господарь пропел зачарованным, но подгнившим голоском.

Сидящий на мягких, бархатных подушках в закрытом убежище, он нервно потирал длинные, искорёженные руки, чем-то напоминающие уродливые птичьи лапки, будто свитые из ветхих верёвок.

— Тьма давно опустилась на сии земли, мой друг, Эмин-Тар. Посему, я думаю, пора и мне взглянуть на сражение, – тихо пробормотал Ткач.

Он с трудом приподнялся, опираясь на резной посох работы великого мастера, который венчался семью разномастными кристаллами и потому-то назывался «Семь языков пламени Озалуна» (или Сквернопламень), и выбрался из переносного святилища. Лунг, скрывающийся под личиной Тёмного Ткача, за долгую и преступную жизнь пресытившийся всякого рода ужасами, на самом деле не больно-то хотел рассматривать бой людишек, древних и демонов, но желал только одного: бросить беглый взгляд на приближающегося героя, «чёрного воителя».

Глубоко вздохнув, заглатывая слабыми лёгкими переполненный майном, дурманящий воздух, Ткач окинул взором простирающееся перед ним поле, оценил указанного бойца во впечатляющих доспехах, но так и не сумел опознать в нём Норвагорна. Ни походку его не признал, не стремительные и ловкие движения, преисполненные танцевальной грацией. Слишком много лет утекло, десятки, сотни… тысячи? Слишком много оборотов совершило колесо эпох, и Ткач уже почти ничего не помнил о мастере меча, кроме насыщенного цвета волос того и его блестящих глаз, и ещё кое-каких обрывочных сведений. Господарь лишь надеялся, что это тот, кого он загадал сегодня, на свою звезду.

— Пропусти его. Желаю с ним беседовать, – высокомерно протянул трясущийся властелин, которого от падений предохранял Сотый, вновь прикованный на цепь из тайлина.

— Как прикажешь, хозяин, – шёпотом ответил Иноходец, слегка кланяясь.

И не имеет значения, что он числился первым в рядах самых преданных сподвижников Ткача, нарекался его другом, эльф по-прежнему вынужден был раболепствовать перед кем-то низкорослым, скрюченным.

Личная прислуга Ткача, наряженная весьма странно и затейливо, в больших, золочёных масках, скрывающих и лицо, и даже глаза, и в светло-серых платках, обмотанных вокруг шеи и головы, что частично заходили на личины, проворно вынесла из вагончика два роскошных раскладных стула, на один из которых водрузила массу подушек. Господарь присаживаться отказался, с трудом держащийся на ногах и пристально глядящий на приближающегося Норвагорна.

Ткач занимал более удачное положение на возвышении над полем посреди плоского холма, и волен был открыть успешный обстрел по гостю. Честно говоря, сам Иноходец, вполне меткий и уверенный стрелок, не уступил бы в этом мастерстве Норвагорну, известному охотнику, и выстрелом из длинного лука смог бы продырявить шлем героя, если свезёт, и отправить того в кошмар. Но эльф стоял на месте, покорный словам Ткача, и просто ждал мастера меча, однако, черноволосый отвлёкся на иную битву. С демоном, что напал на Чаттира.

Предводитель Лассы лежал на груде обсидиановых костей Тчеланских зверей, в любой момент готовых восстать, заново вспыхивая яркими огнями. Араши поднимаются и идут в бой ещё более настойчиво и надоедливо, чем истинная нежить, но не настолько быстро воскресают. Почти не защищённый доспехами Чаттир сломал при падении ногу, и берцовая кость прорезала ткани его штанов, выглядывая наружу и оценивая, как там снаружи обстановка. А обстановка была скверная – приближался демон, который и застал главу Культа врасплох. Этот поганый Тчеланский житель не походил на мелких сородичей – он скорее напоминал огромный скелет двуногой ящерицы, не очень подвижной, но с могучими челюстями и с непропорционально длинными передними лапами, которые мешались ей же при перемещении. Тварь раскрыла жуткую пасть, пытаясь издать то ли рёв, то ли боевой клич, но никакого звука не последовало, ведь у неё в горле не имелось ничего, помимо бурлящего, оранжевого пламени.

Растрёпанные волосы Чаттира развевались на лёгком ветру. Он случайно повредил склянку с водой из озера Рнамнет, та треснула, и запрудила всю его левую ногу. Впрочем, как отмечал сам Дан, это уже было не важно. Он собирался вот-вот расстаться с жизнью и проиграть последний бой, но сверкнула тёмная искра, лезвие меча отсекло хвост араша, и тот, ловчась не потерять равновесие и не завалиться, пытался изобразить в воздухе некий трюк. Но хозяин оружия взмахнул клинком ещё раз, отрубая зверю заднюю лапу, создание обрушилось наземь, упираясь мордой в рыхлую почву и бороздя её. Пожар в чреве гада постепенно угасал, языки сменялись искрами потусклее. Воин запрыгнул на спину чудища и отрубил ему голову одним ударом, демонический огонь потух, колдовство оборвалось, и араш рассыпался на составные части.

Норвагорн, обливающийся потом под доспехами, тяжело дышал, всматриваясь в бледное, измученное лицо Дана, на гладкую кожу которого налипла грязь. Мастер меча хотел прервать муки н’тала, и ему тоже срубить голову, заодно с арашем – так и меч получил бы первый глоток освежающей крови, и лунг достойно покинул бы сей славный мир. Рука сама повела Норвагорна, безрассудная, не обременённая моралью и нравами, но повелитель одёрнул её. Он заледенел.

Чаттир, Владыка Лассы, опорочивший своё некогда легендарное имя и словом, и делом, носил копну волос, схожих по цвету и свойствам с былой гривой Норвагорна, и хозяин мрачного близнеца узрел в противнике своё отражение. Он недовольно фыркнул, глядя на клятвопреступника и предателя, но ничего не предпринял, лишь промчался мимо, бросая Дана в одиночестве. Чем притворялись тщеславные, честолюбивые мечты Чаттира и во что они претворились в итоге? Во что обошлись, во что выродились для него самого, для Культа Лассы, для лунгов и ицолей? Обернулись повальным поражением, не только лишь плоти, последним возгласом в вороньей пасти, что глаголет «крах» за место «кар». Но почему тогда Дан улыбался Норвагорну?

К тому времени Брилл Эйан уже объявился на поле битвы, и рот его невольно и широко открылся. Ввязываясь в бой, Разор не знал, на что идёт, ведь редко кто из жителей Предела соприкасался с демонами. Металлия не шутила, постоянно твердящая о том, что у всякого свидетеля скверны рука замирает на подступах к мечу, и у любого добровольца сломается его добрая воля перед вратами в Тчелан – ибо почти на всех лунгидзуров присутствие арашей наводило неистовство, первобытный ужас. Брилиан, к счастью, оказался в редкой и ценной графе оговорок – «почти что всех», но думать мог лишь об одном: где теперь его возлюбленная, Серкудна, что с ней приключилось?

Эльф, суматошно озираясь по сторонам и уклоняясь от атак как демонов, так и людей, прочёсывал долину в поисках женщины, и не видел ни одного её следа.

Войскам Первых После запретили стрелять в Норвагорна, но это не означало, что они не стреляли в культистов Лассы – древний со стрелой во лбу гораздо меньше сопротивляется Тчеланским отродьям, нежели невредимый, подвижный лунг. И Брилл, испуганно выпячивая глаза, не способные поверить в реальность происходящего, носился промеж раненых и пожираемых арашами древних и ицолей, словно мелкая ловкая лодочка среди неповоротливых, грузных кораблей, что шли на дно кладбища погибших судов.

Когда Норвагорн добрался до элитных отрядов Ткача, величаемых Львами Взора, его встречали неизвестные воины, устремившие острые лезвия алебард в туловище нарушителя. Первым к пришельцу вышел Иноходец, и без лишних церемоний громогласно заявил:

— Хозяин изволит видеть тебя, если ты лунг из Круга.

Мастер меча не пожелал отвечать, просто кивнул. Отряды алебардщиков заступили древнему за спину, но он только пренебрежительно хмыкнул, подумав, что разобрался бы с ними голыми руками, будучи и сам без штанов. Но на встречу пошагал смирно, снимая шлем. Приятный, прохладный ночной ветер пробежался по его потным щекам, неся в своих потоках долгожданное облегчение, и лицо Повелителя, владеющего силой, наконец, принялось остывать.

Недалеко от нелепой повозки, высеченной, кажется, из пал-силбани, на расстеленном ковре из драгоценного шёлка высились два складных стула тонкой работы, достойные королей. У одного из них стоял в нетерпении какой-то дряхлый старик, носящий непозволительно роскошные одежды и вооружённый посохом, вырезанным из длинной и широкой кости заморской твари. Мантия, отороченная самым плотным и самым мягким мехом, усыпанная по золотому шитью каменьями, несмотря на всю свою лучистость, была пыльно-бордовой окраски, весьма странной для столь богатого убранства. Ткач, не стеснённый более в деньгах, облачался в лучшие наряды, но по-прежнему глаза его не переносили ярких оттенков цвета, точно так же, как и жаркого солнечного света.

Ткач самодовольно улыбнулся и, проведя пару раз пальцем по нагрудному амулету с алмазами и илим-талаумами, звучно произнёс:

— Вот и ты, друг мой! Прошу, проходи, присаживайся напротив меня. Побеседуем. Сегодня чудный день выдался, знаешь ли.

Радушный хозяин полянки устало взгромоздился на складной стул с мягкой обивкой, и Сотый, прикованный за цепь к повелителю, подложил ему под спину очередную подушку, после чего отдалился на почтенное расстояние и устроился на ковре. Прочие приближённые к Ткачу, миряне, не воины, заняли места ещё дальше, прямо на сырой земле, и сидели тихо и смирно, словно прекрасно выученные гончие псы в ожидании начала травли. Иноходец и его оруженосец встали по разные стороны от трона Господаря.

Норвагорн, тут же пожалевший о собственном решении вести беседы с каким-то напыщенным самодуром, небрежно бросил шлем у второго стула, на сидение которого и опустился. Оно, едва способное выдержать вес лунга в доспехах, жалобно затрещало по швам. Мастер меча возложил обе руки на круглые навершия подлокотников и широко расставил ноги, занимая какую-то особенно благородную позу, в противовес позиции немощного старика напротив. Но, в кольчуге и латном панцире вообще было не сесть по-другому на предложенный стул. Перед грудью хозяина мрачного близнеца сомкнулись две алебарды, он почуял странный запах, исходящий от их лезвий, и наморщился, но Ткач щёлкнул пальцами, и воины убрали оружие от носа «посла».

— Уже ночь, не день вовсе. День давно завершился, – грозно отчеканил Норвагорн, так не похожий сейчас сам на себя.

— Ночь, или день. Какая разница? – хихикнул противник, растягивая морщинистые сине-малиновые губы покойника. – Главное здесь то, что я сегодня в прекрасном расположении духа, и разум мой чист, словно кристалл. И звезда. Сегодня взошла моя звезда – Ткачиха, Сатамор, верховодящая скоплением Прядильщиц. Как думаешь, Аман-Тар, она станет тёмной? Потеряет свой блеск? Что она предскажет Мирсварину? Что предречёт? Имеется ли здесь какой-то знак?

Старик коварно рассмеялся, и голос его изменился до неузнаваемости. Норвагорн чуть было не поддался порыву и едва не поднял в удивлении брови, но вовремя остановился, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Это значит лишь то, что лето берёт своё, – нехотя ответил мастер меча.

— Ты весь чёрный… помнится мне, оттого, что это – твой излюбленный цвет. Потому, что он самый дорогой и ценный, не так ли?

— Так было пару веков назад, владыка. Теперь всё иначе. Теперь чёрный не стоит ничего. Разве не слышал ты?

Загадочный собеседник ещё пару раз хихикнул, и стянул обитый мехом капюшон с изуродованной физиономии. Норвагорн внимательно вглядывался в незнакомца, но не мог опознать в нём бывшего патнира. Мастер меча не находил ничего общего у сидящего напротив старца и Роматта Туарлатора, а ведь в отличие от Ткача, уже забывшего практически всё о Сэнмаоне, он прекрасно помнил и внешность, и повадки своего второго ученика.

— Как же ты хорош собой! – неожиданно воскликнул старик, чем ещё больше озадачил лунга. – Мы словно два тёмных бога! Многие болтают, что Элезгор краше тебя, но я так никогда не считал! Чудесный принц в чернёных доспехах, прельстительный своим великолепием… что с твоим глазом?

Ткач увлечённо следил за тем, как крошечные капельки пота сверкают на влажной, белоснежной коже мастера меча, отражая проклятый рыжий пламень демонических нечистых. Господарь восторженно улыбался, окончательно загоняя Норвагорна в тёмный угол сомнений и тревог. Это Роматт? Нет? Кто тогда? И откуда он знает бывшего третьего аркана Хатра столь тесно? Удушливое «тесно»… внезапно, именно это ощущение возникло в горле Сэна.

— Или, вернее сказать, чёрный пёс? Жалкий, уязвлённый чёрный пёс! Чёрный пёс глядит на белого пса, копируя позу соперника в безмолвном поединке? Или вы уже примирились? А как тебе я? А? Что скажешь, Аман-Тар? Как тебе мой облик? Прекрасен ли он, как и в былые времена? Узнаёшь его, друг?

— Твоё лицо, как и ты сам, не ведомы мне.

— Это всё потому, Аман-Тар, что ныне я уродлив, как Тчеланская скверна! – добродушно рассмеялся собеседник, ударяя дряхлым кулаком по подлокотнику.

— Самообольщение – не наш удел, – равнодушно вымолвил Поборник закона и правды.

Норвагорн всматривался ни в глубокие морщины, бороздящие лоб, нос и щёки Ткача, ни в старческие пятна с размытыми границами, нарывы и новообразования на его серо-землистом подбородке, но в его глаза. Если он – лунг, как имеет наглость заявлять, то это непременно проявится в его глазах, однако сколько бы хозяин мрачного близнеца не прищуривался, силясь разобрать главное и разгадать-таки загадку, ничего не менялось. Он не помнил старика.

— Верно, верно, – согласился Ткач. – Лунги отменно знают, что на вечность одной лишь внешности не хватит, посему я и не переживаю об утраченном. Ну, разве что, чуточку, и исключительно возле тебя. Но чего тогда хватит с достатком? Может, ты мне скажешь? Норвагорн, я бы пригласил тебя в свою повозку и предложил выпить, боюсь только, ты попытаешься убить меня. Вряд ли, правда, у тебя так легко выйдет задуманное.

Он отогнул пышно расшитый ворот длинных, свободных одежд, демонстрируя древнему приятелю сверкающий воротник, отлитый из тайлина, к коему и крепилась цепь Сотого.

— Существует великое множество всяческих любопытных методов по разлучению лунга с бессмертием, кроме отсечения головы, и мне известен каждый из них, – плавным тоном без ударений протянул мастер меча, будто бы бесчувственно.

— Довольно! – взвыл Ткач. – Ты меня бесишь! Самовлюбленный, напыщенный петух! Ты меня бесишь! Ты даже не узнаёшь меня, гнилостный червь, а я стал таким благодаря тебе! Падай на колени.

— Ты стал таким лишь благодаря себе самому, – ухмыльнулся черноволосый, примеряя поверх своей личины образ Элезгора, способный поколебать наиболее устойчивые из истуканов, недвижимые, что якобы вросли в землю, в жизнь.

— Падай на колени и моли меня так самозабвенно, как скоро примется делать это целый мир, – прошипел сквозь зубы озлобленный Ткач. – Тогда, вероятно, я окажу милость и пощажу, но не тебя, ибо тебя уже ничто не спасёт, но одного из твоих друзей. Позволю даже избрать, которого именно.

Когда объект трескается изнутри, он может выглядеть ненадломленным, но звучать целостно уже не будет никогда. Норвагорн всё ещё не знал точно, кто перед ним распинается, но точно уяснил одно – говорящий полностью обезумел. Даже если старикашка когда-то значился лунгом на просторах Митсилана, то теперь от былой славы не осталось и следа. Особенно в глазах старика, там, где прячется истина древнего, вся суть, его неподдельное происхождение. Его совершенство и его изъян. Его лицевая сторона и оборотная. И безграничный свет и глубокая, беспредельная тьма.

Краем правого ока хозяин мрачного близнеца приметил яркую белую вспышку, под завесой которой, должно быть, и Элезгор вторгся на арену Ткача, а Серебряный Бык-то уж точно принудит клятвопреступника простонать последнее слово в его нечестивом гимне, несмотря на то, какая именно звезда изволит светить в назначенный час – Сатамор, или же лишённая былого блеска Тёмная Прядильщица.

Норвагорн резко подскочил на ноги, подхватывая собственный шлем, и Иноходец с оруженосцем встрепенулись, стараясь залоснить тело хозяина, а алебарды стражников, чьи наконечники складывал зловонный меттерн, устремились на нарушителя.

— Слышишь, пёс? Я обменяю жизнь одного твоего друга на книжицу с заклятьями зеленокожего эльфа. Знаешь этого эльфа? Рубиновый Джнев его величают, он ходит среди Лассы. Добудь мне её.

Черноволосый, не всегда способный быстро и легко ориентироваться в перевязи слов, и не слывший великим и несокрушимо остроумным собеседником, не нашёл достойного ответа для Ткача и потому решил промолчать. Он возложил пальцы на рукоять меча, желая поскорее обвить ими черенок и наставить остриё мрачного близнеца на нос неприятеля.

Норвагорн, невзирая на всё его мастерство и великую мощь, не сумел бы совладать с каждым противником и выйти неповреждённым из такой битвы, да, возможно, того и не требовалось, и это была бы именно его цена. Его расплата. Он убил бы Господаря, сложил голову сам, и тлетворная партия бы завершилась, прокрутившись до щелчка, но тут из врат выбралось нечто настолько ужасное, что приковало внимание и всякого лунга, и эльфа, и человека, всех без исключения. Грандиозный скелет дымящегося монстра напоминал обликом своим дракона, что почил пару столетий назад, вконец прогнил и почернел, только вот казался куда более массивным и значительным, чем мог представить самый отчаянный фантазёр Мирсварина. Размерами чудище превосходило Рокатора – крупнейшего из драконов Предела – во много крат. Обугленные кости ящера полыхали скверным огнём и в округе воцарилось кровавое зарево.

Элезгор, Рокатор, Брилл Эйан, до сих пор невредимые, сохраняли преимущество за собой, и Норвагорн начал думать, что он предаёт верных друзей, занимаясь бестолковой болтовнёй с этим безумцем. Мастер меча двинулся вперёд, но на пути его тут же выросли меттерновые клинки, преграждая дорогу к цели. Ткач лишь улыбался.

— Идиот! Это же я – Роматт! Бывший, невзлюбленный тобою ученик! – торжественно возвестил старик, разбрасывая несоразмерно тощие руки по бокам и силясь объять необъятное.

Норвагорн поражённо открыл рот, искривился, но затем вдруг озвучил первую пришедшую ему на ум мысль, не слишком складную и связную:

— Горящие кости, демонический огонь… костёр из костей! – и ринулся вниз по склону, обратно, в гущу битвы.

Роматт Туарлатор, наконец, обнаживший перед малым кругом и лицо, и личность, и подтвердивший все наисквернейшие догадки Элезгора, расслабленно наблюдал за тем, как улепётывает его учитель. Беглый преступник чувств.

— А ещё толкуют, будто это я – сумасшедший, – небрежно выдал он и направился к частному убежищу. – Вернул моё заклятье? – спросил уже у Иноходца падший лунг.

— Да, господин.

— Сколько раз ты загадывал на блеск вечерних звёзд, Аман-Тар, друг мой, шепча фразу «я хочу умереть» в приступе отчаяния? – Роматт продолжал обращаться к Норвагорну, будто тот всё ещё находился рядом. – Желание сбудется, обещаю. Оно сбывается у всех, вне зависимости от происхождения.

Ткач устало забрался в паланкин, направляя Сотого в соседнее отделение переносного святилища, дабы покорный слуга разговоров господских не подслушивал, но и от покровителя далеко не отходил.

— Мы отчаливаем, – пробормотал Роматт, располагаясь поудобней на обширном, мягком сидении. – Ты поедешь со мной, Пати́м.

— Как прикажешь, господин… – неуверенно откликнулся Иноходец, пробираясь в повозку следом за повелителем и садясь перед ним. – А как же врата? Мы оставим здесь такой беспорядок после себя? Ты не переживаешь, что теперь Круг за нас плотнее возьмётся?

Ткач лишь небрежно хмыкнул в ответ.

— Мы могли бы раздавить их, здесь и сейчас. Зачем нам отступать? – уже более сурово прошептал эльф, высвобождая голову из заточения шлема.

— Я не хочу его давить. Я хочу, чтобы он страдал. Испытывал невыносимые муки, такие, что заставляют жертву мечтать распрощаться с жизнью. Отниму всё, что дорого ему, всё, что он любил или любит, или осмелится полюбить. Тем более, мне нужна девчонка!

Иноходец, носящий имя Патим, подался вперёд и наклонился к повелителю, желая предложить ему собственные воззрения, как пищу для размышлений:

— Пятый аркан Хатра не девчонка вовсе, но могущественный воин…

— Замолкни! – огрызнулся старик, обнажая острые зубы.

Костлявой рукой он резко схватил очаровательное лицо эльфа и сдавил ему щёки, искажая всю присущую Патиму молодость и привлекательность.

— Они говорят, что она – не более, чем девчонка. Или хочешь сказать, что сотни и тысячи голосов в моей голове ошибаются?! – прокричал Роматт пронзительно, словно неугодная божествам, отвергнутая птица, позабытая за границами храма, ненакормленная подношениями, и глаза его вновь изменились, из-за чего по спине эльфа пробежался холодок ужаса и отторжения.

Иноходец всегда опасался таких перемен в своём господине, и особенно не любил наблюдать оные воочию – ведь изменившиеся в миг до неузнаваемости глаза – дело нешуточное. А нечто поистине чудовищное.

— Как они могут ошибаться, когда их так много?! Миллионы звёздных очей следят за мной, наставляют на верный путь, даруют совет.

И в то же мгновение Роматт усмирился, отпустил друга, отстранился на мягкую спинку кресла и скрестил на коленях руки. В полумрак вагончика проник оруженосец Иноходца, и эльф, не позволив тому задаваться вопросами, дал распоряжение строгим тоном:

— Даэль, ты поедешь верхом, возглавишь Войска.

— Да, отец, – отбила она языком, приставляя к груди кулак и едва кланяясь.

Нити драгоценных камней, завешивающих окна и двери переносной святыни, звякнули и засияли, растревоженные движением, и как только они успокоились, Патим продолжил вещать:

— Ульлиллана всегда считала пятого аркана чрезвычайно…

— Уль! Замолчи! – рявкнул Туарлатор. – Я же запретил тебе говорить об Уль! Не заводи речь об этой предательнице! Погляди, что она избрала для себя. Обокрала нас. Желала сбежать в Редел единолично…

Паланкин затрясся и, наконец, тронулся с места.

— … бросила тебя на произвол, вашу дочь, дожидаться улыбок от счастливых звёзд. Но что ж. Она заплатила за свои преступления сполна. Грязная попирательница слова!

Иноходец опечаленно нахмурился, по-прежнему не готовый вспоминать произошедшее без боли и содроганий. Роматт презрительно фыркнул на эльфа и уставился в окно, хоть в нём ничего не было видно.

— Но ты дождёшься этой улыбки. Ведь я – истинная счастливая звезда для Предела. Так что, перестань сурово сводить брови, Эмин-Тар, мне не по нраву это! И улыбнись. Именно так, друг. Сначала ты улыбаешься звезде, и лишь затем – она тебе. В ответ. Возможно.

Господарь прервался на какое-то время, ведь его опять захватил вихрь чужеродных мечтаний и грёз, но вскоре отмёл невнятные (зато крайне назойливые) мысли и продолжил шептать:

— В растревоженных душах смертных, не обременённых разумностью и образованием, легко вызвать благоговейный трепет перед неизвестным, наряжая его в мрачные и жуткие одеяния тёмных сил. Но смертные любят неизвестность, они тяготеют к ней. Жаждут испить перемен. Лунги другие. Как и все высшие происхождения, бессмертные. Конструкты, ритуалы, повседневность приручают их и надевают узду обыденности. И вот уже перемен они боятся больше, чем колдовского огня.

Роматт, почти не способный ныне взирать на мир без содействия ночи, представлял, как в окне для него одного свежими, дневными красками вспыхивают самые изысканные пейзажи: изумрудные лощины, деревья, блестящие драгоценной листвой, соломенно-жёлтые горы, покрытые мягким, упругим ковром пышной зелени, яркие, розовые и пунцовые грозди цветов на длинных колосьях, и всё это умещается под лазурным небом, щедро присыпанным рваными, белыми облаками. Но теперь небо сломается пополам лишь по единственному щелчку его пальцев. Правда, даже такие великие видоизменения не вернут Туарлатору возможности смотреть на солнце без нестерпимой боли в глазах.

В жизни никогда не меняется только то, что всё в ней подвержено изменениям. И воодушевлённый Роматт отменно это знал. Он представлял, как бурный поток перемен сметёт руины былого мира в чёрную, непроглядную бездну, в Море Бессмертия, на самое его дно, вместе со всеми серыми, выцветшими красками. Туда, где никто и никогда их не найдёт.

Когда второй и пятый арканы Мирн Хатра прибыли к Тчеланским вратам, те уже давно успели затянуться, не пропуская новых демонов наружу. А извергнутые потусторонним миром отродья в эту ночь воскрешались очень долго и не ввязывались повторно в бой, чем-то зловещим отличающиеся от большинства арашей, хоть и весьма полезным. Тем не менее, Мизраэль немедленно приступил к подготовке ритуала о закрытии врат, защищаемый от посягательств со всех сторон Рокатором и тенерукими членами Мирн Разора, которых возглавлял Брилл Эйан. И, когда показались первые лучи обновлённого летнего солнца, а последние демонические кости мелких чудовищ безжизненным грузом обрушились на землю, Металлия, Норвагорн и Элезгор обступили самую жуткую и громоздкую из всех выползших тварей. И стоило только солнечному диску присесть на плечо Дрейк, как заключительная искорка пламени в пасти демона померкла, прощально блеснув, будто лунгам на память. Заклятье свершилось, врата сомкнулись изнутри, затягивая восвояси тлетворный демонический дух, и унося с собой скверну с холмов и лугов, но обнажая то, что оставалось прежде незаметным – клочья тел культистов и войска Ткача, растерзанные трупы, вывернутые наизнанку, оторванные руки и ноги.

Вот это – точно картинка «на память», хуже клейма, гравировки, которую трудно стереть с изнанки век, забыть которую нереально.

Всё. Для Лассы это был конец, завершающая ступень, не оправдавшая ни ожиданий культистов, ни прочих лунгов, по привычке возлагающих на каждого н’тала груз из высоких, нравственных надежд. Воды Океана Бессмертия разбились о подножье врат, расплескались по округе, и ушли под почву, чрезмерно размятую демонической поступью и разрыхлённую скверной тления для того, чтобы дать хоть какие-то всходы. И ведь моря и океаны содержат в своём чреве слишком много соли, которая вряд ли позволит проклюнуться чему-то на орошённых ею просторах. Скорее, такой рассол предохранит наделы от укоренения любых засевов и убережёт пустошь от всяческих побегов, ростков. Ибо это и есть чистое, незамутнённое бессмертие, при коем не может погибнуть лишь то, что не живо, что не жило.

Разобравшись кое-как с останками павших, малый круг в медленном, молчаливом и печальном шествии поскакал к лагерю тогда, как Брилл Эйан обещал вскоре их нагнать, ненадолго задержавшись подле Разора.

Только к закату лунги и Рокатор вернулись к костру, что развёл Валентор, который, к слову, даже состряпал вполне съедобный ужин из подручных продуктов. Имперец, пребывающий долгое время посреди тревог и смятения, и не на шутку переживающий как за жизнь возлюбленной женщины, так и новоиспечённых друзей, удивил всех, восседая у огня с миской в руках в компании наспех смастерённых из покинутой одежды чучел. Вызвав вначале ступор и недоумение, затем же волну радостного, расслабленного смеха, историк объяснил свою выходку следующим образом: он полагал, что, если представит всё так, будто в лагере находится гораздо больше народу, нежели один простак, большинство потенциальных вредителей и бандитов обойдут стороной его владения. Хотя… откуда здесь взяться одиноким негодяям? Вероятно, так проще было привлечь нежелательное внимание врагов и попасть в поле зрения дозорных Лассы, но как всегда имперцу свезло.

Лишь после того, как лунги переоделись, очистились от грязи, поели и рассказали о произошедшем бледному от ужаса Валентору, Металлия приступила к осмотру той самой руки, что угодила в воды Рнамнета.

— Поверить не могу, что так легко поддалась этому зеленокожему эльфу! – шипела она, в очередной раз собой недовольная.

Рука от предплечья до запястья покрылась жуткими, воспалёнными пузырями, внутри которых просвечивалась какая-то прозрачная жидкость, но, судя по всему, пострадавшую сыпь мало заботила.

— Интересно, о чём ещё он мне солгал?! А я, наивная дура, кивала в согласии с переживаниями о его несчастьях. Все его истории не стоили тех слов, из которых были сложены.

Валентор, сидящий позади хозяйки ясного близнеца, следил, как по спине древней рассыпаются пряди её пышных, отросших волос, и изучал едва уловимое мерцание в их густых, золотистых пучинах. Ничего не стесняясь и не таясь, он прильнул к локонам и набрал полные лёгкие воздуха, вдыхая вожделенный аромат женщины, прежде так страшащийся косых взглядов и осуждения, сейчас же делающий то, что пожелает, может, и не при свете дня, но в лучах костра, при свидетелях.

— Мне поистине жаль, что так вышло, – мрачно прошептал человек, располагая голову на плече подруги. – Но, есть ещё шанс, что и не вышло вовсе. Вдруг, он и не лгал тебе? Не все лунгидзуры – лжецы и лицемерные воры. Никогда не поверю в это.

— Ничего серьёзного, это ожёг от меттерна, – заключил сосредоточенный на ране мастер меча. – Пройдёт, не оставляя следа.

Норвагорн, что занимался перевязкой предплечья у Великой Госпожи, уже завершал работу, когда неловко дёрнулся, чем и вызвал волну резкой боли в той, которую обхаживал. Металлия шикнула, отнимая повреждённую конечность от неуклюжих лап черноволосого, но он только расхохотался.

— Да ладно! Не делай такое лицо, словно тебе на долю выпали великие страдания! Ты же воин, а не какая-нибудь напомаженная дама из благородной семьи, терпи молча.

Хозяйка ясного близнеца скорчила разочарованную мину и со всей злобы ударила духовного близнеца в бедро, отчего тот тоже взвыл и затем принялся стонать, потирая зону поражения.

— Отличный совет, повелитель. Верну его тебе в следующий раз, когда прибежишь ко мне слёзы лить о своей несчастливой судьбе, – нарочито грозно выговорила она.

Затем водрузила собственные пять пальцев на повязку и показательно сжала её, доказывая бывшему учителю, что не намерена жаловаться и ронять лишние звуки без резкой нужды, умеющая выносить боль так, как и надлежит кому-то, её положения.

— Это – иное, госпожа, – ответил Норвагорн. – Душа всегда болит страшнее плоти. Нестерпимо. Всё же, то был Роматт.

На последнем слоге он печально увёл взор с огня, но тут явился Элезгор без рубахи, в летней ночной прохладе проветривающий своё роскошное тело, и громко проговорил:

— А ромат…т! То-то я почуял, что в воздухе чем-то гнилым запахло.

— Жаль, что тебя рядом не было, тан чатар, – хмыкнул Норвагорн, перебирая пальцы левой. – А то я хлопал ртом, поражённый. Молчал, будто безмозглая дохлая рыбина на берегу.

Сэн чувствовал всю личностную ответственность за то, что не сумел изваять нечто пристойное из Роматта Туарлатора. Ведь патнир для лунга – значительней и ценнее, нежели прямой потомок крови. И, будто благочестивая имперская мать, взирающая на казнь преступного, непокорного сына из первых рядов праздных зевак на площади, вопрошал, что именно он сделал не так, в чём заключается его ошибка.

Семя легко в ком-то оставить и ещё легче позабыть про дитя, но почти невозможно расстаться с патниром, которому отсекаешь росток от души, позволяя привить его и пересадить на себя. Такие семена немалого стоят, трудов и страданий, пролитого пота, и крови, и слёз с обеих сторон. Вдобавок, в отличие от потомства, ученика избираешь самостоятельно. И что выходит тогда? Норвагорн совершил неправильный, роковой выбор, или же его внутренний мир – не суров, а просто грязен, червив? Настолько, что отщеплённые споры на чужеродной почве произвели отраву, вместо настоящих плодов?

Мастер меча поднял испуганные, переполненные едкой влагой глаза на Металлию. Или же вот они, неиспорченные семена его ремесла, в ней? В её душе?

— Даже не думай… – прошептал хозяин мрачного близнеца. – Да, Тайли? Я столько раз превращал эти слова в часть своих заклятий, но никогда не замечал, что тем самым запрещаю себе же размышлять о скверном былом.

И пусть летняя пора куда удобней для розжига Сатамор на небосводе, Ткачихи, тёмной или нет, чем Бледного странника, но Металлия никогда не любила всё, что удобно. Удобно – значит вызывает расслабление, и ослабление, и, зачастую, омертвение нутра. Мёртвые не способны чувствовать, должно быть, потому им не так уж туго, но отчего-то никто из живых не спешил присоединяться к числу почивших на добрых началах.

Ведь чёрный – не всегда равносилен грязному, и не всегда это самый страшный, скверный цвет бездны, небытия. У одиночества, точно так же, как и у уединения, чёрно-синий цвет. Цвет безлунной ночи. Цвет космоса. Путешествия света звёзд через непроглядный мрак. Вот он – новый чёрный тысячелетия, без испорченной, подгнившей репутации, оставивший былое на потом. Бесценный, но дешёвый, от которого не болеет ни голова, ни кошелёк. И если крошечному Бледному страннику под силу прорваться сквозь пелену времён и достигнуть не только глаз, но и души кого-то, настолько отдалённого от тусклой планеты, и порадовать, и побудить к действиям наблюдателя своим белым светом, то что уж говорить о свечении ином, носителем коего выступает каждый, чистый сердцем?

Даже не думай о плохом, взамен думай о чём-то прекрасном.

Неожиданно к стоянке малого круга приблизилась рослая, тёмная фигура. Изначально многие решили, что это – Брилл Эйан, но Металлия сразу опознала в путнике зеленокожего эльфа, хотя бы по размытому силуэту копья в руке. В левой Джнев держал какой-то меч.

— Вот явился тот, кому велико твоё величие, Элезгор, – бросила хозяйка ясного близнеца и потупила взор.

Глава десятая. Последние слова всегда за тобой

Роматт Туарлатор.

Он желал многого. Он желал всего. Возможно, изначально озабоченный острой необходимостью лишь как-то продлить собственную жизнь, всего-то грезил об одном: хотел вычислить верный способ, как можно растянуть каждое «сегодня» вплоть до следующего утра и как полученным покрыть череду предстоящих однообразных дней. Как не дать искре затухнуть, а пламени угаснуть, как продолжить путь, но не подпустить события к итоговой черте. Затем, отыскав (как и полагается в подобных случаях – совершенно случайно) неточную переписку с заклятья Рубинового Джнева о поглощении душ малых происхождений, Роматт начал эксперименты с кого помельче и погаже, с крыс. Тварей незначительных, иногда милых, но крайне зловредных, разносящих блох и болезни, приносящих ущерб посевам и запасам еды – с созданий, до которых никому не было дела в Мирсварине, Митсилане, и вероятно, во всём Ассалготе для которых не нашлось бы защитников. Так затаился ли в крысах вообще какой-то дух? В животных? Словом, ненадолго голодному Роматту хватило начинки несчастных зверушек. Лунг быстро сменил прозорливость на прожорливость, он знал одно – ему нужно нечто более сытное и насущное.

Туарлатор двинулся выслеживать жертв нового образца – ниедов разумных, но таких, из-за которых плакали при жизни, однако после смерти которых не взялись бы слёзы лить. Посему выбор падал далеко не на лучших представителей линии людей. Туарлатор уже чувствовал внутренние перемены, его характер перекроился, впрочем, падший древний никогда не упрекал поглощение душ в столь подозрительных преображениях. Должно быть, всё то тонкое, лишённое волокон, что он присовокуплял к своей изнанке, и скрывало от нового хозяина суть таких странных, противоправных процедур. Каждый очередной глоток эфирной массы из чуждых снов, воспоминаний и желаний, Роматт воспринимал как свой, родной душевненький настой.

Именно так, увеличив сроки жизни всего лишь из-за страха перед неизвестностью и вечными терзаниями в Тчелане под личиной безвольного призрака, который в силах выбраться из мрачных чертогов темницы мыслей разве что на зов хозяина безымянных (не дозволь Арамаль-Ум, то окажется властитель-Мизраэль), Роматт и приобрёл непробиваемую уверенность в том, что в его нынешнем положении повинен не кто иной, как Норвагорн.

Эта идея, совсем не характерная для древнего, представителя самого высокого и мудрого происхождения Митсилана, разъедала Туарлатора изнутри. Вскоре он начал винить бывшего учителя во всех личных бедах, позабыв первопричину гнева и обиды на того. Желал отомстить черноволосому мастеру меча изысканным, утончённым, неповторимым образом и поставить проходимца на место – вернее, посадить его на цепь рядом с собачьей конурой, ведь это-то и считается надлежащим положением для псов любых мастей, пород. Но дни сменялись годами, времена шли, поглощённые души множились (спасибо совершенному заклятью Джнева, которое Роматт тоже сумел раздобыть), и тот, кого вскоре нарекут Тёмным Ткачом, уже не понимал толком, за что же он ненавидит Норвагорна. Иногда всё переворачивалось с ног на голову, и Роматт испытывал столь же страстную любовь и привязанность к хозяину мрачного близнеца, сколь сильно его презирал ещё вчера. Но, как бы чувства Туарлатора не метались от грани до грани, он всё равно никак не мог припомнить лица третьего аркана Хатра.

Затем Роматта захватили ещё более разношёрстные чаяния, и он возжелал того, чего и стремятся настигнуть в жизни почти все смертные, не обременённые ни высоким духом, ни увесистой мечтой: денежного достатка, излишеств, роскоши, молодости и красоты, почёта и положения в обществе… Власти. Всё очень просто, и скучно, и дурно. И даже чуть-чуть смешно. Предсказуемо, без услуг заправских предсказателей.

Несомненно, Владыка Элезгор сказал бы насчёт этой истории, что под тонкую шкурку крыс, кишащую блохами, не втиснется даже самая субтильная душонка. Животные, раздираемые примитивными нуждами, обречены бороться за лучший угол для себя и своего потомства, и несутся по жизни, руководствуясь исключительно желаниями, опираются на четверню из жажды, голода, охоты и похоти. Но душа… лишь душа позволяет владельцу предаваться мечтам.

Трудно представить, чтобы какая-нибудь жирная портовая крыса в сухих доках Эль’Тариота остановилась на мгновение и замерла, замораживая перегонки со временем и смертью, дабы взглянуть на последний луч багряного закатного солнца, двусмысленно вздохнула, и вообразила бы славный новый мир, где каждая хвостатая сестрица её и брат усатый не вредили бы друг другу, но выступали друзьями, подмогой и поддержкой, и шли бок о бок вперёд, рассекая тьму неведения, невежества, невзгод посредством наточенных когтей… резцов?

Или серошкурая проныра грезила бы о чудесном лекарстве, избавляющем сородичей от всех паразитов и страшных хворей, фантазировала бы об искоренении болезней, телесных страданий, о возможности приращивать утраченные конечности и органы, или не ущербную, вполне сносную замену, значительно повышающую качество быта для калек.

Пожалуй, всё перечисленное – только отражения мечтаний Повелителя Элезгора и его верного приятеля Келя Олмира, с которым они на пару когда-то рассуждали о внутренней начинке грызунов, и пришли к единогласному мнению, что нет там ничего, похожего на настоящую, добротную душу ниеда, разумного создания.

Так отравил ли себя Роматт крысиным нутром или главную роль в постановке его безумия сыграли ничтожные стремления простого народа, выброшенного общностью на обочины дорог? Не так-то легко назвать первопричину упадка, но Элезгор всегда полагал, что человечество в большинстве своём не далеко ушло от пушистого бича портов и городов с плохими стоками – это всё те же безмозглые животные. Людей кусают блохи, заставляя искать новые методы и способы избавления от зуда, но, по сути, блохи ими же и руководят, отнюдь не многочтимые и восхваляемые человеческие боги.

Скорее всего, путь к полному уничтожению лунга в Роматте начался очень давно и именно клятвопреступление дало отмашку этому забегу на скорость, в день, когда Туарлатор не выдержал натиска и безжалостного характера учителя, и улизнул от него, расщепляя собственную душу на части. Словно плод овоща, оставаясь цельным, сохранял в себе и сока и свежесть, но стоило только разделить его на порции, разделать, и тот принялся хиреть и заветриваться. Гнить.

И что в конце концов ведёт за руку Туарлатора? Лишь гнев на Норвагорна? Жажда крови? Желание отомстить? Что ещё скрывается за просторным балахоном тлетворного бога? Что под его робой? Секретное оружие, мотив, карта, план, конструкт? Или только гнилой «ароматт», привлекающий множество мух?

Элезгор не знал ответа на этот вопрос, точно так же, как не знал его и Норвагорн. Великий Проводник стоял у кромки подземного озера Рнамнет и принюхивался, раздумывая о приключившемся и делая забавное, сосредоточенное лицо охотничьей гончей. Ищейки, что, обнаружив подбитую добычу, замирает в позе, указывающей в том направлении, где и схоронилась дичь. Во всяком случае, так говорили свидетели, наблюдающие в тот день за Серебряным Быком.

Однако, сколько не принюхивайся, Элезгор – не пёс, и даже не полноценный бык, и демона в водах ему не уличить. Валентор отрыл на складах Лассы небольшую лодочку, в которой и отвёз на середину озера хозяина Сверкающего клинка, неуёмного, неспособного сдаться, успокоиться и сложить руки по бокам. И там, посреди равномерной глади тёмно-синих, чуть серебрящихся подземных вод, иногда колеблющихся, временами мерцающих, лунг плавно погружал остриё меча в жидкость и ждал чего-то от неё. Отклика, ответного зова, звона, отсвета, желал увидеть силуэт араша-оборотня, но… шли часы, всё менялось в помещении, запахи, тени, огни… всё, кроме этой картины. И на закате Элезгору пришлось заключить:

— Здесь нет никакого демона. По крайней мере, нет ныне.

Валентор, сидящий на вёслах (ибо он один из присутствующих ничуть не опасался жижи с меттерном и кровью демона), нахмурился, внимательно изучая, как по прекрасному лицу повелителя скользят причудливые, жутковатые тени, порождённые игрой солнечных лучей на поверхности озера, так похожие на юрких, проворных змей.

Брилл Эйан, завершив сложный процесс варения «красного зелья от безумия» (благо, в форте удалось обнаружить каждый из многочисленных ингредиентов), приступил к созданию «зелья беспамятства» для себя. Собрав все хмельные напитки, наличествующие в распоряжении обнищавшего Культа, эльф попросту смешал их в одной таре, приправляя состав вином, разведённым водой. Вкус получился отвращающий, но вкус – самое малое, что теперь интересовало Брилиана. Он надеялся, что сможет напиться так сильно, как делают это его менее культурные собраться – озёрные эльфы, в разгаре неистовых, дикарских празднеств и обрядов, и позабыть обо всём, вверяя подкосившееся тело виноградному, спиртному божеству. Так или иначе, из-за тошнотворного «нектара» ручного производства эльфийские мысли бы забродили и получился бы чудесный, одурманивающий эликсир забвения, позволяющий оставить любовь Брилла Эйана с привкусом горечи позади.

Он, усевшись за длинный деревянный стол на кухне, по бокам от которого распределялись простые, плохо обтёсанные лавки, выставил один стакан для себя и два расположил напротив, наполняя каждый смесью. Мастер Норвагорн, обычно с радостью примыкающий к эльфу при возлияниях и порой ищущий его компании, на этот раз решил не вмешиваться и занял место за соседним столом, точно таким же, за спиной Брилла. Но долю напитка позаимствовал у остроухого, всё-таки.

Совсем недавно за этими столами трапезничала Ласса, прямо на кухне, право слово, как какая-то прислуга, да содрогнутся звёзды, будто простаки! Ещё раньше здесь разыгрался нешуточный бой Металлии и Ирсарга Ни, сокрушивших половину имеющейся утвари и провизии. Сейчас уж механик времени почил, не изволив и рта раскрыть. Его утянуло на дно поражение плоти, распространившееся невероятно быстро, подогретое меттерновой пылью.

Так был ли демон в водах Рнамнета? Видимо, был. Иначе… откуда взяться поражению плоти на теле Ирсарга?

Те счастливчики из культистов Лассы, которые не сложили голов на поле брани с демонами Тчелана и Ткачом, на так называемой «арене смерти», разбежались в неизвестном направлении, поджимая хвосты, и малый круг не стал преследовать их. Чего не скажешь о Мирн Разоре. Настигнуть и следить за каждым шагом, пусть случайным – вот команда, что получили тенерукие браться и сёстры от Брилла Эйана сразу после битвы. Сам владыка тоже не вынырнул из гущи сражения невредимым – но, к счастью, его раны остались от соприкосновения с обыденным оружием, но не демоническими когтями и зубами, как и не с меттерновыми клинками. Правую половину лица эльфа украсил глубокий порез от челюсти до внутреннего края брови. И это лишь то, что рассекло поверхность, очевидное всякому ротозею, ибо истинный ущерб, нанесённый Бриллу, нельзя было оценить в каких-то там шрамах.

Рану остроухому аккуратно заштопал лично Элезгор, недурно научившийся такому искусству от Чёрного лекаря, и вот хмурый Брилиан молча сидел и поглощал неведомое пойло кружку за кружкой, в надежде избавиться от боли, и от тяжких воспоминаний.

Малый круг решил вернуться в форт Рнамнет и обыскать его как полагается, а затем… затем Элезгор планировал двинуться обратно, и увести с собой друзей. В Эль’Тариот, за нормальной, весомой подмогой. Ведь то, что приключилось между Справалоном и «горами» Анурсат – не шутки, не забавы и не игра. Повелитель Архива не помнил, когда видел столько мёртвых тел н’талов в одном месте – нет, даже не при Ранд’юре. Второй Беспокойный покров лета, не иначе. Глава номер два. И теперь ни Круг, ни Мирн Кас не сумеют (и не осмелятся) пренебречь обстоятельствами. Слоняться под боком Ткача неблагоразумно. Опасно. Разумней остеречься, и запастись терпением, как и надёжным оружием.

Рубиновый Джнев – единственный, выплывший из Лассы уцелевшим, лунгидзур. Он объявился, выйдя на свет стоянки лунгов, и принёс с собой меч Серкудны по прозвищу Дирван. Крысолов. Когда в назначенный пункт подоспел Брилиан, так и не обнаруживший ни тела возлюбленной, ни следов её, то меч оказался первым, что он узрел.

Теперь же Брилл пил какую-то гадость, до сих пор не зная, жива Серкудна, или уже мертва. Но похоронный стакан выставил и для неё. Всего на столе покоилось два нетронутых напитка – один для Серкудны, другой для сестры эльфа, Гвиднен Лун. Покой для покойных ныне? Но что делать ему?

Между призрачными гостьями, приглашёнными к трапезе, устроилась небольшая, изящная деревянная коробка с игрой, в которой по продолговатому полю перемещались два сорта фишек, согласно сумме чисел, выпадающих на костях. Считалось, что такое развлечение способствует преодолению препятствий на пути в Тчелане и достижению светлых чертогов под Незримыми Небесами для погибших эльфов. Брилл часто играл, представляя, что помогает сестре добраться до заветного в новом мире, и, несмотря на то, что Серкудна, будучи лунгом, не веровала в подобное, сегодня глава Разора проводил партию только для неё. Именно поэтому присутствующие, не разделяющие взглядов эльфа, но почтительно относящиеся к нему самому, предоставили уединение печальной душе остроухого.

Правда, это не касалось Валентора – любопытного, всюду сующего собственный нос, и не особенно-то обходительного. Имперец без лишних церемоний уселся рядом с Брилианом, но эльф не воспротивился такой нескромности и не пытался прогнать пришельца. Вместо этого он нечленораздельно пробубнил:

— Если ты много пьёшь, значит, тебе имеется, что запивать.

— Бесспорно, – тихо подтвердил человек. – Но, думаю, у лунгов на этот счёт водятся иные соображения.

Эльф промолчал, только выплеснул в рот всё, что находилось в стакане, затем наполнил ёмкость повторно и тут же пригубил ещё. В другом стакане потряс немного игральные кости, выбросил их на стол, между двумя собеседниками, с великим трудом подсчитал сумму выпавших очков и перенёс фигурную фишку на положенное поле.

— Твоя рука заледенела? Тогда я возложу на неё свою и отогрею, – мечтательно, но неразборчиво протянул опьяневший Брилл, обращаясь, по-видимому, к иллюзорной Серкудне.

— Возможно, ещё не всё потеряно! Никто ведь не нашёл её тела.

— Её тела! – перебил историка эльф громогласным, почти непристойным смехом. – Её тела никто не нашёл! По-твоему, человек, мне должно слаще от того статься? Что проще принять, с чем легче смириться? С тем, что возлюбленная почила, не успев сказать последнее слово для тебя, или с тем, что подло сбежала, бросив и тебя, и ваше дело, предав всё сказанные до этого слова?!

В конце речи Брилиан сорвался на такой жуткий крик, что Валентору сделалось и страшно, и дурно. Норвагорн, спокойно сидящий и недвижимый, напротив, всё будто бы мимо ушей пропустил, увлечённый распитием браги в одиночку.

— Если я здесь сейчас, рядом с тобой, – уже спокойным, пристыженным голосом продолжил вещать Брилл для любимой женщины, – то значит, что все предыдущие тропы были выбраны верно и привели меня к нужному результату. Так я считал. И что теперь?

А теперь, покуда солнце не лопнет от натуги и не укатится за горизонт, эльфу предстоит пить и пить сущую отраву, редкостную гадость, отнюдь не первоклассное арктенское вино, и даже не вильтеарское. Но. Есть ли разница, ведь на выходе – всё одно и всё сливается в единую жёлтую жижицу? Неужели, это наказание Бриллу за то, что он возомнил, будто приключившееся не зря происходило с ним? Даже смерть дорогой сестры. А сейчас… сейчас же вообще всё – тщетно. Не имеет смысла.

— Люди… вы любите карточные игры более других. Там имеется всё, что дорого вашему сердцу, – как-то мрачно и зловеще шептал эльф, не смотря на имперца. – И мечи, и посохи, и кардны, и кубки. Насилие, деньги, хмель. Моя же игра зовётся армлех, и в ней ничего нельзя выиграть для себя.

И если однажды в водах Рнамнета скрывался демон, некий просеиватель мечты, то от грёз Брилла не осталось и капли, они все утекли, невесомые, сквозь решето его сита.

Валентор, вмиг потерявшийся, медленно и аккуратно поднялся с места, желая поскорей сбежать с поста скорбящих. Что за кладбище былых надежд? Тех, которым не нужно вливать в себя оборотное зелье для того, чтобы за мгновение в разочарования перевоплотиться. Да… Надежда – страшный демон.

— Мне очень жаль, Брилл. Соболезную, – неуклюже проворчал человек, но всё-таки сделал это сердечно.

Валентор – не Элезгор вовсе. И, хоть имперец именовал себя писателем, он не знал, что надлежит говорить во всякий момент своего существа, не владел подходящими словами для любого события, и не понимал, когда возникает пора для откровений. В дверях кухни молодой господин натолкнулся на Джнева, но чересчур погрузился в раздумья даже для того, чтобы окатывать зеленокожего презрительным взглядом.

Вероятно, Владыка Элезгор сказал бы, что пустыми, бессодержательными удовольствиями нельзя насытиться, ибо они опустошают. И сколько бы ты не выпил – всё мало, и ви́на будто сами выпивают тебя. Да, именно это он бы и сказал. Но что до тех моментов, когда ты воистину хочешь стать пустым и бессодержательным, словно позволяя кожице растрескаться и выпустить весь скопившийся внутри сок, вызывающий чрезмерное давление и неудобства? Боль? Будто вскрываешь не фрукт вовсе, но гнилостный нарыв. Что тогда? Разве нож тогда не сыграет прекрасную службу? Ровно, как и крепкий яд вина и нэла, разъедающий стенки, делающий их сетчатыми, проницаемыми?

И почему Валентора так задело чужое горе? Эльф по имени Брилл Эйан? Потому, что он видел здесь некрасивое, уродливое отражение и себя лично, и возможный конец его отношений с Металлией? Что, если всё завершится столь же печально, тлетворно, а человек не решил даже, во что он верует и по каким обычаям изволит хоронить свою любовь? А как она похоронит его? Проводит словами, «прощай, увидимся в Ределе»? Но разве Редел – это приют для него?

Опустившись на первое встреченное сидение, и полностью попадая во власть тоски, Валентор извлёк из потайного кармана богатого, но уже изношенного камзола маленькую книжицу, что теперь почти всегда брал в путь. Однако скоро восторжествует лето, и жара, и придётся сменить одеяния на более уместные, подходящие. Пусть зной совсем не ощущается здесь, в подвалах, в ледяных коридорах Рнамнета, но солнце всё сильней нагревалось день ото дня. Найдётся ли в новых нарядах карман для такого добра?

— Брилиан, иди и выиграй очередной бриллиант в карты с судьбой, – Валентор неосознанно прошептал напутствия и пожелания на удачу для эльфа, однажды проявившего радушие, и даже поделившегося с чужеземцем собственным дневником.

Человеку было трудно поверить, что ныне он так близко подобрался к местам, когда-то описанным на страницах под кроваво-коричневым переплётом заметок Брилла, которые родились благодаря впечатлениям от Отмарны. Элезгор, проносящийся мимо, сперва краем глаза приметил расстроенного Валентора, затем остановился и придвинулся к приятелю.

Молча постояв возле друга некоторое время, Великий Проводник присел рядом, не задавая лишних вопросов. Валентор назрел сам, и сам же изрёк:

— Я не хочу прощаться. Ни с вами, ни с Тайли. Но… что, если?.. Ты ведь всё понимаешь. Что тогда? Мне никаких слов не хватит, чтобы выразить то, что я думаю. Что чувствую сердцем.

— Все слова – у тебя.

Складывается так, что все составные части «великой проникновенной речи» уже заведомо знакомы имперцу. Нет, он знает их, они ему известны, но человек не может выразить детали, извергнуть на поверхность, научить язык, как полагается во рту вертеться, чтобы произвести на свет необходимый звук, слог, свист. Как принудить важнейшие слова подняться и покинуть сердце, сорваться с губ, слететь с зубов, когда они так дороги? Хотя… кто произнесённому назначает здесь наивысшую ценность? Ведь не менее дорого и драгоценно то, что внутри нас бурлит, никогда не выходя на сцену.

Да, лунги свято веруют в слова. Но люди – нет.

Тем же вечером, выбравшись из Рнамнета и удалившись на пристойное расстояние (и захватив пьяного вдрызг эльфа, попутно увещевая того, что форт Лассы – вовсе не гостиничный двор и лучше здесь надолго не задерживаться) малый круг разбивал новый лагерь у мутной реки неподалёку. Но взволнованный Элезгор соблюдал безмолвность, держался ото всех поодаль и что-то усердно выбирал из поклажи, чем и привлёк внимание Металлии.

Она подкралась к нему со спины, бесшумно, незаметно. Хотела застать врасплох и напугать друга, но испугалась первой. И вот Великий Проводник опять выиграл партию в «забавы лунгов»… Выиграл бы, коли бы играл тогда, но он оставался непричастен к играм, вовсе непреступен. Элезгор увлечённо набивал лёгкую суму каким-то скарбом, одетый совершенно неприметно, в захудалое, пыльное тёмно-коричневое пальто с капюшоном и потрёпанный камзол, настолько убогие и блёклые, что хозяйка ясного близнеца невольно поперхнулась. Неужели этот щёголь привёз с собой такое барахло? Очевидно – да… Но для чего?

— Ты куда собрался на ночь глядя? – недовольно проворчала Металлия, всплеснув руками. – Молча, ко всему?

Хозяин Архива мрачно вздохнул и медленно повернулся, устремляя на подругу два ярких глаза, светящихся в сумеречной мгле. Он хотел было что-то сказать, защититься, отбиться, атаковать в отместку, но только усмехнулся:

— Что приключилось с твоим излюбленным плащом?

Дрейк возвышалась напротив Элезгора в старом, истерзанном пальто и сурово сводила брови, но хмурый вид её, отчего-то, не внушал угрозы. Образ лишился всяческих оттенков серьёзности, всех рычагов давления, в один взмах ресницами, в один щелчок, как и её многострадальный наряд вдруг оказался без рукавов, без былого блеска змеиных, лоснящихся чешуек.

— Пришлось его немного… усовершенствовать, – хмыкнула женщина.

Один рукав, крепко вымокший в водах Рнамнета и насквозь пропитавшийся частицами меттерна, пришлось бы отрезать в любом случае, но Великая Госпожа всё ещё была не готова прощаться навсегда с возлюбленной деталью гардероба, и просто отсекла второй рукав, в угоду соразмерности.

— Признайся, время пришло. Его час пробил, и это – час избавления от лохмотьев, – продолжал отшучиваться Элезгор, выдавливая напускную, высокомерную улыбку, но Металлия подошла ближе к другу, и он замолк.

— Куда ты собрался?

— Известно куда, женщина! В Эль’Тариот! Коли вы все не желаете туда отправляться, то кто-то должен этим заняться. И вот ещё что… ты дашь мне своего коня.

— Что? – она округлила глаза и те легко бы посоперничали в размерах с лунами.

— Именно, ты дашь мне своего коня. Он нужен мне, как посыльному. Твой волшебный конь, он не знает устали, скачет лишь вперёд, зрит во тьме ночной. Отменное подспорье, – Элезгор показательно развёл руками, обозначая, что ночь вот-вот нагрянет и потрясёт округу, сомкнёт над ней ладонь.

— Ум потерял вконец? И потеряешь ведь, усевшись на моего коня. Совсем… – хозяйка ясного близнеца постучала по отвороту пальто Элезгора, но тот ловко отловил её руку в свою могучую длань, – …совсем одичал. Безумец. Что ты задумал, гад ползучий?

Благо, они оба были в перчатках. Элезгор притянул её кисть к губам, но одаривать трофей поцелуями не взялся, словно лишь пытался закрыть себе же рот чужими пальцами, ведь твердить одно и то же так устал.

Собеседники не знали, потому что не хотели знать, но в тот момент за сей славной картиной маслом пристально наблюдал смурной имперец, «лазутчик», случайно проходящий мимо по «маленьким делам». Он стоял средь зарослей ракитника, прикрытый кустарником и спереди, и с тыла, со всех фронтов. Он следил за каждым жестом, каждой фразы лунгов выжидал, стерёг их, гневно искривляя мину, но затем остепенился. Одёрнул сам себя. Металлия, как водится, не клялась ему в любви, но подарила обещание хранить верность, быть только с ним. И разве теперь имперец имеет право так с благоверной поступить? Наплевать на обещания, закрыть глаза на преданность? Нет, слежка, подозрения – оскорбительны, унижают их двоих.

— Ладно, Норвагорн не желает возвращаться, ища понапрасну смерти везде, где только можно. К его выходкам я уже привык за три покрова и смирился с ними, но ты-то мудрая женщина, должна быть осторожна. Садись на своего коня, и отправляйся домой, рядом со мной, и со своим попутчиком, Валентором. Незачем ходить по пятам за Ткачом, не нужно лезть носом в чан с кипящей лавой. Не будь столь непреклонной.

— Ты хочешь, чтобы я бросила бывшего учителя и бывшего попутчика, чтобы они разбирались вдвоём? Будто Сэн сейчас отступит … ты его прекрасно знаешь. Я никуда не поеду с тобой. Разве безымянные Мизраэля – дурные гонцы? Отошли с вестями их, этого хватит и Мирн Касу, и Кругу.

Металлия медленно вытянула руку, отнимая её у Элезгора, но тот не шелохнулся, позволил ей. Человек, вначале карауливший древних, уже давно покинул тайное убежище, и этого не видел. Он скрылся, оставляя на дозоре веру взамен собственных очей.

— …ко всему, моего коня ты тоже не получишь. Сам ничуть не разумней Сэна. Ничуть. Ты сойдёшь с ума.

— Металлия, – очень вдумчиво и требовательно возвестил Элезгор, и казалось, будто листья и травинки содрогнулись перед ним. – Мне нужен Бротизар. И я не сойду с ума. Обещаю. Я хотя бы раз в жизни подводил тебя? Давал повод для сомнений? Доверься мне.

Госпожа пятый аркан поворчала, издала ещё пару-тройку забавных звуков, но затем всё-таки согласилась, смачно щёлкнув пальцами:

— Забирай коня, Аман-Тар.

Элезгор, ничуть не изменившийся в лице, водрузил левую ладонь на плечо Дрейк, а в правой преподнёс ей что-то маленькое и мерцающее.

— Молю тебя, будь аккуратна и благоразумна. Не лезь вперёд, не кидайся на мечи, и помни, что клинки врагов выкованы из меттерна ныне. И следи за Сэном. И его чааруном тоже. И за Валентором следи. Как не страшно признавать, но ты – наиболее трезвомыслящая из моих друзей. Помимо Рокатора, разумеется, – он хмыкнул в заключение.

— Что это? – непонимающе прошептала Металлия.

Она не слушала нравоучений Элезгора, не смотрела на него, только неотрывно глазела на серую перчатку лунга, посередине коей простиралась тонкая цепочка. Личное украшение Великого Проводника, его бессменный, обожаемый, сокровенный талисман. Разве Металлия хотя бы раз в жизни замечала, чтобы Элезгор снимал этот свой откровенный, и коронный наряд?

— Нет. Нет, я этого не приму.

— Примешь. Молчи теперь, я объясню. Мой черёд. Эта цепь… не моя, она принадлежала тому, кто дорог сердцу был когда-то. Но время идёт, всё меняется, и даже бессмертные жизни обрываются с лёгкостью, не свойственной тайлину. Вначале, когда я узрел тебя на том собрании, в Нат Комсате, то решил вдруг, что ты и есть хозяин украшения, былой её владелец и творец. Вернувшийся в Митсилан под другой личиной. Это смешно, конечно, и нелепо, но чем араш не шутит, скажи мне? Почему такого вовсе не может произойти? Почему это – не имкас? Всего лишь моя мимолётная слабость, пустая надежда, поэтому тогда я столь пристально на тебя взглянул. Ты – проницательная особа, и сразу всё уловила, а мне пришлось выгораживаться. Но вскоре обстоятельства прояснились, и даже мне, старому слепцу, стало очевидно, что ты – не та… не тот погибший лунг, за которого я изначально тебя принял. Ты иная. Но это было уже не важно, не значительно, ведь впервые за долгие годы мне сделалось по-настоящему страшно, но и любопытно. Нестерпимо интересно. Наконец, я чего-то ждал! Продолжения, развития, событий… жизни. Потому что ты была здесь, и ты – жива. Я понял очень важную вещь – живые дороже мёртвых. Благодарю тебя за это.

Металлия смотрела на него безмолвно и пристыженно, хоть и не имела перед Элезгором никаких прегрешений, а он уставился на неё так же проникновенно, как при первой их беседе с глазу на глаз, в захламлённом кабинете Великого Проводника, у окна. Ещё чуть-чуть, ещё капля давления со стороны Серебряного Быка, и лицо женщины вспыхнуло бы красной краской. Засияло бы огнём, ярче любого маяка. Однако лунг удержался в рамках приличия, сохраняя внушительное расстояние между двумя, как и пламень горячих объятий на кончиках пальцев, за собой, у себя. Но не для…

Хозяин Сверкающего клинка крепко сжал кисть Дрейк, в которую вложил подношение.

— Пусть лучше цепочка побудет у тебя. Я хочу расстаться с печалью, перестать поклоняться ей и превозносить её. Цепь принесёт тебе удачу, не сомневайся, – он располагающе усмехнулся на последнем слове. – Это же тайлин, твой именной металл. И не забывай, Металлия, что это – не оковы вовсе, но аркан – петля, могучее орудие, которое всегда у тебя на поясе. Всегда за тебя.

— Как прикажешь, Повелитель. Только не смей со мной прощаться, – измученным голосом прошептала Дрейк.

Опять где-то в уголках её разноцветных глаз застыли слёзы, но так и не прокатились по щекам. Элезгор нервно проглотил ком в горле и направился к Бротизару, который шатался без дела на опушке.

— И, Тайли, не упускай илара из виду, наблюдай за ним в оба. Араш, может, и шутит, я – нет.

Когда Элезгор ускакал в ночную даль, верхом на вороном демоническом жеребце, точно также резво и неожиданно, как и въехал в предместья Эль’Кавре после затворничества в башне, Металлия и Валентор остались наедине, лицом к лицу, всё искали что-то в очах друг друга.

— Он предлагал нам вернуться в Эль’Тариот. Нам всем.

— Но мы не вернёмся, так? – хихикнул чужестранец. – А ведь ты совсем недавно грезила о тёплой ванне, или горячих источниках Бругма́т близ светлого города.

— Он подарил мне это, – тихо простонала Дрейк, размыкая длань и демонстрируя попутчику цепь из тайлина, между звеньями которой блистали маленькие, белые кристаллики. – Он сказал…

— Нет, не надо передо мной отчитываться. И оправдываться тоже не надо, – имперец прервал поток её откровений, повторно сдавливая кулак Металлии. – Сказал то, что сказал. Так было нужно. Ты в этом не виновата, да, впрочем, он тоже не виноват.

Отчего-то Валентор чувствовал, что виноват здесь только он сам, иноземец, странный странник, куда сильней кого-либо ещё. В будущем хозяйку ясного близнеца могла ожидать лучшая, более долговечная и безболезненная любовь, чем сумеет предложить ей какой-то смертный. Пусть и с вполне бессмертной, незыблемой душой.

Но… он выбрал правильное место, вместе с возлюбленной, и стоял рядом с ней, смотрел на неё, тогда, как между тёмными фигурами любезных друзей балансировал кулак Дрейк, крепко оплетённый пальцами человека. А цепь из тайлина… она где-то там, на дне прикосновений. И за замком из рук.

— Теперь янтарно-зелёный и светло-голубой – мои любимые цвета, – протянул двусмысленным тоном имперец, имея в виду глаза древней.

— Замолчи, проходимец, – усмехнулась она, и искренняя, счастливая улыбка пробежалась по её губам, отпуская напряжение по ветру, гулять.

Когда-то Металлия заявила, что Валентор не смог бы и север от юга отличить даже в безоблачную погоду, но теперь всё выглядело иначе, да и сам имперец сделался иным. Он чётко знал, где каждая из сторон света, легко разбирался в пересечениях путеводных звёзд и скоплений, и безошибочно мог определить собственное местоположение в пространстве. Нет, не только лишь собственное. Их положение, двух путников, относительно неба, относительно звёзд.

Резкий, глубокий и могучий вздох разрезал тишину, до этого едва звенящую и переливающуюся редкими ночными звуками: одинокой поступью прохожего за окном, стрекотом сверчков или цикад, лёгким пением ветра. Элезгор, видимо, заснувший крепко и беспробудно прямо перед каменной решёткой, отделяющей просторные чертоги от улиц Эль’Тариота, поднёс руку к взмокшему лбу, и книга, что дремала у него на груди, соскользнула на пол.

Полупрозрачные, сетчатые занавеси, должные огораживать залы «Серебряного ручья» от избытка насекомых, надулись, словно тонкотканные паруса волшебных лодочек для бабочек-фей из детских сказок, и перекинулись через хозяина поместья, заодно с кушеткой, на которой расположился лунг, и создали полог. Так Элезгор засыпал ещё в собственном доме, проснулся же гораздо ближе к ночному Светлому городу, чем к очагу имения. Ему снилось что-то тревожное, зудящее, всё тело повелителя покрывала холодная испарина, и древний беспокойно смахнул налипшие на брови волосы.

Не мудрено, чего стоит небрежный, ленный сон посреди жаркого лета? Всё ещё облачённый в роскошный кафтан из чёрного бархата, Элезгор поспешил избавиться от неудобства и излишнего тепла одежд. Пробежался ловкими, длинными пальцами по уже расстёгнутым пуговицам, но замер. Почему? Ему почудилось вдруг, что из-за полога-шторы за ним наблюдает некая дама.

Кто это? Металлия? Не может быть, ибо госпожа пятый аркан осталась подле малого круга и попутчика, где-то на границах Справалона и Последнего Южного Рубежа, землях, залегающих так далеко от Эль’Тариота. Или же это Лесна?

Элезгор судорожно вздохнул пару раз и мираж рассеялся, а женский силуэт растаял. Никого здесь нет, в летнем кабинете Владыки, кроме него. Это – всего лишь отголосок невнятного, расплывчатого видения, не более того.

Или… всё же там что-то было? И перед господином предстало не видение… но провидение? Великий Проводник устремил взор на густую, бледно-жёлтую, будто надкусанную кем-то Дион. Но… нет. Дион не убывает сегодня, она сегодня растёт.

Внезапно он вспомнил свой сон, отчётливо и ярко. Сочная луна разболтала обо всём, словно выведенная умелой рукой художника на полотне городского пейзажа, погрязшего в чёрном и тёмно-синем. Написанная единым мазком неразведённой, тягучей краской, (в ущерб тем прозрачным тонам, которым часто отдают предпочтение рисовальщики), жаркая Дион намекнула на нечто далёкое, прекрасное. А без покрывала из облачков и газа Дион не способна лгать, ни в чём.

Элезгору снилось то, что имело место быть однажды. Давным-давно. В незапамятные дни. Всё происходило даже не в Мирсварине, но за гранью его, в глубинах Митсилана, когда Серебряный Бык странствовал. Происходило… слишком громкое слово, ведь именно действий тогда так не хватало больше всего. Не происходило ничего.

Хозяин Сверкающего клинка сплавлялся по бесконечной, извилистой реке, петляя между высокими, отвесными скалами и утёсами, сложенными, скорее всего, из известняка. Кое-где на их неровной, песочно-белой поверхности вспыхивали яркие, тёмно-зелёные кроны низкорослых, искривлённых деревьев. Элезгор был один, лишь в компании лирна – Красной Струны, единственного собеседника на сотни вех вокруг, единственного друга вблизи.

Невероятно спокойные воды выглядели монолитными, изумрудно-зелёными, как будто однородный, чистейший нефрит расплавили и залили полученной пастой целое русло реки. Затем эмаль застыла и стала претворяться жидкостью, то ли в угоду и по воле богов, то ли в насмешку над ними. Элезгор плыл на тонкой, длинной ладье по узеньким ущельям. Под надзором каньонов, которых уже нет, теперь их поглотила вода… пожрало время. Впереди стелилась тишина, и всё же весьма надёжно слышалось, как года и вехи эпох утекают по склонам гор. Тишина всегда была жадна до каждого мимолётного, случайно обронённого звука, и раздувала улов до невообразимых масштабов при помощи верного подручного – эха. Стоило только Элезгору коснуться пальцами струн, как эта черта ещё настойчивей заявляла о своём могуществе, усиленная и разнесённая нависающими над лунгом скалами.

Он был один тогда, совершенно один долгие луны. Мало кто знает, но от прежнего лирна Элезгора почти ничего не сохранилось в итоге, ведь прошедшие дни, ровно, как и постоянное использование, изъедали инструмент в труху. И всякий раз наступал тот час, когда первому аркану Архива приходилось мастерить новый корпус для поющего, но не болтливого спутника. Однако, вместо того, чтобы начинать свежую главу музыкальной истории, а работу с нуля, Элезгор всегда что-то да и сберегал от былого люта, будто перенося сосредоточенную в детали частицу духа лирна в обновлённое тулово.

Люди, разлучённые с родиной, постоянно скучают по ней и тоскуют, но отчего? Душа человека часто привязывается к дому, к гнезду, к произвольной точке на карте, к стране или даже просто к углу, к кровати. Душа древних иная, ведь её дом – весь Митсилан, если не больше. Весь Ассалгот, да и то, до тех пор, пока сознание не покидает оболочку из плоти и странник не отправится в Покой.

Страшнее всего в том путешествии по каньонам Элезгор скучал не по Мирсварину, но по бумаге и по чернилам. По записям, и выводил водою строки на поверхности дна своей лодки. Но текст высыхал, бесследно исчезая. Не оставляя отметин, слов. Что это были за слова?

Но… это случилось в реальности, а сон владыки продолжал развиваться и плыть. Изменяться… и вдруг излучина реки приводит ни в очередное тесное ущелье, но на гребень Тчеланских мрачных вод.

В разгар ночи, находясь на судне в центре водоёма в штиль, можно вообразить себе, что дрейфуешь не по волнам, но плещешься где-то среди светил, конечно, если вокруг нет ни облаков, ни островов. Небеса срастаются воедино с отполированным зеркалом стоячих вод. Но тогда не было ни звёзд тебе, ни лун, ни пояса Дион, и небосвод прикрывала ширма из слоя ровных, серых туч.

Правда, Элезгор всё равно разобрал там что-то. Кое-что. Отражение старика-скитальца. Нет, не самого себя, хоть владыка теми днями и заседал в башне Лог’Тчангра, и внешне никак не напоминал истинного лунга. И даже не «личного проводника» по Тчелану Металлии – ведь мало ли изувеченных теней шатается по незримым мирам и их закоулкам? Для каждого страждущего сыщется подходящий «друг» или «подруга». Элезгор знал, что наткнулся на отпечаток Тёмного Ткача. Наступил на его призрак, его силуэт. Любое отражение легко испортить, лишь дотронувшись до края чаши с жидкостью. Что и говорить об иллюзорных тенях на воде? Однако, древний был уверен, что этот трясущийся образ – и есть его первичная цель. Тогда же хозяин Сверкающего клинка обычной водой написал слова на досках плота. Выводил строки пальцами, стремясь запомнить, выгравировать след в душе. Но следа нет.

Что это были за слова?

Нужно лишь вспомнить. И вот, совсем того не ожидая, не ища, и даже не желая спать, Элезгор вдруг вспомнил давно забытое. Забвение путешественника отступило, отстранив мерцающий полог полудогадок, и Великий Проводник понял нечто невероятно важное. Нечто идеальное. Совершенно. Случайно.

Неужели, это вспышка тысячелетия? То самое озарение?

Вспышка тысячелетия и её небывалый блеск – лишь проносящееся мимо впечатление, взрыв от которого переворачивает всё существо. Короткая, яркая, ослепляющая, оставляющая след; нестерпимый и не проходящий ожёг. Клеймо прямо на дне судна, экспедиционного корабля. Будто напоминание, знание карт любых путей и дорог, заключённые в единственном зерне. Отголосок откровения, но не само откровение – его необходимо додумывать, мыслить, искать, попутно ожидая отклика от глубинных слоёв.

Элезгор, переполненный окрыляющим вдохновением, источник которого крылся, несомненно, в майне (на этот раз) подскочил на ноги. Вмиг растерял былую неуверенность, все тревоги, все опасения, уже до того, как сумел добраться до письменного стола. И как же славно, что он теперь не один в лодке, посреди беспокойного океана Вод Бессмертия, но в кабинете Властителя, Градоправителя, окружённый толпами людей. Выхватив из подставочного резного стакана первый попавшийся дашр, Серебряный Бык Предела начертал знаки, слова и символы на простом листке бумаги. Рука сама его вела.

Следующим утром, вполне ясным и прекрасным (коими и славился Эль’Тариот – чудесный оплот древних) Великий Проводник, десятый аркан Мирн Хатра, первый аркан Архива, владыка лирна, Серебряный Бык из Тистнора, Хозяин Сверкающего клинка из Тисна и владелец ещё множества, множества петлей и именных печатей, беседовал со старым другом, Дэйром Саисс Орлой. Безупречный Великочтимый Строитель по-прежнему был шестым арканом Хатра, бессменным, занимающим свой пост, вероятно, дольше любого из древних.

Но Элезгор так и не осмелился пересказать другу всё то, что открылось ему предыдущей лунной ночью. Ещё никому он не поведал этого, даже вслух ни разу не произнёс, страшащийся то ли проделок злых духов и арашей, в коих более верует Валентор, нежели лунг, то ли насмешек недобросердечных звёзд. Поэтому, возбуждённый и едва способный подавлять нахлынувшие чувства, Проводник Архива очень плохо слушал речи Дэйра.

— …почти всё готово, и, тан чатар, именно ты должен возглавлять наши отряды, и никто другой, – затем Орла расслаблено хмыкнул, упирая руки в бока. – Как в былые времена, право слово! Слово! Твои слова всегда звучат убедительно, и нам не придётся гадать, как придать им вес.

— Пусть лучше будут невесомыми, так легче и так же приятней, – ответил Элезгор тихим смешком, тоже упирая руки в бока, зачем-то копируя позу соратника.

Они стояли в беседке под куполом, который поддерживали резные женские статуи. Обладательницы очаровательных, милых лиц, немые скульптуры протягивали руки к говорящим, словно ожидая подачи монетки, как беспробудный пьяница из портового квартала или же больной бродяга. Вместо дайна или ри, впрочем, дамы смогли бы удовлетвориться и жертвами поскромней, в виде клятвы, обещаний, что так усердно вытребовал с Элезгора неуёмный Дэйр.

На самом деле в распростёртые ладони этих статуй когда-то вмещались горшки с цветами, которые пока что находились во власти садовника. Предыдущие растения почему-то несвоевременно зачахли, новые не успели взойти, и каменные женщины остались без цветастых подаяний. Где-нибудь в Ривер-Неммской Империи, в Лемне, например, за такую провинность кто-то мог бы лишиться головы, но ведь Эль’Тариот и Предел – «это вам не Ривер-Немм».

— Прибереги свои шуточки для Веда, – недовольно огрызнулся Саисс Орла. – Меня таким не впечатлишь. Мне нужен точный ответ, а не расплывчатое… нечто.

В сущности, Дэйр желал высказаться куда более резко и относительно Шарима Ласса, и всего магического Покрова, и даже приятеля-Элезгора, но воздержался, водружая разгорячённую гневом правую на навершие меча.

— Почему я? Думается, возглавлять отряды эльфов приличествует самим эльфам. Саволиду Аэну, ибо он – Владыка созвездий, Властелин горизонта, а не я.

— Ты и он, ведь двое – лучше, – как-то загадочно искря глазами, протянул Дэйр и обхватил пальцами шею Элезгора, который был выше его на полголовы. – С тех пор как Фай Малан покинула должность Мастера Караванщиков и уплыла на родину, в Билингор, у нас тут всё уладилось, и появились обновлённые силы. Х’Эсса[1], до сих пор вынужденный держаться в тени Фай, с радостью и удовольствием принял на себя часть прежних обязанностей главы гильдии сухопутных торговцев, покамест ей не изберут подобающую замену. Он желает помочь нам, и встанет на нашу сторону, ибо такая расстановка выгодна ему и его дому.

[1] Рольдш Х’Эсса – Великий Мастер Мореплавателей, представитель мореходных гильдий города Рангамир, второй митриникийский сайлун на Мирн Касе.

Солнце, проникающее в укрытие беседки, ослепительным, ярким пятном отражалось от белоснежной рубашки Элезгора, кажется, так и не изволившего застегнуться ещё с ночи, но кафтан сменившего на тёмно-зелёный.

— Здесь прячется ещё кое-кто кроме нас. Желает встречи с тобой, – ехидно прошептал Великий Строитель на ухо Проводнику. – Ты какой-то рассеянный сегодня. Смотри же, не растеряйся окончательно от подобных «тайных» свиданий.

Дэйр двусмысленно подмигнул Элезгору, освободил его горло и без оглядки пошагал к широкой белокаменной лестнице Кален-Цопа, по бокам увитой пышной, наливной растительностью, промеж листьев которой проглядывали алые маки с бархатистой, чёрной сердцевиной.

Отрешённый Элезгор не сразу уловил, о чём именно говорил ему Саисс Орла. Кто мог спрятаться здесь, у обрыва, ведущего в тёмные, бирюзовые воды Залива Змеи, и массивного тела Кален-Цопа, дворца, что залегал между Морем Снов и прочим городом, словно могучий, охранный дракон? Тот, кому открыт доступ в укромные уголки Эль’Тариота, кому предоставлены пароли ко всем убежищам, логовам.

— Мой повелитель, – томно прошептала женщина.

На её макушке громоздилась огромная остроконечная соломенная шляпа конусообразной формы, расшитая по кромке атласными, белыми лентами и блестящими каменьями, покрытая сверху полупрозрачной тканью, постоянно движимой лёгким прибрежным ветром. Кипенно-белый занавес полностью окутывал тело дамы, словно мерцающее облако, и создавал впечатление, будто хозяйка наряда выскользнула прямо из воды морской, порождённая волнами. Она подошла ближе к Элезгору, и засверкала на солнце ещё ярче, ведь всё её платье, размытое пологом, усыпали бесцветные камни.

— Ты опять скрываешься, пренебрегаешь мной, – пришедшая без приглашения отбила каждый звук языком.

Знойными и ясными деньками в похожие наряды облачалась почти любая уважающая себя эльфийка, вышедшая из лона высокой, знатной семьи. Благородные женщины не желали покрываться слоем тёмного загара, будто дешёвая, не отчеканенная из золота монета, обрастающая налётом старины, и потому как можно тщательнее прятали собственные тела и физиономии от света. Кожа лунгов никогда не менялась, сохраняя безупречную белизну, словно не способная темнеть и загорать, она отражала все шальные лучи, угодившие на её поверхность. Наверное, поэтому в кругах вельмож бледность возводилась в ранг праведности, и стала едва ли не делом незапятнанной чести для всякой почтенной госпожи.

— Лесна, прошу, не начинай, – отмахнулся от назойливой гостьи Элезгор и направился в противоположный край сада.

Но, разумеется, жрица храма Даннун последовала за ним по пятам.

Великий Проводник сегодня чувствовал себя слишком занятым, слишком обременённым, взволнованным, и не собирался тужиться ради того, чтобы не проявлять злобы и гнева по поводу Лесны. Посему решил просто сбежать от неё.

— Элезгор! – воскликнула она, вцепляясь в предплечье хозяина Сверкающего клинка с силой и напором морской хищницы.

Не богиня из пены. Ядовитая морская змея. Ведьма!

Однако, рассеянный Элезгор лично загнал себя же в угол очередного изящного сооружения из колонн и куполов. Лесна Лануна припёрла его к стенке, то есть к решётке, увитой зеленеющим плющом.

— Мне начинает досаждать твоё поведение, женщина, – сурово выговорил повелитель, пытаясь вырваться, но не тут-то было.

С такой смертоносной хваткой Лесне стоило сжимать в ладонях истинные мечи, а не замену им, не то ветхое, заезженное иносказание для них, которое она привыкла видеть у каждого паломника мужского пола и на котором сама привыкла ездить в храме Даннун. Как бездарно тратится её талант! Серебряный Бык хмыкнул и растянул губы, насладившись вдоволь своей же недостойной шуткой.

— Элезгор, прошу, давай побеседуем о чём-то важном, не о нас двоих, – защебетала эльфийка. – Мой род, Шриват, желает выказать поддержку Актернам, но не Аэнам… Шриват крайне могущественны на западном побережье Моря Снов. Но я могу перевесить их голоса. Слышишь? Все их голоса против лишь одного моего слова, опахнутого перламутровыми крыльями Даннун. Никто среди моих родичей не осмелится пойти против божественной воли. Я буду на твоей стороне, я и все мои средства… все средства Даннун. Твои деньги, что ты дарил. Столь постоянно. Столь щедро.

В тени беседки она сняла с себя балахон и замысловатую шляпу, и тут же отшвырнула их подальше, за ненадобностью, оголяя перед желанным мужчиной наряд настоящей богини плотской любви – изысканное, многослойное платье нежно-розового цвета, что практически сливалось с её кожей. Издалека Лесна казалась полностью обнажённой, усыпанной сверкающими камнями и металлическими блёстками, едва прикрытая маревом прозрачной, летящей ткани и дымкой из перьев.

Чаровница прильнула к непоколебимой фигуре Элезгора и водрузила обе ладони на его лицо. Она медленно, вдумчиво провела большими пальцами по губе лунга, желая тем самым разговорить его. Выудить хоть слово. И уж Лануна точно бы устроила так, чтобы ответ древнего устроил её в общих, и частных, чертах.

— Чего ты просишь взамен? – прищуриваясь, недоверчиво изрёк Проводник.

— Ты знаешь, чего. Тебя. Тебя и твоё сердце, лишь для меня одной.

Элезгор взял её руки за запястья и отстранил их.

— И сколько же раз я слышал от женщин, что только наличие особенного украшения несоизмеримо повысило бы их самочувствие? Зачем тебе моё сердце, Лесна? Ты даже не знаешь, что с ним делать. Повесишь его себе на шею, рядом с прочими безделушками?

— О-о-о! – закричала эльфийка так громко, что Залив Змеи загудел вовсе не от грохота волн, разбивающихся о скалы, но от её голоса. – Ты столь щедр на слова, мой господин! Столь щедр на деньги! Но мне нужно другое! Мне нужно другое!

Она сомкнула в кулак пальцы, усыпанные кольцами на двух фалангах, и принялась отчаянно колотить древнего по груди. Лунг старался не расхохотаться от вида недостойного представления, разыгранного Лесной Лануной, позолоченной жрицей Даннун, вовсе не пятилетней девчонкой.

— Я щедр. Я скуп, – вымолвил Серебряный Бык в своей обыденной манере, надменно скалясь.

— Не смей строить из себя бога! Ты того не стоишь! – продолжала истошно визжать жрица, тогда Элезгор сам положил ей руку на подбородок и провёл пальцем до щеки.

— Не следует будить во мне бога. Тебе не полюбится это знакомство, не понравится сойтись с ним на пути. Бог во мне не милостив, и не праведен, и не больно-то разборчив до тех средств, коими расправляется с почитателями! – наконец, прокричал и Элезгор, обнажая прекрасные зубы, которые вмиг показались Лесне более острыми, чем эльфийские клинки.

Тогда она подступила ближе и ухватилась за меч лунга, и сразу отпрыгнула назад, вместе с оружием, освобождая из ножен металл и устремляя лезвие на обидчика. Проводник только улыбнулся, расправляя грудь и выпячивая её, облегчая работу для отчаявшейся.

— Ты сам избрал дальнейшую тропу! Не Бык, но непреклонный Осёл, и только. Всё могло сложиться иначе. Мы могли бы быть другими. Вам не выиграть этот бой. Ваше время ушло. Утекло сквозь пальцы, ведь вы, лунги, никогда не поспевали за ним. Сейчас, возможно, ты мнишь себя несломленным победителем. Но я лично растопчу твою прыть. Я пройдусь по твоим обгоревшим останкам. Босыми ногами, и даже не обожгусь, Повелитель. Аман-Тар, – злобно прошипела она и выбросила меч на мраморные плиты пола.

— Вот… – протянул Элезгор самодовольно, вновь придвигаясь ближе и, в заключение, проводя перстом по носику Лесны, – …отравила меня ядом сожалений, впустую растраченных слов, сил. Твои речи стёрли маску ласки с твоего же лица.

Лесна лишь скорчила гримасу отвращения и непонимания, и развернулась, ударяя Элезгора шлейфом невесомых одежд. Осёл, и только… и толку? Дама направилась прочь, и вскоре к Великому Проводнику подошёл Ограк, который бродил рядом и всё слышал, потому как его вотчина – Архив – находился в паре сотен шагов от спорщиков.

Соктн хотел помочь владыке, ободрить его и поднять меч древнего, но проворный Элезгор подхватил оружие первым.

— Сто приказззите делать, мой госссподин?

— Её не следует выпускать из города, а ещё лучше, из храма Даннун. И принеси мне все её письма, коли такие отыщутся в Архиве. И полезно будет последить за ней. Пристально, не отводя глаз.

— Да, Владыка! Передам поруцение, куда ссследует.

Маленькая фигурка синекожего Ограка растворилась в белых и зелёных красках Эль’Тариота, но Элезгор не шелохнулся, продолжил размышлять.

Фай Малан покинула пост, опороченная, когда правда о её связях с Сатарой вскрылась. Оказывается, она давно вступила в сговор с наместниками людской столицы, ещё до того, когда все противоборствующие силы на карте Предела – предмете раздора для жадных и голодных – получили свои имена. Сатарийцы и Фай собирались смиренно выжидать переломного момента, а затем, уже с некоторой точностью, «предсказать» победителя и следующего правителя славных лунговских земель, предложить ему помощь и содействие, и выступить на его стороне. По большей части, и людям-долгожителям и митриникийцам было совершенно безразлично, куда перегнутся весы господства, и какими целями руководствуется зачинщик войны, лишь бы сохранить чуточку роскоши, достатка, власти для себя. Но не выгорело, скорее обратно.

Погорело всё, в том числе и незаконно скопленные сатарийцами склады исиры, сон-огня. И всё из-за единоличной воли лунга – Нинлендилль, в чьи планы не входил делёж поводьев управления Пределом. В этой истории оставался один главный вопрос: то была случайность чистой воды или чей-то коварный, мутный умысел, удачно прикрывающий связи м’тринов с Сатарой, хотя бы до определённой поры?

Как много пространства дозволяется предоставлять (и списывать) на происки случая перед лицом беды?

Теперь возникли большие проблемы и в Риле. Согласно задумке, Онгуан, Владыка холода, Повелитель бурь, приступил к набегам на зелёных и красных драконов, которые селились на гнездование в скалах Кренкер Дрейк, но ящероподобное племя его получило страшную болезнь от поедания себе подобных. То ли майн отравил разум и кости белых драконов, то ли иная загадочная хворь, но жители Города Крепостей стали хиреть и страдать. Некоторые белые драконы одичали и обезумели, после чего начали нападать на близлежащие людские поселения, чем вызвали вполне резонные гнев и ужас в среде всех малых происхождений Мирсварина. Но здесь вмешались Вед Шарим Ласс на пару с Эволой, сайлуном от лунгов, и подключили сершана Кифа, разводящего стада мараюмов. Тогда же на сцену выдвинулся Мастер Мореплавателей Рольдш Х’Эсса, ибо руку Х’Эссы никто больше к столу переговоров не прижимал, и никто не залезал к нему в карман, не подрезал связки дайнов и карднов из числа ветви Унов. Рольдш организовал доставку недостающего провианта на новомодных судах прямо к гаваням Риля. Что, безусловно, было крайне выгодно его дому и его гильдиям.

Поговаривают также, что Лайан Дра почти уладил все неурядицы и распри, ещё недавно раздирающие его ненаглядный Дэль, и готов прийти на выручку как лунгам Круга, так и выступить против эльфийского рода Актерн. Теперь без сомнений можно было сказать, что главы Актерн напрямую связаны с Тёмным Ткачом, и в содружестве с ним прядут мрачный погребальный покров для всего Мирсварина. Кто кого снабжает средствами, Ткач Актерн или наоборот, Господарь оплачивает преданность эльфов?

Элезгор не знал ответа на этот вопрос. Но он точно, уверенно мог заявить, что не желает вновь возглавлять войска и отправлять живых на смерть, как в «славные» былые дни. Однако иногда обстоятельства настолько сильны и удачливы, что обыгрывают в карты даже такого счастливчика, как Элезгора, истинного избранника судьбы.

И всё-таки Серебряный Бык Предела, хозяин Сверкающего клинка, сядет на спину мрачного жеребца, стражника туманного Ценд, облачённый в лучшие, первоклассные доспехи, и поедет на встречу с Лайаном Дра, впереди войска, сам покрытый почётом, но отнюдь не прикрывающийся им, будто щитом, ото зла. Что-то столь белоснежное, оседлавшее нечто, настолько беспросветно-чёрное. Воистину, разве это – не ирония? Такова его судьба, и такова его звезда, частично дарёная высоким происхождением. Здесь Элезгор мало чем отличался от рядового крестьянина, из поколения в поколение следующего за собственным знаком рождения, совершающего лишь те действия и поступки, которые уготовили ему предки. Его семья. С одной только разницей – личная звезда древнего полыхала у него же в сердце, минуя посредников – и небеса, и даже неискоренимые людские суеверия. Звезда его горит… но она ли душу греет? Отопит весь Предел в сезон за место дров, углей? Или опалит?

Несмотря на то, что Элезгору ныне не требовались какие-то слова, они всё ещё были необходимы его друзьям. И для друзей же Великий Проводник двигался к цели.

Норвагорн, окружённый друзьями, увлечённо размышлял о былом, сидя за столом таверны в захолустном Справалоне, селении, которое уже более никак не соотносилось ни с алмазами, ни даже с жемчужинами городов Предела. Мастер клинков должен был играть в карты с Металлией и Мизраэлем, но вместо этого постоянно отвлекался на собственные воспоминания.

Отчего-то в его голове явственно слышался скрип одной из деревянных вывесок харчевен Кифа, что нанизывалась на длинный металлический шест и изображала то ли подкову, то ли какую-то птичью личину с перьями (на мотив родовых символов местных озёрных эльфов), с корпуса которой свисала гирлянда из засохших цветов. Сам мастер меча стоял прямо под вывеской и слушал её нервное, монотонное пение, запрокинув голову и устремляя взор в лазурные небеса Мирсварина, в тот яркий, солнечный день способные похвастаться лёгкой россыпью полупрозрачных облачков, как изящным дополнением к всеобщему природному ликованию лета. С залива дул сильный, солоноватый ветер, не дающий Норвагорну как следует насладиться табаком, закрученным в небольшую трубочку из тонкой бумаги, и, устав бороться со стихиями, лунг просто выбросил окурок в канал фагнора Кифа. Далеко, на горбатом мостике, он приметил высокую фигуру недавно обретённого приятеля, светловолосого Мизраэля, известного во втором покрове совершенно под иным именем, и хмыкнул, обрадовавшись, что белый волк лично сыскал его в таком неприветном месте, без каких-либо подсказок, наводок. Без лишних слов. Норвагорн провёл рукой по ещё мокрым волосам, едва достающим тогда до его белой шеи, одёрнул укороченную куртку с обширными отворотами и направился обратно в здание. Вывеска продолжала истошно скрипеть.

Сегодня его чёрные, блестящие волосы, не слишком свежие для представителя столь возвышенного происхождения, сплетались в косу из двух прядей, проходящую посередине головы, и были примерно такой же длины, как в неурочных воспоминаниях Сэна. Затяжная вечерняя партия в карты не очень-то удавалась Норвагорну, однако сейчас он и не очень-то пёкся об этом, в отличие от всех предыдущих настольных боёв. Почему хозяин мрачного близнеца вдруг вспомнил тот, казалось бы, ничем не примечательный случай под надзором распущенного Кифа, по обыкновению закрывающего глаза на всё, но такого скучного момента не пропустившего?

А вот хитрый Валентор никогда не торопился сражаться в карты с лунгами. Потому ли, что собственных денег у него не водилось и он не хотел всякий раз брать в долг у попутчицы, или же просто чётче других представлял, во что лучше не ввязываться в обществе азартных бессмертных, каждый из которых помешан на соперничестве. Исключения не составили и эти сумерки в неряшливой таверне Справалона, где уже никто из местных не говорил ни на часлнате, ни на хатре, ни на эльфийском. Историк не играл, он писал. И слушал.

Имперцу мог бы чрезвычайно приглянуться Справалон, побывай он здесь сразу после Ривер-Немма, но всё сложилось иначе, и теперь молодого господина трудно было впечатлить рядами из неказистых, однотипных домов, сложенных из кирпича-сырца, как и поразить редкими деревянными постройками. «Деревня, не более того», прошептал бы он высокомерно, ненароком загляни сюда после того, как заплутал бы на тропах, уводящих из благодатного, каменного и высотного Предела, испещрённого мощёными дорогами и пронизанного сетью подземных, крайне действенных стоков. В Справалоне стоки тоже имелись, стоит отметить, и даже многие из них продолжали работать без малейшего вмешательства извне, но, пожалуй, это всё. На этом и заканчивались достопримечательности (и удобства) некогда пограничного града древних.

Вместо того, чтобы развлекаться с друзьями, Валентор разложил на столе кипы бумаг и дорожных заметок, и что-то усердно выводил пером на чистом листе. При первом посещении таверны на просторах Мирсварина историк вызвал волну недоумения и неприятия в местных жителях тем же самым делом, и теперь всё будто бы вернулось на круги своя, хоть и разыгрывалось у противоположного конца карты Предела. Другие завсегдатаи питейного заведения с недоверием и опаской осматривали имперца, но возле него расселись ещё трое более сомнительных путников, которые казались обывателям то ли морскими разбойниками, прибывшими с берегов Гитч-Лакара, то ли нечистыми на руку купцами, теми, с кем проще вовсе не связываться. Прокажёнными, чужаками, от коих один вред и беды.

Не один только Норвагорн провожал взглядом Мизраэля, когда тот поднялся на ноги и двинулся к выходу, но и большая часть присутствующих в харчевне оценивала его поступь и след.

— Что ты там пишешь? – нечленораздельно промычал мастер меча, предназначая слова имперцу, однако продолжая глазеть на спину удаляющегося чааруна.

— Письмо в Лемн, – небрежно отозвался Валентор, будто сообщал о том, что происходит постоянно и повсеместно, а хозяин мрачного близнеца надоедает сильно занятому человеку нелепыми расспросами о простейшем явлении. – Желаю выказать превеликую благодарность и почтение каждому, кто приложил руку к тому, чтобы я очутился здесь. И старому Учителю, и Владыке Палат Славословия, и, возможно, лично Молодому Императору. Кто знает, где бы я закончил, если бы меня не сослали?

Историк многозначительно хмыкнул, искажая губы в презрительной ухмылке, однако он скалился не на Сэна, а как бы направлял своё ехидство сразу в Лемн. И правда, что произошло бы с его жизнью, если бы не дерзость и непокорность человека, исчерпавшие чаши господского терпения покровителей до дна, и вынудившие избавиться от пытливого ума будущего учёного мужа? Скорее всего, Валентор бы стал учёным мужем настоящего, да таким, который ничего не испытал и не познал вне стен тёмного, душного кабинета. Женился бы на даме, что не славилась бы ни великодушием, ни образованностью, ни смекалистостью, продолжил бы род, как и требовали того долг и предки. Подносил бы богам дары и произносил в их честь молитвы, восхвалял бы священные имена по празднествам. И… что дальше?

А дальше всё неудобное и неуместное, что имел в себе юном, уже в зрелом возрасте засунул бы на самые мрачные полки сознания, недовольство же и разочарование срывал бы на тех, кто осмелеет и приблизится к нему на расстояние вытянутой руки. Или выливал бы огорчение жизнью, не утонувшее в вине, на своих потомков? Всегда был бы для них непреклонен и чрезмерно требователен, видящий на лицах сыновей и дочерей тень того, как миновала его собственная молодость, как разбились его мечты? Лицезрел прямое свидетельство крушения надежд в каждом отпрыске, неспособном оправдать высокие ожидания, ибо иного образа в его глазах никто бы уже не заслужил?

И вот, в итоге обречённый Валентор восседал бы на троне, который сам же смастерил из несбывшегося, из невоплощённого, владелец тлеющих мечтаний и грёз, но им не хозяин. Даже не хозяин себе, частной судьбе. И уныло взирал бы на наследников, порождённых от нелюбимой женщины, в преддверии последнего вздоха, упрашивая смерть скорее прийти.

Теперь все опасения остались в прошлом, так и не претворившиеся в жизнь. Кого поминать добром за подобную удачу, за милость небес кого благодарить? Богов? Или Императора? Император сгодится лучше, уж он-то способен прочесть письмо от Валентора, от богов же учтивости не дождёшься ввек.

Историк положил руку поверх ладони Металлии, которая покоилась на деревянном, скверно отёсанном столе. Словно хотел ощутить, что та ещё здесь, рядом. Удостовериться, что обрёл то, о чём даже мечтать никогда не смел.

— Письмо… – ответил смешком Норвагорн. – Как ты собираешься его доставить по назначению? Обернёшься почтовой птицей и вылетишь в окно?

— Позволь, я одолжу одно из твоих впечатляющих именных колец, – прошептал Валентор на ухо Металлии. – В конце концов, ни я ли наследник Металлического Дракона, сершана Крайнего Западного Дэля?

Хозяйка ясного близнеца лишь хихикнула, не выпуская из правой глиняный стакан, наполненный кислым вином. Но, всё-таки, желанную для Валентора печать предоставила. И какая разница, что какой-то там жалкий император на затворках приличного мира получит документ, заверенный якобы ей?

— Тебе же, мастер меча, владеющий силой, скажу следующее: может, ты не обратил внимание, но через пару зданий вниз по улице имеется сооружение с вывеской, что смотрит свысока на всякого прохожего. Начертана она на местном наречии, правда, буквами из хатра, и гласит «поситннаи», – начал рассказ имперец, корча загадочную гримасу. – Тебе, вероятно, это ничего не говорит, но я подозреваю, что там располагается почта. Ведь «порситт» – это почта на хатре. О прочих деталях уж как-нибудь договорюсь с работниками.

— Поглядите-ка! – добродушно усмехнулся Норвагорн, поднимая вверх стакан с вином, как будто в ожидании короткой застольной речи. – Просто величайший, дальновидный чтец, зрящий сквозь вещи, даже в кромешной тьме улавливающий их суть!

— Как видишь, я не самый ничтожный попутчик для твоего духовного близнеца, – откликнулся усмешкой Валентор. – Довольно способный к языкам, умелый наездник, внимательный и скрупулёзный писарь и сносный рисовальщик. И, по словам Великой Госпожи, вполне хорош собой, высок для человека и статно сложен.

Затем он злокозненно улыбнулся.

Мастер меча громогласно рассмеялся.

— Способный к языкам… и язычеству! Впрочем, то, что ты хорош собой, даже я могу подтвердить, – черноволосый показательно заострил взгляд на отражении, что появилось при удачном повороте его собственного (не менее статного) тела в глиняном кувшине вина, покрытом тёмной, лоснящейся глазурью. И игриво провёл указательным пальцем себе же по подбородку. – Но до меня тебе всё равно далеко.

— Довольно самолюбований, ты как глупый мальчишка, – звонко рассмеялась Металлия, обращаясь к Норвагорну и отстраняя от него блестящий сосуд.

— Это я – глупый мальчишка?! Ты вообще его слышала, женщина? Не уж-то думаешь, имперец, что узрел в чёрном зеркале винного графина и себя, и Металлию, и прочих? Опознал собственный путь и всё то, что окружает тебя, чванливого наглеца, и заметил целый мир без прикрас?

Но речи бывшего третьего аркана Хатра не звучали обидно или же оскорбительно, напротив. Двусмысленно, но одобрительно.

Валентор первым отставил веселье и убрал перо с бумагой в сторону. Собрал всю серьёзность и убедительность и сосредоточенно выговорил то, о чём начал задумываться слишком часто в последнее время:

— Мир – как загадка. Чертёж совершенного конструкта заклятья, который предстоит разгадать каждому, пропустив его через себя. Но как я могу разгадать его столь стремительно, и, ко всему, столь единообразно, чтобы ответ подходил всем нам и каждому в частности? Если и смогу когда-то, то лишь только для себя.

— Демоны пожри мою плоть! Валентор опять блещет не дюжим умом, пока недюжинно хлещет вино! – воскликнул Норвагорн, вновь запрокидывая вверх стакан с напитком, не желая расставаться с беззаботностью, пусть и напускной. – А если без шуток, то вот он, лунг в человеческом, бренном теле! Н’тал нового образца!

Затем осушил залпом предложенное таверной питьё, якобы достойнейшее из имеющихся на складе, и только после возлияния мрачно и безнадёжно добавил, отворачиваясь от друзей, скрещивая руки на груди:

— Воистину, с душой, вероятно, превосходящей нашу. Легко быть сильным и цельным, когда ты бессмертен и почти неуязвим.

— Это ни для кого не легко, – наставническим тоном прошептал Валентор, чем немного развеселил Металлию, но та не подала и вида, зато налила вина в опустевший стакан друга, будто отплачивая черноволосому задолженной заботой.

Ведь услуга за услугу — это лучше, чем глаз за глаз.

Вместо «веских» слов и оправданий Норвагорн предпочёл занять собственный рот чем-то материальным, и раскурил изделие, носящее в Справалоне название «си’к» и начинённое иссушенными, мелко порубленными листьями, завёрнутыми в тонкую бумагу. Начинка эта, табак с мирных (или с мировых в другом толковании перевода) полей Филдрунна, Атамар, имела неприятный и резкий вкус и запах, и стоило только появиться первому дымному следу её в воздухе, как Металлия наморщилась и сурово произнесла:

— Не надо, не кури. Мизраэлю не нравится эта дурная привычка.

— Да! – рассмеялся Норвагорн, откидываясь на спинку деревянного сидения и поддерживая левой рукой за локоть противоположную конечность. – Я не раб ему, чтобы исполнять всяческие вздорные капризы и слепо подчиняться воле господина.

Металлия нахмурилась, поглядывая на лунга исподлобья. Ведь она полагала, что Норвагорн, всегда отдающий предпочтение выпивке и распутным женщинам, нежели ещё каким недостойным «потехам», приобрёл этот злосчастный табак исключительно вследствие одной нелепой случайности. Потому как напрямую прожигать жизнь куревом он никогда не спешил. Что будет, если прочесть «Атамар», родину дурманящей травы, наоборот? Получается почти что «Роматт». А что будет, если раскурить сие зловонное зелье? Стелящийся всюду отвращающий смрад, пострашней того, что испускает арак на своём погребальном костре в трубке Дрейк. И разве это случайность? Да? Ну и где она? Слишком мало места, слишком тесно для того, чтобы укрыться здесь от провидческих глаз.

— Мне не нравится это, – выговорила по слогам суровая древняя, постукивая пальцами по поверхности стола, из-за чего мастеру меча пришлось-таки посмотреть на неё.

— Ну, коли тебе не нравится, то долой «это»! – провозгласил хозяин мрачного близнеца, бросая окурок в стакан с вином. – И вообще, не отправиться ли вам обоим прочь? Идите-ка куда-нибудь, прогуляйтесь. Поищите уединения среди тёмных и извилистых улочек Справалона, или поднимайтесь наверх, разве можно напрасно растрачивать время? Ведь жизнь так коротка и быстротечна… жизнь смертного.

Норвагорн коварно ухмыльнулся, но Валентор даже не попытался что-то противопоставить остряку, лишь покладисто сгребал добро в походную суму.

Металлия, поднявшаяся на ноги, повела плечом в сторону выхода из таверны, но передумала, и бесцеремонно заглянула в карты, что покинул Мизраэль.

— Не хочется уходить, когда я выигрываю, – усмехнулась она, и великолепные, небрежно собранные волосы двинулись вместе с ней.

Чистые, свежевымытые и рассыпчатые пряди разметались по спине Дрейк. Пожалуй, сегодня Великая Госпожа и вправду гораздо удачливей мастера мечей. В такой глуши отыскала и горячую воду для купания, и способ вытянуть пару монет у друзей.

— Должен будешь, – улыбнулась она, беря Валентора под руку и направляясь к двери.

— Как всегда, – хмыкнул хозяин мрачного близнеца.

Он провожал друзей загустевшим, липким взглядом, и совсем позабыл, что теперь в его стакане бултыхается окурок. Отпив немного и поняв, что набрал в рот форменную отраву, которую не рискнёт проглатывать, Норвагорн выплюнул жидкость обратно и отодвинул кружку подальше, дабы в смятении (или в очередном приступе беспамятства) не соблазниться повторно на её немой призыв. Мастер меча ещё долго ощущал на губах резкий и яркий привкус горечи, такой, будто вместо яблока сгрыз целую пригоршню семечек, даже для лунгов в пищу не пригодных.

Вскоре после того, как Металлия и Валентор покинули компанию черноволосого, в таверну вернулся долгожданный для Норвагорна Мизраэль, и бывший третий аркан Хатра набрал в лёгкие побольше воздуха. Пусть тот оставался затхлым, прожжённым, наполненным неприятными запахами пота и грязи, каким-то даже подкопчённым, но мастеру мечей было не привыкать. На зловонных берегах фагнора Кифа простирались «благоухания» ничем не краше, ловко играющие переливами болотной тины и ила, словно умелый фокусник монеткой в предместьях ярмарки. Норвагорн, проводящий прежде в Кифе много времени, почти сроднился с этой вонью, и нынешний образчик ароматов из харчевни Справалона не казался ему столь отвращающим, как другим заезжим.

Мизраэль опустился на скамью и недоумённо покрутил головой, ища двоих пропавших. Норвагорн только усмехнулся, продолжая внимательно изучать сплетения прядей в причёске чааруна. Длинные, чуть золотистые волосы светлого господина, цветом напоминающие сплав из золота и серебра, в распущенном виде могли бы дотянуться до поясницы владельца, но кто бы им разрешил? Мизраэль редко распускал их, не давал им воли, вот и на этот раз его без малого львиная грива сдерживалась незамысловатой укладкой – всего-навсего тугой косой, на затылке свёрнутой в пучок.

Брилиан, что прибыл в Справалон, вместе с лунгами занимал небольшое тайное логово за городом, где и разместились участники малого круга (за исключением Рокатора, который предпочёл держаться поодаль и нашёл для своей чудовищной туши более подходящее лежбище, и более разумное). Тенерукий пристально следил за тем, как ведут себя древние, что они надевают и что сооружают у себя на головах. Эльф старался сохранить «вторжение» бессмертных для южных границ неприметным, или, хотя бы, менее очевидным, и вряд ли бы он позволил Мизраэлю покинуть убежище, горделиво выставляя роскошные волосы напоказ, которые как бы говорили каждому смотрящему на Владыку закона: «эй, погляди, я лунг, это же имкас!» Нет, скорее Брилл обрил бы второго аркана Хатра одной беспробудной, тёмной ночью, без оглядки на последствия.

— Не удивительно, что этот город тонет в болотище из испражнений, – мрачно подытожил Мизраэль результаты короткого, частного «путешествия» к отхожим местам. – Куда все испарились?

— Они… – протяжно отозвался Норвагорн, запрокидывая голову назад и делая задумчивое лицо, – они внезапно решили покинуть нас. Давай, лучше расскажи мне, насколько ты жалеешь, что сунулся туда?

Мастер меча скрестил руки на груди и лукаво улыбнулся.

— Шутишь? Чего только стоит одна из первых встреч в этом омерзительном селении, – пренебрежительно бросил Мизраэль.

— Ах, да. Тот несчастный, пьяный бродяга в грязной подворотне, недалеко от центральной улицы. Он спал в луже, что образовалась то ли благодаря нечистотам, выплеснутым прямиком из окон, то ли благодаря его собственным, несдержанным «золотым» ручьям.

Второй аркан Мирн Хатра тихо рассмеялся.

— Мы оба знаем, что это была за лужа.

— Да. И раздосадованный возглас Тайли, «мне здесь не нравится». Будто это вовсе не она прошла с нами добрую часть стоков Эль’Тариота в кожаных сапогах!

После заразительного, но весьма напряжённого «ха-ха», они оба замолчали на какое-то время, со всех сторон окружённые чужестранцами со смехотворными причёсками и полуголыми, растатуированными телами. На Мизраэле была надета длинная рубаха до середины бедра синеватого оттенка, скроенная из лёгкой льняной ткани и подпоясанная широким ремнём, и простые тёмные штаны, которыми разжился лично Брилл Эйан, но даже это смотрелось в таверне Справалона неуместно, обличающие. Будто хрустальные боги присели пировать подле своих безродных, кряжистых почитателей самой низкой пробы.

И если лунгов всегда было настолько просто вычленить из общей толпы обывателей, то как тогда Тёмный Ткач (по совместительству Роматт Туарлатор), наряду с частным войском, сумел едва ли не бесследно скрыться в однотипных строениях Справалона? Как ему удалось ото всех сбежать, в том числе и от длинноухого хозяина ночных соглядатаев, владыки обновлённого Мирн Разора, внимательного к любым пятнам… теням?

— Впрочем, не важно, – хмыкнул Норвагорн, нервно перебирающий пальцами. – Я хочу кое-что рассказать тебе, тан чаарун.

Но, почему-то, он не поднимал чарующих глаз на собеседника, и Мизраэля вмиг обуяло беспокойство.

— Что? Ты решил бросить меня и присоединиться к Роматту, потому, что думаешь, будто тот воистину сумеет свершить загаданное и переломить Предел пополам? – светлый господин насмешливо оскалился, но скрестил руки на груди, сильнее прижимая рёбра к лёгким, уже не столь легковесным, ощутимым.

Норвагорн лишь насупился и поджал нижнюю губу, но на друга так и не посмотрел. Так и не произнёс задуманного, и владыка закона, что всегда держал своё слово, и никогда не разбрасывался им, по-настоящему испугался того, что планирует сообщить ему черноволосый. Неужели он снова взялся за старое? Пытается ухватиться за эту… эту клятву из пяти букв?

—Кура сш’эмна? Крул сше’рла нэр ирипт те ир [2]? – Мизраэль в нетерпении перешёл на хатр.

[2] Что это? Почему ты молчишь теперь?

В то же мгновение Норвагорн перевёл взор на лицо чааруна, и их взгляды пересеклись. Ярко-синий против осветлённого зелёного.

Сэн открыл было рот, но так и не осмелился ничего изречь. Все звуки замерли, не дерзнув покинуть сии врата в присутствии столь сурового и строгого хранителя створок, стража Мизраэля.

— Э… Дим Ран, она…

Блондин нахмурился уже при первых отзвуках имени наложницы (или прислужницы?) Норвагорна. Если уж его владеющий силой друг и вспоминает каких-то женщин, то отнюдь не без наличия весомого повода.

— Она, что? Ты, что, пронёс её имя от берегов самого Кура лишь для того, чтобы озвучить здесь, в Справалоне, и подразнить меня?

— Она ожидает ребёнка от меня, – мастер меча отчеканил данную фразу, словно скороговорку, вдруг возомнив, что если всё скажет очень быстро, то операция пройдёт крайне безболезненно.

Как тот порез острым клинком, о котором толковал Элезгор.

Мизраэль искривился, затем усмехнулся, затем снова искривился и посмурнел.

— Это единственное… – злобно, сквозь зубы прошипел второй аркан, будто исполинский бледный змий, – единственное, о чём я просил тебя. Избегать подобного. Но я всегда знал, что у всех твоих недостойных плотских забав, у всей твоей неразборчивости будет именно такой конец. Я это предвидел.

— О, да ладно! – прокричал Норвагорн. – Будто я виноват в этом? А? Будто я виноват? Разве я хотел этого? Нет! Не надо строить из себя непорочность и делать вид, что сам далеко ушёл от меня! У тебя было не меньше женщин!

— И ни одна из них не понесла, – высокомерно улыбаясь, прошептал Мизраэль.

— Моя неразборчивость ничуть не более неразборчива, нежели твоя! Просто моя прославлена на весь Мирсварин, твоя же тайная, но оттого не менее грязная! – ответил грозным шёпотом Норвагорн, притягиваясь ближе к чааруну, перегибаясь через стол. – Тебе повезло, мне нет. Такова судьба. Чего ты хочешь? Как мне всё исправить? Я сделаю это. Всё, что угодно. Просто скажи. Дай знамение… знак.

— Чего я хочу? – надменно переспросил Мизраэль, когда на лунгов косо поглядывала добрая часть таверны.

В воздухе повисло то, что их рознило, разъединяло. Все эти крошечные «почти-почти», «едва-едва», однако и их сполна хватило. И чтобы после разговора не отхватила целая корчма, не получила с гаком, хранитель врат поднялся на ноги, избегая вулканического, горячего извержения внутри себя, и спокойно повторил:

— Чего я хочу? Ничего… от тебя.

Белобрысый водрузил кисть на рукоять меча и устремился к выходу вымеренными шагами победителя, но Норвагорн разъярённо крикнул ему вслед:

— Куда направился?! Мстить мне? В поисках шанса отплатить тем же? Монета за монету? Грязь за грязь?!

Мизраэль вылетел на гадкие улицы города, где на чернёных небесах уже вовсю хозяйничала полная, ярко-жёлтая луна. Нерушимая луна, в отличие от него, многочтимого, светлоокого древнего, могущественного и сильного, но отчего-то так легко и беззаветно поддающегося всяческим сгибаниям, сколам, треску. Тонкая, едва заметная расселина, что залегала где-то в глубине его колдовского сердца, в один щелчок пальцами (и ровно с тем же звуком) разошлась и растрескалась, словно разветвлённая молния, застывшая в стекле.

Прямой потомок крови, от которого впредь не избавиться, как бессмертное напоминание о том, о чём Мизраэль никогда не желал знать на самом деле. И этот вопрос… предвечный, неизменный вопрос: чего он хочет?

Но разве важно то, чего он хочет? Особенно здесь, под недоброжелательным склоном небес Справалона, готовым надломить каждого встречного путника и проверить, из чего тот сложен внутри. Загнанный собственным заклятьем на затворки мира лунгов, Мизраэль отменно знал едва ли не всё о личных желаниях и стремлениях. Люди часто повторяют, что ищут счастья. Но как часто они действительно, по-настоящему об этом мечтают? Разве кто-то, обременённый увесистым сердцем и бессмертной душой древнего, вообще способен мечтать о личном счастье? И чего тогда стоит похожая мечта?

Нет, Сэнмаон из Искатора, как самый близкий, стоящий к Мизраэлю, как его верный друг и соратник, его чаарун, и единственная его истинная любовь, не должен задавать подобных вопросов. Чего хочет белый волк? Или уже не волк вовсе, а просто пёс, здесь, на границах Последнего Южного Рубежа Предела? Норвагорн должен был спросить, о чём тот мечтает.

Норвагорн, нервно передёргивающий то одной конечностью, то другой, и никак не способный унять дрожь, опять прикоснулся губами к стакану с вином. Тому, из которого зарёкся не пить больше. Но хозяин мрачного близнеца устоял, исправился и отнял от сосуда беспокойные пальцы. Остался один в шумной таверне за столиком на четверых, посреди брошенных карт, рассыпанных монет и полупустых кружек вина. Двое из трёх держателей мечей покинули харчевню, а посохи… посохи всегда казались Норвагорну и не интересными, и не значительными. Не привлекали его никогда, но именно они чаще всего выпадали сегодня в раскладах мастеру меча. Посохи – вотчина магов и странников, и более подойдут кому-то, вроде Валентора. Тройка мечей и слуга посохов, в игре, где, вопреки мнению эльфа, ничего нельзя выиграть для себя.

Наспех сформированное логово Мирн Разора близ Справалона – попросту небольшая корчма в городских предместьях, в которой подавали самые обыденные блюда и предлагали сменить лошадей на самых скромных ездовых животных – кляч, мулов да ослов. Поэтому редкий путник сюда заглядывал, и коренные жители тоже обходили заведение стороной. Да посетители и не требовались для процветания таких «весёлых и сытных», «злачных» мест.

Брилл Эйан, как представительный лис, всегда предпочитал обосновываться там, где залегают норы, и Справалон не был исключением. Под землёй селение помимо стоков пронизывала сеть и других каналов, гораздо менее известных широкой общественности – заброшенных шахт, в которых в далёкие времена, ещё на рубеже третьего и четвёртого покрова, добывался крепкий строительный материал, как трудом вольнонаемников, так и рабов, завезённых издалека. Тут же, в городе, горную породу использовали для облицовки изящных зданий, когда-то вздымающихся над чертой Справалона, и подмешивали дроблёную крошку из выработанного сырья в различные строительные смеси.

Теперь о былом величии Справалона мало кто помнил из народа, состоящего здесь по большей части из уроженцев скромных происхождений. И уж никто не задумывался о том, почему то и дело какая-то постройка уходит под почву. Всё происходящее люди списывали на немилость божью, ведь противопоставленная божья благодать утекла за горизонт, как караван, заодно с лунгами.

Разумеется, таверна, выбранная Брилианом, ныне почти единовластным хозяином Мирн Разора, высилась как раз над покинутой шахтой, в которой и ютились все захожие тенерукие. Такие разные, но такие одинаковые, в сродных облачениях, они скользили по туннелям, словно тени, в честь которых и получили свои имена.

Нельзя сказать, будто Тёмный Ткач исчез без следа. Он, бесспорно, сам умел шагать среди мрака, как и прятаться в зените солнца, ведь когда-то стоял едва ли не во главе Разора, в любом случае, весьма приблизился к тройственному правлению – к Нитарху. Однако, от ясного взора Брилла Эйана никто не смог бы улизнуть, причастный (или полностью ответственный) за гибель/пропажу без вести двух его любимых женщин. Даже сейчас, когда эльф чуть было не лишился правого глаза, он всё равно поглядывал то туда, то сюда, всё видел, и всё примечал. Должно быть, эльфийские боги ныне действительно более склоняются к роду Актерн, чем к прежним владыкам, Аэнам, и благоволят новичкам. Силлаба Палла и Имниал Иллироум уберегли Брилиана от потери зоркости, и даже не стребовали с него рассудок, как оплату по счетам.

В тусклом кабинете, уже успевшем захламиться будто по собственной воле, за письменным столом, прямо напротив хозяина, сидела Металлия Дрейк и безучастно перебирала испачканные чернилами листы бумаги.

Эльф знал, что Роматт обустроился где-то неподалёку, но не вплотную к врагам. Вряд ли его местонахождение станет очевидным для ищеек Мирна, или же обернётся каким-то откровением посреди белого дня. Остатки разбитой Лассы частично рассеялись по свету, словно споры, подхваченные безумным ветром, но кое-кто из ицолей и лунгов остепенился и выказал желание присоединиться к Разору в борьбе с неприятелем. Брилл оценил их беглым взглядом и позволил остаться подле, сочтя, что так выиграет гораздо больше, чем сможет (и даже побоится) потерять.

Подозрительный зеленокожий илар, гость из-за далёкого Восточного Рубежа, тоже захотел примкнуть к ловчим Брилла, или, хотя бы просто задержаться рядом, на правах сочувствующего. Брилиан нашёл в лице Джнева если и не единомышленника, то неплохое орудие для тайной организации. Погонщик рабов заносчив и высокомерен, но вдруг его заклятья и вправду могущественны, пусть лишь в половину той силы, о которой толкует чернь? Тогда Рубиновый послужит на общее благо и однажды… однажды, чем араш не шутит, встанет во главе Мирн Разора плечом к плечу с Эйаном? Как его не единокровный, но названный брат?

Впрочем, у госпожи пятого аркана не имелось таких же долгосрочных планов касательно Джнева, и она отчётливо помнила собственную угрозу обезглавить погонщика рабов. В итоге, разве одному дозволяется обладать столь смертоносной мощью, что способна щелчком пальцев завлечь в хаос весь Ассалгот?

Но, внимательно выслушав доводы Брилла и согласившись с ними исключительно ради приятеля, Металлия, запрятавшая куда подальше недоверие к зеленокожему, как и разочарование в нём, подтвердила, что из рубинового погонщика получится что-нибудь достойное. В конце концов, ведь он помог ей выбраться из Рнамнета. Джнев принёс для Брилла меч Серкудны, но так и не разъяснил, куда испарилась прежняя распорядительница артефакта. Во всяком случае, прилюдно. О чём они там беседовали вдвоём, без посторонних? Неизвестно. Но кто лучше эльфов владеет их родным, эльфийским языком?

Хозяйка ясного близнеца крутила в руках безделушку, приобретённую Брилианом на местных рынках: стеклянный шар с водой, при взбалтывании в котором плавали блёстки и искорки, а затем медленно опускались на мелкую фигурку изящного женского божества. Занятная вещица, и вполне удовлетворяющая взыскательные вкусы выходцев из сердца Предела. И почему в Эль’Тариоте такого добра не продают? Ах, да… Справалон же более не является частью Хеймана, и редкий торговец обращает внимание на этот не заветный, а всего лишь заброшенный путь.

— Я знаю, чем ты втихаря промышляешь, моя госпожа, – прошептал Брилл, не отрывая взора от кипы бумаг.

— Втихаря? – язвительно повторила Металлия. – Будет тебе. Ничем предосудительным я не занимаюсь.

— Нет, занимаешься, – уже серьёзно возразил Брилл. – Твоё слово против моих сведений? Не ввязывайся в этот бой, тебе не выиграть его, хоть ты и великий воин, бесспорно.

Металлия поставила сувенир на стол рядом с эльфом так, чтобы тот издал громкий и протяжный звук. Она ехидно улыбалась, всегда считающая, что сама всё знает лучше прочих, никому не позволяющая играть с собственной судьбой. Если Брилл Эйан желал получать удары злого рока, гордо расправив спину, в почтенной позе сына знатной семьи, то пятый аркан Хатра вообще не хотела ничего подобного принимать, предпочитая отражать любые нападки клинком.

Ей очень шла новая кожаная куртка, слишком тесная и слишком тёплая для жаркого завершения лета, хоть сродная одежда «в стиле лунгов» и вызывала массу недовольства в эльфе, как нечто неподобающее воротиле секретных дел. Тёмная, слегка потёртая, сшитая из многочисленных кусков и сложно скроенная, куртка открывала часть светлой рубахи, которая собиралась в тонкие, изящные складки у каймы, обрамляющей горловину, и обнажала шею и ложбинку между грудью, привлекавшую взгляды блестящей черепашкой и цепочкой Элезгора.

— Не надо выслеживать Ткача в одиночестве, Аман-Тар. Это глупо, самонадеянно и очень опасно.

— Его зовут Роматт, – зловеще прошептала Дрейк.

Но она хотела, она так хотела выследить Туарлатора одна. Найти его, пробраться в его чертоги, опочивальни, тайные комнаты, и предстать перед бывшим учеником Норвагорна. Только они двое, с глазу на глаз. Её разноцветные глаза против… какими там располагал Роматт? Металлия пока не знала, но отчаянно стремилась это узнать.

— Безусловно, ты – Великая Госпожа, безупречная хранительница врат и попирательница Тчеланской скверны, и Металлический Дракон Предела, и я слушаю тебя, и слушаюсь тебя, и покоряюсь твоей воле, моя госпожа. Но и ты должна внять мне, и подчиниться мне, владыке Мирн Разора, твоему господину.

Когда прекрасную мордашку Брилла Эйана чуть ли не посередине рассёк глубокий и запоминающийся шрам, для него всё было решено. Моментом оборвалась увлекательная и захватывающая жизнь крадущегося ловчего, что во всякой таверне горазд прикинуться то завсегдатаем, то трактирщиком, то славным господином. Теперь его легко вычислит из толпы каждый забулдыга. Что ж, и здесь в поте лица потрудился ваятель-случай, которому на этот раз с уверенностью можно присудить ключевую роль творца в судьбе остроухого – ныне Брилиан не сумеет отлучаться на задания ввиду своей заметности, но зато всецело посвятит себя новой работе – руководству Мирном.

— Не смей более ходить на вылазки, а то я донесу на тебя. Твоим же друзьям, – на последнем слове Брилиан расслабленно усмехнулся. – И вот тогда ты поплатишься за все свои выходки, и поплачешь.

Металлия лишь улыбалась, глядя точно на Брилла, но соглашаться с его требованиями не спешила.

— И, скорее всего, их гнев падёт на меня, твоего скромного приятеля. Боюсь, такого удара я уже не переживу. Так что, будь милостива, моя госпожа, и обещай, что оставишь эти глупые забавы в прошлом. Мы делаем всё, что можем. И нам пригодились бы реальные войска. Сейчас не лучшее время для того, чтобы бросаться на меттерновые пики врага. Договорились?

— Да… – в конце всё-таки прошептала она, вновь подцепляя юркими пальцами стеклянную игрушку.

Стоит только раз встряхнуть магический шар с металлическими, мерцающими пылинками, заключёнными внутри, и звёзды в стекле будто содрогнутся. И следом опадут на землю… Всё так просто, «да». Всего-навсего две буквы, отчего порой они не поддаются произнесению? Отчего становятся такими вязкими, тяжёлыми? Густеют, как по волшебству? Словно вовсе не подвластны языку?

Металлия собралась уходить, но в кабинет протиснулся приближённый к Брилиану тенерукий, его поверенное лицо, и учтиво проронил:

— Повелитель, Эмин-Тар? Прошу простить за беспокойство, но осмелюсь доложить: замечены движения на окраинах города. К черте стекается худое войско Первых После Ткача, как и его Львы Взгляда берутся за оружие. Предположительно, они направятся на север, из Справалона, ближе к Пределу.

Роматт вёл строительство недалеко от Нмэ. Поговаривали, что это будет замок, то есть Ар на хатре, или крепость – Кор, но всё сложилось иначе, и рядом с уездным городом день ото дня росла отдельная широкая башня, Мун. «Мун-Ке́мелан», её прозвали местные. Впоследствии выяснилось, что и на аранских землях, близ реки Гилистёклы у границ с Одинокой Пустошью возводился подозрительно похожий на новый Мун объект, работами над которым управлял не кто иной, как Мен-Нареб. Теперь же, когда в Дэле Перевёрнутой Луны наступил мир и отклики гражданской войны утихли, строительство замерло, и вождям Алых кланов с ужасом удалось обнаружить, что стены этой башни сложены из пал-силбани. Зачем кому-то понадобилось столь невероятно дорогостоящее сооружение, коему нет равных по цене во всём Пределе?

— Улей рядом с Нмэ. Улей нам поможет. Золотая пчёлка-Латни обещала, – объявила Металлия, возвращая на место украшение письменного стола Брилиана.

Как только подручный исчез, Эйан подобрался к Металлии и твёрдо провозгласил:

— Нет.

Словно свежий нерушимый закон, новый гирс.

— Ты не станешь ввязываться в это, пока все концы наших хитросплетений не совьются в одну тугую верёвку, на которой мы затем вздёрнем и Ткача, и его войско. Пока я буду далеко отсюда, как я смогу об этом не переживать? Скажи мне, сестра?

Брилл Эйан сегодня же отправлялся в дорогу, ближе к Эль’Тариоту. Тайно, в тишине, он ехал на встречу с Владыкой Элезгором и всё ещё действующим сайлуном от эльфийского происхождения, Саволидом Аэном, и войсками Кровавого Владыки, Лайана Манназзара Дра Лэйг, верховного вождя Алых кланов. Совместно союзники планировали наступить на горло ополчившегося против всего Предела Актерн, занявшего не больно-то выгодные позиции в Инлир Ли Оне – в самом сердце Мирсварина, уже почти что в оцеплении, там, где подмогу взять просто негде. Крайциан Себр, окружённый врагами со всех сторон, так и не сумел (или же не осмелился) вовремя направить армии к Ткачу, и, кажется, Ткач предпочёл тронуться в путь первым.

Элезгор, как и другие члены Круга, делали всё, лишь бы не позволить двум разрозненным частям войска Роматта и Себра соединиться, а также намеревались не допустить продвижения Актерн на юг. Лайан, возглавляющий объединённый аранский народ под общим знаменем, должен был стоять на путях между Сетра те Миндарок и дорогой, устремляющейся в Кримадзур Эйлес, в ожидании эльфийских полков под предводительством родовой знати и лунгов. Это – лучшая позиция для лагеря, ведь если Актерн и выступят из Инлир Ли Она на юг, к Роматту, то сделают это сухопутно, и существуют лишь две тяги к Последнему Рубежу, подходящие для войск – одна сквозь ущелье Зачарованные Крылья и вторая, ведущая через Дэль Перевёрнутой Луны. Обе они смыкаются в Марнеле. И именно Марнель солдатам никак не обогнуть.

Брилл Эйан хоть и принадлежал роду Актерн, но уверенно придерживался линии порядка предков, и Аэнов, считая их владычество и оправданным, и закономерным. Вполне законным. Он желал сам занять местечко подле командиров армии Эль’Тариота и Телль’Диона, с обнажённым лицом, сбросив маску тенерукого безликого, и являя очевидцам тот образ, в котором был рождён: отпрыска славной, некогда крайне уважаемой эльфийской семьи Предела. Дать владыкам чётко понять, что не все Актерны – предатели. И, между прочим, вокруг Брилиана сплотилось небольшое сопротивление из других челнов его семейства, недовольных выходками Себра и Валира, опальных господ.

— Скажи мне, что не полезешь на рожон! – продолжал настаивать Эйан.

— Я обнимаю тебя, Брилл, – прошептала Металлия, прильнув к эльфу, но так и не вымолвив того, что он вытягивал из неё. – Не смей переживать обо мне. У меня все сложится. Я же лунг, а не какой-нибудь эльф-полукровка.

Хозяин тенеруких не оценил издёвки древней, однако приобнял её в ответ, и затем наставнически похлопал пятернёй по плечу.

— Я бы наказал Джневу приглядывать за тобой, но разве ты такое допустишь?

— Именно! – радостным смехом подтвердила Дрейк.

Эльф шагнул вперёд, оставляя логово на попечительстве Металлии и её друзей. Правую руку он положил на навершие меча по имени Дирван. Его клинок, выкованный лунгами, Брилл и назначил в безмолвные свидетели всему тому, что должно было приключиться теперь на карте Предела. Именно Крысолова окропит разбрызганная кровь, случайно дотронувшаяся сгущенными каплями до края лезвия, принадлежащая как врагам, так и былым соратникам. С одной стороны она выложится жидкими буквами в «Актерн», с другой же в «Аэн», но надпись всё равно пройдёт по металлу на эльфийском, не на хатре. А остриё… остриё слишком маленькое, для того, что там уместились хоть какие-то буквы. Посему оружие, что при помощи умелых рук разит точно в цель, не сохранит на теле своём даже такого иллюзорного следа порчи и скверны.

Первый меч, Потомок Змея, Брилиан тоже прихватил. Ведь двое – лучше, чем один.

— Элезгору привет! – прокричала вслед тенерукому Металлия, иронически поднимая вверх левую бровь.

Вместо того, чтобы чётко соблюдать наказы Брилла (ровно как и Элезгора), малый круг не удержался и последовал за войском Ткача, пусть на приличествующем расстоянии. Однако в оправдание сумасбродных безумцев можно сказать, что тогда слишком многое изменилось. И весы сопротивления будто бы перегнулись.

Первым делом Самирна, дочь Онгуана, влетела одним туманным вечером во временное гнездо Рокатора под Справалоном, которое теснилось среди остатков старых, раскрошенных скал и бывшим Ар Амаумом. Не сумевшая уговорить отца немедленно ввязаться в битву с неприятелем, она покинула родительские дворцы и отправилась в объятья лап своего возлюбленного, готовая предоставить в услужение лунгам собственное морозное дыхание и драконью мощь. Тогда, в спрятанном от глаз людских лежбище чудовищного ящера, размещались его друзья, праздно распивающие вина и что-то галдящие. Вся честная компания развлекалась от души, стараясь продлить беззаботные деньки под надзором обновлённой луны осени как можно дольше, но прибытие ледяного, белого дракона – ощутимой, колоссальной силы – дало пищу для ума, как и почву для свежих (чуток безрассудных) планов.

Следом пришла весточка от Златогривой Латни и её брата, Занкарока, уже вдвоём руководящих Ульем из Нан’На, дочерней организацией Покрова, напоминающей нечто усреднённое между сообществом боевых магов и тайным Мирн Разором. Оба ицоля клятвенно обещали поддержать малый круг и присоединиться к арканам, условившись о встрече недалеко от Нмэ. И заверяли, что явятся во главе отрядов элитных колдунов.

Помощь весьма весомая, и даже если такой состав и не погнал бы Тёмного Ткача прямиком к закованным в сталь рукам Элезгора и Лайана, то уж определённо позволил бы хорошенько потоптаться по его хвосту, а затем отсечь оный. Хранители врат, как и все лунги славились запущенной самоуверенностью, и решили подступить к Роматту ближе.

Тем вечером, уже ушедшие из Справалона и пересёкшие Нмэ, трое древних, два дракона и единственный смертный паренёк бездельничали возле кострища, считая часы до присоединения Латни и магов, тогда, как разведка докладывала, что Ткач с войском всего-то в половине дня пути, продвигается к личному оплоту, Мун-Кемелану. Наверняка, стены этой башни, шириной в шесть-восемь локтей, тоже возведены из пал-силбани. От планов Роматта, как всегда, дурно попахивало за веху. Или за версту, как выразился бы когда-то человек.

Поникший Норвагорн сидел, сложа руки, и пустым взором вглядывался в костёр. Мимо промелькнул Мизраэль, мастер меча его не видел, даже тени его не приметил, но отчётливо почувствовал присутствие того, близость которого постоянно чуял чем-то внутренним. Он напрягся, словно все струны, пронизывающие его тело и ответственные за это избирательное чутьё, натянулись как по щелчку. С тех пор, как черноволосый рассказал другу о положении Дим Ран, светлый господин мало беседовал с хозяином мрачного близнеца, и общества его не искал, держась отстранённо.

Будущее, будь это его отдалённые, размытые проявления, или, напротив, самые частые и самые обыденные, насущные случаи – например завтрашний день – всегда сохраняло в представлениях лунгов ореол непредсказуемости. Безграничных, всевозможных перемен. Но в свете данного сумеречного пепелища будущее казалось Норвагорну не благополучным, оно рисовалось в мрачных красках хмурому древнему. Стало каким-то эфемерным, вовсе не существующим, растворившемся во мгле. Таким маловероятным, несбыточным, что Норвагорн уже не находил смысла в том, чтобы ждать одного и обходить другое стороной. Весь смысл исчез.

— Эй, – тихо выговорил Сэн, поправляя опустившиеся на глаза волосы.

— Эй? Так теперь изволишь ко мне обращаться? – усмехнулся Мизраэль, поочерёдно облачая кисти рук в перчатки.

Перстень, ещё не прикрытый тканью, призывно блеснул в сумеречном огне, потворствуя Норвагорну, будто жёлтыми искрами одобряя его намерения. Этот яркий, необычайный, светло-жёлтый цвет арашвира… камень сияет, словно глаза одичавшего нетопыря, ведомого жаждой крови. Красиво, завораживающе, но и отталкивающе. Блеск демонического огня.

Норвагорн поднялся на ноги и выпрямился.

— Ты что затеял? – испуганно, сдавленно поговорил Мизраэль, так и не закончив дело, замирая на полпути.

— Заткнись, – резко отрезал чёрный пёс. – Сегодня буду говорить только я.

— Всегда говоришь «только ты», и вот тебя ничем не заткнуть, – усмехнулся светловолосый, отбросив возню с перчатками.

— Тогда я «теперь изволю» сказать то, что встанет у меня поперёк горла на всю оставшуюся жизнь.

Он шагнул по направлению к чааруну, но Мизраэль отступил, схвативший налету подоплёку телодвижений приятеля. Сдал позиции, попятился назад, вплотную к дереву.

— Это не смешно, – в страхе пробурчал хозяин безымянных, но Норвагорн бесцеремонно залепил кулаком в тисовый ствол.

Так, что с иссохшей коры наземь посыпались обломки, куски.

— Я повелел тебе заткнуться, – прорычал мастер меча, прильнув к другу ещё сильней. – Ты неисправим. Высокомерный, надменный. Самовлюблённый болван. Несговорчивый, упрямый. Взбалмошный и вздорный, не способный удержать себя в руках тогда, когда следует, но постоянно скованный в ситуациях, когда лучше было бы расслабиться! Ты слишком многое о себе мнишь, считая, что твоё дурацкое заклятье испортило этот мир, не замечая в упор, что ещё задолго до его появления над плодом Предела вились мухи! Никогда не прощаешь другим ошибок, но сам совершаешь неизменно одну и ту же, и все вокруг обязаны закрывать на это глаза. Ты меня бесишь. Раздражаешь. Выводишь из себя. Порой меня так и тянет придушить тебя и отправить в кошмар голыми руками.

Когда Норвагорн окончил свою речь, его нос уже находился рядом с носом Мизраэля, взволнованно сопящего, чьё горячее дыхание опаляло белое лицо мастеру мечей.

— И как ещё прикажешь называть тебя после всего… всего этого?! Может, по имени? Зная все твои слабости, проверив их на себе, испробовав все твои оборотные стороны, я всё равно люблю тебя…

Мизраэль быстро спохватился и закрыл Норвагорну рот, но было уже слишком поздно. Он уже сказал всё.

Мастер клинков безмятежно отодвинул ладонь Мизраэля, озаряя его довольной ухмылкой.

— Слышал? Кунгора́т Мар? Ико нэр сидис те ли[3], – хозяин мрачного близнеца в итоге перешёл на хатр, срывая все маски, заодно и с собеседника тоже, произнося вслух его истинное имя. – Вот мой билин, моё последнее слово. Оно для тебя. Твоё – за тобой.

[3] Я люблю тебя (хатр).

— Ико нэр крима[4]. И всегда это слышал. Во всех твоих избыточных, неумелых речах, – неожиданно спокойно и уравновешенно отозвался Мизраэль.

[4] Я знаю это (хатр).

Бывший, но отнюдь не выбывший хозяин ясного близнеца, наконец, почувствовал невероятное равновесие, о котором он давно не мечтал, о котором он вовсе позабыл. Его плечи выровнялись, и будто ничто больше не тянуло вниз правую длань, направляющую когда-то светлый меч Тельмасс.

Норвагорн перекинул руку через шею чааруна, ещё ближе привлекая того к себе, и белобрысый прошептал в ответ:

— Ико нэр сидис те ли, Сэнмаон.

Тут приглушённые ночные звуки прорезал резкий хлопок ладоней, затем последовал ещё один и другой, оборачиваясь полноценным громом, либо шумным проливным дождём, что нежданно обрушился на двоих влюблённых. Первой начала рукоплескать сидящая неподалёку Металлия, затем её поддержал Валентор и, в заключение, вступили Рокатор с Самирной.

— Надеюсь, ты продержишься и сумеешь не порушить клятву хотя бы до завтра, пока мы не лишимся голов, – насмешливо изрёк Норвагорн, всё ещё оплетающий пальцами шею друга.

— Я? Это ты питаешь неподдельную страсть к всякого рода дикаркам, коими полнятся улицы здешних городов.

В тот вечер Металлия очень жалела, что Элезгора не оказалось рядом, и сей знаковый, сильно запоздавший во времени момент, ускользнул от ясных, провидческих глаз Проводника. Но если глаза владыки столь проницательны, и проникают всюду, будто вода, цвету которой вторят, то личного присутствия будто вовсе не требуется. Стал бы теперь Элезгор улыбаться?

А Валентор улыбался до ушей и от души, загадочно и двусмысленно поглядывая на Металлию. Он не спрашивал с неё того же, не просил дать клятву взамен, но отчётливо отбил губами: «я люблю тебя, поверь». Никто из смертных этого не расслышал бы, но в обществе лунгов всё звучало иначе. И иногда лучшее слово, единственно верное – это то, что ты не сказал, храня тишину, соблюдая безмолвный обет.

Латни объявилась немногим позже, как и обещала, во главе вооружённых частей магического Улья, наравне со старшим братом, Занкароком, ничуть на неё не похожим лицом. Малый круг разбил скромный лагерь в разрозненных Руинах Багато́ра – живописных развалинах древнего поселения у пресноводного истока. Но с зачатков вырождения этого городка до нынешней точки полного, капительного невозврата прошло так много веков, что не сохранилось ни единой невредимой постройки, и ни одно из зданий не предлагало заблудшему путнику скрыться под уцелевшим потолком. Как негостеприимно! Как нерадушно! Не разрушились только лишь арки, однако и их увивали сети разросшихся растений, захвативших неоспоримую власть над этой землёй.

Днём среди разбросанных глыб носились бесчисленные ящерицы, недурно обустроившиеся в новом пристанище, тут и там кустилась различная зелень, но более разумная жизнь, вытесненная с насиженных мест то ли каким-то стихийным бедствием, то ли всеобщим упадком Последнего Южного Рубежа, так и не вернулась в покинутый, приветный дом. Несмотря на то, что прямо в селении струился чистейший ручей – ресурс особенно ценный для жарких, знойных краёв.

— Вы совершенно не переживаете о том, что вас легко здесь обнаружить? Развели огонь зачем-то, – настороженно проворчала Латни, плотно затянутая в кожаные доспехи, изобилующие символами рода её матери, обычной смертной женщины, урождённой сатарийки.

Она надменно подняла вверх одну бровь и усмехнулась, прячущая оскал под тряпичной маской, облачённая в тонкотканный, тёмный балахон, накинутый поверх брони и приталенный, но расширяющийся от бёдер и подпоясанный широкой атласной лентой. Латни с великим трудом терпела обычаи и нравы Нан’На, в котором корпела над расследованиями Покрова в течении многих лет, но её убранство говорило об обратном – о том, что она сама чуть ли не потомственная южанка. Случайный лунный луч, падающий на металлические бляхи доспехов, мелькающих между складками верхних одежд, отражался и рассеивался, создавая красивую игру света, и делал именно то, от чего хозяйка наряда пыталась предостеречь себя – нещадно блестел.

— Мы не играем в незаметных тенеруких, как видишь, – ответила ей Металлия, стоящая напротив пчёлки-Латни с мечом наперевес. – Если Ткач знает, что мы здесь, то это славно. Мы хотим, чтобы он знал. Чтобы не мог сомкнуть глаз даже тёмной, тихой, безлунной ночью.

Две женщины возвышались посреди заброшенной центральной дороги поселения, занесённой пылью и песком, но стоило только чуток очистить сапогом проезжую часть, как обнажались ровные, умело выточенные плиты. Лунный свет заливал окрестности мерцающим, голубоватым цветом, размешанным яркими, красно-рыжими всполохами, словно натёкшими и наплавленными на руины от близлежащего костра. Пятна от трепетаний огня прилипали к каменной кладке стен где-то за правым плечом Металлии.

— Но сегодня этому не бывать, ведь так? Слишком светло и ясно для проделок мрака, – усмехнулась Дрейк, искажая губы в жутковатой улыбке, к которой успели привыкнуть все её друзья и приближённые, но точно не собеседница-ицоль.

— Нда… – рассеянно промычала Латни, стягивая маску с лица и капюшон с головы, освобождая личную львиную гриву, собранную в занятную причёску из пучка, свёрнутого на затылке, из сердцевины которого тугие завитки очерченными прядями спускались на ключицы.

Голову её венчал витиеватый золотистый обруч.

— Ночью худое войско Первых После вовсе не спит. Теперь приверженцы Роматта предпочитают проводить странные, отвращающие, грязные службы и ритуалы после заката, – встревоженно прошептала Латни, уводя взор с фигуры Металлии, как будто стыдясь то ли слов своих, то ли того, при каких обстоятельствах слова эти были добыты разведкой.

Но два разноцветных глаза Великой Госпожи продолжали болезненно впиваться в рассказчицу. Крови они не пустили у жертвы, безоружные, зато хлебнули сполна её смятения.

— Подумай только, эти жалкие, безмозглые дикари решили вдруг, что Ткач им представляется даже не наместником бога, но истинным воплощением Всевышнего на земле. Лучше бы смертных происхождений не существовало… тогда я бы не стояла здесь, с отполированным клинком в ножнах, готовая рубить ничтожные людские тела и испепелять их плоть колдовским огнём, уродуя при том собственную судьбу и душу!

На последнем слоге Латни не сдержалась и слишком громко вскликнула. На дереве дремала белая птица, но, уловив внезапные, раскатистые звуки, она испугалась, встряхнула шеей и взмыла вверх, шумно ударяя крыльями о воздух. Наверное, даже брат Златогривой Львицы слышал её возглас, отдыхающий где-то у кострища в компании лунгов.

— Да. Воистину! Если бы не существовало смертных происхождений, то ты точно не стояла бы здесь сейчас, напротив меня, – колко хмыкнула древняя, подмигивая Латни и напоминая ей, что мать служительницы Улья была обычной женщиной, не наделённой бессмертием. – Ко всему… не справедливо приговаривать к забвению и небытию столько происхождений, всего лишь из-за нерадивых, бесчестных выходок одной ветки. Быть может… что, если, я имею в виду, что, если мы тоже причастны к их новым воззрениям? И эти люди поглупели и озлобились вовсе не от хорошей жизни, и не во славу богов, но потому, что иного выхода для них не осталось в запасе? Они пытались как-то продержаться в мире, только и всего… Но как провернуть такое, когда ты видишь вокруг столько мерзости и нечистот, когда ты понимаешь, что ты – ничто, лишь расходная фигурка, карта дешёвой масти, игрушка и результат игры случая? Когда всё это осознаёшь? Безмозглость на данном этапе – лучше и надёжней самых крепких мозгов. Зелёные и красные драконы ведь когда-то тоже слыли весьма мудрыми созданиями. А ныне что? А ныне они измельчали до вредителей, способных на потеху зевакам дышать огнём. Их отравил майн, да… Но майн – не единственная отрава, которая разрушает всё.

Они замолчали, обращая печальные глаза к искоркам, которыми сегодня переливался пояс Дион, напитанный светом, изящно сверкающий в полную мощь.

О, прекрасный, небесный огонь, разве имеется на тверди земной что-то настолько гнусное и отвращающее, что сумело бы лишь своим наличием тебя оскорбить? Вряд ли. На самом деле, вряд ли вообще звёзды, точно так же, как и иные светила, взирают на Митсилан с оценкой и надеждами. Уж больно они далеко. И высоко. И даже если с таких вознесений взглянут на мелкий (и в чём-то мелочный) Ассалгот, то не различат ничего, помимо воды, либо песков. Как бы там ни было, Металлия не верила в их надзирательные и наставнические способности.

— Этот твой… с позволения сказать, «доспех», – задумчиво протянула Дрейк, – что-то я вижу слишком мало клёпок на нём для того, чтобы под кожей крепилась истинная броня из стальных пластин. Скорее причудливый и вычурный наряд, нежели боевое облачение.

— Это парадный доспех моей матери! – рассерженно огрызнулась Латни, будто в тот же миг позабыла науку ведения бесед с лунгами, как и словесных боёв с ними. – Желаю полечь за правое дело именно в нём, в чём здесь моя вина?

— Может, в том, что на поле брани от твоих действий и твоего оснащения зависит не только твоя жизнь и судьба?

— Странно слышать подобные речи от лунга, – фыркнула женщина.

Металлия отвернулась, спрятав осуждающий взгляд от Латни, что вырядилась, словно руководящая войсками из безопасного шатра, отнюдь не славный воин, чьё место в первых рядах. Что затеяли эти маги? Поддержат ли они малый круг, подсобят в набеге на Ткача, или для колдунов всё происходящее – тоже лишь дурная игра? Вылазка ряженых, необходимая для снятия груза с совести, ослабления накала, отвода стержня клейма ото лба?

— Вдобавок, и в моих просторных рукавах припрятаны определённые фокусы, госпожа, Аман-Тар. И, будь уверена, они не покинут укрытия без ведома и дозволения их полновластной хозяйки, меня. Полнолуние, ровно, как и солнце в зените не рассмотреть за преградой из облаков. Но полное солнечное затмение не пропустить под слоем свинцовых туч.

— До полного затмения нам ещё очень далеко, а неполное… ну, его ты и вовсе не засечёшь, за пологом, или без него, – несколько разочарованно вышептала Великая Госпожа.

Резко выдохнув, Металлия развернулась к Латни спиной и направилась прочь.

— Если вдруг вздумаешь не втягиваться в битву, то просто не размыкай утром глаз, Ман-Тар. Спокойно спи, и я всё пойму, – промолвила хозяйка ясного близнеца, давая каждой присутствующей зверушке возможность понять её правильно, будь то пчёлка, или туша льва.

Она удалялась, чёрное, едва очерченное пятно, затерянное в невысоких Руинах Багатора, и Латни, покинутая всеми соглядатаями, прихвостнями и подручными, провела двумя пальцами по клинку своего изогнутого меча, отыскавшего покой на ночь в ножнах, и неслышно ответила ускользнувшей госпоже:

— Как же. Ты всё поймёшь, Аман-Тар. Но простишь ли меня? Простит ли меня Вед, и отец? А что затем подумаю об этом свершении я сама? Спустя годы… спустя века?

После разговоров с представителями Улья, недолгих и малосодержательных бесед и перекличек, посреди руин Металлия отыскала спящего Валентора, прикрывающегося походным плащом и натягивающего ворсистую ткань до носа. Имперец показался древней таким умилительным и умиротворённым, что она как можно тише присела рядом, к изголовью бесхитростной постели, роль которого тогда исполнила полуразрушенная стена. Извлекла из плотного, бархатистого чехла старомодное металлическое зеркало, что позаимствовала у Норвагорна, зажала его длинную рукоять между согнутых колен и приступила к созданию вычурной причёски. Она вплетала в волосы бусины из полудрагоценных камней, и на небесном своде блистали луны, будто следили за ней.

На три небольшие косы, начинающиеся у левого уха и спускающиеся к ключицам, Великая Госпожа нанизала мелкие шарики, вырезанные из тёмно-зелёных и тёмно-красных минералов. Некоторые из них имели продолговатую форму, другие были идеально круглыми, но все грозди бусин позвякивали при каждом движении. Дион, скользящая по небесам в своей прозрачной колеснице, зашла за спину Металлии и отразилась в зеркале, и ярким лучом опала на лицо Валентора, от чего тот всё-таки проснулся. Он не спеша открыл глаза и затем наблюдал, затаив дыхание, что сооружает его попутчица из прядей.

— Зачем ты это делаешь? – наконец, тихо прошептал имперец. – Враг всё равно не увидит твоих стараний, и не оценит их.

— Так поступают лунги, – отозвалась хозяйка ясного близнеца. – Не знаю. Способ совладать с тревогой. Собраться с мыслями и подготовить себя.

Закончив плетения, она спрятала зеркало в чёрный чехол и отложила его в сторону, затем улеглась рядом с Валентором, вытягиваясь во весь рост и заводя одну руку за голову. Смотрела вверх, на небо, как и полагается. Туда, куда и он смотрел.

— Мне такой сон сладостный снился, зачем ты меня разбудила, женщина? – пробормотал чужестранец, пытаясь изобразить недовольство. – Теперь я на берегах того странного сна…

Но Металлия ничего ему не отвечала, и он, недолго помолчав, добавил сам:

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я никуда не шёл завтра. Не присоединялся к вам. Остался здесь, в безопасности?

— Не важно, чего я хочу. Вряд ли я имею право требовать подобного, это было бы слишком малодушно, себялюбиво.

— Но прежде ты такого требовать не стеснялась, – усмехнулся историк, перекатываясь на бок и нависая над возлюбленной, заглядывая ей в глаза. – Что же изменилось? Я что же, вырос из личины твоего младшего братишки и дорос до кого-то равного? Ныне я не по плечам тебе, но плечом к плечу?

— Мечтай! – нарочито высокомерно провозгласила она, улыбаясь этой неповторимой, нескромной улыбкой, и водрузила ладонь на щёку попутчика. – Тебе привиделось это, пока ты спал.

Имперец удовлетворённо хихикнул и лёг обратно, устраиваясь поудобней.

— Не влезай ни во что скверное, не ввязывайся в заведомо проигрышные схватки, и держись на приличествующем для стрельбы расстоянии. И сам не отлови вражескую стрелу, – ровно и монотонно пробурчала Металлия.

— Боюсь, что открою завтра глаза, а тебя уже нет… – серьёзно и растерянно прошептал Валентор. – Ты ускользнула, но не в бой, преданная и будто принадлежащая своим мечам, но словно тот самый сон, из объятий которого и выдернула меня, твоего жалкого раба, имперца. И что тогда? Лицо твоё белее снега…

Лицо её белее снега и зимней, самой заледенелой луны, но вдруг всё это окажется лишь погребальным покровом, а не ярчайшим, чистейшим светом?

Неожиданно Валентор пожелал раскрыть ей свои планы касательно небольшой чёрной книжицы, «Заметок о путешествии по Древним Землям», которая была практически завершена, но сокрушительно быстро провалился обратно в пучины сна, стоило только Металлии положить ему на грудь разгорячённую руку. Действительно, будто выброшенный на берег моря грёз, незамедлительно очутился вновь в его водах благодаря единственной накатившей волне тепла.

— Даже если я уйду, то мой голос останется, – прошептала она на ухо человеку, заботливо и нежно прикасаясь губами к мочке, но он уже не слышал этого, а просто сладко спал. – Подле тебя.

Но ни на рассвете, ни утром, ни даже ближе к полудню она никуда не ушла. Была здесь, рядом с Валентором, верхом на коне преследовала Ткача, совместно с единомышленниками и друзьями – Норвагорном, хозяином мрачного близнеца и Мизраэлем, управляющим мечом по имени Блеск-в-Глазах-Зверя, Рокатором и Самирной в обличие жутких драконов и с целым отрядом членов Улья. И не уж-то Вед Шарим Ласс был не прав, когда заявлял, что майндзур – тоже маг в каком-то роде? Если это не так, то отчего тогда сейчас Металлия верховодит магами Покрова? Каждого волшебника Предела пронизывает не только майн, но и гордость, что въелась в заговорённую плоть, что заместила чародейские кости. Именно гордость никогда не позволила бы взять шествие над колдунами тому, в ком (согласно слухам) майна нет вовсе. Так что, здесь и единственная капля – голова всему, и повод к решительным действиям.

Кажется, Роматта ничуть не беспокоила погоня, он был даже рад гостям. Особенно Туарлатор воодушевился после того, как намеренно замедлился и подпустил врагов ближе, а затем ввязался с ними в неравный бой. Два дракона и войско вооружённых магов Улья – это, безусловно, недурно, но, если ты заперт в надёжном святилище, высеченном из пал-силбани, что неуязвимо для потоков майна, а клинки твоих элитных бойцов выкованы из меттерна, то такой набор с лёгкостью перевесит любые доводы недругов. Обесценит их потуги и судороги, а старания разобьёт об утёсы крутых скал. В брызгах разлетятся они, словно воды в Заливе Змеи, нахлынувшие на острые камни. Однако эти горы, что залегают перед малым кругом, сложены из скверны и испещрены вредоносным металлом, так что океану бессмертия не вернуться назад, в глубины глубин, не уплыть на землю обетованную. Ему причинят вред, отравят изнутри мельчайшие частички меттерна.

У Ткача был довольно бесхитростный план, и он начал претворяться в жизнь тогда, когда хромой, но всё ещё могучий Иноходец, выступающий под личиной рядового воина, сошёлся в поединке с Рубиновым Джневом. Со спины к илару приближалась дочь эльфийского полководца, Даэль, одетая соответственно случаю, в лучшие доспехи, ярко блестящие на ласковом, осеннем солнце. Она теснила врага в сторону отца, и Патим неожиданно для Джнева сбросил шлем, затем выпрямился и высокопарно провозгласил:

— Приветствую, славный, великий маг. Зеленокожий господин. Ты ведь знаешь, кто я такой. И у меня завалялось одно очень славное, великое дело для тебя. Под твою стать.

Иноходец усмехнулся.

Погонщик рабов крепко сжимал древко своего возлюбленного копья и следил, как по лбу болтуна-эльфа катится крупная капелька пота. Нежданная встреча, что вывела Джнева из равновесия, не сулила ничего доброго, и уж определённо ничего «славного и великого», как заявил главнокомандующий армий Ткача. Рубиновый замер на миг и принялся суматошно оглядываться то ли в поисках Металлии, то ли ещё кого из лунгов, но нашёл только самого себя, оцепленного солдатами врага. Одного. Совершенно.

— Ты верно думаешь, будто знаешь, кто я такой. Что я такое, – Иноходец продолжил вещать грозным и гулким голосом, направляясь к Джневу.

Илар непонимающе прищурился и ещё твёрже обхватил оружие, оскаливаясь при приближении противника.

— Заверяю. Ты ошибаешься. Ведь я, поистине, я – купец твоих несчастий, и продавец мечтаний и грёз!

Джнев нахмурился, отказываясь верить в то, что должно было произойти дальше. То самое страшное и запретное, невозможное на первый взгляд, на что намекал Патим. Как, как оно могло… кто ему (всему этому) приказал свершиться?

Самодовольно улыбаясь, Иноходец извлёк тугой свёрток из разрозненных страниц, перемотанных и скреплённых длинными кожаными ремешками, и тут уж Рубиновый Джнев не устоял, и рот его широко разинулся, брови поползли вверх, а глаза увеличились в размере.

— Не это ли ты всегда искал? – насмешливо крикнул Патим.

Когда Джнев смягчил хватку и почти выронил копьё, Даэль расслабилась в ответ, опуская остриё меча и спокойно расправляя плечи.

— Мой господин желает потолковать с тобой, илар. У него есть кое-что для тебя. Начертанное тобой же. И дельное предложение на особых условиях. Не упусти свой шанс, эльф.

Джнев до последнего не мог поверить, что Тёмный Ткач раздобыл так много утерянных страниц из его заветной книги, из сборника мерклых чертежей. Но Рубиновый видел эти страницы только что, воочию, так близко, как ежедневно имел удовольствие лицезреть собственные руки. Зеленокожий узнал бы эти страницы даже издали, что уж говорить о расстоянии в пару шагов? Эльф будто ощутил их притяжение, невесомое и несущественное для посторонних, но для него одного обернувшееся неподъёмным грузом, всемогущей властью довлеющее над разумом. И над рассудком. Словно частички его разорванной в клочья души, наконец, воссоединились. Вернее, страстно желали снова сплестись, потому и стремились друг к другу, бороздя пространство и время чудовищным руслом, сметая любые преграды на пути. Эти страницы!

Страницы – словно странницы и проводники иных миров, но те миры истлели, погорели, перетёрлись в пыль, в песок. Обратились скверной тления. Одержимость словами, что преследует всякого мага, знакома каждому, кто хоть раз попадал под гнёт прилипчивой фразы, в плен к назойливой песне, под проклятье стихов. Этой пище для языков лишь прививается крупица майна, тогда, как в заклятьях майн слагает любую из строк. И как же не повторяться, когда чары навязчивости едва ли не всесильны, а риск повторения так заманчив, высок?

И Джнев поддался, угодил под чёрный магнетизм страниц. И изменил ход битвы, не в пользу соратников-магов, драконов и древних, ведь всё тёмное и зловещее, что погонщик рабов когда-то от нутра отщепил, вернулось к нему за мгновение. Почувствовав, будто то, что Рубиновый так долго искал, теперь маячит в пределе досягаемости, эльф задумал выправить ситуацию лично, без чьего бы то ни было участия.

И выступил на стороне Ткача. Господаря. Тщедушного бога, как его прозвали в народе.

Уже многие в Мирсварине слышали о Рубиновом Джневе, Погонщике Рабов с юга, но почти никто не видел эльфа за чтением заклятий, не наблюдал за ним содействий с потоком майна. И поэтому способности илара до сих пор оставались под вопросом, они значились всего-то как вероятность, не более. Хотя никто не имел права и дальше сомневаться в таланте Джнева к начертанию заклятий, однако этот зелёный остроухий тип орудовал иноземным копьём с серповидным наконечником и крюком в навершии, но не колдовством. По крайней мере, так водилось до столкновения малого круга с войском Ткача, когда пришелец с востока развернулся по полной. Кто в тот знаменательный день осмелился бы взглянуть на ужасающую мощь Джнева без содроганий? Бессмертные? Или звёзды? Лунги всегда полагали, что трепет – это удел ночных сияний, и для древних не подходящее занятие. Бесспорно, звёзды – очень древние создания, но творцам, несозданным, не приличествует дрожь!

Погонщик рабов не хотел вредить тем, кого мог бы через года назвать «друзьями», и уж точно он не горел желанием уничтожать невинных служивых магов Улья, что попали под его пылающую руку. Роматт, хоть и слыл полным (и довольно подлым) безумцем, не считался дураком, никогда, и никогда бы не подпустил зеленокожего слишком близко. Да, у эльфа был поистине ошеломляющий дар, великий талант, но – одна беда – он не являлся лунгом. И что бы илар не обещал, чем бы не клялся, какой обет не давал – всё безразлично, и всё напрасно. Его речи – лишь звон пустоты в чаше из хрусталя – слышатся, но телесно не существуют. А Роматт по-прежнему верил на слово исключительно н’талам. И для помыканий Рубиновым припас собственную, вполне вещественную плеть, свитую из начертанных эльфом конструктов. Кому вообще нужно нематериальное слово, когда имеется кнут?

Валентор, следящий за битвой из укрытия и лишь изредка помогающий друзьям обстрелом из Драбндева, не мог отвести глаз от Металлии и Норвагорна, которые работали вместе столь слаженно и согласованно, что действия их вызывали и удивление, и восхищение. В имперце одновременно вызрели зависть и ревность, но ведь хозяева Тельмасс – настоящие духовные близнецы, отменно знающие друг друга, чувствующие без прикосновений. Валентор надеялся, что когда-нибудь, в отдалённом, лучезарном будущем и его душа срастётся с древней. Но… может ли такое быть? Историк – всё тот же обычный смертный, не властелин своей судьбы, не в силах похвастаться даже высоким происхождением. Куда ему до мастера мечей? Как чему-то, настолько блёклому, с чем-то столь ярким, безукоризненным срастись?

Вряд ли в разгаре битвы кого-то из людей заботили подобные проблемы, но и размышления Валентора вскоре прервались, так до конца не оформившись. Неожиданно объявился Джнев и занял сторону противника, мигом возникла сумятица и через пару-тройку взмахов его же длинных ресниц хаос охватил уже целое поле сражения. Имперец видел, как Норвагорн и Мизраэль решили отступить, но не мог найти Металлию. Опустив лук и собираясь присоединиться к друзьям, он натолкнулся на отряд неприятеля, присланный специально за ним. Эльфы из элитных подразделений «Львов Взгляда» отловили историка за шиворот, как безобидную, нищую бродяжку, и куда-то его поволокли.

Справедливости ради стоит отметить, что малый круг и маги Улья недурно потрепали бока Ткача и пожалили его никчёмную шкуру, только вот Ткач не вёл учёта потерям, ибо частенько случалось так, что по ночам к нему примыкали всё новые и новые последователи, приумножая «расходный материал».

Самирну сильно ранили. Командир врага отсёк ей часть хвоста, чем заставил усомниться в пригодности к дальнейшим полётам и свободным петляниям в воздухе. Растерянная, обескровленная, Самирна сбежала, и Рокатор помчался за ней. Это был первый неприглядный поворот колесницы состязаний. Но когда на поле брани вышел Рубиновый Джнев, применяющий свои лихие заклятья, которые раньше отказывался озвучивать, всё окончательно рухнуло. Латни получила серьёзное ранение в левое предплечье, а также, отброшенная мощью колдовских чар илара, потеряла сознание и два зуба. Занкарок вынес её из гущи битвы на руках. Второй и третий арканы Хатра тоже не отделались простыми ушибами, но боль никогда не волновала лунгов. Ещё какое-то время они оба думали, что нападение на Ткача, в принципе, протекло удачно, однако быстро осознали, кого именно не хватает рядом.

Металлию очень целенаправленно и бойко оттеснили от соратников, и вот она уже стояла на коленях перед неприятелем, обезоруженная, когда облачённая в латы Даэль привела Валентора и определила его возле трофейной заложницы. Ярко-оранжевое, закатное солнце обливало лучами две их маленькие, однотипные фигурки, словно вылепленные из воска и обесцвеченные, с размытыми чертами, готовые к покрытию глиняной оболочкой для того, чтобы быть потом отлитыми из обрушившегося на окрестности света, вовсе не из золота. Суматоха битвы утихала, но сердце имперца билось теперь стремительней всего.

В нос Металлии упёрся клинок Иноходца, и хозяин меча загадочно улыбался, поглядывая то на одного пленника, то на другого.

— Давай, руби с плеча. Я жду, – безразличным тоном протянула Дрейк, так, будто сдалась первой.

Она отклонила голову на бок, чтобы продемонстрировать неприятелю полоску обнажённой, белой кожи на шее. Валентор от такого действия вздрогнул, и тогда клинок Иноходца переметнулся на человека, словно стрелка на странном приборе, что выискивает слабину.

— Я… – сдавленно и испуганно вымолвил историк. – Я лишь заурядный маг из Улья! Оказался здесь совершенно случайно! Я вообще её не знаю, что вам надо от меня?!

— Знаешь? С чего ты взял, что я подозреваю, будто ты её знаешь? Какое мне дело? Мы казним тебя, если ты никто, и осмелился выступить против войска Великого Господаря, – протяжно прошептал Иноходец.

Но он даже не смотрел на Валентора, ведь отлично понимал, что люди постоянно лгут. Патим внимательно следил за лицом Великой Госпожи.

Валентор растерялся, вероятно, первый раз в жизни, и растерялся полностью, не найдя достойных слов и объяснений. Не ухватив за ускользающий, тонкий и хлипкий хвостик ту историю, которую смог бы представить Иноходцу, как свою. Как он собирался лгать ради двоих, если даже ради самого себя не способен лгать складно и убедительно? Неужели Элезгор и здесь был прав, и лжец из Валентора ничем не лучше, чем из Металлии?

— Он ничего не знает. Он вообще никто, – равнодушно, сохраняя невозмутимое спокойствие, объявила Дрейк.

— Раз так…

Иноходец показательно замахнулся мечом на человека, но Металлия слишком громко и судорожно всхлипнула, и тогда эльф расхохотался.

— Смешно! Поистине, смешно!

— Патим! – послышался старческий, отравленный говор Роматта, высовывающегося из близстоящей повозки, к которой подвели двоих узников. – Остудись, довольно. Потом потешишь своё самолюбие и почешешь кулак, или же остриё меча, о рёбра этого смертного.

Выбравшись из укрытия, Туарлатор встал напротив Металлии, которой стражники успели сковать руки наручниками, отлитыми из меттерна. Хозяин войска выглядел крайне возбуждённым и с наслаждением улыбался, окидывая взором новенькие приобретения, дары его судьбы, по воле звёзд.

— Хозяйка зверя… без самого зверя, – прошипел он искажённым голосом. – Или же зверь обернулся этим нерадивым щенком?! Смердящим человечком?

Затем вдруг Роматт замолк, тогда, как Металлия пристально всматривалась в его физиономию, всё ещё спрятанную за нависающим капюшоном, в поисках глаз древнего. Но не находила ничего. Ответа нет.

— Ну, вот мы и встретились, моя госпожа. Аман-Тар, – пропел он изменённым тоном. – Перелётный Дракон, со скалы на другую. И ты опять из одних рук плавно перетекла в иные, как всегда и случалось в твоей бесславной жизни.

— Я убью тебя лишь взглядом, – призывно улыбаясь, прошептала Металлия.

Роматт, не обратив внимания на нападки Дрейк, попытался ухватиться ей за подбородок костлявой рукой, но она вывернулась, даже в столь неприглядном положении оставаясь ловчее победителя.

— Непокорный Дракон и тот, кто приручает драконов. Или же всего-то два блёклых, потрёпанных представителя новой карточной масти второго порядка. Дурак и Королева Дураков!

Туарлатор зафыркал от удовольствия после появления столь удачной шутки в его обременённых старостью устах. Смех повелителя поддержал Иноходец, слуги, Даэль, и вскоре уже каждый присутствующий стражник и солдат отвратительно ржал.

— Ну, что изречёшь ты в ответ? – с этой фразой Роматт почему-то обратился к Валентору, впиваясь в его неподготовленную плоть острыми мигалками. – Ты же якобы маг! Скажи. Слова отравят тебя изнутри, если не скажешь…

Внезапно Господарь потерял всяческий интерес к пленникам и направился в чернеющее чрево повозки, продолжая неразборчиво бубнить под свой ухабистый нос:

— …слова разжижат твой разум, волю, запустят гниение, духовное разложение, – дряхлый лунг взмахнул пальцами, и Иноходец, как по волшебству, подхватил Валентора за одежды и потащил его в повозку, следом за господином. – И вот, на весь сей славный, добрый перегной слетятся мухи безумия, что будут виться вокруг твоей головы и вить против тебя же заговор, как и те верёвки, за которые привяжут конечности и примутся тобою помыкать… Такова участь безмолвных магов, и безумие – единственный плод, что вызреет внутри них.

— Куда вы его ведёте?! – возмущённо прокричала Металлия, из последних сил сопротивляющаяся влиянию меттерна, который проникал сквозь кожу и уже взялся за любимое дело: отравление организма.

Один из воинов Ткача резко и бесцеремонно поднял на ноги хозяйку ясного близнеца и поволок её за тронувшейся в путь повозкой. Рубиновый Джнев, проскользнувший через ряды Львов Взгляда, подступил к разъярённой Великой Госпоже и принялся украдкой вещать на ухо древней:

— Не переживай за попутчика, с него не убудет. Они не навредят его жизни, ведь он необходим им как рычаг давления на тебя. У Роматта вся моя потерянная книга заклятий. Теперь у меня новый план, и я всё исправлю. Но я на твоей стороне, помни это.

— Ещё… смеешь… говорить со мной, эльф? – отвечала она, посматривая на зеленокожего затуманенными глазами. – Тебя я тоже убью. Одним только оком дракона. Поверь.

Непробиваемый Джнев не дрогнул, зато растянул губы в самодовольной улыбке и двусмысленно прошептал для Металлии:

— Когда-нибудь, однажды, не останется ничего. Просто пустое ничто… но… когда ты говоришь об этом, то это уже не ничто, верно, госпожа? Верь.

Ноги хранительницы врат подкосились, ослабленные пролитой кровью и испарениями меттерна. Наручники, которыми сковали её, с лицевой стороны проклеивались кожей, покрытой толстым слоем растёртого в пыль пал-силбани, что защищал надзирателей от влияния металла, но никак не облегчал муки пленной. Джнев подхватил на руки Дрейк, но женщина не сопротивлялась, ведь потеряла сознание. Оно утекло прочь, сквозь пальцы, как самый зыбкий, мелкий, ненадёжный песок. Где та крупица золота, затерянная среди пустынных барханов?

Какое оно на поверку, это прославленное, мистическое достоинство, и насколько просто его растоптать? Если нет достоинства, то и топтать нечего. Но если оно закралось в глубины, то ничем его не попрать, ни ногами, ни мечом, ни словом, ни жестом. Оно нерушимо, и оно недвижимо залегает в песчаной глыбе тела, будто жила из тайлина или сайдаранс – звезда, упавшая с небес.

Неужели и величие, и ничтожество – лишь результат случайности? Карточный расклад, партия в кости с жизнью, судьбой? Всё решает рождение, линия предков, заложенные изначально данные, и ты – вовсе не итог своих же трудов, а просто чья-то небрежная, безразличная работа? Набросок какого-нибудь невежественного, тщедушного бога? Жалкий чертёж? Просто раб, вечно в оковах? Джнев в это не верил. И Металлия не верила. Но убеждённей всех в это не веровал Валентор. Он вообще не желал больше ни во что слепо верить, помимо слов возлюбленной и друзей-лунгов. Однако, когда внимал их речам, не чувствовал себя заблудшим незрячим, скорее наоборот, самым удачливым, остро видящим прозорливцем. Избранником судьбы, любимцем счастливейших звёзд.

Если бы Металлия не рассталась с сознанием так быстро, то наверняка сказала бы Джневу:

— Я хочу знать, а не верить. Ведь то, о чём я знаю, существует вне зависимости от того, верю ли я в это или нет.

Относительно Валентора она знала ответ.

Но реальность подвела её на сей раз, древняя провалилась в бездонную яму, правда, не привычного лунгам кошмара. Скорее долгого, долгожданного, сладостного сна о мерклой, размытой слезами мечте.

Когда-то давно, в поселении качнигревов, Владыка Элезгор заявил, что обычная вода в лучах яркого солнца блестит заманчивей россыпи бриллиантов, намекая, будто Валентор вскоре растает и испарится, оставляя все притягательные грёзы о чистейших кристаллах не у дел. А обещанный окружающим хрусталь превратится в недолговечный лёд. Но что, если этот свет изливается вовсе не с небес, а вырывается изнутри? Наружу? Если так, то вода это или алмазы – разницы нет.

Самый яркий белый свет – лишь чьё-то отражение. Но отражение в мире лунгов не имеет ценности, тогда, как тот, кто источает свет – бесценен. Равных ему нет.

Глава одиннадцатая. Иного не дано

Дамина Манназ, наряженная совсем неподобающе для особы её высот, в лёгкой, тонкой накидке, ничем не подпоясанной, восседала на ложе своего возлюбленного сатарийского принца, четвёртого сына в королевской семье. Он был невероятно хорош собой для смертного, и страшным образом напоминал Слаона, брата Кровавой госпожи. Не только лишь внешностью, но и увлечениями, пристрастиями, стилем жизни. Достославный сатарийский наследник, четвёртый в очереди на трон, никогда не интересовался делами государственного толка, зато лучше других знал толк в продолжительных и шумных пирушках, азартных играх, всяческих забавах и охоте верхом.

Он выслеживал и завоёвывал почти каждую красавицу в людском королевстве, хоть немного соответствующую по родословной, но стоило молодому повесе единожды повстречаться взглядом с Даминой, как мир вокруг переменился. Юный принц был готов распрощаться с тем, что прежде его так волновало: с недостойными выходками и кутежом, с разнузданным поведением, с победами над прекрасными дамами и боями на мечах из-за проигранных ставок, с благосклонностью и привилегиями, которые выделяли ему венценосные предки. Готов был позабыть всё ради свежеиспечённой возлюбленной, всецело овладевшей его сердцем, что долгое время оставалось холодным. Во имя новой полновластной хозяйки того.

Вдвоём, они убежали в небольшой двухэтажный домик, располагающийся в уединённом местечке поодаль и от Сатары, и от граничащего с землями людей-долгожителей Риля, между Золотым побережьем Моря Снов и светлыми песками берегов Белого Моря. Тайное убежище, преображённое в гнездовье запретной любви, принадлежало лучшему другу принца, благородному вельможе, который однажды не выдержал давления родственников своего благодетеля и сдал воркующих пташек правителю Сатары, когда тот спохватился пропажи, схватился за голову и приказал затянуть ремни на кафтанах блудного отпрыска.

Однако в ту тёмную ночь, устраиваясь поудобней на ложе возлюбленного, Мина не думала о последствиях для себя, для него, для семей и кланов, для королевств и Дэлей. Она вообще ни о чём не думала, убаюканная счастьем, словно раскачивалась в маленькой лодке на волнах удовольствия, наслаждаясь погожими днями.

Дочь верховного вождя Алых кланов, наречённая Атен Аум, тогда изрядно напилась драконьей крови, и стены вокруг неё плясали дикие, разгульные танцы. Мина смеялась, она притянула обнажённый торс любовника в свои цепкие объятья, и тот принялся покрывать поцелуями её красный, перепачканный кровью рот, будучи сам не трезвым, под мутным дурманом хмеля, под размытой звездой вина, или арака, или нэла…

— Письма! – прошептала вампирша, сладострастно закатывая глаза, пока сатарийский принц, но для её нетленного народа – обычный смертный – вожделенно облизывал ключицы черноволосой госпожи. – Ты должен написать мне много писем! А я буду перечитывать эти страницы, когда тебя не станет. Перечитывать эти страницы век… вечность!

— Зачем мне писать тебе, покуда мы подле друг друга? – усмехнулся человек.

Но вместо того, чтобы дать какие-либо разъяснения, Мина просто обнажила клыки и впилась в шею любезного друга, будто отвечая ему взаимностью. Поцелуем за поцелуй. Он рассыпался в прах на её руках, обратился в пепел, не оставляя после себя ни единой страницы взамен. Ничего из того, что она хотела, желала. Эти страницы!

Его несуществующие письма, слабый голос во тьме сквозь смерть. О, черноокая Атен, эти страницы, начертанные кровью на выбеленной кислотой душе аранской госпожи! Листать их так нестерпимо больно, читать ещё трудней. Всякий раз обеспечен мелкий, едва заметный бумажный разрыв, а следом порез.

Да, в ту ночь она его и укусила, пьяная, в замутнённом сознании. Он её страстно о том просил. Умолял.

Мина подскочила, испуганно выпячивая глаза и судорожно заглатывая воздух, так, будто планировала захлебнуться им и умереть. По её тонким конечностям, почти светящимся во мраке холёной белизной, струился ледяной пот, и она промокнула испарину с бровей длинным, изящным пальчиком, что венчал выкрашенный в серебро острый ноготок.

Опять ей привиделся этот сон, этот кошмар. Её былой возлюбленный… тот, чьё имя Манназ страшилась вспоминать даже беспробудной и непроглядной ночью, даже в бреду робела произносить по слогам. Его имя… оно стёрто с лица мироздания, брошено на дно колодца судеб, принесено в жертву, отдано на заклание. Забвение поглотило его… но… отчего тогда несчастная так чётко, так явственно помнит каждую букву в наборе из двадцати четырёх? Интересно, Кровавая госпожа, знаменитая своей бессердечностью, полюбила бедного парнишку лишь потому, что принц сатарийский сильно походил на её родного брата, из-за чего отменно сгодился как не столь вредная, однако не менее сладостная замена последнему, подошедшая по нраву, но угодившая на зуб?

Дамина прерывисто дышала, и, неспособная утихомирить собственное сердце, возложила обе ладони на грудь, в надежде, что вес рук, усиленный двумя искристыми перстнями, подавит неудобный орган и заставит его замолкнуть, прервать этот невыносимый рокот и стук.

— Моя госпожа, Ран-Тар? Что приключилось? – раздался встревоженный голос служанки.

Ощущение реальности начало постепенно возвращаться к Мине, и она нашла себя сидящей на большом и одиноком ложе, устланном драгоценными простынями из белого шёлка, что даровали на свадьбу её старшей сестре, О́скалир.

Это замок Оскалир, вернее, замок её мужа, выходца из клана Лэйг, наместника отдалённых от Телль’Диона земель, расположившихся у северо-восточного склона горы Ценд, в городе Дарома́рнас. Предместья Ценд кишели безмозглыми упырями, возможно, оттого сегодня Дамине примерещился её печальный возлюбленный. Ведь перевоплощение в упыря стало заключительным нецарственным, недостойным делом принца, как и его финальным уделом.

Она будто узрела сквозь каменную кладку стен два сияющих глаза проклятого, где-то там, на холме, за пологом из предрассветной прохлады. Два ослепительно-жёлтых бельма бродящего нетопыря, сироты посреди туманов, предвещающие неминуемую погибель всему живому, что повстречается голодному скитальцу на тропах, где нет ни власти порядков, ни законов. Но Мина моргнула, разрушая чары сна, ибо в опочивальнях старшей из сестёр верховного вождя бояться нечего. Тут безопасно, тишь да гладь. Что это, странное, худое знамение, пропитанное маревом Дэля? И как Мина сможет его предсказания миновать?

Однако и здесь, под защитой клана и кровли на смятённую владычицу крови озабоченно поглядывали две пары глаз. Одна из них, светло-голубого цвета, принадлежала служанке, от навязчивого присутствия которых теперь Манназ не могла освободиться даже при отдыхе, и вторая, более сомнительная, но не менее исполнительная – чёрно-красная. Огромный Игн Сех ни на шаг не покидал вверенную подопечную, всюду сопровождал её и спал рядом, как и привык поступать в компании Металлии Дрейк, избрав, по-видимому, Дамину новой владелицей. Обновлённая хозяйка зверя, это же имкас, или асмарасг[1], как говорили араны – событие, коего не избежать.

[1] Асмарасг (азмаразг; аранский) – нечто неизбежное, однако дарующее свет.

Напоминало свежее прозвище Дамины, данное ей простолюдинами – Обновлённая, Новорожденная Луна. Чёрная, тайная и неясная, но сулящая скорое появление серпа месяца, как и очередного витка времени, способного преподнести нечто прекрасное. Долгожданные перемены, уже звенящие в напряжённом воздухе Дэля Луны-оборотня и никому не позволяющие спокойно дремать, вне зависимости от тяжести прожитого, пройдённых дорожных вех и растерянных на путях драгоценностей, разномастного добра.

Девица, что ни на шаг не отступала от Мины и сторожила покой повелительницы, воплощения Атен Аум (по совместительству символа таких славных перемен), уродилась рыжей, и поэтому с первого дня существа получила метку проклятой и прокажённой. Если же аранская знать всегда стремилась отыскать среди своих отпрысков черноволосых и темноглазых, отмеченных благим клеймом богини Атен, то рыжих они воспринимали как великое несчастье и невезение, отметину позора на семействе, посланную в назидание богами судьбы за прегрешения клана (существующие, либо нет – это неважно).

Рыжеволосому вампиру было тяжело сыскать достойную стезю в жизни, будь это кто-то высокопоставленный или, напротив, обычной горожанин и фермер. Но если с такой «отметиной позора» рождалась девочка, то её, скорее всего, ждала неминуемая гибель – ибо девочки в аранской культуре ценились несоизмеримо ниже представителей мужского пола. Женщины не способны ловко сражаться, хорошо охотиться, сжимать оружие крепкой рукой, уступают в физической силе и выносливости мужчинам в любой форме, и сгодятся разве что для продолжения рода и поддержания огня в домашнем очаге. Ну и для разнообразных плотских утех.

И правда… какой умалишённый вампир захочет брать в жёны рыжую, осрамлённую богами? Поэтому родители зачастую предпочитали смерть на алтаре верховной жрицы для своей дочери, чем бессмертную жизнь в бесчестии. Её пролитая скверная кровь должна была смыть следы прегрешений клана.

У Оскалир имелась любимая придворная дама, персональная прислужница высоких кровей, и ей «не посчастливилось» однажды разрешиться бременем рыжей, как осеннее закатное солнце, девчонкой. Семейство убитой горем матери желало убить и ребёнка, дабы избавиться и от всяческих напоминаний о предполагаемом «бесчестии», и отмыться от него, но Оскалир, известная своим великодушием, не позволила совершить подобное злодеяние. Приютила малютку и поселила возле себя, дав ей приличествующие для знатной госпожи образование и навыки, но, по сути, просто воспитала из разумного создания покорную и безропотную слугу, верную милостивой спасительнице.

В аранской среде бытовало множество странных и отталкивающих поверий, которые любого просвещённого ниеда ввергали в трепет и ужас сомнений, и именно с такими эталонными примерами невежества самозабвенно боролся Лайан. Дамина же презирала всех этих «благородных дам», выращенных по устаревшим образчикам благочестия, будто вовсе не обладающих собственной волей и рассудком, и особо ревностно принцесса презирала услужливых, молчаливых девочек, стоящих подле её ложа. Они напоминали Кровавой госпоже ручных собачонок, если не хуже – безмозглых ноктов, слепо повинующихся и хозяину, и судьбе. Даже Игн Сех, будучи простым животным, не был столь сговорчив и неприхотлив в личном обращении. А что он может понимать? Он не более, чем уродливый пёс.

— Моя госпожа? Вам привиделся кошмар? – продолжала щебетать рыжая служанка.

— Подай мне накидку, Индиллан, – приказным тоном возвестила Манназ, по-прежнему потирая ключицы длинными пальцами.

Прислужница изменилась в лице и немного округлила зенки, но исполнила то, что велела её госпожа. Помогла той подняться на ноги и прикрыться, после чего Мина бодрым шагом направилась прочь из покоев.

— Куда Вы изволите идти, Ран-Тар? – шёпотом прошипела девчонка, подскакивая к хозяйке крови, уже вооружённая трёхрогим подсвечником. – Позвольте, я сопровожу Вас. Освещу Вам дорогу.

Мина недовольно закатила глаза, туго завязывая обширный атласный пояс балахона. Но всё-таки приняла решение девицу не гнать, а взять с собой – действительно, свет лишним не бывает, он весьма кстати в мрачных и зловещих коридорах клановых замков потомственной знати.

Серебряная Звезда[2] покинула опочивальни, и за шлейфом её разлетающейся, воздушной накидки последовали двое: рлаш’йод по кличке Игн Сех и аранская дева по прозвищу Индиллан.

[2] Серебряная Звезда – Дамина Манназ (хатр).

Преодолев пару ответвлений и проходов, прислужница неожиданно вздрогнула и замерла, догадавшись, куда конкретно устремляется её покровительница.

— Что такое? – сердито выговорила Дамина.

— Я… не смею ступать далее, в мужскую часть замка. В сторону опочивален хозяина…

— Глупости!

И если Индиллан с рождения приучена играть в эту игру, то пусть не слушает мыслей у себя в голове, но всецело слушается своевольную, непреклонную госпожу. Авось, Мина её хоть чему-то дельному обучит. Манназ уцепилась за запястье рыжей и насильно потянула бедняжку в омут неизвестности, который казался столь опасным для несмышлёной девушки.

— Это ведь спальни моего брата, а не какого-то там «хозяина», – пренебрежительно проворчала Дамина, стоя напротив увесистой двери.

— Нет! Нам здесь запрещено находиться, – боязливо ответила служанка.

— Что же это значит, ты покидаешь меня здесь, у порога? – усмехнулась повелительница. – И как же я самостоятельно расстанусь с неудобством своих облачений и без твоей помощи улягусь на ложе? Вдруг, ненароком промахнусь?

Мина двусмысленно подняла вверх изящную чёрную бровку, но служанка никак не желала вовлекаться в недостойные выходки придворных. Она лишь недоверчиво и испуганно взирала на прекрасный лик наречённой Атен Аум, но не двинулась с места. Тогда Манназ собственноручно отварила тяжёлую дверь, без стука, нарушая все существующие приличия, и проникла внутрь запретных покоев.

— Нет, умоляю Вас, моя госпожа! Нас никто сюда не приглашал… а вдруг… вдруг он сейчас не один?

— Да брось ты… это всего-навсего мой нерадивый братец, не кровожадный крац, не волк, и даже не вол, тот, что безобиднее без завершающей буквы, – прошептала Дамина и силуэт её затирался в кромешной тьме залов.

Индиллан не ринулась вдогонку за госпожой по примеру и подобию любой верной собачки, но осталась стеречь пропащую у дверей. Манназ очутилась одна, в черноте, и лишь её светлая кожа сияла, играючи обходясь с редкими лучами лунного света, что проскальзывали в замкнутое пространство старых комнат сквозь щели занавешенных окон.

Дамина бесшумно поплыла к широкой постели, среди смятых одеял на которой покоился мирно спящий Слаон. Он недавно коротко остриг волосы, и Мина никак не могла привыкнуть к новому облику любимого брата. Нет, просто возлюбленного. Балдахин ложа, должный защищать спящего как от насекомых и мусора, осыпающихся с потолочных перекладин, так и от посягательств света, не был опущен. Здесь чувствовалась нехватка заботы и женской руки. Мина знала, что в услужении Слаона уже давно не поступают аранки, и была полностью уверена, что тот всю ночь коротает один, даже когда за ним никто не следит. Ибо он, в отличие от Манназ, поистине великодушный принц, и никогда ни с кем не сливался после того, как полюбил свою беспутную сестрицу и ей в этом признался.

Кровавая госпожа медленно развязывала пояс накидки, и Слаон проснулся из-за тонкого шелеста складок шелковистых тканей. Он неспешно открыл глаза, увидел перед собой долгожданную женщину, улыбнулся. Но затем спохватился, выражение его лица изменилось, переполнившееся тревогами за единственный миг, и он тихо проговорил:

— Что ты здесь делаешь, моя многочтимая, дорогая сестра, повелительница? Что произошло?

Но Мина ничего не ответила, только продолжила сбрасывать наряды. Накидка проползла по её гладкому, хрупкому телу, освобождая просторное, едва просвечивающие и мерцающее платье для сна.

Тогда Слаон по-настоящему испугался. Он приподнялся, судорожно оглянулся по сторонам и резко прошептал:

— Что ты вытворяешь?! Пришла проверить на прочность свою порочность?

И даже так, перед лицом угрозы, он остроумен и вполне красноречив.

Дамина звонко рассмеялась и её длинные, великолепные волосы содрогнулись в такт. Локоны вели себя так, будто принадлежали вампирше, однако они давненько не произрастали из её головы. Возвращённые на место искусными умельцами, пряди свивались в ленты и жгуты, и каждое утро красиво укладывались слугами. Пожалуй, любой придворный успел позабыть, что безнравственной принцесске пришлось едва ли не самой «принять постриг», дабы получить право вновь взойти на благодатные земли отцов и матерей, пращуров своих. Но Мина ничего не забыла. Она не могла извиниться перед роднёй и кланом с помощью каких-то там волос… Волосы – скверная жертва для богов, и подношение сие в жаровнях зловонно пахнет.

— Успокойся. Мы сейчас одни. Моя новая рыжая зверушка не пожелала проследить за нами и разнюхать, что же мы «творим» с тобою под покровом тьмы… и простыни.

Мина бесцеремонно распахнула одеяло и улеглась рядом со Слаоном, занимая почти всю его подушку.

— И я пришла не как твоя женщина, но как твой верный друг. Как младшая сестра.

— Ну да, – усмехнулся Слаон чуток опасливо. – Лайан, безусловно, славится передовыми взглядами, но ему далеко до тебя. Думаешь, он одобрил бы такое поведение?

— Замолкни! Я запрещаю тебе так говорить. Лайан ничего не узнает. Никто ничего не узнает.

Слаон поморщил нос, но начал расплывчато улыбаться и весьма неоднозначно посматривать на Дамину. Он расслаблено опустился на подушку возле пришедшей, натягивая одеяло и укрывая их двоих.

— И я могу держать себя в руках. Я же не безмозглое животное, – прошептала Мина на ухо брату, нескромно поиграв бровями.

— Видимо, поэтому ты решила предварительно раздеться и подразнить меня.

Благородный принц приобнял черноволосую красавицу, упавшую в его объятья по собственному желанию, но в его голове гулко звучала навязчивая мысль: то, что он делает благородства никому не прибавит, зато низость упрочнит. А Мина, в противовес своим словам, опять вспомнила тот день, когда сама поступила по звериным заветам. Оголила острые клыки, укусила смертного, не устоявши. Всему виной треклятая аранская кровь, демонический дар и жесточайшее проклятье.

— Ты пришла осыпать меня колкостями? Шутить? – хмыкнул растерянный Слаон, прижимая к горячей груди ледяное тельце Мины. – В этом вся твоя пряность, или, вернее сказать, леденящий, колючий холод? Что приключилось?

— Мне приснился кошмар, – простонала Мина сорванным голосом, вот-вот готовая разразиться потоком жгучих слёз. – Страшный, ужасный кошмар. Всё тот же сон меня терзает.

Брат ещё крепче обнял печальную вампиршу. Он хорошо понимал, о чём его возлюбленная толкует. Сотни раз Слаон лично прогонял этот зловредный сон, но прока было мало, ведь призраки прошлого возвращались на следующую ночь.

— Я предала тебя и твою верность. И свела в могилу сожалений второго, кто хоть как-то отразился эхом в моём сердце. И вот теперь медленно, но точно утягиваю тебя в пропасть, в саркофаг тоски и безысходности, мой господин. Повелитель. Прости меня. Ты меня простишь?

— Не говори так. Ты никогда не предавала меня. Просто… искала лучшей доли. Ведь этого я желаю тебе всем сердцем и душой – лучшей доли. Чего ещё можно пожелать тому, кого любишь так, как я тебя люблю? Но ты прекрасно знаешь, что именно нас ждёт. Разве сможет здесь прорости нечто хорошее между нами, Мина? Под сводом затуманенных, серых небес Дэля Луны-оборотня? Тут отчаянно мало света, и всё живое гниёт. Что нас ждёт дальше? Будем скрываться, будто беглые преступники, таиться по углам и грязным закоулкам? Наступит время, когда мне придётся взять жену, пусть Лайан на этом и не настаивает. И ты не окажешься ею. И тебе, Владычице Крови и названной Атен Аум, придётся обручиться с подходящим мужчиной, дабы породить наследника. А ты думала… что будет, если ты породишь дитя от меня? И это семя поразит гниль и тление. Угасание, убившее нашу мать.

Они посмотрели друг другу в глаза, но Дамина не нашла слов, достойных такого разговора, что совсем не способствовал отдыху и крепкому сну. Слов не нашла, но того, кто мог бы стать для неё верным и желанным мужем, она давно отыскала. И давно обрела.

— Лайан на многое готов пойти ради перемен, но таких перемен даже он не в силах нам уготовить. Никто его не поддержит, не одобрит. Всё же, это аранские земли, и наш старший брат – вампир, но не лунг. А мы с тобой – истинные кровные родственники.

— Но… если бы он сошёлся с Металлией, к примеру… он мог бы нас понять. Мог бы передумать.

Слаон, едва не закричавший от отчаяния, вместо того, чтобы выплёскивать на Мину недовольство, разочарование и другие неприглядные чувства, лишь взял в свою ладонь её студёную руку, увенчанную массивным перстнем в форме болотного цветка. Дарствовал немой знак утешения, поддержки. Надежды. Знала бы она, как давно Лайан был в курсе отношений Новорожденной Луны и его лучшего друга, союзника, младшего брата, этой порочной, кровосмесительной связи, и до сих пор хранил тишину, то не выказывала бы вождю столько неуважения. Не терялась бы в дебрях из глупых планов, неисполнимых, нереальных, никогда не претворяющихся в жизнь. Не размышляла бы сутками над тем, как раз и навсегда обустроить личную судьбу, невзирая на любого, стоящего у путей к заветному, сталкивая неугодных в бездну. И плевать на клан, корону, семью.

— Тебя не страшит то, что башня, отвоёванная у Стального Упрямца Мен-Нареба, возведена из чистого пал-силбани? – брат Манназ благоразумно решил сменить тему беседы. – И как ты думаешь, где наше с тобой место посреди всего того, что ныне происходит в Пределе? Где наша судьба? Не думаю, что где-то во лжи или же притворстве. Ни в тайнах, ни в туманных встречах, ни в порочном и недостойном. Не в запретном и запертом на все возможные замки.

— Где наша судьба? – гордо выпрямившись, произнесла Мина, впиваясь влажными глазами, которые были чернее ночи, в светлые очи собеседника. – Где наша судьба? Она здесь. Каждому арану при рождении назначают в помощники определённые звёзды, и звёзды, совместно с пересечениями, определяют его жизненную стезю и судьбу. И я знаю точно, что я и есть – Серебряная Звезда. Та самая, что предначертана тебе в вечные спутницы. Та самая, что поведёт вперёд тебя. Одного.

Слаон самодовольно улыбнулся, возложив ладонь на спину своей сестры и любовницы, вампирской Серебряной Звезды, Кровавой госпожи, ныне вдобавок и воительницы, Новорожденной, Обновлённой Луны. И даже если однажды блеск её почернел при падении, а для новолуния природой вообще не предусмотрен какой бы то ни было блеск, для него Мина навсегда превратилась в ярчайшее светило на полотне небес. Обернулась другой стороной, но не скверной и ужасающий, которой по обыкновению оборачиваются заколдованные твари, что от дев меняются за миг до отвратительных волоков, перемахивая длинную дорогу от естественной красоты сразу к натуральному уродству. Но напротив, предстала искрящимся краем. Светлой душой. И через самый густой туман, через всё марево Дэля этот лучезарный блеск проведёт его до цели, будет знаменем его. Вот это – истинное предзнаменование для Слаона, по всем правилам изречённое устами звёзд.

— Да не сгорит в твоём белом свете моя багровая мечта, воплощение Атен Аум, – насмешливо улыбаясь, протянул брат вождя, будто какой-то заговор на сон грядущий, оберегающий двоих возлюбленных от наветов злых языков.

И затем умиротворённо прикрыл глаза.

— Он же холодный, этот свет, дурачок. Ни золы, ни ожогов.

Дивно, если всё это сказочное и чудесное, якобы им предначертанное, не окажется очередным суеверным заблуждением «по воле богов».

Однако, покамест Лайану удавалось удачно обыгрывать многие вампирские суеверия и заблуждения, преобразовывая их в выгоду для себя. Особенно это касалось слепой убеждённости простого народа в том, что Дамина – неподдельное воплощение почитаемой Атен. И, объединённые и окрылённые верой, жители туманного Дэля следовали за верховным вождём Алых кланов и его божественной родственницей. Да и многочисленное потомство Арнины и Шада тоже давало некие преимущества – все мужья и сыновья трёх старших сестёр Лайана Дра, как и положено, приняли точку зрения сершана, а не Мен-Нареба. И вскоре, собранные в единое войско, они разгромили восстание Стального Упрямца. Почему тогда сейчас великий, победоносный вождь, будущий сайлун аранский, Возлагающий Венец Аум, топчет холмы близ отрогов Ценд, так далеко от столицы, от гущи событий, от действий, и от Марнеля, его новой мишени?

Недавно Лайан Дра тайно встречался с Келем Олмиром, Чёрным лекарем, Хозяином Чадящей Башни, безраздельным владыкой Ниран’Рэ и соседского, Правобережного Дэля Дана. Кель никогда не желал ввязываться в мирские распри и дрязги, и не хотел выступать на чьей-то стороне: ни Ткача, коего сершан не знал, ни Круга, к коему лунг никогда не испытывал тёплых чувств, ни собственных друзей, наподобие Элезгора и Металлии. Великий лекарь и естествоиспытатель намеревался остаться на другом берегу реки, предпочтительно, на правом драгоценного и могучего Дана, и обороняться, запершись в полуподземных чертогах кристального города.

Но Дэль Луны-оборотня и Правобережный Дана всегда были очень плотно связаны, туже остальных наделов, и после недолгой беседы с правителем Телль’Диона, Кель передумал. Лайан ничего не требовал, ни поддерживать его ополчение против Стального Упрямца, ни учинять травлю Ткача, ни отправлять военную помощь Металлии. Он лишь сообщил, наглядно обрисовав ситуацию на примере своей провинции, что изоляция – не лучшее решение, и уж определённо изоляция мешает всякого рода благоприятным исходам. Быть может, замкнутый круг ничто не в силах покинуть, но ничто не имеет права и примкнуть к нему. Всё вертится вокруг обода колеса, само себя питая и само себя травя. Движение, вроде бы, и есть, но ничего не меняется. Фон по бокам замер на месте, только ось страдает, истирается.

Затем Лайан удалился со двора Келя, позволяя древнему поразмышлять в уединении. Из подробных писем Элезгора Чёрный лекарь представлял, как обстоят дела у малого круга. И ему в голову пришла очень странная идея. Пожалуй, даже чуток суеверная.

Наспех снарядившись, вручая руль управления кораблём по имени «Славный, богатый город Ниран’Рэ» своему сыну от смертной женщины, почившей законной жены, Кель отправился в путешествие к подножью Ценд.

Каждое донесение Серебряного Быка имело определённую ценность, ведь этот Бык умел писать складно, излагать мысли и завлекать в повествование, но среди огромного разнообразия историй Келя заинтересовала больше других полусказочная весточка о Мороке. И, кажется, целитель понял, как проще всего отыскать подлинные следы древнего вампира на старой аранской земле, коли тот вообще существует. Тогда-то Олмир и явился в замок Оскалир, старшей из шести детей Шада и Арнины, а, вернее, в замок её мужа, Нда́ра Желви́ка. Лайан с войсками располагался неподалёку, но затем и он пришёл в угодья зятя, где его караулил Кель, уже во всеоружии, со свежими знаниями.

Своеобразный Олмир притащил с собой питомца, бледную сколопендру из недр Ниран’Рэ, в небольшом рюкзачке-клетке, который лично смастерил. Но не потому, что боялся расставаться с дорогой зверушкой, отнюдь.

Просто бледные сколопендры с очень тонкими, полупрозрачными внешними покровами, лишёнными какой-либо окраски, не переносили дневного света и всячески старались скрыться от него. И для успешного существования природа вложила в эти создания особенное чутьё – врождённую тягу к незаметнейшим расселинам и пещеркам, прямо нездоровое влечение к полостям в земле. Никто из живых (и даже из мёртвых) не сравнился бы со сколопендрами из Ниран’Рэ в гонке на скоростной поиск тайных углублений. Как раз эту способность Кель собирался использовать во благо себе.

По вечерам, ещё при первых признаках заката, лунг извлекал несчастное животное из укрытия и отпускал его на волю. Когда зверёк прекращал проситься обратно на руки к заводчику, то быстро находил новое убежище, и Олмир следовал за сколопендрой. Он подозревал, что где-то, среди развалин мифического Кор-Мартогина, затерялся никем не увиденный секретный лаз, в котором мог поселиться Морок. Владыка Элезгор ничего не обнаружил в руинах, это правда, но куда же хозяину Сверкающего клинка до бледной сколопендры по кличке Молодчик? Элезгору не требуется для выживания темнота, она для него – не родная стихия, не первостепенная основа бытия.

И, истратив ни один день на прочёсывание руин Мартогина, измучив невезучего зверя (и себя угрызениями совести за безжалостное обращение с лучшим другом), Кель наконец наткнулся на сокрытый лаз: всего-то на небольшую нору под камнем, в недра которой не проникал ни солнечный свет, ни ветер, ни дождь, ни свежий воздух. Но Молодчик проник, и следом за ним древний, обладатель двух светящихся во тьме янтарных глаз дракона.

Кель Олмир с усердием и самоотдачей любого лунга расширил сей лаз, откопал его, под лучами пунцового, остывающего солнца обнажая каменную дверь, которую украшали витиеватые аранские узорные переплетения. Лекарь провёл рукой по шершавой поверхности светло-серого известняка, разыскивая какие-нибудь указания по открытию, но, не узрев оных, ровно, как и заклятий на двери, просто разбил затвор в дребезги при помощи близлежащих острых глыб. Ведь он был силён и могуч так же, как и всякий его н’тал.

Предварительно прочтя заклятье иллюзорного света и обзаведясь целым плащом из мелких точек, светящихся бледно-голубым цветом, Кель осторожно шагнул на лестницу, уводящую в глубокое подземелье. Сершан вынул клинок из ножен, что многие годы не применялся по назначению и сам не ведал ни огней, ни крови, ни боя, но знал только упорядоченное спокойствие кабинетов и операционных, веся на поясе хозяина, как некий всемогущий знак. И, окутанный тревогой и неуверенностью по поводу того, как без должной практики сумеет справиться с врагом, Олмир отправился за Молодчиком.

Преодолев лестницу, присыпанную рыхлой почвой, он очутился в длинном, просторном коридоре, стены и потолок которого были выложены квадратными резными плитами, изображающими всё тот же вампирский национальный узор. Тут и там по опорам вздымались вверх толстые корневища, разрушающие на своём пути любые преграды, в том числе и строительные. И в местах, где виднелись сгустки породы, проклёвывались мелкозернёные щётки эльтекримов, с кристаллами, совершенно не характерными по форме для этого драгоценного минерала, добычей и промыслом коего славился город Келя. Поняв, что инородный источник света здесь не пригодится, Олмир отпустил волшебных мушек-искорок, те разлетелись и растаяли, превратившись в мигающий майновый ливень, сделав подземелье ещё любопытней и загадочней. Но лишь на миг.

— Интересно, сершан Дэля Перевёрнутой Луны знает, что у него под боком залегает такое сокровище? – прошептал на выдохе Кель, и тут же к его ноге подскочила довольная сколопендра.

Бледный Молодчик принялся радостно тереться о ногу хозяина. Древний присел на колени, угостил послушного зверя припасённым и высушенным жирным червём, и пустил приятеля обратно в сумку, на постой. После чего двинулся дальше, аккуратно переставляя ноги по разбитым плитам, и звонкий стук от каблуков сапог лунга, разлетающийся во всех направлениях, должен был разбудить и потревожить всё то, что припряталось за поворотами лабиринта. И предупредить почивающих господ о посетителях.

На стенах проступали надписи, выполненные на устаревшем, вышедшем из употребления древне-аранском, и хмурящийся Олмир никак не мог припомнить, что же значат эти слова. Кое-где проглядывались грубые, кустарные рисунки, и лунг решил, что в подземелье это не заглядывали очень, очень давно. А возвели его и того раньше, на заре вампирских эпох.

— Есть здесь ещё хоть кто-то живой? – вопросил искатель у затхлого мрака, и у него за спиной зашевелился Молодчик, приподнимая крышку рюкзака и высовывая усики наружу.

Вероятно, что этот запутанный лабиринт – всего лишь отживший своё вариант Круга духов с замурованными костями и прахом членов Алого клана, и никого нет серди старых серых стен, изрезанных письменами, помимо ветхих останков и редких жуков. Именно так и подумал Кель, минуя очередной тупиковый закуток. Но вдруг лунг ощутил лёгкое неудобство, ибо в сапог ему забурился мелкий камушек, привнесённый туда каким-то невероятным образом осыпью с потолка, скорее всего. Опёршись на одну из узорчатых колонн, древний взялся за выселение смутьяна из обуви, бурча тихие проклятья под нос, но не тут-то было.

Внезапно его руку в тугой перчатке, выполненной из тончайшей, тёмно-коричневой кожи, обвили пальцы-ветви, принадлежащие непонятному созданию. Бело-серые, жилистые кисти намертво стиснули запястье Келя, но лунг не дрогнул, отбросив в сторону и изумление, и сапог.

Разрушающаяся статуя, оплетённая мантией из многочисленных корней, начала двигаться, всё крепче сжимая руку древнего. Полу босой Чёрный лекарь вновь обнажил лезвие меча, наставляя его на горло изваяния. Неровная поверхность скульптуры напоминала вовсе не кожные покровы, которые должна была напоминать, но истончённый пергамент, всюду усыпанный вздымающимися буграми. Крючковатый нос статуи дёрнулся, зашевелился, и с его длинного кончика посыпались клубки пыли. Существо сделало один вздох, затем другой, и Кель уже готовился отсечь голову пробудившемуся чудищу, ведь посчитал, что это – просто чьё-то сработавшее охранное заклятье, но вовремя остановился. Как раз тогда, когда страж распахнул серые, незамутнённые глаза.

— Я слышу тебя… я тебя чую… – простонал замшелым голосом надзиратель подземелья, по-прежнему держа Келя за руку. – Зачем… зачем ты явился в мои угодья? Зачем тревожишь меня? Что ты ищешь?

— Необходимо быть глухим и незрячим, дабы меня не заметить, – резко отозвался Чёрный лекарь, сурово нахмурившись и отдёргивая длань.

Два огромных, янтарных глаза пришельца светились в темноте по-особенному мистически, и стражник лукаво улыбнулся, растягивая растрескавшиеся, узкие и бледные губы.

— Я ничуть не таюсь, – добавил лунг, отстраняясь от ожившей стены.

И как только он отдалился, «каменный» страж сразу шагнул вперёд, высвобождая худощавое, покрытое пылью тело из плена сухих корней. Сперва его движения выглядели грузными и неловкими, словно недужный, долго провалявшейся в постели, вдруг решил размять изрядно затёкшие конечности и сподобился пройтись. Затем незнакомец освоился и стал дотошно очищать волосы и одежду от налипшей паутины, грязи и жухлой листвы.

— Зачем ты явился ко мне во дворец? Кто ты?

Хозяин подземелий насупился, и Кель неожиданно для себя опознал в собеседнике обычного светловолосого арана, но какого-то уродливого, будто подверженного старению. На его лице и членах отчётливо виднелись отпечатки былого в виде морщин, обвисших складок кожи и тёмных пятен, кои обычно проступают лишь на смертных.

— Ты за предсказанием явился?

— Можно и так сказать. Моё имя – Кель, я – шестой аркан Архива, член Круга, Озарённый светом учёный и естествоиспытатель, Дарующий жизнь созидатель, сершан Правобережного Дэля Дана, правитель Ниран’Рэ. Лунг, древний обитатель Предела, не растерявший ясного взора на долгом пути.

В конце Чёрный лекарь усмехнулся, однако хлипкий вампир, который сам ещё не соизволил представиться, так и не понял, к чему подобные излишества и остался равнодушным к протяжной речи гостя.

— Так ты не аран? – удивлённо прохрипел странный подземный тип.

— Нет, я не вампир. Как видишь.

Кель спрятал меч обратно в ножны, внутри ликуя оттого, что ему не придётся пользоваться услугами клинка, и натянул сапог на ногу.

— Вампир? Что сие означает? Это какое-то новшество, мне не ведомое.

— Это всё потому, хозяин, что ты слишком долго спал под землёй. Теперь сделай милость и тоже назовись, так велят приличия и минувших покровов, и нынешних.

На этих словах из-за спины Келя показалась бледная сколопендра, что на каждого непосвящённого наводила ужас и отвращение, и резво зашевелила лапками и усиками, желающая познакомиться лично с новым приятелем своего спутника.

Житель лабиринта в ужасе отпрянул, прикрывая лицо согнутой рукой, чем только вызвал улыбку и смешок со стороны Келя. Если бы этот серокожий, выцветший господин узрел собственное отражение в зеркале, то не стал бы столь нетерпимо относиться к недостаткам внешности других.

— Не беспокойся, это просто Молодчик. Он безобиден и ласков, он не навредит.

Изувеченный аран отодвинулся на безопасное расстояние от Келя, затем принял некую впечатляющую и благородную позу (исключительно по его мнению), и загадочно зачастил:

— Меня величают Мороком, истинное же мое имя – Уз-Мерилис. Пред тобой первый потомок крови Атен и Телль’Араша. Неподдельное божество аранское и общий предок всем, живущим на сих славных, древних землях, пропитанных майном!

Кель скорчился, сам не чтящий ни приличий, ни обычаев, и взамен приветственного дара выписал Мороку насмешливую и высокомерную улыбку, что раскроила его царственный лик.

— Передо мной можешь не изворачиваться, я, как и любой лунг, вижу тебя насквозь. Никакой ты не Уз-Мерилис, этого не может быть. Тот аран пал очень давно, посреди сих «славных, пропитанных майном земель»!

Неожиданно и впечатляюще быстро Кель обнажил меч, устремляя остриё клинка в изогнутый, слишком крупный и уродливый нос подземного жителя, столь беззастенчиво и неуклюже выдающего себя за божество.

— А сейчас ты расскажешь мне всю правду, без всяких сказочек, ибо я не напрасно лез в эту мокрую и грязную дыру. Кто ты такой и что с тобой приключилось? Отчего ты похож… на дряхлую мумию?

Старик злокозненно рассмеялся, наглаживая ладонями разрозненные клочки тряпья, в которые преобразовалась его некогда величественная, сиреневато-голубая мантия, прежде богато отделанная и расшитая.

— Отчего я похож на мумию? А с тобой, распрекрасный белокожий господин, что бы приключилось, проведи ты покров-другой под землицей сырой, где нет ни пищи в достатке, ни воды, ни света? Нет истинной крови, лишь бесцветная, прозрачная жижа, что получаю я из насекомых… и те редкие капли, которые удаётся выдавить из заблудившихся змей, кротов и крыс. Вот и превратился в нечто прозрачное, бесцветное. Жалкое. Жидкое.

Кель в приступе ярого недовольства свёл густые, тёмно-русые брови, идеально обрамляющие его необычайные глаза. Он неспешно приближался к Мороку, бесцеремонно грозя тому остриём меча, и старик отстранялся. Так они стали бродить по кругу, друг за другом, и друг от друга.

— Не лги мне, вампир. И как же ты не издох здесь? Как не испустил дух?

— О, я не посмел бы лгать тебе, почтенный, ясноокий лунг. Свет твоих зениц пронзает тьму и морок изгоняет… Но ты ведь милосерден, и Морока пощадишь?

Изуродованный аран вновь рассмеялся, но Олмир только оскалился в ответ.

— Имеется у меня верное средство, дабы не «издохнуть». Чудотворное, преславное заклятье! Чертёж о присвоении душ! Получил его в обмен на иной, вероятно, тебе, как лунгу, куда более интересный…

Кель замер и вложил оружие в ножны, и тогда Морок, словно радушный хозяин, взмахнул рукой, указывая на одно из ответвлений тёмного центрального коридора.

— Прошу, пройдём в моё жилище, Аман-Тар. Коли ты явился не за предсказанием, и, кажется, лучше меня тебе известно, кто я поистине такой, то притворяться и пытаться впечатлить тебя более незачем. Пойдём, прошу.

Они пошагали по проходам и туннелям, неубранным, затхлым и влажным, по дороге одиночка-вампир продолжал говорить:

— Был здесь ещё кое-кто, до тебя. Такой же, как ты. Но и такой же, как я.

— Что ты имеешь в виду? – непонимающе прошептал Кель.

— Лунг, но страшен, как демоническое отродье.

— Как его звали? Он представился? Что он искал?

Добравшись до скромной залы, обставленной мебелью из холодного и неудобного, зато вечного камня, хозяин подземелья важно уселся за небольшой письменный стол и принялся буравить взглядом пришельца. Внезапно лицо его от уха до уха рассекла опустошительная улыбка, и старик протяжно произнёс:

— А что под лунами ищет каждый, Аман-Тар? То же самое и искал мой гость, единственный за долгие столетия, кто навещал меня. В оны дни ко мне частенько захаживали. Великие и могущественные араны, представители знати, славные потомки Атен и Телль’Араша. Ну. По крайней мере, они так считали.

Старик поднялся на ноги и побрёл к низенькой скамье, на которой покоился его лирн. Но, дотронувшись до грифа, Морок осознал, что инструмент прогнил насквозь и уже не сумеет более порадовать своего достославного владельца изысканным звуком дрожащих струн.

— Да… вот незадача! Всё истлевает, разлагается. Гниёт. Верховные вожди Алых кланов полагают, что сами являются истинными потомками Кровавой Владычицы Атен, но это не так. Ведь именно мой род, только мой род происходит от божественной повелительницы ночи и её мрачного супруга из иного мира. Я вовсе не Уз-Мерилис, как ты прозорливо отметил, лунг. Но я и не обезумевший старик из подземного убежища, как можно решить с первого взгляда. Что вообще можно понять за один беглый взгляд? Что уяснить? Именно я – прямой потомок крови Атен, и её детей, близнецов. Но… в моей семье так и не родилась девочка. Сестра для меня и супруга. И я так и не взял себе жены, ведь мог обручиться только с кровной родственницей, дабы не разводить в жилах скверны. Белой жижи, коя сочится лишь в насекомых.

— Что мне с твоих семейных перипетий, старик?

Кель едва удержался, чтобы не добавить – суеверных перипетий.

— Моё знатное семейство испокон веков охраняло сей храм, сие святилище. И верховные вожди всегда наведывались в гости, дабы испросить у меня совета и наказа богов. Но всё истлевает, всё разлагается… Даже вера, не только кровь. Они перестали приходить, но я не перестал служить Атен.

— Они думают, что всё это – лишь древняя легенда, – тихо проговорил Чёрный лекарь, будто пытаясь выгородить неверующих с былой силой вампиров. – Но незримые чары Атен по-прежнему стелются повсеместно над этими землями.

— Помолчи, лунг. Послушай, что скажет тебе истинный посланник богов. Вожди перестали приходить, а араны – поклоняться нашему роду. Но я не перестал. Целыми днями и ночами скитался я по Срединному миру, по его леденящим, туманным полям в поисках Атен. В надеждах испросить у неё и ответ, и совет. Но её там нет. Зато… я обнаружил отпечаток вашего драгоценного заклятья об открытии врат. Да, да, лунг-пришелец. Не делай такое ошеломлённое лицо! Это уморительно!

Морок остановился ненадолго, взяв передышку на гнусный смех, затем снова присел на жёсткую лавку и опять запел:

— Именно я выкрал чертёж из заточения Цепей Энора Эморатт, где властители Предела и схоронили конструкт. Вы, лунги, всегда презрительно относились к любой вере, и никогда не верили богам, а теперь взгляни беглым взором своих жутких, драконьих глаз, гость мой, на то, что учинил один только я. Тот, на которого вы никогда не посмотрели бы, как на равного по разуму, как на собрата. Тот, кто по вашим суждениям растратил свою бессмертную жизнь на суеверный вздор! Что ты уяснишь за один только взгляд, коли ты истинный провидец?

Кель спокойно опустился на каменный стул напротив собеседника.

— Какой тебе прок от этого чертежа?

— Я самонадеянно считал, что с помощью него смогу выследить Атен, нашу создательницу, и вопросить у неё, для чего она сотворила нас, аранов, своих рабов, вечных пленников нестерпимой жажды крови и поборников разрывающей душу печали! И вскоре покинула, отвернулась, словно от юродивых!

— Нашёл? И что же она ответила?

— Что она ответила? Что она ответила? – расхохотался старик жутким образом. – Что она ответила?! Ничего!!! Я не смог прочесть это ненавистное заклятье! Не смог его понять и прочесть!

В бешенстве он ударил кулаком по столу, и будь ещё в его членах мощь, естеством вмещённая в каждое вампирское тело, но вовсе не руками Атен, то камень треснул бы изнутри.

— И что произошло дальше? Заклятье всё ещё у тебя?

— Нет, что ты. Нет, Аман-Тар. Я отдал его другому. Такому же, как и ты, но и такому же, как я. Твоему н’тарлу.

— В дар? – удивлённо поднимая брови, прошептал Кель, как заколдованный.

— Нет же! Взамен на иной чертёж, более для меня полезный. Видишь ли, дабы скрываться в подземелье, без света дня и почти без пищи, совершив всё то, что сотворил я, необходимо нечто большее, чем кровь зверей и гадкая жучья живица! Конструкт по поглощению душ малых происхождений у меня давно имелся, но скверный, неточный. Худой. Он же… он же предложил мне идеальный чертёж.

Тут глаза Морока блеснули ледяным огнём самых отдалённых, но и самых ярких белых звёзд.

— Он предложил мне конструкт, и кое-что ещё взамен. Кое-что ещё… точно такое же, что я стребую с тебя, прекрасный, рослый господин. Белоликий повелитель.

— Как его имя?

— Он предпочёл остаться в тени, неузнанным. Не назвался, представившись Иноходцем. Я очень давно познакомился с ним… среди туманов Срединного мира. Затем он явился сюда, в мой храм, на сделку в мире живых. А затем объявился ты… ты хорошо осведомлён для одинокого странника!

— Не осведомлён, но догадлив. Что ему было нужно от тебя кроме конструкта о заклятии врат?

— Ха! Осведомлён, спору нет! – плутовато захихикал старый вампир, будто получающий наслаждение от сомнительной беседы с незнакомцем.

Старик постучал тощими пальцами по каменной стене, на которую он опирался левым боком, и возобновил повесть:

— Иноходец – величайший путешественник по Срединному миру теней. Но даже он не понимает суть конструкта до конца.

— Потому, что конструкт – не совершенен.

— Я знаю это. Не следует делать из меня дурака и подозревать, будто я ничего не знаю!

— Мне необходимо больше сведений о заклятье врат, – требовательно сообщил Кель. – Как я могу быть уверен, что ты говоришь правду? Что ты поистине видел неподдельный чертёж? Владел им?

— Разумеется, Аман-Тар. Разумеется, это тебе нужно, и я мог бы даже тебе это предоставить… но прежде ты кое-что сделаешь для меня. Взамен.

— Что именно? Я ведь могу тебе голову с плеч снести, а ты этого страшишься, сдаётся мне, больше, чем колдовского огня. Больше любого проклятья. Клятвопреступления.

Морок, скорчив загадочную гримасу, провёл когтистой рукой по настенным плитам, украшенным древними письменами, и прошептал слабым голосом:

— Я и без того многое для тебя сделал, Аман-Тар. Многим с тобой поделился по первой же просьбе. И я до сих пор отменно помню, что лунги не любят влезать в долги, и предпочитают отплачивать добром за каждое свершённое для них благо. Как там дела обстоят на поверхности? Кто теперь верховодит Алыми кланами? Как имя вождя?

— Лайан Манназзар Дра из клана Рифн Лэйг, старший сын Шада Юсмаула Дра из клана Лэйг и Арнины из клана Сул Афин.

Старик нахмурился.

— Нет, боги более не благоволят Лэйг. Они избирают иного вождя.

— Тебе откуда знать? Ты же так и не повстречал Атен, – язвительно усмехнулся Кель, и Морок озлобленно сверкнул на него глазёнками. – Ко всему, именно в клане Лэйг появилась на свет черноволосая и черноокая девица, наследница печати Атен.

— Да! – восторженно подхватил отшельник. – Да! Приведи её ко мне, эту девицу! Носительницу отметины Атен! Приведи её, и я её благословлю! Желаю поглядеть в её бездонные очи, узреть там божественную искру, милость! Коли она истинная Атен, я это узнаю. Укажу на это. Приведи девицу, пусть посмотрит своим свежим, обновленным взором на вечность мою. Сие будет полезным и мне, и тебе, и ей. Возможно, с её помощью я сумею возродить культ моего почтенного семейства, возвратить ему славу и величие. Вновь прослыву кудесником и пророком, прогремлю под личиною Уз-Мерилиса! Но и это ещё не всё, лишь узловая ступень и начальная часть сделки…

Кель разочарованно вздохнул и поднялся на ноги, громогласно объявив:

— Ты говоришь, словно неразумный смертный! Давно забыл ты о своём великом происхождении и растерял всё бессмертие по углам этой зловонной дыры?!

Лунг в негодовании повёл плечом и его длинный кожаный наряд, неизменно чёрный, шелохнулся вместе с фигурой древнего.

— Тебе ещё пригодится моя неразумность, Аман-Тар. Я ещё много захватывающего и увлекательного смогу тебе поведать. А пока иди, приведи черноволосую девчонку.

— А вторая? Вторая часть сделки? Что ещё ты стребуешь с меня, точно так же, как с моего предшественника? Иноходца?

Подземный страж самодовольно улыбнулся и едва уловимо произнёс:

— Как же, что? Твою сладчайшую, прелестную, благородную колдовскую кровь!

И вожделенно облизал растрескавшиеся, пересохшие губы острым языком.

Кель покинул подземелье Морока только тогда, когда на востоке зачинался рассвет. Он раздосадовано потирал шею пальцами, защищёнными тканью перчаток, и чувствовал себя испачкавшимся в чужеродной скверне. Будто подвергся надругательству со стороны, предал собственное тело, во имя невнятных, неоформленных идей. Лучше бы Элезгор лично спустился в это гнилое подземелье и лучше бы он сам делился драгоценной кровью с мерзким, грязным полу-нетопырем. И сам подставлял изгиб белого горла клыкам извращённого безумца, вылизывающего кожу Келя в течении доброй половины ночи от малейших следов каждой пролитой крохи, пока раны лунга не затянулись, закрывая источник нечестивого наслаждения для старика. Вдобавок, неужто в целом Митсилане залежалось нечто столь притягательное и столь значимое, что было бы известно этому отщепенцу, завсегдатаю кротовых нор, и одновременно неизвестно Владыке Сверкающего меча? Всевидящему Серебряному Быку? Стоило ли вообще предоставлять свою шею во власть этого мерзавца и делиться с ним лунговской кровью, или можно было просто обойтись доводами клинка?

Но, в конечном счёте, это же Кель, Пепельный Вол, а не Серебряный Бык Предела, явился в заброшенные чертоги Морока, желая разведать ситуацию и расхлебать старозаваренную кашу, отскрести от нагара дно котелка, дабы узнать… имя создателя? Клеймо мастера? Разгадать тайные, мифические письмена. Не столько ради Элезгора, Круга, Мирн Каса и безопасности в Хеймане, сколько ради успокоения и усмирения буйств среди вампиров, и в их сердцах. Дэли Луны-оборотня и Правобережный Дана всегда были связаны крепче и прочнее прочих, и душа Келя, в отличие от большинства древних, навечно сплелась с горами и холмами родного края, и с местными туманами слилась. Будто дала корни, вросла в земельный состав.

Когда Чёрный лекарь показался в замке Оскалир и потребовал вызвать Лайана Дра, никто из вампирской знати ещё не представлял, что за диковинку извлёк настырный лунг из влажных почв мглистого Дэля. Однако после того, как Кель пересказал всё приключившееся в Кор-Мартогине верховному вождю Алых кланов, прибывшему ко двору старшей сестрицы вместе с Даминой, Слаоном и доброй половиной своих родственников мужского пола, то Лайан попросту рассмеялся, не поверив товарищу-сершану. Слишком часто за год он слышал от лунгов небылицы, источником которых, отчего-то, выступал его собственный народ, и его собственные легенды, но поразмыслив, побеседовав плотнее и откровенней с древнем гостем, верховный вождь решил заглянуть в подземелье Морока перед тем, как двигаться на северо-запад, на встречу с Элезгором и Саволидом Аэном, в Марнель. Одна неделя, она погоды не сотворит, пусть ветер переменчив, и способен избрать новое направление за единичный взмах ресницами.

На самом деле Лайан хотел, чтобы Оскалир тоже отправилась на зов предков и столкнулась с Мороком, но, как не странно, старшая сестра вождя не выказала желания покидать очаг и дом.

— Нет, многочтимый брат мой, Ран-Тар, хозяин крови, мой господин. Пусть ты и верховный вождь, и я обязана слушать тебя, но муж мой не желает, чтобы я оставляла стены замка, будучи в таком положении. Позволь же последовать примеру твоей жены и подчиняться в первую очередь воле мужа, но не главы клана.

Оскалир прикоснулась рукой к выдающемуся животу, напоминая этим жестом Лайану, что носит своего второго ребёнка.

— А чего желает сама Оскалир, но не её муж? И не её брат, верховный вождь? – недовольно прорычал сершан туманного Дэля.

Лайан покачал головой, и тонкие, прозрачные кристаллы, усыпающие нижний виток его царственной диадемы, зазвенели, обрушивая поток лучистого, преломлённого света на лицо Оскалир.

— Твой муж имеет всё это лишь потому, что женат на тебе. Это твои земли, а не его. Это твой замок. И твоя история. И твои предки.

— Теперь это его земли и его история. Уже давно так. Я так привыкла.

Хозяин крови нахмурился, уводя взор в бок, на Дамину Манназ, которая восседала в седле, гордо расправив плечи, в ожидании того, когда брат её даст отмашку и дозволение свите трогаться в путь. У ног её вороного жеребца нетерпеливо переминался с лапы на лапу Игн Сех, и если Лайан хорошенько зажмуривался, то мог вообразить, что вместо непокорной и дерзкой младшей сестрёнки на коне сидит прежняя хозяйка зверя, Металлия Дрейк.

— Не серчай на меня. У меня всё в порядке, – ласково прошептала Оскалир, проводя холодной рукой по скуле Лайана, задевая большим пальцем его ушные серьги.

— Да! Воистину! Не серчай! – подхватил приблизившейся Слаон, обнимая верховного вождя за плечи и увлекая того в сторону конницы.

Стоило братьям отойти поодаль от Оскалир, хозяйки замка Дарома́рнас, как Слаон шутливо прошептал:

— Оставь бедняжку в покое, друг. Не надо поить её своими мыслями, она не испытывает жажды, до краёв наполнена. Перемены, что так дороги тебе – удел молодых, а Оскалир уже стара.

— По-твоему, я не стар, да? Вчера родился? – ответил насмешкой Лайан.

— Ты молод здесь, – младший сын Арнины и Шада ткнул в грудь приятеля, а затем в его висок, – и здесь. Оскалир давно стара.

Сершан опять нахмурился и посмотрел на друга исподлобья, взгромождаясь на коня. Но не смог удержать напускную суровость, и вскоре по его физиономии пробежалась лёгкая улыбка.

Лайан Дра приказал процессии отправляться вперёд, но и тогда не смог отделаться от навязчивой мысли: а нужны ли его народу какие-то перемены, или все вампиры поголовно стары теперь? Бессмертны, потому и закостенели, обернулись каменными, не способными гнуться, приспосабливаться, а только лишь крошиться и истончаться под натиском времени, природных сил, стихий? Что, если это он – вероотступник и безбожник? Тот, кто не чтит заветы предков, веры, и насильно насаждает всюду на вверенных полях плоды новых идей? Царственный, единовластный владыка, искупавшийся в крови великого происхождения? Однажды заразившийся от лунгов червём тяги к изменениям?

Даже если Лайан сумеет разрушить и выкорчевать каждое суеверие, столь прочно пустившее корни на аранской земле, и преподнести вампирам на золочёном блюде свежее будущее, славное и зиждущееся на научных знаниях, он уже сделал то, что сделал. Омрачил свою репутацию, свою душу, выступая против собратьев, идя наперекор родному происхождению, лично порубив множество невинных сограждан. Как жаль, что даже на все мировые запасы золота нельзя купить иное прошлое. И искупить его тоже нельзя лучшими поступками.

В принципе, как один способен указывать, что следует предпринять и куда надлежит двигаться целому народу? Успешными, величественными судами в дальнем плавании не управляют в одиночку, а в тесной боевой колеснице имеется точка опоры и для возницы, и для стрелка. Лайан всё более склонялся к тому, чтобы отказаться от звания верховного вождя и избрать деятельных законодателей и распорядителей для Дэля. И начинать, вероятно, полагается с преданного брата, выказавшего ему самую весомую поддержку в противостоянии мятежникам. Но, разве такой обоснованный выбор не вернёт события в старицу тока древних времён, когда власть наследственно переходила от одного преемника к другому в узком кругу клана? И, в итоге, всё вновь вывернется так, как и описала Металлия – в Дэле Перевёрнутой Луны, наравне с замком Маур, ничего не поменяется.

Лайан всё ещё ненавидел тот день, когда отец его, печально известный Шад Юсмаул Дра, поддался на уговоры Нин, распахнул врата и сиганул в Тчелан. Буквально же просто свёл счёты с жизнью, а ответственность за семейство, за Дэль и за клан перетекла на неокрепшие, неподготовленные плечи его молодого сына, наивно мечтавшего лишь о странствиях рядом с возлюбленной сердца. Без головной боли от тяжести венца, который следовало бы держать над Аум, но который непременно опускается на чело всякого верховного вождя и затем нещадно натирает. Да. Лайан его проклинал.

Кель Олмир, что двигался возле сершана, в первых рядах, совершенно не походил на достойного и знатного господина, занимающего почётное место на разумных правах. На нём красовалось старое, пыльное и истёртое кожаное пальто, когда-то способное впечатлить сложностью кроя, ведь было сшито из множества составных кусков. Но не теперь. Сегодня, под необычайно ярким солнцем Дэля Перевёрнутой Луны, столь несвойственным этому сезону, одежды Олмира выглядели бледными и неказистыми, будто роба подневольного рабочего. Голову его покрывал капюшон, а плечи – тёмный, запятнанный шарф, скрывающий от вездесущего взора любопытных придворных раны на шее, которые очень плохо заживали, постоянно зудели и причиняли боль. Однако такая метка вампирских зубов лишь будоражила ум Келя, всегда с радостью готового поставить любые плотские эксперименты как на себе самом, так и на окружающих (пусть без согласия участников, но… это уже иная история). Только Чёрный лекарь скакал так близко к верховному вождю, даже Дамина Манназ, стремящаяся всюду обозначить собственную важность и значимость, держалась чуть позади, в компании Слаона.

— Неужели… это правда? – прошептал Лайан. – Неужели мы и правда произошли от союза Атен и Телль’Араша? Тчеланского демона с лунгом, но не божеством вовсе? И старик-отшельник не лжёт?

— Если бы это была правда, Ран-Тар, то вид аранский давно бы угас, – спокойно и вразумительно отвечал Кель. – Именно так, если веровать словам Морока. Ведь он утверждает, что в его клановой ветви так и не появилась девочка, но было множество представителей мужского пола. Откуда тогда взялись бы все прочие вампиры в Пределе? Если бы их источником и прародителями выступали исключительно выходцы из семьи этого безумца? Семьи, в которой однажды перестали рождаться женщины, способные давать жизнь другим?

— Да. Это всего лишь бестолковая легенда.

Но сершан туманного Дэля произнёс последние слова слабо и неуверенно, и опечалено склонил голову на бок.

Уже вблизи руин Кор-Мартогина, когда вереница из отпрысков Шада и Арнины пешком подбиралась к лазу, откопанному Келем, лунг ухватился за предплечье верховного вождя и назидательным тоном изрёк:

— На твоём месте, Владыка, Ран-Тар, я бы не оставлял сестру наедине с этим извращённым старикашкой. Если аранские боги и существуют, то даже им неведомо, что изувер сотворит с ней, после того, как выпьет всю её кровь, без остатка. До дна, якобы за ваше великое происхождение.

Лайан растерянно открыл рот, но подоспевшая Мина не позволила и звуку родиться в его устах, оскорблённо сверкая глазами то на Келя, то на старшего брата.

— Лайан мне не хозяин! Я сама решу, стоит ли мне оставаться с Мороком, и позволять ли прикасаться к себе! Я сама это решу! Это лишь моё дело! Я хочу совершить это путешествие и узнать что-то о своём происхождении. Для своего происхождения. А Лайана туда никто не приглашал! Желаю, чтобы меня сопроводил Слаон!

Когда Дамина закончила рычать, то негодующе скрестила руки на груди и принялась стучать ногой по каменным плитам близ входа в подземелье.

Кель, никогда не воспринимающий всерьёз наречённую Атен Аум, издевательски фыркнул и сделал первый шаг на ступень, уводящую вглубь. Посчитал, что проще удалиться и не встревать в семейные размолвки этих склочных вампиров, и подождать в спасительном мраке тихих коридоров.

— Мина, я не собираюсь властвовать над тобой и указывать на то, что следует делать, а что нет, – шёпотом, извинительным тоном, простонал Лайан, нависая над сестрой. – Я просто желаю тебе добра и беспокоюсь за тебя.

— Пусть меня проводит Слаон! Не ты! Или Кель. Он приглядит за мной. Не беспокойся. Раз уж ему однажды доверили Металлию, то и меня можно, верно? – ядовитым голоском прошипела Манназ.

— Мина, позволь…

— Какой же ты червяк! – возмущённо выговорила Повелительница крови, не взирая на родственника. – Не удивительно, что Великая Госпожа тебе отказала!

— Мина! – неожиданно встрял подошедший Слаон. – Помолчи сама, ладно? Ты мне такой совершенно не нравишься, такой я тебя не признаю! Лайан должен пойти с тобой, не я. Он – верховный вождь, сершан, Возлагающий Венец Аум. А ты – Аум. Я здесь излишний. Не ко двору.

Дамина злобно выдохнула, но взмахнула рукой, жестом давая понять хозяину крови, что тот может пройти вперёд, а она последует за ним. После тайной беседы со вторым братом. Стоило Лайану скрыться во тьме углубления, как Слаон взял руку Манназ в свою. Вокруг царила ночь, только лишь лунный диск изливал на предгорье приятный, бархатистый свет, не нарушая покоя и не тревожа умиротворённых пейзажей.

— Ты не должна так сурово обращаться с Лайаном, мне это претит. Не говори с ним так, словно он какое-то ничтожество. Он тебя безмерно любит, потому всё терпит. Любое дурное обращение с твоей стороны. Считает, что в чём-то провинился.

— Он мне не отец. Пусть не смеет делать вид, будто он отец мне, либо хозяин, – злобно и тихо отчеканила Мина. – Это я здесь – единственная, неоспоримая госпожа и божественное проявление Атен, и буду вершить то, что пожелаю.

Слаон разочарованно усмехнулся, но рук возлюбленной не отпустил.

— В это верует необразованная чернь, но ты сама-то веришь? Неужели веришь?

— Ты будешь моим Уз-Мерилисом… а я – твоей За-Ярцианой, – злокозненно прошептала женщина, прижимаясь к дорогому другу. – Это и есть вампирская судьба и предрешение звёзд. Разве нет? Мы – обновлённые божественные потомки и живое доказательство нашего легендарного происхождения. Я всё устрою, и Лайану в этом будущем места нет. Он глуп. И слеп. Он…

— Мина! – рассерженно прокричал Слаон, так, что на двоих беседующих начали поглядывать другие представители клана, приглашённые как свидетели свершения древнего таинства. – Замолчи! Лайан – не наш отец! Он гораздо, гораздо лучше Шада. Открой глаза. Взгляни на всё в ином свете, не омрачённом детской обидой. Он…

Но непокорная и своевольная женщина отстранилась, шагнув на первую ступень к подземелью, где её, должно быть, уже порядком заждались.

— …Он всё знает, – печально протянул Слаон и лик его исказила скорбь. – Как думаешь, кто отправил меня за тобой? Поразмысли над этим в своём путешествии. Ты должна поговорить с ним, но не свысока своих оскорблённых и застоявшихся чувств, а на равных. И примириться.

Когда Мина молча прощалась со Слаоном, силуэт которого чёрным штрихом перечёркивал светлое пятно выхода из пещеры, её сердце суматошно колотилось, пальцы и губы дрожали. Госпожу вампиров било, словно лихорадочную, и она едва могла идти, не справляющаяся с проделками тела. Манназ всегда полагала, что придворные слишком глупы и слепы, и слишком сосредоточены на личных отражениях в золочёных зеркалах для того, чтобы заметить нечто неподобающие и неудобное, однако плотно прижившееся между ней и Слаоном. Вдобавок, нежные, любезные отношения среди кровных братьев и сестёр считались делом обыденным в знатных аранских семьях, и никого не смогли бы смутить.

Как Лайан мог «знать всё»? Вот это… это Дамине претит!

Верховный вождь, увидев, в каком состоянии подоспела Мина, счёл, что виной тому волнение перед жутковатой встречей с отшельником, и дабы поддержать сестрицу, взял её за руку. Но Манназ отпрянула, как и заведено, породив во рту Лайана очередной печальный вздох и прибавив ему ещё одну досадную думу.

Голубоватый свет мелкокристаллических эльтекримов сменился в глубине лабиринта на приятный, приглушённый жёлтый – фирменный и образцовый для лунного Дэля, и Мина чуток успокоилась. Мандраж отхлынул. К ней подскочил рлаш’йод, но сколько вампирша не приказывала зверю возвращаться к выходу, под опеку Слаона, тот не слушал, только лишь возбуждённо хрюкал и вглядывался в Манназ несчастными зенками, способными разжалобить любого.

На этот раз Морок не выполз прямиком из стены, не обрушился с потолка и не стал разыгрывать второсортных представлений. Иссушенный вампир, не знающий даже, что это за новомодное слово такое, и изъясняющийся исключительно на устаревшей форме миткаса, дожидался гостей, сидя на своём каменном троне с закрытыми глазами.

Кель первым шагнул в обитель самозванца-лжепророка, но хозяин не шелохнулся. Ни пальцы его не двинулись, сжимающие округлые навершия подлокотников, ни длинный, уродливый нос, ни густые, изменённые брови, более напоминающие бородатых, щетинистых гусениц. Казалось, он спит. Но стоило только Мине ступить по направлению к незнакомцу, наводящему ужас, как Морок распахнул тяжёлые, нависшие веки и уставился на пришедших яркими глазами.

Кровавая госпожа вздрогнула, но у её хрупкого, левого плеча возвышалась статная фигура брата, а чуть впереди стоял лунг с обнажённым мечом наготове, напряжённо прогибающий спину, в такой позе сам напоминающий героическое изваяние. За спиной Мины фыркал и хрипел Игн Сех, то ли посланец, то ли представитель Великой Госпожи, пятого аркана Хатра.

— О, да, да! Я вижу! – поддельным, колдовским тоном изрёк Морок. – Какая красота! Какая прелесть! Воистину, она – вылитая Атен! Воистину!

Мина недоверчиво посмотрела на Лайана, ведь с великим трудом понимала давно позабытый народами Предела миткас, не получившая надлежащего образования для дамы её положения.

— О, великолепное дитя Срединного мира и его туманных полей, моё имя – Морок, Уз-Мерилис…

— Достаточно! – строго проговорил Кель, опять наводя остриё меча на подземного гада и давая тому чётко понять, что не намерен поощрять лицедейства. – Обойдёмся без твоих лживых ухищрений, упырь. Не такой-то уж ты могучий хищник для подобных шалостей. Девчонка тебя вообще не понимает, не старайся, ветошь. Она не знает языка.

— Ничего! Ничего… она всё узнает. Всё поймёт и ощутит сердцем своим! – старик поднялся на ноги и бесшумно промелькнул по зале, словно невесомая тень.

Добравшись до Мины, он возложил скрюченные руки ей на лицо, вожделенно потирая большими пальцами нежные белые щёки принцессы. Его острые, жёлтые когти в первенстве на длину обставили бы в два счёта женственные, аккуратно обточенные полукругом ноготки сестры вождя. Дамина боялась страшного прорицателя, но никак не выказала истинных чувств, не отвела взгляда и даже не двинулась.

— Ничего! Настоящая, неподдельная Атен Аум! Аран с чёрными волосами и чёрными очами! – восторженно шептал Морок, не выпуская изящной головки Мины, и ласкал её кожу так настойчиво, что Лайан нервно дёрнулся и злобно сглотнул. – Зачем явился ты, лунг с глазами дракона? Неужто за кровью своей вернулся?

Старик рассмеялся и отпрянул от Дамины, и той захотелось хорошенько отряхнуться и почиститься, но она не осмелилась что-то предпринять, только пробежалась пальчиками по широким рукавам платья, которые сейчас вполне сошли бы за полотенца.

— Ты знаешь, зачем, – беспрекословно ответил Кель. – Ты обязан теперь рассказать мне то, что обещал, иначе я вправду стребую назад свою кровь. Отсеку прогорклое чело от бестолковых плеч и выжму всё до капли из судорожно бьющейся плоти.

Лайану сделалось не по себе от «содержательной» беседы Морока и сершана Правобережного Дэля Дана. Где это видано, чтобы лунг делился драгоценной кровью с кем бы то ни было на добровольных началах? Где? Что за невероятный секрет охраняет этот безумный, грязный старик? Да, в придачу, такой важный и уникальный, но почему-то не раскрытый прочими искателями. Секрет, который побудил Келя Олмира, отрешённого от мирских сует Чёрного лекаря, платить по счетам кровью, не иначе?

— Разумеется, так и будет, Аман-Тар. Спрячь свой меч, незачем сверкать им посреди тусклых чертогов моего дворца. А то я ослепну. Но сперва девочка. Прежде я разберусь с ней.

Лжеуз-Мерилис нашептал над макушкой Мины кое-какие заклятья, оценил предсказания, составленные из рассыпанных на столе блестящих, бесцветных камней, изображающих свет звёзд, провёл над наречённой Атен некие ритуалы, но так ни разу не взглянул на брата её, действующего вождя Алых кланов. Затем Морок объявил, что всего этого ему мало и сопроводил Мину в самую сокровенную часть «дворца»-лабиринта. Туда, где от посторонних прятался древний кайрун, высеченный из тёмного гранита. Под прочтение заклятий и свершение знаков, Морок уложил Манназ в саркофаг, задвинул тяжёлую крышку и возвестил, что воплощённая Атен Аум, Кровавая госпожа, должна лично предпринять странствие в иной мир, наполненный живительной прохладой туманов и чудотворными тенями, дабы повстречаться там с прародительницей аранов, богиней, и узреть «загадочный ответ».

К схожему ритуальному путешествию в Тчелан под замкнутым сводом кайруна и готовилась Дамина, но Морок, ровно, как и Кель, и её старший брат, так и не объяснили, что за ответ она обязана разыскивать, и что выпрашивать у Атен, если вправду столкнётся с божеством в мглистых садах. Как можно требовать ответа, когда тебе не известен правильный вопрос к нему?

Лайан, Кель и Морок покинули госпожу вампиров в совершенной тишине, позволяя той сосредоточиться на поисках откровения, и только лишь Игн Сех никуда не делся. Так и остался сидеть на месте и смотреть на узорчатые стенки кайруна, словно пытаясь зачаровать те своими жуткими, почти демоническими глазками-угольками.

— Эта уродливая рогатая тварь всё испортит, – недовольно проворчал Морок по возвращении в опочивальни, где незамедлительно опустился на привычную скамью.

— Изрекло не менее безобразное чудище, – протянул Кель, насмешливо поиграв бровями.

Из рюкзака-клетки, постоянно находящегося за спиной лунга, высунулся Молодчик и, словно всё понимающий, в негодовании сотряс усиками и лапками в сторону изуродованного вампира, будто порицая того на пару с хозяином.

— О, да, да. Белоликий господин запел опять свои высокомерные партии. Ты любишь, Аман-Тар, как я погляжу, возиться со всякого рода зверьём. С глупыми животными. Был у меня один такой же… «приятель». Зверь, не лунг. Покорный и прекрасный! Впечатляющий! Но пришлось его дарствовать… моего чудесного коня…

— Какого ещё коня? – встревоженно прошептал Кель, и в его ясных глазах Морок прочёл слово «поражение».

— Ты знаешь, какого! Мрачного стражника туманных гор! Моего коня! Верного коня, извозчика Атен и Телль’Араша! Мою реликвию, драгоценность семьи! Иноходцу нужна была женщина лунгов, которая показалась в наших землях когда-то, и он упросил послать за ней моего коня!

— Зачем ему эта женщина? – возмущённо и напугано вымолвил Олмир, уже отлично понимая, о каком именно коне идёт речь и о какой именно женщине.

Лайан, недвижимый, сокрушённо молчал.

— Иноходец думал, что она может знать совершенное заклятье врат. Думал, что она явилась обратно в Мирсварин, из Редела. Он просил меня отправить коня к ней в лапы, дабы туманный страж привёз её сюда, словно пленницу. Умыкнул исподтишка, без лишнего шума и сумятицы. Сковал её могучими демоническими чарами, увлёк, притупил все чувства и ослабил сопротивление чужой воле.

— Но он не привёз?

— Нет, – Морок печально улыбнулся. – Конь предал меня, вздумав вдруг, что та женщина станет ему лучшей хозяйкой. Теперь я без коня… да это не столь значимо, ведь Иноходец отдал мне заклятье о поглощении душ. Я жив. Всё ещё цел. А история с жеребцом… она приключилась после обмена чертежами. Но как же туманный скиталец с предгорий Ценд смог изменить мне, своему властелину? Как? Он – предок каждого чёрного коня в этой округе, так же, как я и мои братья – предки каждого арана. Безмозглая тварь, грязное отродье скверны!

— Ты думаешь, что он был рабом тебе … – неожиданно вступил Лайан, прекрасно говорящий на чистом миткасе, так и не осиливший его запамятовать.

Ведь именно на миткасе вёл когда-то неуместные беседы с новой хозяйкой демонического зверя у подножья Ценд, прикрытый с тылов туманами Дэля.

— …ты не видел в нём верного последователя, посему конь тебя покинул, избрав более достойную наездницу, выше его во всех положениях, но никогда не взирающую на него свысока. Теперь он её преданный друг, коим ни разу не был для тебя.

— Друг! – расхохотался Морок. – Друг? Много ты знаешь, вождь из клана Лэйг! Звёзды более не улыбаются вашему роду, боги не благоволят вам. Воплощённая Атен найдёт в путешествии подходящего мужа, и он станет владыкой аранских земель, не ты!

— Если Дамине и суждено возглавлять Алые кланы, то лично, без руки мужа. Атен назначила её, но не её мужчину, – отрезал сершан Дэля Луны-оборотня.

Морок продолжил издевательски хихикать.

— Ишь чего вздумал… малолетний нетопырь, – «провидец» вдруг перешёл на такую древнюю версию миткаса, что Лайан едва понимал его речи, но Кель отменно различал каждое слово. – Дружба с животными… Верный пёс, что засматривается на твой открытый рот влажными глазами, не может быть истинным другом! Как и скудоумный, ведомый лишь животными желаниями, собой не владеющий, не принадлежащий себе, но силам звериной природы, ни в чём не отдающий отчёта и поступающий по наитию низменных чувств! Не дружба вовсе, но подчинение воле и почитание бога! Там, где заканчивается свобода одного и начинается произвол другого!

— Да, – утвердительно кивнув головой, ответил Кель, – ты прав. Ибо тебе лучше видно, сидящему на цепи Атен, давно погибшей, не божественной вовсе. Жалкий сторожевой пёс мёртвой богини, облизывающий её пятку из кости.

— Заткнись! – свирепо прорычал Морок, ударяя кулаком по столу несколько раз. – Заткнись, нечестивый, богомерзкий выродок! Уже забыл, как молил меня о пощаде? Просил остановиться и не осушать до конца твою плоть? Теперь дерзишь, храбришься, словно служка, который давно не отхватывал розог?

— Немедля говори всё о заклятье врат, а то я возьму реванш прилюдно! – оскалившись, крикнул Кель на хатре, так, чтобы его уяснил любой бессмертный старой закалки, и воздух содрогнулся. – И буду тем, кто изопьёт твою проклятую кровь до последней капли, новым вампиром завершения четвёртого покрова!

Морок скорчился, вжался вовнутрь, будто ощутив истончённой кожей мощь и гнев лунга. Просидев под землёй несколько эпох, в компании лишь голосов в голове и честолюбивых мечтаний, он совсем позабыл о том, кто такие на самом деле, эти многочтимые, ясноокие древние. И о том, что шутить с ними и опасно, и скверно.

Взамен всех извинений Морок выдавил жуткую улыбку на поверхность своей гнусной мины и пару раз погладил стену когтистой лапой, точно так же, как водил пальцами по щекам Мины. На каменных блоках числились какие-то письмена, но Кель так и не вспомнил перевод текста со староаранского, несмотря на то, что замкнутое пространство этих тёмных «опочивален» ещё долгое время будет преследовать его в кошмарах, объединившись с каждой мелкой деталью местного убранства.

— «Возвращайся домой»? – прошептал Лайан, недоумённо покачивая головой. – Что это значит?

И тут Келя осенило. Нет не озарило, ведь трудно было отыскать зарю и свет в этом затхлом подземелье, зато сеней тут вилось в изобилии, хоть пруд пруди. Старик-аран продолжал указывать на стену и улыбаться, как будто являлся безобидным сумасбродным бездомным. Сколько раз он ласкал эти надписи в присутствии Келя, но Чёрный лекарь так ничего и не заподозрил? Возвращайся домой – вот часть конструкта о заклятии врат, что казалась понятной всякому, воочию ознакомленному с чертежом.

Неожиданно, Лайан поднялся на ноги и направился к мраморному подставочному столику, на котором покоилась разнообразная утварь. Он по-хозяйски уцепился за самый пристойный бокал, выполненный из плохого и толстого, мутно-зелёного стекла, протёр его о свои роскошные одежды от вековой пыли и присел обратно, на скамью.

Интересно, всё-таки зачем владыка Кель Олмир, сершан Правобережного Дэля Дана, шестой аркан Архива, и так далее, делился собственной кровью с этим жалким шутом в изорванной рясе? Неужели только ради прояснения общей картины, ведь и без того союзникам малого круга уже известно многое? И неужели только, чтобы помочь Лайану, сершану соседского, почти братского Дэля, и протянуть ему соучастную руку поддержки? Или всё ради н’талов, по-прежнему отчаянно стремящихся в Редел и ищущих заветный «путь домой»? Или ради Металлии, не столько подруги Келя, сколько живого доказательства его великого мастерства и незаурядных умений? Ради чего?

Не ради ли друзей лунга и их общего древнего дела? От которых Кель пытался отстраниться, держаться поодаль, почти что отречься, но всё напрасно, ибо сердце уговоров не слушает и слов не знает, и само привело неспокойные ноги хозяина к очередной начальной тропе.

Лайан освободил запястье от бархатистых тканей наряда и обнажил кинжал, следом медленно и как-то печально полоснул по влажной, едва мерцающей коже. Вначале казалось, что клинок ничего после себя не оставил, лишь белёсую, продавленную дорожку, но спустя мгновение бороздка налилась алой кровью, и, капля за каплей, бордовая жидкость выступила на поверхность, будто россыпь очень мелких, гладких и сферических камней. Постепенно этот колодец кровавых откровений разверзся в полную мощь, раскрытый во имя того, чтобы развязать уста и развести на откровения другого. Морок тут же позабыл о споре и смотрел на капли, словно на глянцевый жизненный исток. Он жадно облизнулся, и верховный вождь, немного наполнив бокал кровью, преподнёс его подземному старожиле.

— Говори ещё, старик.

— О… – прошептал одинокий вампир, обвивая пальцами сокровенный кубок с жалкой подачкой, которая по ценности своей стала для него равносильной сути и смыслу мироздания, сущностью всякого желания, ведь глаза Морока заволокла жажда крови. – О… мой благодетель. Благодаритель! Прекрасный, щедрый аранский господин! Повелитель!

Он нетерпеливо запрокинул бокал, так остервенело впиваясь в его чашу, что стекло едва выдержало и чуть не треснуло. Проглотив изысканное угощение за один только миг, Морок закрыл глаза и лицо его озарила просветлённая, божественная улыбка. Кель сморщился от отвращения.

— Иноходец многое знает обо мне… но ведь и я кое-что знаю о нём, – протяжно прошептал старик, удовлетворённо ухмыляясь. – Такова уж особенность Срединного мира. Тчлана, как говорят древние. Если не собираешься пускать кого-то в свои истинные мысли и чаяния, то не пускайся в странствия по нему. Иноходец… лунг-клятвопреступник, сбежавший от учителя. Какой ничтожный, отвратительный обычай! Проклинать нерадивого ученика? Так же, как и я, он отыскал переписку с заклятья о поглощении душ. Наверное, именно это нас и роднило. Переписка, а затем и совершенный конструкт. Мы словно братья… словно братья теперь! Долгое время он скрывался от н’тарлов за Полночными горами, на полуострове Рангамир, в городе Иро́кн. Он ходил среди теней для Разора, и… о, как же это забавно, смехотворно, и никто его не подозревал! Ничего не знал, ни о чём не догадывался… Обладатель великих средств, золотых шахт, копий!

— Ныне его величают Тёмным Ткачом, не Иноходцем, – вставил шестой аркан Архива, недовольный назойливой ошибкой Морока, закравшейся в его рассказ и пустившей там корни. – Иноходец – это эльф.

— Он связан с величайшим домом м’тринов, и с правителями Билингора и Рангамира. Я многое о нём знаю после бесед в Тчлане, как и он обо мне… но его имени… его имени не знаю. Так и не разглядел среди туманов, не узрел.

И пока смотритель Кор-Мартогина в тёмном и грязном углу, заброшенным всеми светилами, плёл свою паутину из историй, будто какой-то дряблый паук, Дамина Манназ погрузилась в Тчелан, на поля Срединного мира, в надежде отловить там собственную призрачную нить пророчеств и судеб.

Сперва Мину обуяли первобытные страх и ужас, ведь, очутившись в непроницаемой черноте замкнутого кайруна, она не могла рассмотреть даже подушечки пальцев. Глаза сделались полностью бесполезными, и наречённая Атен Аум почувствовала всеобъемлющую, непоколебимую беспомощность. Однако, разок-другой моргнув, она очнулась на длинной каменной лавке, изящные ножки которой поддерживали выточенные изваяния женских фигур. Богатые, атласные наряды Дамины струились по ложу, густыми волнами расплавленного металла опускаясь на землю, обдуваемую лёгким ветерком, что нёс с собой пожелтевшие, опавшие листья в преддверии осени.

Мина осторожно поднялась на ноги и пошла в случайно избранном направлении, и за ней гнались сгустки густого тумана, порождённого Тчеланом, и Дэлем Луны-оборотня, будто шлейф придворного платья, будто знамя. И, вопреки тому, что Повелительница крови появилась на свет в колыбели туманов, и по поверьям народа умела ловко управлять всяческой мглой, сегодня дочь почившего верховного вождя, сестра правящего, боялась любых отголосков марева. Она кричала, звала Атен и Телль’Араша, но никого не встречала на пути, ни теней, ни приведений. Где-то вдали забрезжил блёклый желтоватый огонёк, и Дамина ринулась на его пульсирующее мерцание, словно хрупкий, безрассудный мотылёк.

— Атен! – стонала она, хоть отменно знала, что госпожа Аум не имеет ничего общего с пламенем, она – мрачнейшее существо средь живущих, сотканное из смоляных, коптящих туч.

Небеса серой Дион хранили молчание, точно так же, как и их обитатели, но Дамина устремлённо бежала на свет. И вскоре вампирша замерла у обрыва, бездонной пропастью отделяющего скалу с источником сияния от проторенной тропы для посетителей.

Внезапно огнекрылые бабочки, окружающие кокон из света на вершине скалы, взметнули ввысь, словно какое-то драгоценное напыление, сдутое вихрем, и Мина смогла распознать женщину с копной светлых, парящих в воздухе волос, лицом здорово напоминающую достославную аранку, Серебряную Звезду.

— Мама? – удивлённо прошептала принцесса.

К лучистой даме прерывистыми, резкими движениями приблизилось облако чёрного, чадящего дыма. Оно растаяло и тут же возникла мерклая фигура Шада Юсмаула Дра, будто вулканическая лава за мановение ока выкристаллизовалась не в гладкий обсидиан, а в ребристый, зазубренный шерл, что прорезал пространство острыми гранями и тут же заблестел. Похожий на истинного демона, Шад приобнял женщину деформированными, крючковатыми пальцами за плечи, и та проговорила:

— Дочь наша, не растеряй самого ценного на пути. Того, что потеряли мы, но всё же нашли. Вернули обратно.

— Мама? – испуганно повторила Дамина. – Мне нужна Атен, но не ты!

— Твой змеиный язык и натура гадюки обращают окружающих в статуи. Взгляд зверя обрекает на одиночество. Вечность в одиночестве.

— И это – то, что ты изволила мне поведать?! Твой единственный урок для столь долгожданного потомка?! – в отчаянии прокричала Мина, заламывая руки, но образы её родителей обернулись клубами дыма и света, перемешались между собой и растворились в серой, колеблющейся мгле.

Боль и скорбь моментально сковали сердце Манназ.

Если в лунгах залегает некий первозданный изъян, особенная глубинная трещина, что не позволяет своим бессмертным и древним обладателям ни жить спокойно, ни мирно умереть, и только разрастается с каждым протянутым днём, то в аранах наличествует поистине мрачный и леденящий стержень. Такой, на котором вовсе не начертано слово «печаль», но который этой печалью сложён, иссечён.

Тьма и холодная, колючая тоска – самые верные и преданные части естества Дамины и общий конструкт целого происхождения вампирского, его незыблемый чертёж.

И, когда видение Мины завершилось, а Морок закончил рассказ об Иноходце (то есть о Туарлаторе), первом, среди Тчеланских странников, Кель сердито произнёс:

— Его имя Роматт, – будто бросил голодному псу подачку без мяса. Лишь обглоданную кость.

— И чего же он хочет? Чего желает добиться с помощью конструкта врат? – спросил верховный вождь.

— Не знаю, великочтимые господа, щедрые гости мои. Нам пора, а то стоит олицетворению Атен Аум вернуться в сознание, на земли Мирсварина, как она окажется в ловушке кайруна, запертая, не в силах выбраться наружу. Ей завладеет отчаяние, она начнёт глотать воздух, а его, позвольте заметить, там довольно мало даже для того, кто дышит ровно и сие сокровище бережёт.

Дряхлый вампир, обзавёдшийся неповторимым бесовским лоском в глазах из-за пригубленной царской крови, встал, выпрямился и жестом указал на нужный проход.

Лайан лично отодвинул крышку кайруна, по которой уже колотила исступлённая Мина. Вокруг саркофага носился взволнованный Игн Сех, не способный помочь хозяйке и только обостряющий обстановку. И что же Дамина Манназ, Серебряная Звезда и Новорожденная Луна всего рода аранского увидела сразу после неудачной охоты под светом серой Дион, после скитаний по туманным Тчеланским просторам? Лицо старшего брата. Испуганная, судорожно всхлипывающая, она вцепилась в Лайана, привлекая того к себе, вероятно, впервые в жизни допуская вождя ближе. Сершан крепко обнял сестру в ответ, желая успокоить бедняжку, подарить ей уверенность.

Так что именно избранница Атен узрела в Тчелане? Неужели это и вправду были её родители? Они превратились в призраков Срединного мира? Столь незавидная судьба для двоих! Вечность в терзаниях, но и вечность, слившись воедино…

Дамина, перебирая складки одежд старшего брата, не могла смириться с тем, что так и не отыскала в Тчелане необходимого. Того, за чем её посылало в Срединный мир, должно быть, всё вампирское происхождение. Ни Атен, ни Телль’Араша. Не выследила и тусклого намёка на какой-то таинственный ответ, лишь услышала небрежные слова её матери. Однако, имеется шанс, что и этот улов – всего-то результат её собственного, разгулявшегося воображения.

Разочарованная, Мина поднялась, покинула чрево кайруна и, в сопровождении Келя Олмира и Лайана, поспешила уйти прочь из этого жуткого, холодного и промозглого подземелья, обители Морока, на шагу загадав никогда более сюда не возвращаться. Но нечто маленькое и зловещее шептало ей на ушко, постепенно вытесняя всякую иную мысль: что, если всё-таки аранская принцесса получила долгожданное откровение на своём несладком пути? Но запамятовала смысл? Ведь таков удел каждого нерадивого путешественника, коему отпущен лишь мимолётный взгляд на вечность, а иного не дано, иного быть не может, и это – то единственное, чему действительно суждено свершиться?

Могла ли Атен так скверно и сурово обойтись с ней, самой величественной из известных вампиров?

У лаза на поверхность, когда Мина и Кель скрылись из виду, Морок ухватился за предплечье верховного вождя, замыкающего шеренгу, и внезапно в немощные глаза старого вампира ударило яркое солнце зари. Он перекосился и зашипел, но быстро собрался и сумел произнести:

— Я был несправедлив к тебе и мне изначально померещилось, будто ты куда менее достойный правитель, Ран-Тар. Мой совет тебе: оставь сестричку под рукой. Бери её в жёны, и обернётся она твоей частной Атен, а ты станешь для неё защитником, вселяющим страх демоном, исчадием Срединного мира.

— И что хорошего приживёт такой союз?! – возмущённо выговорил Лайан. – Только нечто прогорклое, вроде тебя…

Вождь слегка поддался вперёд, стараясь ненавязчиво избавиться от хватки настырного хозяина, но старик по-прежнему удерживал главного отпрыска клана Лэйг.

— Ты прошёл обряд посвящения буйством крови, я вижу это по твоему печальному взору, господин. В запале битвы, когда пожираешь каждого, ломаешь его существо пополам, и врага, и свояка, становишься истинным араном. Не горюй о жертвах жатвы Атен, ибо это есть величайшее благо – возложить собственную жизнь, собственную кровь на алтарь становления подлинного владыки аранского! Верховного вождя Алых кланов, что уничтожает любого, рискнувшего голову поднять!

Лайан Дра сердито прищурился и медленно и вдумчиво изрёк, в надежде, что безумный отшельник поймёт хотя бы одну из оглашённых строк:

— Ты не получишь более и капли крови своего народа. Моего народа. И ни капли более колдовской крови лунгов. Что ты ещё можешь нам сказать? Разве можешь вернуть нам чертёж о заклятии врат, что преподнёс без колебаний врагу? Или способен посвятить нас в непроницаемые планы Ткача и переместить к нему, однако в прошлое полнолуние? Или в то, что значилось на небесах год назад? Иди, старик, попробуй выкупить вчерашний день за то, что пожаловал тебе Роматт. Или обменять его на новый у богов. Не выйдет?

Правитель Дэля Перевёрнутой Луны скорчил жуткое, ожесточённое лицо и ткнул двумя пальцами в шаткую фигуру Морока, добавляя:

— Я спалю здесь всё, дотла, вместе с тобой. С твоим чёрным прошлым.

— Ты не знаешь сути моих эпох, сершан, – нахально ухмыляясь, протянул хозяин подземелья, скрещивая руки на груди. – И сам же простодушно утверждаешь, что пепелище ничего не изменит, и ничего не выправит. Но так будет выгодней для тебя, так ведь, великий верховный вождь?

Лайан дёрнулся по направлению к лестнице, ведущей наверх, долой из сырого, гнилостного подземелья Морока, но древний аран продолжил задерживать владыку болтовнёй:

— Та женщина… что увела моего коня, ты знаком с ней, не так ли?

Словно прочувствовав нечто в Лайане, Морок избрал безошибочный ход и ударил неприятеля в больнейшую из точек, вскрывая нарыв и рассекая то, что так и не затянулось под льняными бинтами минувших веков.

— Ты уже отведал её сладчайшей крови? Не стесняйся своего демонического происхождения, Ран-Тар, ведь именно к этому призывают тебя боги. Кровь лунгов так хороша… счастливейшее зелье забвения! Но разве помнит кто об этом среди нашего народа, помимо меня? Та женщина… неужели же она столь прекрасна? И лучшая хозяйка демону, чем я?

Буйство крови, о котором толковал старик, не что иное, как боевое безумие – страшное состояние, доступное исключительно вампирам, в котором Лайан, несомненно, побывал во времена гражданской войны, и которое дышало ему в затылок, возле последнего представителя самого древнего и благородного семейства аранской ветви. Неистовство предвещало Лайану скорое приближение слепой ярости, и едва смиряющийся вождь резко развернулся, возлагая твёрдую руку на навершие меча правителя. Личного, судьбоносного орудия, чей клинок успел испить и вражьих вздохов, и отчаяния невинных, и проклятий, и расплаты и того, что насыщает вены жизнью, а при полном истечении на десерт подносит полномёдную кончину.

— Она – та, кто поведёт тебя вперёд, кто укажет на ошибки, а если споткнёшься – поможет подняться и вернуться на правильную дорогу. И та, кого ты увлекаешь за собой, кому указываешь на промахи, подаёшь руку помощи и кого поднимаешь из лужи, с земли. И никаких подобострастных, восторженных взглядов, ловли каждого слова, облизывания пяток и низких поклонов. Истинный верный и надёжный друг. Но что тебе об этом известно, всю жизнь просидевшему здесь, в одиночестве взращивающему собственное безумие? Постаревшему и телом, и, в первую очередь, разложившемуся душой? Не говори о ней. И даже не думай.

Лайан, пересиливший свою кровожадную натуру, отвернулся, возвращая серые и печальные глаза на солнечный диск, уводя их с искажённого лица Морока, и удалился, пока смотритель Кор-Мартогина выкрикивал ругательства и сквернословия, разбавленные внушительной долей непристойностей, поносил главу клана и Металлию, на чём свет стоит.

Очищение огнём не обесценит преступлений Морока, и не отменит их влияния, но вдруг сумеет хоть что-то тёмное предотвратить? Дальнейшее разрастание, расползание гнили. А единственный, малозначительный шанс на удачный исход – это именно то, что всегда устраивало Лайана. Большего ему было не нужно, о большем он и не молил.

И покуда нельзя исправить прошлое, искупить его, то ничуть не возбраняется свою судьбу перестраивать новыми поступками, а планы рока, вручную перечеркнув, с начала перечертить!

Верховный вождь Алых кланов, устремляющий взор на горизонт и тоскливо вздыхающий, не заметил, как к нему со спины приблизился Кель Олмир.

— Вот и ты, «благодаритель». Смотри, коли будешь благодарить так всякого, то что останется в жилах у тебя? – насмешливо проговорил правитель Ниран’Рэ.

— Так это правда?.. – простонал Лайан, не отрывая взгляда от тонкой полоски, разделяющей небо и землю, разграничивающей свет и тьму. – Мы поистине потомки демонов? Не мудрено тогда, что Великая Госпожа меня отвергла. Ведь это значит, что араны попирают всё самое прекрасное и драгоценное, всё дорогое праведным сердцам лунгов, только своим наличием оскорбляют вотчину древних. Своим существом. А я – яркое тому подтверждение, отвратительное отродье тьмы.

Кель нехотя наморщился, никогда не желающий ввязываться в частные истории сторонних, не рвущийся стать немым свидетелем им, не интересующийся ни спектаклями, ни сценой, ни актёрами. Но подошёл вплотную к поникшему вождю и назидательным тоном провозгласил:

— Лайан. Твоя душа чиста и лучиста, как нетронутый первый снег. Нет в ней ничего демонического. А если и есть… что мы вообще знаем о том, что происходит там, в Тчелане? Мы толком не знаем о том, что за Пределом. Не знаем, что в нас самих.

Но вампир не отвечал, избегая столкновений с глазами соратника, и тогда Чёрный лекарь продолжил нить рассуждений. В конце концов, он уже стоит рядом с кем-то, он уже не просто безразличный и равнодушный наблюдатель, потому как собственноручно пришил своё бытие к ткани Мирсварина. Даже если шестой аркан Архива сумеет обособить себя от Мирсварина, то каким образом вытравить из себя вкрадчивый Мирсварин?

— Уверяю, я делал вещи и похуже за долгую жизнь. Это цена, которую мы платим за высоту происхождения. Лишь познав и отведав всё дурное и скверное, можно презреть это, испепелить внутри, и на удобренной пеплом почве возделать семена благодатные, и собрать щедрые всходы, взросшие в мире и любви.

— Ты говоришь, как Владыка Элезгор, – наконец, усмехнулся Лайан.

— Нет. Это Владыка Элезгор говорит, как Повелитель Кель Олмир, – откликнулся усмешкой сершан Правобережного Дэля Дана, широко растягивая губы в оскале, сегодня так похожем на вампирский.

Как часто справедливость, направленная на виновных, именуется жестокостью? И где завершается свобода одного и начинается сущий произвол? Что есть справедливость, и что есть произвол? И кто это решает? Боги? Или же боги назначают марионеток, типа Лайана, и им поручают совершать все неприятные и чрезвычайно ответственные выборы, за неудачу которых отчитываются только наместники, тогда, как за успех чествовать примутся всевышних, вовсе не мирских владык? Всё сложилось в пользу небожителей. Удобно, удачно и легко.

Никто из живущих не грезит о том, чтобы нести ответственность или брать вину за содеянное, и посему уповает на богов или вмешательство волшебных потоков, сетует на проделки королей и вельмож и ропщет на разгул демонических сил. Однако, какого закона придерживаться тем, кто по долгу службы вынужден знать правильные толки, обязан совершать выверенные шаги? Как им быть? Куда ступать? Как двигаться? На что опираться, когда опоры нет, все истинные ответы работают исключительно для одного испытуемого, а любые прекрасные и незыблемые понятия – иллюзорны? Лишь слова, набор букв, угодных охочим до пустых разговоров? Корм для поборников болтовни, начинка для чертежей заклятий, и только?

И что в будущем скажут о правителе Дэля Луны-оборотня по имени Лайан Дра из клана Лэйг, после того, как он закончил одну войну, междоусобную, готовится немедленно ввязаться в новую, казалось бы, не имеющую к вампирам никакого отношения, в промежутке между боями сжигая дотла древние аранские святилища и казня уроженцев почётнейшей семьи? Что потомки скажут после того, как вождь лично пресечёт род Морока? Что всё было сотворено корыстолюбия ради, власти? Что Лайан – сам отъявленный хищник, сумасшедший и опасный кровавый властелин? Что ж… на такой риск он может отважиться. И ровно на такой риск ему придётся пойти.

Морок отказался делиться ещё какими-то ценными сведениями, зато бойко рассыпался в брани и чертыханиях, иногда переметаясь к враждебным угрозам. И Лайан, не пытающийся более урезонить старика, приказал обезглавить его, прошерстить и выпотрошить логово плута, а затем испепелить Кор-Мартогин.

Морок учинил множество злодеяний, использовал один нечестивый конструкт, украл другой проклятый, который тут же продал. Бродил по аранским наделам в поисках добычи, как ради свежей крови, так и ради новеньких душ. С таким послужным списком его бы точно не пощадил Круг, но приговорил к смерти. И забвению. Полномасштабному исчезновению. Но Круг заседал слишком далеко, в Эль’Тариоте, и Лайан оставил решение за собой.

Тем же вечером, не желая глядеть на погребальный костёр так называемого Уз-Мерилиса, на деле же не более, чем простого проходимца, Лайан восседал на раскладном троне в шатре правителя. Почти один.

Внезапно в его наспех возведённые чертоги, укрытые дорогими тканями, ворвалась Мина. Серид Ин, жена верховного вождя, Повелительница крови, подскочила от внезапности и удивления, и в миг спорхнула с колен мужа, на ходу смыкая раскинутые полы роскошных ночных одежд с чёрными и золотыми полупрозрачными полосами. Где-то среди изгибов материи мелькнула её небольшая, но упругая и белоснежная грудь. Лайан даже не шелохнулся. Просейда Ин Жиана сама изъявила желание сопровождать сершана в походах, и он не противился, подарив ей настолько незначительную милость, уважив её.

Серид, словно лёгкий вечерний ветер, проскользила мимо Манназ, но черноокая богиня не взглянула на невестку.

— Разреши присоединиться к тебе, брат мой, и скрасить твой «одинокий» вечер своей скромной персоной, – ехидно скалясь, прошипела Дамина.

Лайан взмахнул рукой, указывая на второй раскладной богато отделанный стул.

— А я рассчитывала застать тебя в неподобающем положении с любовницей. Или с любовником! А тут такая скука… твоя собственная жена. Кстати, братец, разъясни мне, кто должен первым стоять подле тебя, я или же Просейда? Кто из нас двоих главнее? – она усмехнулась и затем добавила. – Что на это говорят приличия двора и аранские обычаи? Наша закостенелая вера?

Мина так и не двинулась, замершая в проходе и держащая в обеих руках плотные тёмно-малиновые занавеси, которые и составляли своеобразную дверь после того, как сходились друг с другом. Лайан, раскачивая правой кистью полный бокал, продолжал настойчиво указывать нарушительнице покоя на соседний стул, но не выдержал первым и произнёс:

— Надеюсь, ты не желаешь занять её место и не намереваешься усесться ещё и мне́ на колени, – и коварно улыбнулся, расставляя ударения в трудной игре, обнажая настоящие чувства, которые можно подавить или скрыть, но подделать которые невозможно.

Дамина скорчилась, хмыкнула, отпустила шторы и поплелась к старшему брату. Её пышная юбка шуршала, соприкасаясь с пушистым ковром. Медленно и опустошённо она уселась на предложенный стул, приняла бокал от Лайана и только затем тихо прошептала:

— Да. Слаон рассказал мне, что ты всё знаешь. Сподобился, наконец-то. И давно? Вообще, я бы угостила тебя пощёчиной за такие мерзкие речи, только вот Слаон тогда расстроится. Не желаю его печалить.

— Значит, хотя бы в этом мы не различаемся с тобой.

Возникла неудобная пауза, но право вести дальнейшие рассуждения присвоил правитель, подделывая нарочито серьёзный тон:

— Мина, коли желаешь сидеть рядом, то уясни одно: на троне ты никогда не сможешь делать то, что соблаговолишь, исключительно себе на пользу.

— Я желаю сидеть рядом? Это ты усадил меня рядом, не спрашивая, не взирая на мой лик. Я желаю одного – только быть с тем, кто дорог сердцу.

Они оба замолчали и одновременно пригубили напиток, из-за чего Лайан усмехнулся, припоминая старинные слова Металлии относительно того, что сершан и его младшая сестрица весьма похожи.

Затем Мина поведала верховному вождю всё, что приключилось с ней на туманных, ледяных полях Срединного мира.

— Как думаешь, что наша мать имела в виду?

— Откуда мне знать? – расстроено выдавила Манназ, закрывая лицо пятью пальцами. – Я никогда прежде с ней не беседовала, не знакома с ней. Не понимаю её. Что это за сорт откровений такой? Лишь вводящий в дальнейшее заблуждение?

Что же это такое, то сокровенное «оно», упомянутое Арниной в видениях дочери, в Тчелане? «Оно», которое лучше бы не растерять на долгой дороге? Друг, любовник, верное и вверенное на хранение сердце? А может быть душа?

Именно то, чего лишился Морок, превратившись в жалкое подобие самого себя, в отголосок прежнего величия, в тень от прежнего величия. Душа состарилась в нём и умерла быстрее разума и оболочки. И разве имеется в природе нечто более гнусное и омерзительное, чем поистине живой мертвец? Ходячий, думающий, могучий, но без возвышенного вложения? Тчеланским демонам далеко до такого продвинутого осквернения, ведь их дыхание вызывает лишь плотское гниение.

И что, если ты всё-таки получаешь ответ, то почти моментально забываешь его, ведь это – расплата. Или просто оплата за проход на несчастливом пути для несчастного путника, пошлина за починку дорог?

И как быть с тем, что путешественнику предстоит забыть нечто откровенное, важное, тогда, как запамятовать самое тяжёлое и мрачное, ужасное, никогда не удастся, сколько ни старайся, ни тужься, ни крутись вокруг оси?..

— Ты ведь думаешь, что все эти предания и легенды об аранском происхождении от демонов – лишь суеверная глупость? – прошептала Мина после долгого разговора, отчаянно ища чёрными очами надежду в чистейшем взоре Лайана. – Ты ведь это решил тогда, когда потонул в разноцветных глазах Металлии?

— Они были тогда одинаковыми, небесными… неземными, – мечтательно ответил верховный вождь, хозяин крови. – Цвета моих грёз. И пусть надо мной потешается весь Предел… Тот, кого полюбила ты, хотя бы ответил взаимностью на это в полной мере.

Затем одёрнул себя и себе же строго выговорил:

— Как уйдёт моя боль, когда едва затянется рана, я тут же её повторно вскрываю? Где мой исцеляющий рубец?

Мина, почувствовав, будто и ей полоснули острым клинком по сердцу, водрузила руку поверх мужественной ладони Лайана.

— Она полюбила бы тебя, бесспорно. Не будь ты сыном Арнины и Шада. Отец… он даже не взглянул на меня. И словом не обмолвился. Отец всегда отдавал предпочтение тебе и превозносил одного лишь тебя! Меня он ненавидел, – на последнем слове, а, вернее, на последнем вздохе, Дамина нервно рассмеялась.

Да, возможно, упомянутая Металлия Дрейк никогда не желала покорно принимать насмешки звёзд и «благие» (у)дары судьбы, ни стоя на коленях, ни в любой иной, более благородной, позе. Но того и не требовалось. Такие нападки и подношения невозможно принять достойно, невозможно отразить. Вопреки любым желаниям. Сопротивление бесполезно. Тщетно. Броня всё равно не поможет защититься, избежать боли. Потому, что защиты нет.

Лайан отставил бокал на маленький столик и покрыл хрупкую руку сестрицы поверх, словно перебивая на игральном поле её ставку, давая в два раза больше, чем та осмелилась бы предложить.

— Нет, Ран-Тар. Ко мне отец был холоден и безразличен. Но ненависть – это иная форма почитания. Её изнанка, глубина, чернь, что и выделяет, и создаёт всяческий объём. Рельеф.

Кто ты без твоего разящего меча? И кто ты без непробиваемой брони? Червь, слизняк? Или дух всесильный? А, может, всего лишь пустота, что рада любой начинке?

Глава двенадцатая. Три раза, и никаких «двадцать пять»

— Ненависть – тоже форма почитания, – злокозненно прошептал старик, ни в облике которого, ни в очах не угадывался более лунг.

Он повертел в костлявых, изуродованных руках аккуратное личико Металлии Дрейк, словно высеченное из алебастра по-настоящему умелыми и проворными богами, покровителями изящных скульптур, и сладко улыбнулся.

— Расскажи, как ты сейчас меня ненавидишь, моя госпожа. Аман-Тар.

Она взглянула на него туманными глазами, замутнёнными меттерном и содержанием в плену, и хмыкнула.

— Ты такой жалкий, но мне ничуть тебя не жаль.

Опять в заточении, на третьем этаже обширной, жутковатой башни, наспех возведённой прислужниками Роматта. Только на этот раз сооружение высилось над окрестностями серебристо-блестящим столбом из блоков пал-силбани, и пребывание в нём подтачивало чёткость восприятия, совместно с рассудком каждого, сопричастного с майном. Рубиновый Джнев уже покрылся потом, небрежно сидящий на краешке массивного письменного стола у окна, несмотря на то, что он никогда не заставлял себя ночевать в проклятом оплоте Ткача, Мун-Кемелане. Ах… пал-силбани… дорогостоящий и загадочный строительный материал. В здании, облицованном столь редкой породой невозможно отправиться в Покой, нечего и говорить о путешествиях в Тчелан или хоть каком-то содействии с майном.

Опять она на коленях перед врагом, правда теперь под ногами пристойный, тёплый шерстяной ковёр, не лесная трава, и не лохмотья обнищалой Лассы. Опять она ведёт беседы с кем-то отчуждённым, нездоровым. Опять она одна. Опять, опять, опять…

С ней хорошо обращались, весьма. Но не это её беспокоило.

— О-о-о! Будет же! Прошу, отбрось эти надменные остроты, госпожа. Поговорим по душам, словно старые, добрые друзья.

Роматт оскалился и ухватился за цепь на шее Металлии, по всей длине усыпанную маленькими золотыми шариками, что искрились ярче монет, крошечными гранями отражая всевозможный доступный свет. За ту самую цепь, на которой раскачивалась черепашка, вырезанная из полупрозрачного голубовато-зелёного минерала, принесённая в дар возлюбленным Дрейк, иноземцем, её попутчиком.

— По душам? У тебя, вроде бы, нет более такого сокровища и хвалиться уже нечем, – древняя никак не могла пренебречь привычкой отшучиваться, отбиваться тем, что попадётся под руку, пусть просто языком своим.

Хозяин башни, бывший ученик Норвагорна, второй и срединный по счёту, притянул пленницу ещё ближе за цепь, так, что подбородок женщины чуть ли не соприкоснулся с коленями Роматта, вполне уютно устроившегося в переносном кресле.

— А теперь скажи это членораздельно! – злостно выговорил он, скалясь.

Голова Туарлатора двинулась в запале, выводя из тени капюшона его правую, наистрашнейшую часть, но Металлия только усмехнулась.

— Вот это поворот! Не ожидала!

— Твои неуёмные потуги выкрутиться меня лишь дразнят, госпожа, – прошипел тот, кого окружение величало Господарем, весь прочий Предел – обычным Ткачом. – И, коли речь зашла о членах, я начну отсылать тебя по крупицам нашему нерадивому учителю, если он сделает хоть один неверный шаг! Палец за пальцем…

— Тебя, если память мне не лжёт, вроде бы интересовали мои пальцы, крепко сжатые вокруг чего-то… там? Рукояти… меча?

В тесной комнате помимо Роматта, неуклюже восседающего на узорчатом, затейливом кресле и прикрывающего дряхлые колени стёганой накидкой (по образцовым заветам самых обветшалых стариков) и Рубинового Джнева, едва справляющегося с влиянием пал-силбани, находился ещё Иноходец, который держался ровно и отстранённо. Мужчины слушали долгий разговор двух последних учеников Норвагорна, Повелителя меча, владеющего силой, осложнённый словесными уколами с обеих сторон, и усугублённый желанием каждого из участников как одержать мнимую победу над соперником, так и выставить себя в наилучшем свете.

Однако, подобная расстановка затруднялась тем, что ни Роматт, ни Металлия вообще никогда не хотели открыто демонстрировать собственную внешность, точно так же, как не спешили выбираться на обличительный свет, в зенит. Ведь именно их бессмертные, лунговские лица запечатлели на поверхности и проступки хозяев, и ошибки, отпечатки былого, кои не смыть. Не стереть. Как не крути, они оба предпочитали не выходить из-под опеки спасительных, всепрощающих теней.

За мучительную перепалку Металлия многое уяснила о планах Роматта на будущность. Скверные предположения малого круга подтвердились, ибо Туарлатор действительно в одночасье вздумал, что он – воистину великое божество. Новейший идол, слепленный для чёрных масс из их же невежественных, бессчётных голосов. Завершающий и свежий, а потому лучший. Оптимальный вариант против всяческих невзгод! И, как это не отвратительно, как это не прискорбно, но сие «верное пророчество» дурных и искривлённых звёзд нашло отражение в сердцах жителей приближённых к границам Предела земель, и даже некоторых обитателей Хеймана. Что бы там Роматт не наобещал поклонникам, единственное знала точно Металлия – он тоже свято верил в то, что является настоящим богом, да таким богом, который сумел в хрупком, гниющем и разваливающемся теле приютить тысячи людских душ. И якобы души поглощённых, что изнутри сами душили его, принуждали Ткача двигаться вперёд, ради свершения и претворения в быль мелочных и ничтожных мечтаний животных. Дикари малого происхождения, населяющие черту Последних Рубежей Предела, не на шутку вдохновились, сочтя, что, теперь-то их непременно услышат. Там, наверху. Да… Атен до таких достижений ещё очень, очень далеко.

Металлию всерьёз пугала картина, где обезумевший лунг объявляет себя живым богом во плоти (ладно… уже почти бесплотным, зато жилистым и укреплённым костью) и затем единолично правит Пределом, или целым Мирсварином, не ограниченный ничем – ни властью высших, ни гирсами, ни страхом стать клятвопреступником, ни, особенно, моральными ценностями, без привитого древним нравственного высокомерия. Но, позвольте спросить, какой ещё должна быть мерная чаша для возвышенных и чистых устремлений или чувств? Объёмной, драгоценной, размашистой!

Тщедушный бог, отвечающий потребностям народов без духовных притязаний. Что это?.. Разве лишь обыденность, не более? Или тёмный брат-близнец того, кто поддерживает и разделяет веру культа?

Туарлатор мечтал пройтись по Пределу колдовским огнём и мечом, выкованным из меттерна, дабы высечь и вырезать лунгов до последнего, попутно отправляя н’талов на арену смерти, ведь постановил, что в обновлённом мире нет больше места для них. Так он остался бы один, величайший, предвечный, древний, наисильнейший из бессмертных. Чем не главарь по праву рода? Чем не бог, не царский господин? Неужели же он – не тот, кому происхождением повелевается сидеть на троне и самому велеть другим?

Изначально, кровожадные начинания Роматта поддержали и Фай Малан, и лидер эльфийского семейства Актерн, Крайциан Себр. Так продолжалось до тех пор, пока Туарлатор окончательно не расстался со здравомыслием и с рассудком, что неизменно происходит со всяким попирателем слова, по совместительству лунгом, ибо это имкас.

— Давай же вместе насладимся этим огнём, моя прелестная госпожа. Аман-Тар, – злобно прошептал Господарь и притянул голову Металлии ещё ближе, желая возложить ту на колени, словно некий символ власти, живой и трепещущий.

Дрейк ничего не ответила, только отстранялась и по возможности сохраняла расстояние, но тонкая золотая цепочка не выдержала растяжения и разорвалась. Женщина вздрогнула, испугалась, приоткрыла пухлый, надутый ротик и по лицу Роматта, уловившему и понявшему всё правильно, проскользнула коварная улыбка.

— Как же было отрадно наблюдать, с каким рвением вы передрались между собой. Не благодаря лишь моей жалкой подачке, но всё же в содружестве с ней… Ведь это я подложил то письмо в карман Проводнику.

Роматт по-прежнему ловкими пальцами стянул цепочку с шеи Великой Госпожи, подбросил украшение и сам же поймал его. Зажал между пальцев резное изображение черепашки. Однако вторая цепь хранительницы врат была отлита из тайлина и, несокрушённая, настойчиво била искрами в измученные глаза противника.

— Чего замолкла? Ты будешь каждое моё слово глотать, смакуя, когда я стану единственным твоим н’талом, единственным равным для тебя. Тогда ты быстро изменишь своё мнение, и я придусь тебе по нраву.

— Не думаю, что у нас что-то выйдет, – надменно отбила языком Металлия, стараясь проделать это как можно более членораздельно. – Даже очутись ты последним лунгом на просторах Ассалгота, не пара ты мне. Ты едва ли можешь руку поднять, сомневаюсь, что с такими способностями поднимешь кое-что иное…

— Заткнись! – неожиданно Роматт накричал сам на себя, даже не смотря в сторону несговорчивой пленницы. – Она нам не нужна! Разве для утех она нам нужна, для телесных развлечений? Она нам нужна для другого! Не испорти всё! Не суйся!

Джнев, ещё не привыкший к выходкам Роматта, испугано взглянул на повелителя, тогда, как Иноходец соблюдал форменное равнодушие и, не отвлекаясь, точил меч прямо в комнате господина.

— Сам заткнись! Нечестивый выродок! Она… не желает с нами сотрудничать! Грязная ведьма! Это не имеет значения, – Тёмный Ткач взялся за распущенные волосы Металлии и грубо притянул её к себе. – Теперь она наша. Теперь она моя, и будет делать то, что я прикажу.

Хозяйка ясного близнеца, разлучённая с возлюбленным оружием, показательно громко зевнула, следом добавив:

— Твоё безумие меня безумно утомило. Давай, освободи меня, и мы покончим с этим. Вдвоём, наедине. Раз и навсегда, как ты хотел.

— Освободить тебя, – хмыкнул собеседник, вцепляясь в подбородок Дрейк, буравя её фигуру холодными зенками. – Мне не нравятся твои глаза, ведьма. Вернее, твой левый глаз. Твой мерзкий драконий глаз, полнящийся скверной кровью безмозглого зверя.

Роматт провёл пару раз по брови Металлии, которая обрамляла инородный глаз женщины, по чешуйкам на лице, после чего возложил большой палец на неугодный орган и принялся с силой надавливать на веко. Джнев обеспокоенно дёрнулся, хозяйка ока занервничала, её правый зрачок забегал в тревоге, но тщедушный бог отпустил подневольную, мимоходом влепляя кулаком в левую скулу пленной.

— Ой, прости, прости! – вдруг он же и застонал. – Я не хотел поднимать на тебя руку… или хотел? Я уже не знаю! Одно знаю точно, ты примешься исполнять всё, что я изволю с тебя спросить, иначе мало не покажется.

Тонкая струйка крови потекла из рассечённой скулы госпожи пятого аркана, но быстро замерла и свернулась без постороннего вмешательства, ведь точно так происходило заживление ран у лунгов.

— Нет в моём глазе никакой драконьей крови, червь. Лишь моя собственная. И тебе никогда не заставить меня делать то, что я сочту неприемлемым. Я не иду на сделки с совестью, и никогда не променяю мечту на исполнение желаний.

— О, да, да! Разумеется! Непоколебимая чёрная ведьма! Ты якобы из тайлина, тебя не сломить…

И если временами Металлия лично утверждала, что отлита из самого прочного и лёгкого металла Мирсварина, и никогда не сгибалась под натиском судьбы, то жизни вся эта врождённая стойкость была безразлична. Ведь жизнь прокладывала дорогу и шла напрямую, иногда по телам, оставляя на плоти следы, а иногда и по трупам, не чураясь перешагнуть ни через властителя, ни через слугу. Не забывала она и попутно растоптать любые надежды и любовно порушить мечты своих подопечных, или подопытных зверушек. Смотрела ли вообще жизнь на тех, кого собственноручно столкнула на обочину?

— …только лишь переплавить и отлить в нечто более удобное и приемлемое. Применимое. Могу ли я это, как считаешь? Получится у нас с тобой?

Но и Роматт, будто из податливой субстанции вылепленный, принимал всякую подходящую форму, тоже не способный сломаться, зато гнущийся вовсю, не имеющий твёрдого хребта, оси.

— Древним нет больше места в этом мире. Из славных воинов, изобретателей, исследователей, создателей и ваятелей они превратились в грязных, жалких торговцев. Всё ныне измеряют ценой и ценностью. И я, кажется, знаю твою цену, Аман-Тар, пусть ты и храбришься, и делаешь вид, что сама ещё её не определила. Всё мы по-своему богаты… так? Чем я только не владею… золотыми копями, месторождениями эльтекримов, массой конструктов запретных и совершенных заклинаний. Тобой, – на последнем слове Туарлатор коварно улыбнулся. – Даже Джневом. Этим иларом-одиночкой.

Он пренебрежительно махнул кистью в направлении Рубинового Погонщика рабов, который то скрещивал руки на груди, то суматошно теребил край куртки, то стучал ногой о гранитные плиты пола, не способный ни найти покоя, ни вздохнуть свободно. Разве пал-силбани этому виной? Вина не простирает увесистой длани над теми, кто безгрешен, кому не за что просить прощения у богов.

— А твои друзья ринутся сюда, желая рискнуть нетленными жизнями ради твоего спасения, и я буду только рад им. Буду дожидаться в нетерпении, дабы учинить над ними расправу. И ещё человек. Твой ничтожный прихвостень низкого происхождения. Я могу сотворить с ним страшные вещи, такие, что дух его никогда не отыщет мирной обители и будет вечность скитаться в Тчелане под маской безликого.

Роматт вновь принял в руки лицо Металлии и внимательно следил, как слова отражаются в её влажных, печальных и напуганных глазах, оборачиваясь самыми страшными и неудобными чувствами.

— Этот человек, я толком его не знаю, – прошептала Металлия неуверенно, вызывая смешок в искорёженных устах Туарлатора.

— Этот человек храбр, он меня не боится, но постоянно стремится к тебе. Думаешь, я уверую в твою неказистую ложь? Ты же лунг… дитя истины, и обман тебе претит. Смертный тебя любит. И ты его любишь, я это вижу в твоих глазах.

— Что ты можешь видеть в моих глазах, помимо собственного отражения? Ты растерял свой ясный взор! Его нет!

— Сдаётся мне, ты – наибогатейшая из лунгов в Митсилане. Но я стану богаче тебя. Когда всех древних растворит майн, а я взойду на трон живого бога, и всяк ниед полюбит меня, поселит мой образ в своём сердце. Я буду лучший… единственный…

— Ты обезумел! – истошно завопила Металлия, и Рубиновый Джнев, и Иноходец вздрогнули.

Кому ещё дрожать там, где хозяйничает ночь, но грязью заштукатурены все звёзды, их не различить на небесном своде из деревянных балок и ледяных камней?

— Посмотри на себя! Что с тобой стало! Посмотри на себя! Послушай свои гнилостные речи! Твоё тело дряхлеет, майн не ткёт тебе нового! Всему этому не бывать, ты ослеп!

— Довольно! – грозно возвестил Роматт изменившемся голосом и в ярости разбил подвес Дрейк в форме черепашки о подлокотник кресла. – Ты мне нужна. Нужна мне ты, но что делать с твоим человеком я ещё не решил…

— Только попробуй тронуть его, и…

— …И ты ничего не сможешь! Как нанесёшь удар из подобного положения? Со скованными руками, когда я взираю на тебя сверху вниз, когда ты на коленях, а двое сторожат тебя непрерывно? Когда скоро у меня будут на цепи и твои друзья, помимо любовника? Примешься, словно покорная собачонка, делать то, что я прикажу, и не роптать! Ведь их жизни попадут в зависимость от твоих поступков! Ты узришь, как твои н’талы отправляются на арену смерти, как их плотью поживятся демоны…

— Наши! Наши н’талы! Или же ты забыл, кто ты есть такой?

В кругу лунгов, в отличие от иных происхождений, бытовало весьма скромное количество поверий и легенд. И центральную позицию на пьедестале занимали сказания о Ределе и о кастрах, тройственной связке, нитархе «Ассалгот-Тчелан-Редел». Любой древний беспрекословно верил, что, обретая совершенное заклятье врат (или же заполучив свой хальт), он обретает и способность беспрепятственно путешествовать по незримым мирам, и что в пути ему откроется исток всякого знания и вдохновения, магической природы, либо нет. Речь никогда не шла лишь о призрачной возможности отыскать через Тчелан тропу в Редел, но о чём-то большем, чем отведённое для лунгов бессмертие. Большем, однако вовсе не божественном. Роматт же истолковал ситуацию своеобразно, возомнив, будто совершенное заклятье врат позволит ему не только по желанию пускаться в странствия среди теней и мглы, но и сотворит из дряхлого старца живое божество. Чем араш не шутит… авось, Тчелан сплетёт и новое тело, краше и лучше прежнего, покуда сам Ткач не может исправно ткать свежую плоть. Но.

Для воплощения всего перечисленного Роматту не хватало одного – идеального чертежа врат. И он убедил себя, что Металлии Дрейк известен этот туманный, нелёгкий конструкт, недаром же она вернулась в Ассалгот.

Вот и вся суть плана Тёмного Ткача, зерно средь плевел, а арена смерти, строительство башен из пал-силбани – это так, игра, жесткое, дорогое и кровопролитное развлечение.

— Давай же, просто расскажи мне, Аман-Тар, мой ручной дракончик. Начертай мне заклятье врат, и я оставлю твоего парнишку в живых, невредимым. Даже поселю вас в общей клетке. У любви огромная сила, но цепей она не разрывает, отнюдь…

— Ты обезумел! Я ничего не знаю! Я – майндзур! Слышал, может, на досуге?!

— Тогда поговорим иначе… приведите мне мальчишку! Посмотрим, что изъявит он. Когда я начну отсекать от него куски на твоих глазах, вероятно, ты передумаешь и смягчишься. И раскроешь тайну заклятья… Или же лучше начать с тебя? Что посоветуешь? Может, лучше с тебя срезать нечто излишнее и посмотреть, как мальчишка будет притом выть и извиваться? Твоё сердечко выдержит, металлическая госпожа?

— Я – патнир третьего аркана Хатра, Повелителя Норвагорна, мастера меча, хозяина клинков, что ты можешь поведать мне о боли? Имеется ещё какая-то её грань, которую я не испробовала? Неужели? Если да, то не ты мне её представишь, я вкушу её не по твоей дряблой воле!

— Не говори мне об этом гримъялре! Мы эту вселенскую боль испытаем на твоём щенке, госпожа, не на тебе.

Сердце Металлии застучало так быстро, что пятый аркан Хатра боялась, будто оно первым сбежит из плена, сокрушая на пути любые преграды, и ничто не остановит его. Ни уговоры, ни стены, ни мечи, ни стрелы. Оно ускользнёт на волю, бросая в лютой беде ту, которой обязалось служить до последнего вздоха, каждое мгновение.

— Джнев! – прокричала в ужасе Металлия. – Скажи ему! Скажи ему, что я ничего не знаю о заклятье врат! Я ни одного заклятья не знаю! Я – майндзур! Разве ты этого не чувствуешь?

— Повелитель… – послушно прошептал испуганный зеленокожий, всем телом своим подаваясь вперёд, навстречу Роматту. – Она ничего не может знать о заклятьях, ведь она воистину – майндзур.

— Вздор! – твёрдо возвестил Туарлатор с завидной уверенностью, помещая указательный перст к эльфийскому носу. – Всё она знает. Знает, иначе как же вернулась оттуда? Или же Редел её вдруг выплюнул? Извергнул, словно нечестивое семя скверны? Вздор! Она просто противится. Испытывает меня. Дразнит.

— Эльф… – стиснув зубы, прошипела Дрейк, впиваясь в Джнева взглядом и ища в нём поддержки.

И он рад был бы помочь Металлии, только никак не мог отважиться. Ведь Роматт неспроста упомянул, что теперь в довесок владеет и Рубиновым Погонщиком рабов. Собрав почти все заклятья На Раута, Туарлатор грозился уничтожить часть конструктов, вторую же распространить по континенту, для всеобщего употребления, ставя на колени заодно с Джневом все его честолюбивые мечты. Словно держа в руках истерзанную душу илара, не лишь его чертежи, ровно, как и жизнь, Роматт отменно знал, как следует распоряжаться найденным могуществом.

Что до Джнева, этого именитого чёрного мага всея Предела, то он изначальное решил, будто без малейшей натуги и всяческих проблем плотно вотрётся в доверие к Тёмному Ткачу, который сам, бесспорно, испытывал крайний интерес по отношению к зеленокожему страннику с востока. А потом… потом илар напал бы на безумца, уподобляясь пригретой на брюхе гадюке, змее, что значилась у него на груди. Джнев лелеял надежды, в которых он был избранным всевышними, дабы пресечь продвижение по Мирсварину тени уродливого, мелкотравчатого лжебога, сбить спесь с Роматта, остудить его пыл. А Металлия, Великая Госпожа, в этом священном походе против зла превратится в разящее оружие Погонщика рабов, или в его дружественного оруженосца, и только.

Однако, Рубиновый эльф неправильно внёс данные в расчётные столбцы, не верно разместил весы и отмерил ингредиенты ненадлежащим образом, из-за чего не задались его алхимические пробы, а магия оборвалась. В итоге, он сам же угодил в западню плотоядного паука, Тёмного Ткача.

— Он не настоящий эльф, госпожа пятый аркан, – вдруг вступил Иноходец, завершив ритуальное очищение клинка. – Всего лишь илар, непородистое животное. Полукровка. Не следует взывать его к ответу, или к благородству.

Патим поднялся на ноги и выпрямился во весь рост, устремляя отполированное лезвие на Металлию.

— Я готов, повелитель. Может, начнём с её ушей, она ведь всё равно тебя не слушает!

— Приведи сюда мальчишку! – брезгливо повторил Роматт, брызгая слюной по сторонам. – На лунга у меня иные планы, не прикасайся к ней! Она – моя!

Впрочем, и на зеленокожего илара у переменчивого Туарлатора были припасены «иные планы», странные, сомнительные и тайные. Ведь сейчас Роматту на руки выпали лучшие карты в Пределе, несмотря на то, что Фай Малан давно отвернулась от будущего владыки Мирсварина, а Крайциан Себр только раздумывал над подобным пируэтом. На первом козыре красовалась мордашка Джнева – всесильного конструктора заклятий, а на втором – лицо Металлии Дрейк, славного воина, майндзура, невосприимчивого к магии. И оба героя в рубахах нового культа, или же в робах узников, попросту в тряпье. Что может быть чудесней этих двоих на цепи?

Иноходец выглянул за тяжёлую, укреплённую металлическими перегородками дверь, и передал страже приказ повелителя, но не поторопился лично бежать в темницу за «мальчишкой, прихвостнем Великой Госпожи». Патим не доверял Рубиновому Джневу и ни на шаг не отходил от покровителя. Отчасти из-за «запятнанного» происхождения погонщика, в какой-то степени из-за его лестных речей и чрезвычайной сговорчивости, но, по большей мере, и из-за хитрых, пытливых глаз наглеца, неуёмно выискивающих то ли возможности… то ли оплошности врага. Умудрённый прожитыми годами и тесным общением с лунгами, Патим подозревал Джнева с начального дня, но Господарь не слушал предостережений старого друга. Он внимал исключительно тем голосам, что каждое мгновение разносились по его голове, замещая исконные мысли подложными. А людям, как известно, в Мирсварине веры нет.

Когда элитная стража Ткача, состоящая из эльфов и носящая гордое наименование Львов Взгляда (или Львов-надзирателей) явилась в подземную камеру за Валентором, этот «лживый» человек спал спокойно.

Сны стали его прибежищем, и всё свободное время, которого выдалось немалое количество, с бездонный океан, имперец предпочитал проводить среди мечтаний. Ему виделась отмель, занесённая барханами чистейшего, белого, мелкозернёного песка. Такого яркого и ослепительного, что сам Эль’Тариот позавидовал бы его светлости и лучезарности, но украдкой, втихаря и в тайне. Среди песчаных холмов возвышались обломки гигантских, призматических кристаллов сиреневых и фиолетовых тонов, размерами сопоставимых и со смертным, и с Рокатором, самым крупным ящером Предела в чешуйчатом обличие. Вдалеке, чуть прикрытый изумрудной, лоснящейся зеленью, высился прекрасный полупрозрачный замок с узорными шпилями и узкими башенками, искрящийся на свету и острыми гранями своими отбрасывающий всюду многоцветные всполохи. Металлический дракон на аметистовом берегу, охраняющий взором янтарных глаз хрустальные чертоги…

Но раздался звон ключей, затем скрежет замочной скважины, колючий и неприятный скрип дверей, и в темницу проник стражник, вырывая Валентора из объятий волшебного сна. В этой сырой и грязной дыре у заключённого в напарниках была лишь простая деревянная миска. Ничего более, ну разве что ещё одно очень мелкое окно, закрытое решёткой, где-то высоко, из которого то и дело добирались раздражающие, но и целебные лучи белого солнца, опускающиеся на глаза имперца, отученные от дневных красок. Незваные, светящиеся гости шептали узнику о том, что ещё существуют, но уже в потустороннем мире, за границами бытия, за его пределом, за рубежом. Из всех вещей Валентору разрешили оставить только багровый камушек, так называемый огненный опал, покрытый тонкой коркой невзрачной породы, который чужестранец всюду таскал с собой. Чёрную книжицу, взятую историком в бой для каких-то сокровенных целей (благо, формат позволял), они изъяли. Зачем же тогда пощадили камень? Кто знает правду сейчас?

Стоило последним осколкам сна разрушиться и разлететься по углам, как Валентор просунул руку в карман и схоронил в его недрах драгоценный минерал, что до этого зажимал в кулаке, боясь ослабить пальцы и потерять осязаемую, твёрдую связь с реальностью.

Стражник ничего не сказал, просто жестом приказал человеку подняться, связал ему руки, а затем поволок куда-то наверх, цепкой пятернёй ухватываясь за плечо страдальца. Валентор оборачивался пару раз назад, желая разглядеть охранника, но ничего не вышло – внешность того скрывали доспехи и шлем с опущенным забралом, и вместо ясности имперец получил тычок в спину, заставляющий его поспешней шевелить ногами.

Путь пролегал через внутренний двор Мун-Кемелана, и, пожалуй, это ознаменовало очередную ошибку Ткача. Если бы Валентора провели под сводами зданий, не позволяя покидать пал-силбанические стены, то он никогда бы не сумел опознать, где находится, и уж подавно не соединился бы с Элезгором, используя каналы прочной связи.

В лицо чужестранца ударил резкий поток света, и пленник поднял руки, пытаясь уберечь от посягательств непривыкшие глаза. Но вскоре боль отступила, а любопытство взяло верх, он отвёл ладони в сторону, и начал степенно озираться. Слева, у небольшого флигеля, примыкающего к широкой в основании башни, росли лиственные деревья, а за сооружением виднелись невысокие, серопесчаные горы-останцы. Справа угодья Ткача обнимала негустая дубрава, у вырубленного подлесья которой вовсю кипело некое строительство, сильно обеспокоившие Валентора. Что же это такое вновь возводит противник… массивные, полукруглые врата, выточенные из белого камня? Но зачем? Но… как?

Историк испуганно посмотрел на врата, готовящиеся вынырнуть из небытия, восстать из мрачных пучин чьего-то больного воображения, затем снова оглянулся на стражника, но удостоился лишь мощного толчка в заданном направлении, от которого едва не лишился равновесия.

— Сш’э рла те эле’керит! – насмешливо обронил он самое мерзкое и грязное ругательство из тех, что усвоил на хатре, не сомневающийся, что противник всё поймёт, как должно.

Подтверждения тому незамедлительно последовали в виде удара под рёбра уже в башне Ткача, после чего нахального имперца согнуло. Пока историк пытался отдышаться, его протащили по зданию, передали в иные руки, безразличные и дюжие, что в один миг проволокли Валентора за шиворот на три этажа вверх, до нужных опочивален. И затем затолкнули в залу, выставляя пленника перед дверьми, кои моментально захлопнулись, будто помещая несчастного на обозрение присутствующих, давно заждавшихся.

Человек, за спиной которого возвышался огромный, жуткий стражник с топором наготове, судорожно дышал. Чужестранца била дрожь, и такую дрожь было невозможно ни взять под контроль, ни унять усилием воли. Виски его налились кровью, пальцы тряслись, и зуб на зуб не попадал. И пусть на Валентора уставились Роматт, Джнев и Иноходец, его это не волновало, ничуть не трогало, но на полу, посреди цветастого ковра сидела она, та женщина, из-за которой имперец едва сам не сделался безумцем. Та женщина, в разлуке с которой он не мог ни есть, ни думать чётко, женщина, чей прекрасный, оживлённый лик слепил похлеще солнца среди ночи, опаивая уверенней креплёного вина. Металлия цела и невредима!

Валентор отчаянно старался совладать с собой и со своим телом, не выказывать страха и тревог, ничем не выдать истинных эмоций, но затея ему не покорялась, и историк стоял, ошеломлённый, лишь хлопая разинутым ртом.

Тогда Металлия, пока никто не видит, игриво улыбнулась попутчику и двусмысленно подмигнула ему. И вдруг дрожь Валентора испарилась, как будто самый могущественный в мире колдун прочёл сокровенное заклятье, щёлкнул перстом и упразднил все непроизвольные потуги имперца, не оставляя ни шрама, ни клейма, ни отметины. Мужчина глубоко вздохнул и выпрямился. Мандраж словно рукой сняло, или он улетучился со взмахом ресниц возлюбленной?

— А-а-а! – с поддельным добронравием протянул Роматт. – Вот и мальчишка! Гость долгожданный! Настоятельно тебя прошу, моли свою жестокосердную госпожу раскрыть мне заклятье врат, или же отвечать за её молчание примешься ты!

Стражник, вооружённый топором, надавил на плечи Валентора, вынуждая узника опуститься на колени.

— Она меня не послушает. Я всего-то подручный её приятеля, Владыки Элезгора. Она не станет из-за меня предавать целое происхождение.

Роматт устало зевнул и подал распростёртую руку Иноходцу, который понимал друга без слов и молниеносно вложил ему в ладонь собственный отполированный кинжал.

— Ты постоянно говоришь нам разные вещи, малолетний щенок. Я от этого устал.

— Что поделать? Люди всенепременно лгут, – надменно усмехнулся Валентор, из-за чего Туарлатор нервно дёрнул левым веком и вцепился в тайлиновое украшение на шеи Металлии, привлекая заложницу ближе, водружая кинжал ей на лицо.

— Полагаешь, я с тебя начну? Я начну с неё! Думается мне, носик ей совсем не пригодится более!

— Госпожа пятый аркан Мирн Хатра – майндзур! Она ничего не может поведать тебе о заклятье врат, ибо она ничего не знает о магии! – злобно прокричал Валентор, скорчив ожесточённую гримасу.

— Ты говоришь, что никак не связан с ней… но отчего тогда в твоей книжице каждая страница исписана её именами? – коварно просвистел Роматт, извлекая злополучные заметки из потайного кармана мантии. – Почему?!

— Она не ответственна за это! – так же сурово отразил имперец. – Это лишь моя вина, и лишь мои сладострастные мысли и грёзы о ней! Всему виной её сат! Я просто был приставлен Архивом к Владыке Элезгору, дабы вести отчёт о его славной жизни и доблестных свершениях, но отчаянно полюбил госпожу пятого аркана! Не веришь мне? Испроси что-то о Великом Проводнике. Я знаю всё о нём.

Роматт прикрыл улыбчивую мину рукой и захихикал, тогда, как Валентор требовательно вонзился взором в Рубинового Джнева.

— Погонщик рабов! Как же тогда я так легко отыскал кольцо моего господина близ Тамры? У тебя имеется достойный ответ?

Джнев только повёл плечами и нахмурился, стискивая руки в замок на груди.

— О… не смотри на меня… так… джневно, – хмыкнул историк, и Металлия, изо всех сил стараясь не расстаться с сознанием благодаря меттерну, откликнулась взаимным смешком.

— А… Элезгор… – с трудом вымолвил Роматт. – «Великий маг» чар умеренного могущества, и так себе воин, не способный удержать самый прославленный меч Митсилана, что выковал для него почивший возлюбленный. Немаг и невоин. Ну, а ты, жалкий червь, видимо, метишь на его трон властителя остроумия? И на его место на ложе рядом с ней? – и вновь прикоснулся остриём кинжала к лицу Дрейк.

— Именно так, но она здесь не причём. Она меня не любит. Я для неё лишь забава. Одноразовое развлечение.

— Ну… коли так…

Роматту было достаточно всего лишь раз взмахнуть двумя пальцами, для того, чтобы стражник уложил голову пленника на деревянную подставку неподалёку от дверей, рядом с которой расположились пыточные орудия, начищенные до неправдоподобного сияния, но ждущие как бы испачкаться в чьей-то крови поскорей.

— …то она и печалиться о тебе не будет.

Иноходец зашёл слева вырывающегося имперца и взял у стражника топор, но стоило эльфу замахнуться, как Металлия в ужасе прокричала:

— Нет! Не надо! Я всё исполню, но заклятье тебе не расскажу, ведь я его не знаю, толстолобый, тупой баран! Гримъялр! Ботмар!

Роматт безразлично выбросил кинжал на пол и поднялся с кресла. Он уже не обращал внимание на причитающую и увещевающую его Металлию Дрейк, но взирал только на узника малого происхождения, который, вопреки своей неудачливости, а немощности наперекор, потешил захватчиков выходками и поразил стойкостью, накалом сопротивления. Ткач подошёл ближе, наклонился к Валентору и тихо прошептал ему:

— Где завершается одно, начинается другое. Но со смертной жизнью это не работает. И как только ты понимаешь, что жизнь одноразовая – то всё вокруг становится одноразовым. Всё проходит, и жизнь проходит скорее прочего «всего». Когда ты просто радовался тому, что не умер? Теперь каждый твой день будет последним, человек.

Затем Туарлатор брезгливо добавил:

— Так ты, вроде бы, писатель-неумеха? Отчего тогда при тебе был славный лук Драбндев? Знаешь, что мы делаем с пленёнными лучниками, мальчишка? – и, постучав по людскому носу когтистым пальцем, заключил. – Звучишь, как пустое ничтожество.

Металлия, в страхе мечась из бока в бок, поползла вперёд, но Джнев задержал её неловкими объятьями.

Стражник приподнял голову имперца с произвольной плахи, разрезал путы человека и прижал его правую руку к колодке, пока тот извивался и озлобленно шипел.

— Роматт! – воззвала Металлия к хозяину башни. – Остановись! Мы обо всём договоримся! Я стану очень сговорчивой!

Иноходец снова замахнулся топором, уже не на шею чужестранца, однако, по-прежнему на ценные части тела, весьма полезные и в бою, и в ремесле. Имперец нервно сглотнул, зажмурился и приготовился к боли.

— Буду каждое твое слово впитывать, смакуя, или как ты там сказал? Только не причиняй Валентору вреда! Если я не знаю конструкта, то он подавно не имеет понятия о чертеже!

— Уговорила, – хмыкнул Туарлатор, но, проходя мимо Патима, подмигнул приятелю.

Вместо того, чтобы подставлять под лезвие топора целую кисть, стражник разжал из кулака пальцы пленника, кладя плашмя указательный и средний правой на деревянную поверхность. В умелых руках Иноходца нарисовался откуда ни возьмись обыденный, самый посредственный тесак, которым он и отсёк одним безжалостным, но мастерским движением иноземные персты под оглушительный визг Металлии. Вначале Валентор даже не понял, что приключилось, и боль не успела настигнуть его, но как только волна от шеи и предплечий добралась до головы Ривер-Неммского жителя, воды её показались историку чрезмерно колкими и обжигающими, он искривился, вздрогнул и принялся стонать, едва не захлебнувшись горечью, отчаянием… Негодованием. Он стиснул зубы, но это не спасало, и из человеческого рта непрерывно вырывались тяжёлые, приглушённые стенания. Вот и всё… нет больше перста судьбы на месте, как нет и указующего пальца.

— Прости, Аман-Тар, но тебе доподлинно известно, что я не отпустил бы вражеского лучника безнаказанным. Это так, безобидная шалость, дабы ты поняла и осознала серьёзность положения и наконец прекратила лгать!

Бранящегося и проклинающего пленителей человека уволокли, и тогда самодовольный Роматт бросил в лицо Дрейк маленькую чёрную книжицу, изъятую у Валентора. Записки задержались ненадолго на носу Металлии, но вскоре упали на пол. По зале раскатился громкий, неблагозвучный «шлёп».

— Там всюду твоё имя, но нигде не указано его! Что это? Ведь люди пишут лишь имена тех, кого превозносят, кого почитают. Любят сильнее всего. Свои имена. Однако на этих страницах постоянно встречается твоё, и только!

Тёмный Ткач, который каким-то чудом ещё держался на ногах без сторонней помощи, упёрся кончиком вздутого носа в макушку древней. Затем бесшумно вздохнул её пьянящий, сладкий аромат и жадно закатил глаза. И по физиономии Иноходца, и Джнева проскользил намёк на осуждение. Похоже, даже у этих двоих было что-то общее.

— Не надо мне лгать. Если бы не твоя ложь, я не тронул бы мальчишку. Не надо сочинять, будто он тебе не дорог, будто ты его не превозносишь также, иначе я отсеку ему нечто гораздо более значимое для тебя.

Замолчав ненадолго, он уселся обратно в кресло, и деловито объявил:

— Джнев! Подойди!

Илар покорно приблизился и наклонился над господином.

— Ты и она, вы породите для меня потомка крови, коего я воспитаю лично, как своё неуязвимое оружие. Как своего неподкупного защитника. И как своего истинного наследника.

— Что?! – возмущённо и оскорблённо выкрикнул Погонщик рабов.

— Что слышал, грязный, непородистый зверь! Гадкий змеёныш! Вы породите мне потомка, и в нём смешаются все ваши лучшие черты. Твоя магическая кровь и её плоть майндзура, умелого властителя меча! Рука мастера клинков и слово заклинателя в одном сосуде!

— Этого… этого может не произойти, – осторожно отнекивался сокрушённый Джнев.

— Ну ты уж постарайся, чтобы произошло! Потренируйся на ком-нибудь, коли забыл, как это делается! Только семени зря не трать, оно ей пригодится больше.

— Она… избрала другого и меня не пожелает. Я не буду этого делать. Я так не могу.

— Ты будешь делать всё, что я с тебя спрошу, погань, не то я тебя сотру. Уничтожу, – Роматт ухватился худосочными пальцами за пухлые, полнящиеся жизнью и молодостью щёки Джнева, после чего легонько потрепал их. – А я прослежу за вами, чтобы знать наверняка, кто отец.

— Договорились, если не тронешь Валентора, – строго и равнодушно проговорила Металлия, тут же вгоняя Рубинового Погонщика рабов в оцепенение, и во мрачные, чуток смущённые краски. – Я сообщу тебе, когда настанет удобный день, но подходящие звёзды и планеты взойдут ещё не скоро. Иначе весь тяжкий труд эльфа расплещется впустую. Или же ты просто извращенец, жаждущий утвердить свою власть и потешить нездоровые вкусы?

— Ты всё остришь и злословишь? – щурясь, прошипел Роматт. – Зелёный, убирайся прочь! Все убирайтесь, помимо неё. Предстоит разговор только для перворожденных лунгов, величайших из созданий.

Когда стражник и Иноходец послушно выпроводили Джнева, который всё оглядывался и оглядывался на Великую Госпожу, Туарлатор хрипло вздохнул и опять поднялся с кресла, прогулялся по комнате и опустил руку в кровавое пятно, оставшееся на колодке, вместе с двумя пальцами заключённого. Затем провёл этим перепачканным перстом по пересохшим губам Дрейк со словами:

— Увы, наше знакомство началось довольно скверно, но я ведь уже многое знаю о тебе. Очень многое. Я мог бы с тобой поделиться этим… тоже кое-что сокровенное поведать тебе. Ну же, не упрямься.

Наклоняясь к ней в очередной раз, он смотрел в слёзные глаза женщины, так и не сподобившиеся разразиться ливнем, в туман, что заволакивал взгляд пленницы всё гуще с каждым витком времени, и тихо шептал:

— Я помню тебя прежнюю… Я наизусть выучил тебя… как и твоё былое, твоё первое имя… Ви́ржитар…

— Виржитар… – зачарованно повторила она.

— Расскажи мне, и я не засижусь в должниках.

— Я ничего не знаю о заклятье врат. Клянусь тебе, Роматт. Чистотой своего взора…

— Твой взор уже нечист. Теперь он не чисто лунговский.

— … клянусь каждой конечностью, головой на плечах… Я ничего не знаю о заклятье, но я сделаю всё, как ты велишь. Буду непременно защищать тебя и твои войска на арене смерти от демонов, проскачу с тобой по Тчелану, если придётся, обращусь в твой безропотный, разящий меч, выношу для тебя марионетку, словно племенная кобыла или резвая гончая.

— И хорошо. Умница, – он одобрительно похлопал её по щекам. – Возможно даже, когда твой человек состарится и приготовится испустить последний вздох, я приючу его душу внутри себя. Как считаешь? Хорошее дело, а? Тогда я тебе больше по сердцу придусь? После столь впечатляющего одолжения? Человек приобретёт желанное бессмертие во мне, но для тебя.

Ткач улыбнулся жестоко и отравлено, и казалось, что ему, «величайшему из созданных», ничто не приносит в мире такое наслаждение, как безграничное господство. Власть над неподвластным воле – вот его мечта, и обожаемое слово из шести букв на часлнате и пяти на хатре. Привет из чёрствого края, где бесценное лунговское «сидис» претерпело чудовищные изменения и превратилось в нечто такое, в чём слишком тесно для любви.

— Что ты наделал? Мы должны были соединиться в Ределе. Ты, я, Иср Остан, как совокупность и продолжение мастерства нашего учителя, Норвагорна. Но ты всё испортил… Ты всё погубил, – печально простонала древняя, но Роматт её не слушал.

Он хлопнул в ладоши, заглушая здравый смысл. Явился Иноходец и выволок Металлию наружу, за плотные стены и укреплённые двери опочивален Ткача, где с неё сняли отравляющие наручники. Сегодня она держалась лучше и дольше, чем при прошлом допросе, и это беспокоило Патима, но не хозяина башни.

А Роматт в одиночестве размышлял над тем, что, однако, и на сей раз может не сложиться так, как он задумал. Даэль – его первый эксперимент, скрещение магической и очень пылкой крови Эоле и могучей плоти Патима – не уродилась в соответствии с планами повелителя, будто с каждым днём взросления обесценивая «божественный» приказ Господаря.

Патим поистине любил Ульлиллану, и это лишь осложняло дело. Эльф потакал волшебнице, спускал ей с рук что угодно, закрывал глаза на любые проступки, умалчивал о прегрешениях ненаглядной, и в итоге Уль, всегда преданная лишь чааруну, Эру Данаарну (изначально также вплетённому в планы Ткача), просто сбежала, обыгрывая своих мучителей по всем показателям. Благо, заклятье, что она выкрала, было испорченным.

Даэль же не унаследовала ни колдовских дарований матери, ни воинских талантов отца и его страсти к холодному оружию, и как преемница для Ткача совсем не годилась. С дитём, выношенным Металлией, может точно так же не срастись и обернуться тем же краем неудачи, но, в конце концов, куда Иноходцу до Великой Госпожи? И разве Джнев не воистину чудеснейший маг Предела, несравненный, несопоставимый с заурядной на его фоне фигурой Эоле?

Валентора отвели в иную камеру уже под кровлей башни Мун-Кемелана, разделённую на две части толстой решёткой. Новый «гостиный двор» выглядел обстоятельней и чуть более приемлемо, чем прежнее место заточения. На людской половине загона имелось самое настоящее окно, а не какая-то там посредственная щель. И стоило только имперцу, что восседал на худом тюфяке и битый час разгорячённо кряхтел, прервать поток стенаний по потерянным пальцам и подняться на ноги, как он тут же подпрыгнул к прутьям, привстал на носочки и протиснул нос на божий свет, подставляя обескровленное лицо ровно такому же бесцветному солнцу. По щекам его всё ещё катились слёзы, но в среде лунгов это не считалось ни позорным, ни предосудительным, и сам Владыка Элезгор был не прочь обронить одну-другую слезу, когда имелся достойный повод. Как теперь Валентор удержит в правой перо? А дашр? Неужели, это – финал, и с личными стремлениями, и с писательством навсегда покончено, или имперец всё же сумеет взять себя в руки, а следом поместить в эти руки инструмент для письма, и как-то освоиться? Ведь у него ещё есть неповреждённая левая… может, пора призвать на службу её? Лунги одинаково бойко работают обеими, так чем он хуже?

Когда человек услышал шаги в глубинах извилистого, наматывающего круги коридора, то смахнул остаточные следы печали и уселся на тюфяк. Вскоре хромой Иноходец лично привёл измождённую Металлию, отварил дверь камеры и сделал лёгкий поклон, приглашая Великую Госпожу пройти в часть «покоев», предназначающуюся для неё, и напрямую соседствующую с имперцем.

— Прошу, Аман-Тар, – обходительным тоном проговорил эльф, склоняя голову перед древней.

— И что же, не последует ни тычка, ни затрещины? – насмешливо улыбаясь, протянула Металлия, уже немного пришедшая в себя.

— Что ты, я тебя уважаю, госпожа. Тебя и твое великое мастерство. Возможно, ты и меня чему-нибудь обучишь. Как полагаешь? Подойду к тебе в патниры? Не смотри, что я хромой, – Патим неровно рассмеялся. – Не сейчас, разумеется. Спустя век, либо другой, когда твоя обида остынет и всё скверное забудется.

Дрейк шагнула в клетку и двери за ней захлопнулись. Ключ совершил пару оборотов в замке и плавно перетёк из рук Иноходца к смотрителю, который вынырнул из недр вязкой тьмы прохода.

— Узри, как щедр наш господин, и улыбнись, – бросил Патим и повелел стражнику убраться с глаз долой.

Затем эльф ушёл, тяжело волоча изуродованную ногу, оставляя Валентора и Металлию наедине.

— Моя госпожа! – шальным голосом пропел имперец, ведь был безумно рад тому, что снова очутился рядом с избранницей, до неё теперь рукой подать, словно они опять во влажных кильтерианских лесах.

Правда, сейчас возлюбленных разделяет не жар костра, но лёд металла. А огонь… он скорее скрепил бы их, друг к другу приваривая, чем разъединил, спалив дотла и души, и тела. Валентор вмиг забыл о боли и об утраченном, о снесённом оскорблении, и оживлённо продолжил вещать:

— Узри, как щедр наш хозяин! Здесь и миска имеется, и тюфяк, и даже сноп свежей соломы! Но, сдаётся мне, крысы в новую камеру заселяются раньше квартирантов… так что, особенно-то не расслабляйся. Боюсь, что вскоре блеск и порядок сих «уютных чертогов» сменится грязью и потоками нечистот…

Молодой господин усмехнулся и беззаботно повис на разграничительных прутьях. Но только Металлия приблизилась к нему, как человек приметил запёкшуюся кровь на лице и губах древней, внутри него что-то надорвалось и лопнуло, и он испуганно зашептал:

— Что… почему на тебе кровь? Что они с тобой сотворили?

Этот вопрос сорвался с его беспокойного языка почти что произвольно, ведь историк хотел и, одновременно, совершенно не горел желанием знать ответа на то, о чём сам же спрашивал.

— Всё нормально, – отчеканила она пренебрежительно, в своей привычной манере, кладя ладони поверх кистей Валентора. – Это даже не моя кровь. Как твоя рука? Её надо бы обеззаразить…

— Смеёшься? – непринуждённо улыбнулся имперец, оплетая пальцами левой запястье благоверной. – Чем же? Здесь куда проще открыть новый вид убийственной заразы, чем обеззаразить что-либо. Но… гляди-ка! Они перевязали мне рану!

Он расхохотался и покрутил повреждённой дланью на уровне лица Дрейк, но женщина так и не просветлела, даже уголки её рта не поддались соблазну и не потянулись вверх. Вот уж воистину, понапрасну расплёсканный труд.

— Прошу, прости меня. Это всё из-за меня…Ты пострадал из-за меня…

Металлия отпрянула от решётки, заодно забирая собственные раскалённые руки, сегодня столь необходимые её попутчику.

— Эти прутья! Проклятый, демонический меттерн! Прямиком из Ар Амаума на службу к Ткачу! – выругалась она.

— Тогда держись от них подальше и не лапай меня. Я сам тебя облапаю.

Но хозяйка ясного близнеца не слушала друга, сдавливая тяжёлую, мутную голову освободившейся пятернёй, намереваясь вручную, стальными пальцами укрепить рассудок, который предупреждал о том, что ещё чуть-чуть, и он рассыплется по сторонам.

— Прости меня… – пугающе безучастно твердила древняя.

— Так, женщина! Я прекрасно знал, во что ввязался, и заметь, довольно легко отделался, не сожалей обо мне. Прекрати немедленно эти стенания, а то, видят Всевышние, я не выдержу и сорвусь на тебе же! – строго отчитал её Валентор.

И она всё-таки улыбнулась, ведь незадачливый писатель-неумеха, который уже никогда не постреляет из лука по имени Драбндев, пытался поддержать её, вряд ли на то способный, вряд ли обладающий достаточным количеством сил для того, чтобы унести столь увесистый скарб. Чтобы выстоять самому против ветра, чтобы помочь в этой буре хотя бы лично себе.

А что же до её сердца? Как Валентор пойдёт дальше по жизни, обременённый настолько неподобающим грузом, бестолковой безделушкой, высеченной из самого чёрного и тягостного материала на землях Ассалгота, не содержащего в ядре даже малейшей крупицы огней?

Однако (по поверьям) сердца лунгов слагают ярчайшие кристаллы рудаса, в то время, как сердце Великой Госпожи, должно быть, рождённое в центре какой-нибудь нестабильной, разгорячённой горы, заместил собой тайлин? Невероятно прочный, но лёгкий на подъём? Тайлин, что как магнитом липнет к гостю из-за далёких северных границ, явившемуся в Мирсварин будто специально, исключительно за ним одним?

Вечером узники перенесли тюфяки и имеющуюся в распоряжении солому ближе к разделительной решётке, а следом разлеглись на сооружённом ложе для двоих. Валентор протянул здоровую руку на половину Металлии и водрузил ладонь ей на плечо, тогда, как древняя старалась не соприкасаться с меттерном.

— Роматт разбил черепаховый амулет, который ты подарил мне, – скорбно вымолвила Дрейк.

— Да плевать. У меня имеется это, – Валентор вынул из кармана красный опал. – Я сам изготовлю новый амулет для тебя, когда выберемся отсюда… О, демоны пожри мою плоть, если сумею, конечно! Ха! Ведь они забрали лучшие мои пальцы.

Неожиданно и резко имперец вздохнул, поглощая как можно больше промозглого воздуха темницы, забивая им и нос, и глотку, не позволяя всхлипам или стонам вновь проклюнуться на поверхность, и ещё страшнее расстроить без того печальную госпожу.

— Что они от тебя хотят?

Металлия лежала, недвижимая, устремляя взор на потолок. Пары меттерна отравляли её мысли, зацикливали их, кружили в ядовитом, одурманивающем танце. Гудели в ушах, как рой насекомых. Жалящие пчёлы, работники улья. Саранча!

— Того же, чего и желала Уль. Чтобы я проводила их в Тчелан, чтобы защищала от демонов. Этот, правда, отличился, уверовав, будто я знаю заклятье врат.

Валентор раздражённо хмыкнул.

А затем он увлечённо рассказывал ей о своём детстве и о семействе, о жизни былой, ещё в Ривер-Немме, в поместье родителей. Об учёбе, столице имперской, планах на будущее, старых и уже устаревших мечтах. Всё то, что она пропустила, но всё то, что стремилась узнать. И вскоре историк почувствовал себя так, будто он находится не в заключенье вовсе, а на отдыхе с возлюбленной, на кипенно-белых песчаных берегах из недавнего сна.

Но Металлия удручённо молчала. Она полностью терялась в речах Валентора, несмотря на все старания сокамерника-доброжелателя, из кожи вон лезшего ради того, чтобы отвлечь дорогую подругу от скверных мыслей. Древняя вспоминала один завалящий, непримечательный случай, произошедший с ней и Норвагорном ещё тогда, когда Дрейк не владела каким-то знаменитым клинком и только пошла в патниры к мастеру меча. В тот раз лунги забрались высоко в горы, на Хребет Великана, в разгаре зимнего солнцестояния. И, совершенно внезапно, разверзся настоящий буран. Вьюга выла и грохотала, и чудилось, будто белое небо пожирает точно такую же белую землю, капая на неё исступлённой слюной в виде метели, предвкушая жатву и последующую священную трапезу, состоящую из жертв. Норвагорн, любящий уединение и скитания в горах, быстро отыскал убежище, роль которого исполняла всего-навсего узкая и сырая дыра, тесная расселина, рассекающая свод пещеры и взмывающая вверх, по стенкам которой струилась талая вода.

Лунгам пришлось три дня просидеть в невыносимых условиях, постоянно заботясь о сохранности выхода, почти без пищи, без свежего воздуха и солнечных лучей. Вскоре пещерка из неудобной, мокрой и холодной превратилась в омерзительную, переполненную и грязью, и зловонием щель, но это «весёлое приключение» лишь сблизило потерпевших, сплотило их. Металлия и Норвагорн ещё не были тогда любовниками, просто учителем и патниром, но всё равно провели буйство стихий в объятьях друг друга, греясь рядом с соратником и надеясь окончательно не обледенеть, не вмёрзнуть в скалу. Стойкий и тренированный Сэн до последнего не выпускал Металлию из рук, но время шло… Впрочем, буря тоже не топталась на месте. Буря не всесильна, и не вечна, и вряд ли сможет хоть кого-то из древних одолеть, налетев на прославленную упёртость лунгов. И их закостенелое упорство. Погода прояснилась, настало утро, и обессиленные пальцы мастера мечей, небрежно выброшенные наружу и припорошенные пушистым снегом, пыталась склевать глупая, нерасторопная птица, приняв длань бессмертного за лёгкую добычу. Но хозяин мрачного близнеца резко сжал кулак, обездвиживая хищницу, которая в единственный взмах ресницами сама стала коронным блюдом на пиршестве жизни для двоих уцелевших древних. Как же друзья тогда радовались этой жалкой, тощей дичи. Новому, ясному дню. Игре света на скалистых гребнях. Искрам, прыгающим со снежинки на снежинку и разбавляющим белоснежные цвета жёлтым золочением. А что будет теперь? Разве готов Валентор ко всему, что несёт долгое заключение во тьме?

Но Великой Госпоже, хозяйке ясного близнеца Тельмасс, которая давно не обвивала пальцами черенок любимого меча, никак не давали покоя слова Роматта, и каждая её фантазия, спонтанно возникшая во мраке, неизменно приводила к одинаковому результату. К вопросу о том, что этот старый недоумок и клятвопреступник может знать о ней. Откуда ему известно имя, якобы издревле принадлежащее ей? Виржитар?

Сознание Металлии плавилось, создавая ощущение, будто всякий образ в голове покрывается болезненными нарывами, струпьями, а мысли бурлят в котле безумия, полном помоев и отбросов, что кипят на костре. Ей мерещилось, что снег пылает, а огонь заиндевел. Каждая сущность перестала быть искомой и вывернулась наизнанку, обнажая неприглядные, уродливые швы. Неказистые и неумелые стежки мироздания. Металлию начало тошнить от впитанных испарений меттерна, и от вихря гнетущих, разлагающих идей, увлекающих древнюю в круговорот вины и отчаяния с жирной точкой посередине, на которой кто-то вышил слово… Раскаяние? Расплата? Или венценосный Редел?

Может, Виржитар – это и есть заглавная буква и центральное понятие её навязчивых идей? Прошлое, через которое та, которую ныне звали Металлическим Драконом, та, которая нарекла себя сама, переступила в очередной день на болотах Лог’Тчангра? Зачем оно явилось теперь, когда его никто не призывал, и никто не дожидался? И почему Дрейк забыла прежнюю жизнь? Забвение путешественника всему виной? Путешественника… через Тчелан из незыблемого, хрустального Редела? Обратно в Митсилан? Забвение и есть расплата за такой нелёгкий путь? Невероятно!

Когда предводитель мятежного рода Актерн, Крайциан Себр, узнал правду о том, что из Эль’Тариота в его сторону и по его душу выдвигается многотысячное войско, то он принялся беспокойно ворочаться в кресле правителя Инлир Ли Она, незаконно захваченном. И ладно бы, на славную эльфийскую вотчину выступали лишь разрозненные силы Круга, которые, без сомнений, Крайциан легко бы разгромил, но всё оказалось гораздо сложнее.

Разведка докладывала, что сершан Дэля Луны-оборотня зашевелился на юго-востоке, что араны желают поддержать Аэнов и лунгов, да ещё магический Покров вдруг ополчился против Себра и Актерн. Новоиспечённому властителю Инлир Ли Она даже пришлось провести несколько демонстративных казней в своём свеженьком оплоте и проредить поголовье магов в городе, приговаривая к смерти самых видных и властолюбивых. Кто бы мог подумать, что нецелостный, надорванный Покров, уже давно не стелящейся над Пределом, соберётся в одночасье и решится взять ситуацию под собственный контроль? Вед Шарим Ласс и его верная рыжая ищейка, Морка Варшарна, второй аркан Покрова, Великий Совершенный маг, вели вперёд армии боевых колдунов и раздавали команды солдатам как от имени представителей Круга, так и высших чинов Йодена, однажды почти выпустившие из рук скользкий, шёлковый хвост плети власти над волшебством, но затем обуздавшие строптивых членов.

Кто бы заподозрил столь резкий поворот событий, кто бы осмелился такое предположить? Ведь жители Предела винили Йоден и в разжигании конфликта во времена Беспокойного покрова лета, и в Ранд’юре, и, разумеется, в том терроре, что устроил всем смертным и бессмертным Эйман Эр Данаарн давным-давно. Определённо, следом всплывало жирное «но»: но никто не смог бы сегодня, после всего произошедшего в долгой истории Мирсварина, обеспечить какую-либо уверенность в отношении колдунов и поручиться за Покров. Даже фанатичный, истый фантазёр не зарекался бы насчёт магов, подельников майна, эфемерных творцов, не утверждал бы, что те не попытаются вскоре обернуть колесо удачи лицом к себе и обыграть противников в кадрон, в стиле лунгов, однако уже без лунгов за столом.

Впрочем, могущественный, прославленный, звенящий майном Покров опозорил себя всего три раза, в данном случае занимая позиции закона и порядка, истинных правителей, Аэнов. Для разнообразия отпивая из колодца здравомыслия и благоразумности, взамен привычного истока сырых, и зачастую ложных откровений ведовства.

После того, как многие вельможи и простолюдины Мирсварина прознали о связях Крайциана Себра с таинственным, но жутким Тёмным Ткачом, по просторам Дэлей забродили абсолютно новые, уничижительные слухи о нём, которые, бесспорно, мешали Актернам, настраивая народ против этого алчного семейства. Тёмный Ткач никогда не был заинтересован в покорении эльфов или же во владычестве над ними, и планировал передать бразды правления над остроухими своему наместнику, специально избранному для подобных целей. По сути – безвольной марионетке, что, в некоторой мере, разделяла бы мрачные идеи Господаря. И Крайциан вызвался на свободную роль подпевалы, ибо его волновало лишь собственное происхождение, а не Предел. Но ныне Себр получал от подельника только дурные вести, письма тщедушного бога становились всё более отрешёнными, размытыми, оторванными от реальности, полнящиеся исключительно его частными устремлениями, так, что и сам Крайциан разочаровался в сделке. Он захотел отказаться от любых сговоров с Ткачом и отвернуться от уже, должно быть, неисполнимого плана, но часть рода Актерн оставалась ревностно преданной «будущему властелину» Хеймана. Так и закрался сперва тонкий раскол в эльфийскую, высокородную среду под грифом «Актерн». Что же это получается… теперь нет в Пределе ничего поистине цельного?

Как раз эта «вероломная» часть Актернов, жаждущая посредством Ткача заполучить в своё распоряжение каждый эльфийский домик и всякий клочок земли, когда-либо возделываемый эльфами, отделилась от Себра и покинула Инлир Ли Он. Отряды беглецов возглавлял Матуан Валир по прозвищу Кальцидон.

Потому-то войска Эль’Тариота и Покрова тоже рассредоточились, и эльфы, руководимые Саволидом Аэоном, направились к вратам Инлир Ли Она, брать город под осаду, возвращать исконным владельцам трон Владыки созвездий, Властелина горизонта и усаживать на законное место прежнего правителя. Эльфийские дела оставили на полное попечительство самим эльфам, только лишь снабдив их как следует различным вооружением, средствами и воинами. Кое-кто из Покрова всё же поторопился к стенам центральной твердыни Северо-восточного Дэля, на подмогу Аэнам.

Элезгор гнал Кальцидона вперёд, по Сатарийскому тракту, мимо обескровленных предместий Риля, к Марнелю, прямо в когтистые лапы Лайана Дра, страшного хищника, демона-вампира, сходиться в битве с которым к тому времени боялся каждый эльф.

Когда Серебряный Бык настиг ослабленные и знатно напуганные войска Кальцидона, то не спешил нападать на неприятеля и учинять резню, не испытывающий тяги ни к насилию, ни к кровопролитию. По существу, эту тягу не ощущал и Лайан Дра, но откуда сие было известно простому люду, наслышанному о бесчинствах на землях аранских, о кровавом безумии, об упырях и горячке Атен, о дикой и демонической природе вампиров? Из горьких слухов простолюдины соткали для сершана туманного Дэля устрашающее платье, и верховный вождь надел его без роптаний, желающий как можно легче и безболезненней расквитаться с военной задачей.

Вначале с войсками вероотступников схлестнулись отряды Ниран’Рэ, под командованием молодого, а потому своенравного и нетерпеливого сына Келя Олмира от смертной женщины, и когда уже сполна потерявший Кальцидон повстречался с Владыкой Элезгором, то вовсе не желал сражаться дальше. Двое полководцев просто засели в господском шатре и вели долгую беседу, «чесали языки», как думал Брилл Эйан, карауливший у входа, но так и не осмелившийся зайти внутрь. Он мечтал о расплате, грезил о мести, о восстановлении славного имени Актерн, и хоть клинок его зудел сильнее, чем неуёмный язык Великого Проводника, Брилиан всё-таки сохранил равновесие и не предпринял ничего глупого. Недостойного.

Элезгор никогда не забывал о Ваархасшире, мече, принадлежащем Металлии, а затем Валентору, и сразу затребовал у Кальцидона вернуть оружие, что пылилось у него в заложниках после того, как было захвачено при неудавшемся перевороте в Эль’Тариоте. Именно Ваархасшир, Гром-и-Молния, стал первым результатом трудоёмких переговоров, итогом, имеющим конкретный, вещественный вес. Спустя несколько тревожных дней и бессонных ночей большая часть воинов Крайциана сдалась, другие же улизнули, тайными тропами и переправами устремляясь в объятья к Ткачу. Но за Марнелем беглецов караулил Лайан, да и Брилл впредь не дремал, отправляя тенеруких братьев и сестёр Мирн Разора на расправу с изменниками.

Сам Эйан высматривал возлюбленную Серкудну в рядах женщин, ходящих под Покровом магии, и часами заглядывался на блеск лунговского меча – Дирван, Крысолова, надеясь различить там что-то, помимо отражённых небес и собственного лица, печали в глазах. Не может так сложиться, чтобы ловкая и наученная премудростям Разора Серкудна полегла на бранном поле меж Ткачом и Лассой, среди демонов Тчелана, вдобавок, не сжимая пальцами рукоять Дирвана. Иначе… как тогда Джнев добыл этот знаменитый артефакт и вручил его Брилиану?

Эйан не просто надеялся, нет, гораздо больше – он верно знал, что Серкудна никуда не исчезала, не растворялась в бездне небытия и не ускользала за врата, на поля Незримых Двойных Небес, в мир тусклого эха Мирсварина. Почему она покинула его, но оставила взамен единственную материальную вещь, которую когда-то любила – дорогой сердцу меч? Не вернув притом браслета, дарённого Брилианом как символ, словно клятву брачных обязательств, выданных ей? Почему она ушла?

Неужто сочла, что недостойна тенерукого? Отправилась скитаться во имя неизвестности, или, вероятно, в поисках самой себя, ожидая расплаты за то, что успела натворить под крылом Лассы? Двинулась просить наказания за все клятвопреступления и попирания гирсов? За тех духовных рабов, которых оплела колдовством и лишила наиболее ценного? Что она найдёт там, одинокая и сломленная? И вернётся ли вообще?

Если бы Серкудна знала, что прошлое невозможно изменить и искупить его нельзя, даже жизнью, ничем, и единственный способ расстаться с болью и сожалением о содеянном – это отыскать где-то на пути сладчайшее, но и страшнейшее забвение путешественника, то вряд ли бы так легко и просто сбежала, заодно с кромешным мраком вычёркивая и наисветлейшие воспоминания о Брилле. Сбежала…

И почему эльф так простодушно доверился словам и действам посланника возлюбленной, зеленокожего собрата, погонщика рабов в рубиновом шарфе? Были ли у него добротные основания на это?

Владыка Элезгор точно так же заглядывался в отполированный до блеска меч, правда, чистить и заботиться о клинке которого было гораздо проще, чем о прочих артефактах Предела. В тот миг, когда он всматривался в собственное отражение, в свои прозрачные, яркие глаза, веко его неожиданно дрогнуло. Уже давно Великий Проводник получил тревожные вести с границ Последнего Южного Рубежа. Малый круг опять ввязался в непутёвую историю, и опять, собственноручно, натянул на себя густую и мерклую беду (хвала, хотя бы не обернувшуюся белёсым погребальным покровом, саваном). Металлия Дрейк, Великая Госпожа, пятый аркан Хатра, угодила в плен к неприятелю, члены Улья пострадали, наравне с Латни, получившей шрамы и увечья на вечное напоминание о схватке, да и Норвагорн с Мизраэлем кое-как сумели унести ноги вовремя и не лишиться голов. О парнишке из Ривер-Немма вообще никто и ничего более не слышал, даже Элезгор. Прочная связь не разорвалась, но ей будто бы что-то мешало… Это – призрак надежды? Или же надежда призрачна и нет никакого смысла верить в благоприятный исход?

Сегодня Элезгор переживал ещё сильнее и в каждое свободное мгновение воображение его составляло из подручных средств ужасающие картины. Промаршировав сквозь довольно долгую жизнь и не самые спокойные в Мирсварине годы, Элезгор не понаслышке знал, что есть такое – вражеский плен. Испробовал вдоволь это гнилостное блюдо, заботливо разделяя жидкую похлёбку с сокамерниками – крысами. Но он был во власти лунгов, существ куда более светлых и возвышенных, нежели эльфы, или, скажем, люди, и с ним обращались согласно соображениям долга и чести. Но что же теперь наполняет Роматта? Разве сейчас хоть кто-то рискнёт величать его лунгом? Что он сотворит с Металлией, и не искалечит ли ценнейшее в ней – прекрасную, чистую душу? Не толкнёт ли на столь скверные деяния, из-за которых она себя же проклянёт, попутно уродуя, зачерняя личный внутренний мир? Чёрный не всегда – плохо, нет, но только не в том случае, когда речь заходит о гнилостной начинке, о червивом, грязном исподнем.

Элезгор резко изъял из ножен кинжал и вонзил его в широкий деревянный столб – опору шатра главнокомандующих, чем вызвал удивлённую и насмешливую ухмылку Келя, недавно присоединившегося к Кругу.

— Ого-го! Ты помешался? Напоминаешь мне того прежнего Элезгора, оставшегося далеко позади, – язвительно заявил Чёрный лекарь, беззаботно растянувшийся на раскладной кушетке и отправляющий себе в рот виноград из миски, что разместилась у него на груди. – Вряд ли ныне мы с ним поладим.

Он выглядел так, словно его ничего не беспокоило, ничего не волновало.

Хозяин Сверкающего меча вылетел наружу, по мнению Келя весьма похожий в тот миг на неумело выпущенную, опрометчивую стрелу какого-то неуклюжего вояки-фермера. Сидящий на соседнем стуле и ничего не понимающий Лайан вышел следом за Проводником, намереваясь выяснить, в чём, собственно, заключается суть представления, разыгранного первым арканом Архива.

Элезгор всегда казался холодным и крайне скупым на любые эмоции, помимо высокомерного пренебрежения и насмехательства, но всё это было лишь толстой коркой льда на поверхности, предусмотренной для тех, кому великий лунг не доверял всецело. Серебряный Бык не позволял непосвящённым отрывать от себя клочья чувств и превосходно знал, как не поддаваться соблазнению страстей и не потерять лица. Однако, окружённый друзьями, он разламывал лёд сам, сквозь который тут же проступала истинная лава, заставляющая потеть не одного только Проводника, но и всякого, осмелившегося приблизиться к пылающему колодцу, жерлу вулкана.

Догнавший его Лайан вряд ли относился к узкому кругу настоящих друзей Элезгора и не входил в скудное число надёжных приятелей, в отличие от Келя, но в тот ясный день, отчего-то, Серебряный Бык передумал. Взирая с небольшой возвышенности на то, как славно продвигаются сборы у объединённых сил Покрова, Круга и Дэля Перевёрнутой Луны, Элезгор размыто произнёс для подоспевшего верховного вождя:

— Я никогда не хотел возвращаться к этому и вновь окунаться в отраву кровавой бойни. Все они… Все эти ниеды, что им до распрей власть имущих? Имеется им дело до Ткача, или же это я, своей обледенелой рукой повелеваю им возыметь подобное дело, ненавидеть, сражаться, и расплачиваться жизнью за мои идеи? Тщеславные и тщетные?

— Повелитель, не будет никакой расплаты жизнями на сей раз. Слишком мало солдат на службе у Роматта. Новые последователи не бегут столь резво и бойко под его беспросветное, дряхлое знамя. Они боятся Вас. Боятся нас. Страх расставит всё на свои места в Пределе.

— Страх, порождённый хаосом, его неблагозвучный отголосок, и мелодичный порядок вместе, заодно, в одном произведении? – усмехнулся Элезгор, упирая руки в бока и, наконец, улыбаясь. – Не думаю, верховный вождь, сершан.

Сколько уже Серебряный Бык жизней отнял, а сколько навсегда искалечил, изменил? И если какие-то плотоядные, подземные боги назначили цену за победу в цельный «новый мир», то стоит ли вообще идти у них на поводу и ввязываться в гонку? Во что в итоге встанут обещанные земли? Разве этот «славный, соединённый мир» дороже истинного мира и спокойствия? Побоища, ведомые ваятелями судеб и держателями слова, на поверку не стоят тех свечей, что сгорают за игральными столами в самую тусклую, тёмную ночь. Освещая партии господ, которые не принесут и толики света собственному народу.

Неужели так всё и должно быть? И нет иного, лучшего пути?

Свободе нет места там, где имеется цивилизация, пока души и ума живущих не выстроятся заново, по улучшенному образцу, без пришитой дикой и скверной изнанки, всюду выпирающей кривыми краями? И неужели цивилизация – это всенепременно свет, а противоборствующее ему дикарство – тьма? И это – единственно возможное решение? Или всё может сложиться иначе, и в каждое разумное существо вживлена некая конструкция, что не даёт безнаказанно вершить зло? Не пропускает мимо ни единого проступка, как верный соглядатай? И оковы культурности тут непричастны? А расплата… расплата всегда ближе, чем кажется изначально?

И противоборствующие силы могут сосуществовать в мире и гармонии, словно в представлениях верховного вождя Алых кланов, назначая и цену, и ценность один другому, но вовсе не обесценивая противоположную сторону?

— Что поистине приключилось, Повелитель? – растерянно обронил Лайан, заполняя затяжную паузу в речах.

— Всё нормально, – ответил ему Элезгор и щёлкнул пальцами, как бы в доказательство своим словам.

Он не желал рассказывать беспокойному, вечно удручённому Лайану правду о положении его истинной любви – Металлии Дрейк. Что это принесёт? Что переменит? Можно сколько угодно твердить, будто печаль – неотъемлемая черта любого арана, но ведь Элезгор сотни раз наблюдал, как более жизнерадостные и менее обременённые долгом вампиры смеялись, как они улыбались, глядя на обыденный солнечный день, на лучик света, на радугу, на бабочку, порхающую где-то вдалеке с ветки на ветку. Видел, как они беззаботно плясали на пиршествах, как рукоплескали безделицам, всяческой ерунде. Путь посреди боли – это данность, но невозможно двигаться постоянно, когда тебе что-то натирает. Временами требуется задержаться и просто заживить мозоли, залечить старые раны.

— Мы же не ради личной выгоды затеяли эту войну, – продолжил рассуждать Лайан. – Во всяком случае, не только лишь ради выгоды… И если то, о чём теперь толкуют касательно Тёмного Ткача – истина, и его намерения подтверждаются, то мы не имеем права отстраняться и отсиживаться за стенами неприступных крепостей родни, как и каждый разумный ниед. Искалеченный бог без души – хороший соискатель на должность великого, безраздельного правителя?

— Да. Руководитель не для нас. Но, может, сгодится для людей? В конечном итоге, Лайан, что мы знаем о смертных? Пройдёт всего лишь сто тысяч лет, и вот уже перед нами совершенно иной человек без намёков на сердце и неудобств души, в мире, где нет места высшим происхождениям с их непомерно высокими претензиями и недостижимыми целями.

Великий Проводник недоумённо пожал плечами и направился обратно, в шатёр. У него имелось ещё множество планов на сегодня, и Элезгор не мог сейчас останавливаться, давая повод застарелым шрамам затянуться, а свищам срастись. Пусть покамест останавливаются другие, а его ждала дорога. В нагрудном кармане повелителя покоился лист бумаги с начертанным заклятьем, конструкт которого пришёл в голову Серебряного Быка посреди ночи под крышей поместья «Серебряный ручей». И если это не козырь, если это не самая новая и самая ценная масть колоды обновлённых карт, то Элезгор вообще ни в чём не разбирался в этой жизни.

По правде говоря, вокруг Мун-Кемелана происходило много такого, что трезво отмечал и оценивал Иноходец Патим, и такого, что проскальзывало мимо его властолюбивого друга – Роматта, Тёмного Ткача. И предводителю войск Первых После совсем не нравились те откровенные картины, что он имел удовольствие созерцать. Потому как ни Фай Малан, ни Крайциан Себр так и не прислали весомой подмоги, которую клятвенно обещали будущему правителю Мирсварина, видимо, растеряв веру в его планы, как и уверенность в нём самом. Будто «жалких» успехов по разгрому Лассы, захвату наиболее прославленного и кощунственного заклятья в Пределе, и почти полному упразднению малого круга им вдруг стало недостаточно, тогда, как раньше хватало громких слов, присыпанных сверху золотой пылью дайнов и подслащённых крошкой из перетёртых карднов. Кардны, кстати, особенно хорошо сохраняли следы прежних хозяев – маркие, жирные отпечатки от пальцев, но каждая монета, вырезанная из светло-зелёного минерала и предоставленная эльфам и митринам «взаймы», тщательно оттиралась, дабы не намекать на предшествующее использование и не пятнать новых господ.

Но если звёзды сойдутся в правильную комбинацию на мрачном, выгорающем небосводе и действительно провозгласят времена Ткача, единоличного Владыки, и лунги отчалят в Редел (то есть в Тчелан, на растерзание демонам), то что тогда делать со всеми великими происхождениями, которые не потрудятся за ними поспешить? Инлир Ли Он, город, захваченный Крайцианом Себром, взят под осаду законными правителями, Аэнами и отрядами Покрова, а Серебряный Бык, будто перевоплотившись в хищника, во льва, сам идёт по пятам тех жалких, остаточных войск, что Себр сулил Роматту. Однако, эльфы хотя бы пытаются как-то (кое как?) оправдать возложенные на них надежды и отработать средства, которые растратил Тёмный Ткач на преданность остроухих, пока митриникийцы, в частности дом Ун, вообще сбежали с поля брани и затаились в тихих глубинах родного полуострова. Будто Рангамир находится не в Пределе вовсе, и будто расправа до них не доберётся, в конце. Со стороны Круга, Мирн Каса или Господаря – не играет большой роли.

Число новых последователей Ткача, как назло, тоже резко снизилось. Дион убывала, вместе с ней убывали и ряды пополнений, прежде щедро стекающие с нагорий и долин, состоящие из представителей всевозможных малых происхождений, привлечённых на равнины знаменитым ароматом гнили… или наживы, как считали они. Раболепство, жажда наживы и безнаказанного насилия должны были приманить в низины легионы людей, нифатов, соктнов, которые запруживали бы ближайшие земли до тех пор, пока плотину не прорвёт и мощь потока не обрушится на инакомыслящих, сметая любого на пути своём. Так за место Лассы, вод бессмертия, почвы Мирсварина увлажнит смертоносный океан, а полчища рабов взрыхлят наделы для посевов. Но, вот незадача, всё это «прекрасное и выверенное» соединялось ныне в идеальный мозаичный пейзаж лишь в старческих глазах Роматта, а реальность гнусно скалилась в лицо Патиму.

Если всё и дальше пойдёт закономерно, и последователи иссякнут заодно с лунным диском, уже обернувшимся серпом, уже собирающимся превратиться в ничто, то вскоре поселенцы Мун-Кемелана не смогут найти добровольцев, готовых стать жертвами Туарлатора, как тогда Львы взгляда будут удовлетворять разгульный аппетит хозяина? И на кого Роматт покусится первым, оставшись без привычных блюд, но желающий пожрать очередную пригоршню душ?

Малый круг, осевший в окрестностях башни и выплеснувший гнев на приспешников нового культа, часто нападал и подчистую вырезал желающих примкнуть к Ткачу, забывая любые попытки увещевать неразумных людей после того, как Роматт пригрозил Норвагорну учинить жестокую расправу над его любимой ученицей. Но ситуация складывалась так, что и учитель, и бывший патнир были скованны обстоятельствами, и ни один не имел возможности воплотить притворные обещания. Норвагорн, почти доведённый до отчаяния, боялся подступиться ближе к Роматту, а Роматт боялся оказывать противодействие и защищать новоприбывших, ибо совершенно не хотел провоцировать жестокого мастера меча и нарушать шаткое, но всё же равновесие, установившееся между двумя. Обоим нужна была Металлия, и оба не думали рисковать ей, водружать на карту её жизнь или конечности.

Патим внимательно следил за небом, сидя у привычного костра, что разводили полководцы Львов Взгляда и воеводы Первых После недалеко от остова вздымающихся вверх, белых, недостроенных врат. Каждый вечер после заката командиры покидали гнетущие стены башни из пал-силбани и рассаживались на валунах, неудачно обтёсанных работниками и потому непригодных, трапезничали, травили байки и смеялись, стремясь как-то отвлечься и поднять боевой дух из тех бездн, куда успел он завалиться за день.

В заключении Мун-Кемелана не так-то легко вытерпеть даже несколько часов, не то чтобы сутки скоротать, однако Иноходца это никогда не заботило, ведь он был воином, не магом, и не испытывал душевных мук от разделения с майном, к которому не знал дороги. Но и на него подобное соседство навевало тоску и скверные мысли. Едва-едва мерцающие плиты служили эльфу напоминанием о тех краях, где они стояли прежде, на страже законов и порядков лунгов, не позволяя их врагам свободно продохнуть. Стены беззвучно шептали Патиму на ухо «Ар Амаум» всякий раз, как остроухий видел их сглаженную поверхность. Насколько тяжело Эру Данаару, чааруну возлюбленной Патима, Ульлилланы, пришлось в заточении древней крепости? Не то чтобы Иноходец сочувствовал сопернику, отнюдь, но, тем не менее, что-то внутреннее и потаённое заставляло и этого железного эльфа взгрустнуть при явлении лишь тени Мун-Кемелана. И ведь Мун-Кемелан – это мелкая, расходная фишка, жалкий обелиск из камня, тогда, как Ар Амаум был настоящей твердыней, спящим драконом, немилосердным, жадным, не разрешающим узникам колдовать, посещать Покой, отдыхать. Неприветный приют!

Роматт частенько приглашал Патима к себе в опочивальни, где в преддверии ночи зачинались странные и весьма занятные представления, разыгрываемые по ролям его ближайшими приверженцами в затейливых масках, а затем эти спектакли гудели до рассвета, услаждая извращённые вкусы Господаря и ублажая его до исступления. Но Патим не желал иметь что-то общее с такой грязью, он был высокородным эльфом до мозга костей, и, как большинство его собратьев, предпочитал обличительный свет попустительской тьме.

Как же сам Роматт переносил давление и тягость Мун-Кемелана? Пожалуй, ему подсобило то, что от великого лунга у Туарлатора осталась лишь телесная оболочка, замещённая кипой сомнительных душ, да и та крепилась на честном слове того, кто забыл о чести всё. Люди, как известно, не столь уязвимы в разлуке с майном и почти никогда не ведают покоя, они от природы нервны, тревожны, им не привыкать в большем числе.

— Не следует держать мальчишку в этой башне, – внезапно выдал Джнев, подсевший возле Патима.

Эльф-иноходец взглянул на дерзкого конструктора с пренебрежением, но ничего не ответил, только покружил ложкой в миске с густой похлёбкой, сдобренной второсортным мясом, невесть каким.

— Он – маг, и он сойдёт с ума в два счёта в этой клетке из пал-силбани, будь уверен. И что тогда? Как вы тогда будете давить на Великую Госпожу без мальчишки? Или думаете, подвернётся что-то ещё?

— Мнишь себя самым умным? – нахмурившись, процедил Патим.

— А кто здесь самый умный? Твой умалишённый господин, который никогда не бывает одним и тем же в течение одного и того же дня, и изменяется, как его непостоянные, чудовищные глаза? Ты ведь не маг, вот и ничего не знаешь о майне. Парнишка, может, и выглядит стойким, но пал-силбани его сломит, и перетрёт в порошок.

— Стойким?! Да моя худая нога крепче него стоит на земле!

— А господин-чтец заклятий Роматта, Сотый? Как он выдерживает напор башни?

На этот раз Патим посмотрел на собеседника с такой яростью, что единичный его взгляд, словно обладающий телесностью, смог бы обнажить эльфийский меч и вонзить клинок в бунтарскую плоть Погонщика рабов.

— Это не твоё дело, грязный змей. Это тайна моего господина, и отнюдь не твоё дело. Ты лучше помолчи. Сохранишь так за собой и голову, и язык в ней.

Рубиновый Джнев фыркнул, искривился и поднялся на ноги, захватывая собственный ужин в объёмной плошке, ведь ему опять кусок в горло не лез, зато эльф решил, что в сотне-другой шагов от кострища томится тот, кто оценит сие яство по достоинству. Илар направился в сторону башни, наверняка к заключённым на свидание, и разгорячённый Патим резко подскочил, подпрыгнул к На Рауту, вцепляясь в его предплечье, и сокрушительно громко провозгласил:

— Думаешь, тебе всё дозволено теперь? Мнишь, что неприкасаемый? Хозяин проглотит тебя и переварит в миг! Сиди лучше и считай дни до того момента, как погостишь в Великой Госпоже!

Рубиновый выдернул руку, нахально улыбнулся и проговорил:

— Хозяину я по сердцу.

И чтобы снова не попасться в лапы враждебно настроенного полководца, этого правильного эльфа, светлолицего, Джнев прибавил хода. Иноходцу ничего не оставалось, кроме как поражённо хлопать ртом, ибо даже если он приложил бы все старания, то никогда не догнал бы проворного Погонщика рабов.

На пылающего негодованием Патима молча уставился каждый его сослуживец, но дорогая дочь старого вояки, златовласая Даэль, трепетным взглядом провожала Джнева, едва содрогая ресницами, и не глядела на родителя.

— А ты, чего вылупилась на него, словно он – бог во плоти?! – проревел оскорблённый Многогривый Лев. – Да я скорее на себя руки наложу, чем доживу до того, как моя родная дочь, чистейший плод двух лучших происхождений, сойдётся с ним! Он – нечистокровный выродок Мансар! Грязное исчадие скверны!

Щёки Даэль вспыхнули алой краской, она в смущении отодвинула миску с едой, покуда прочие присутствующие неподобающе игриво хихикали над семейными дрязгами, встала и поплелась к отцу.

— Но он прав. Незачем доводить смертного до…

— Ты не должна сходиться с неподходящей парой. Должна избрать мужчину из числа благороднейших в Мирсварине, среди великих происхождений. Эльфа, не меньше, – отрезал шёпотом Иноходец.

— Это – не Инлир Ли Он, отец, и я не эльфийка, но ицоль!

И хоть Патим никогда не жил в эльфийской столице, и даже не рождался в городской черте или под сенью толстоствольных деревьев Северо-восточного Дэля, всё равно порядки предков довлели и над ним, выходцем из Марнеля.

Даэль мотнула головой и удалилась в гневе, и на её оголённой шее метнулось ожерелье, изготовленное руками мастера-ювелира, её отца. Бусины, высеченные из прекраснейшего изумруда, нанизанные на кожаный шкурок, покрывала вязь – хитрый узор, придуманный лично резчиком. Когда-то Патим создавал украшение из того же минерала для матери Даэль, своей возлюбленной, выбирая камни под цвет её глаз, которых набралось семь штук. Для подарка дочери камнерез ограничился всего лишь тремя самоцветами, символизирующими непрочную связь её родителей, то единственное, что не уцелело, однажды вспыхнув между ними, и то неповторимое, что разок возникнув и будучи само бессмертным, останется после них навсегда…

Даэль, без оглядки на окружающих и мнение властного отца, побежала следом за Джневом и отдала приказ охране пропустить новичка к камерам темницы, где содержались Металлия и Валентор. А затем нескромно намекнула илару, что после разговоров с пленниками ему не помешало бы навестить в покоях её, одну. Непочтительная дочка военачальника поступила так только потому, что хотела доходчиво объяснить батюшке, кто она такая, и что никакие силы ей не управляют, помимо неё самой, или по-прежнему мечтала хотя бы кончиком пальца подколупнуть Великую Госпожу? И отщипнуть кусочек от великого мага, столь несправедливо предназначенного Господарем исключительно пятому аркану? Слишком манящего и впечатляющего, дабы достаться чёрной ведьме на съеденье. Нет, Даэль тоже страстно желала отведать такое сладостное угощение, познать его, и не важно, кто в итоге окажется с объедками на тарелке по завершении пиршества.

Джнев промчался мимо дремлющей охраны без каких-либо приключений и подобрался к решёткам камеры как можно тише, но едва колышущаяся похлёбка плескалась в плошке, и тревожный имперец услышал этот звук. Человек встрепенулся и подлетел к разделительным прутьям.

— Ты ещё имеешь наглость сюда заявляться? – злобно скалясь, зашипел Валентор на вечернего гостя, скрестив руки на груди. – Мне жаль, что Металлия вообще с тобой повстречалась, и вдвойне жаль, что она поверила тебе. Я проклинаю ту рану, которую зашил тебе собственноручно! Да покроется она гнилью и вовек не заживёт! И вечно напоминает о предательстве, до которого ты опустился!

Он скорчил чудовищную гримасу и разъярённо вздохнул, однако всё равно говорил в полголоса, ибо попутчица имперца смирно спала на тюфяке в самом дальнем углу комнаты, утомлённая происками вездесущего меттерна. В подобном положении историк смотрелся весьма потешно, но никому на вехи вокруг уже давно было не до беззаботного смеха.

— Не знал, что ты – тот, кто наговаривает, – хмыкнул зеленокожий эльф, открывая предназначенный для таких целей отсек и просовывая через него миску. – Я принёс тебе еды. Нормальной.

Валентор взглянул на Погонщика рабов ещё с большим презрением, но миску так и не принял.

— Ты туда плюнул? Или что похуже?

— А у тебя имеется выбор? Надежда на нечто лучшее? – язвительно поинтересовался эльф, продолжая предлагать иноземцу свой ужин.

Имперец покрутил головой туда-сюда, передёрнул плечами от негодования и отвращения, и выхватил у мага подачку.

— Тайли тут с ума сойдёт ещё быстрее меня, так что… – неразборчиво пробормотал голодный Валентор, набивая рот похлёбкой, – …передай Роматту, что это ему надеяться не на что. Пары меттерна расплавят ей сознание, и он уже ничего от неё не добьётся.

— Пусть она держится, – сурово прошептал Джнев, вцепляясь обеими руками в решётку, и так же стремительно отнимая пальцы от прутьев, словно прокалённых добела, но не горячих вовсе. – Не может держаться – держи её сам. На что ты ещё годен, человек?

Валентор надменно хмыкнул, но зеленокожий предатель и перебежчик прав. С первого дня путешествия по Мирсварину от историка было слишком мало пользы, и вот, наконец, ему подвернулся шанс отплатить благодетельнице и проявить себя в полной мере. Между тем, разве здесь, и в этой тесной камере, и во всём Мун-Кемелане, он - не тот единственный, кто может незащищённой кистью взяться за меттерн и ровным счётом ничего не испытывать? И кто ещё должен и держать, и держаться одновременно?!

— И не переживай о том скверном желании Ткача. Этому не бывать, – особенно тихо промолвил Джнев, спрятав глаза от имперца.

— Каком… ещё желании? – недоверчиво переспросил Валентор с набитым ртом, не вынимая из него деревянной ложки.

— Обо мне и госпоже… И потомке, что мы должны породить для Роматта. Разве она тебе не сказала?

Историк чуть было не поперхнулся. Глаза его округлились до размеров плошки, из которой Валентор увлечённо и самозабвенно поглощал съестное.

— Вскоре строительство врат и арены подле них завершится, и тогда всё начнётся. И всё закончится тогда же. Я всё закончу. Не думай об этом, думай о том, как остаться при трезвом уме и сохранить в том же состоянии возлюбленную.

Джнев двинулся к выходу, и имперец ничего не выговорил ему вдогонку. Не обрушил на эльфа ворох подозрений, проклятий, требований объясниться. Чего-чего желает Роматт?! Потомка от Великой Госпожи и Погонщика рабов? Плод металлического дракона и рубинового змея? Но для чего?.. Нет! Этому не бывать! Не бывать! Не удивительно, что хозяйка ясного близнеца не посвятила Валентора в настолько мутные планы воистину Тёмного Ткача. И словом не обмолвилась.

— К каким ещё демонам Роматту понадобились каменные врата и арена? – прошептал во тьму чужестранец, но рядом уже никого не нашлось, способного дать ответ.

Пристыженный Рубиновый Змей улизнул под шумок шуршащих мыслей имперца, забурившись куда-то в промозглую мглу запутанных туннелей Мун-Кемелана, дрожа перед праведным гневом людей, обычно не милосердных к гадам, ползающим по землям.

Валентор оставил половину похлёбки для Металлии, но она отвергла щедрые дары после пробуждения, как отвергала каждую мелочь в последнее время: и предложенные историком разговоры, и размышления, и общие мечты, пищу, бодрствование… лучи солнца, пробивающегося в камеру извне. И ведь возлюбленный даже не сообщил древней, каким образом он раздобыл дополнительную порцию провизии. Не рассказал ей о ночном визите Джнева или о том, что зеленокожий раскрыл сомнительную затею Роматта по выведению воина-мага нового порядка, зачатого лунгом и иларом.

Металлия лежала возле стены на жёстком настиле, набитым соломой, и предпочитала как можно меньше двигаться, то ли опустошённая, то ли, напротив, переполненная мыслями. В душе её шла могучая буря сожалений, прокатившаяся по воспоминаниям и обдавшая кипячёным ливнем печали всякое удобное событие, однако страшнее всего женщина сокрушалась о том, что втянула в прогорклую историю того, кого полюбила. Ведь если бы не Дрейк, если бы не её неуравновешенные желания и не тяга к исправлению пространства мироздания собственными руками, то Валентор не оказался бы в столь скверной ситуации, запертым в тёмной и грязной дыре, лишённый двух наиважнейших пальцев, и без перспектив. Что будет дальше? Вся жизнь на цепи?

И ещё это проклятое прошлое, звучащее так незнакомо, но и так похоже на неё… «Виржитар». Что это? Роматт действительно знает прежнюю Металлию или же знать там нечего больше, ведь нынешняя хозяйка ясного близнеца забыла свою былую жизнь до конца? Или Ткач нагло лжёт? Нащупал болевую точку и принялся с улыбкой надавливать на выпуклость, направляя необоснованный гнев Норвагорну, и не понимая, именно за что. Не осознавая, за что он взъелся на учителя.

А Норвагорн… что, если он и правда заявится в Мун-Кемелан? И без того отягощённый угрызениями совести, этот лунг никогда не справится с посылом, где жестокие притеснения и беспринципное насилие учинил его собственный патнир, когда-то вполне любимый. И уже никакая чудотворная поваренная книга не сможет сделать приготовленное блюдо более съедобным для мастера меча. Книга… Да…

По ночам Роматт Туарлатор одержимо конструировал новые главы предстоящего и представлял, как бы он отловил ещё и Мизраэля, в довершение своей коллекции небезразличных его учителю, хозяину клинков, повелителю Норвагорну. Вычерчивал в одичалой голове разномастные пересечения путей, на которые подвигнул бы белобрысого Мизраэля и по которым же принудил того пройтись. Например, Ткач не раз фантазировал о том, что лично предлагает светлому господину помощь в его собственной беде – разрешении дилеммы с неточным, несовершенным заклятьем врат. И коли в мире нет возможности исправить и починить этот чертёж, то до сих пор имеется иной способ избавиться от бремени – просто уничтожить чары, стереть написанное неудачливым магом посредством колдовского пламени. Что тогда приключится с душой Мизраэля, какие метаморфозы она перенесёт? А это – лучшая часть целостного плана, когда Роматт Туарлатор, своей трясущейся, но уверенной рукой протягивает второму аркану Хатра другой чертёж – идеальный. О поглощении душ. И толкает н’тала в объятья испепеляющего кощунства, уродуя всё прекрасное в нём, выкорчёвывая, вырывая с корнем свет из глаз того, кого любой дурачок величает светлым, однако, напрасно.

И, без сомнений, больнее всего в мечтах Туарлатор ударяет по Норвагорну, обязуя мастера меча любоваться самой неприглядной из сторон, которой может повернуться привязанность, и наблюдать, как чистая любовь перевоплощается в невосполнимую утрату.

А там и для Серебряного Быка очередь дойдёт, и на него Роматт придумает управу.

Металлия была осведомлена о замыслах неприятеля, ведь Тёмный Ткач, не стесняясь, поделился с ней при частной встрече. Она знала, предвидела едва ли не каждый будущий шаг врага, но отчего-то никак не могла понять, куда же ей ступать теперь, когда всюду под ногами кипит лава? Как спасти себя, возлюбленного, друзей? И что здесь сделаешь вообще, лёжа, растянувшись на тюремном тюфяке?

Для Металлии всё выглядело так, будто кто-то изъял её душу щипцами, но неумело. В глубинах застряли лоскутные куски, изрезанные в клочья, осколки, принявшиеся затем гнить и причинять ужасные муки. И казалось, что стоит только расслабиться, только сомкнуть веки, и вот уже за размытым поворотом тебя дожидается атака отравленным клинком от наиболее верного врага и страшнейшего союзника – тебя же самого. И как, для начала, победить хотя бы его?

Если телесная боль необходима нам как предохранитель от смертельных опасностей и роковых последствий, то, может, и духовные страдания идут на пользу? С течением лет ты внезапно понимаешь нечто важное благодаря тому, что когда-то произошло, и вдруг решаешь, что это было вполне уместное испытание? Или подвижки в схожем русле – лишь кривые толки, да утешение слабакам и малодушным?

Впрочем, пожалуй слабаки как раз лежат в постелях, не перемещаясь, но играя мыслями, не в силах совладать с нутром, с рассудком договориться и даже пошевелить перстом, соблюдая обет бессилия?

Валентор не тратил время на беспочвенные терзания, и исписывал пол камеры маленьким камушком, который отыскал тут же за слоями ветоши и грязи. Имперец упражнялся выводить буквы левой рукой, и хоть предприятие это давалось ему с трудом, и выходило скверно, он всё равно не останавливался, привыкая к необычным телодвижениям.

Однако, в голову ничего не приходило, помимо ругательств и брани, и писарь боялся, что начертает где-нибудь в миг отчаяния: «мечтаю, чтобы всего этого не было!» А затем приключится нечто поистине ужасающее, бедственное, что промчится по Мирсварину как неразборчивый и беспощадный жнец с косой, вырезающий живое. И спустя эпохи после катаклизма обнаружат эти слова, брошенные в сердцах, и скажут: дурное предзнаменование. Проклятье. Первопричина несчастий. Наговор!

Неужто, Валентор – тот, кто наговаривает? Или даже хуже – тот, из-за кого падёт непоколебимый Мирсварин к ногам Роматта?

Нет, разе мог чужестранец, имперец, Ривер-Неммский гражданин допустить подобное окончание? Это не просто конец, но глобальное затмение лунговской чести и славы. Заключительные страницы чёрной книжицы по-прежнему пустовали, и историк никак не мог заполнить их настолько бредовыми строками. Созрел у него один отвратительный, но действенный план. Под стать ему, шуту. Дураку. Идиоту.

— Тайли? – позвал Валентор возлюбленную. – Тайли! Поднимайся, у меня к тебе есть разговор.

— М?.. – промычала древняя в ответ, даже не поднимая век, лежащая спиной к человеку.

Он смотрел на то, как по спине Дрейк рассыпаются блестящими прядями её густые волосы, источающие всё тот же манящий аромат, неподвластный смраду камеры.

— Просыпайся, иди сюда, – настаивал её приятель, но она не желала откликаться, предчувствуя неладное.

Ещё чуток настойчивости – и он добился результата. Он всегда добивался от неё того, чего хотел, и надеялся, что это поможет сегодня. Металлия подошла ближе и уселась напротив Валентора в точно такой же позе, какую занимал сокамерник. Историк невольно засмеялся, воображая, будто влюблённые успели срастись и поистине стать близнецами.

— Давай посмеёмся вместе, – печально протянул он, обнимая руками прутья решётки. – Стыдно признаться, но прежде я спрашивал себя, кто из нас двоих посмеётся последним. Ты – королева смеха. Твой счастливый смех способен оживить павшего воина, превращая тебя в кукловода над мёртвыми без единой капли магии и малейших увечий на душе. У тебя это получается лучше, заразительней. Так что, я решил, что последней в нашей истории непременно посмеёшься ты…

Она нахмурилась, прищурилась и злобно произнесла:

— Что ты задумал, человек?

— Без меня ты как-нибудь проживёшь. Но как ты проживёшь без своих идеалов? Отказавшись от того, во что веришь, от того, что дорого тебе? Так что, даже не думай! Придётся и это дело взять голыми руками, и повернуть его тем боком, что выгоден нам. Покончить со всем. Если меня не будет, то у Роматта не будет и возможности повелевать тебе.

— Ты сдурел?! – возмущённо прошипела она. – Желаешь, чтобы я придушила тебя?

И в ярости ударила по решётке крепко сжатыми кулаками.

— Благодари наших «благодетелей» за это ограждение, а то бы я выбила из тебя весь этот вздор!

Выругавшись пару раз на хатре и лишь вызвав улыбку на лице попутчика, Дрейк строго возвестила:

— Только попробуй что-нибудь предпринять на этом поприще! Клянусь, я из-под земли тебя достану и воздам вдвойне! Это не смешно!

Она вернулась обратно и распласталась во весь рост на настиле, отворачиваясь от имперца вновь и бормоча под нос:

— Нашёлся, великий спаситель из Ривер-Немма! Жертвенный телец! Искупитель!

— Тогда сделай что-нибудь сама! Или давай сделаем это вместе! Но не сдавайся! Слышишь меня?.. Не сдавайся! Сколько ещё ты собираешься безвольно лежать в тишине?

Но, кажется, она опять его не слышала, мычащая непонятные слова, скрещенные из пяти языков Мирсварина, ровным счётом ничего не значащие в подлунном мире. Тогда Валентор решил, что продолжит говорить, дабы Металлия в приступе беспамятства ощущала знакомый голос рядом. Его голос, что выведет дракона из тьмы.

— И на наших разноцветных костях, прокалённых в магическом пламени и обернувшихся бирюзой, нефритом или кораллом уже кто-то другой дрожащей рукой выгравирует защитное заклятье, предсказание для гаданий или судьбоносное число…

Так имперец насмехался над простонародным поверьем, бытующим в кругах малограмотных южан Предела, и гласящим, будто бирюза – не что иное, как кости богов, умерших в горячке любовных страданий. Богов, что испеклись в костре влечений, и когда пожар бушующей страсти утих, от их величественных и могущественных тел остались только каменные остовы, не драгоценные вовсе в небожительской среде.

Глава тринадцатая. Белый свет во мне

— Почти всё готово для ритуала, мой господин, – объявил Иноходец, стоящий со скрещенными на груди руками и облачённый в лёгкий вариант доспехов.

Перед его лицом вздымался белый каркас врат, высеченный из лучшего камня и украшенный изящными выпуклыми узорами. Продольные желобки убегали по колоннам высоко вверх вплоть до ажурной арки. Врата как будто вели в никуда, но Патим знал, как и любой, взглянувший на новую постройку, для чего именно портал здесь возвышается и куда способен вогнать всякого путника, осмелившегося пересечь тропу и прогуляться под невесомым, кружевным сводом. Эльф знал, куда эта иллюзорная стезя приведёт лунгов, например…

— Или мой господь? А? – усмехнулся Роматт глухим, дряхлым голоском и закашлялся, сидя в переносном кресле.

Господин-чтец заклинаний по прозвищу Сотый, большую часть времени прикованный к Тёмному Ткачу, но, похоже, не испытывающий никаких противоречий по этому поводу, радостно задрожал и в исступлении запрыгал на месте, словно одержимый. Он хлопал в ладони и приговаривал что-то, какую-то нелепицу, однако ни Туарлатор, ни Патим не обращали внимания на выходки старика и даже не удостоили его сотрясающуюся фигуру шальным, случайным взором.

— Господин… – более аккуратно и вдумчиво прошептал Иноходец, наклоняясь над повелителем, – …у меня плохие вести.

— Как же так? Разве так может быть? Строительство завершено, подготовка идёт оживлённо и вскоре мы знатно повеселимся! Откуда сейчас взяться плохим вестям?

— Господин, разведка докладывает, что Матуан Валир Актерн к нам не присоединится. Войска его распущены, посрамлены, а те части, что не покинули рядов, поджимая хвосты – разгромлены. Мирн Кас вторгнется сюда…

— Матуан Валир? Кто такой этот Матуан? – непонимающе поднимая тяжёлые, кустистые брови, поинтересовался Роматт, заглядываясь на приятеля эльфийского происхождения.

— Наш верный союзник, известный по прозвищу Кальцидон… Повелитель, Матуан Валир, ты же помнишь его, правда?

Патим прикрыл один глаз, а вторым, ярко-синим, впился в морщинистую физиономию Господаря.

— Разумеется, помню! Что за глупости! – встрепенулся лунг, ударяя по ладони главнокомандующего своей клешнёй.

— Так вот он не явится на подмогу. Фай тоже не отвечает. Лунги уже близко, не долог час, как они сами наведаются сюда, нам… нам лучше убраться… – осторожно подступил к главному Многогривый Лев. – Иначе мы всё проиграем. Следует скрыться, подкопить ресурсы, силы, переформироваться, а ритуал отложить на потом.

— Чтобы я этого не слышал более!

Роматт не выдержал и огрел собеседника посохом, который держал в правой руке, но Патим наклонился ещё ближе, подбираясь к уху хозяина башни из пал-силбани.

— Если ты ещё на что-то рассчитываешь, на что-то дельное, то лучше послушай меня, а не полагайся на лунговское упрямство!

— Меня раздражает твоё неверие, Патим! Или ты забыл, кому обязан жизнью? Забыл, кто спас и тебя, и твою жалкую конечность, кто дарствовал тебе не просто жизнь, заодно с будущим, но даже прошлое преподнёс на блюде – возлюбленную сердца, сладкие воспоминания, теплоту минувших дней. Твою дочь. Желаешь от всего этого отказаться из-за своего малодушия? Неверия?

Иноходец только поджал нижнюю губу и выпрямился, устремляя взор на врата. Малодушие… что бы сказала Великая Госпожа, услышь она такие слова от Роматта? Ведь лунги считают, будто бывший ученик мастера меча именно что лишился души, несмотря на все поглощённые извне, переполняющие его сердце и разум. Да… Туарлатор, конечно же, «многодушный». Он и сам мнил себя созданием великодушным, бездонным вместилищем и пристанищем для отверженных и обездоленных обломков, таких, кто неугоден прочим, кто был безразлично выброшен в мусор по причине поломки и жизнью, и семьёй. Но разве душу можно отнять, одолжить или пустить в оборот?

Видимо, даже прозорливец Патим не извернётся на этот раз так, чтобы уклониться от всего предначертанного, маячащего на горизонте, того, что в любом случае должно было произойти, как не крутись. Ибо это имкас! Так выразились бы древние, а что ещё остаётся на пороге столкновения с миром иным, как не изъясняться его собственным наречием, в попытках как-то выгородиться… спастись?

— Повелеваю: ритуалу быть! – самовлюблённо улыбаясь, скомандовал Туарлатор. – И быть немедля. А лунги… это преславно, что они спешат сюда. Преславно! Сами примчатся в мои костлявые объятья, сами упадут на белые плиты арены демонов… арены смерти… И их алая кровь, точно такая же, как в телах других ниедов… Точно такая, как в телах смертных, она-то и напишет новую историю нового покрова, красным по этим белым страницам из камней! Демоны и демонстрация моей мощи не за горами!

Он лукаво рассмеялся, запрокидывая голову назад, из-за чего капюшон от роскошной тёмно-бордовой мантии, отороченной пушистым мехом, откинулся, обнажая лысину Роматта, усыпанную старческими пятнами без каких-либо чётких границ. Яркое утреннее солнце тут же впилось в неподготовленную кожу пропащего лунга, будто острейшими и мельчайшими на свете клыками, и слуги торопливо набросили накидку обратно на макушку Ткача.

Если «демонстрация мощи демонов» не за горами для присутствующих, то, возможно, точно там же расположились и объединённые отряды Эль’Тариота и Дэля Луны-оборотня, самые резвые и скоростные, возглавляемые Владыкой Элезгором? За небольшими песчано-серыми горами, окружающими Мун-Кемелан с одной стороны? Патим многое знал об обстоятельствах, что совсем не планировали улыбаться Ткачу и войскам Первых После, но как донести эти сведения до одержимого друга, не ведал. Что там предопределили судьба и благодатные пересечения звёзд? Что бы они не решили, скоро всё станет очевидно каждому слепцу, даже незрячему по знаку рождения, не то чтобы какому-то несчастливцу, заполучившему подобный недуг ввиду долгой болезни или неудачных жизненных стечений.

— Ещё чуть-чуть, и начнётся новая глава в летописях Мирсварина! Новая для нас, но завершительная для лунгов… Они сгниют, их поглотит небытие. И я останусь один. Единственный и неповторимый! Словно солнце, буду здесь всегда, всякий день, порой незримый, скрываемый облаками, но всё равно наблюдающий за владениями неизменно и неусыпно!

Патим лишь хмыкнул, неоднократно пытающийся втолковать собеседнику, что у них ныне просто нет сил, способных совладать не только с лунгами Круга, но и с тем мраком и безобразием, которые посыплются из раскрытых врат прямо на погибель призывателям. Приспешники Ткача теряли веру столь же стремительно, как и заражались ей прежде, не видя теперь ни целей впереди, ни подвижек, уставшие сидеть на одном месте и ежедневно поедать похлёбку, одну и ту же на вкус. Слабые и духом, и телом, они разбредались, под покровом ночи длинной, тонкой вереницей тянущиеся на родину, либо направляющиеся в незнакомые края, на поиски доли послаще. Иногда отряды Львов Взгляда пускались вдогонку за дезертирами и казнили каждого, дабы прочим было неповадно следовать пагубному примеру сородичей, однако и настолько суровые меры не могли исправить положение Ткача.

— С первым зимним днём всё состоится! Он ознаменует новое время! Начало нового покрова, что пройдёт под моей росписью, выведенной алыми чернилами, и никаких более именных печатей лунгов!

— Если так, то, возможно, лучше будет не допускать Великую Госпожу на пробную демонстрацию?

— Ещё чего! – возмущённо промычал Роматт. – Ещё чего посоветуешь? Она будет в первых рядах, наблюдать за тем, что я уготовил для её любезных друзей … и должна защищать нас.

— Я могу защитить нас, – почти оскорблённо рыкнул Патим.

— От демонов, олух! Как ты это сделаешь? Ты, что ли, майндзур, или, может, вдруг за ночь приобрёл потрясающую особенность Металлии не поддаваться скверне тления?

Эльф ещё усердней прижал руки к грудной клетке, но так ничего и не вымолвил, в мыслях придерживаясь иного мнения.

И в назначенный срок, в час утренней звезды Галкатрикс, взошедшей на посвежевших небесах и давшей отсчёт зимнему сезону, Роматт Туарлатор приказал своим приспешникам взяться за ритуал по разверзанию врат обыденным и неприметным жестом. Он слегка поднял вверх два пальца правой, и именно так, по велению исхудавшего, полумёртвого лунга, что желал при жизни стать истинным богом, зажглись огни на сцене нечестивого, грязного спектакля.

Тёмный Ткач торжественно вывел наружу нарядную процессию из приближённых слуг в медных масках, венчающихся полукруглыми гребнями, даже лично покинул чертоги из пал-силбани и показался под дневным светом, правда, прикрытый широким переносным навесом от солнца, шест от которого находился в руках двоих людей. Имперца тоже подволокли к вратам в составе всей честной компании, совершенно неясно, зачем, однако Туарлатор к тому дню уже никого не слушал, помимо лизоблюдов и подхалимов, ни в чём дельном не разбирающихся, господина Сотого, окончательно выжившего из ума на старости лет (не без содействия майна, разумеется), и голосов в собственной голове, которые никак не усмирялись.

Роматт спустил с цепи своего великого и прославленного чтеца заклятий, позволив старику приступить к подготовке и воспроизведению конструкта. По правую руку от Ткача высился Патим, облачённый в парадные, ослепительно искрящиеся доспехи, за Иноходцем держалась его дочь в боевых кирасе и шлеме. И чуть поодаль – Металлия, на самой границе, разделяющей белоснежные плиты полукруглой арены перед порталом и изумрудную, сочную траву, никогда не увядающую в этих краях и не ведающую, что же это такое – чары зимы. Вновь женщина сжимала рукоять возлюбленного меча, ясного близнеца Тельмасс, ничуть не изменившегося с момента разлуки, и тревожными глазами выискивала скрытые возможности… какой-то шанс на побег, повод для бунта. Её отгораживали от Роматта ряды закованных в латные, золотящиеся доспехи Львов Взгляда, и опять древняя выглядела чёрной, угрожающей кляксой на фоне прекрасных, светлых и чистых цветов. Только лишь белый, зелёный и золотой… против тёмных оттенков одежд Дрейк, её кольчуги и панциря, шлема, поддоспешника.

Валентор, стоящий по левую руку от Роматта и охраняемый парой стражников, заодно со слугами Ткача, восторженно и внимательно смотрел на происходящее, не способный поверить в то, что станет свидетелем раскрытия врат в Тчелан, как и второй раз узрит сражение пятого аркана с демонами. Имперцу было в некоторой мере стыдно за собственное рвение, за весь тот интерес, что он испытывал по отношению к скверному свершению Роматта, ведь раскрывать врата – дело гнилостное. Дурное. Это – страшный гирс.

Но, в тот же самый миг, как же это захватывающе! Как волшебно! Поистине, такое ничем не подделать и никак иначе не повторить! Событие тысячелетия! И что ещё сможет намекнуть на важнейший ответ, который Ривер-Неммский историк пришёл искать посреди диких, древних земель? Всё сущее, одухотворённое, разумное… откуда оно взялось? Просочилось из Тчелана? Или вылилось из Редела? Кто всё создал, сотворил? Многочтимые, золотые боги? Или нет никаких богов, и это – всего лишь суеверные толки, приукрашающее силу и могущество настоящих ваятелей и созидателей Мирсварина – лунгов? А ответ на вопрос о происхождении жизни не столь однозначен, и вовсе не так прост?

Со связанными руками, в железном ошейнике с креплением для цепи, словно какой-то пёс нерадивый, Валентор следил за зачином новой эпохи. Утренние лучи давно сменились на посту дневными, так и не успев оповестить всех обитателей Ассалгота о водворении зимы, совместно со свежим покровом, который, однако, провозгласил Роматт, вопреки мнению отстающего календаря. Густые, каштановые волосы историка, спутанные и несвежие, отросли без постороннего надзора и мешались ему, налипая на брови, стремясь угодить в глаза и заслонить зрелищную картину. Бледный лик Валентора, будто вовсе не знакомый с благотворным влиянием солнца, и тёмные локоны его гривы так противоречили друг другу, спорили за право зваться наиболее выдающимися и красивыми, что Металлия невольно улыбнулась, но улыбку эту скрыло забрало шлема.

Рубиновый Джнев, давным-давно расставшийся со старым, изношенным шарфом бордового оттенка, затерялся между отрядами Львов и воинами Ткача из людей, преданных бредовым идеям повелителей. Зеленокожий неспешно и тихо прогуливался среди неподвижных солдат, будто хищный зверь, который уже выследил добычу и теперь незаметно подбирался как можно ближе к жертве, надеясь напасть со спины. Он крепко сжимал в руках чужеземное копьё с наконечником в форме полумесяца и изредка бросал напряжённые взгляды то на Роматта, то на Металлию.

— Патим! – позвал полководца Тёмный Ткач, и воевода незамедлительно обернулся на Господаря.

Роматт усмехнулся, ведь Иноходец взирал на него свысока, в шлеме, изображающем стилизованную голову сокола с крыльями, распростёртыми по бокам. Солнечный диск висел прямо за эльфом, обрамляя образ остроухого яркими, расходящимися по кругу лучами, обводя его позолоченную фигуру сиянием на подложке из лазурных небес. Вот это – подобие воплощённого бога!

— Твоё чело заслонило мне свет! – хмыкнул Туарлатор и затем сменил тон на приказной. – Сними немедля этот шлем, или ты ничего не увидишь!

Патим нехотя, но молча повиновался. После чего Роматт повернулся к пленённому имперцу и высокомерно заголосил:

— Как только ритуал будет завершён, и Великая Госпожа разберётся с Тчеланскими демонами, ты отправишься во врата первым!

Он тихо рассмеялся, глядя на то, как возбуждение и тревога на лице заключённого сменяются более мрачными красками – сначала страхом. Затем отчаянием. Следом всепоглощающей, безнадёжной тоской.

Ткач прислонил к плечу историка Сквернопламень, свой необычный посох, вырезанный из цельной кости и усеянный семью разноцветными каменьями почти без огранки, и добавил:

— Возможно, тогда она передумает и расскажет мне о совершенном заклятье врат!

Его слюна брызнула во все стороны и в недрах крошечных водяных сферок, что осели тут и там, вспыхнуло горячее, рыжее сверкание, подогретое небесным огнём. Как нечто, настолько ядовитое и отравленное, пуще ещё не пущенной демонической крови, может единовременно быть столь привлекательным, столь чудным… заманчивым?

— Она ничего не знает об этом заклятье! Как и о каком-либо ином! – злобно рыкнул Валентор, и тут же получил посохом в скулу.

Острый край рассёк его кожу, едва задев, и на тонкой ране выступила роса из алой крови.

— Идиот! Всё она знает, просто водит нас за нос… и тебя тоже. За твой смертный, смердящий, иноземный нос! Но мы проверим, чего стоят все её «возвышенные» чувства. Ничем не лучше смертных… такие же мелочные. Ничтожные. Малодушные.

Валентор искривился в гримасе ненависти и отвращения, раскрыв рот, но моментально угостился ударом под рёбра от стражника, который повелел ему заткнуться и не возникать столь неучтивым образом.

— Теперь помолчи, а то я тебе язык вырву. Помолчи и взгляни на моё торжество! На ритуал! – Роматт указал посохом на представление, которое вот-вот должно было разыграться у каменных врат. – Это – венец твоей жизни, имперский крысёныш! Грязный червяк!

Окрестности затихли, и старик Сотый приступил к чтению заклятья. Где-то в отдалении, из гущи леса взметнулись вверх стаи птиц и поторопились убраться подальше от происходящего, почувствовав потоки майна, по пути сыпля резкими, пронзительными криками. Прежде Валентор бы точно вздрогнул, вероятно, поспешил бы даже накрыть чем-то голову, но пройдя через многое и повстречавшись с натуральной жизнью, не воспринятой с пожелтевших страниц старых томов, он уже не относился серьёзно к своему былому страху пернатых, как и к ненависти к ним. Сам считал это смешной и нелепой причудой, ведь на свете имелось столько вещей пострашней и похуже, которых поистине стоит бояться, тогда, как птицы – это всего-навсего странные твари с когтями, клювами и перьями, заместо шерсти и волос. Жаль только, что в целом страх ещё никого не уберёг ни от потрясений, ни от невзгод, таких, к которым нельзя подготовиться и которые невозможно предотвратить. Неужели страх полностью бесполезен, а бояться – значит напрасно расходовать и силы, и жизнь?

Всё шло по проторенной тропе, и господин Сотый однажды смог бы даже изучить заклятье об открытии врат наизусть, если бы строки конструкта сумели отразиться в сердце колдующего. Если бы злосчастный чертёж нашёл дорогу к этому сердцу, к сердцу хоть кого-нибудь в Митсилане, помимо создателя – Мизраэля. Да, всё именно так бы и срослось, однако в ином, параллельном и искажённом мире, но не в реальности Ассалгота, где подобному не суждено было случиться, в отличие от кое-чего другого. Совершенно непредсказуемого.

При последнем раскрытии врат на глазах Лассы, Чаттир Дан, покойник ныне, вообразил, будто Сотый обладает невероятными способностями, и словно дряхлый старикашка выучил-таки конструкт второго аркана Хатра. Однако это не так. В прошлый раз, для Лассы, старик прочёл испорченный чертёж, вытатуированный у него на запястьях. Правда, должно быть, наличествовало нечто уникальное в этом ничтожном человечке, что дозволяло ему безнаказанно оглашать неточное заклятье, разверзать врата морщинистыми устами, и всегда сохранять крепкое единство разума, как и тела, спасать себя и окружающих от необузданных потоков майна, не попадать под жернова колдовства. И кто же столь рьяно потрудился на благо безумца-старика? Кто вложил в него такую жилку, по редкости сравнимую с тайлином? Людской бог? Случайность? Больше смахивает на проделки ведовства, нечистого на руку, на мелкие, вредоносные злодеяния бесов.

Сегодня Сотый использовал заклятье Мизраэля, выведенное на белом, прекрасном пергаменте.

Одна запоздалая птица, горлица, что не желала покидать насиженных мест, а вернее бросать на произвол кладку в гнезде, всё же поднялась с насеста с первыми словами майна, но, испугавшись чего-то до полусмерти и потерявшись в пространстве, птаха натолкнулась на препятствие в виде старика-колдуна. Врезалась точно в его спину. Сотый не придал произошедшему никакой значимости, он не шелохнулся, не отвлёкся от дела, требующего огромной концентрации. После столкновения птица сама выправилась и упорхнула, не оставив и пёрышка в дар.

Валентор нервно переступал с ноги на ногу, и как только прозвучала финальная строка заклятья, как только чтец костлявыми пальцами нарисовал в воздухе завершительный жест, всё вокруг застыло, но не имперец. Он продолжал дёргаться и тревожно стучать ступнями о землю, посматривая на плечи Металлии, которая больше не двигалась. Стояла, выпрямившись во весь рост, с обнажённым мечом наготове, и ждала, когда же образуется червоточина в Тчелан.

И, не заставляя присутствующих слишком долго скучать, действо началось. Прямо в сердцевине проёма, обрамлённого роскошными вратами, узорчатыми и изящными, протянулась длинная, узкая полоса белого света. Или бесцветного? И местность, и участники, и наблюдатели словно окаменели, словно замерли. Время загустело, будто тягучая патока, и заструилось очень медленно, прекращая игру наперегонки со смертными, застревая между пальцев. Валентор взглянул на неповреждённую левую ладонь, и ему мерещилось, что он видит у фаланг крошечные искорки майна.

Но это – лишь мираж, ведь истинный майн сочился из раскрывающихся врат с небывалой силой, затопляя подворье Мун-Кемелана, наполняя и холмики, и здания, и долину белыми огоньками. Словно небесный, звёздный свет, незаслоняемый, не скрытый сиянием солнца, майн окутывал и облеплял всякий объект, задерживался на воинах, командирах и пленных, подмигивая им. Блестящая пыль, металлическая стружка оседала на каждом, помимо Металлии – по-прежнему чёрном, непоколебимом пятне. Её развевающиеся одежды напоминали ночное, мрачное небо, прореху в скоплениях звёзд.

Валентор затаил дыхание и в тот же миг врата вспыхнули, а затем принялись исступлённо вибрировать, отдавая гулом и дрожью в ушах, так, что казалось, будто голова сейчас не выдержит, лопнет и разлетится по сторонам брызгами. Имперец поднёс пальцы к носу, пытаясь остановить кровь. Чтец по имени Сотый, стоящий прямо на арене смерти, перед вратами, созерцал собственную прекрасную работу, сегодня удавшуюся особенно хорошо. Рукава и полы его приглушённо-голубой мантии, отделанной вышивкой серебром и драгоценными камнями, раздувались, обтекая худое, иссушенное тело хозяина. Он всё ещё напыщенно разводил конечностями, и искривлённое лицо старика озарила улыбка неподдельного счастья, такая, словно старателю-алхимику на затворках отведённых людям веков представился шанс обнаружить все тонкие и бессчётные грани бытия в одном узле магического камня. Из ноздрей Сотого тоже хлынула кровь, капая прямо на богато вышитый ворот мантии, однако он этого не замечал.

Внезапно ритмичная дрожь врат затихла, они загудели, как если бы некто невероятно могучий ударил по створам с изнанки. Раздался небывалый грохот, от которого у каждого присутствующего ненадолго зазвенело в ушах. Сотый немного отпрянул от врат, борясь с поднявшемся ветром и стараясь припрятать чертёж заклятья под облачение, в безопасность и недосягаемость. Металлия наоборот подалась вперёд, ведь она примерно знала, чего следует ожидать.

Но такого не ждал никто. Без предупреждений, без предпосылок, сквозь Тчеланские врата проникло громоздкое крылатое создание, одновременно восхитительное и вселяющее страх. Призрачная, белёсая форма исполинской птицы-дракона, с чётко выделяющимся скелетом внутри, вначале взмыла вверх, сбивая с ног вихрями воздушных масс все первые ряды солдат и наблюдателей. Валентор интуитивно попятился назад, но его задержали стражи Роматта, укоренившиеся, словно превращённые в статуи.

— О, звёздный свет… – поражённый и поверженный, прошептал Патим, устремляя свои эльфийские, ярко-синие глаза на исполинского араша в обличие птицы.

Без шлема, без помех и защиты, он взирал на то, что выскользнуло из разверзнутых врат, благодаря усердию его повелителя, Господаря. Коротко остриженные, светлые волосы главнокомандующего, с едва уловимым оттенком желтизны, беспокойно трепетались.

— Отец, мне страшно, – простонала испуганная Даэль, поднося руку ко рту.

— Не дрожать! – твёрдо и сурово прокаркал Роматт, ударяя посохом по земле. – Стоять на месте! Металлия разнесёт эту тварь в два щелчка пальцами. Так, что даже следа от демона не останется, ни в Мирсварине, ни в ваших воспоминаниях!

Огромное чудище, каких ещё Предел не видывал, промелькнуло по небесам, почти затмевая их, и уселось на каменное изваяние врат. Портал не выдержал, арка треснула, раскрошилась, трещина мигом разрослась и перекинулась на колонны, промчавшись по опорам до самого основания со скоростью молнии, и нанося на молочный мрамор ровно такой же узор. Сперва вниз посыпались ажурные украшения. Затем камнепад усилился, и строение принялось постепенно разрушаться, погребая под обломками тех из войск Ткача, кто не успел вовремя убраться прочь. Возникла суматоха, первобытный страх, смятение. Ужас.

Призрачная птица-дракон вновь поднялась в облака, однако казалось, что она вовсе не горела желанием нападать на живых ради их собственного пламени созидания, не собиралась присваивать чужое тэсе’ра, дабы напитать скверный огонь внутри себя свежими дровами. Что, если в чреве её нет никакого костра? Металлия следила за арашем, попутно уклоняясь от падающих с небес груд камней.

Войска Первых После разбегались в страхе перед демоном, и вдруг птица стремительно спикировала наземь, ухватываясь иллюзорной пастью за того, кто дал ей право на проход в непознанный плотский мир – за Сотого. Старик не всхлипнул, не пискнул, его сразу смёл непрерывный поток майна из челюстей демона, что и разорвал чтеца в клочья, точно так же, как когда-то врата расщепили на мельчайшие частички Илор, подельницу Эоле, и Шада Юсмаула Дра.

Арена смерти наполнилась истошными криками и возгласами обречённых солдат, Патим развернулся и пошагал в направлении башни из пал-силбани, которая возводилась, чтобы огораживать командующих Ткача от разбушевавшегося майна. Роматта потащили в убежище слуги и верные элитные стражники, и, наверное, любая охрана позабыла о имперце. Так он остался один, сам за себя.

Металлия Дрейк, вместо того, чтобы вступать в схватку с призрачной птицей, лишь обогнула её стороной, петляя между развалинами и людьми Туарлатора. Араш запрокинул вверх костяной клюв, зачем-то ощетиненный острыми, стеклянными зубьями-кинжалами, и завопил. Громкий, непереносимый звук заполнил окрестности Мун-Кемелана, и всякий ниед, встретившийся вплотную с ним, остановился и замер, закрывая уши руками. Поскольку хозяйка ясного близнеца находилась ближе всех к источнику шума, ноги её подкосились, и она упала на колени, прижимающая одну ладонь к виску, второй же до сих пор крепко держащая черенок меча. Разрушающиеся врата продолжали осыпаться.

Роматт едва не скрылся за стенами башни в чёрном ходе, как из хаоса арены вынырнул Рубиновый Джнев, без шлема, в искрящемся на свету доспехе, каждая обсидиановая, лаковая чешуйка которого была окаймлена серебряной линией – скорее в парадных одеяниях, нежели добротно защищённый. Он искривил губы в насмешливой и одновременно кровожадной ухмылке и ринулся к Роматту, планирующий использовать собственное копьё как шест для прыжка, настигнуть Туарлатора и поразить врага тонким, потайным кинжалом. Валентор видел, как сверкнуло в лучах яркого солнца лезвие копья зеленокожего эльфа, и мысленно пожелал тому удачи. Сам же имперец, без оружия, всё ещё в ошейнике и со связанными руками, двинулся к возлюбленной через целое поле брани, скованное сумятицей и неразберихой.

Но Роматт, несмотря на своё знатное и знаменитое безумие, быстро разгадал намеренья илара. Пока его слуги отчаянно пытались вызволить из плена кресло повелителя, за что-то зацепившееся и застрявшее в дверях, Ткач собрался с силами, встал на ноги, опираясь на посох, и извлёк из отворота мантии свёрток с заклятьями Джнева. Погонщик рабов уже готовился прыгнуть, но Роматт освободил чертежи от связующего ремешка и бесчувственно выбросил страницы. Ветер подхватил бумагу, закружил её, поднял в воздух и разнёс по всем направлениям, и ошеломлённый илар замер, открыв рот. Эти страницы!

Он смотрел, как заветная книга разлетается по сторонам, как листы опускаются на землю тут и там, как их разграбляют эльфы из отрядов Львов-надзирателей, решившие, что с них довольно, и мечтающие покинуть пост с некой наживой в руках, с возмещением за утраченное. Некоторые из страниц вздымались так высоко вверх, что их растирало солнце, не позволяющее проследить за пропажей, другие же витали над кронами изумрудных деревьев, растущих за осколками врат. Джневу было достаточно лишь мгновения, чтобы обозреть это, но и мгновения хватило Роматту, дабы ускользнуть от илара.

Погонщик рабов метнул кинжал в недруга, но вихри не позволили оружию вкусить плоти клятвопреступника, на самом деле, клинок даже не вонзился в дверь, он безвольно и немощно упал на траву. А Ткач уже исчез.

Араш то кружил над головами несчастных, то присаживался на землю рядом с вратами, не предпринимая более каких-либо атак. Валентор подбирался всё ближе к Металлии, по дороге избавившись от верёвок на запястьях с помощью чьего-то меча, который уже лишился живого хозяина и неприкаянно валялся в кустах. Великая Госпожа, оправившаяся от звуковой атаки демона, тоже поднялась на ноги и пробивалась к имперцу, отпихивая или отбрасывая всякого, кто возникал у неё на путях. И вот, наконец, расстояние сократилось между двумя до незначительного, и влюблённые заключили друг друга в объятья.

Тем временем Джнев нагнал Патима, который хотел укрыться в башне из пал-силбани следом за господином и располагал личным набором ключей. Рубиновый змей подпрыгнул к Иноходцу, едва волокущему изувеченную конечность, одернул врага за бордовый, праздничный плащ, и вцепился в его нагрудник.

Рослый Патим с более значительной массой и выдающейся мускулатурой только усмехнулся. Отвечая взаимностью на предложение о поединке, он тоже ухватился за доспех илара, сочтя, что разорвёт проходимца голыми руками, ведь Джнев – простой маг изящного телосложения. Напрасно Иноходец не оценил по достоинству твёрдую руку этого колдуна.

Патим со всей силы ударил зелёного в висок, но голова противника почти не сдвинулась с места, словно прикованная к плечам стержнем из тайлина. Где-то вдалеке завизжала Даэль:

— Отец! Нет! Не трогай его! Не убивай его!

Будто бы глухонемой Патим, не внемлющий мольбам дочери, поднял Джнева на вытянутых руках, но тот изловчился, надменно оскалился, и ударил полководца в лоб собственной головой так энергично, что ноги последнего невольно отступили на пару шагов назад и согнулись в коленях.

— Поцелуй тебе на прощание от Мансар, эльф, – выговорил илар, выскальзывая из ослабевшей хватки Патима, чуть-чуть не расставшегося с сознанием в тот же миг.

Джнев очутился в первоначальной позе, у своего вонзённого в почву копья. Он отнял у главнокомандующего ключи от башни, но вместо того, чтобы пробраться внутрь и поквитаться с Роматтом, бросился поднимать те из страниц заклятий, которые лежали вблизи. Пробегая мимо Валентора, На Раут молча швырнул в имперца связкой ключей и человек лишь чудом отловил подачу, неожиданно сообразив, что происходит.

Огромная призрачная птица-демон ещё раз пролетела над Мун-Кемеланом, и Металлия в страхе утянула Валентора за крупные обломки врат. Птица опустилась так низко, что Великой Госпоже пришлось всем телом прикрыть поваленного на траву имперца. Она уже давно возвышалась на поле брани без шлема, откинувшая снаряжение за ненадобностью, как препятствие, мешающее затыкать уши, и глаза её, разноцветные и искрящиеся, сошлись с карими очами возлюбленного. Вдруг они переполнились слезами, и, пребывая в столь подходящей позе, слёзы выкатились вниз и водопадом обрушились на вспотевший лоб Валентора. Капля за каплей, искра за искрой, обернувшиеся затем ливнем, дождём, что шёл только для него одного.

— Что? Нет! – прошептал он, прижимая к себе любимую, несмотря на то, что каждая частичка её кольчуги и панциря больно впивалась в едва прикрытое лохмотьями бренное, людское тело. – Нет, прошу, не надо рыдать. Ты же та – кто никогда не плачет, дева, отлитая из самого тайлина! Ещё рано, не следует рыдать. Повод скверный. Порыдаешь, как я преставлюсь на старости лет.

— Это я… это я во всём виновата, и теперь ты погибнешь здесь, вдали от родины. Вдали от дома, лишь по моей вине. Из-за меня.

— Что? Брось! Не смешно уже, – нервно захихикал человек, протирая перепачканное лицо древней тремя уцелевшими пальцами правой руки. – Оставь это для отчаявшихся. Уже отчаялась? Рано, ещё не всё потеряно. Да, вдобавок, здесь мой дом. Вернее, мой дом везде, где есть ты, ведь ты – хозяйка вовсе не демонов, но моего сердца. Ты мой дом во плоти.

Однако Металлия продолжала обречённо рыдать, и по щекам её катились горячие, ядовитые слёзы.

— Тайли, успокойся. Давай, поднимайся на ноги и займись делом. Пора отправить эту тварь восвояси… нечего… нечего тут слёзы лить.

— Всё конечно!

— Нет! Нет, ничего ещё не кончено! У Элезгора… у него имеется решение! Слышишь? Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Ты понимаешь, о чём я? Понимаешь, что это за решение?

Она замерла, слёзы заледенели на мгновение, россыпью бриллиантов скопившиеся на длинных ресницах Металлии. Сейчас уже они великолепно управлялись с солнечными искрами, подменяя неприглядных часовых Роматта из слюны.

— У Элезгора есть совершенное заклятье! И даже более того – он на подступах к Мун-Кемелану. Роматт проиграл, он повержен. Так что, вставай. Вперёд! Займись тварью.

Но нежданно Тчеланский зверь растаял в воздухе, его очертания превратились в крупные, мерцающие снежинки, сотканные из света, и останки араша принялись мучительно медленно опускаться на землю в виде звёздочек. Огни, отсветы, отблески, всё это вмиг преобразило арену демонов, пресекая суету и хаос на корню. Кончики тонкой, тёмной травы, которой поросли окрестности, собирали богатый урожай майновых бликов, и каждый глядел на них и восторженно, и с упоением. Из врат просочились волны яркой, жёлто-зелёной энергии и словно ласковые, шёлковые нити, они увивали пространство пышной, животворной лозой по подобию лент. Валентор и Металлия замолчали и уставились на внезапные перемены, лёжа на земле за белым обломком врат, испещрённым прорезными узорами.

Застыл и Джнев, собирающий собственные кощунственные заклятья, и Даэль, которая помогала ему отыскать страницы. Замер всякий, кто ещё не покинул предместья Мун-Кемелана в страхе, и окружение вдруг изменилось. Что это? Отражение фантазий, грёза о Покое, потусторонний свет, Тчелан, что вырвался наружу, или же реальность?

Всё видоизменилось, выдумка переменилась местами с правдой, сон с былью, ночь с днём. Металлия медленно и вдумчиво прикрыла глаза, ведомая обыденным желанием моргнуть, но, когда мир предстал перед ней после такой нехитрой процедуры повторно – он оказался уже совершенно иным.

Чужим.

Она стояла, выпрямившись во весь рост, как делала это совсем недавно возле врат в Тчелан, на границе травы и белоснежных плит, умело обтёсанных мастером. Совсем недавно и так давно… как будто в ином измерении, за пеленой миновавших эпох. Её светлые волосы, перемешанные с золотыми, светящимися струнками, теперь были предоставлены сами себе, они по личной воле (или же по волшебству) струились, поднимаясь над теменем и задерживаясь там причудливым вихрем из завитков, и слагали корону, не иначе.

Древняя топталась на тонком, продолговатом и ненадёжном мостике, хребет которого изгибался почти полукругом, выточенный природными силами из тёмно-охровой скальной породы. Но ветра не было, и со всех сторон путешественницу опоясывали пушистые облака, клубящиеся и размытые маслянисто-жёлтыми и нежно-розовыми красками заката. Продвижение вперёд казалось неизбежным, и вполне безопасным. Она сделала первый шаг, сапог встретился с камнем, о чём поспешил оповестить уверенным щелчком каблука. Затем последовал другой шаг. Движение вперёд… в Тчелане?

Металлия, сохранившая из снаряжения лишь обувь, кожаные штаны и тонкую, полупрозрачную льняную рубашку, прошла по мостику и остановилась около искорёженного, низкорослого дерева. Это дерево, она уже видела его. Уже как-то старалась укрыться под сенью его безлиственных ветвей от жара враждебного, палящего стеклянного солнца, в первом странствии по Тчеланским полям. Хотела спрятаться там, где нет спасения и защиты тоже нет, желала избежать влияния оборотной стороны карты для игры в кадрон по имени «свет испепеляющего диска Эоле[1]».

[1] Эоле – с хатра переводится как золото, и иногда как солнце.

На этот раз возле почерневшего скелета древа возвышалась привычная для Дрейк фигура зачарованного странника, скитальца, бредущего за её тенью. Её частного Толкователя снов. Хозяйка ясного близнеца Тельмасс, оставшаяся без меча в руках, но ощущающая незримое присутствие оружия в виде покалываний на кончиках пальцев обнажённой правой, безразлично подобралась к старику. Владельцу крепкого, статного тела, но сморщенного лица. Выше неё, крупнее. На широко расправленных плечах старинного приятеля лежала шкура медведя. Сегодня он заговорил с Металлией первым:

— Я дошёл до края земли и узрел непроницаемую…

— Земля круглая, глупец, – поморщилась недовольная Металлия.

— Круглая, говоришь?! – возмущённо переспросил старик, задумчиво поднося указательный палец к губам. – Тогда начнём заново!

В тот же миг картина отдалилась от созерцательницы, заплясала в каком-то безумном круговороте форм и красок, перевернулась с ног на голову, и с небес на землю натёк тяжёлый, непроглядный лес, в котором Металлия тоже успела однажды побывать.

Этот зачарованный старик, вначале путешествия пытающийся направить Дрейк «домой», стоял подле своей попутчицы, обладательницы точно такого же облика, как и Металлия. Великая Госпожа знала теперь, кто эти двое, без лишних расспросов, пыток, гаданий.

Мужчина по-хозяйски обнимал подругу за плечи, будто бы окаменевшую, неживую. Виржитар. Это и есть Виржитар, оболочка былой Металлии, рядом с её возлюбленным. Тем, кого Дрейк толком не помнит, имени и прозвища которого не знает, о роде деятельности коего не осведомлена.

Вновь подойдя ближе, госпожа пятый аркан прошептала:

— Я была другой тогда.

Но никто ей не ответил, старик продолжал молча обнимать опустевшую статую, пытаясь поправить её ниспадающий, расшитый покров.

— Но всё же собой, той же самой.

Ничего не изменилось, и Металлия, растерянная и расстроенная, взмахнула руками.

— Теперь ты будешь вменять мне вину за то, что я тебя оставила за спиной? За то, что позабыла твоё имя? Я и своё-то позабыла. Прежнее. За то, что связала свою жизнь с другим? Отдала другому своё сердце?

Старик надменно улыбнулся, и взволнованная женщина приметила, что его ноги тоже принялись покрываться коркой серого камня.

— Скажешь ты мне или нет хоть слово?

Окаменение ускорилось, тут и там на прекрасном изваянии могучего лунга древних времён вспыхивали и расцветали яркие, изумрудные кристальные цветы тысячелетий. Его старческое лицо в один миг обернулось изумительным юношеским, и она всё вспомнила.

— Прости меня. Прости… – прошептала Металлия, на щёку точёной статуи возлагая правую руку, пальцы которой искрились яркими серебристыми всполохами – следами меча Тельмасс. – Я встретила другого, и полюбила его, прости.

Но бывший попутчик, возлюбленный Виржитар, её единственная верная любовь, её чаарун, не отвечал, ведь каменные изваяния по обыкновению немы и безразличны к происходящему.

— Ты – всего лишь тень моих воспоминаний, судорога былого, пройденный этап. Вместе с Виржитар. Ты не можешь меня простить, ведь это – не истинный ты, только истукан.

Тот, кто преследовал Металлию по Тчелану, будто породистая ищейка раненую дичь, даже не имел своего разума, собственного тела, личных чувств. Всё это – просто тень её же воспоминаний, позабытых на долгом пути. Та самая цена за возвращение из Редела, за проход по направлению Тчелан-Мирсварин.

Виржитар когда-то блуждала среди теней для Мирн Разора, созданного её возлюбленным из небытия, как отголосок и отражение очередной несбыточной мечты, где имелась бы такая служба, что наблюдала бы за душевными качествами каждого н’тала, вела лунгов вперёд по земным просторам, не дозволяя оступаться лишний раз, при надобности протягивая руку, поощряя или порицая, наказывая. Воздавая всякому в соответствии с его заслугами. Тогда эта организация звалась совсем не так, как именуется сейчас.

Затем они вместе либо погибли, либо отправились в Редел, присоединяя и присовокупляя бессмертные души к бесконечности, к абсолюту Уто. И он поселился там, растворился в лучах совершенства, но она развернулась, устремляя драконий взор на Мирсварин, на Ассалгот, что вначале казался неважным и шёл под заглавием «точка отсчёта», но превратился для неё в цель на пути. Так затылок этой древней женщины смотрел уже на Редел, а очи – на Тчелан, через который лежала дорога к Пределу. На тропе она растеряла колдовские чары, свойственные любому лунгу, как и воспоминания о прошлом. У всего своя цена. И это – плата за проход назад. Теперь она никогда не сможет вспомнить ни единого заклятья, что прежде отскакивали от её губ с невероятной легкостью, не смахнёт более с длинных, изящных пальцев ни одной майновой искры, зажжённой светом её магических глаз.

Вот так дела обстояли в первом покрове, почти на заре знакомого мира лунгов.

Но разве Виржитар и Металлия – это одно и то же? Два разных отражения для единой, общей души?

— Я принесу тебе на могилу сухие цветы… вышью на твоём надгробии звёзды. Ты всегда со мной, и я беру твою любовь с собой, куда бы ни пошла…

Этими словами, словно заклинением, Металлия Дрейк вновь перемешала реальность, будто густое, загадочное варево в ведьмином котле.

Далее в тёмном, дремучем лесу она повстречала вдоль тропинки ряд бесовских истуканов, вырезанных на омертвевших корягах, которые горланили наперебой:

— Слова шифруют нашу душу…

— …но и расшифровывают её!

— Он смертный! Чело… Век! Чело… на век тебе якобы пара?

— Как можно верить тому, для кого слова не значат ничего?

— Смехотворное горе! Мне надоело твоё смехотворное горе!

Металлический Дракон, спящий внутри неё, не выдержал, она взмахнула правой и рассекла деревянных идолов, как будто всё ещё вооружённая истинным мечом. Отправилась дальше, не взглянув на подстрекателей. И Тельмасс улыбнулись ей блестящим оскалом стали.

Под ногами её были выведены чьей-то рукой слова, на чёрной, пышущей обещанным плодородием земле: «счастье – напиток дурмана для простаков; в счастье добротную душу не выкуешь».

И, у самой кромки леса, на арке, образованной двумя сросшимися деревьями, висел знак, гласящий:

«Добро пожаловать к Пределу».

Добро пожаловать, и вперёд!

Что ты ищешь? Кто тебя ждёт?

Настало время движения.

Три шага назад, и пять – вперёд.

Путеводитель по душе сквозь воспоминания завершился знаком у дороги. Знаки ничего не значат, так? Но неожиданно к страннице пришло понимание.

Ответ прост. Он на поверхности. Ответ прост, но он не обязан быть сложным и хитрым, не должен кого-то впечатлять или покорять необычностью.

Он лёгок и всплывает наверх. Не всегда самое тяжёлое – это самое ценное. И не всегда золото на грязном дне буйного горного потока – это то, что ищет каждый.

Вслед за Металлией устремились огромные стаи порхающих, прелестных бабочек, но она взмахнула руками, прогоняя их.

— Прочь! Мне не нужны провожатые! Я хочу идти дальше сама, и узнать что-то я тоже желаю сама, без помощников, строгих надзирателей и угодливых подсказчиков!

И перед тем, как путешествие завершилось, на выходе её дожидался привычный объект – широкая мраморная чаша на высокой, витиеватой ножке, наполненная чистой, прозрачной водой. Напоследок Металлия заглянула внутрь в ожидании чего-то, какого-то второсортного чуда, которое очистило бы её лицо от влияния демонического тления скверны, к примеру. От надоедливых, ничем не выбеливаемых тёмно-зелёных чешуек. Но… ничего. Она никак не изменилась внешне, всё оставалось на своих местах. Прежним.

— А ты думала, что покинешь прошлое, словно ненужный, непризнанный груз? И обновлённая устремишься дальше? Не бывать этому! Ты же дракон, а не змея. И не сумеешь так просто сбросить старую кожу и навсегда забыть то, что с тобой приключилось. Придётся с этим мириться, – строго вещал для неё внутренний голос вместо упомянутых надзирателей.

— Я не хочу мириться с прошлым. Я хочу его забыть, – прошептала странница, в надежде, что последнее заклятье в её жизни возымеет какую-то силу, но и этого не произошло.

Сражаться с будущем или сражаться за будущее? Неужели разницы нет?

— Это загромный мир… или загробный? – прошептал Валентор, глядя на то, как тонкая струйка белого клубящегося майна соткала ему два недостающих пальца на правой руке. – Тайли?

Но ему никто не отвечал, и тогда имперец шагнул в неизвестность. Занавес поднялся, и на иссиня-чёрном небосводе, на востоке чуть подёрнутом пурпурно-фиолетовой каймой, виднелись яркие огни небесных странников, что шептали чужестранцу:

— Да будет каждый твой час звёздным!

На берегу небольшого озерца со спокойной водой возвышались три угрожающие мужские фигуры, будто высеченные из каменного угля, однако ещё и просмолённые, притом. Старший брат имперца, прославленный воевода Ривер-Немма, его отец, ещё выше ростом и ещё более знатный воитель, и, наконец, дед – исполинский идол, наикрупнейший, облачённый в роскошную робу главы Палат Славословия.

— А… и вы здесь… как же «славно», – проворчал Валентор себе под нос.

На что каждый из трёх мужчин откликнулся собственным «ласковым приветствием»:

— Червяк-пожиратель книг!

— Ничтожный и жалкий заморыш!

— Великое моё разочарование!

— У меня имеется воинская доблесть и семеро крепких сыновей! – вступил старший братец, огрызаясь на историка и скрещивая руки, только подчёркивая таким образом свою обширную грудную клетку. – А у тебя что? Твоё перо?

— Я промаршировал сквозь Империю! – подхватил более массивный отец, обнажая меч и сотрясая им в воздухе. – Участвовал в трёх полномасштабных битвах! Возымел столько наград! Не запуская при этом семейного гнезда, где процветало моё хозяйство! Жена всегда меня слушалась и была кротка, продолжила мой род, подарив жизнь двум сыновьям! А ты… с трудом стреляешь из лука и исполняешь любые прихоти женщины своей! У тебя нет семьи! У тебя нет достойного занятия! У тебя нет дома!

— Я предводительствовал Палатами Славословия и слыл самым именитым учёным мужем в Лемне! В целой Империи! – заголосил громче всех необъятный старик. – А ты подвёл меня, ученик нерадивый! Перечеркнул всё возложенное на тебя, не сумев подчиниться главам других палат и ведомств! Непокорный мальчишка! Вольнодумец и смутьян! Опозорил свой род, свою семью! Вместо того, чтобы проливать свет на тёмную, мрачную Империю, предпочёл греть бока в приятном и удобном Мирсварине! Позор тебе!

— Позор! – хором прошипели все трое.

— Удобном? – недоверчиво и презрительно переспросил Валентор. – Дед, погляди, я пальцев тут лишился! – и помахал над головой невредимой, обновлённой рукой. – Ах, да. Ты же этого не увидишь. Что ты вообще об этом знаешь? Тебя и вовсе здесь нет. Здесь только я и мой голос.

Пожав плечами, исследователь двинулся вдоль берега, оставляя свирепые изваяния предков и родственников не у дел, за спиной.

— Я обладаю своей любовью к ней, и это – лучшее, среди моей добычи в путешествии. И единственно ценный трофей, – сурово возвестил Валентор, с силой сжимая руки в кулаки и размахивая получившимся орудием при каждом шаге.

Он словно грозил призракам прошлого, которые сами в сей час обернулись смутьянами и вольнодумцами, доставляющими лишь неудобства и невзгоды. Брат, отец и дед всегда давили на Валентора, но теперь чужеземец отменно знал, что от давления образуются истинные бриллианты.

Человек вышел к краю озера, за которым простирались высоченные горные пики, присыпанные снегом. Оглянувшись назад, он заметил возникшую за ним пустыню, и по рыхлой, зернёной поверхности её перемещались золотистые, змеевидные песчаные барханы. Песок тёк, образовывая формы, напоминающие замершие волны на водной глади. Целый мир. Вокруг имперца лежал целый мир, моря и океаны, дюны и скальные массивы, непроходимые лесные чащобы и равнины, раскинувшиеся по четырём… нет, по восьми сторонам Ассалгота. Тёмно-бордовый кафтан, изящно скроенный по утончённому вкусу лунгов, облегал расширившиеся плечи Валентора, а полы наряда разлетались, подхваченные и закруженные ветром. Волосы его стягивала тугая коса, скрученная в пучок на затылке, что украшала алая лента, на манер древних, среди которых историк нашёл тёплое и удобное место, но только лишь для души своей, вовсе не для тела.

— Тайли! – прокричал он и голос разнёсся по окрестностям, на сотни тысяч вех вокруг, отразился от самых высоких и самых острых горных вершин, достиг самых глубоких и мрачных впадин океана, но никто не ответил на призыв.

Казалось, что он один здесь, человек. И только лишь крошечный, едва приметный Бледный странник тускло светился, противопоставленный солнечному диску, и следил за тем, куда движется пришлый гость.

— Неужели… между нами целый мир?

Крик ещё раз промчался по земле, безответный, никем не услышанный.

— Между нами и для нас! – твёрдо, уверенно заявил Валентор и в голове его отчетливо раздался щелчок.

Одна веха, один век, тысяча двойных шагов и три раза «двадцать пять»!

Однако, он не появился в то же мгновение подле возлюбленной попутчицы, Металлического Дракона Предела, но провалился в страшную долину, наводнённую чёрными, чадящими тенями и болезнетворным, обжигающим огнём. Впереди, на горизонте, прикрытом тонкой пеленой дымного, серого облака, просматривался горящий лунный серп золочёно-красного цвета. Но стоило Валентору вздрогнуть, как задрожал и месяц, превращаясь в лезвие чудовищной косы исполинского, рогатого демона о двух ногах, прямоходящего. Длинными, острыми пальцами подземный страж сжимал древко своего разящего оружия, что срезает плоды жизни, увечит, обрекает на смерть.

…смерть. С маленькими, пылающими ало-кровавыми глазками, насыщенными демонической скверной, теперь имперец видел её воочию, но всё ещё где-то далеко от себя. За Пределом…

Путник взмахнул рукой перед лицом, будто надеясь избавиться от наваждения, и картина тут же сменилась, выставляя образ человека напротив изящного женского изваяния, изображающего Металлию, что за ладонями скрывала собственный лик от любопытных непосвящённых.

— Я… я стремлюсь тебя познать! – объявил во всеуслышание историк, но статуя не двинулась, не перевоплотилась в живое создание. – Что там, под этой коркой? Под твоей бронёй? Покажи мне!

Он подошёл ближе и постарался отколупнуть от скульптуры верхний слой, желая забраться туда, куда ему когда-то настрого запретила проникать Серебряная Звезда, Дамина Манназ – под кожу. Но надзирательства аранской звезды сейчас не отмечалось, лишь сумеречный, отдалённый свет Бледного странника мерцал за плечом чужака.

— Покажи мне! – злобно прокричал Валентор, со всех сил отдирая обшивку от статуи, под которой обнаружил не что иное… как белый свет.

Яркий белый свет. Тогда имперец сомкнул два своих любимых пальца правой руки, с которыми успел расстаться в Мирсварине, и которые уже давно сгнили где-нибудь в компостной куче на истинной земле, и слегка постучал по корпусу статуи. Оболочка вмиг растрескалась, раскрошилась, и разлетелась по сторонам, пропуская наружу заветный свет, выпуская его на волю – на родину, в места, коим он и принадлежал всегда.

Свет иссяк, и ничего не осталось.

— Единственные, кого мы можем познать на самом деле – это самих себя. Познать других – просто неисполнимая мечта, – печально прошептал путник. – Но, клянусь, я буду стараться! И покуда один из нас ищет, а второй только ждёт – мы всё равно на страже разных границ общей дороги. Следом мы обменяемся знамёнами, но неизменным останется одно – моя рука с тобой на любом из краёв, даже когда ладонь твоя обманчиво для каждого постороннего выглядит пустой!

Подняв веки с таким невероятным усилием, будто те были отлиты из сгущенного до капли огромного шара свинца, Валентор увидел всё тоже самое, что и простиралось перед его взором до провала в Тчелан. Обломки врат, арену смерти, тела погибших несчастливцев. Сине-зелёную траву возле носа, яркое синее небо над головой с надкусанным диском Дневной луны где-то на востоке, растительность, едва припорошенную магическим снегом из тончайших майновых жилок. Башню Мун-Кемелана из пал-силбани, высящуюся на фоне сизовато-бежевых гор и лениво подмигивающую наблюдателям в лучах солнца. Металлию Дрейк в своих объятьях. Её колотила страшная дрожь, сродни лихорадке, и древняя не открывала глаз, но, кажется, с ней всё было в порядке.

У врат, что распахнул Сотый чтец, высвечивалась статная фигура сильного, могучего Мизраэля, завершающего ритуал по запечатыванию червоточины. Сквозь обрывки мыслей Валентор слышал голоса Норвагорна и Элезгора, и, словно ещё оставаясь во сне, он бережно отпустил Металлию, крепко вцепляясь в ключи от башни, которые получил от Джнева ещё до этого странного и подозрительного путешествия в потусторонний мир. И, пошатываясь, но всякий раз вновь выпрямляясь, направился на поиски Роматта, ведомый исключительно одним желанием.

Имперец прошагал мимо Норвагорна, что-то кричащего то ли человеку, то ли просто возмущённо ревущего на вздорного смутьяна из Ривер-Немма. Историк искал баланс в ногах, стараясь не завалиться на бок. Не обращая внимания на претензии мастера мечей, Валентор указал пальцем туда, где находилась бессознательная Металлия. Но, совершив привычный жест правой, он вдруг понял, что пытается обозначить заданную точку отсутствующим пальцем, и быстро заменил «указующий перст» на исправный, левый. Историк прошёл мимо Джнева, сидящего на коленях с закрытыми глазами, мимо его новоиспечённой подружки Даэль, без чувств лежащей плашмя на земле. Добрался до башни, тут же отворил ключами замок так, словно сам являлся создателем запора и лучше других разбирался, как тот работает.

Пролетев три этажа по лестнице и обнаружив на каждом распластанных по ступенькам слуг, будто пьяных, он промелькнул мимо, словно бесшумная, предрассветная тень, не задев их и не потревожив ничем. Башня из пал-силбани не спасла страждущих от потоков майна, не защитила от буйства настолько диких и непознанных волн инородной Тчеланской энергии. Не утруждая себя догадками о том, что же именно приключилось, имперец, всё ещё в ошейнике, ворвался в личные покои Ткача, когда хозяин мирно спал на своём кресле, в компании приспешников.

Валентор нахмурился, затем резким движением сорвал со стены топор, висящий там то ли для красоты, то ли злорадства ради, спихнул с колен Ткача какую-то девицу в маске, вцепился в загривок неприятеля и когда тот открыл глаза, зловеще прошептал:

— Доброго утречка Вам, господин!

Раскрасневшиеся зенки Роматта налились неподдельным ужасом, словно два крошечных, но уже переспелых яблочка, лоснящаяся кожица которых готовилась лопнуть от обилия сбродившего сока.

— Ты… Это ты? – недоверчиво переспросил Роматт.

— Я! – громко воскликнул мужчина.

Туарлатор приоткрыл рот, чуть дёрнул верхней губой, но так не произвёл на свет и слова, и разгорячённый имперец за шиворот поволок лунга к знакомой, весьма скромной колоде, на которой сам лишился двух пальцев.

— Ты мне задолжал, приятель, – ещё более жутко прорычал человек, и тогда-то старик-хозяин башни забеспокоился не на шутку.

— Что ты затеял… жалкий щенок? Имперский крысёныш? Тебе… не совладать со мной! Никому не совладать со мной!

Валентор только усмехнулся, и швырнул немощного, дряхлого и по-настоящему жалкого пленника к бревну.

— Где моя книга? «Заметки о путешествии»?

Но Роматт не думал отвечать, он принялся хватался пальцами за всё, что попадалось под руку, и куда-то ползти, продолжая сопротивляться неизбежному и отпираться от неотвратимого, тогда «имперский крысёныш» опустился на колени рядом с Тёмным Ткачом. Нет, всего лишь с его немощной тенью, способной наложить кривой, уродливый след на поверхность, но никак не навредить. И, если Валентору не по нраву придётся отброшенный узор, то он неспешно отойдёт в сторону, по завету Великой Госпожи.

— Где моя книга, червяк?

Валентор впился пальцами в шею Роматта, когда «великий лунг» ещё лежал на животе. Туарлатор разразился потоком гнусного смеха. Руки человека натолкнулись на что-то прочное и твёрдое, и придушить ползучего гада у историка так и не вышло.

— Ха! Ха-ха-ха! У тебя отменный план, смертный! Решил задушить меня? Отсечь затем голову? Ну, давай, удачи! Топор-то поднять сумеешь в своих слабых ручонках, прекрасный господин? Видела бы тебя сейчас твоя матушка… или Металлия.

— Смотри, не потеряй голову. Без головы трудно найти равновесие и удержаться на ногах.

— Тебе не справиться с моим величием, не по зубам такое для блохи!

Но, как это и не странно, историк родом из Лемна держался на редкость спокойно и уверенно, и, как бы Роматт не старался оказать достойное сопротивление «захватчику» – ничего не выходило, ибо не было у него должных сил на отпор. Он сумел лишь перевернуться, взглянуть в глаза бывшему узнику, по бледному лицу которого струился пот, и потянуться к людской шее в отместку. Но, как только руки имперца перестали бороться с тайлиновым воротником Ткача, человек просто-напросто пару раз вломил в нос обидчику. Старческую голову Роматта отбросило назад от удара, и он стукнулся затылком об пол.

— С тобой справится именно тот, кто ровня тебе. Металлия, как и лунги Круга, слишком могущественны для такого червя, как ты. Посему, придётся смириться с мыслью, что падёшь ты от рук смертного с высоты своего приземистого трона.

Навечно, в грязной, чёрной и сырой норе, прахом в землице, плотью в коре, раз за разом возвращаясь в грунтовые массы. Бездушным из этого круговорота не выбраться. Червь, которого пожрёт второй червяк, более успешный и удачливый – это судьба, это навет, суть всякой звериной жизни, не так ли?

Валентор нащупал левой рукоять топора и затем обухом ударил неприятеля по голове. Роматт так ничего и не ответил, но имперец в последний миг разумного существа клятвопреступника увидел ту же самую картину, какую как-то лицезрела Великая Госпожа в очах проклятого мага Покрова, Нинлендин. Туман отступил, пелена спала, обнажая острый и ясный взор древнего, который за мгновение до потери сознания будто сразу впитал всё то, что он натворил, первопричиной чего сделался, и был таким откровением полностью уничтожен, словно стёрт. Спорот с ткани мироздания. Валентор не мог понять, не мог знать, что этот финальный взгляд у Роматта и Нин был общим, он просто продолжил вершить то, что задумал, после проводов врага в кошмар.

Подтащил увесистое тело Туарлатора ближе к колоде. Возложил его правую руку на плаху, словно на алтарь, затем ухватился за рукоять топора покрепче, выпрямился, набрал в лёгкие воздуха побольше, замахнулся, выдохнул и ударил. Лезвие угодило почти что в загаданную точку, отсекая указательный и средний пальцы Роматта, но захватило одну фалангу безымянного, ненасытное, жадное до крови и мяса. Валентор недовольно искривился.

— Кажется… я чуток лишнего с тебя взял, Роматт. Ну, что ж. Забирай сдачу.

Он собрал только два отсечённых пальца, которые всё-таки больше походили на отростки щупалец заморского, глубоководного чудища, чем на персты величественного лунга, посмотрел внимательно и безразлично на урожай жатвы оружия, и выбросил оба обрубка в узкое, незастеклённое окно башни. Оставил случайно оттяпанный излишек на месте, рядом с «господарем».

— Да пожрут эти косточки демоны, заодно со всей твоей плотью.

Имперец тяжело дышал, не выпуская из объятий топор, как в опочивальни Ткача бесшумно проник Патим. На эльфе уже никто не мог приметить более его привычный, суровый и прекрасный лик, будто высеченный древним мастером-камнерезом из подсвеченного изнутри нефрита. Кожа его посерела вмиг, глаза впали и под ними образовались тёмные, зловещие фиолетовые круги.

— Бросай оружие! – гордо провозгласил Валентор, наводя лезвие топора на вошедшего. – Узри, с какой лёгкостью я одолел твоего господина, тебя же разорву в клочья! Ибо ты – лунгидзур, а я величайший маг Мирсварина!

Он солгал, конечно, но откуда мог знать о том Патим? Иноходец видел только бездыханное тело Господаря, распластанное ниц подле плахи, что заливала кровь, и человека, возвышающегося перед побеждённым лунгом. Вооружённого, с топором в руках, с блестящего лезвия которого стекала кровь бессмертного правителя.

— Бросай оружие и сдавайся, – твёрдо повторил историк, показательно выпрямляясь и выгибаясь.

За его спиной из тонкого, длинного окна в покои лился густой, почти обладающий телесностью бледно-жёлтый зимний свет, обрамляющий и подчёркивающий тёмный силуэт победителя.

— Думаешь, я с тобой шучу? Я с лёгкостью поражу тебя одним ударом, но если ты сдашься, то обещаю, что сохраню тебе жизнь. Тебе и твоей дочери.

Иноходец-Патим, Многогривый Лев, Щитоносец золотой истины, Хранитель хрустального горна славы, ответно устремлял остриё собственного клинка на Валентора, но длань, сжимающая черенок, начала дрожать. Он медлил, и он задумался.

— Роматт проиграл, он повержен. И ты тоже. Хочешь жизнью расплатиться за игру? Ты здесь только второй!

— Я – Первый После! – прокричал соперник, но нападать так и не отважился.

Эльф, вкладывая в жест всё разочарование и всю скопленную ярость, отшвырнул меч в сторону. Холодное оружие тревожно и протяжно зазвенело, ударяясь о гранитный пол и перескакивая с места на место, пока не нашло покой и не замолкло навек. Патим шагнул вперёд, ближе к имперцу, завёл руки за голову и опустился на колени. Тогда Валентор дотронулся лезвием топора до плеча полководца в знак устрашения. Сражённый взгляд эльфа скользнул по комнате, и вскоре остроухий понял, что на плахе лежит лишь окровавленная рука его повелителя, но не шея лунга, и не голова, отделённая от тулова. Патим оскалился, собирался дёрнуться и обезвредить смутьяна, но было уже слишком поздно, ведь в дверном проёме вырисовались и Норвагорн, и Элезгор.

Патим благоразумно решил не двигаться, он покорно склонился и опустил глаза. Для эльфа это и был конец истории. Норвагорн и Элезгор, оба красующиеся великолепными, сверкающими доспехами и обнажёнными мечами наготове, недоумевающе и вопросительно поглядывали на происходящее.

— Наконец! – взволнованно прокричал Валентор. – Ещё бы чуть-чуть…

— Ещё бы чуть-чуть, – начал говорить Элезгор своим протяжным, ровным и певучим голосом, в то время, как Норвагорн взял шествие над пленником, – и мы бы испортили момент зачатия легенды.

Великий Проводник хитро улыбнулся и кивком указал на давно пришедшую в себя прислужницу, что в окружении своих подруг пряталась за бархатным балдахином кровати.

— Легенды о поистине великом маге и могущественном воине из Империи Ривер-Немма по имени Валентор, дважды на свет рождённого.

— Не подходящий час для твоих острот и издевательств, тан чатар, – пробормотал недовольный имперец, вручая Элезгору топор.

И пока лунги обуздывали ситуацию, Валентор приступил к суматошным поискам своей маленькой чёрной книжицы среди завалов бумаги на письменном столе. Он искал на деревянной подставке, искал на полках в шкафах, в сундучках для ценных манускриптов, и как только обнаружил журнал за картами с отпечатком чьего-то бокала из-под вина, небрежно водружённого на матовую, кожаную обложку, то облегчённо вздохнул, принимая сокровище в руки, обвивая переплёт взмокшими пальцами. Записи уцелели в битве за жизнь, и за совместное будущее с единственной для имперца во всём мире существующей женщиной, но всё-таки пострадали в схватке. Желание или же мечта?

Будет ли он теперь ненавидеть Роматта до скончания лет? Пожалеет ли о том, что поддался натиску чувств и дерзнул отомстить обидчику столь незадачливым образом?

И что за сумасшедший мир, где сильная любовь таит в себе страшную ненависть, а на оборотной стороне вместительного слова «нет» начертано «да», которое короче? Неужели только безразличие способно огородить от участия в этом чёрно-белом состязании, и лишь отсутствие всяческих чувств освобождает от вины, избавляет от тяги к дурному, вытравляет любые мрачные помыслы и фантазии?

Неужто жестокость, насилие, беспринципное зло – это неотъемлемые части существа и обратная сторона добра, благодатных деяний? А равновесие между ними – сухое, отстранённое безразличие? Морозная пустота? И иного не дано?

Схватка в нашей душе между противоположными силами за наше сознание, наши поступки и есть пресловутое добро и зло?.. Для кого-то это вечный бой, для других же – просто бойня…

А, может, эти потрёпанные силы «света» и «тьмы», вечно сражающиеся между собой, всего лишь жизнь и смерть, что ведут битву за нас самих? В нас самих же? И от того, кто выиграет, будет зависеть всего лишь будет жить или же умрёт испытуемый, предоставивший арену собственной души разрушительным стихиям?

Валентор для себя всё выбрал, все определил.

Он тёплый, горячий, когда-то плохой и злой, неправильно понимающий, временами глухонемой к окружающим, порой творящий невесть что, но живой, хороший, стремящийся к свету, к славным, наполненным добротой делам, с трепещущим, восприимчивым сердцем. Лишь мёртвым на землях Ассалгота свойственна абсолютная, холодная беспристрастность, лишь мёртвым дарована стабильность. Постоянство. Непоколебимая и неизменная ледяная кровь. Но… Где-то там, за новым горизонтом, за завесой ночи, у кромки зари, имперец видел свежие лучи. И ему всё ещё было необходимо собственное бьющееся сердце в груди для того, чтобы поднести его возлюбленной, как символ верности, как знак поддержи, как эмблему отсутствия перемен в единственном для него не ветреном. В любви.

А всё студёное и вечное, закостенелое, лучше оставить на разбирательство другим.

За Металлией приглядывал растерянный Лайан, пока та не пришла в сознание. Взмахнула пару раз ресницами и очнулась, как ни в чём не бывало, только перед глазами её находился разряженный аранский верховный вождь, но не имперец в лохмотьях. Сершан широко и тепло улыбнулся, приветствуя Великую Госпожу в подлунном мире живых, и она не стала тревожиться понапрасну. Будто знала без лишних слов, что с её попутчиком всё хорошо, что он невредим и в безопасности.

Подоспевшие войска, возглавляемые Элезгором и Лайаном, стёрли с лица Предела крохи разрозненной армии Тёмного Ткача. Мизраэль закрыл врата, воспроизведя своё второе именитое заклятье, нанесённое на любимый браслет, но этого как будто уже и не требовалось, ведь демоническая птица, араш, бесследно исчез, не распространив ни скверны тления, ни гнили на ближайшие долины, леса, холмы, а врата сомкнулись самостоятельно.

Металлия, уныло бродящая промеж белых осколков врат, словно выросших из зелёной, тёмной травы, разглядывала местность, попутно ища потерянный рогатый шлем, и обдумывала, что же приключилось с ней в нежданном путешествии в Тчелан. Прошлое, Зачарованный скиталец, Виржитар…

Бледный странник, дорогой, привычный и приятный взору Бледный странник – всего-то прозвище прежнего возлюбленного Дрейк в эпоху первого покрова, идейного вдохновителя современного Мирн Разора, что шёл когда-то тропой, схожей с Элезгором, и практиковал долгое отшельничество. Разве мелкая планетка на небесах Ассалгота имеет ныне какое-то отношение к ней? А к Валентору? Вряд ли.

Она заметила шлем под каменной глыбой, прибитый и впечатанный в рыхлую почву, и усмехнулась, ведь тот был цел. Да, о крепости черепов ярнов даже в Мирсварине ходят легенды, но разве может всё обстоять настолько серьёзно? Отбросив в сторону камень и очистив пропажу от комьев грязи и травы, древняя двинулась дальше, к башне из пал-силбани, вооружённая ясным близнецом Тельмасс, мечом, что не покидал её ни наяву, ни во сне, ни в Тчелане. На входе она столкнулась с Норвагорном, мастером меча и бывшим учителем пятого аркана, который сразу схватил женщину в охапку, радостный и ликующий теперь.

Всё было конечно, и для Роматта Туарлатора настал личный Предел.

Заклятье об открытии врат, начертанное когда-то Мизраэлем, светлым господином, вторым арканом Мирн Хатра, Владыкой закона, всегда держащим слово, мирно лежало посреди арены смерти. Всеми покинутое, никем не пригретое, не поднятое встречным прохожим до появления лунгов Круга. Не растворённое потоками майна из врат, не захваченное ими и не утянутое вовнутрь, не растёртое дыханием призрачной птицы-дракона в порошок, так, словно прибежище чертежу и вовсе было недоступно, и, несовершенный, он нигде бы не обрёл покой.

Мизраэль сам нашёл его. Сам размеренно подошёл туда, куда привело его смятённое сердце, опустился на одно колено и поднял то, с чем не имел точек телесного соприкосновения уже два покрова подряд. Столько поколений для смертных, столько лет. И, вот, наконец, мечта изначального хозяина ясного близнеца сбылась, и он воссоединился с проклятым заклятьем. Но… что теперь будет, что делать с конструктом дальше?

В пал-силбанических темницах Мун-Кемелана теперь содержался Роматт Туарлатор, который, придя в себя, долгое время сквернословил и поносил имперца, будто лишившего лунга не только пальцев, но и величия, не залегающего в Ткаче никогда. Узника поместили в самую узкую и сырую камеру, которую прежде занимал Валентор в одиночестве, до того, как был переселён с Великой Госпожой в более надлежащие «покои». Иноходец, как и другие видные представители Львов Взгляда, удостоились чести занимать совместные «опочивальни» Валентора и Металлии, здесь же томилась и Даэль.

Рубиновый Джнев, так и не прочувствовавший на своей зелёной шкуре всю гамму гнева, ни драконьего, ни человечьего, и выгороженный усилиями Брилла Эйана, владыки Мирн Разора, исчез. Отправился по следам злосчастных страниц, клятвенно пообещав вернуться и предстать перед праведным судом Эль’Тариота после того, как соберёт каждое заклятье, выпорхнувшее из-под его по-мрачному талантливых рук. Госпожа пятый аркан и слову остроухого не верила, ведь илар – это не лунг, но Погонщик рабов был отпущен Владыкой Элезгором, кажется, уяснившим нечто сокровенное о себе самом, не только лишь разгадавшим суть совершенного конструкта врат. Илар ускользнул, освобождённый тем, кому не требовались более чертежи или заготовки для могущественного, неподдельного колдовства.

Для Роматта Туарлатора малый круг единогласно принял весьма незаурядное наказание: воплотить заветную грёзу преступника и отправить его на прогулку сквозь врата в Тчелан, только лишь открытые не Элезгором, но Мизраэлем, по пятам несовершенного чертежа. Прямо здесь, на «арене смерти», щедро возведённой побеждённым лунгом для его собственных н’талов.

За день до исполнения приговора, Металлия скиталась в узком коридоре, в ожидании кое-кого. Его. Туннели, худо обустроенные, без фонарей и масляных ламп, без лучин и факелов уводили едва ли не ослеплённых тьмою путников в камеру Ткача. Она ждала его, и он явился. Норвагорн. Сэнмаон из Искатора.

— Тайли… – прошептал мастер меча, хозяин мрачного близнеца, – ты слышала уже о том хвосте из дурной славы, что тянется за мной и заметает иной, приятный взору след? Знаешь, что я сотворил с последователями Ткача, что я наделал?

Она положила руку ему на плечо, касаясь обнажёнными пальцами прохладной поверхности кожаной куртки.

— Для меня это не важно.

— Так страшно подумать, что я разочаровал тебя, – надломленно вымолвил Норвагорн.

— Ты постоянно меня разочаровываешь, – усмехнулась Металлия. – И непременно очаровываешь вновь. Такова цена за близкие отношения. Разве ты не знал?

Она расслабленно хмыкнула, растянула бледные губы в надменной улыбке, пробежалась пальцами по вороту куртки Норвагорна, быстро и ловко забралась к нему под одежду и извлекла нужный шнурок, тот самый, на коем покоилась злосчастная бусина с выгравированными словами «сатнун/сатнурн». И вытянула украшение на свет, но в коридоре до сих пор было слишком темно для таких озарений, однако мрак никогда не мешал лунговским глазам зреть в корень. Норвагорн не успел вовремя отреагировать, или же не захотел этого делать, и Великая Госпожа резким движением сорвала с его шеи навет, что мастер меча навлёк на себя собственноручно.

Затем она ударила разомкнутой ладонью по стене, разламывая бусину, перетирая её в порошок, и Норвагорн негодующе громко вздохнул. Сердце его замерло. На грязный пол посыпались маленькие частички наговора, которые больше не имели значения, и, соответственно, не могли возыметь власти над сильным, храбрым и могучим Сэнмаоном.

— Теперь ты свободен, Сэн, – приблизившись вплотную, шепнула она прямо в ухо дорогому другу, крепко обнявшему её торс обеими руками. – И не передавай Роматту «привет» от меня.

Норвагорн улыбнулся в ответ. Может, Металлия этой улыбки и не рассмотрела за навесом гнетущего, сгущающегося сумрака коридоров, но она определённо знала о ней. Разве Дрейк, закадычной подруге мастера мечей, его духовному близнецу, его последователю, продолжению и одновременно венцу его дела, нужны были какие-то там «зрительные подтверждения» перемен в настроении Сэна?

Она ушла, оставляя учителя наедине с патниром, принёсшим столько боли и разочарований, что Норвагорн не сумел бы выразить всё это на бумаге за скучную и тугую зиму, имей он хоть малейшую склонность к сочинению и писательству. Всегда предпочитал вырисовывать буквы и слога в воздухе остриём меча, нежели умело обточенным пером, не располагая пристойным почерком, видимо, как раз по причине небрежной очинки инструментов. Но как следует обращаться с мечами хозяин мрачного близнеца понимал отменно.

Черноволосый лунг уставился светло-зелёными, магическими глазами сквозь меттерновые прутья на ослабевшего Роматта, который уже не мог ходить без посторонней помощи и безвольно сидел посреди прелого снопа соломы, развесив потерявшие всякую решительность конечности по бокам корпуса.

— Я не расслышал, что вы там обсуждали с ней? – коварно хихикая, пропищал Туарлатор, вытаращиваясь на чарующий лик Норвагорна, омрачённый сурово сведёнными бровями. – Ютитесь по тёмным уголкам, ищите запретных объятий друг друга?

Он усмехнулся сам всему тому нескромному и похотливому, что впопыхах нарисовало ему больное воображение старого безумца, но Сэн так и не отозвался на провокацию. Лишь осторожно и аккуратно положил ладонь на навершие меча, уговаривая руку не поступать опрометчиво. Неразумно.

На среднем пальце мастера мечей блеснуло яркой искрой кольцо, увенчанное небывалым светло-золотистым камнем с жёлтыми переливами. Арашвиром, который всучил Норвагорну Мизраэль, его чаарун и возлюбленный. Блеск этот привлёк Роматта.

— Чего молчишь, упырь? Пришёл отсекать от меня куски плоти? Сдирать живьём кожу? Потешить себя, погреметь ланцетом и щипцами?

— Я – лунг, если ты вдруг запамятовал. Разве лунги так поступают?

— Ты опоздал, ваш нерадивый, вшивый щенок из Империи стал здесь первопроходцем.

Туарлатор, гневно разбрызгивая слюну, поднял вверх пострадавшую руку, выставляя её под столп тусклого света, проникающего в камеру сквозь мелкое, закрытое решёткой окно у потолка. Демонстрируя для Норвагорна два отсутствующих пальца и один усечённый обрубок фаланги. Сэн едва сумел совладать с эмоциями и сдержать улыбку, что затеяла скачки наперегонки с выдержкой и бесстрастностью в борьбе за право отобразиться на губах древнего.

— Ты первым отнял его пальцы, так что, не вижу здесь верных поводов для жалоб.

— Не видишь?! Я – бессмертный лунг! А не какой-нибудь жалкий тленный червяк из Империи!

— Валентор – не червяк. И не щенок. Он – попутчик Металлии, моей лучшей, прославленной ученицы, Великой Госпожи. Он обыграл тебя на твоих же условиях, склони голову и прими поражение с достоинством, как бессмертный лунг.

Роматт при звучании имени Металлии в ярости ударил кулаком по полу.

— Почему я смотрю на тебя, и мне нечего больше сказать? – выдавил Норвагорн сквозь зубы, скалясь.

— Может, мне следует что-то сказать? Нечто знаковое, чтобы ты вновь принялся улепётывать в ужасе, будто жалкий, шелудивый пёс? И в итоге я на пороге смерти окажусь победителем, а ты – вновь проигравшим, ибо ты никогда не сумеешь выиграть даже в партии с самыми благоприятными картами на руках, даже если твои соперники в кадрон будут неживыми изваяниями!

Но и эти слова не возымели власти над хозяином мрачного близнеца. Он расслабился, отпустил рукоять меча, ведь расплата для него замерла позади, и дальше жизнь назначала цену уже другим путешественникам. Роматт перестал злить его, тревожить душу, терзать сердце, как-либо волновать.

— Придумал для меня суровое и уместное наказание, дорогой учитель? Поделись с нерадивым, обозначь, что же это будет? Мне следовало забраться на твою ненаглядную кобылку, как представился такой шанс! Следовало добраться до тебя через неё! Сквозь неё!

Роматт потянулся к фигуре Норвагорна, но не осилил даже сдвинуться с настила.

— Я пришёл, дабы попрощаться. Прощай!

Сэнмаон, удильщик из Искатора, развернулся и спокойно направился прочь, тогда, как Роматт Туарлатор продолжал истошно орать:

— Не прощу! Не прощу! Никогда не прощу и не скажу тебе «прощай»! Буду преследовать тебя в виде безликого, в виде Тчеланской тени, если окажусь в числе заблудших душ на туманных полях! Примусь травить тебя повсеместно и проклинать! Тебя и всех твоих потомков! Весь твой чёрный, червивый род! Будь ты проклят! Своей кровью колдовской я напишу наветов на тебя! Начертаю проклятий от бессмертного!..

И куда же подевалось именитое безумие Роматта? На донышке его душонки задержались лишь ожесточение и злоба, разъедающие разум пуще яда, сильнее кислоты, уродующие сверкающие поверхности непоправимо, страшнее ржавчины.

— Но вот забава, ты именно, что смертен ныне, – печально прошептал Норвагорн, уже поднявшись из тёмных подземелий Мун-Кемелана и повстречавшись с солнечным светом, что не помедлил и ударил ему в глаза, не опасаясь получить сдачи и толчка в отместку.

Как только резкая боль от навязчивой яркости спала и Сэн распахнул зажмуренные веки, то быстро рассмотрел приятельские спины. Его пронырливые соратники занимались чем-то особенным и «важным» вблизи башни, и повелитель клинков улыбнулся.

Они наблюдали за ним, караулили? Металлия, проходящая мимо как бы случайно, оценила просветлённую физиономию друга и подмигнула мастеру меча своим инородным глазом дракона, янтарно-зелёным, с обсидиановым, блестящим зрачком-полосочкой. Но… такой ли этот глаз инородный теперь? В конечном счёте, в нём её кровь, что защищала око безмозглого зверя от потоков майна, от ветров Ранд’юра, от влияния магических крыльев призрачной птицы пару дней назад, от… множества бед и напастей. Пожалуй, для того, чтобы сохранять ясность взора не требуется участие искомых органов, выданных всякому лунгу после вступления на земли Мирсварина в эпоху Элан. Норвагорн провёл рукой по шраму, которым наградил его тот же демон, что и лишил Металлию левого глаза. Забавно… духовные близнецы угодили в похожие силки, в одну и ту же ловушку, пострадали каждый по-своему, но никто из них так и не ослеп в итоге, невзирая на отчаянные старания. Даже майн, не поддающийся уговорам, не удосужился их отравить.

Валентор, после того как пришёл в себя и чуток освоился с ролью не заключённого, но создания вольного, которому многое дозволяется, например, бродить безнаказанно под светом небес, был несказанно счастлив получить от Норвагорна назад все свои записи. Повелитель мрачного близнеца бережно хранил их, и столь же бережно передал историку. Означает ли это, что составление дорожных заметок, конструирование заклятий и писательство и есть удел человека? Его настоящее оружие, вернувшееся к хозяину сквозь мрак и тьму, всевозможные препятствия?

Когда-то Элезгор заявил, что если оружие твоё тебя покинуло, то не стоит сожалеть и плакаться о нём судьбе. Коли оно вернётся вдруг и воссоединится с владельцем – так тому и быть, это означает, что артефакт нашёл собственное отражение в другом существе, истинного духовного близнеца и жизни орудия и деятеля, творца и инструмента крепко сплетены теперь. Не вернётся – не беда, нет связи. Это работает с мечами, копьями, луками, пращами, кинжалами, но работает ли с бумагой, кистями и пером? Валентор недоумённо пожал плечами в ответ на такой насущный вопрос. Но и Драбндев, и Ваархасшир он тоже получил обратно. Клинок прославленного меча, когда-то принадлежащего предыдущему пятому аркану Мирн Хатра, Миэрши, так и не заискрился в руках имперца. Не признал в нём ни бойца, ни временного владельца.

Смешно и стыдно сказать, но какая-то малодушная и мелочная частичка историка всё же продолжала в тайне верить, что это приключится в одночасье. Что он возьмёт в руки меч, лезвие того вспыхнет ярче звёзд, ярче двух солнц и четырёх лун, окружающие лунги ахнут и признают, наконец, что и жалкий имперец чего-то стоит. Признают, что он не такая уж скверная пара для подруги их, Металлии Дрейк. Но фантазии в реальности не воплотились. Вероятно, произойди так, как Валентор задумал, всё стало бы слишком просто. Нет.

Нет, он не должен надеяться на то, что какой-то именитый меч или лук положит свой глаз на имперца и подтвердит выбор блеском майновых искр, давая общественную огласку сему свершению. Нет. Это не важно. Пусть в руках историка никогда не всполохнёт клинок, выкованный лунгом, либо другим умельцем, пусть ему вовек не прослыть героем-воителем. В душе у странника из Ривер-Немма и без того хватает жгучих, пожароопасных огоньков, и его бой иной, не мнимый, но незримый – с личной тенью, с персональным мрачным близнецом, за право обладать властью над собой, за право распоряжаться свободной волей и за право на последнее слово в собственных решениях.

Когда настал последний день для Роматта Туарлатора под светом звёзд и лун, светловолосый Мизраэль, больше известный близким друзьям под именем Кунгорат Мар, прочёл неточный конструкт по открытию врат в Тчелан всего лишь второй раз в жизни. И Металлия, и Норвагорн, и Элезгор держались начеку, готовые в любой момент наброситься на выползших из пролома демонов, но причудливые тела арашей так и не протиснулись в Предел, чуждое для них измерение. Вместо этого в разверзшиеся врата шагнул приговорённый Роматт, метающий в своих палачей испепеляющие взоры, словно тот самый демон ночи с пламенеющим взглядом из заговоров имперца, приготовленных на сон грядущий. За казнью наблюдал скалящийся Рокатор в обличье ящера, ведь именно из-за Тёмного Ткача подруга его, Самирна, потеряла значительную часть хвоста, как и возможность успешно и быстро перемещаться по воздуху. Однако, что, если когда-нибудь, в час новой счастливой звезды для белых драконов, старина Кель Олмир предпримет нечто великое и ошеломительное, из ряда вон выходящее во врачевании, призывая на помощь свежие открытия, грибные споры, чары… и как-то исправит положение бедняжки Самирны? Кто его знает? Ибо сие – уже совершенно иная история…

Второй ученик Норвагорна, промежуточный между Металлией и Исром, и срединный, но так и не выверивший точку ровного веса на собственном пути, ступил во врата лишь после того, как Великий Проводник угрожающе поднял палец в направлении преступника. Честно говоря, Валентор сильно сомневался, что обречённый вообще сумеет побороть себя и совершить этот самый трудный шаг в его жизни, и вовсе не от того, что Роматт едва мог самостоятельно передвигаться. Но потому, что Туарлатор никогда не обладал выдающимися качествами, приличествующими всякому лунгу, и не пригрел внутри ни смелость, ни решительность, будучи вместилищем множества душ. Но он шагнул, и избавился от позорной участи быть подтолкнутым стражами-хранителями.

Врата свою задачу выполнили, и лунга, в народе наречённого Тёмным Ткачом, не стало. Безразличная и безжалостная мощь майна разорвала его тело на мелкие частички. Никто не произнёс посмертных речей, никто не принялся звать беспутного по имени. Все души, пленённые и порабощённые кощунственным заклятьем, что с ними произойдёт? Неужели они тоже будут вынуждены вечность скитаться по Тчелану за неисчислимые грехи, как свои, так и своего мучителя? Или растворятся вместе с любыми воспоминаниями о Роматте Туарлаторе?

Не известно.

Валентор продолжал пожимать плечами довольно неуверенно, поглядывая на ритуал по закрытию врат. Если же Владыка Элезгор и вправду добыл совершенный чертёж, то, вероятно, однажды даже сам имперец рискнёт воспроизвести конструкт и отправиться в Тчелан на поиски истерзанной души проклятого нечестивца-Роматта. И сможет вполне безопасно выяснить, что же приключилось с клятвопреступником, разведать, получил ли тот от судьбы достаточно за свои злодеяния.

Уже после казни, расположившись на взъёме одного из холмов, окружающих Мун-Кемелан и хвастающихся высотой сторожевых башенок, Валентор созерцал местные красоты, окутанный зарослями упругих трав. Он сбросил камзол и остался лишь в рубашке, белой и чистой, такой непривычной ныне для чужестранца. Металлия отдыхала рядом с ним, почти в таком же наряде, без кафтана, без куртки, посреди зимы. Её рука покоилась на груди исследователя из Лемна, и мужчина пальцами обвивал ладонь древней. Поистине горячую ладонь.

— Мне было не по себе во время ритуала, – признался человек. – Ведь разверзать врата – страшнейший гирс, даже под наблюдением их хранителей, и сокрушителей демонов. Даже в присутствии великого Элезгора, чья магия, должно быть, не знает границ.

— Эта вольность на нашей совести. Так пожелал Сэн.

— Да, я знаю. Ещё более мне бы сделалось не по себе, если бы тебе пришлось исполнять долг пятого аркана Хатра и лишать Ткача головы. Его воротник из тайлина по-прежнему с нами. Пойдёт в оплату счетов должника?

Имперец усмехнулся и ещё раз окинул взглядом те жалкие крохи, которые сохранились от притязаний Роматта, честолюбивых и тщетных. Развалины. Упомянутый воротник из ценнейшего металла Мирсварина, не подвластного майну и колдовству, пребывал на шее «господаря» до последнего вздоха, пока врата не перетёрли тело древнего в пыль, в нечестивый порошок скверны. Вот уж точно, перемены в цепях для него! Затем, ошейник с протяжным, звонким звуком упал на каменные, белые плиты арены. Оковы Валентора из самого обыденного железа сломал Элезгор одной левой ещё в башне из пал-силбани, при пленённом Патиме и поверженном Ткаче.

— В Эль’Кавре и в Равнинном Дэле сейчас снег лежит, наверное, – задумчиво выдал Валентор.

— Если не лежит, то опускается на землю, – усмехнулась в ответ Дрейк.

— Как думаешь, когда мы вернёмся туда, снег уже растает?

— Определённо.

Валентор приподнялся, водружая руки на согнутые колени. Впился взором карих, повзрослевших глаз в белые осколки врат, рассыпанные по подворью Мун-Кемелана, и представлял, что вместо глыб лицезрит сугробы.

— Ты что же это, по снегу заскучал? – протянула Металлия, так и не сумевшая до конца подавить тревожные нотки в голосе.

Имперец не шелохнулся.

Толкуют, будто Дэйр Саисс Орла, Безупречный Великий Строитель, шестой аркан Мирн Хатра, вознамерился отстроить новые врата наилучшего образца, где-то посреди руин Сатары, всё ещё до краёв напитанных притихшим, но диким майном. На арку и колонны обновлённых врат будет нанесён идеальный чертёж об открытии, так, что каждый желающий сможет прочесть заклятье и безопасно проникнуть в Тчелан.

Многие лунги захотят пройти сквозь портал и вернуться в Редел.

Валентор печально посмотрел на возлюбленную, что лежала на пушистой траве, растянувшись, заведя левую руку за голову и упираясь в неё затылком. Она игриво поглядывала на попутчика, томно хлопая чёрными ресницами, и человек скорбно произнёс:

— Ты… ты хочешь вернуться домой? В Редел?

Многие этого пожелают. Многие, но не все.

— Что? Нет! С чего ты это взял, дорогой мой? – надменно поинтересовалась женщина.

Тогда имперец нахмурился, сжался, свёл брови воедино. Затем обхватил ноги, зашипел и застонал, весь искривился, словно испытывал непереносимую боль.

— Что… что ты вытворяешь? – взволнованно спросила Металлия.

Но возлюбленный её продолжил корчиться и истошно шипеть, и вот она уже не на шутку перепугалась.

— Что с тобой?

— Это… это всё майновый яд, вытекающий из врат. Брызжущий из отравленных уст Ткача. Крапающий с крыльев того демона… майн, что опускался на меня, прикидываясь снегом, – прохрипел имперец, распластавшись по земле и закатив глаза.

Кажется, он даже побледнел. Ещё более побледнела Металлия, ухватившаяся за ворот расшнурованной мужской рубахи и взором, полным ужаса и отчаяния, вонзилась в гостя из Ривер-Немма.

— Это всё майн… он причиняет мне нестерпимые муки. Кровь Ткача, что окропила мои руки… в противовес твоей, целительной, она отравлена ядом чёрного колдовства. Я… не сообщал тебе… дабы не печалить… – его речь стала отрывистой и неразборчивой, и Металлия в страхе пробежалась пальцами по холодным бровям говорящего.

— Что? Нет!

Он внезапно замолчал, закрыл глаза и безвольно откинул голову назад. Хозяйке ясного близнеца почудилось, будто сквозь врата всё же просочились какие-то невидимые демоны и теперь украли её дыхание. Сердце её замерло и потяжелело. Но тут по губам имперца проскочила шкодливая улыбка, остановить которую лицедей так и не сумел. Он приподнял одно веко, посмотрел на возлюбленную насмешливо, но добродушно, рассмеялся и изрёк:

— Ха! Видела бы ты своё лицо! Я до скончания дней эту гримасу не забуду! Какая же ты доверчивая и простодушная… Это тебе за то, что ты сотворила со мной, сразу по прибытии в Мирсварин. За все твои издёвки и розыгрыши. Особенно за тот, что ты провернула вместе с Миной!

Физиономия Металлии вмиг изменилась, женщина злобно оскалилась, нахмурилась, вцепилась в одежды имперца своей именитой мёртвой хваткой и принялась его трепать, выкрикивая различные ругательства. Он беззаботно смеялся, ничего не отрицая, не отбиваясь.

— Я убью тебя, грязный чужестранец! Гримъялр!

— Твои сквернословия меня только заводят, – он расплылся в ехидной ухмылке и Металлия с силой толкнула в грудь обманщика.

— Нос тебе сломаю!

— Давай, да хоть вырви его, мне плевать. Я как-нибудь иначе учую тебя…

Но она так и не исполнила угрозы, только зарядила кулаком в плечо друга и уселась чуть поодаль в оскорблённой позе, отстраняя и конечности свои и взгляд от фигуры попутчика.

— Я люблю тебя, шут, – неожиданно заявила она.

— Что ты сказала?

— Что слышал. Тебе тоже необходимо всё повторять?

— Единственного раза не одной лишь тебе всегда мало, – размыто отразил имперец, на редкость довольный.

— Я люблю тебя, – уверенно и твёрдо провозгласила Металлия, оборачиваясь к собеседнику.

Её глаза, наконец они встретились снова с очами имперца.

Валентор сделался серьёзным, приподнялся и внимательно, сосредоточенно посмотрел на хозяйку ясного близнеца.

— Ты в это веришь? – осторожно спросил он, вторя и словно потворствуя прежней Металлии, той, которая до сих пор восседала за письменным столом в Эль’Кавре.

— Я знаю это. Ты верь.

Он принял точно такую же позу, размещая локти на согнутых коленях, и задумчиво заговорил:

— Спасибо, что подарила мне новый лист путешественника. И, благодарю тебя, что он оказался действительным только в одну сторону. Помнишь те «Путеводные записи по Древним Землям»? Теперь это и моя книга, и я переписал её, для тебя. Единственной. Там лишь славные мгновения, разделённые между нами, и сладостные моменты для двоих. Магия для тебя, для той, над которой колдовство не властвует. После моей смерти, настоящей, а не этого шутовства, будешь читать журнал и вспоминать, как мы были счастливы когда-то. Без забвения путешественника и полностью под его чарами.

— Да, – ответила она почти без оттенков чувств, но предложила ему свою открытую руку, и Валентор поспешил как можно крепче сжать подаяние.

— Я уйду, но мой голос останется, – двусмысленно шепнул он, ощущая себя настоящим, неподдельным победителем, который безупречно провёл партию в карты.

Без дураков, и без королев дурачества.

— И… что же ты видела в Тчелане после растворения призрачной птицы? Узрела свой хальт?

Всякое происхождение на земных просторах, так или иначе, ценит нечто одно превыше прочих даров, достоинств, достатков. Для лунгов за маской источника спокойствия и благодати всегда скрывалось самопознание и обретение собственного хальта. Узнала ли Металлия, что это такое, заветный хальт?

Иные представители бессмертных превозносят выше всех благ блеск золота, каменьев, шорох драгоценных тканей, лязг первоклассного оружия, мечей. Шелест страниц чертежей заклятий, скрип пера, возможность извлечения прибыли, шанс накопить знания, желание заполучить незаурядные навыки и умения мастера. Многие предпочитают попросту деньги – кардны, дайны и ри.

Но истинное богатство – то, что никто не сумеет украсть или же отнять. То, что никогда не оскудеет, даже если поделишься им с целым миром. Его столь трудно заполучить, что большинство мнимо принимает сияние золота и звон монет на связке за желанную добычу. Они стремятся к богатствам так, как не владеют самым важным на свете. Но богатство таится внутри.

Ответ, столь долгое время разыскиваемый Металлией, был прост. Он всегда лежал на поверхности той самой воды, в которую древняя подобострастно заглядывала, не замечая подсказки в упор. Нет нужды куда-то переплывать, главное – здесь и сейчас. Всегда едино. Отражение, что её не отражает, и есть она сама.

Единственно верное слово – хальт – это просто «я». Хальт – это свет тлеющей в сердце мечты, будто чей-то путеводный огонь маяка, способный провести хлипкую ладью сквозь все ненастные дни и ночи, сквозь мрачные бури и разрушительные шторма заботливой дланью попутчика. Это гармония и мир, что навсегда связывают с Ределом, делая идеал неотъемлемой частью существа, куда бы ты не двинулся. Ведь ты – это ты, а твоё сердце, твой дом, навечно рядом, бьётся в груди.

И чёрные, зловонные болота, туманные поля, закостенелые развалины прошлого – это один-единственный верный путь к себе. А главная тайна заключается в том, что нет никаких главных тайн. Нет нужды, не существует необходимости в каком-то точном, чётком и всеобъемлющем прозвище, секретном, искромётном имени, отображении всяческих заслуг, деяний, талантов, титулов, слав и легенд о несметных сокровищах в одном слове. Ибо слово это и без того известно любому – слово «я» – то огромное, всестороннее я, включающее множество пластов и ипостасей, из которых и составлен каждый. Ни одно твое дело, или же исключительно твоё тело, не прошлое, не насущное, ни имена, ни названия или обозначения не в силах дать полный, завершённый ответ, начертать сей совершенный чертёж. И самое могущественное в мире заклятье – знать это и принимать себя, без масок, без мечей и брони, без оков и оговоров, без отражений.

— Ну, может и узрела, – злокозненно отбила языком хозяйка ясного близнеца, чуть закатывая глаза. – Тебе я всё равно не скажу, подлый, грязный проходимец. Лжец. Обманщик.

Она увлечённо хихикала, пока упомянутый лжец и проходимец обвивал её стройное, точёное тело пылающими руками и осыпал лицо и шею поцелуями.

— Скажешь, я знаю точно. У меня в запасе имеются верные способы заставить тебя говорить. Шептать в беспамятстве.

Редел – это заветный дом в душе и сердце каждого, кто отыскал гармонию. И каждый берёт его с собой всякий раз, как отправляется в путь. А совершенное заклятье для странника, сулящее увлекательную и безопасную дорогу – ви́дение самого себя. Теперь это имеется и в ней, этот белый свет. Главное, не позволять ему затухнуть, беречь и взращивать его исток, ведь подле таких лучей греется всё лучшее, то, что так дорого истинному лунгу, вне зависимости от (не)удачливости происхождения. И в подобные моменты просветлений все страдания, встреченные на судьбоносных тропах, не кажутся напрасными или преодолёнными впустую.

Почему именно Элезгор начертал заветный конструкт врат? Наверное, похожее осознание всегда присутствовало в Проводнике. Долгое, долгое время. Оно зародилось в десятом аркане Хатра очень давно, ещё в незапамятные времена, покрытые мраком забвения для любого путешественника в Ассалготе. До того, как Валентор повстречал Серебряного Быка. И до того, как его узнала Металлия. До знакомства и с Мизраэлем и даже с Норвагорном, прославленным мастером меча. Элезгор всегда знал, кто он такой, и от себя никогда не бежал.

Он многое знал о себе, почти всё, и прочная уверенность в этом знании не позволяла первому аркану Архива сойти с ума. Но, всё же, заклятье не далось так легко… и для него не превратилось в посредственную данность. Проводник хотел вести друзей вперёд, но лучше других представлял, что вернейшее решение – это шествие рядом, в одной шеренге, рука об руку, плечом к плечу, а не волок колесницы по пустынной дороге, запряжённой одним блестящим, безмозглым животным.

И, если знаки ничего не значат, только когда оболочка пуста, то начинку слова «я» каждый выясняет лично, наполняя её форму истинным, неподдельным смыслом, изменяя порой до неузнаваемости содержание простой буквы, общей для всех происхождений. Один символ, единая буква на часлнате и три на хатре, ведь у лунгов всегда всё сложнее. И всегда всё проще.

Глава четырнадцатая. Предел мечтаний

Лайан возвышался на фоне безоблачных лазурных небес, туго натянутых над белыми пиками Эль’Тариота. Его светлые, почти бесцветные волосы, слишком длинные теперь для верховного вождя Алых кланов, рассыпались по плечам, будто тонкие драгоценные нити чистейшего серебра, ничуть не затемнённого. Каждый волосок отчётливо просматривался на бархатистой поверхности тёмно-бордового парадного кафтана, изрядно отделанного роскошной вышивкой и каменьями, однако всё равно какого-то мрачного. На голове, вместо привычного венца Аум, аранский сершан разместил сегодня венок из плотных зелёных стеблей, украшенный самыми свежими и самыми упругими бутонами неярких, будто покрытых благородной пылью, роз. К счастью, окончание весны благоволило пышному цветению в городских предместьях.

По периметру обода венка встречались крупные, немного неровные жемчужины – символы и его родного Дэля, и личные, едва ли не именные камни божественной, черноокой сестры правителя, и любимые ювелирные вставки жены его. Жемчужные капельки сгущались в настоящие грозди у висков вождя, отдалённо напоминая детали традиционного эльфийского хурда, и повисали тяжёлым грузом почти до ключиц, похожие на волшебные виноградные кисти, глазурованные перламутром.

Воинственный лик Лайана Манназзара Дра из клана Лэйг, сершана Дэля Перевёрнутой Луны, сайлуна от аранов, столь сильно противостоял пышному цветочному убранству, что, наверное, любой зазевавшийся прохожий заметил бы несоответствие между резким видом вампирского вождя, восседающего на вороном жеребце, и этими его девичьими украшениями. Но всё сглаживали лепестки других цветов, яркие, розовые и фиолетовые, алые, что потоками лились из каждого окна, с каждой веранды на проезжавшего мимо владыку, небрежно размахивающего рукой зрителям в знак приветствия.

За Лайаном скакала верхом его многочтимая сестрица, столь полюбившаяся простому народу, Дамина Манназ, Серебряная Звезда, и младший брат повелителя, Слаон. А следом бессчётные ряды аранской воинской знати, командиры, обычные солдаты и однотипные бойцы в лучших нарядах. Эль’Тариот рукоплескал Лайану, и промеж белоснежных, выхоленных пальцев его сыпались миллионы цветочных лепестков прямо на чело вождя, будто ароматный, сладчайший дождь признания. Пурпурные, ярко-синие, индиговые и изумрудные знамёна, богато отделанные золотой оторочкой и кисточками, развевались на ласковом ветру, подхватывая общий гимн ликования.

И никакого бледного покрова позора на голове Лайана, принуждающего и скрывать его происхождение, и одновременно подчёркивать оное. Вампирский господин самодовольно улыбался, искривляя губы в надменной ухмылке, обнажая острые, длинные клыки дикого зверя. По уголку рта вождя потекла капелька бурой, бурлящей крови, он вздрогнул и проснулся.

Все сладостные, терпкие и горячие переживания вмиг улетучились в широко раскрытые окна опочивален, через которые задувал тёплый прибрежный ветерок. Лайан неосознанно потянул указательный палец ко рту, но вместо крови на губе обнаружил слюну и недовольно нахмурился. Негоже ему расплываться в себялюбивых и тщеславных мыслях, растворяться в столь ядовитых грёзах, словно глупому мальчишке, которому привиделось ночью, как он в одиночестве поражает испепеляющего армии дракона-захватчика, а затем поглощает целого поросёнка на пиру в собственную честь.

Лайан откинул покрывало, сел, опустил босые ноги на прохладный каменный пол, и уже было собрался то ли затворить окно, то ли навестить веранду, скрывающуюся за струящимися занавесками, как жена его, спокойно лежащая рядом, тихо произнесла:

— Что приснилось тебе, мой господин? Что-то тревожное?

— Нет, всё в порядке, Серид. Спокойно спи.

Это был всего лишь сон. Яркий, праздничный, преисполненный торжеством и ликующими чувствами, которые бережным теплом отогревали печальное сердце Лайана. Но почему тогда он ощущал себя столь опустошённым по пробуждении? Неопытным, неумелым, тщедушным юнцом?

— Лайан, ты ведь знаешь, что мой клан славится превосходными Созерцателями и Толкователями сновидений. Я могу истолковать твой сон, если он так взволновал тебя.

Покорная и учтивая жена верховного вождя, что уже носила их первенца, продолжала настаивать на своём, пока Лайан неспешно продвигался к распахнутым ставням. Он замер на границе, разделяющей пространство опочивален и всем тем, что притаилось за пределами замковых стен, окутанный полупрозрачной тканью разлетающихся занавесей. Посмотрел снисходительно на благоверную и ласково произнёс:

— Нет, спи. Я лишь на мгновение отлучусь. Чтобы разгадать смысл этого сна нет нужды обращаться к костям и таблицам провидцев, даже к толкователям. Всё слишком просто и обыденно.

Серид провела пару раз рукой по выступающему животу, но возражать не стала. Только лишь перелегла на иной бок, повернулась на другую сторону, закрыла глаза и провалилась обратно, во мрак. В собственные честолюбивые, но не очень чистые грёзы.

Верховный вождь выбрался на веранду, попутно затворяя за собой двери, дабы те не пропускали излишнего шума и не будили понапрасну его беременную жену, которую Лайан постепенно обучался любить, как следует. Затем безразличным, расслабленным шагом городского повесы подошёл к перекладине и водрузил свои могучие руки на резной мрамор ограждения.

Здесь, с высоты Кален-Цопа, как правило открывался первоклассный вид на Залив Змеи, однако окна предоставленных вампирскому сершану покоев выходили не на Море Снов, но к сердцу Эль’Тариота. Ночной город растянулся перед взором держателя венца над Аум так, словно бы удобно расположился на его царственных ладонях.

Плотный воздух, перенасыщенный влагой из-за обильных, проливных дождей, сохранял в себе дневное тепло, но, в отличие от летнего, ещё приносил облегчение, как и букет густых цветочных ароматов, ведь всё в окрестностях благоухало. Широкие улицы, изящные, высокие дома знати напротив, башни магов, городские парки, раскинувшиеся посреди центральной площади, здесь как будто ничего не изменилось вовсе лет за сто… Сегодня, в час звезды Литра́кс, глубокой ночью, все цвета яркого и пресыщенного красками оплота древних смешались в чёрные, сизо-серые и коричневые оттенки, разбавленные приятным, тлеющим свечением городских фонарей и жаровен, отданных на попечительство специальным службам – смотрителям за осветительным огнём. Смотрители огней никогда не спали по ночам, посвящая личный труд удобству и красоте, вечно на службе местных жителей. Рыжее, янтарное пламя отражалось в лужицах на дороге.

Блестящие, мощёные камнем улицы подмигивали наблюдателю, и Лайан усмехнулся, сам над собой. И подмигнул себе же. Эти сны… ничего хорошего. Разве должны кому-то его положения видеться такие непотребные глупости, вроде торжества и всеобщего признания?

Во всяком случае, уж получше того сорта грёз, в которых под платком жены сершана прячется Металлия Дрейк…

По прибытии в Эль’Тариот Лайана не встречало всенародное ликование и ливень из лепестков роз, как он мечтал, однако, и для него впереди было уготовлено что-то важное. К примеру, звание сайлуна от вампиров, которое ему позволили забрать назад, и кресло на собраниях Мирн Каса в Нат Комсате, обещавших вскоре сильно измениться. Даже эти чудесные, роскошные покои, в центре города, в самом Кален-Цопе, выданные Лайану не без помощи Металлии, но всё же… Даже они олицетворяли ту признательность, которую теперь испытывали лунги по отношению к аранскому происхождению.

Но что насчёт других?

В частности, эльфов? Крайциан Себр из рода Актерн проявил не только образцовые сумасбродство и непокорность, но и смекалку, и выдержку, и вероятно сумел бы даже разгромить войска Аэнов, заодно с присланными им на выручку отрядами Покрова. Или, хотя бы, долгое время смог сопротивляться осаде в Инлир Ли Оне, если бы туда не заявился Лайан во главе собственного войска и не распугал бы всех мятежников страшными сказками и облаком из предрассудков, окутывающим ныне почти всякого арана мрачной дымкой в глазах несведущих. Противостояние двух родов бессмертных ниедов, правителей Инлир Ли Она и Крам Аэля, завершилось, Актерн сдались, обескровленные, но вовсе не благодаря пристрастию вампиров к упомянутой багряной жидкости, но исключительно по вине раздувшихся притязаний на власть одной конкретной семьи.

Крайциан Себр предстал перед разбирательством, возглавляемым старейшинами от каждого видного эльфийского рода и высокопоставленными лунгами Круга, совместно с ицолями, митриникийцами (но не караванщиками, запятнавшими честь) и даже вампирами, принятыми обратно в лоно правителей Предела. И был приговорён к смерти, за все его злодеяния и преступления, особенно свершённые в отчаянии, в последние дни удержания узлового города Северо-восточного Дэля. В компании ревностных приспешников он отправился на казнь под гнётом бесславия, презрения, с попранием и укорами в руках.

Пожалуй, одна мелочь из сна Лайана всё-таки безоговорочно сопоставлялось с реальностью – вождь, как и любой другой выходец из высокого аранского происхождения, не должен был более на улицах светлого города покрывать голову платком в знак позора. Ведь позора не осталось, и каждый житель был обязан именно, что узреть и внимательно рассмотреть лик собственных спасителей и учредителей порядков, закона, мира и благоденствия. Но откуда смертным было об этом знать?

Обычные смертные люди, даже соктны и нифаторийцы, всё ещё недоверчиво и предосудительно поглядывали в сторону аранов, опасаясь их демонической жилки, бесовского блеска в глазах, жажды крови и проклятья Атен, всех тех загадочных и странных болезней, от произвола которых страдали вампиры и которые распространяли сами. С последним обстоятельством Лайан Дра уже начал борьбу, запрещая кланам близкородственные связи и, напротив, упраздняя строгий запрет на браки с представителями иных провинций, в надежде предотвратить аранское тление. С горячкой крови всё было гораздо сложнее…

Но, всё же, в эту стройную вереницу событий закралась очередная несправедливость, очевидная не одному только Лайану. Металлия Дрейк тоже считала, что напрасно простой люд избегает вампиров, и напрасно никто не разъяснил народу, что именно могло приключиться по вине Тёмного Ткача, и кто именно предохранил Предел от подобной напасти. Никто не растолкует это обывателям, да и некому заниматься подобными вещами...

Жители Предела продолжали вести скромную, тихую, мирную жизнь. Есть, спать, плодиться и размножаться, укрытые стенами своих тёплых и уютных домов со всеми удобствами, будто бы предоставленных взаймы другими происхождениями. И ни до чего им не имелось великого дела, ни до перемен Лайана, ни до обновлённых устоев и законов Круга, ни до краха или же торжества Ткача, покуда над крышами их жилищ клубился горячий дым в холодное время года, а в жаркое родные коморки продувал насквозь солёный ветер, принесённый с Залива Змеи, вместе с судами, нагруженными заморскими угощениями, винами, крупами, и прочей снедью. Ведь рядовой смертный никогда не поднимает головы на ночное безоблачное небо, и вряд ли заметит, что звезда-Ткачиха – Сатамор – вдруг стала Тёмным Ткачом. Что блеск её померк, обрекая Предел на мучения, хаос. Войну. Бесконечные поглощения душ.

Узнали бы они вообще перемены в лицо, или не осмелились бы взглянуть в глаза нововведениям? Не приметили бы, лишённые зрения при рождении? И узнали бы простолюдины, что с ними дурно и несправедливо обходятся, если бы рядом не нашлось высокого создания, способного указать на то?

Лайан нахмурился, постучал сложенными пальцами по ограждению веранды, выбивая некое подобие лёгкой музыки, затем надменно фыркнул и отправился обратно в опочивальни, к супружескому ложу. Какая теперь разница, когда почти всё решено, и почти всё разрешилось в лучшую сторону?

Неужели он настолько жалок и ничтожен, чтобы стараться исключительно ради признания и принятия аранов другими происхождениями? Делать всё во имя одобрения каких-то там смертных, волочащих по большей части неосознанное существо?

Заключая в объятья тонкое, хрупкое тело жены, отчего-то столь разгорячённое этой ночью, он всё-таки улыбнулся. Может, смертные ничего не знают о Тёмном Ткаче, и сидят разобщённые, каждый в собственном доме, словно в личных владениях, в частном, замкнутом Дэле, в отведённой лишь им крепости-тюрьме. Но Роматту Туарлатору, как и его приживале, Крайциану Себру, удалось провернуть то, что оказалось не по силам даже прославленному Владыке Элезгору, как и Кругу лунгов – объединить высшие происхождения, для общего блага, для общих целей. Повсеместно. Везде.

Неуловимая, но прочная нить перемен, как и объединения, пронизала весь Эль’Тариот. Целый Предел. И начала она с разорванного Покрова.

Долгие луны не утихали споры о том, что же предпринять с магическим Покровом, но явственным оставалось одно – сколько не возбраняй магам собираться воедино, они всё равно непременно примутся за старое. Сгущаться, обмениваться знаниями, делиться приобретёнными конструктами – всё это словно плещется в венах сподвижников майна, заместо печально-демонической аранской крови в вампирах и эльфийских вин в остроухих. Такое запрещать совершенно бессмысленно, точно также бессмысленно, как и пытаться разлучать колдунов с потоком волшебной энергий. Ведь подобная разлука сводит с ума, осуждает на нестерпимые духовные муки, увечит.

Вед Шарим Ласс (Бессмертный) и Морка Варшарна, первый и второй арканы Покрова, Великий Конструктор Заклинаний и Великий Совершенный маг попытались сделать организацию более безопасной, как для самой себя, так и для мирных жителей Мирсварина.

Сначала лунги, некогда весьма высокомерные и нетерпимые, допустили лунгидзуров на самые высокопоставленные должности Йодена, затем расширили число арканов, но ограничили срок службы в одном звании для одного лица, выделив на это сорок лет. Теперь каждый соискатель обязался пройти сложные и утомительные проверки и в Покое, и в Тчелане под наблюдением своих будущих соратников и восставшего из пепла (или, вернее, выплывшего из бездны) Мирн Разора. Претендент на пост также обещал предоставить все личные рукописи и наработки, каждое заклятье, но и после испытаний имел право занимать какую-либо должность лишь раз в жизни.

Но, многие по-прежнему не доверяли членам Покрова, несмотря на всевозможные предосторожности, ведь ещё столько подозрений колосилось на разрыхлённой, удобренной майном почве, ведь ещё столько мрачных тайн теплилось в тенях от магических брогов. Дэйр Саисс Орла, шестой аркан Мирн Хатра, ныне очень занятой строительством лунг, продолжал нервно посмеиваться и подтрунивать над закадычным приятелем (или заклятым врагом?) Ведом Шаримом, даже когда не имел на то достаточного количества времени, выражая тем самым общее напряжение.

Круг, который, как считалось, разомкнулся, восседал за обширным столом, пытаясь привести общие дела в надлежащий вид и наметать планы на будущность. Большинство лунгов и добрая часть ицолей спала и грезила о том дне, когда врата на Сатарийских равнинах будут завершены, и всяк желающий сумеет безопасно отчалить в Тчелан, на поиски Редела. Даже бывший сайлун древних, Эвола, первый аркан Мирн Хатра, Великий путешественник и странник, знающая дорогу, отказалась от своего поста, полностью поглощённая мыслями о возвращении домой. Она решила, что, раз лунги покидают Ассалгот, то и председательствовать на каменных тронах в Нат Комсате, зале зелёных огней, не имеет более никакого смысла. Но прочие члены совета не соглашались с подругой, веря, будто Круг вовсе на разомкнулся. А даже если и так, то лишь для того, чтобы принять в свои слаженные ряды новые звенья, которые только укрепят конструкцию, но отнюдь не покоробят её.

Пока двери Покрова лишь начинали распахиваться перед лунгидзурами, в Архиве уже давно властвовали представители разных поколений одних и тех же семей соктнов, а вовсе не Великий Проводник, Элезгор. Но хозяин Сверкающего клинка ничуть не печалился об этом, наоборот, он сам желал отойди во мрак, на задний план, пропуская вперёд способного и деловитого Ограка.

— Соктнауны поработят всех прочих работников Архива, знай это! – проворчал Кель Олмир, щурясь левым глазом и одновременно выпячивая правый.

Эта странная, жутковатая гримаса показалась Элезгору смешным, кривым подобием дорогого сердцу друга, и он расслабленно хихикнул. Кель водил взором янтарных глаз по книжным полкам, уютно расположившимся за спиной Проводника под кровом небольшой библиотеки.

— Наверняка, они и ныне за нами наблюдают! Шпионят, словно тенерукие братья Разора, выискивают нечто незримое, строят козни. Однозначно!

Элезгор продолжал нескромно улыбаться, не готовый поверить в то, что его древний приятель, славящийся свободой взглядов и незамутненностью оных предрассудками, говорит сейчас целиком и полностью всерьёз.

— Они приберут здесь всё к своим когтистым лапкам! Заметут всякий листок под свои мелкие, чешуйчатые телеса, и примутся его высиживать! Будь уверен, затем уже ни один бессмертный, даже лунг, не сможет вовремя и без унижений заполучить необходимый документ! И ведь это я молчу о том, что никто и никогда не удостоится больше права свободно прогуливаться по Архиву, без всяких там бумажных пропусков, и уж точно впредь не вынесет отсюда хотя бы единственный рукописный текст! А работу в Центральном Хранилище отныне сумеет найти лишь соктн-выходец из определённой семьи! Ведь делать поблажки и закрывать глаза на недостатки родственников – родовая черта соктнов!

— Бессссчественно, – Элезгор зашипел на Келя, подражая речи мелких, синекожих чешуйчатых «поработителей» Архива. – Вернее, естественно. Друг, ты спятил. Это всё те грибы… те грибы…

Металлия непринуждённо захихикала, пристально обследуя Чёрного лекаря, хозяина Чадящей башни, ведь тот не имел привычки покидать зону своего природного обитания, будто сам принадлежал к малому и низкорослому происхождению соктнов. И в тусклых лучах света, проникающих сквозь узорчатые, решётчатые окна архивной библиотеки выглядел необыкновенно. Будто диковинный зверь.

— Не беспокойся, Аман-Тар, – возвышенно объявил Элезгор, взмахивая рукой в воздухе, облачённой в тёмно-красную перчатку, – ты сохранишь за собой возлюбленное звание шестого аркана Архива. Прижизненно и посмертно.

— Если думаешь, что я об этом пекусь – значит, спятил ты! – вдруг огрызнулся Кель, но тут же остыл, поднося к губам прохладительный напиток в изящном стеклянном бокале.

Валентор, который расположился в отдалении от лунгов, но отменно слышал каждое их слово, только бесшумно растянул губы в улыбке. Не моргнул, не двинул бровью, даже взгляда не оторвал от книги, что держал в руках.

В Эль’Тариоте всё шло своим чередом, и здесь любому, вхожему в Круг лунгов, приходилось соответственно наряжаться. Валентор не мог более носить ветхие, потрёпанные одежды, прошедшие через массу испытаний, исписанные следами дорожной пыли, пота и крови хозяина, усыпанные пятнами чернил. Сегодня на имперце красовался выдающийся кафтан, сложно скроенный и составленный из многих частей, в необходимых местах прочно обтягивающий тело, в других же предусмотрительно от него отлегающий. Пошитый из лучших тканей, что можно было приобрести за деньги – плотного, ворсистого бархата с набивным рисунком, вышивкой блестящими нитями и отделкой камнями, и подкладкой из тёмно-фиолетового, гладкого, словно ночное небо, шёлка, убор создавал особенно благородное впечатление. Несмотря на скорое приближение лета, имперец обматывал шею шарфом почти до подбородка, и всякий раз надевал пару перчаток, ведь они помогали скрывать отсутствие двух пальцев на правой руке. Немного отросшие волосы чужеземец укладывал на манер лунгов, и теперь даже его тень, угодившая на кипенно-белые улицы города, мало чем отличалась от теней его знаменитых друзей.

— Напрасно наша Великая Госпожа отказалась от поста первого аркана Мирн Хатра в своё время, как и от звания сайлуна, ведь она воистину – самая многочтимая путешественница и странница, знающая дорогу! Кому сейчас, как не ей, занимать освобождённое кресло? – провозгласил Элезгор, опять взмахивая руками.

Но после сказанного тут же получил удар в плечо от упомянутой Великой Госпожи, которая только в условиях полной секретности поведала Проводнику о своём странствии в Тчелан возле арены смерти Мун-Кемелана.

— Речь тогда заходила исключительно о звании сайлуна, мой господин. Но, не понимаю, о чём ты вообще толкуешь. Это всё те грибы… те горчичные грибы.

Она оскалилась, обнажая ровные и белые зубы, по которым поспешила провести язычком, надменно прищуриваясь, и Элезгор звонко рассмеялся, ухватившись пальцами за собственные волосы.

— Я знаю, Тайли, это не вяжется с твоими планами, но… – немного невнятно настаивал Серебряный Бык, однако взор потупил.

— Никаких возражений, Аман-Тар! – строго, но всё ещё с долей игривости, отчеканила она.

— Скоро в Мирн Хатре отпадёт любая нужда, – вставил размеренным тоном Мизраэль, упорно не расстающейся с личиной властелина выдержки.

Ни одна мускула на его лице не дрогнула, но каждый присутствующий и без того знал, что на уме второго аркана.

— Кто будет в Мирн Хатр вхож, когда не останется тех, кто говорит на хатре? – добавил светлый господин, белый волк.

— Как по мне, так ряды тех, кто понимает хатр лишь приумножаются, – в подтверждение этому Элезгор бросил нескромный взгляд на будто бы непричастного имперца, стоящего за его спиной. – Отмечу только, что я ещё здесь. И я вроде бы занимаю прежнее место десятого аркана Хатра, а ты, Владыка закона, несёшь бремя второго. Твой чаарун – третий, Дэйр – шестой. Тагинвайр – девятый, а наша любезная прелестница с разноцветными очами – неизменный пятый.

— К слову… – из маленького бархатного мешочка Металлия высыпала на стол перед Серебряным Быком свои именные печати. – Изволь это принять назад, как первый аркан Архива, пока сам ещё не отступил от дел.

— Нет, – твёрдо и неоспоримо выпалил Элезгор.

Не смотря на госпожу пятого аркана, даже бровью не поведя в её сторону, он просто возложил собственную длань поверх её хрупкой ладони и сжал пальцы древней в кулак, желая сохранить все именные печати за подругой, в её руках.

— Нет, не надо так, – более мягкосердечно изрёк Элезгор после затяжного молчания. – Я знаю… поправка: мы знаем, ты желаешь покинуть Предел. Но, это же не навсегда. Это ведь не навечно. Нет нужды прощаться со всеми печатями, с арканами, с петлями…

Кель нервно закашлялся. Поперхнулся вином? Норвагорн стыдливо увёл взор с двоих лунгов, что за долгое знакомство превратились для него в самых дорогих и самых верных друзей, помимо чааруна. Мизраэль скрестил конечности и громко хмыкнул.

— С кое-какой печатью распрощаться имеется нужда, – выдала Металлия, не посмевшая отнять у Элезгора собственную руку, вообще как-то двинуться. – И ты это знаешь отменно. С печатью пятого аркана. Но кто займёт мое кресло, пока меня не будет рядом? Кто на него сядет? Я не пожелаю никому такой доли среди друзей.

Элезгор высокомерно улыбнулся и легонько похлопал Великую Госпожу по тыльной стороне ладони.

— Нашёлся у нас один доброволец.

— Это кресло… трон пятого аркана Хатра, Молота закона и правды, покрывает корка льда. Он холодный, и мороз проникает в кости всякого, что посмеет присесть на него, – убедительным тоном увещевала окружающих Металлия.

Но Норвагорн многозначительно улыбнулся и заметил:

— Холодный и после тебя?! Небывалое дело! Скорее горяч настолько, что никто не осилит и мгновения протянуть на нём, будто на углях.

После этих слов Валентор нахмурился и принял здравое и взвешенное решение отойти ещё дальше от беседующих, как и держать собственные уши на более выверенном расстоянии от второсортных острот мастера меча. Он начинал привыкать к шуткам третьего аркана Хатра… но всё ещё не привык.

В библиотеку неспешным, размашистым шагом прошёл Лайан Дра, стуча о мраморный и блестящий пол каблуками изысканно выделанных сапог. На его поясе раскачивался парадный меч в ножнах, призрак которого изредка мелькал между складок роскошной, тёмно-индиговой мантии вождя.

Металлия Дрейк сегодня облачилась в кафтан точно такого же цвета – тёмно-индигового. Убранство, выполненное из златошвейного бархата, скрывало под собой иное одеяние из светло-серого атласа, которое более плотно облегало тело, у́же сходилось в талии и, наоборот, расширялось от бёдер. Сборки и складки сзади и по бокам рисовали силуэт, отдалённо напоминающий платье, но, всё-таки, это был кафтан длиной до колен, дополненный штанами. Она надевала платье, совсем недавно, на очередном пиршестве Тагинвайр, Госпожи-из-Золота, но всегда отдавала предпочтение штанам.

Как только в залу проник Лайан, Металлия вдруг всё поняла. И никакое случайное соответствие цветов верхних одежд двоих старинных приятелей не могло так же отчётливо свидетельствовать в пользу её догадок, как хитрая улыбка Великого Проводника.

— Нет, только не Лайан, – растерянно прошептала Металлия, поглядывая в прозрачные глаза Серебряного Быка. – Ему и без того хватает скорби и досад.

— Расслабься. Он захотел так сам, – отозвался Элезгор, чуть прикрыв очи. – Это будет хорошо для Круга. Для Мирн Каса. Славно. Разве нет? Разве аранское происхождение не заслуживает достойного аркана?

— Достойного, но не пост палача!

— Господа, великочтимые лунги, эр-Аман-Тар! – отчеканил верховный вождь, сершан, как только добрался бодрым шагом до стола переговоров.

Металлия и Элезгор, наконец, перестали шептаться, и посмотрели на соискателя.

Лайан тепло улыбнулся для Дрейк, однако резко вздрогнул, приметив бутоны свежих роз и золотую шпильку с крупной жемчужиной у женщины в волосах, наполовину собранных и уведённых от лица плетением кос. Это неловкое телодвижение, тревожный жест, остался для присутствующих едва ли замеченным, замаскированный складками богатых аранских одежд. Но её наряды… и эти цветы, и перламутрово-белый жемчуг среди локонов – словно отражение и прямая отсылка к ночному, приторно-сладкому сну верховного вождя.

По статной спине Лайана пробежались мурашки, и он страстно желал встрепенуться всем телом, дабы отмахнуться от них, сбросить с себя их влияние, но ничего не сделал, только улыбнулся ещё более располагающе.

Древние выказали сайлуну от вампиров должное его положению почтение, но Металлия не обмолвилась и словом, лишь потупила взор. Она не знала, что сказать.

Лайан занял место возле лунгов, сев на один из стульев с высокой спинкой, украшенный замысловатыми узорами. Постепенно он включился в ход беседы.

Сершан Дэля Перевёрнутой Луны назначил себе в соправительницы сестру, Дамину Манназ, что вызвало радостный отклик у простого народа и отозвалось в сердце почти каждого вампира не знатной крови. Это событие резко возвысило славу и венец вождя едва ли не до небес. Мина, долгое время занимающаяся неотложными делами в Дэле, пока старший брат её отсутствовал, сражаясь на стороне лунгов, и кочевал от южных границ Предела к чуть ли не самым крайним северным, приняла тяжкий долг без великого наслаждения и ликования. Но, всё же, приняла. Теперь она лично спешила в Эль’Тариот, дабы опробовать новоиспечённое (или свежевысеченное) кресло на Мирн Касе рядом с Лайаном.

Из эльфов в зал зелёных огней пригласили представителя от всякой видной семьи, не только лишь от правящего рода Аэнов, с призрачным упованием на то, что власть жаждущие перестанут бороться между собой за желанный трофей – за трон и звание Властелина горизонта, Владыки созвездий.

Уцелевшие лунги даже думали привлечь к советам и выходцев из представительных и родовитых людских семейств Предела, предлагая им возможность повлиять на дальнейшее развитие города, на судьбу Дэлей, и поучаствовать в прокладке русла для потоков обоюдных надежд.

После того, как организационные вопросы были разобраны, и лунги малого круга начали расходиться, Лайан тихо прошептал, наклонившись к Металлии:

— Видишь, я же говорил, что когда-нибудь буду сидеть рядом с тобой на собраниях.

Она широко улыбнулась, не смотря на правителя, но затем произнесла:

— Впрямь, ты пророк и чёрный маг, вампир!

Элезгор выбежал из зала первым, так и не изъяв печати Металлии, а самую главную, и самую излюбленную её, ту, на которой изображался дракон, поддерживающий щит, всучил обратно госпоже. Вероятно, хозяин Сверкающего меча прав. Зачастую, так оно и происходит – Элезгор оказывается неизменно правым во многом. Однако, во всём ли?

Металлия хочет покинуть Предел, и Мирсварин, под руку со своим любимым, со своим верным и преданным, надёжным попутчиком Валентором, но ведь даже это не навсегда. Она вернётся. Они оба вернутся, ведь нынче тонкий дух Мирсварина тёк в их жилах вместе с кровью, взамен майну, либо заодно с ним.

— Ты воистину решился на это по собственной воле, а не из-за истлевшего чувства долга, что наследовал ещё от отца? – требовательно спросила Дрейк, устремляя свет своих ясных глаз прямо в сердце Лайана.

— Да, моя госпожа. Не надо тебе печалиться об этом. Не беспокойся обо мне. Я разберусь с этим сам, как-нибудь, – вождь усмехнулся чуток надменно, пытаясь выгородиться и сделать вид, будто такой выбор ничего ему не стоил, и будто пост пятого аркана, досточтимого палача, ничем его не пугал.

— Не надо… – Металлия аккуратно придвинулась к собеседнику, случайно задевая его руку мизинцем – …жертвовать чем-то для того, чтобы отпустить меня.

Но она носила перчатки, и это прикосновение не имело ни смысла, ни власти. Не было в нём и капли колдовства.

— Я не могу тебя отпустить, ты это знаешь. Не могу, потому, что не желаю. Отпусти себя сама.

Ничего не отвечая, Дрейк поднялась на ноги, зашла за спину непреклонного Лайана, положила руку ему на плечо и по-дружески то потрепала, затем прошуршала по залу в сторону книжных полок и скрылась. Отправилась на поиски Валентора.

Трудно поверить, но Лайан Манназзар Дра из клана Рифн Лэйг, сын Арнины и Шада Юсмаула, брат наречённой Атен, сершан Дэля Луны-оборотня, сайлун от аранского происхождения на Мирн Касе, Возлагающий Венец Аум, сидел в тот день в архивной библиотеке и улыбался. Может, Металлия Дрейк и ушла, но её запах, разбавленный весенним ароматом роз, с ним остался. Навсегда. Никому в этом мире не по силам отнять у Лайана столь древний дар, никто не сумеет вытравить из вождя стойкое благоухание правды, той, что он знал наверняка.

В тёмном коридоре, уводящем прочь от хранилища книг, другой лунг, черноволосый и зеленоглазый Норвагорн, мастер меча, отчитывал своего чааруна, стараясь тем не менее вести себя тихо и неприметно:

— «Скоро в Мирн Хатре отпадёт любая нужда»?! Зачем ты это выдал? Тебя кто за язык дёрнул, демоны?

Мизраэль скорчил самодовольную гримасу, сложил руки на груди в привычном жесте и продолжил неспешно продвигаться на выход, прикрытый полумраком прохладных, скудно освещённых коридоров.

— Тебе придётся сказать им правду. Тебе придётся сказать это ей. Зачем ты тянешь? Так станет только хуже. Скажи, либо я сам скажу.

— Нет! – запротестовал третий аркан Хатра, обгоняя чааруна и преграждая ему путь. – Нет, нет, нет. Ещё рано. Я скажу позже. И сделаю это сам, без твоего содействия. Изволь держать себя в руках. А собственный язык – за белыми зубами.

Мизраэль лишь издевательски проиграл бровями, давая возлюбленному понять, что, ему-то лучше других известно, насколько может затянуться нежелание хозяина мрачного близнеца рассыпаться в объяснениях перед теми, кто этого по-настоящему заслуживает.

— Не делай такого лица! Иначе я быстро сотру эту спесивую ухмылку с твоих губ! – прошипел Норвагорн, упирая кончик указательного пальца в нос светловолосого.

— Как же, позволь спросить? – ядовито усмехаясь, протянул светлый господин.

Но тут промеж двоих лунгов втиснулся кое-кто третий, слюнявый и настырный. Он принялся беспокойно что-то вынюхивать на одеждах чёрно-белой парочки, орудуя собственным сплющенным носом и возбуждённо сопя.

— А-а-а! Погляди, кто это? Ты ещё жив, здоров, приятель? – обратился Норвагорн к Игн Сеху, что с лёгкостью отыскал в лабиринтах Архива знакомые запахи друзей своей истинной хозяйки.

Мастер меча присел на колени рядом с рлаш’йодом, который без устали носился взад-вперёд по коридору, неизменно возвращаясь к мужчине и позволяя приласкать себя или почесть за ушком… то есть, за скрюченным рогом.

— Старичок ещё храбрится! – усмехнулся Сэн, намекая на порядочный возраст зверя. – Твоя хозяйка там, ищи её! Где хозяйка? Где?

Игн Сех, радостно хлюпая слюной, помчался в заданную точку, проскальзывая по мраморному полу приличные расстояния. Норвагорн рассмеялся, но Мизраэль неодобрительно закатил глаза и затем объявил собственный беспощадный приговор:

— Скажи ей.

Черноволосый искривился и медленно побрёл за Сехом, назад.

Когда Норвагорн вернулся в маленькую, припрятанную от посторонних глаз библиотеку, Лайана за длинным столом уже не наблюдалось. Зато Игн Сех исступлённо метался по помещению, постоянно запинаясь о просторный, тонкий ковёр, который сам же и скомкал неистовым весельем. От мастера мечей зверь прыгал в противопоставленные, затенённые глубины залов, затем снова скакал к хозяину мрачного близнеца, и так мог продолжать до бесконечности.

Смышлёный третий аркан Хатра сразу раскусил, в чём заключается дело. Одной рукой он упёрся в собственной бок, обтянутый длинным, тёмно-коричневым камзолом, пошитым из кожи, вторую же водрузил на навершие любимого меча и размашистыми, могучими шагами направился в ту часть книгохранилища, которая почти всегда была погружена во мрак, и откуда выныривал ликующий Игн Сех. Попутно Сэн старался как можно громче ступать по мраморным плитам, не застланным коврами, и в целом шуметь.

Но не сработало, и Норвагорн застал Металлию и Валентора лобзающимися, в объятьях друг друга между книжных полок, с которых из-за неловких движений воркующих сыпались вниз тома и трактаты – исконные жильцы шкафов. Имперец поддерживал согнутую в колене ногу попутчицы и пытался протиснуться ей в штаны. Нарушители порядков и устоев не замечали инородного присутствия, всё никак не отрывающие разгорячённых губ от уст напарника, будто вымоченных в меду. Норвагорн опёрся на соседнюю книжную полку, невольно улыбнулся, звучно и показательно прокашлялся, и когда, наконец, любовники приостановили поток поцелуев и один отлип от второго, лунг наигранно объявил:

— Развратники, постыдились бы!

— Здесь никого нет, помимо тебя, не в меру любопытного, – ответила Металлия без тени стеснения. – Ко всему, это ты меня обучил поддаваться страсти всецело, а не покорно её подавлять или терпеть.

Хозяйка ясного близнеца подняла левую бровь высоко вверх, поглядывая при этом на Норвагорна.

— Сколько раз я имела «радость и удовольствие» лицезреть тебя и этих эльфиек из фагнора в твоих объятьях в свете белого дня, ничем не прикрытых. Прямо на людных улицах Кифа.

— Это в прошлом. Забудь об этом, я отказался от подобных потех.

— Давай, подставляй лоб, я награжу тебя лёгким щелчком, – заигрывающим тоном прошептала Великая Госпожа.

Норвагорн только хмыкнул, но удаляться не спешил, и надежды на то, что парочку оставят в покое, растаяли.

— Зачем ты пришёл? – уже недовольно и серьёзно спросила Металлия, когда Валентор отпрянул от неё и принялся поправлять собственные одежды. – Момент не особенно удачный.

— К слову о том, чему я тебя обучил, а чему нет… Позволь, я уведу её, – последнюю фразу мастер меча произнёс для имперца, на лице которого читалась неподдельная досада.

Норвагорн ухватился за предплечье Металлии и повлёк пленницу в противоположный угол библиотеки, но Валентор, посчитав, что духовный близнец Дрейк никогда бы не стал втискиваться в столь значимое дело без веской причины, решил удалиться лично.

— Не переживай, я сам уйду. Я умею ждать, в отличие от бессмертных, видимо, – желчно, но добродушно проговорил человек, прощаясь с лунгами.

— Благодарю, тан чатар, – крикнул ему вслед Норвагорн.

Однако, только мастер меча уединился с Металлией, как былая спесь и все заготовленные речи покинули своего творца и прежнего владельца, и древний стоял, глядя на патнира и хлопая большими, влажными глазами, до сих пор держа одну руку на опустевшей книжной полке. Рлаш’йод бегал между двумя друзьями, а черноволосый так и рта не посмел раскрыть, будто онемевший от ужаса.

Норвагорн, не в пример другим лунгам малого круга, почти всегда предпочитал носить перчатки без пальцев, и на этот раз на нём значились такие, открывающие свободный доступ к блеску арашвира для ненасытных, жадных глаз всякого зеваки. Металлия тоже уткнулась взглядом в этот блеск, отстраняясь от бывшего учителя во мрак узкого прохода.

— Ты – единственный, кому к лицу кольцо с арашвиром. Оно идёт тебе.

— Да, но оно неудобное, – усмехнулся мастер меча, повертев перстень на пальце. – Слишком тяжёлое, вечно перекручивается и начинает мешаться с удвоенной силой. Постоянно хочется его снять, особенно кому-то, не привыкшему к такому б… к таким вещам.

Он чуть было не нарёк украшение «барахлом», но сдержался, и вовремя.

— Точь-в-точь, как твой визит теперь. Говори, зачем явился. Не играй со мной.

Она коварно улыбнулась, повторяя реплику, которая прочно осела между ними двумя, но Норвагорн этого не оценил. Продолжил нервно дёргаться.

— То, чему я обучил тебя… ты должна будешь взять патнира в будущем. Ты помнишь это?

— Разумеется, помню.

— Только не бери смертного, – хмыкнул хозяин мрачного близнеца, облокачиваясь на книжные полки позади себя.

— Не тревожься об этом, я отыщу подходящего. Не Валентора, если ты намекаешь на него.

— Безусловно, не Валентора! У него теперь двух пальцев нет! Впрочем, я об ином. О том, чему я тебя обучил… Остаётся надеяться и верить, что это было что-то хорошее. А не нечто недоброе, скверное, способное тебе навредить.

Он протянул руку к бывшему патниру и принял в юркие пальцы прядь её светло-пепельных волос.

— Не те секреты, как проще и лучше прилюдно отдаваться плотским желаниям, нет? – фыркнула она, но их глаза встретились и было уже слишком поздно для шуток и отговорок.

И слишком темно, слишком тесно.

— Надеюсь, я не проявил по отношению к тебе чрезмерной жестокости, бессердечности. Надеюсь, что это не приведёт к плачевным последствиям…

— Да, ты ведь так любишь хорошенько поплакаться.

— Тайли, прекрати это…

— А ты прекрати видеть во мне будущего Тёмного Ткача! Это оскорбительно! И унизительно! – накричала она на Норвагорна, взмахивая перед его носом рукой.

— Нет, я не это имел в виду. Молюсь об одном – о том, чтобы ты не усвоила вместе с уроками и мои дурные манеры, мои привычки. Нестерпимую жажду навредить себе самому, тягу и привязанность к боли, к страданиям, духовным и телесным. Мечтаю, чтобы твои отношения с любимым были другими, не такими, как мои. Не выстроенными по моему образцу. Чтобы в них было меньше тьмы… меньше мрака, духоты. Меньше неутолённого и неутолимого голода.

— Поздно ты спохватился, – усмехнулась Металлия, обнимая собственное тело обеими руками, стремясь унять народившуюся дрожь. – Что ты заладил одно и то же? Голову собрался сбросить с плеч? Полагаешь, новая вырастет, посвежевшая?

Норвагорн скорчился, моментально уводя взор с собеседницы и выказав лицом весьма сложную совокупность чувств: и расстройство, и досаду, и неподдельное горе, и капельку отвращения к себе самому.

Но он так и не смог сказать ей то, за чем пришёл. Выразить словами то, за чем его послал Мизраэль.

Металлия прильнула к учителю, размещая макушку в центре его широкой, мужественной груди, и Норвагорн нежно и внимательно приобнял подругу одной рукой, той же, которую венчал массивный перстень с арашвиром, сердцем демона. Цветы из причёски госпожи пятого аркана ударили в нос мастеру мечей насыщенным, терпким, едва терпимым ароматом.

— Какой же ты бестактный. Неучтивый. Не переживай. Расслабься. У нас будет больше воздуха. Больше огня и больше света, – прошептала женщина.

— У нас? У тебя. У тебя будет, сомнений нет.

Металлия наморщила нос, не понимающая, или упорно отказывающаяся понимать, о чём толкует её друг, учитель, духовный близнец. Ей хотелось зарядить кулаком ему в плечо, или ещё лучше – в лоб, но момент выдался неподходящий, и древняя просто сомкнула руки за спиной Норвагорна в плотный замок. Его кожаный камзол приглушённо скрипнул.

Рлаш’йод мешался под ногами и никак не мог успокоиться. Хозяин мрачного близнеца Тельмасс, накрепко обнимающий подругу, проговорил:

— Сдаётся мне, твоя ненаглядная, угрюмая вампирша приползла в город. Ядовитая змея, чьи локоны чернее безлунной ночи, заодно с её подкопчённой душонкой.

— Замолчи. Ты – мой ненаглядный сумрачный вампир, чьи волосы чернее безлунной ночи. Но твой излюбленный напиток – это не кровь, а терпение друзей.

— И их светлые чувства. Не забывай, – напоследок хихикнул Норвагорн, ослабляя хватку и выпуская Металлию.

Вскоре, Дамина Манназ, которая страшно отстала от быстрого и проворного Игн Сеха, перестала блуждать по лабиринтам Архива и выплыла к дверям скромной библиотеки магов.

Аранская верховная госпожа, Повелительница крови и ныне соправительница Дэля Луны-оборотня, ничуть не изменилась внешне. Только спустя какое-то время, Валентор, засмотревшийся в бездонные, чёрные очи Мины, заявил, будто та повзрослела, возмужав, и вернул слова, произнесённые принцессой для чужака-человека ещё в Эль’Кавре.

В тайной беседе со своей покровительницей, Металлией Дрейк, Мина как бы случайно упомянула о том, что она вовсе не намерена отрекаться от «распутных» идей и по-прежнему хочет всеми правдами (с неправдами наперевес) связать частную жизнь с братом, Слаоном. И неважно, что даже ей самой, наречённой Атен Аум, божественному воплощению, сложившаяся ситуация казалась и мутной, и чуток осквернённой, она до сих пор собиралась идти до последнего рубежа собственного предела. Прочности или порочности… это, пока что, оставалось не прояснённым, ни народу, ни знати, ни лично ей, но мелькало тусклым пятном обещанного рассвета… где-то там, на горизонте, в новом мире для жителей Туманных просторов её родного Дэля.

— Я добьюсь этого, всеми силами, всеми средствами. Ты веришь мне, госпожа, Аман-Тар? – неловко и неуверенно спросила она, держа руки древней в своих белых ладонях, покрытых тонкой и нежной, влажной кожей.

Металлия скорчила насмешливую гримасу, ведь именно так и поступала всегда в схожих обстоятельствах, говоря собеседнице без слов, что не имеет причин не верить ей, известной упрямице и смутьянке.

— Полагаешь, это скверно? Я… я не заслужила счастья и причала в тихой гавани за все те злодеяния, что натворила когда-то?

— О, прошу тебя! Какие ещё злодеяния? Разве ты злодейка? Слишком ты совестлива для подобных затей.

Женщины замолчали. По скрученным в виде бараньих рогов волосам Дамины, усыпанных шпильками в форме звёзд, полумесяцев и цветов, прыгали редкие лунные блики, пробивающиеся через оконное стекло.

— Мина, я не знаю, скверно это или нет, и мне, вообще-то, наплевать, – огласила хозяйка ясного близнеца. – Никак не могу понять, и принять, отчего другие великие происхождения, а, в особенности, малые, суют свои носы за двери затворённых спален, когда всё, что там происходит, имеет смысл и значение только для двоих?

Аранская правительница ничего не ответила, лишь туманным взором окинула великолепные и богатые опочивальни, в которых очутилась благодаря щедрости и милости своей былой госпожи. Где-то там, за парой залов, за гардеробной и небольшим коридором, расположились комнаты её старшего брата, Лайана. Дамина печально вздохнула и уставилась в окно.

— А Лайан что об этом думает? Он знает? – очень метко разгадав ход мыслей подопечной, поинтересовалась Дрейк.

— Лайан… Лайан не желает, чтобы араны сходились так… «тесно» друг с другом внутри кланов. Не желает даже, чтобы знатные господа брали в жёны своих кузин. Но, при этом, смотрит на нас со Слаоном сквозь пальцы… Прежде я бы посмеялась над ним, над его двуличностью, над лицемерием. Но ныне я благодарна. Лучше мы будем со Слаоном скрываться по тёмным и мрачным закоулкам Маура, чем вновь окажемся разлучёнными.

Металлия усмехнулась, и Мина одарила подругу непонимающим, задетым взглядом.

— Валентор говорит, что ты выросла. Закалилась и созрела. Видимо, он прав, – разъяснила Великая Госпожа. – Не узнаю теперь тебя. И знаю ли?

— Закалилась? Нет, владычица, Аман-Тар. Я не приспособлена к закалке, в отличие от тебя. Но ты знаешь меня, поверь.

Она слегка похлопала по сложенным рукам Дрейк в знак какого-то предостережения, назидания.

Сейчас Мина сама хотела бы встать на путь наставницы и попробовать увещевать госпожу, что не следовало бы той связываться со смертным и вручать ему в искалеченные руки драгоценное сердце лунга, дарить клятву на хатре из пяти букв. Но Металлия, как всегда проницательная и предупредительная, поддалась внутреннему голосу, поднялась на ноги и отправилась в личные покои, оставляя Дамину в одиночестве, убеждать мрак и тьму в собственной правоте.

Кровавая госпожа, Повелительница, принцесса, сидела во мгле залов и созерцала роскошь обстановки, где на блестящих, но холодных поверхностях отражался тусклый ночной свет. Ночь – её стихия. И ночь ей верит, спору нет.

В квартале магов из длинного окна одного брога, не самого выдающегося, кстати, Валентор тоже созерцал всё то, что происходило на улицах города, украшенных и пышными гроздями цветов, и чистотой, и порядком. Тёмно-синие, чёрные, серые краски по привычке разбавлялись густыми бликами рыжих, медовых огней, вновь отражающихся в лужах, на этот раз запруженных уже дождём-предвестником осени. И почему время так быстро летит, когда ты вполне счастлив и доволен, и так медленно тянется, наматываясь вокруг твоей шеи, словно петля, стоит чуток заскучать и поддаться хандре? Не дозволь Всевышние ещё почувствовать горечь от скверны обыденности или печаль бытия, и тогда дело вообще обернётся жуткой, зловещей стороной. Не говоря уже о настоящих потрясениях, бедах, бедствиях, злоключениях. Тогда время превращается в палача, что не намерен казнить, но желает только потешить себя пытками.

Или страшнейшее на свете – это вовсе не скоростные неудачливые изменения, способные перевернуть жизнь с ног на голову (ведь даже в столь неудобном положении сообразительный ниед быстро обучается заново ходить), но протяжённый черёд мелких, нескончаемых событий, отравляющих пресную воду для питья? Солью… или ядом… или щёлоком. Нет? Чем-то ещё. Чем-то горестным… горючим. Если что-то меняется быстро, стремительно, и нет никакой возможности вернуть уклад вещей назад, к первоистоку – то к подобному привыкнуть гораздо проще, то с подобным намного легче смириться, нежели, когда нечто убывает от тебя ежедневно, вытравляя нестерпимый ожёг в душе, высекая кровоточащий след. Этот самый изъян лунгов, который залегает где-то внутри, прикрытый всевозможными слоями дорогостоящих одежд, нарядов, бронёй… Что поистине известно о нём Валентору и сумеет ли человек хотя бы приблизиться к понимаю того, насколько трудно продвигаться с таким древним увечьем вверх и вперёд?

Он лишился двух пальцев, да… но это стряслось слишком неожиданно и быстро. Никто не отнимал от имперца по крупице день за днём, оставляя взамен всё меньше надежд. Если большинству лунгов так невыносимо натирает жизнь, то, вероятно, отправиться в Тчелан сквозь врата на поиски Редела – это по-настоящему лучшая из затей? Древние сотворили многое, совершили множество открытий и одержали сотни и тысячи побед, поделились мудростью и различными заманчивыми изобретениями с другими происхождениями… возможно ли, что теперь их путь действительно пройден, а проход по дороге – полностью оплачен? И они заслужили покой под конец?

Сейчас, что думает об этом каждый, взирая на тёмный горизонт, к коему тянется узорный, будто кружевной край ночного града, славного оплота порядка и культур, Эль’Тариота, твердыни, которую получат в наследие обитатели Предела? Довольно уже с ваятелей и созидателей-лунгов, держателей слова, вершителей судеб? Или с них никогда не хватит, и кто-то тёмный, нерадивый назовёт древних попросту богами, и будет молить их о защите, о спасении от напастей? Просить об избавлении от болезней, о справедливости и высшем суде, покуда сам продолжит поступать дурно, подвластный мрачным, грязным и неприглядным сторонам естества людей?

Лгать ради мелочной выгоды, причинять вред, насиловать и отнимать жизни, блудить, кривить сердцем, предавать и попирать слово, играть с лучшими чувствами тех, кому стал внезапно дорог? И если даже хороший человек иногда поступает плохо, то чего вообще можно ожидать от скверных людей?

Как Мирсварин справится со всем этим без лунгов? Что ж, впрочем, у него и выхода нет.

Валентор недовольно покрутил в руках именную печать, выданную ему магами Покрова. В частности, лично Ведом Шаримом, Бессмертным, назначившим парнишку из Империи Ривер-Немма на должность мага-переписчика, словно первый аркан, Великий Конструктор заклинаний, сам был соктном и одаривал почестями приближённых друзей. Вернее, новообретённая должность звучала, как «Чтимый переписчик, хозяин прекрасного почерка». Пожалованное кольцо-печать отворило все двери, прежде закрытые для Валентора в магическом квартале. Теперь ему был открыт вход и в башни колдунов, и в броги-хранилища заклинаний, и в библиотеки, и в лаборатории, и на склады различных артефактов.

И вот что забавно – это приключилось тогда, когда имперец потерял свой знаменитый, идеальный почерк. Он обучался писать едва ли не заново, тренируя левую руку и те пальцы, что остались на правой. Но, всё же, большой, безымянный и мизинец – не самые крепкие, и уж определённо не самые прилежные работники, когда речь идёт об аккуратном письме. Покамест получалось плачевно, однако правая рука демонстрировала хоть какие-то уверенные результаты, в то время, как левая не давала раздолья для надежд.

Выйдя на улицу и набрав в грудь приятного городского воздуха, переполненного всяческими ароматами домашнего уюта, имперец положил кольцо в карман пальто, туда, где и хранил его теперь. Валентор уже получил столь многое в своём путешествии, которое обещало только начаться, и боялся представить, что же ждёт его за поворотом. Он мог трудиться в прекраснейших, передовых научных и чародейских кузнях на землях всего Мирсварина, способен был многому научиться, овладеть сокровенными и дорогими знаниями, доступными лишь избранным. У него имелась душа, и мечта, и любовь, и дружба, и даже бесценная клятва на хатре для двоих. И историку не было и тридцати лет!

И за всё перечисленное он расплатился всего-то двумя пальцами. Двумя пальцами! Невелика цена за столь внушительный, впечатляющий куш!

Стоило только расстаться с малодушными фантазиями о величии, и он вдруг стал больше прежнего себя. Стоило только перестать бояться и дрожать в ужасе перед тем, что его отвергнут – и он был принят в ряды существ, с которыми не помышлял раньше и рядом стоять, с которыми не мечтал и сравняться.

Стоило распрощаться с грёзами о собственном возрождении в форме Лучезарного-Героя-с-Пламенеющим-Клинком-в-руках, как человек понял нечто поистине значимое. Настоящее людское могущество заключается не в мастерстве меча, и не в талантах к магии. Настоящее могущество сосредоточено в силе духа. В том, что невозможно получить в наследство при появлении на свет или купить по сходной цене на изобилующих диковинками рынках. Сила духа создаётся упорным трудом, порождается борьбой с самим собой, в тех сложных моментах, когда особенно хочется поддаться соблазну и последовать простой, проторенной тропой, но ты выбираешь долгую и длинную, единственно верную дорогу.

Истинную силу можно взрастить внутри самостоятельно, изо дня в день сражаясь с тлетворными демонами непознанной человеческой изнанки. Вылепить её, взяв ответственность за личную жизнь, за все собственные поступки, перестав уповать на некую счастливицу-звезду. На то, что поклонение небесным огням и приверженность богам приведут однажды к небывалой удаче, и улов по доброй воле угодит в руки к удильщику-бездельнику. Удача нужна нерадивым. Радивые куют своё счастье сами, превозмогая, переступая через себя самого, свою тёмную, грязную сторону. Прыжок тысячелетий, скачок из мрака бездны, рывок сквозь темницу прошлого, избавление от оков повседневности.

Вскоре Валентор, незаметно для себя, очутился перед дверью небольшого домика Мизраэля в час звезды Талион, поздно вечером. Ноги имперца привели сюда владельца без его ведома, полагающие, видимо, что кое-что порученное жильцам уже было исполнено. Постучав три раза и дождавшись того, как дверь отворится, человек проник внутрь здания, где гостя встречал вовсе не хозяин, но Норвагорн, мастер меча.

Отстраняясь вглубь и пропуская имперца в гостиную залу, лунг отметил:

— А! Маг Покрова, Великий переписчик заклятий, что сразил своим перстом Тёмного Ткача и поставил на колени Иноходца! Проходи. Теперь тебя никто не посмеет наречь иноземцем. Да ты и не выглядишь, будто чужак. Вполне похож на местного.

Норвагорн колко хихикнул, но в то же время добросердечно улыбнулся, и улыбка эта выдала истинные мысли древнего. Подойдя к столу, Валентор обратил внимание, что в его центре возвышался графин для вина, кажется, никем не тронутый. Обычно, в доме, где проживал третий аркан Хатра, было очень трудно отыскать хоть что-то креплёное, что можно было бы выпить без опаски для здоровья, ведь черноволосый осушал каждую склянку, каждую бутыль.

— Ясного вечера тебе, Аман-Тар, – откликнулся Валентор устоявшейся для Эль’Тариота фразой, подтверждая молвы приятеля.

Ибо неучтиво это и не вежливо прилюдно противоречить домовладельцам и водружать их в неудобное положение своими словами. Поведение, совершенно неподобающее лунгу.

— Нальёшь мне, как радушный хозяин? – поинтересовался Валентор, изучая скучающий без дела графин с вином.

Норвагорн наполнил один из глиняных стаканов и протянул его гостю.

— Белое вино? – недовольно спросил человек, хмурясь от кислого привкуса напитка. – Ты верно шутишь? Мало того, что у тебя ныне имеется выпивка, она, ко всему, ещё и обесцвеченная? Под стать светлому городу?

Новообращённый маг Покрова хмыкнул и пристально уставился на черноволосого, тот же лишь расслабленно улыбался, устроившись напротив пришедшего. В одной рубашке и свободных штанах, немого потрёпанный, как и полагается «принцу в лохмотьях».

— Почему ты ещё не одет? Разве ты не должен заглянуть к нам на игру в кадрон? Я-то думал, что это я буду тем, кто неуклюже опоздает.

Пару дней назад лунги твёрдо намерились воспользоваться по назначению набором в кадрон, который когда-то смастерил Норвагорн, и захотели «объездить» бесхозный комплект, будто непослушную, строптивую лошадь. Все вместе, вдесятером, ведь в Эль’Тариоте для подобной игры хватало желающих рук. От госпожи пятого аркана на праздные игрища получили приглашения и попутчик её, Валентор, и Элезгор, и Мизраэль с Норвагорном, Вед с Моркой, Рокатор с Самирной и Брилл Эйан из рода Актерн. И кто теперь скажет, что кадрон – развлечение чисто для лунгов?

— Зачем тогда сюда нагрянул, раз считал, что дома никого нет? – прищурив один глаз, выдал хозяин мрачного близнеца.

— Не готово ли случаем то, о чём я просил тебя? – смущённо прохрипел гость.

— Тебе везёт. Не думаю, что играть с тобой сегодня – хорошая затея для меня. Для кого-либо вообще.

Валентор пожал плечами, будто никакого отношения к удаче и везению не имел вовсе. Долгие ночи перед назначенной партией он внимательно изучал трактаты и руководства в библиотеках магов и в Архиве, посвящённые кадрону. Когда ты вооружён знаниями, зачем нужна удача?

Мастер меча скрылся за поворотом коридора, отправляясь на розыски того, за чем явился былой чужеземец, ныне постоянный житель Мирсварина. Попутно лунг сообщил, что недавно получил весточку от Рокатора, в которой полудракон опять рассыпался в объяснениях, почему его увесистая туша не изволит навестить старых, добрых друзей.

— Металлии это не понравится, – задумчиво прошептал Валентор.

— «Это» никому из нас не нравится. Рокатор словно отказался от своей двойственной натуры, отдавая предпочтение драконьей. Чурается нас, былых соратников, всё время проводя подле белых рильских ящериц. Как будто… как будто можно выбрать нечто одно и сделаться единым в мановение ока, за щелчок пальцами! Прослыть цельным! Как мы станем играть в кадрон без двоих товарищей? Несбыточная затея.

В голосе вернувшегося Норвагорна слышалось небывалое возмущение, и, небрежно проведя ладонью по взъерошенным, не уложенным волосам, он выдал Валентору изящную бусину, вырезанную из куска огненного опала, который имперец пронёс через половину испытаний на землях Мирсварина. Каждый раз в миг отчаяния и боли сжимая минерал в руке, человек словно вдавил в камень собственную надежду на лучшее, пожелание на свет, наравне с отпечатками пальцев.

— Прослыть, именно! Прослыть, вероятно – это для Рокатора подходит. Улыбнись за него. Он избрал наиболее удобную оболочку… когда когти и крылья не мешают привычным действиям, заботам. Вдобавок, теперь он представительствует на Мирн Касе от всего происхождения белых драконов, наравне с Самирной. Разве это не выгодно нам и не полезно для Мирсварина? Прежде «рильские ящерицы» сторонились советов и не разделяли великого желания участвовать в управлении Пределом.

— На всё-то у тебя имеется достойное оправдание, – усмехнулся Норвагорн, наблюдая, как историк вертит на ладони украшение, высеченное из минерала умелыми руками лунга. – Зря ты обратился ко мне. Я совсем не великий мастер-камнерез.

— И, тем не менее, ты превосходно справился.

Зажав поделку между большим и указательным пальцами левой, Валентор поднёс её к глазу. И отблески огня, доносящиеся от камина, вспыхнули на отполированной поверхности камня зелёными, жёлтыми, оранжевыми, белыми проталинами, напоминая сиянием лаву, истекающую из жерла вулкана. На бусине, что можно было повесить на шею, нашить на одежду, либо заплести в волосы, значились прорезные буквы, складывающиеся в слово «сидис» на хатре.

Имперец нанизал округлое украшение на шёлковую алую нить.

— Благодарю тебя, тан чатар. Лгать не буду, я опасался, что оскорблю твои чувства такой неуместной просьбой…

Вечерний гость принялся извиняться и нервно постукивать об пол ногой, но хозяин мрачного близнеца остановил его:

— Брось. Это пустяк.

Но, спустя какое-то время, неразборчиво добавил:

— Ты скажешь ей, что это сделал я?

— Не знаю. Мне следует сказать?

Вместо ответа, правда, Норвагорн подошёл к двери, но свой камзол брать не спешил. Имперец так и не додумался, что его приглашают на выход, и тогда мастеру меча пришлось возвратиться и изъять у друга стакан с выпивкой.

— Скоро вернётся хозяин дома, и у нас ещё имеются неотложные дела здесь. Ну, знаешь, такие дела… которые неподготовленным лучше не видеть. Страх и ужас, – черноволосый показательно оскалился, и глаза его злокозненно сверкнули.

— Я пару лун просидел в тёмном, зловонном подземелье Мун-Кемелана. Как думаешь, чего я там не видел? Не насмотрелся вдоволь на настоящие страх и ужас? А такими безделицами меня не испугать. Теперь.

— Это просто вежливый способ попросить тебя убраться прочь.

Третий аркан Мирн Хатра скорчил какую-то забавную гримасу, и человек рассмеялся, направляясь к дверям и чуть ли не по слогам выговаривая:

— Так нам ожидать тебя сегодня?

— Позже.

Валентор уже стоял на пороге, на свежем воздухе. Но он медлил, и молчал, однако дверь за ним моментально захлопнулась.

— Я скажу ей. Несомненно, я скажу.

Вот и всё, что услышали улицы города древних, почти опустевшие, имеющие приятную привычку очищаться от прохожих перед началом ночи.

Да, имперец и впрямь освоился, оставляя позади не один только Ривер-Немм, но и свои былые, истёртые и непригодные более предрассудки, совместно с поверхностными суждениями. Лунги никого не заставляли мириться ни с собственными влечениями, ни с выбором сердца, и ни с кем не мерились подобными «достижениями». И это подкупало. Должно быть, такая особенность была доподлинно известна любой луже в Эль’Тариоте, то появляющейся, то исчезающей, немой свидетельнице множества таинств, и теперь Валентор шлёпал по воде, словно глупый, радостный мальчишка, разбрызгивая потоки и подмачивая кайму длинного пальто.

Совсем недавно человек, историк Лемна, ничего не знал об Эль’Тариоте, помимо блистательного, белоснежного парадного облика города, будто напудренного и приукрашенного яркими тонами – тенями и помадками, нанесёнными, дабы одурачить незадачливых глупцов. Однако ныне Валентор успел побывать и на западном берегу Залива Змеи, где вереницей вытягивались разнообразные гроты и расселины в скалах, столь любимые Металлией. И навестил старые доки, и полузаброшенный мол, неподалёку от круглого камня Огда, на котором Дрейк впервые повстречалась с Мирн Разором лицом к лицу. Там они вдвоём даже поплавали на лодочке после того, как предрассветные туманы развеялись. Валентор исследовал и портовый квартал, и неказистые деревянные постройки в нём. Знал теперь каждый закоулок, и никто не посмел бы обозвать человека чужаком. Металлия провела возлюбленного по всем местам, о которых рассказывала ему в Эль’Кавре, которые успела описать, но всякий раз, когда очередной маг Покрова возвращался домой, он тщательно старался отыскать новую дорогу сквозь спутанные, незаметные и тесные улочки, желая обозначить на картах собственный путь.

Она стояла почти у края пристани, оставляя позади дорогостоящую поклажу с нарядами и свитками, драгоценностями, устремляя вздор печальных очей на белёсый сегодня Залив Змеи. Море Снов выглядело спокойным и благоволило путешествиям, но ей смертельно не хотелось никуда уезжать, пусть она и значилась как бессмертная в списках богов её эльфийского происхождения, третьего по высоте, неизменно следующего за лунгами и ицолями семимильными шагами.

Лесна Лануна, так её нарекли в храме Даннун, когда она впервые переступила пороги роскошных чертогов святыни и встала на стезю поклонников розовокрылой и перламутровой небожительницы, сотрясая по дороге своими впечатляющими, вьющимися каштановыми локонами. И потрясая ими каждого, и каждую. Но всё это было не то…

Когда-то прежде, рождённая и проживающая на берегах Крам Аэля, города попутных ветров, в доме семейства Шриват, Лесна носила иное имя, отличное от приворотного заклятья Даннун. Затем, уже в святилище богини, честолюбивая эльфийка получила звание высшей жрицы, познакомилась кое с кем особо важным, стала пресеребряной, а в конце своего марша по бордовым коврам храма любви и вовсе покрылась позолотой. И что же это далёкое странствие ей в итоге пожаловало?

Она обернулась, желая бросить влажный, скорбный взгляд на белоснежный город, залегающий у неё за спиной. Но вместо башен и шпилей Эль’Тариота узрела лишь низкорослого, противного соктнауна, деловитым ярко-синим пятном расплывшегося на фоне рослых, одинаково одетых охранников. В пышном убранстве, мантии, отороченной пушистым мехом и отделанной тёмными каменьями, соктн выглядел особенно нелепо. Синекожего звали Ограк, и теперь он носил гордое звание Великого Проводника, Владыки Архива. От этих вестей сердце Лесны ещё страшней билось, и эльфийка никак не могла унять его стенания, даже возлагая руку на грудь, утяжелённую роскошными перстнями.

Ей позволили оставить почти всё ценное имущество, дайны и кардны, золотые безделушки, украшения, разрешили покинуть заточение в личных покоях храма Даннун и скрыться с глаз Эль’Тариота с позором, но не дали добра на самое главное – последний раз посмотреть на него. Поговорить с ним.

«Серебряный Бык», шептала она, но никто её молитв не слышал, даже глухая и бессердечная, безразличная Даннун. Вместо вожделенного Элезгора, любимого и ненавистного, провожать Лесну явился Ограк, вооружённый всеми предписаниями об изгнании той.

— Моя госсссспоза, поссспешите! – ехидно ухмыляясь, выговорил новый Владыка Архива, повертев зажатым в руках свитком.

Правда, трудно понять, могли ли соктнауны ухмыляться на самом деле, обладающие скорее черепашьим клювом, нежели обычным ртом. Возможно, всё пренебрежение и отвращение, что читала Лесна на лице Ограка, она придумала себе сама.

— Не ссследует зассставлять долго оззззидать команду сссудна! Славный Эль’Тариот просссается с Вами. Мы просссаяемся с Вами.

Реплику Великий Проводник закончил чередой щелчков, которые частенько издавали его сородичи, подчёркивая серьёзность собственных намерений и в тот же миг предостерегая противника.

За спину низложенной позолоченной жрицы зашёл один из охранников, желая проводить даму на предначертанное судно и выпроводить провинившуюся прочь из города, но она дёрнулась, гордо расправляя плечи и выпячивая пышную грудь вперёд.

— О, благодарствую, многочтимый Великий Проводник. Это честь и услада для меня видеть Ваш лик в последний день на прославленной земле. Или морду, как правильно выразиться? Не важно. Я сама в силах подняться на борт корабля, не утруждайтесь.

Лануна, грозно взмахнув своей каштановой гривой, чуть подобрала длинный подол мантии и направилась к нужному кораблю, и за ней потянулся весь её скарб, переносимый покорными прислужниками.

Она не озиралась более и не рассматривала Эль’Тариот с палубы, но спустилась в отведённую каюту лишь тогда, когда до отчаливания оставалось пару мгновений. Слуги покинули женщину, ей не позволили взять даже скадов, приобретённых приличное время назад, и в плавании опальная красавица могла рассчитывать исключительно на себя, давно позабывшая, как надлежит расчёсываться самостоятельно. Впору считать, что всё высокомерие, заодно с высокими запросами, ныне уже за бортом!

Но стоило Лесне проникнуть в личное убежище на восемь-десять дней, как сердце её покрылось испариной, а затем замерло. За крошечным столиком восседал кто-то особенно статный, широкоплечий, облачённый в незаметные, изношенные одежды. Он держался спокойно и отстранённо, исследуя пейзаж за маленьким окном, и не показывал зрительнице своего лица.

— Элезгор?! – прокричала Лесна, колеблясь между ликованием и острыми скалами надежд, которые вздымались из океана разочарований и тут же погружались вниз, обратно в пучины отчаяния.

Неужели её самая сокровенная и заветная мечта решила сбыться, или же хотя бы хозяин Сверкающего клинка, властитель собственного ледяного сердца, пожелал проститься с былой любовницей и пожелать ей попутного ветра и счастливой дороги?

— Элезгор? – пренебрежительно переспросил нежданный посетитель, оборачиваясь на благородную даму.

Её стройную, женственную фигуру обрамляла светло-серая бархатная мантия, заслоняя свободный и удобный для путешествий наряд из расшитой и богато отделанной атласной рубахи, обхваченной на талии широким поясом, и просторных шёлковых, струящихся штанов. Все убранства, подчёркивающие аппетитные прелести Лесны, стали ненужными, и были разложены по сундукам, как привычные прежде и приличествующие жрицам «штучки», будоражащие дух и тело прихожан.

— Элезгор теперь не удостоит тебя и взглядом, женщина. Не взмахнёт в твою сторону ресницами, – отрезал посетитель, чётко выговаривая каждое слово, что со скрипом отлетало от его белоснежных зубов.

Эльфийка так надеялась, что повстречает в каюте возлюбленного Элезгора, будто этот лунг превратился для неё в якорь, который и приковывает судно к докам, и, напротив, необходим команде в дальнем плавании, как гарант новых маршрутов.

Но вместо прекрасного, ясноокого Серебряного Быка перед ней нагло расселся какой-то потрёпанный эльф, не способный похвастаться ни красотой, ни обаянием, только лишь глубоким шрамом на лице. Но, несмотря на увечье, Лесна всё-таки признала гостя.

— Брилл? Брилл Эйан из рода Актерн? – встревоженно прошептала она. – Что… тебе надо?

Когда-то давно, когда женщину ещё величали иначе, и она ютилась на жарких, раскалённых берегах Крамаэля с другими родственницами женского пола, её назначили в супруги Бриллу Эйану. Но двое не понравились друг другу, и то ли Лесна сбежала от нежеланного мужа в храм любви, то ли он укрылся от суженой под тенями Разора.

— Приветствую, сестра. Или, вернее сказать, предначертанная мне звёздами невеста, Юнта́р Джили́м из рода Шриват. Присаживайся, – он по-хозяйски провёл рукой над табуретом рядом с собой, и Лесна вздрогнула, поняв, что сердце её не зря вспотело.

Опороченная жрица и с места не двинулась, тогда Брилиан более властным тоном изрёк:

— Закрой за собой дверь и немедленно садись!

Испуганная Лесна сделала так, как велел ей собрат и дальний родственник. Она держала себя в руках, как и Брилл, ведь за долгие годы на службе Даннун научилась скрывать неудобное, неуместное, таиться и лгать. Обводить вокруг пальца, угождать, заставляя прихожан расставаться не только с избытком одежд, но и со звонкими монетами на раздобревших связках.

— Брилл… думаешь, что я всё же выйду за тебя теперь? – усмехнулась она, притягательно улыбаясь и хлопая ресницами, неудачливо пытаясь разрядить напряжение.

— Не выйдет у тебя, поверь. Разору всё известно о твоих скверных деяниях, и о сделках с Матуаном Валиром, и с Крайцианом Себром.

— Брилл… – уже обречённо прошептала жрица, с которой крошка за крошкой начала отскакивать позолота. – А что мне было делать? Они хотели… они так хотели разрушить Круг. Разоружить его, воспользоваться удачей момента, и под шумок усесться на трон Владыки созвездий, Властелина горизонта.

— Усесться вдвоём? Или и тебя бы втиснули посредине?

Брилиан был хорошо осведомлён о том, чего поистине добивалась Лесна. Её рука давно принадлежала Матуану Валиру по прозвищу Кальцидон, но не теперь, когда он упокоился с миром. Лануна же полагала, что обыграет всех, усаживая глупого муженька на кресло правителя, в то время, пока сама она будет указывать в нужную сторону безвольной дланью благоверного, а для утех и увеселений прибережёт Элезгора. Лануна обчищала несметные схроны Серебряного Быка, которому до денежных сокровищ не было никакого дела, и все его средства поступали на борьбу и с Аэнами, и с Кругом.

Повелитель тенеруких безразлично отвинтил крышку фляги и налил зелья в один из деревянных стаканов, праздно стоящих на столе. Затем молча пододвинул подношение к Лесне. Корабль уже отчалил, и эльфийка скорчила несчастную, уязвлённую гримасу, ведь ей было некуда бежать.

— Нет, не делай этого… – прошептала она.

— Я ничего не делаю. Всё сделала ты.

По щекам её заструились горячие слёзы и редкие, выбившиеся из причёски волоски налипли на влажную кожу.

— Прошу. Умоляю.

— Моли Даннун помочь тебе. Ты желала потопить корабль, названный родовым именем врага. Только имя, ничего более, ибо на борту не находилось никого, кто навредил бы тебе лично, твоей семье, близким, что дороги сердцу. Просто имя. Но ты хотела, чтобы все, кто разместился на неугодном судне, пошли ко дну, на корм рыбам. В забвение, в забвении. И не важно, что среди жертв было не отыскать настоящего неприятеля, сгодилось только его имя. Имя. Твоё имя – Лесна Лануна, не Юнтар Джилим. Юнтар я бы пощадил. Теперь пей, иначе утянешь на дно Моря Снов и эту лодку, и перевоплотится оно в Океан Безмолвных Кошмаров для твоей неупокоенной души, виновницы погибели невинных. Пей, или посредине пути потонут все.

— У меня… имеется много денег… – сорванным голосом прошептала Лануна, выговаривая слова трясущимися губами, – и незаурядные способности, которые могут приглянуться тебе, мой господин. Я очень способна. Тебе по сердцу придётся моя верность, и усердие.

Эльфийка приблизила изящный, длинный палец к собеседнику и слегка задела ноготком покрытую перчаткой руку Брилиана, но ни одна мышца на лице тенерукого не дрогнула. В глазах владыки Мирн Разора читалось лишь холодное, отстранённое безразличие, такое, что приписывалось в народе повелителю Элезгору. Но всё оказалось иначе, и эти поверья обернулись для Лесны неудобным, колючим ребром.

— Чего стоит твоя верность, если её можно купить за деньги? Всего лишь пары монет.

Тут Лануна умудрилась поперхнуться даже с пустым ртом. Она почувствовала, как поперёк горла встаёт плотный, вязкий ком, и ничего не могла с этим поделать. Не проглотить его, не выкашлять.

— Пей и предложишь сделку богам. Или взятку, как они рассудят.

Брилл не двигался, по-прежнему предлагая отравленный стакан Лесне, вместе с выбором умереть по доброй воле вполне достойно, либо бороться, но всё равно умереть, обрекая на погибель непричастную команду корабля, который тенерукий грозился потопить вместе с приговорённой. Он легко сумел бы обставить всё так, словно судно просто угодило в шторм, в немилость к богам эльфов, и никакие попутные ветры ему бы не помогли достичь берегов Крамаэля.

— Ты сам-то как отсюда спасёшься? С борта этой плавучей тюрьмы! – прокричала Лесна. – Будто сам вынырнешь сухим из воды!

— За меня не беспокойся, женщина. Просто пей. Или же отвергни дар Дебны и Кайр Аллина, и будь проклята, нечестивица, грязное отродье Мансар!

В голове Лесны промчались миллионы разрозненных идей, точно так же, как среди эльфийских мифов и легенд мчалась Тамин в своей заоблачной колеснице, правящая жезлом из илим-талаума четырьмя конями, сотканными из звёздного света и летящими по тракту из чернёных ночных небес.

Затем, уже вдали от Эль’Тариота, Лануна залпом выпила всю шипучую жидкость, не имеющую какого-то неприятного послевкусия, наоборот, искрящуюся сладостными, успокоительными нотками.

— Я не желаю умирать… но так желаю… умиротвориться, – прошептала женщина, и глаза её заволокло густое марево бреда.

— Надейся и верь, госпожа. Роматту привет, – проговорил Брилл.

Он слегка поклонился, и оставил Лануну в одиночестве. Теперь та ляжет спать, проведёт в беспамятстве несколько дней, будто подхватившая страшную, неизлечимую болезнь, которым почти не подвержены эльфы. И вскоре испустит дух, отправляясь на встречу с Силлабой Паллой и Имниалом Иллироумом в чертоги под Двойными Незримыми Небесами. Мирно, безболезненно, как того и хотела. Наверное, Брилл всё-таки услужил ей и сделал одолжение по старому знакомству.

На яде лежали ужасающие чары, и пользоваться подобным – гирс, но и удел, и бремя того, кому принадлежит каждая тень в городах Предела.

— Ты должен ей сказать, – сурово выговорил точно такой же суровый Мизраэль, очень характерно сводящий густые брови, порой напоминающие двух лоснящихся, крошечных охотников-зверьков.

Норвагорн, что устроился у него на груди, даже не двинулся, не шелохнулся и не думал отвечать, устремляя взор колдовских глаз на всё то, что творилось за окном. Двое расположились на мягкой, обитой бархатом кушетке посреди скромной веранды, укрытой белыми занавесями и от взглядов посторонних, и от чрезмерно настойчивых лучей солнца. Но сквозь полупрозрачную, колышущуюся на ветру ткань всё равно можно было различить то, что происходило снаружи.

— И не только ей, но и Элезгору. Разве Металлия тебе не духовный близнец и патнир, а десятый аркан Мирн Хатра – не твой лучший, верный, стародавний друг?

— Ты – мой лучший друг, – нехотя усмехнулся черноволосый, пытаясь замаскировать и раздражение, и недовольство собственной трусостью.

— Ты знаешь, о чём я, – твёрдо проворчал светлый господин, и Норвагорн нервно постучал рукой, увенчанной перстнем с арашвиром, ему по груди.

Пряди длинных, золотисто-платиновых волос второго аркана рассыпались, задевая невесомым покровом и ладонь чааруна, и загадочный камень в кольце. Цвета «сердца демона» и гривы Владыки закона казались столь похожими, сродными, что создавалось впечатление, будто это вовсе не волоски лежат на гранях кристалла, но длинные блестящие иглы света пронзают арашвир. Некая загадочная, непонятная игра на поверхности минерала, и ещё более таинственный и искрящейся огонь внутри. Норвагорн засмотрелся на этот блеск, невольно вспоминая слова дряхлого предсказателя по имени Мал’юг из заброшенного брога близ старой дороги Вильмова Поля о том, что мастер меча не сумеет увидеть иного сокровища, даже если сильно пожелает узреть его.

— Если не скажешь, я сам скажу, – отрезал Мизраэль и тогда Норвагорну пришлось подняться на ноги.

— Нашёлся… вселенский праведник… поборник слова… тоже мне… – ворчливо шептал хозяин мрачного близнеца, разыскивая повсюду собственную рубаху и куртку, но отыскавший лишь богато расшитый кафтан друга, который незамедлительно отправился тому в лицо. – Прикройся, нам пора.

Он встал между Мизраэлем и открывающимся на город видом, заслоняя свет своей выточенной тяжёлыми, усердными тренировками фигурой. Упёр крепкие руки в бока, пытаясь сохранить на бёдрах штаны, норовящие соскользнуть вниз без содействия ремня, который мастер меча так и не нашёл, и гордо провозгласил:

— Я был три раза учителем и брал троих патниров, а ты – ни одного, и не ведаешь, что это такое – кого-то наставлять. Так что, не поучай меня!

Мизраэль, Владыка закона, всегда держащий слово, непринуждённо хмыкнул, подумав, что в подобной позе напускного великолепия, со штанами, стремящимися к полу, чаарун его скорее напоминает придворного шута, нежели благородного учителя.

— Всегда буду поучать тебя, если сочту, что ты вдруг заблуждаешься. И ты обязан поступать точно также по отношению ко мне. Я веду тебя, ты ведёшь меня. Или я что-то неверно понимаю? Тогда поправь.

— Молчи! – уже серьёзно и задето прорычал Норвагорн, угрожающе наводя палец на озарённый лик Мизраэля. – Без тебя всё знаю. Сам всё сделаю.

Затем затронул рукой амулет, свисающий с одной из потолочных перекладин и составленный из нанизанных на крепкую нить металлических пластин попеременно с недорогими, прозрачными кристаллами. Талисман должен был ловить солнечные лучи и отбрасывать их уже не белыми или бесцветными, но радужными. Просочившиеся сквозь нутро камня, лучи будто заряжались свежими и яркими красками, неким «минеральным волшебством», подхваченным у вовсе не волшебного кварца, и тут же спешили выплеснуть обновлённую палитру на округу, повсеместно излить её. Подобные украшения любили развешивать на окнах многие жители Эль’Тариота, вооруженные какими-то религиозными суевериями и предрассудками, лунгам же просто нравился свет, и цвет, и звук. Ловец огней брызнул во все стороны искрами и издал лёгкую, мелодичную трель.

— Твои слова будто звон в моих ушах, – рассерженно проворчал Норвагорн.

— Да неужели? Сколько времени желаешь впустую потратить на сей раз?

Но второго аркана уже никто не слышал, ведь тот, кого близкие друзья звали Сэном, шагнул во тьму покоев имения.

Тем же днём, в укромном садике, что отъединял архивную часть Кален-Цопа от скал Залива Змеи, в тенистой беседке, увитой множеством прекрасных, цветущих растений, вели разговор трое: Норвагорн, Металлия и Элезгор. Валентор сидел на солнце, на белокаменной лавочке, рядом с Мизраэлем, и внимательно следил за тем, как меняется лицо его любимой женщины.

— О чём они говорят? – спросил человек, склоняя голову ближе к бывшему хозяину ясного близнеца.

— Ты ещё не читаешь по губам? – ответил насмешкой Мизраэль.

— Лишь учусь. Отчего… Элезгор так побледнел?

Валентор скорчил обеспокоенную гримасу и уставился на собеседника жалобными глазами, да такими выразительными, что даже непоколебимый светлый господин чуть было не расхохотался в голос.

— Ты и сам теперь готов с ним в бледности сравниться, – шутливо отозвался лунг, однако историка такой ответ не устроил.

Но Мизраэлю повезло, и благосклонная судьба подарила ему передышку на раздумья и выбор нужных слов. Неподвижный Элезгор настолько страшно посмурнел, что Валентор не мог припомнить, когда же он видел Владыку таким потерянным, и видел ли вообще.

— В чём дело? О чём они говорят? – уже призывно и требовательно выпалил имперец, впиваясь взглядом в Мизраэля.

Краем глаза Валентор приметил, что щёки Металлии вспыхнули от гнева, она накричала на Норвагорна, который стоял с поникшей головой, словно в чём-то провинившийся, затем толкнула со всей злобы бывшего учителя, резко развернулась и помчалась прочь, ничего более не сказав. Никому.

— Когда врата будут отстроены, мы с чааруном хотим покинуть Мирсварин и отправиться в Тчелан, на поиски Редела, – бесчувственно и холодно объяснился Кунгорат Мар с попутчиком подруги, не смотря ни на него, ни по сторонам, лишь на далёкий горизонт.

Валентор набрал грудью свежего воздуха, желая потратить тот целиком на гневные изречения и возгласы, подскочил на ноги, напрягся, натянулся, будто алая струна в лирне Элезгора, крепко сжимая кулаки и придавливая руки к бокам.

Норвагорн уже успел скрыться, когда имперец опомнился и заговорил, выплёскивая негодование и горечь на Мизраэля, не спрятавшегося вовремя:

— Что?! А как же… как же Круг?! Как же Мирн Хатр? Лунгов и без того останется мало! Кто поможет теперь вашим друзьям, кто подаст им руку? Кто поддержит их? Как они без вас справятся? Как Металлия без вас справится? А Мирсварин? Это малодушно! И крайне себялюбиво! Как же ваша клятва?

Валентор резко двинулся в том же направлении, в каком убежала госпожа пятый аркан, но подоспевший Элезгор положил ему руку не плечо, тем самым задержав неудачливого преследователя.

— Нет, друг, не ходи за ней. Ей надо поразмыслить, побыть одной.

Светлый господин, белый волк, поднявшись на ноги, начал оправдываться перед имперцем, первый раз прилюдно и показательно всплеснув руками:

— Клятва остаётся с нами, нетронутой и не разрушенной. Как и друзья, они тоже рядом, и мы с ними будем всегда. Я буду всегда. Если ты такой лунг теперь, то подумай вот о чём: что же до нас с Сэном? Что до нас, и что ещё для нас в этом мире? Имеется ответ у тебя, Валентор?

Но человек молчал, сам обрушивая тяжесть взора на каменные плиты, к ступням, а сверкающий Элезгор стоял с опущенными веками, удерживая на месте собственную голову левой рукой, укрепляя переносицу большим и указательным пальцами.

— Не имеется! – откликнулся второй аркан на свой же зов.

Затем и он ушёл, по примеру Норвагорна.

И почему этому человеку всегда так отчаянно требовался ответ, однако он никак не мог понять, или же смириться с тем, что получить подобный ответ извне – безнадёжная затея.

Валентор бросился к кромке скалистого утёса, желая взглянуть на бурлящие… ну, либо мирные сегодня воды Залива Змеи. Какие там они, историк ещё не проверил. Добравшись до каменного ограждения, он водрузил руки на перекладину и опёрся на жердь всем весом, перегибаясь через парапет и всматриваясь в бирюзовые волны, сверху прикрытые белым кружевом пены и припорошенные россыпью пузырьков. На глаза предательски наворачивались слёзы. Можно было просто дать им волю, разрешение на стремительный побег с обрыва, вниз. Солёное к солёному. Но он сдержался. Он вытерпел эту пытку.

Прохладный, радушный ветер ухватился за отросшие волосы Валентора и в знак поддержи и расположения потрепал хозяина за загривок.

— Я знаю, что время богов миновало. Последнего, тщедушного, я чуть было собственноручно не убил, – с трудом выговорил имперец, не поворачиваясь к подошедшему, опечаленному Элезгору. – Но ведь лунги – не истинные боги во плоти и им незачем покидать эти земли. Ведь так?

Имперец, наконец, пересилил себя и оторвал зеницы от морского горизонта, бирюзово-зелёные пучины которого постепенно выкрашивались в тусклые синие тона и смешивались с безоблачными, ясными небесами, ярко озарёнными полуденным солнцем. Посмотрел на хозяина Сверкающего клинка из Тисна и переспросил:

— Так ведь? Не молчи, великий, просветлённый и светящийся маг, коему не нужны более слова для колдовства. Ты сам-то тоже собираешься вскоре отчалить в Тчелан?

— Нет, что ты… не настал ещё удобный час для меня. Что касается Мизраэля и Норвагорна… Кунгорат сам тебе всё сказал. Может, так будет лучше для них.

— Для них! Но что для Металлии? Что для неё?

Элезгор ухмыльнулся.

— Полагаешь, они должны страдать ради её спокойствия? Или надеешься, что она не знает и не чувствует страданий близких друзей? Когда не отыскал на землях Мирсварина равновесия и удовлетворённости за долгие годы, почему бы не рискнуть и не двинуться в Редел?

— Редел – это же личностная тропа каждого. А не массовый ход безумцев, – отразил Валентор насмешкой заявление друга. – И как найдут они путь в Редел вдвоём? И какой прок от Редела для двоих, если там соединяется всё сущее в Абсолют? Не понимаю.

Бывший Великий Проводник взмахнул рукой в воздухе и вновь положил увесистую длань на плечо имперца.

— Что мы можем? Такова их воля. Смирись и примирись с неизбежным.

— Ты многое можешь, Аман-Тар, мой господин. Ваятель совершенных конструктов, первооткрыватель дороги в Редел.

— В Тчелан, – поправил собеседника Элезгор и сердечно улыбнулся. – Перед лицом чужих решений и перед прихотями случая я так же бесполезен, и так же беспомощен, как все другие жители Ассалгота. Как обычный червь.

— И что же, ты останешься здесь? В Эль’Тариоте? Разве ты сам этого хотел?

Хозяин Сверкающего клинка ничего не ответил вопрошающему, историку, что пронзал пытливым взором даже лунговское естество, когда-то столь устойчивое и невосприимчивое прежде к подобным неприятным проискам. А теперь… теперь пускай имперец всё понимает лично, без наводок и лишних слов. Впрочем, ему уже было доподлинно известно это самое «всё»…

Валентор ещё долго наблюдал за изменениями на поверхности воды и затем произнёс:

— Мои мечты велики, как Море Снов. Море грёз и устремлений. И столь же они молчаливы, безответны. Когда я уйду в собственный последний путь в Тчелан, не по желанию, но после смерти, кто позаботится о Металлии? Что будет с ней? Я полагал… я надеялся, что у неё вечно будете вы, её верные друзья-соратники. Великие бессмертные лунги. Но что сейчас?

— Рано ты об этом печалишься, – усмехнулся Элезгор и загадочно подмигнул человеку.

Время богов безвозвратно прошло для имперца, как когда-нибудь пройдёт и его смертная жизнь. Ведь век его – не век, но всего лишь мановение века. Как в нечто, столь ограниченное, во что-то, настолько мелкое, мимолётное, втиснуть поистине бескрайнюю, бесконечную нить?

Валентор жгуче сожалел обо всех тех страданиях, потерях, лишениях, которые предстоит Металлии пережить и преодолеть в одиночестве, но, что не предпринимай – всё тщетно на этом поприще. Да и что он мог сделать?

Великим властелинам в этом мире справедливость тоже недоступна, она числится всего-то набором букв в списке словарей, словом под номером, которое даже Владыка Элезгор не поощрял произносить вслух. Где справедливость для Металлии, вершившей славное и доброе? А где она для Валентора, всё равно никогда бы не получившего в награду бессмертие за труды? Три раза по двадцать пять – вот и вся жизнь. Этого так мало для двоих. Но, по заветам, и по законам лунгов – этого много. Этого должно им хватить!

Металлический Дракон, научившаяся у Норвагорна стольким вещицам, перенявшая у мастера мечей множество привычек, уходила всё дальше на запад в Эль’Тариоте, мечтая как можно скорее остаться наедине с любимыми местами – пустынными гротами, тихими и гулкими одновременно. Она покидала город, по подобию своего духовного близнеца бежала от чувств, или просто искала уединения, где бы без стеснения поддалась власти эмоций?

Одиночество и уединение – не одно и то же, верно?

Под сводом грота, причудливо источенного водами, Металлия самозабвенно предалась крайне сомнительному (по её мнению) делу – долго и громко рыдала. Слёзы, что никогда не могли вырваться из пленения её разноцветных глаз, словно отыскали собственную дорогу на волю, и бурным потоком полноводных рек хлестали по раскрасневшимся, раскалённым щекам. Древняя не хотела, чтобы кто-то видел её такой, не желала ощущать на коже отягчение от чужой (и такой чужеродной) жалости, поэтому улизнула от соучастных взоров неравнодушных.

— И так теперь будет каждый раз?! – возмущённо вопрошала женщина у темноты, опираясь руками на естественную, каменную арку выхода из пещеры.

Но темнота ей никогда не верила, и не потворствовала, ведь Металлический Дракон не имеет общих точек соприкосновения с Новорожденной Луной, либо серебряными звёздами Предела. Звёзды… Давно настала ночь, опускаясь на Эль’Тариот и прикрывая его портрет от нескромных взглядов сторонних наблюдателей, но непроглядный мрак не останавливал истечения света из ясных очей лунгов даже сквозь слёзы.

На чернильном небосклоне в форме звёздных скоплений отыщет пристанище на ночлег и Странник, и резвый Всадник, и меткий Небесный Стрелок, и Хозяйка Зверя, и кольцо на палец из пяти алмазов Улауны, который можно принять издали за оковы. Принять и примерить кандалы на себя, протягивая к горизонту руку. Это – всего лишь круг из созвездий, зодиак, что в эльфийском языке означает «пояс из животных». Круг, который не по силам было размокнуть даже Разрушителю-Ра’Уму, куда уж там Роматту Туарлатору. Имей он в запасе сотни или тысячи имён, душ, меттерновых клинков, то всё равно по отношению к небесам остался бы невооружённым. Однако нет в этом круге места дракону.

Или есть? Нашлось? Ведь уединение – это не то же самое, что и одиночество. И тот, кто настиг многого в жизни уже никогда не будет по-настоящему один, всеми покинутый, будто брошенный.

— Где больше воздуха, там и больше огня. Но и больше света, – прошептала она лишь для себя.

Империя Ривер-Немма, в которую желал вернуться Валентор, простирается под теми же привычными небесами, не выделенными исключительно для Мирсварина, для Эль’Тариота. Лемн, правда, расположен значительно севернее, и на карту его небосвода звездочёты нанесли иные созвездия, под иными именами, но и там заметна неподвижная Арамаль-Ум. Извечная точка отсчёта, опора для беспокойного взора путника. Вдруг, именно в неблагополучной Империи имеется созвездье Дракона?

Металлия хмыкнула, смахнула лёгким движением проворных пальцев последнюю крошечную слезинку и отправилась обратно, в город. Вряд ли на этот раз получится ускользнуть от мыслей, последствий, рассудка, и избежать нежеланного, ведь в прошлом тоже как-то не особенно удавалось. Её ждали теперь, как и прежде, покорно и с нетерпением, наделяя пространством для изворота, пространством, в котором она так нуждалась всегда. Три шага назад и целую тысячу вперёд, без остановки до самого дома.

Величественные, прекрасные врата, возведённые самим Безупречным Строителем, шестым арканом обновлённого Мирн Хатра, Дэйром Саисс Орлой, возвышались белой, выгнутой спиной над сатарийской равниной, которую покрывала сочная зелёная растительность. Немного напоминающий собственный прообраз, сооружённый ещё проклятым нечестивцем Роматтом, портал в незримые миры чуть отступал от обширных развалин Сатары. Но руины превосходно проглядывались через арку, будто служащие напоминанием того, к чему приводит обилие тщеславных, честолюбивых мыслей и безответственное открытие червоточин в Тчелан. Но, на этот раз, всё обещало пройти по-другому. Отличней, иначе.

Дверь в иные измерения обрамляли высеченные из превосходной породы фигуры стражников, имеющие странные, смешанные черты всех высших происхождений: и статное телосложение лунгов и ицолей, и удлинённые эльфийские уши, и вытянутую шею митринов, и необычные, раскосые аранские глаза. Теперь должность хранителей врат перекладывалась на их вырубленные и укреплённые скалами плечи, мужские и женские. Проём врат, никуда не ведущий, пересекался посередине узорным зачатком колонны, плавно перетекающим в две малые арки, объединённые одной великой, и обведённые общим роскошным наличником. Промеж двух арочек располагалось отверстие, напоминающее розу. Чудесное, впечатляющее зрелище.

Если приблизиться к постройке, то можно было с лёгкостью различить надписи, нанесённые прямо на врата на пяти языках Мирсварина, в том числе и на хатре, гласящие следующее: «проход на собственный страх, собственный риск. Тому, кто движется в направлении дома, нужны ли в спутники слова? Наш мир – просто знак, остановка на дороге подле костра…» и далее текст обрывался, оставляя свободное место для личного заклятья каждого, кто готовился просочиться в Тчелан. В полную, кромешную неизвестность. Самый необычный совершенный конструкт, над воплощением которого работали многие лунги, причастные к строительству. И работали совместно, будто в былые времена. На заре культурных эпох!

Элезгор пожелал первым продемонстрировать безопасность портала, заодно с могуществом идеального чертежа врат, и после прочтения заклятья просунул руку сквозь пролом в ткани мироздания. Друзья его, как и н’талы, стояли и смотрели на происходящее, затаив дыхание, ведь до конца не верили в успех хозяина Сверкающего клинка, ныне первого аркана Мирн Хатра и сайлуна от высшего происхождения лунгов. Но, спокойный и преисполненный достоинства Элезгор, весьма изысканно одетый для путника, без труда извлёк обратно невредимую ладонь. Провёл большим перстом по кончикам пальцев и врата сомкнулись, не пропуская сквозь себя излишнего майна, демонов, не учиняя привычный разгром и не разжигая пламень хаоса.

С тех пор, как Владыка сочинил (а, вернее, лишь начертал) совершенный конструкт об открытии врат в Тчелан, Мирсварин будто бы лишился возможности червоточить. Ткань мироздания не расползалась более по швам, но плотно сошлась, обозначая собственные границы тугим, однако по-прежнему колдовским и чарующим покровом, что и разъединял, и совмещал два разрозненных слоя. Два мира, для живых и для мёртвых.

Убедившись воочию в надёжности прохода, желающие лунги и ицоли принялись покидать Мирсварин, ведомые новой звездой, уже незримой, сияющей на мрачных Тчеланских небесах и сулящей вовсе не покой, но ещё один виток, очередной путь, поиски дороги в Редел, возможно, даже землю встреч на иных, нематериальных почвах.

Валентор опечаленно наблюдал за этим исходом, в то время, как Элезгор и Металлия прощались с дорогими сердцу друзьями: Сэнмаоном, Удильщиком из Искатора по прозвищу Норвагорн, и Кунгоратом Маром, по прозвищу Мизраэль, или же Светловолосый. Только они из приближённых Великой Госпожи решились на странствие в новом мире, на новых просторах. Возможно ли, на избранной тропе чаарунов ждёт то, что когда-то завладело Металлией – забвение путешественника? Древняя боялась этого, ведь так страстно не хотела, чтобы друзья позабыли её. Она крепче крепкого обвивала руками спину Норвагорна, не нашедшая сил совладать с эмоциями.

— Не плачь, Аман-Тар, сестра. Я всегда буду с тобой, в твоём сердце. И в твоей руке, что сжимает рукоять меча. Отыщи достойного патнира, и так частица меня перетечёт в него, вместе с твоей крупицей, и да продлится цепь нашего общего дела, да прозвенит она в веках!

Мастер меча отстранил от себя дрожащую женщину и провёл обнажёнными пальцами ей по ресницам, собирая росу из слёз.

— Не думал, что доживу до такого. Поистине, знаменательный день! Не плачь, ведь я не плачу. Я счастлив теперь.

Затем снова прильнул к ней и тихо прошептал на ухо:

— Ты – единственная женщина в моей жизни. Ну, это и без моих откровений ясно всякому глупцу.

Мизраэль только улыбнулся, расслышавший всё. Он крепко пожал руку и Элезгору, и померкшему Валентору.

— Смотри, имперец! – громогласно возвестил Норвагорн, оборачиваясь к попутчику духовного близнеца. – Береги её, а коли не справишься, я буду преследовать тебя из самого Тчелана. Ведь кто знает, какими силами обзаведусь там?

Черноволосый, сегодня превосходно одетый и причёсанный, хитро хмыкнул и протянул человеку своё драгоценное оружие в ножнах.

— Это – мрачный близнец Тельмасс, я слишком люблю его, потому не могу взять в путь, вдруг, клинок истлеет в Тчелане. К тому же, я не смею разрушать настолько могущественные чары, неподвластные живущим, даже создателю, и не отважусь разлучать двух близнецов. Теперь ты его хозяин. Ясный и мрачный мечи Тельмасс всегда должны находиться в руках тех, кого связывают истинные, искренние и неподдельные, высокие чувства. Что же это, если не любовь? Наша любовь, сидис, а не людская. Бери и рази врага одним взмахом, как Элезгор. Только левой.

Лунг усмехнулся, но Валентор не мог и слова обронить, полностью обескураженный небывалой щедростью того, кто даже спать предпочитал в компании своего ненаглядного меча.

— Бери и рази врага одной левой, – Норвагорн вдумчиво увещевал приятеля, продолжая протягивать ножны с оружием.

— Я… не знаю, что сказать. Благодарю тебя, Аман-Тар.

— Не стоит благодарности. И слов. Того требует сущность комплекта Тельмасс, его душа, – загадочно прошептал Сэн, улыбаясь и искря глазами, как одержимый.

Валентор медленно, аккуратно изъял артефакт из ножен и впервые заглянул в тёмную, маслянистую, зеркальную поверхность клинка. В его суть. Увидел своё отражение и довольно улыбнулся, просветлев.

Мизраэль, распрощавшись с Металлией, первым направился к вратам, держа в одной руке собственное, неточное заклятье об открытии, ведь это – отменный способ уничтожить проклятье, не растеряв целостности души. Конструктор проникнет сквозь портал и майн соткёт ему новое тело на другой стороне, растирая всё прочее, лишённое жизни, в порошок. Так зловредный чертёж и превратится в зыбкий, зыбучий песок. Или нет? Кто его знает, что творится там, за занавесом, но Кунгорату уже не терпелось выяснить это.

Норвагорн обнял Элезгора без слов, и поспешил к чааруну, принимая его свободную длань в свою простёртую ладонь. И так, рука в руке, они покинули Мирсварин, оставляя внушительный след взамен телесным оболочкам. Металлия плакала на плече Валентора, разочарованная и уже недовольная новой способностью, недавно обретённой. Ей совсем не нравилось смотреть на мир сквозь полупрозрачное, кривое зеркало слёз, ибо она не могла разглядеть хоть что-то ненадломленное или запомнить происходящее без поправок на бурные эмоции. Однако… чуток слёз – это пустяк, это ровным счётом ничего, они не навредят делу, но наоборот могут принести облегчение, будто самый сильный растворитель боли.

После исчезновения второго и третьего арканов Хатра со звонким гулом на мощёную плитами землю обрушилась маленькая, блестящая вещь. Она покатилась, словно колесо крошечной магической повозки, но Элезгор пресёк её стремительные прыжки при помощи ноги. Затем нагнулся, будто отвешивая низкий поклон отчалившим друзьям, и поднял браслет из тайлина, который никогда прежде не расставался с запястьем Мизраэля. Тайлин не может проникнуть сквозь врата, даже совершенные, потому, что майн не способен повлиять на этот искристый металл. Растянув губы в неповторимой улыбке, Серебряный Бык Предела опустил украшение в карман походного кафтана.

Тем временем подруга его, Металлия Дрейк, заканчивала снимать узду с демонического коня, Бротизара из Ар Ноктра, стража туманных склонов горы Ценд, отголоска минувших эр. А Валентор всё вынимал и вынимал из ножен мрачного близнеца, осторожно взирал на клинок, и потом стыдливо прятал артефакт обратно.

— Что ты делаешь, женщина? – ворчливо процедил Элезгор.

— Думаю, с него тоже хватит. Пусть идёт к себе, к истинному хозяину. Домой.

— Его хозяйка – ты, моя повелительница, Великая Госпожа.

— О, нет. Я только совладелица. Я отпущу его.

— Что? – вмешался Валентор. – Не пила ли ты слишком много нэла? Зачем? Где ещё встретишь такое чудное животное? Никаких забот! Он живёт вечность, кормить его не надо, он покорен тебе, всецело предан. Ты забыла, видимо, как плохо лунгам сидится на обычных лошадях.

— Не важно. Всё это удобно мне. Но что ему придётся по нраву?

Металлия возмущённо посмотрела на новоиспечённого, весьма самодовольного хозяина мрачного близнеца, и человек нахмурился, осознав, что спорить здесь бесполезно. Лунг упрямей ярна.

Валентор протянул в воздухе рукой, направляя ладонь к вратам.

— Полагаешь, зверь осилит прочесть конструкт? – хмыкнул имперец.

Но, как выяснилось, конь запросто обскакал бы любого мага, и без всяких там чародейских слов. Когда врата открылись вновь для очередного путника, Бротизар встал на дыбы, грозно заржал и помчался вперёд, быстрее ветра, чуть не сбил с ног испуганного чтеца и проскользнул в Тчелан первым. Лунг, не желающий идти по следам копыт демонического жеребца, возмущённо и недоумённо уставился на Металлию, но та лишь растерянно и извинительно пожала плечами. Пришлось страждущему заново браться за чтение чертежа.

Металлия и Валентор стояли у врат ещё какое-то время, а за их спинами возвышался Элезгор, будто истинный серебряный пик Заоблачных гор.

— Ну вот, сдаётся мне, что из младшего брата я вырос и стал твоим близнецом, женщина, – многозначно и заискивающе прошипел имперец. – Пройдут годы, десятилетия, и вдруг окажусь уже отцом для тебя?

Она рассерженно, но игриво толкнула зачинщика, добавляя:

— Замолчи, гримъялр. Никогда не окажешься, но будешь казаться со стороны. Непременно будешь, став бородатым стариком!

— Лучше не дерзи, теперь тебе со мной на одной кобыле ехать …

Металлия удалилась, и тогда Валентор внимательно посмотрел на Элезгора и заговорил:

— Может, правильней будет передать меч потомку Норвагорна? Его сыну от Дим Ран?

— Нет. Меч достался тебе от создателя, и от хозяина. Это не прямое наследство, а тот ицоль и без меча получит досыта.

Норвагорн даже не пожелал взглянуть на того, кого породила Дим Ран, его служанка из озёрных эльфов, на кровного потомка мужского пола. Не захотел лично нарекать отпрыска или одаривать его материальными ценностями, и вообще не собирался нести хоть какой-то ответ за то семя, что оставил в обозначенной женщине. Но большую часть собственных владений всё же переписал на ицоля, не найдя более подходящих, и более уместных кандидатов на роль наследника, ведь Металлия отказалась получать ещё и доходы с наделов мастера меча (и без того являлась преемницей Мизраэля).

Где-то в Лемне и у Валентора рос прямой, кровный наследник. Пожалуй, именно эта тонкая ниточка переплетала его судьбу с жизнью черноволосого Норвагорна, третьего аркана Мирн Хатра, Поборника закона и правды, укрепляющего истину, владеющего силой, великого отвагой. И имперец ревностно надеялся, что когда-нибудь, в далёком, необозримом будущем, хоть чему-то сумеет научиться и не опозорит доброе имя прежнего хозяина известного меча, теперь принадлежащего ривер-неммцу. Валентор и Сэн глядят в одно зеркало – блестящий клинок Тельмасс. В чём-то они едины, объединены навсегда.

Одним солнечным днём Валентор спешил в личный кабинет Элезгора, спрятанный за стенами Архива и всё ещё принадлежащий бывшему Проводнику, в то время, как о величественных и чудесных центральных приёмных покоях лунгу пришлось позабыть. Перед очной ставкой с хозяином Сверкающего клинка из Тисна историк заглянул в иное место, расположенное в квартале магов. Человеку предстояло свидание куда менее приятное и безболезненное, чем можно было вообразить.

Малоприметная башня под названием Ум’Нида́р носила на себе отпечаток дурной славы, особенно после недавних событий в Пределе, когда на поверхность колдовских вод всплыло несметное множество кощунственных, запретных чертежей. В приземистом сооружении труженики магического Покрова работали над своим самым страшным и секретным проектом – уничтожением различных конструктов (не без вреда для создателя, разумеется), и даже добились кое-каких успехов на сим нелёгком, мрачном поприще. Поэтому, до предыдущего вечера, кто-то, наподобие Валентора, обладатель званий и петлей среднего звена, просто не имел ни малейшего представления о существовании настолько тайных схронов в Эль’Тариоте. Однако, перед сном человек вдруг получил приглашение посетить Ум’Нидар в утренний час и провести там беседу кое с кем.

Нет, на самом деле это приглашение получил вовсе не Валентор, а его любимая женщина – Металлия Дрейк, но та равнодушно скомкала бумагу и даже собиралась отправить послание в огонь, но любопытство заставило имперца вмешаться. И спасти письмо от неминуемой гибели в камине. В итоге всё сложилось так, что теперь он вместо древней торопился на загадочную встречу, стуча по ухоженным улочкам каблуками сапог.

У незаметных дверей рядовой башенки, высотой всего-то в четыре этажа, что было весьма скромно для Эль’Тариота, топтался статный Брилл Эйан, владыка Мирн Разора собственной персоной.

— Эль’Тамир, Эмин-Тар, – поприветствовал приятеля новый хозяин мрачного близнеца, водружая неповреждённую руку на навершие знакового меча.

Эльф только улыбнулся гостю в тени от капюшона, чуть поклонился ему и отворил дверь, приглашая Валентора пройти в Ум’Нидар первым.

Перебросившись парой-тройкой бессодержательных фраз, они поднялись по винтовой лестнице до последнего этажа, не увидев на своём пути и живого. Ни стражников, ни охранников, ни даже крыс. Но на поясе эльфа по-прежнему спал до назначенного часа клинок Дирван, гроза и сокрушитель мелких, хвостатых вредителей.

— Он не ждёт тебя, – объяснился Брилл, отворяя дверь, кажется, обшитую пластинами из пал-силбани. – Но он ждёт её.

Валентор понимающе кивнул и шагнул в тёмную залу, свет в которую сочился из узкого, застеклённого окна. Посреди полукруглой комнаты возвышалась массивная каменная жаровня, добротно украшенная резьбой и изысканно отделанная, как и велели порядки богатого и благополучного города, столицы лунгов. В треноге полыхал обычный, жёлто-рыжий огонь, обогревая и без того тёплое, душное пространство. Гарь и копоть вздымались наверх, до самой крыши, через отверстие в которой и покидали Ум’Нидар, оставляя после себя небольшое, неприятное жжение на коже.

Пламя в жаровне выглядело как-то узнаваемо и вполне привычно, однако Валентор, связанный с майном и отменно знающий лично, что это такое – магическое чутьё – сразу ощутил и прочувствовал всю необычайность и непредсказуемость кострища.

Напротив огня сидел высокий, стройный мужчина, широкоплечий, но немного худощавый, хрупкого и тонкого телосложения. Упираясь спиной в стену, он деловито вытягивал длинные ноги вперёд, не страшась жара. Рядом с неизвестным покоилось нечто внушительных размеров, укутанное тёмной тканью.

— Тайли? – позвал скучающий, как только историк вошёл в залу.

— Тайли? Ты теперь так её зовёшь? Напрасно, – сурово выговорил Валентор и встал между огнём и Рубиновым Джневом, перешагивая через ступни того, кого не сразу признал. – Для тебя она – Великая Госпожа, Металлический Дракон Предела. Что тебе надо?

Погонщик рабов усмехнулся и освободил своё манящее лицо от оков платка, выгоревшего на ярком солнце и уже никогда бы больше не представшего перед взорами прохожих в истинном цвете чёрно-синего небытия.

— Я желал говорить с ней, но не с тобой.

— Она не придёт. Так что, либо говори со мной, либо распрощаемся на вечность молча, без лишних слов.

Джнев недовольно откинул голову назад, упираясь затылком в ледяную, каменную стену, и перевёл взгляд на пейзаж за окном. Прошло какое-то время, прежде чем илар всё обдумал. Он начал беспристрастно развязывать собственную куртку, странного иноземного кроя, края которой соединялись неудобной шнуровкой, напомнившей Валентору корсеты имперских дам.

Историк не двигался, и пытался не выдавать своего беспокойства. Он совершенно не понимал, что же за вздорные, сумасбродные вещи творит этот Джнев, наглый Погонщик рабов. И как прикажете предугадывать его зеленокожее поведение, когда для этого не поступало ни надлежащих знаков, не должных руководств?

Когда Джнев закончил расшнуровывать верхнюю одежду, он показательно задрал рубаху и, упираясь пальцем в узкий, аккуратный шрам, произнёс:

— Видишь, он прекрасно зажил. Твой наговор не сработал. Никакого гноя, никакой боли.

— Я сказал это назло тебе.

Речь шла о том «проклятии», которым Валентор обласкал Погонщика рабов ещё в темнице Мун-Кемелана, однажды выйдя из себя – имперец якобы заклинал рану, зашитую собственноручно, никогда не заживать и зиять на груди Джнева ярче, чем его вытатуированная красными чернилами змея.

— Видимо, слишком мало зла в тебе, молодой господин. Повтори похожие слова уста другого мага, шрам бы загноился и изводил меня. Наверное, ты просто понял, что нет смыла дополнительно терзать меня каким-то увечьем, я и сам отлично справляюсь и обхожусь душевными муками.

Эльф усмехнулся и спрятал грудь под тканями одеяний. Мужчины замолкли и в воздухе слышалось только как трещит магический огонь. Что поедает он, что облизывает своими пламенеющими языками? И что подпитывает пыл костра? Валентор не приметил в обширной чаше никаких поленьев, дров или углей.

— Передай Металлии это копьё. Передашь?

Джнев указал на свёрток прикрытыми, затуманенными глазами, в светлой радужке которых отражались пульсирующие искры.

— И не подумаю! – возмущённо огрызнулся человек. – У неё и своего барахла предостаточно, разве ей будет дело до тебя или до твоего никчёмного хлама?!

— Передашь, – Джнев довольно растянул губы. – Это ведь моя последняя воля, ты исполнишь её. Передай госпоже, что я о многом сожалею. Мне жаль. Но я благодарен ей, что она не разлучила мою голову с шеей раньше времени. И благодарен судьбе. Передай госпоже, что мне по сердцу пришлось бы то, что могло поселиться между нами двумя. Может, в следующей жизни…

— Но не для тебя, Джнев. Для тебя такого дара не предвидится.

— Ха… что за ядовитая насмешка, поистине плевок самой Мансар? Отчего я говорю с тобой вместо Металлии теперь?

Валентор озлобленно скрестил руки на груди и вжал их в себя.

— Не понимаешь, отчего? Ты шутишь, верно?

Но чародей молчал, будто не осталось более ни волшебных, ни магических слов для Джнева. Будто их и не существовало вовсе, никогда и нигде. Никаких заклятий, заговоров и наветов, которые смогли бы исправить его собственный изъян внутри. Вся магия Мирсварина оказалась бесполезной, оттого ли, что Рубиновый змей, в отличие от Элезгора, так и не уяснил главного: для исцеления не требуются ни слова, ни конструкты, ни какое-либо влияние извне.

Даже величественный Кель Олмир, спустя тысячелетия, не изобрёл всесильное зелье, излечивающее тело, не смастерил единственный ответ и решение для каждой плотской беды. Что уж говорить о душе, которая по большей части скрывается в тенях от сознания, и, неизведанная, теплится на кромке, но и на дне? Разве можно сочинить конструкт из слов, подкреплённых знаками и жестами, способный дать упокоение и мир душе? Это никому не удавалось, и вселенский маг, Рубиновый Джнев, Погонщик рабов, из-под лёгкого пера которого выходили лишь совершенные чертежи, не стал исключением.

Впрочем, как кто-то, настолько отдалённый от совершенства, и столь же одарённый, сумел проделать то, что он в итоге всё-таки сумел? Наверное, совершенство Джнева в его незавершённости, в его неповторимых изломах, и трещинках, и сколах.

Валентор взял замотанное тканью копьё и удалился, оставляя илара в одиночестве. По пути до входной двери Брилл Эйан рассказал человеку, что, несмотря на всю невероятность и неправдоподобность, зеленокожий отыскал каждое кощунственное заклятье, как и обещал когда-то Великой Госпоже. Ему на помощь подоспела Латни с доброй частью ещё нерасформированного Улья. Ныне же Рубиновый Джнев явился в Эль’Тариот, желая уничтожить мерклые заклинания, и это предприятие сулило илару одно – смерть телу, и смерть душе.

После услышанного Валентор немного смягчился и, всучив копьё на передержу Брилиану, поднялся обратно к Джневу, предлагая тому прогуляться сквозь новенькие врата близ Сатары с проклятой книгой чёрного мага в руке. Но зеленокожий только высокомерно хмыкнул и отмахнулся от наивных людских идей. Эльф, как всегда, лично решил за всех, чего он поистине заслуживает, и заклеймил подобное деяние как наказание недостойное, которое полагается подсудимому с прозвищем «Погонщик рабов» за все земные повинности и проступки. Разве ж это наказание? Скорее походит на милостыню… А от подаяний привык отказываться всякий, хоть чем-то одарённый, считай (читай), почти богатый, не нищенствующий, не обделённый роком и судьбой.

Валентор шёл уверенной походкой по улицам города в направлении Кален-Цопа, озарённый солнцем, но в душе его бушевал и ливень, и пожар. Если бессмертие в этом мире настолько уязвимо и недолговечно, то, на что тогда рассчитывать человеку?

Если подумать, молодой господин, хозяин мрачного близнеца Тельмасс, даже не желал неподдельного бессмертия, но просто мечтал о более продлённом существе в крепком, самостоятельном теле и здравом, трезвом уме. Человеческая жизнь слишком коротка, однако он хотел гораздо большего: дольше быть рядом с любимой, больше возможностей научиться чему-то, что-то узнать, в чём-то преуспеть. Понять, осмыслить и прочувствовать. Но отведённый людям отрезок времён, «вех тысячелетий», слишком мал и слишком скуден. И не хватит его для по-настоящему великих, добрых и славных дел.

Возможно, когда-то, лет через шестьдесят, Ривер-Неммский историк свил бы родовое гнездо, обзавёлся бы потомством – словом, исполнил бы всё то, что не волнует почти никакого лунга. Когда-нибудь… но не сегодня. Однако, спустя шестьдесят лет Валентору уже стукнет под девяносто – не лучшие годы для укрепления личных корней, возделывания почв и взращивания семейного древа. А до этого дня… что он узнает, что усвоит? Он сам сейчас чего-то стоит? И что сможет предложить потомку? Не равному себе, но тому, кого придётся вести за руку по нехоженой тропе?

И коли не существует рецепта бессмертия даже для тела, имеются ли какие-то надёжные методы продлить благополучие плоти? Или придётся, как прежде, падать на колени и молиться безразличным богам Империи о здоровье?

Валентор явился на встречу с Элезгором в смятённых чувствах, весь помятый. Перед ним открылся вид на тот самый кабинет, что некогда описывала Металлия: крохотное помещение, под завязку заваленное старыми свитками, бумагами, трактатами, журналами, разделённое надвое высокой полкой с книгами и безделушками. Свет, что просачивался из второй части комнатки, озарял каждую пылинку в воздухе, и Валентору невольно захотелось взмахнуть перед носом рукой и хорошенько, самозабвенно чихнуть.

Протиснувшись сквозь все преграды, человек вышел к окну, на яркую сторону «залы». За письменным столом в левой части коморки сидел Элезгор, и, не отрывая взора от кипы бумаг, он изрёк:

— Это – моё логово. Добро пожаловать.

Лунг лучисто улыбнулся и занял некую неповторимую позу, одну руку величественно кладя на стол, второй же грациозно покрывая спинку стула. Историк только хмыкнул, оценив завидную способность Сверкающего господина всегда оставаться верным себе и издали напоминать первоклассную статую.

— Посмотрите-ка! Великий Серебряный Бык в тисках крошечной, душной тюрьмы. Разве ж это логово? Клетка, не более того, – улыбнулся имперец, присаживаясь на подоконник и заслоняя Элезгору весь свет.

— Серебряного Быка не существует более. Он с дребезгом разбился о Металлического Дракона. Лунги притягиваются друг к другу. И разбиваются друг о друга. Чатар о чатара.

Печально произнёс свою речь сайлун, будто протягивая наблюдателю собственное, сокрытое ото всех сердце, не ледяное вовсе, но живое и трепещущее, с оттиском личной печати Металлии. Той, которую она вручала Валентору в первый же день чужестранца в Эль’Тариоте, словно пропуск, или путеводную звезду. Человек уныло вздохнул.

— Не делай такого хмурого лица, Владыка. Оно не идёт тебе. О чём скорбишь ты? Об упущенном былом? Об усопшей Лесне? Бремени нового поста, долга? О потерянных друзьях?

Историк вдруг испугался сам столь настойчивых расспросов и решил найти убежище среди разваленных по окну зарисовок Элезгора, выполненных мастерски при помощи дашра, чернил и пера.

— Лесна… Эльфы любят не нас, но наше происхождение. Мы для них – лишь колодец с майном. Мне имеется, о чём скорбеть. Но и наша предстоящая разлука не вечна, и она не навсегда. А ты о чём печалишься?

— Во всяком случае, теперь я уже точно не нарисую ничего пристойного, – выдал посетитель, перебирая хозяйские наброски страницу за страницей.

Лист за листом.

— Нарисуешь. Не жалуйся. Упражняйся. Люди быстро приспосабливаются.

— А лунги быстро приспосабливают, – отразил нападки смертный, вздымая вверх одну бровь.

— Говоришь так, словно разочаровался в собственном происхождении. Но, возможно, это на пользу тебе? Ведь слова и кисти помогают превратить страдания в нечто прекрасное, правда, в дальнейшем возникает вопрос: а был ли здесь какой-то смысл? Когда каждый стремится подделать красоту и всякий норовит её подорвать, завалялась ли в ней хоть крупица значения? Одно скажу с уверенностью – ты не из числа тех, кто подделывает, посему – упражняйся.

Валентор не выдержал и отшвырнул рисунки друга в сторону.

— Мне страшно вести Тайли в Империю. У людей всё хорошее – только на поверхности, но эта поверхность – лишь тонкая корка льда, образованная на гниющих, смрадных водах.

— Ну, я так не думаю, – задумчиво протянул владелец кабинета, загадочно улыбаясь, не поднимая на собеседника глаз. – Тело-то у тебя ведь тоже человеческое. Не забывай. Равновесие. Помнишь?

— Трудно его сохранять с тяжёлым грузом в руках.

— Нет, именно для баланса необходима определённая доля веса.

— Я хотел с тебя спросить другое, – приступил, наконец, имперец к делу, впредь не согласившийся бы с Элезгором, что сам он, иноземец, ривер-неммец, всё ещё является простым человеком в бренном, умирающем теле.

— Что же это? Тебе мало ещё с меня?

— Дай слово, Элезгор, что после моей смерти ты позаботишься о Металлии. Нерушимое слово лунга. Мне нужны гарантии. Уверенность в завтрашнем дне. Хоть что-то, а иначе я не смогу… не смогу вынести этого. Как я могу быть рядом с ней, зная, что очень скоро погибну по меркам древних, и брошу её в одиночестве, на растерзание унынию и тоске? Как я могу испортить ей вечность, будто бы лишь ради себя?

— Просто не думай об этом. Она же не думает.

— Напрасно! – закричал Валентор, возбуждённо всплеснув руками, и какой-то случайный прохожий под окнами Кален-Цопа вытаращился на то, что творится в кабинете бывшего Великого Проводника. – Ведь так оно и будет! Дай мне слово.

Левый глаз Элезгора нервно дрогнул, он внезапно подскочил на ноги, повернулся к просителю и грозно на того посмотрел. Стул, на котором восседал первый аркан Мирн Хатра, с грохотом рухнул на пол, вместе с драгоценным камзолом владельца. Серебряный Бык хотел подойти к имперцу ближе, хотел нависнуть над ним, используя все преимущества телосложения и роста лунгов, но ничего не предпринял, лишь обуздал своё дикое, кипящее (потому и кипенное?) нутро.

— Она меня не любит! – проревел бессмертный древний. – Она выбрала тебя!

— Любит. Не так, как меня, конечно. Но, как ты верно отметил, я – человек. И есть в этом маленькая, неповторимая прелесть, ведь я могу открыто сказать: она тебя любит! Без страха прослыть клятвопреступником, ибо, это – истина чистейшей воды! И Норвагорна она любит, и Мизраэля, и Рокатора. Иначе, по-другому. И ты не можешь этим пренебречь. Я тебе не позволю. Что за смысл в вечной жизни, если не имеешь права произнести самое прекрасное слово во вселенной для дорогого сердцу? Лучшее заклятье на удачу? Совершенное?

Элезгор не знал, что ответить, но глаз от Валентора он не отводил.

— Так что, дай слово, друг, что позаботишься о ней после моей кончины.

Затем Неистовый Бык Предела, лишённый всяческих прикрас и посеребрения, отозвался:

— Ты – счастливейший из людей. Получаешь то, что не доступно большинству из смертных – уверенность в завтрашнем дне. Да будет так, я обещаю. И даю своё слово, что пригляжу, и позабочусь о ней, если она позволит. А крепче слова лунга, подаренного другу, нет на свете ничего.

И Валентор вздохнул с облегчением, и вздох его помчался к небесам. Наверх.

Тем же вечером компания собралась на прощальную трапезу в поместье Элезгора, в «Серебряном ручье».

Неожиданно, историк вспомнил об эльфийской игре под названием армлех, о которой узнал благодаря присутствующему Бриллу Эйану, и предложил провести партию прямо сейчас.

— В Ривер-Немме, в южных провинциях, среди простого люда тоже бытует одно поверье: мол, некая настольная игра помогает почившим пройти испытания на пути в загробную, счастливую жизнь, – объяснял Валентор. – И это – не единичный пример, и не единственный случай. О существовании подобных игр я слышал и в северо-восточном крае. Что, если мы сыграем в армлех, и это поможет Норвагорну и Мизраэлю отыскать собственную дорогу в Тчелане? Заметить звезду, что завлечёт в Редел?

— Армлех – игра для эльфов, – возразила Металлия, ухмыляясь. – Лишь лунгидзуры верят в подобное, но древние – нет.

— Это не важно, – откликнулся её попутчик. – Это не для них, но для нас. Дабы нам облегчить потерю и помочь смириться с ней.

— Тогда уж лучше кадрон – развлечение истинных лунгов, – вставил Элезгор, двусмысленно поведя бровями и прикрывая хитрые, улыбчивые губы кромкой блестящего кубка.

— Кадрон сгодится, мы можем его приспособить для таких целей, – поддержал Вед Шарим Ласс, с недовольством обнаружив, что его бокал оскудел. – Хозяин, неси немедля выпивку! Мне же следует поразмыслить над правилами, так что я не могу отправиться за ней.

Валентор подскочил на ноги со словами:

— Я сам принесу, вы лучше подумайте об игре.

И удалился, скрываясь за прочными и толстыми стенами кладовой Серебряного Быка, крепко затворяя за собой двери. Взяв в каждую руку по селуровой бутылке вильтеарского вина, что снова заполняли продуктовые хранилища обеспеченных знатных господ Предела, Валентор вдруг не выдержал, и опустился на деревянную скамью мёртвым грузом. Что-то скрипнуло, надорвалось и лопнуло, и человек принялся отчаянно, безнадёжно и гулко рыдать, ведь только повстречав друзей, настолько дорогих сердцу, вынужден был тут же их потерять. Должен был как-то с ними проститься, расстаться с малой частичкой самого себя. И никакие игры не могли такую боль унять или облегчить, ни лунгов, ни эльфов, ни людские. Не помогло бы здесь вино, слова, и даже целебные слёзы справлялись скверно.

В предрассветный час, озарённый лучистой звездой Талион, Металлия и Валентор покидали Эль’Тариот через северные ворота, устремляясь к границам Мирсварина, и к Заоблачным горам, в сторону Империи Ривер-Немма. Двоих попутчиков провожали многие, даже Рокатор объявился, уже привычно возглавляющий стайку белых драконов.

Распрощавшись с Элезгором, но так и не высказав всего того, чего желали (ввиду нехватки нужных слов даже на хатре) древняя и человек оседлали навьюченных поклажей коней и тронулись в путь.

— Ты уверен, что хочешь этого? Странствовать? От замка к замку… и от города к городу? Ты не очень-то любишь всякого рода лишения, тяготы дороги, – немного боязливо спросила Металлия уже за столичными стенами.

Валентор внимательно рассматривал склянку из прекраснейшего, чистейшего стекла, вручённую ему бывшим Великим Проводником в роли гостинца. В ёмкости бултыхались всего лишь чернила, созданные по рецепту жителей Эль’Тариота из сажи и красильных желёз морских гадов, но как же хороша была бутыль-непроливайка! Множество прозрачных граней ловили любую крупицу света и превращали её в радужный дождь, который без разрешения обрушивался на округу и в один взмах ресниц преобразовывал каждый доступный объект. Элезгор выполнил на сосуде многозначительную гравировку: «не потеряй мои чернила».

— Кто вообще любит тяготы? – отозвался человек, не отнимая глаз от подарка.

— Я таких знаю.

Перед расставанием Кель Олмир, Чёрный лекарь и владыка Чадящей башни, сделал весьма прозрачный намёк историку на то, что, однажды он сможет попытать удачу и как-то возместить потерпевшему недостающие пальцы, взамен на исследования необычной крови и плоти смертного. Келя давно заинтересовали возможности людей, столь восприимчивых к майну, и, одновременно, столь к нему устойчивых. Но, всё это покамест витало на словах, где-то в далёком будущем, и пока Валентор обучался орудовать тем, что у него ещё имелось: левой рукой и тремя верными пальцами правой. Три – число, вполне одобренное и обласканное пристрастием его попутчицы, и её внимание не уделялось исключительно звучному «пять».

Металлия замолкла, но вскоре поправила себя:

— Знала таких, которые любят тяготы. Превозносят.

— Не думай о плохом, помнишь? Лучше расскажи мне, что не так с этим словом, «попутчик»?

Женщина прищурила драконий глаз и недоверчиво уставилась на Валентора, натягивая поводья недавно приобретённой, ещё непослушной ей кобылы. Историк спрятал чернильницу в походную суму и посмотрел на возлюбленную.

— Я всегда считал, что есть в нём некое непостоянство. Какой-то тонкий момент случайности, ненадёжности, – продолжил цепочку рассуждений маг Покрова, хозяин мрачного близнеца, пробуждая в любимой новые волны негодования.

Прекрасное лицо лунга всё искажалось и искажалось от недовольства, отображая каждую эмоцию в виде забавной гримасы, что так ценил Валентор.

— Видимо, поэтому вы, древние, такие ветреные в делах сердечных, пока не произнесёте заветное: «сидис».

— Ветреные? Ума лишился, смертный?

Мужчина только рассмеялся, поглядывая то на дорогу, то на дорогую подругу.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя называла? Спутник устроит?

— Спутник? Ты знаешь, Тайли, на границах Империи нас непременно спросят, кто ты такая. А лунги не умеют лгать. Что ты им скажешь? У меня-то имеются мои старые, истрёпанные документы со всеми необходимыми печатями. А у тебя что? Грозный кулак, меч и именной оттиск Металлического Дракона, что поддерживает щит-завесу лунгов? Так дело не пойдёт, и далеко оно не продвинется… Вот только если ты за меня выйдешь, и я назову тебя женой…

Металлия скорчила такую возмущённую и изумлённую мину, что имперец не удержался и расхохотался.

— Не желаешь замуж, тогда раскрой мне свой хальт, о, дева, воительница!

Вместо заветного хальта Металлия Дрейк раскрыла сжатую ладонь, подставляя потокам солнечных лучей кольцо Норвагорна (или Мизраэля?) с арашвиром в гнездовье из золотых ветвей. И загадочный перстень достался ей, но о кристалле по-прежнему было практически ничего неизвестно. Возможно, когда-нибудь она лично исследует этот камень? Или подобную работу проделают они вместе с Валентором?

Или же лучше будет передать кольцо прямому потомку крови Сэнмаона из Искатора, когда ицоль повзрослеет? Пока ответа у Металлии не имелось, но она, словно заправский маг, сердцем чувствовала, что однажды всё прояснится.

Перстень был слишком большим для её изящных пальцев, и древняя просто зажала украшение обратно в кулак.

— Тебе отменно известно, какая из меня «дева».

— Не дева? Тогда блудница? – тут уж Валентор получил тычок в плечо.

— Догонишь, тогда и поговорим об этом. А если опередишь, тогда раскрою тайну хальта, – объявила Дрейк заигрывающим тоном.

Она ударила поводьями, прикрикнула на лошадь, и кобыла со всех ног помчалась вперёд, да так быстро, что старичок Игн Сех, сопровождающий двоих, никак не поспевал за владелицей.

— Несносная женщина, – проворчал Валентор, но всё же ринулся следом.

В светлых, собранных локонах хозяйки ясного близнеца трепыхалась новая бусина, вырезанная из огненного опала и нёсшая на себе отпечаток любви её чааруна людского происхождения, ровно, как и их общих клятв, данных друг другу без торгов, займов, замешательства и долговых обязательств. Продолговатый, округлый шарик нанизывался на шёлковый шнурок и вплетался промеж прядей. И столь незамысловатым образом красная лента была возвращена на своё законное место, оказавшаяся заодно с бусиной, солнцем и ветром в её волосах…

Позади, за спинами путешественников, едва можно было различить врата и башни Эль’Тариота в окружении неприступных, выцветших скал, на острых выступах которых расселось несколько белых драконов. Они следили за происходящим, и Рокатор, Триждывеликий, Всестарейший, Вселяющий страх, тоже приглядывал янтарными очами за дорогой на север. На прощание он вернул Металлии давно подаренное ею слово, пустое и неиспользованное, ведь сам раньше и без согласований изъял то, что когда-то вручал женщине в услужение – собственное сердце.

Путники уходили всё дальше, и наблюдать за ними становилось всё труднее. Вскоре Рокатор сомкнул веки и замер, будто оборачиваясь жуткой охранной статуей славного светлого города, оплота древних.

Вначале Валентор действительно полагал, что разумное существо никогда не будет счастливо на воле: из-за тягот, нужды, непрекращающегося соревнования и гонок со смертью. Теперь же сокрушитель Тёмного Ткача, поборник скверны, считал иначе – раб не бывает свободным, а осёдлость надевает оковы.

Не потому ли человек стремится к расширению границ и пространства собственного жилья, что ему всегда будет мало, покуда то – замкнутое? Что это? Зов изнутри и влечение к просторам, смене мест обитания, сохраняющая при том безопасное, безболезненное положение, привычное многим? Мой дом – моя крепость? Или тюрьма?

Удобная жизнь требует непомерно высоких оплат за постой на ночь, и не принесла ни обещанного счастья, ни покоя никому из друзей Валентора. Так чего стоит уютная постель, когда выспаться на ней не представляется возможным? Если же цена комфорта – нескончаемые духовные терзания, то с этим удобным для жизни миром явно что-то не так.

Ведь, когда на пути имеется неподдельная цель, когда ты знаешь, зачем двигаешься дальше, а не просто бездумно скитаешься по свету, словно пропащий бездомный, то тебе безразлично, чем ужинать и где ночевать.

Маленькая чёрная книжица вернулась к прежней хозяйке, дополненная и выправленная имперцем, и сейчас возможно она сумела бы провести владелицу через все самые трудные испытания. И никакой магии.

Мечтам предела нет, но предел духовным метаниям чётко обозначен. Как-то. Где-то.

В добровольном заточении Ум’Нидара Рубиновый Джнев извлекал страницу за страницей из истерзанной книги «чёрного колдуна» и отправлял листы прямиком в пламень магического костра. Он чувствовал невосполнимую утрату в душе, такую, будто кто-то тупым, ржавым ножом сурово и безжалостно отсёк источник всякой радости в нём, оставляя нетронутым только тёмное и прогорклое у кромки сознания.

— Там, где была лишь смерть, расцветёт жизнь. А где теплилась жизнь – воцарится смерть, – шептал проклятый маг, самостоятельно разрушающий конструкты. – Но даже это со мной не сработает.

Ведь для него не было разницы теперь между жизнью и смертью. Ведь если он победит себя и свою оборотную сторону, то победит и талант к сочинительству чертежей, а что за жизнь без пера и майна для истинного мага? Прозванного Чернокнижником, но только на словах? Талант – это и есть самая тяжёлая монета, которой постоянно приходится расплачиваться с богами за то, что они якобы преподнесли своим избранникам, и за то, что выдаётся за дар исключительно в чьих-то размытых, неразумных мечтах. Разве Джнев брал этот сумрачный талант в долг у высших сил? Нет, ни разу. Отчего тогда обязан платить по счетам за то, чего не желал, не просил никогда? И о каком равновесии можно говорить, покуда маятник мечется от края к краю?

За ритуалом уничтожения заклятий надзирали Брилл Эйан и Латни, Золотая Пчёлка Улья, укрывшиеся за плотной дверью, защищённой пал-силбани, но снабжённой стеклом для наблюдения.

Латни долгое время странствовала на пару с Джневом. Совместно с эльфом-иноземцем, они искали пропавшие кощунственные чертежи. Однако перед путешествием Латни лично помогала сформировать гарнизонную стражу Мун-Кемелана, башни Роматта, которую было решено превратить в новую неприступную тюрьму Предела, несокрушимый оплот порядков. За милой, мерцающей облицовкой из пал-силбани в чреве Мун-Кемелана таилось настоящее, гнетущее зло, заодно со свежими квартирантами – былыми приспешниками Ткача и огрызками пошедшей на дно Лассы. Осуждённых охраняли силы Круга, и, в частности, множество аранских господ. Изначально Лайан планировал сослать к стенам Мун-Кемелена тех уцелевших вождей и знать, что восставали против него и Рифн Лэйг под знамёнами Стального Упрямца Мен-Нареба, но впоследствии подумал, что отправлять провинившихся сторожить поистине виновных – худшая, из затей.

В предместьях башни из пал-силбани не обошлось и без помощи Разора, и даже Погонщика рабов с далёкого востока, зеленокожего илара, который был неплохо знаком с Бриллом Эйаном. Прежде остроухие работали вместе, в тенях Мирн Разора (но лично никогда не встречались), и неоднократно посещали Покой и Тчелан плечом к плечу. Поэтому Брилиан с лёгкостью доверился старинному товарищу, собрату-эльфу. Эйан понимал Джнева, как никто другой.

Когда Джнев закончил с заклятьями, опустошённый, он присел на близстоящую скамью и устало сложил руки по бокам. Рядом с зеленокожим эльфом покоился кинжал, но маг так и не набрался смелости для того, чтобы вонзить клинок в собственное изнеможённое тело, дабы прервать невыносимые муки. Видимо, выпавшие страдания были лишь едва переносимыми, но не избыточными. Недостаточными для признания полного поражения и скоростных прощаний с остатками жизни. Их не хватило с лихвой.

Рубиновый Джнев прикрыл глаза, и рассудок начал постепенно покидать его. Порой Погонщику рабов мерещилось, что его время уже давно прошло, либо ещё не настало. И сколько рука судьбы не примется поворачивать колесо тысячелетий, всё равно эльфу не посчастливится замереть на нужном отрезке эпох, на подходящем покрове. И даже если он перевернёт песочные часы в этот самый миг, то время не пойдёт вспять, но продолжит пожирать всё на своём пути, без оглядки. Время прожорливо и аппетит его вечен, его не унять, ни мольбами, ни конструктами чар.

Ритуал завершился, с обескровленных уст Джнева сорвался последний вздох, и Латни проникла в помещение первой. Подойдя ближе и наклонившись над почившим, она заботливо провела рукой ему по лбу, смахивая капельки пота. Всё же, он нравился ей. Да… так нравился.

Печально, что зеленокожий не согласился прогуляться сквозь врата в Тчелан с нечестивыми заклятьями за пазухой, ведь именно так эльф мог бы не только уничтожить конструкты, но попытать удачу и отыскать под светом незримых небес то, что он жаждал обрести всегда – целостную и незамутнённую душу, без разверзшейся бездны с её изнанки. Латни сто раз просила приятеля передумать, но Рубиновый Джнев был нем и глух к её стенаниям. Он предпочёл отправиться на встречу со стародавним другом, бауном по кличке Хакамора, под сенью могучего древа Хур-Нанлева в лесах Ургодья, чем блуждать на инородной земле Мирсварина в компании малознакомой женщины. Илары верили в нечто подобное, Латни, будучи ицолем, не разделяла такой веры.

Слёзы покатились с её глаз и упали на безжизненные щёки Погонщика, приукрашая их блеском и искрами, будто отпечатком тех самых веснушек, что так страстно желали видеть на лице Джнева его соотечественники. Но, бездыханный, он не в силах был улыбнуться и распознать некое достижение в случившемся или, хотя бы, усмотреть здесь забавную шутку.

Такова цена величия магов, и это – расплата за успех. Все слова Рубинового Змея сгорели в кострах, выжигая на душах окружающих и сопричастных неудобный, натирающий след.

Знак у дороги

География, как сказали бы где-нибудь в Мирсварине, или же землеописание (согласно менее притязательным порядкам Ривер-Немма) вызывала наименьший интерес в юном Валенторе из всего того, что заботливо и с усердием преподавали ему многочисленные учителя с самых ранних лет. Да и очень трудно назвать истинной географией, даже с послаблениями, сей свод краеведения, зиждущийся лишь на скудных описаниях Имперских просторов, вперемешку с незначительными и поверхностными сведениями о северных объединённых королевствах и северо-западных островных государствах. Ни один лунг не отважился бы на столь сомнительное и рискованное предприятие, ведь побоялся бы прослыть лжецом. А лунги не терпят подобной славы.

Валентор, побывав в Мирсварине и проведя там довольно немало времени для смертного человека, вздумал вдруг в одночасье, что он и сам частично является лунгом, и посему всё то, что узнал некогда от не в меру пылкого и нервного учителя о «географии», предпочёл бы попросту перечеркнуть (возможно, теми же чернилами, что ему дарствовал Владыка Элезгор), скомкать и выбросить в мусорную корзину, за ненадобностью, посрамлённое и заклеймённое как «совершенно бесполезный вздор».

Но, как это не забавно, из всех наук, прививаемых молодому Валентору, будущему сокрушителю Тёмного Ткача и хозяину мрачного близнеца Тельмасс, именно география могла бы пригодиться больше прочих. Ведь в долгом странствии ему не понадобились ни десятки разрозненных имперских диалектов, давно уже ушедших под толщу тёмных вод минувших эпох, ни красноречие, коему искомый житель Лемна так и не обучился вовсе, ни (в особенности) логика, против здравомыслия которой он будто бы восстал на «диких землях», противопоставляя ей всю личную волю и все вольности чувств.

И, как это ни плачевно, как раз карты Империи страдали острой нехваткой точных и достоверных данных, зачастую нанесённых на их шершавые, кожистые полотнища некими горе-путешественниками, большую часть своих «приключений» (что никогда не приключались действительно) выдумавшими. И это – в лучшем случае. В остальных же, разбавленные и суевериями, и предрассудками простого люда, и граничащие с культовыми приданиями, сведения об отдалённых землях составляли собой лишь огромное и незыблемое ничто.

Но, как выяснилось позже, это самое «ничто» властвовало тоже не над каждым, а для некоторых и под небесами Ривер-Немма не возводилось в абсолютную и совершенную, безграмотную тьму, но порой значило нечто, даже многое.

Не удивительно, что и местное, имперское землеописание оставляло желать лучшего, намного лучшего. Валентор отчётливо знал, что размещается по краям огромных земельных угодий Ривер-Немма, но сколько в нём городков, городищ, поселений и подворий он и не догадывался. Двигаясь до границ Диких Пустошей (или же Диких Земель) из Лемна лишь по одобренным властями дорогам с пропускными воротами и навесной сторожевой башней над ними – гнездовьем ведомств передвижений – историк не замечал всего того, что творилось за окном его вполне благоустроенной повозки, всецело вверяя свою жизнь извозчику. До достижения рубежей с Мирсварином Валентор истратил на какое-то восторженное, беспамятное созерцание пейзажей почти три луны, однако он так и не осознал масштабов неведения имперцев не только о том, что залегает у них под боком (наподобие Хеймана), но и обо всём многообразии и величии того, что простирается в переделах их собственной отчизны.

Теперь же, устремляясь на северо-восток из Мирсварина, Валентор поверить сам себе не мог, что знал когда-то так мало о родине. Он решил провести Металлию не по государственным дорогам, наводнённым и стражей, и проходными пунктами, но по южным раздольям Ривер-Немма, которые всегда в Лемне несли на своих очертаниях следы дурной, прогнившей и зловонной славы, и зачастую объявлялись «дикими местами» всем образованным столичным людом. Заочно. Сейчас исследователь и начинающий маг полагал, будто всё, что его сородичи-имперцы именуют «диким» достойно, как меньшее, пристального осмотра и изучения. И, не дозволь Всевышние во главе с великим, Бледным Суллуном, дикое внезапно обернётся развитым и культурным, в какой-то мере даже образцовым, но всегда крайне захватывающим и поучительным, стоит лишь бросить на него один незамутнённый взгляд.

Итак, ведя любимую женщину по южным провинциям Ривер-Немма, Валентор жалел, что до сего момента ничего не знал о географии собственной страны. Зато, этот маленький недочёт добавил и в его походную похлёбку особенную, терпкую и запоминающуюся приправу, ибо каждое крошечное открытие, свершённое на имперских дорогах, принадлежало не одной только Металлии Дрейк, но было честно разделённым поровну между двумя странниками, будто желанная добыча.

Ещё Валентор жалел, что не сумеет показать самые прекрасные и фантастические картины Ривер-Немма хозяйке ясного близнеца, расположившиеся на западе, на Ржавом плато, где вся земля налита красной, насыщенной охрой, и заходящее солнце тоже почти всегда выглядит алым, будто проржавевшем от соприкосновения с медным горизонтом или железистыми почвами плоскогорья.

Но путь двоих был иным, и пролегал он через иные края, тоже немного пустынные, малолюдные, перемежающие степные, травянистые просторы с каменистыми, почти лишёнными жизни пустошами, заваленными кочующими из-за ветров горами светло-янтарных песков.

И коренные народы, занимающие пригодные для обитания, но по-прежнему суровые долины, вели здесь древнее хозяйство, нерушимое как временем, так и имперскими войсками, и подчинялись исключительно законам прошлых лет. Отсталые, тёмные, невежественные дикари – вот что правительство Лемна думало о местных, но южан подобные наветы никак не беспокоили, они продолжали делать то, что делали их славные предки. Прежде и сам Валентор считал южан не более, чем малоразвитыми нелюдимами, отвергающими всё лучшее, привнесённое на их земли светозарной Империей, но после пересечения почти половины Мирсварина и доброй части Ривер-Немма, историк изменился во взглядах.

Что же до его спутницы, Металлии, то она всегда полагала, будто существует лишь два типа взглядов на мир: рассудительный и предрассудочный (или предосудительный?). И Империя просто тонула в болоте предвзятой суеверности. Но, как это ни странно, её южные пределы наименее всего грешили слабостью к предрассудкам, хоть крепкие и кряжистые сыновья местных благородных отцов знали о географии ещё меньше, нежели юный Валентор – для них на всём белом свете, непременно озарённом ликом Бледного Суллуна, имелось только три города – Лемн, столица Имперская, Тодно́р, великий пограничный город, былой центр и родоначальник Полтинного культа, и собственное подворье. А слово «император», как и слова самого Императора здесь не значили ничего.

Южные господа-землевладельцы продолжали занимать неудобные, продуваемые насквозь замки, в длинном главном зале которых спали все приближённые, где каменные полы «чертогов» устилало сено и опилки, а своды не знали белизны из-за нагара от открытого огня. Замки, где, зачастую, повелитель не имел даже отдельной комнаты и почивал за ширмой на помосте вместе с супругой, где почти не наблюдалось окон, где практически не имелось мебели и ничего не чистилось годами, зато возлюбленные своры охотничьих собак владельца ели и испражнялись, не покидая стен жилых. Где кухни располагались либо в отдалённых пристройках во дворе, либо вообще под навесом на свежем воздухе, и еда в редких случаях достигала столов хозяев в первозданном, горячем виде.

Суровые люди, блюдущие заветы отцов своих и дедов, охраняли богослужителей и рабочий народ, и являлись чуть ли не маленькими королями собственных владений. Пожалуй, они принадлежали к доисторической породе, давно отжившей своё, и казались всего лишь отголоском устаревшего мира, где все зависели ото всех, и никто не желал подчиняться кому-либо. Зато на юге всё ещё помнили, что это такое – настоящее, радушное гостеприимство, до сих пор исповедовали ценности чести, отправленные «передовыми» гражданами Ривер-Немма на задворки бытия лет эдак сто назад, и неусыпно следовали старинным обычаям, которые сыграли Валентору и Металлии на руку.

Миновав такие поселения, как Воло́мница, Амнидо́рс и Со́лдайн (являющийся малой родиной прадеда Валентора), что выстроились в ряд от крайних границ Ривер-Немма и Мирсварина до Тодно́ра, крупного города промеж южных и центральных регионов Империи, путники подобрались к подградью Хеч-Ела́на, заключительного селения, издревле относимого Лемнским научным содружеством к южным. Произошло это на исходе последней луны лета, а ведь Металлия и Валентор покидали Мирсварин (в частности, Крайний Северный Дэль) под конец зимы, когда на разрушающихся шпилях Ар Катура ещё можно было приметить останки снега. Снежные навесы тогда столь мило и призывно блистали на ярком солнце, что Валентору даже сделалось немного печально, ведь избранница его последовала стародавнему совету не менее древнего друга, Элезгора, и продала безнадёжный замок-дворец. Новые владельцы посчитали лучшим решением разваливающееся строение разобрать, а превосходные материалы пустить на что-то свеженькое, менее помпезное, но более современное и устойчивое.

С иной стороны, снос замка Ар Катур, чьё название звучит, словно громкое имя некой почитаемой и лучистой звезды на небосводе (однако такой, чья слава померкла теперь), ознаменовал завершение пути в Переделе для Валентора и Дрейк, по крайней мере, на определённый срок. Имперец познакомился с Металлией близ этого замка, и первый раз побеседовал с ней о «Диких Землях» под неусыпным наблюдением множества обветшалых украшений на стенах его. Для Дрейк же дворец вообще обернулся символом целой эпохи, покрова, как сказали бы лунги, прошедшей под заглавием «болезнетворное пристрастие к Эоле, Ульлиллане Таннаум». Так что, историк решил в итоге, что он даже рад распрощаться с этим вычурным строением, и прекрасно, что неровный, резковатый абрис его останется в прошлом.

И вот так, в последнюю зимнюю луну, недавно отметив свой двадцать девятый день рождения, Валентор, на пару с Металлией Дрейк, покинул и Предел, и Мирсварин, перешагнув лёгкой поступью коня через невидимые северные границы. Но, что для одного выглядело как крайний север, другому казалось самым южным рубежом Ривер-Немма.

Спустя долгое, но увлекательное время, проведённое в разъездах, двое, навсегда связанные клятвой на хатре из пяти букв, не без приключений добрались до обветшалого Хеч-Елана, господином-землевладельцем которого являлся не менее обветшалый (но достославный) старик.

Сколько граждан проживает в Империи? И от её западных окраин, что острыми уступами Ржавого пплато Одиночества Лила граничат со славным, тёплым Морем Нове́ка, до восточных берегов Крайнего Моря – всюду селятся люди, и один ничего не знает о быте и нравах другого, соратника-Ривер-Неммца, тогда, как о герое Зарадьяне (Галахране), смутьяне и драконоборце, знает каждый малограмотный, тёмный отшельник и нищий калека.

Прежде, лет сто назад, подобные истории, прославляющие деяния Зарадьяна и восхваляющие его стать да удаль, сочиняли и распространяли поэты-сказители, именуемые кое-где то ли певцами утренней зари, то ли её ловцами (или ловчими?). Во всяком случае, и нынче в южных провинциях Ривер-Немма знатные господа не чурались путников, но с радостью их принимали, и за сытным ужином без изысков внимательно выслушивали рассказы гостей о далёких странствиях, уже, правда, не надеясь подчерпнуть что-то стихотворное, либо поэтичное о Зарадьяне, или муках любви. Однако, хозяева и не страшились прослыть нерадивыми простаками, ограбленными мошенниками с большой дороги, как доброе большинство северян и жителей центральной части Империи, которые никогда бы не допустили незнакомцев к столу. Судя по всему, в былые времена подобных сочинителей-путешественников величали всё же ловцами, но не ловчими…

Несмотря на неоднородные, долгие годы, пройденные Металлией в тени Мирн Разора, она не собиралась опускаться до столь жалких и гнусных затей. Вообще, дорога в Ривер-Немм чудилась ей сказочным, но не особенно-то приятным путешествием, словно возвращением в прошлое. В старое и истерзанное прошлое, где всё окружающее мерещилось ей выцветшим и истлевшим, похожим на руины или разбитые камни цивилизаций минувших лет, уже непригодные для использования, но такие, из которых кто-то настырный (впрочем, отнюдь не прозорливый) всё равно выстроил новое, заведомо отжившее своё. Однако, и Великая Госпожа неплохо втиснулась в свежеиспечённую, и оттого заманчиво пахнущую хрустящим, насущным хлебом, непривычную роль «рыцаря»-поэта.

За спиной Металлии спокойно дожидался своего часа лирн, дивный музыкальный инструмент лунгов, но древняя не спешила пускать его в ход, на потеху смертным. Она, высокомерная и чуток надменная, никогда не посчитала бы даже самого радушного землевладельца-южанина достойным того, чтобы его развлекала музыкой бродячая женщина лунгов. Кстати, и слово «бродячая» здесь не слишком уместно.

Всё же, лирн свой долг выполнил, и ведущую партию отменно исполнил, превращая подозрительных чужестранцев, одетых в искусно пошитые, иноземные нарды (с претензией, так сказать), в рыцарей-поэтов родом из давних сказаний, которым открывались почти любые двери. До Хеч-Елана.

Местные владыки, в отличие от прочих жителей Ривер-Немма, и особенно от столицы, немало знали о лунгах, эльфах, сатарийцах и митринах, и вели со многими из них довольно скудную, унылую торговлю. Когда какой-то караван, видимо самый заблудший и неудачливый, пересекал границы Империи, то следовал её южному краю, в западном или восточном направлении, ибо каждый выходец из Мирсварина самоуверенно считал, что в Ривер-Немме делать откровенно нечего. Может, у Хеймана достаточно диковинных даров и изобретений, которыми он мог бы поделиться с хворым Ривер-Неммом, но, коренные обитатели терпеть не могли всякого рода новшества. Да и предложить что-либо Мирсварину взамен Империя была не способна – не водилось у неё в изобилии богатств, сравнимых с сокровищами Предела.

И майн, необходимый для всякого мага, вероятно, даже более необходимый, нежели воздух, здесь не оседал на каждом камешке, не заполнял каждый закуток, и чувствовалась острая его нехватка. Валентор постепенно начинал страдать, но всё-таки кое-какие крупицы, тусклые магические вспышки, подкапливали силы и просачивались сквозь ткань мироздания из потусторонних миров, ярче всего ощущаясь в укромных, отдалённых уголках. Тогда хозяин мрачного близнеца подолгу задерживался у «истока», наслаждаясь тем, как его тело будто бы заполняют несуществующие, радость несущие искры, и что-то сосредоточенно писал. Затем путники трогались в дорогу снова.

Наречённые поэтами-рыцарями, странствующими изобретателями (в местах, где изобретения не одобрялись ни культом Полтинны, ни Новым Императором) Металлия и Валентор спокойно добрались до града Хеч-Елана, однако они выглядели куда более грозными и зловещими, чем рядовые обыватели даже в глазах южан. Словно тени от мрачных туч посреди засушливого лета, что сулят и дожди, и облегчённые вздохи, и процветание посевам, но и вихри, неподвластные смертным, и ураганы, и возгорание высокой, иссушенной жарким, знойным дыханием лета, травы. Казалось, будто хозяева близнецов Тельмасс, чуть что пойди не так, молниеносно налетят на любое поселение и обрушат на земли испепеляющие молнии. Простолюдины и крестьяне их попросту боялись, ведь Металлия была вооружена не только лирном в этом путешествии, но и легендарным мечом, что делало её прекрасную, стройную фигурку ещё более неоднозначной, и ещё более сомнительной. Женщина, которая каждое утро не надевает корсета, верхом в седле с раздвинутыми ногами, да ещё и в штанах, с мечом на поясе. Небывалое дело. Небывалое! И запретное.

Городские стены Хеч-Елана венчали дряхлые ворота, с подкосившимися башнями по бокам, где заседали представители ведомства перемещений Ривер-Немма. И, хоть Валентор с лёгкостью и без лишних расспросов получил на своих бумагах все необходимые печати, отчего-то он чувствовал, что власть здесь мельчает. Это – последний рубеж здравомыслия и правопорядка. А дальше – лишь неблагоприятная Империя из его кошмаров. Посты досмотра появлялись на дорогах регулярней, а цвет оттисков неизменно насыщался краской по мере того, как Металлия и историк подбирались к Лемну, но Валентору всё равно мерещилось, будто чем ближе странники подступали к центру Ривер-Немма, к самому сердцу страны, тем больше отстранялись от имперской трезвомыслящей головы. Дак где же залегает эта самая голова? Неужели в устаревших порядках землевладельцев юга? Не может быть!

И когда двое влюблённых оставили позади Хеч-Елан, окружённый неказистыми деревянными домиками и пёстрыми полями, обнимающими городок под замковой горой, Валентор окончательно поник.

— Наполни лёгкие воздухом убывающего лета! – тихо озвучил мужчина наставления для самого себя. – Он лёгок точно также, и грудь твою не утяжелит.

— А твою что утяжеляет? – колко отметила спутница его.

Ветер попался в ловушку её наспех заплетённых, непослушных волос, невероятно густых и пышных для блондинки. Хватало единственного беглого взгляда, дабы оценить могущество этой гривы, и тут же, с лёгкостью упомянутого воздуха с Хеч-Еланских полей пшеницы и ржи, можно было заключить: перед тобой на гнедой кобыле возвышается вовсе не человек.

Валентор только снисходительно посмотрел в разноцветные глаза женщины. Ей так шёл имперский наряд южных провинций – укороченный жилет, по кромке ворота и по бортам отороченный тёмно-коричневым мехом, на волосках которого разыгрывалось настоящее, золочёное «светопредставление», благодаря озорному солнцу. Сам жилет, пошитый из плотной, бархатистой ткани, был мрачного, бордового цвета, недра которого увлекали в глубокие, винно-кровавые дали. Поверхность едва искрилась, украшенная слабой бронзовой нитью. Пожалуй, из великого разнообразия на рынках, только эта вещица отражала вкус Металлии хотя бы в наименьшей степени, и она-то и стала сувениром из-за чужбины, которая древняя захотела приобрести.

Разумеется, впереди всё совсем не так безнадёжно и сумрачно, как казалось в тот день Валентору. И что же, позвольте спросить, вполне предсказуемая Империя могла прятать под сенью покрова порядочности? Что-то такое, что притаилось бы за гранью фантазий Металлии, самых смелых и самых отвратительных? Едва ли в кругу лунгов сохранились столь жуткие и грязные горизонты, которые никто из бессмертных не посмел бы раньше вообразить. Правда, лунги, в отличие от людей, прекрасно знают, что истинный дом для подобных бесчинств и злодеяний – именно, что в фантазиях, многие из которых вообще не должны покидать пределов головы.

Но воздух, упомянутый свежий воздух, с каждым мигом всё больше наполнялся терпкими запахами увядающего лета: колосьями и сеном, яблоками, наливками из фруктов, медовыми тыквами. Лето умирает, но на трупе его произрастают чудесные злаки и плоды, и всю округу заражают пряным, сладковатым ароматом осеннего изобилия. И это – вовсе не ядовитые пары. Аромат нового года, месяца Мелины, но, когда путники прибудут в Лемн, все торжества и чествования богини урожая уже подойдут к концу, а празднества и ярмарки отгремят, потому, что пересечь главные ворота столицы Валентор планировал только к завершению второй луны осени.

Изобилие на столах, как и радость от пиршеств, имеют все шансы растянуться в длину и вширь, порой смакуемые горожанами до середины зимы. Возможно, Металлии всё-таки придётся по вкусу этот иноземный фрукт, его запах и плоть, и она не будет воротить носа без разбора от всего, что есть в Лемне самобытного, как поступал прежде Валентор в отношении Предела. Имперец очень надеялся, что его родина хоть чем-то сумеет угодить любимой женщине, или же не сильно её разочарует. Ведь он сам уже давно позабыл всё дурное, зловонное, гниющее и скверное, что оставил почти четыре года назад на столичных улицах, в его деревянно-каменных строениях, на растерзание пронырливых и вездесущих свиней.

Среди рдеющих ржаных полей, будто дышащих вместе с проходящими мимо путниками (на самом-то деле попросту колышущихся из стороны в сторону от гуляющих ветров), Валентор внезапно вспомнил седые слова, которые прочёл в одной именитой имперской книге о путешествиях. Книга эта была чуть ли не главным литературным достоянием целого Ривер-Немма и высоко ценилась в кругах тех, кто умел читать и мог позволить себе приобретать столь диковинные вещи. Во времена беспокойной и тревожной юности, молодой господин частенько перелистывал пожелтевшие страницы этого сборника и предавался мечтаниям о собственных разъездах. В конце последний главы говорилось примерно следующее:

«…Только один из тысячи смог бы вернуться из такого путешествия, ибо существуют миллионы дорог, и никто не может быть уверен, что из несметного множества сумеет отыскать верный путь домой…».

И сейчас, когда имперец именно, что возвращался домой, в Лемн, он вдруг понял, что слова эти могли иметь в себе тонкий скрытый смысл, а не лишь то, что лежало на их поверхности, доступное для каждого, не обременённого ни плодотворными размышлениями, ни упорным самопознанием. Валентор знал теперь, что этот самый заветный путь домой – он только начинается, и даже лично для него, несмотря на весь сокровенный опыт, полученный человеком близ разверзнутых врат Мун-Кемелана, где, казалось бы, всё стало предельно ясным. Нет, доро́г, опоясывающих нечто округлое, то, что не имеет краёв и рубежей, действительно много. Может, сотни тысяч, и выбери ты любую из них, уже не сможешь уверенно утверждать, будто легко и просто получится вернуться домой. Но путь существует, и исследователь движется вперёд.

— Я всё ещё ищу, – прошептал Ривер-неммский гражданин, совместно с Металлией пересекая городские врата Лемна, покровителем которых выступал Кенферон, бог удачи, и которые значились бы просто южными в нормальном мире.

Спутница-лунг не расслышала этого тихого шёпота, или же учтиво сделала вид, будто ничего не слышит.

Первое, что неприятно удивило Металлию – это практически полное отсутствие мостовых в Лемне. Исключение составляли редкие площади, дома знати и некоторые управленческие здания. Но даже такой небольшой ковёр из твёрдого каменного покрытия, что приличествовал всякому закоулку в Эль’Тариоте, в Лемне совсем не спасал ни от грязи, ни от луж, ни от нечистот, нередко выбрасываемых горожанами прямо на улицы из окон (чудовищно!). Безусловно, никаких стоков для отхожих вод в имперской столице не наблюдалось, что уж говорить о какой-то мистической канализации, о коей местные власти не слыхивали отроду.

По улицам сновали разномастные свиньи, словно ничем не ограниченные и не сдерживаемые никакими правилами. В Ривер-Немме бытовало мнение, будто город дарствует свободы, наравне с вольностями, а в особенности на сим поприще преуспела столица, но здесь Лемн обставил бы самый передовой оплот вольнодумия Мирсварина! Ведь в Пределе и помыслить не могли о том, чтобы распространять привилегии на животных. Особенно, на свиней!

Разумеется, всё это – свобода и воля для жирных свинок – существовало только в воображении Металлии, тогда, как власти Лемна просто-напросто пренебрегали обязанностями и закрывали глаза на произвол граждан, заодно с выпасом мелкого скота в общественных местах. Оно и понятно, когда улицы тонут в грязевых болотах, а стены домов, разрастающихся вширь после второго этажа, почти смыкаются (напоминает Сатару, но в более скверном толковании) и не пропускают к земле солнечного света, взращивая и культивируя сырость, плесень, грибок, на каких-то там свиней уже и вовсе не обращаешь внимания.

Запах, к слову, стоял отвращающий, ничего общего с тем медовым ароматом изобилия, нектаром, который, по заверениям Валентора, должен был стелиться вдоль каждой дороги и укутывать любого прохожего своим сладостным одеялом. Видимо, счастливец-историк и сам позабыл, как же порой неприятно находиться посреди Лемна. Забвение путешественника всему виной, что вымарывает всё скверное, оставляя лишь добротное: лишь приятные воспоминания для того, кто долго шёл. «Не думай о плохом!» – шепчет оно в полголоса на границе сознания. Не думай о плохом, и не смей о нём помнить.

Помимо бесчеловечной грязи, которая, скорее всего, служила рассадником болезней и приманивала полчища крыс и вшей, ещё Металлию поразило наплевательское отношение граждан к нищим, калекам и раненым. Валентор сообщил ей, что заключённым в Империи тоже не позавидуешь, и верилось в это без малейшего затруднения, однако женщина всё равно возмущённо, недоумённо и неодобрительно вздымала бровки вверх на всяком шаге.

Юродивые собирались у одного-единственного храма бога-врачевателя, где им дозволялось находиться, если же они в поисках крова и пропитания устремлялись в людные кварталы или на городские рынки, их ждало откровенно ужасающее обращение. Дремучие чащобы мракобесия, не иначе (это имкас!) вот, что Металлия думала о Лемне в первые мгновения своего визита. Империя казалась Дрейк менее притязательной, менее разборчивой, чем Мирсварин, но более не стеснённой в чувствах, где поселенцы проще и доступней выражали то, что у них на сердце, и от ликующего веселья могли легко сойти до самозабвенного плача, предварительно промчавшись по лезвию ножа.

Было в Ривер-Немме и нечто, роднящее его с Пределом, и особенно – Лемн с Эль’Тариотом. Напыщенные, нарядные и многочисленные храмы богов, например. Проезжая верхом мимо центрального, посвящённого Бледному Суллуну, Металлия случайно соприкоснулась взглядом со священнослужителем, что бездействовал у врат в святилище, увитых пышной растительностью. Женщина впилась в неизвестного разноцветными глазами прозорливого лунга, но тот не ответил ей взаимностью, просто стоял недвижимо, как и прежде, в компании таких же жрецов, облачённых в просторные мантии светло-небесного цвета с капюшонами молочных тонов, расшитыми по кайме едва заметной шелковистой нитью, выкрашенной в палевый. Его лицо не выражало ничего, полное, безукоризненное безразличие, и даже незнакомка верхом, вооружённая и обряженная в странные вещички не вызвала в нём интереса. Глаза жреца, пустые, опорожнённые и обесцвеченные старостью, но не принадлежащие истинному слепцу, почти не двигались, и Металлия невольно вздрогнула от отвращения.

Впоследствии выяснилось, что виденный ею жрец входил в разрастающийся и укрепляющийся культ Полтинны, что, по словам Валентора, ошибочно (и неясно почему) теперь причислял себя к поборникам Бледного Суллуна. Изначально этот культ обслуживал нужды очень древнего и мрачного подземного бога[1], и название своё получил от имперской медной монеты достоинством в пятьдесят единиц – полтины – в плату за которую можно было заказать у священников и первоклассный ритуал почтения сверхъестественного, и заупокойный обряд для почившего. Но всё изменилось, и жрецы Ордминора решили вдруг, что они служат и Суллуну, ведь Суллуну было выгодней служить.

[1] Ныне бог этот именуется «Ордмино́р»

В Империи водилось множество богов, и многие из них имели собственную родину – какой-нибудь захудалый, либо напротив, удалой городок. И положение на алтаре занимали согласно значимости искомого селения. Правда, порой случалось так, что какой-то бог приобретал невероятную известность, будучи выходцем из мелкой деревни. Именно так и произошло с Бледным Суллуном. Но теперь, к седьмому году от начала правления Нового Императора, все лучше места в душах имперцев, как и на столичной карте, были чётко закреплены за определённым божеством. Совершить некого рода переворот и добиться новых высот на пьедестале идолов за последнее столетие удалось лишь культу Полтинны.

Как и было заведено во многих городах, храмы Лемна утопали в пышной зелени садовых растений, окружающие себя жизнью и живительной силой цветов. Металлия только хмыкнула, подумав, что здесь всё цветёт, но ничего не процветает.

Лемн раскинулся по двум берегам широкой, могучей реки Милна́р, и, как только гости из Мирсварина шагнули на правый её берег, то до дома учёного и полноправного члена Палат Славословия было уже рукой подать, из-за чего Валентор, и без того обеспокоенный, занервничал ещё страшнее. Небольшое жильё его располагалось на улице таких же домиков, первый этаж которых традиционно отводился под мастерскую или торговую лавку, занимаемую ремесленниками, представителями определённого цеха.

Цехи эти, имеющие нечто общее с домами митриникийцев или их же гильдиями, всё-таки были более мрачной и закостенелой структурой, напрочь лишённой тяги к переменам, невосприимчивые к любым улучшениям. Цехи всеми средствами препятствовали новшествам и пресекали дорогу любым изобретениям, устанавливая свои правила во всём – от цен на изделия, до уровня качества и количества исполненного, и вплоть до одобренных цветов продукции. В итоге товары получались пусть и добротными, но однобокими.

В доме Валентора никакой лавки не имелось, и это здание ему досталось ещё от деда – аванпост старца-учёного в Лемне, от которого легко и быстро можно было добраться до рабочего кабинета в Палатах, минуя почти все опасные закоулки, тонущие в грязи, даже в сезон мокрых снегов.

Но цеха, наравне с культом Полтинны, что сам дорвался до власти и отчаянно стремился никого более туда не допустить, до сих пор являлись главными оплотами неприязни Империи ко всему новому, и иноземному. И дела здесь обстояли ещё хуже, чем в Дэле Перевёрнутой Луны. Казалось, что густые, вездесущие туманы стелются и над Лемном, тогда, как если поднять кверху голову, можно было обнаружить яркое, блестящее солнышко над столицей Ривер-Немма, и никакой мглы. Марево суеверности и поклонений прошлому струилось из многочисленных жаровен культа Полтинны, как и из домен и печей глав большинства цехов, заодно принявших видный сан среди жрецов. Валентор всегда это подозревал, но отойдя от Ривер-Немма на пличное расстояние, смог особенно чётко различить всю целостность картины. Имеется ли здесь ещё что-то для хозяина мрачного близнеца? Осталось ещё хоть что-то?

Да, и он это знал. Оно залегало тут, на сырых и узких улочках, за стенами его старого двухэтажного домика с небольшим чердаком. Вот нужное здание уже мелькало за плавным поворотом, но Металлия придержала лошадь, едва не замерев.

Прохожие недоумённо изучали всадницу, кто-то восторженно, кто-то осуждающе посматривал на неё украдкой, но всякий с крайним интересом, цепляясь взглядом за роскошные одежды родом из Эль’Тариота. Металлия облачилась сегодня в парадный кафтан, богато украшенный россыпью камней и изысканно вышитый серебряной нитью, но неизменно тёмных тонов, которые по-прежнему были очень дорогими в Империи. Скроенный по фигуре в области груди, плотно прилегающий к талии и подчёркнутый широким атласным поясом приглушённо-алого цвета, наряд расширялся и расходился до колен, имеющий глубокие разрезы по бокам и один сзади, для удобной езды верхом, и отдалённо напоминал некую дамскую одежду, но недостаточно дамскую для Ривер-Немма.

У шагающих мимо добропорядочных мужчин Дрейк вызывала ступор и трепет, они старались как можно скорее спрятать от неё растерянный взор, перебежать на другую сторону улицы и вообще скрыться с глаз долой.

— Они все на меня смотрят, тогда, как в Пределе никто не замечает меня, – усмехнулась Великая Госпожа.

Валентор, уже успевший спешиться, ухватил её лошадь за поводья и в оправдание сограждан сказал:

— Я просил тебя надеть платье и не хвалиться мечом, и тогда твоя персона не вызвала бы этого умопомешательства.

— Может, ещё в корсет прикажешь затянуться? – немного возмущённо, но игриво вымолвила собеседница. – Не бывать этому. В Мирсварине никто не может указывать свободным жителям, что им дозволяется надевать, а что возбраняется. Что за тюрьма?

— Корсет… не откажусь, – Валентор сладострастно растянул губы в улыбке, и солнце, угодившее на его чистую, белую кожу, столь громко спорящую с лицами местных (каких-то серых и землистых цветов), будто отразилось ото лба и щёк историка яркими искрами, улыбаясь в ответ погожим днём. – Заманчивая идея, наденешь его в спальне. Что же касается тюрьмы… «это тебе не Мирсварин», любовь моя.

Повторил он стародавние слова Дрейк. Из-за чего она снова хмыкнула, не покидая седла, наклонилась к Валентору и зловеще прошептала:

— Тогда попросим один взаймы у твоей доброй жёнушки.

— Она… она мне не жёнушка! – негодующе отчеканил имперец, вцепляясь в ногу древней. – Тайли, не надо, не говори так.

Он отстранился, и хозяйка ясного близнеца с лёгкостью и изяществом танцовщицы выпрыгнула из седла. Изъяла у смертного поводья и как бы случайно добавила:

— Иди, я позабочусь о наших лошадях.

— Не надо этого делать. Выделять мне пространство для изворота. Я ведь совсем не думаю изворачиваться!

Валентор грозно скрестил руки на груди, пытаясь изобразить некую оскорблённость, но Металлия молча удалилась, разок обернувшись и двусмысленного подмигнув наблюдателю. Тот всё-таки тоже улыбнулся, собрался с мыслями и постучал в нужную дверь. Никто не открыл, тогда он постучал ещё раз, настойчивей. Заколотил прямо-таки.

Когда-то у историка имелся собственный ключ (ну разумеется, это же его дом), но в долгом путешествии он где-то выронил вещицу, потерял её. Но, даже если бы не лишился отпора, то вряд ли бы сегодня решился просто взять и отворить замок, без всяческих предупреждений. Как-никак, уже больше трёх лет миновало с тех пор, как исследователь покинул Лемн, и скорее всего Дамала вовсе не ждёт возвращения суженого, и уж точно Валентора не ожидают те, кто теперь занимает дедовский особняк. Не учтиво было бы ворошить замочную скважину своим же ключом спустя годы, и славно, что тот пропал. Это знак!

Дверь распахнула какая-то напыщенная служаночка, немного миловидная, но не слишком опрятно одетая. Скалиться и злословить она не стала, ведь тут же окинула пришельца оценивающим взглядом, и моментально постановила, что незнакомец очень даже статен и хорош собой, но, главное, весьма богато наряжен – в роскошный камзол из плотного, тёмно-изумрудного бархата, явно заморского производства. И причёска его выглядела рискованной – слишком длинные волосы для мужчины, да ещё и аккуратно заплетённые в косу и собранные сзади в маленький пучок, и серьга в левом ухе, на золотое кольцо которой нанизывалась круглая бусина небывало блестящего, будто пламенеющего камня (тот огненный опал, что раздобыл в странствии Валентор, его хватило не только на украшение для Металлии). На поясе чужака покоился меч в ножнах, на навершие которого водружалась широкая мужественная рука в перчатке. Ну, что ж, в Империи достойные господа тоже носят оружие ежедневно.

— Да? – смиренно и заискивающие поинтересовалась молоденька служанка, оставляя все «ты кто такой будешь» и «чего расшумелся» не при делах.

И затем совершила нечто поистине непозволительное – крайне нескромно и пикантно подмигнула пришедшему.

— Да? – непонятливо переспросил гость. – Я – хозяин этих владений, то есть, этого дома. Валентор, сын Эсна́я, внук Сельдэ́риуса, младший писец Палат Славословия.

— Нет, позвольте, этот господин дома. Вы его ищите? Валентора?

— Что за вздор? Я – Валентор!

Прокричал имперец, едва удержавшись от того, чтобы не топнуть как следует сапогом по деревянному крыльцу, однако стены окружающих домов и без того задрожали от звуков его могучего голоса.

— Нет, господин, не может быть, – испуганно запищала служанка.

Вдруг ей на подмогу подоспел «хозяин». В дверном проёме показался некто. Некто знакомый, кого настоящий Валентор знал с рождения, и тот, с кем его постоянно сравнивала родня, неизменно в ущерб историку.

— В чём дело, что за шум? – фыркнул подошедший парнишка, жадно поедающий яблоко, одетый довольно небрежно, в льняной рубахе на голое тело, наспех прикрытой простым камзолом, наброшенным только на одно плечо.

— Этот господин, он… – продолжила невнятно мямлить девица.

— Он, что? – наконец, владелец оторвался от сочного плода и уставился на гостя незваного. – Дядя?

Юноша раскрыл от удивления рот, потратив всё внимание и прозорливость на то, чтобы признать в обновлённом Валенторе, словно улучшенном лично великими имперскими богами, прямого родственника крови, брата его глубокоуважаемого отца.

— Дядя? – вновь откликнулся тем же самым вопросом гость, будто эхо в пустом коридоре. – Когда же я успел для тебя дядей сделаться? Раньше ты имел наглость звать меня исключительно по имени.

Служанка, осознавшая вдруг, что застряла промеж двух противоборствующих вершин, поспешила удалиться, так и не получив желанного – ни расположения, ни даже блуждающего и откровенного взгляда того, кто могущественней, заоблачного чина.

— Или же теперь… ты захотел и моё имя себе присвоить, Риш? – строго выговорил Валентор, значительно выше ростом упомянутого Риша, нависающий над захватчиком и проталкивающий его в глубину дома, без прикосновений, лишь посредством грозного облика.

Риш, или же Ришминга́р, старший из семи сыновей брата Валентора, именитого военного служителя, был всего на год младше своего дяди и всегда соревновался с ним, в прежней жизни скучного мирянина. Риш казался родичам, особенно бабке с дедом, более успешной (но менее привлекательной) версией Валентора, кем-то, из кого поистине мог выйти толковый «знатный господин». Отец историка, мужчина по имени Эснай, был однажды помолвлен с родовитой девицей, но так и не взял ту в жёны, ведь повстречался с матерью Валентора – молодой, очаровательной и неотразимой дамой, не имеющей никакого положения в обществе, правда, слывшей первой красавицей в деревне. Полководец не устоял и позабыл все честолюбивые мечты. Старший же сын Эсная, брат Валентора, решил, что, он-то уж определённо заслуживает лучшего, славнейшего имени, иного рода, более высокого происхождения, и каким-то чудом сосватал знатную госпожу. Происхождение – единственное из достоинств супруги брата имперца, и дети у двоих вышли не слишком благообразные на лицо, если говорить мягко, и если обрезать все острые углы, кои заодно не мешало бы стесать и с физиономий их отпрысков.

— Что всё это значит? Что ты делаешь в моём доме? – возмущённым и требовательным тоном продолжал допрашивать племянника Валентор, взмахивая в воздухе руками.

Лунги всегда так поступали, но не имперцы, и Риш в страхе отпрянул, облокачиваясь на небольшой шкаф для посуды позади себя.

— Дядя, мы ведь думали, что ты погиб! От тебя больше трёх лет никаких вестей не было, да и в Палатах… в Палатах сказали, что нам не следует тебя дожидаться, что ты якобы пропал. Пал при выполнении секретных поручений от самого Императора, о подробностях которых нам знать не полагается! Нам… нам даже выплатили некое пособие за твою несвоевременную гибель на посту!

И пока Ришмингар стоял, как вкопанный, и оправдывался, Валентор рыскал взад-вперёд по своему дому и не узнавал ни единого предмета в нём. Вот в углу тихой тенью проскользил тёмный кот с зелёными глазами и белым пятном на грудке, которого владелец не брал в услужение. Вот вся парадная посуда заменилась на иную, более вычурную и безвкусную. И его сундуки для книг куда-то исчезли.

— Дядя, ты так изменился! С трудом признал тебя! Что… с твоей рукой?

— С рукой? С рукой всё отлично, – сосредоточенно ответил хозяин мрачного близнеца, замирая напротив собеседника и смыкая оставшиеся пальцы правой в кулак перед его носом. – Это всё разумно, но отчего тогда твоя прислужница назвала тебя моим именем? И что ты делаешь в моём доме?

— Видишь ли, дядя… Дом этот завещал господин-прадед, да упокой Аротрин его душу, тебе. И… И…

— И?

— И на семейном совете старшие решили, что проще мне будет сменить имя, чем переписать бумаги на Ришмингара, сына Лаудра, внука Эсная, правнука Сельдэриуса…

По прекрасному лицу Валентора проскользнул уродливый призрак гнева. Он многое мог представить, многое вообразить, но такого произвола даже в кошмарном сне не предвидел.

— И что это значит? Теперь ты – Валентор, и я – Валентор?

— Нет, дядя. Валентор – это я теперь. А ты – безымянный мертвец уже как два года.

Риш сам не знал, откуда в нём взялось столько смелости и как он сумел высказать неожиданно объявившемуся, опасному родственнику всю правду такой, какой она и была, без послаблений и плутовства. Обычно сутулый Валентор распалял в племяннике лишь самовлюбленное чувство собственного превосходства, от которого ныне не осталось и единого уголька. Будто бы вся припасённая спесь сбилась одним ударом о новую, звеняще-прекрасную поверхность далеко не бледного странника, хозяина мрачного близнеца. Догорела, сохраняя после пожара горсту безжизненного, остывшего пепла.

— Значит, ты получил моё имя. Мой дом. Моя должность в Палатах тоже досталась тебе? – озвучил Валентор очередное насмешливое предположение, но по гнусному выражению лица племянничка и его неловкому смешку, сразу понял, что попал в точку. – Что ещё? Где… где Дамала?

Он вдруг встрепенулся, ведь пришёл сюда за другим. Не для того вернулся в Лемн, чтобы терзать своё семейство, либо подогревать упрёками в домочадцах запоздавшее чувство вины.

— Риш? Что происходит? – раздался встревоженный женский голос, и Валентор в ужасе обернулся.

Вот она, явилась во всей красе, его суженая по имени Дамала, с маленьким ребёнком на руках. Слишком маленьким, чтобы оказаться потомком Валентора – историк немногое знал о детях, даже человеческих, но отличить годовалого от трёхлетнего он был в состоянии. Все трое стояли молча, недвижимые, будто омертвлённые.

Дамала всегда была немного тяжелее, чем следовало бы даме её роста, но теперь из миловидной, пышной и мягкой сдобы она превратилась в настоящий каравай, раздутый на дрожжах. Волосы её, волнистые, приглушённого сероватого оттенка, на ярком солнечном свете отдающие золотисто-пшеничным, выглядели, как в старые добрые времена, и упругими локонами спускались по плечам до талии, наспех собранные в лёгкие косы и отведённые только от лица.

— А… – выдала обомлевшая, опознавшая в высоком, распрекрасном и разодетом мужчине своего былого жениха, отца её первенца. – Валентор… этого не может быть!

— Но это так, – спокойно и равнодушно отозвался он, надменно поведя левой бровью. – Я знаю, что ещё тебе перепало с моего плеча, племянник.

Вообще, он не желал произносить никаких язвительных и злободневных острот, никаких пикантностей, высмеивать что-то или наоборот, пытаться выйти из ситуации с достоинством. Он желал просто обнажить клинок мрачного близнеца Тельмасс и сделать то, что завещал ему Норвагорн – разить врага одной левой. Но не сделал этого, разумеется, ведь в итоге всё сложилось весьма удачно. Но не касательно имени! От имени лучше всякому захватчику убрать липкие пальцы прочь!

В залу прибежал мальчишка, вооружённый деревянной палкой, и замер рядом с подолом объёмного платья матушки. В неоформленных чертах юнца угадывалось нечто общее с Валентором, и странник добросердечно улыбнулся. И на сей раз его спутница, Металлия, оказалась права, предвидев, что у историка непременно будет потомство мужского пола. Следом в помещение неспешно вошла служанка, приняла у Дамалы с рук младшего отпрыска, а старшего ухватила за свободную кисть и куда-то увела.

Позже, остыв и оставив невнятного сорта обиду на входе, словно ненужное больше тёплое пальто, Валентор и Дамала поднялись на этаж выше. Он разыскивал свои вещи, некие особенные вещи, за коими и явился, а она распиналась в оправданиях:

— Я думала, ты погиб! Что мне было делать?

— Ты получала мои письма? Деньги, что я посылал тебе, вряд ли дошли. Ведь так?

— Письма! Какие письма! – несдержанно вспылила женщина. – О чём ты? Ты бросил меня и уехал за своими глупыми мечтами!

— Но ты не растерялась, как я вижу. Получила вдоволь, и всего, чего желала от меня, ведь так? – Валентор сохранял непоколебимую отстранённость, рыская на высоких книжных полках личного, крошечного кабинета подле спаленки, а Дамала ухватилась ему за предплечья и впилась в мышцы пальцами, будто пытаясь выдавить из тех прощение и снисхождение для себя. – Когда у вас с Ришем всё началось? Что-то мне подсказывает, что ещё задолго до моего отъезда. Ты не больно-то переживала, когда я сообщил тебе о предстоящем путешествии.

— Да… да, прости. Ты прав, да, – тараторила она. – Но он сам ходил за мной по пятам. Преследовал-таки! Я тогда решила, что он краше тебя, чуток. Сильнее, что ли…

— Что же ты не вышла сразу за него? – усмехнулся гость из Мирсварина, не смотря на женщину. – Зачем изводила меня и требовала заключить супружеские узы?

— Но твой дом… и наш обворок[2].

[2] Обворок – так в Ривер-Немме называют брак по договорённости.

— Ах, дом! – хмыкнул Валентор.

Они оба замолчали ненадолго и, наконец, их взгляды встретились.

— А старший мальчишка? Он вообще от меня?

— А ты не видишь сходства?! – оскорблённо пискнула бывшая невеста историка.

— Вижу. Он знает, кто его истинный отец?

— Его имя Гиррдо, – улыбчиво и увлечённо протянула Дамала, – очень смышлён для своих лет.

Валентор недовольно покачал головой из стороны в сторону, возобновляя поиски и направляя усердие теперь на сундуки.

— Отвратительное имя.

— Его назвал твой старший брат. А твой отец, он настоял на нашей с Ришем свадьбе, и Риш не стал так долго раздумывать и всё усложнять, как ты когда-то! – казалось, Дамала сама решила перейти в наступление, но Валентор оставался холоден и спокоен, сосредоточенный исключительно на поисках. – Обворок между нашими семьями всё равно должен, просто обязан был исполниться! Так зачем мне было отпираться от нового жениха? Риш признал мальчика, так что, Гиррдо теперь его сын, и о тебе ничего не знает, он слишком мал. Но…

— И славно. Славно. Я дам тебе денег, Дамала. Всё же, здесь моя кровь, и я обязан…

— Вал, замолчи, – прошептала она как-то томно и прильнула ближе. – Замолчи, наконец. Если ты хочешь, чтобы всё было, как прежде, то только подмигни мне. Дай знак. Я опять буду твоей. Ты так изменился… возмужал, похорошел. Я едва узнала тебя! – настырная особа провела пухлыми пальцами по предплечью хозяина мрачного близнеца, скользнула по шее до чётко очерченных скул, но он отстранился. – Так хорош собой… скучал ли ты по мне? Или по моим ласкам? Погоди, что с твоей рукой?

— Только послушай свои ничтожные речи! – неожиданно прокричал Валентор на весь дом, и лишь затем опомнился, сверкнув разок испуганными глазами на распутницу, чуть было не ставшую его женой. – Что за вздор ты лепечешь? Ты меня быстро позабыла, и променяла на другого, но теперь я кажусь тебе лучшей партией, и ты вновь ринулась в бой?!

— Если ты вернулся, то я опять могу быть твоей…

— Вернулся. Но я не желаю возвращать всё назад!

Дамала только непонимающе хлопала ресницами.

— С моей рукой всё нормально. То – о чём толкуешь ты – этому не бывать! Я встретил другую женщину и полюбил её всём сердцем. Сейчас я даже рад. Откровенно рад, что ты никогда не любила меня, ныне могу вздохнуть спокойно. Наконец-то! Наконец-то перестану корить себя за то, что оставил тебя здесь, в одиночестве, нуждающуюся и беспомощную, без законных прав. Но ты гораздо проворней меня. И ловчее. И выкрутилась сама.

— «Любила»… – насмешливо повторила хозяйка, и Валентор снова предосудительно на неё посмотрел. – Что ты выискиваешь здесь?! Все твои одеяния нам пришлось перешить. Они не подходили Ришу, ведь ты слишком высок. Теперь ты их не признаешь.

— Одеяния? Мои записи. Ищу мои старые записи. Те, что я вёл на службе в Палатах. Помнишь? Перед сном я часто ими занимался… Или же они тоже всецело Ришу отданы?

— Ах, те записи, – брезгливо проворчала Дамала, закатывая зенки. – Кто-то из ведомства Палат приходил и забрал все записи, через луну-две после твоего отъезда. Записей больше нет, уймись.

— Изъяли? Спустя луну-две? Я же тогда ещё до границ не добрался! И ты так просто всё им отдала?

Она только пренебрежительно развела по сторонам руками и затем с гулким звуком шлёпнула ладонями по переднику, в знак того, что из-за каких-то там записей и переживать не стоит.

Металлия, проникшая на кухню имперского дома Валентора без дозволения всяких служанок и мнимых хозяев, восседала на стуле, развалившись и закинув ноги на стол. Она поедала яблоко, изъятое из миски, точно так же, как недавно делал это Риш.

Когда же самозваный владелец прошёл в помещение и увидел высокую незнакомку, вооружённую, в странных иноземных одеждах, невероятно притягательную обладательницу почти совершенного лица, правда, осквернённого какими-то жуткими тёмно-зелёными чешуйками у разноцветных глаз, то чуть было не вскрикнул. Затем попросту оцепенел.

Неизвестная с аппетитом поглощала яблоко и посматривала на вошедшего, словно на вошь, или на червя. Низкорослый и какой-то щуплый, с длинным, изогнутым носом, смахивающим на щербатую скалу, со смазанным подбородком и безвольными, нервными губами, Ришмингар лишь отдалённо напоминал Валентора. Образцовыми оставались только густые каштановые волосы и быстрые, подвижные глаза, и их цвет, подтверждающие общую с историком породу.

Какое-то время эти двое провели в полной тишине, переглядываясь, но вскоре Риш спохватился и приступил к медленному тактическому отступлению, но в проходе натолкнулся на Валентора.

— Что за женщина у нас на кухне? – прошептал он втихаря дяде, надеясь, что гостья окажется незнакомой с имперским наречием, которое она отменно знала под наименованием «часлнат».

— Это, мой любезный племянник, Металлия Дрейк, Металлический Дракон Предела, Великая Госпожа, пятый аркан Мирн Хатра, – исследователь указал сомкнутой пятернёй на любимую. – Ясноокая древняя во плоти! Мой чаарун, женщина, с коей меня связывают нерушимые узы.

— Бывший пятый аркан, – поправила его представленная.

Металлия поиграла бровями, очаровательно насупив ротик и едва улыбнувшись, в знак приветствия для родни друга, и взмахнула в воздухе огрызком от яблока.

— Да, конечно. Бывший пятый аркан. По совместительству, можно сказать, твоя тётка ныне. Так что, поклонись ей и изволь радушно принять, как почтенную гостью.

— Я… не очень понимаю тебя, дядя… – осторожно вставил Риш.

Тут на кухню проскочила взволнованная Дамала и тоже уставилась на Металлию. Неожиданно, древняя поднялась на ноги и подошла почти вплотную к прежней невесте странника-имперца. Дрейк как-то язвительно улыбалась, и Валентору стало немного стыдно за то, что эти двое вообще встретились. Ведь земли мирские столь велики и просторны, изрезаны и пересечены столькими дорогами, но всё равно нашёлся некий дурацкий способ свести тех, кому лучше бы вовсе не сталкиваться. И вот теперь хозяину мрачного близнеца явно не удастся избежать прославленных лунговских острот по поводу былой избранницы, не способной похвастаться ни красивыми очертаниями тела, ни личика, ни приятным нравом или выдающемся характером, очевидно, совсем не соперницы для Металлии. Но кто знает, что эта несносная женщина древних будет там себе думать, в своей мрачной и тяжёлой голове, утайкой?

— Тайли, это Дамала, моя бывшая наречённая, и её муженёк, мой племянничек, Ришмингар, – прошипел Валентор, и Металлия тут же изменилась в лице.

— Вы… желаете остаться на обед? – обходительно поинтересовалась упомянутая Дамала, но историк подхватил свою истинную спутницу под руку и повлёк её к запасной двери.

— О, нет! Благодарствую! Сомнительная и отвратительная вышла бы трапеза… Пожалуй, мы поищем пристанище за стенами… извне.

Валентор почти вытолкал из жилища Металлию, отчего-то совершенно не сопротивляющуюся, и до того, как за ними захлопнется чёрная кухонная дверь, бросил Дамале:

— Я посмотрю, что можно предпринять насчёт дома. Возможно ли переписать его на вас. Я пришлю к тебе гонца с документами и надеюсь, мы больше не увидимся. Надеюсь, все наши взаимные претензии разрешены, навсегда.

Но хозяйка уцепилась за запястье историка и задержала его.

— Постой же! Ты остановишься в Лемне? Куда ты пойдёшь? А родителей будешь навещать?

— Я не знаю, Дамала, – он высвободился от навязчивой хватки неблаговерной и развёл руками по сторонам, затем обернулся к Ришмингару и ткнул тому пальцем в нос со словами. – А ты, моего имени ты не получишь! Это я тебе клятвенно обещаю.

И он ушёл, держа за руку Металлию, предварительно выплатив Дамале приличную сумму золотом, которая помогла бы и ей, и всему её честолюбивому семейству жить без каких-либо забот. Разумеется, без тех забот, кои можно упразднить с помощью денег. В отсутствии верности, честности и незыблемых моральных качеств Валентор не в силах был помочь бывшей невесте, или же просто не желал ей помогать. Чрезмерно много трудов!

После того, как хозяин мрачного близнеца в красках обрисовал суть беседы с Дамалой и Ришем для хозяйки ясного, её щёки вспыхнули алым, и она в гневе выпалила:

— Твоё имя! Твоё имя вздумал присвоить?

— Да ладно тебе, – уже успокоенный и основательно подумавший Валентор похлопал подругу по спине. – Это же только имя. Его нельзя выписать в единичном числе. И использовать лишь раз, для единственного.

— А дитя? Ты уверен, что никогда больше не желаешь видеть собственного потомка?

— Это не мой ребёнок. Во всяком случае, от меня там всего-то набор внешних признаков, не более того. Это ребёнок Риша.

— Но это ложь! – возмущённо воскликнула Металлия, сама не понимающая, в какие дерби углубляется.

— Нет. Это – закон и право Ривер-Немма. Когда мужчина признал отпрыска, тот считается его подлинным наследником, и с этим ничего не поделаешь. Закон, и немного имперских печатей на бумаге плохого качества.

Валентор расслабленно хмыкнул и обвил плечи Металлии неповреждённой левой рукой, чуть прижав спутницу ближе.

— Кстати, о бумагах и о печатях. Придётся нам наведаться в Палаты Славословия, ибо то, что я искал, покинуло дом.

Или же оно никогда не покидало обветшалых стен здания? А историк успешно позабыл, где именно хранил нужные записи? Возможно, те спокойно лежат в кабинете Валентора в Палатах и дожидаются явления хозяина, или же времени, которое доберётся до них первым, и пожрёт, не побрезговав, каждый исписанный листок? Время – чудище настолько прожорливое, что поедает даже несъедобное, а не только надкусывает и отбрасывает это в сторону, словно безумный больной или неопытный малец, пробующий всякий предмет на зубок.

Имелась ещё одна причина – честолюбивая – для посещения Палат, ведь Валентор хотел оказаться лицом к лицу со старым Учителем, и с наместником и главным Чтецом, Вартраном. И вывалить перед стариками на стол кипу бумаг, своё исследование Мирсварина, путевой дневник, тщательно переработанный и подготовленный для имперского читателя, с массой приложений, таких, как карты, словари, указатели местности и списки арканов Хатра и перечни должностей Мирн Каса.

Да и ведомство Палат Славословия – подходящее заведение для решения любых вопросов с документами, таких, как проблемное завещание деда, либо незаконное присвоение чужих имён, наравне с ценным имуществом.

Ну а пока имперец просто вёл возлюбленную в лучшую таверну Лемна, где полы покрывал тонкий слой опилок и песка. Желал угостить её хмельным мёдом – напитком, характерным и даже знаковым для столицы Ривер-Немма, каким-нибудь свежеиспечённым пирогом, что граждане Империи поедали ежедневно, или же висом – крепкой выпивкой тёмно-карамельного цвета, чем-то напоминающей нэл.

— Да и вообще, однажды ты породишь сама нашего наследника! – насмешливо протянул Валентор, заглядывая в глаза любимой и загадочно улыбаясь.

— И не мечтай! – сурово, но игриво ответила она.